Ирина Валерина

КОГДА ШИВА УСНЁТ

Пролог

И было так.

Шивайни провёл дугу остро заточенным кинжалом, потом повелительно взмахнул рукой, разгоняя клубы густого тумана, — и открылся мир. Ученик Эл Хим с опаской глянул в проём. Небо мира было затянуто грозовыми тучами, дул сильный ветер, извергались вулканы, и лава текла, выжигая русла для будущих рек. Никакой растительности ещё не было, но на берегах пересыхающих морей, в почве, которая постепенно освобождалась из-под воды, уже дремали семена.

Эл Хим поёжился — после благодатного Тушита новый и пока безымянный мир показался ему неустроенным и опасным. Это не укрылось от Шивайни. Он усмехнулся, но тут же провёл пальцами по губам, стирая ухмылку.

— Ну что, берёшь? Работы, конечно, много, терраформ едва за середину перемахнул, но зато какие возможности! И глины навалом будет, даю гарантию, это требование специально в заказ закладывалось. Я же знаю, как ты любишь работать… пальцами, — ехидный Шивайни всё-таки не удержался от подколки. Эл Хим сердито сверкнул глазами, но тут же взял себя в руки — нельзя забываться, он все ещё не свободен, план может сорваться в любую минуту.

— Учитель, вы невероятно щедры… Я поражен размахом. Смиренно склоняю голову перед Вашей неисчерпаемой мудростью — в самом деле, мне, как будущему демиургу, следует пройти все этапы сотворения. Воистину, Вы прозреваете грядущее, учитель. Однако меня не покидают сомнения — готов ли я к этому неоценимому дару? — всем видом ученик выражал крайнюю степень покорности, но ни одна из масок не могла бы обмануть Шивайни. Бог разрушения и нового начала никогда не ошибался в сотворённых — все они прошли через его руки.

Эл Хим был коварен с момента своего создания, спасибо среднему братцу, Вайшани — тот в своём стремлении к стабильности нередко перебарщивал. Вот и в этого… ученика излишне много осторожности заложил. В результате — законченный трус, да ещё и хитрый. Впрочем, эти качества во всех одушевлённых творениях обычно сопровождают друг друга. «Надо признать, — украдкой вздохнул Шивайни, — с ролью воспитателя я не особо справился. Нужно было его Брахмани сплавить, он любит с новичками возиться. Однако, что-то я разболтался. Время, пора бы уже, дружок…»

— Готов, готов, не сомневайся! Я же вижу, что тебе в Тушите тесно стало. Конечно, стажировка у Брахмани не помешала бы, тебе бы подучиться создавать — ломать, как говорится, не строить… Только не до нас ему сейчас, сам же знаешь. Ну, ничего — справимся. — Шивайни испытующе посмотрел на ученика, но тот по-прежнему стоял в согбенной позе, выражая смирение. «Ох, и хитер же, негодник! Двуличен и подл, но весьма перспективен. Мог бы — с наслаждением мне в глотку вцепился. Карьерист высочайшей пробы, отменный образчик!»

Перспективный карьерист, сжав челюсти, всеми силами старался удержать под контролем закипающий гнев. «Сволочь, ещё издевается! Явно же его рук дело, шуточка вполне в духе Шивайни! Не мог нормальных дэвов нанять, каких-то обкурков взял, налепили не пойми чего — мир нестабилен, терраформ в самом начале, какое там „за середину перемахнул“! Тут же уйму работы ещё провернуть нужно, и всё в одиночку, мне-то наёмной бригаде платить нечем — Слова нет как нет! Как же я их ненавижу, всю эту троицу возомнивших о себе божков!»

— Учитель, покорно благодарю и целиком полагаюсь на Вашу милость. Хотелось бы ещё немного побыть в ореоле Вашего негасимого света, но — воля наставника превыше любых желаний ученика, — негромкий голос Эл Хима, казалось, сочился мёдом. Шивайни умело скрыл зевок. «Переигрывает ученичок слегка, но в целом неплохо держится. Помня его недавние заскоки, я бы не удивился истерике. Пожалуй, стоит немного разбавить эту милую пастораль».

— О, я нисколько не сомневался в тебе, мой мальчик! Несказанно счастлив видеть твою радость от нашего подарка. Непременно передам братьям твои благодарности. — С этими словами Шивайни материализовал на синей ладони тугой жёлудь в тёмно-жёлтой кожуре. Играючи, подбросил его несколько раз — и подвесил в воздухе. Жёлудь медленно закружился вокруг оси, как волчок. — Смотри! Смотри на него, Эл Хим, и запоминай: вот начало всякого мира. Семя. Потенциал. Возможность бесконечной дубликации, воспроизводства, повторения цикла. Я знаю, ты будешь строить свой мир по этим принципам, цикл за циклом, этап за этапом повторяя самого себя. Как и любой созданный, ты обречён на вечное ученичество, увы. Даже я не могу дать тебе больше, чем уже вложено в тебя при сотворении. Но… Я могу подарить тебе этот желудь. Пусть дерево, которое из него произрастёт, станет становой жилой твоего мира.

Шивайни глубоко вдохнул и дунул. Поднялся вихрь, желудь сорвало с орбиты блаженного покоя и резко внесло в проём, за которым бушевали не менее сильные ветра. Кто знает, как и где пророс бы желудь, если бы не вмешательство божественного провидения, орудием для которого стала крошечная белка, метнувшаяся вслед за жёлудем в ворота нового мира?[1]

Эл Хим взвыл, воздел к небу сжатые в кулаки руки и ненавидяще уставился на Шивайни. Тот улыбнулся и медленно раскрыл ладони знаком примирения:

— Могу понять твоё негодование, но я к этому не причастен. Возможно, Брахмани? Или Вайшани? Нет, все-таки, наверное, Брахмани, — Шивайни из всех сил старался выглядеть огорчённым, однако не удержался и хихикнул. — Что сделано, то сделано, ученик. Раз ты не вошёл в мир первым, то и не хозяин в нём. Теперь ты обречён строить его так, чтобы божественная белка была счастлива. Согласись, это не особенно усложняет твою основную задачу. И да, вот что — на твоём месте я бы поторопился, портал вот-вот закроется, и к тому времени, когда я смогу его повторно открыть, белка освоит весь мир и мне придётся передарить его ей.

Эл Хим, так и не обретший дара речи, лишь дёрнул желваками. Руки его била крупная дрожь, он шумно дышал и то и дело облизывал пересохшие губы. Открыл было рот, желая выдавить из пересохшей гортани слово поувесистей, но понял, что онемел надолго, поэтому только махнул рукой и, обречённо сгорбившись, шагнул в портал. Воздух за его спиной сразу же схлопнулся, отсекая пути к отступлению.

— Надо же… Неловко как-то получилось… Но интересно, кто ж это с белкой-то так подсватал? Хм-м… — Шивайни нахмурился и посмотрел в небо. Тушит как Тушит, и Сумит на месте. Не уловив там ничего подозрительного, сорвал длинную травинку, прикусил её крепкими зубами и, насвистывая, пошёл вниз с холма…

Часть I. Почти как боги

Глава 1

«Тема сегодняшнего занятия исчерпана. Ментальный анализ и данные сканера показывают, что урок усвоен в полном объёме. Готовы ли вы ответить на вопрос, ученик? На раздумья вам отводится минута. Обратный отсчет времени активирован: шестьдесят, пятьдесят девять, пятьдесят восемь… одна секунда…Ответа нет. Задание переходит в разряд домашней работы. Кир, вами проявлено недостаточное тщание, ваш учитель огорчён, но надеется, что к следующему уроку вы измените своё отношение к учебе. Общая оценка занятия 7,89. Доброго дня, элоим седьмой ступени!»

Фухх, наконец-то! Кир щёлкнул пальцами, визуализатор послушно моргнул зелёным и свернул изображение интерактивного учебника. Голограмма учителя несколько секунд ещё повисела в воздухе, сверля нерадивого ученика укоризненным взглядом, но потом растаяла и она. Осталась ещё тренировка по боевым искусствам — и учебный день завершится, а там — ура, свобода!

Переход в этот раз дался на удивление легко — обычно перемещение через портал, занимавшее доли секунды, выматывало Кира. Он предпочитал пользоваться инмобами[2], но в этот раз время поджимало, а опоздания карались жёстко. Кир и без того был на особом счету, поскольку спортивными талантами не блистал и часто проигрывал, что никак не могло улучшить итоговый средний балл. В его интересах было производить впечатление хотя бы своей дисциплинированностью.

Светлая раздевалка спорт-центра была пуста — все уже перешли в зал для тренировок. Кир поспешно переоделся в защитный костюм тёмно-синего цвета, который полностью облегал тело. Ткань его в сотые доли секунды становилась непробиваемой бронёй в месте, куда пришёлся удар, делая повреждение невозможным, в остальное время оставаясь гибкой и достаточно лёгкой для быстрого передвижения. Шлем полностью покрывал голову, а прозрачное забрало — лицо.

Потянувшись крепким, но ещё по-мальчишески худым телом, Кир направился на ринг, где ему предстоял пятый болл — ежемесячный поединок, поднимавший или понижавший учеников в бойцовском рейтинге. Предыдущие четыре он проиграл, что вызвало нешуточный гнев отца, да и ему самому доставило немало переживаний. Понимая, что с таким настроем не выходят на серьёзный поединок, он попытался переключиться. «Что, если бы Шав смотрела на меня сейчас? Захотел бы я проиграть?» Кулаки сами сжались, и всем своим существом отрицая такую возможность, он шагнул на круглый ринг Агнира. Его противник и инструктор, выступающий сегодня в роли рефери, были уже там. Жестом призвав учеников к ритуальному поклону, Коур-тан на мгновение замер, а потом хлопнул в ладони, что означало — поединок начался. Объяснять правила не возникало нужды: их попросту не было. Да и присутствие рефери оправдывалось только традицией — весь ход боя фиксировался системой Агнира, получавшей данные с костюмов соперников.

Соперник Киру на этот раз достался пониже его ростом, но шире в кости, приземистый и длиннорукий. Он первым двинулся вперёд, подняв плечи и прижимая подбородок к груди. «Не терять голову. Думать, думать, просчитывать…». Мысли Кира метнулись языком пламени. «Проход в ноги!». И действительно — парнишка нырнул вниз, нацеливаясь схватить Кира под коленки и опрокинуть на ринг. Отскочив в сторону, неловко, но вовремя, Кир коснулся затылка соперника, толкнул того вниз, а когда он, пролетев по инерции вперёд, развернулся — нанёс ему приличный удар в висок. Система Агнира ожила, на табло под куполом зажёгся круглый оранжевый значок, означавший, что удар был достаточно силён для нокдауна. Значок того же цвета появился на шлеме «осчастливленного» кулаком Кира. «Есть один. Ещё пара, и болл закончен. Красный нужен, красный!». Красный означал бы нокаут и немедленное прекращение болла. Но тут приземистый подсёк ногу Кира, после чего, не дав ему опомниться, забрал спину и провёл удушающий, как по учебнику растянув тело соперника. Проще было бы сжать металлическую трубу — костюм в области шеи затвердел, не давая пресечь дыхание, но бесстрастный автомат высветил оранжевым светом ещё один значок. На этот раз под именем Кира.

Рефери выполнил свои обязанности, но никто и не продолжал схватку, когда результат уже был зафиксирован. И стоило Киру встать на ноги, как он тут же пошатнулся от удара в челюсть — шлем погасил девяносто процентов силы удара, но всё же это было чувствительно. «Только не красный!» — успел подумать Кир, и успел бы подумать ещё многое — так растянулось мгновение, вернее, таким долгим оно ему показалось. Но машина работала чётко, и оранжевый кругляш позволил выдохнуть: одному с облегчением, другому с досадой..

Кир сделал выпад, имитируя удар в низ живота, и когда противник невольно опустил руки, левой достал его. «Покачаем тебя с обоих сторон… Жёлтый!». Удар пришёлся вскользь и это был всего лишь жёлтый значок. Нужно было три таких, чтобы заработать оранжевый. Но Кир об этом не думал — ему стало интересно. Исход болла — проигрыш или победа — отодвинулся на задний план, а сам бой, эти минуты жизни, эта драка лицом к лицу — всё стало бесконечно важным, вытеснив прошлое, затмив будущее. Сейчас он жил только настоящим мгновением, прислушиваясь к своему телу, успокаивая дыхание, и восхитительный холодный покой воцарился в его душе, а пламенные языки мыслей стали ровным светом, в котором каждая деталь, каждый жест, каждое движение противника были видны чётко, без искажения. «А если так?». Он пригнулся, принимая низкую боевую стойку, хотя знал, что не силён в борьбе. Противник, почувствовав себя на своём игровом поле, немедленно пошёл на сближение, но Кир в последний момент перед тем, как их руки сплелись, сделал шаг назад и, распрямляясь, угостил приземистого апперкотом и боковым слева. Из такого положения они не могли быть сильными, но это были два «жёлтых», и теперь счёт уравнялся. Два ярких огонька горели на шлеме у каждого, и Кир снова задействовал обманку. Он позволил-таки приземистому провести проход в ноги, и когда тот оказался сверху, готовясь обрушить град ударов, которые в совокупности принесли бы ему победу, Кир сделал недопустимое — перевернулся, отдавая спину. Такой подарок не упустил бы ни один борец, и приземистый не преминул им воспользоваться. «Если он ударит по затылку — я проиграл», — отстранённо подумал Кир, следя за тем, чтобы не дать себя вытянуть. Это был оправданный риск — соперник оказался верен борцовским инстинктам и попытался снова провести удушающий. Кир отдал шею, сдвигая локоть приземистого, чтобы машина не зафиксировала достаточное давление, и встал — сначала на одно колено, потом, всё ещё не разгибаясь, резко выставил правую ногу и, оттолкнувшись, на секунду выпрямился с противником на плечах, чтобы в следующую секунду упасть навзничь. Бездушный автомат зажёг третий оранжевый значок на шлеме приземистого, и тут же все три исчезли, а заменил их ярко-красный, более крупный, победный для Кира. Он лежал, когда его соперник уже поднялся, и с удовольствием смотрел на табло под куполом Агнира. «И красные небеса он поднял над ними», — вынырнула из памяти цитата, но откуда она и о чём говорила, он решительно не помнил. Да и не всё ли равно в такую минуту?

Переодевались молча, и только когда вышли из раздевалки, бывший противник бросил, не скрывая досады: «Я слышал, что ты лёгкая добыча». Кир, после победы настроенный великодушно, зарываться не стал и только подпустил колкость: «А я о тебе ничего не слышал». Приземистый сделал неопределённый жест рукой в знак прощания и, ускорив шаг, завернул за угол, направляясь к выходу из спорт-центра. А Кир, напротив, пошёл медленнее. И не потому, что победителям некуда торопиться, ведь мир сам поспешает им навстречу, а потому что не хотел смущать побеждённого своим присутствием. Благодаря влиянию Шав ему хватало ума и такта, чтобы понимать такие вещи. Вот уже и Коур-тан обогнал его, улыбнулся и сказал то, что ему было непривычно слышать от элоима: «Молодцом сегодня». Кир даже пожалел, что не этот сильный и добрый мужчина его отец. Но, конечно, вспомнил, что тренер, принадлежащий к касте наставников, не может оставлять потомков, и подумал об этом с сожалением — инструктор прекрасно ладил со своими учениками. Это увело течение мыслей, и Кир задумался о странном устройстве элоимских законов, которые на протяжении многих лет ему придётся соблюдать, не веря в их справедливость.

Воодушевлённый победой, он вернулся домой так же, как и уходил пятьдесят минут назад — через портал. Старые страхи отступили, пусть и на время. Юноша блаженно потянулся, прогибаясь в гибком позвоночнике. Комнату, чья аскетичная обстановка ограничивалась узкой койкой, рабочим столом и минимумом спортивных тренажёров, заливало яркое солнце, и от этого тело переполняла энергия. Молодая, ещё только осознающая себя сила бурлила в нём, требовала движения, а недавняя победа наполняла ликованием. Крутнувшись на левой пятке, он подскочил к голограмме бокс-имитатора и нанёс несколько резких сильных ударов. Пара из них пришлась по болевым точкам, о чём сигнализировал зуммер, сыгравший начальные аккорды гимна Агнира «Мы — победители». Голографический соперник мгновенно отреагировал, но юноша ловко увернулся и рассмеялся, радуясь всему и сразу: солнечному дню, уже наступившей свободе, силе и ловкости, скорому вкусному завтраку. Всё сильнее пахло оладьями и какао — и желудок незамедлительно забурчал, заявляя о своих правах. Кир снова рассмеялся, уже безо всякой причины, и, поддёрнув спортивные шорты, сделал шаг в направлении столовой. И в следующее же мгновение вышагнул из стены, ощутив под босыми ступнями пружинистую молодую травку — очередное дизайнерское новшество Шав. Кроме травы, в столовой появилось цветущее дерево, растущее прямиком из стены, которая выходила окнами в сад. Кажется, Шав ещё и помещение ухитрилась раздвинуть — иначе как объяснить это ощущение бескрайнего синего простора с медленно плывущими по нему барашками облаков?

Столовая, объединённая с просторной кухней, была в полной власти Шав, и отец закрывал глаза на все её эксперименты — до тех пор, пока энергетический кошелёк семьи не начинал истощаться подозрительно быстро. Впрочем, такое на памяти Кира случилось лишь однажды, Шав ухитрялась ворожить исключительно на собственных резервах.

Она накрывала на стол и нисколько не удивилась его внезапному появлению. Как обычно, радушно улыбнулась:

— Ну как тебе, милый?

— О, классно ты придумала! Пикник на природе мне нравится намного больше недавнего погружения в океан, кишащий акулами! — Кир споро принялся помогать с сервировкой.

Шав слегка нахмурилась и проговорила:

— Дорогой, это ни к чему, я сама прекрасно справлюсь, отдохни, ты же только с учёбы. — И вслед за этим добавила, понизив голос до шепота: — Если отец узнает, нам с тобой обоим влетит, сам же знаешь.

— Знаю. Но он ещё не вернулся, поэтому давай пить какао и есть твои потрясающие оладьи. А потом ты мне кое-что расскажешь, хорошо? У меня сегодня обучающий блок был очень интересный, но до того странный, я почти ничего не понял, хотя анализатор выдал, что материал усвоен. Даже на вопрос не смог ответить, представь?

Шав обеспокоенно глянула на него:

— В самом деле странно. Совсем на тебя не похоже. Как ты себя чувствуешь, не приболел? — Узкая её ладонь, приложенная ко лбу, приятно холодила кожу. — Да нет, лоб не горячий. Устал, возможно. Ты много занимаешься, дорогой, нужны перерывы. Экзамены экзаменами, а нервное истощение нам ни к чему. Пей какао, я корицы добавила, как ты любишь.

Кир сделал глубокий глоток и с наслаждением зажмурился:

— Ох-х, вкуснятина! — Откусив увесистый кусок оладьи, замычал ещё громче: — Мм! Шав, ты самая чудесная! Обожаю твою готовку!

— Ешь-ешь, пока не остыло, не отвлекайся! — проявила строгость Шав, но по лёгкой улыбке было понятно, как ей приятна его похвала. Кира дважды просить не пришлось: в один присест уплёл тарелку оладий, запив их двумя чашками ароматного какао.

— Ещё добавки? — Шав довольно улыбнулась.

— Нее-е! — отрицательно замотал головой Кир, с вожделением провожая глазами уплывающее на плиту блюдо с оладьями. — И так щас лопну. Жаль, что у меня желудок не как у коровы, я бы мог про запас есть!

— Кир, ну что ты болтаешь? Шестнадцать лет, а всё ещё ребёнок, — принялась было воспитывать Шав, однако, долго не выдержав менторского тона, звонко рассмеялась — в комнате словно серебряные колокольчики зазвенели.

— Так о чём ты спросить хотел? — она уселась напротив, уютно устроив лицо между изящных ладоней. Кир в который раз залюбовался: чёрные дуги бровей, аккуратный нос, поднятые к вискам большие тёмно-синие глаза, красиво очерченные полные губы. И улыбка, улыбка…

— Шав, ты такая красивая! — выпалил Кир и едва не задохнулся от странного чувства, внезапно заполнившего его. Что-то менялось, он больше не мог любоваться ею с чистым восторгом, ещё недавно заряжавшим его радостью на целый день. Тёмная тоска на миг сжала его в тугом кольце — но Шав, словно почувствовав, провела рукой по его волосам, и наваждение исчезло.

— Спасибо, мой мальчик. Я тоже тебя люблю. Но давай мы обсудим то, что ты хотел, скоро отец вернётся, станет не до того.

— Ах да! Шав, а что ты знаешь о семенах?

— Хм. О семенах я много знаю, тебе ведь известно, кто у нас занимается садом. Что именно тебя интересует?

— Откуда они берутся в почве, если еще не существует видов, способных произвести эти семена? — Кир не без напряжения процитировал вопрос урока.

Она побледнела и легонько прикусила губу. Намотала на палец прядку тёмных густых волос, в замешательстве дернула пару раз (видимо, достаточно ощутимо, потому что непроизвольно поморщилась) и спросила немного охрипшим голосом:

— Кир, а почему у тебя возник такой вопрос?

Он нетерпеливо выдохнул:

— Да я ж тебе рассказывал, это из сегодняшнего урока! А что не так?

Шав побарабанила аккуратными налакированными ноготками:

— Всё хорошо, милый, всё хорошо. Я тебе вечером отвечу, ладно? В двух словах не расскажешь, а отец вот-вот появится. Поговорим позже, да?

Она порывисто вскочила из-за стола и принялась убирать столовые приборы. Перенесла посуду в рабочую зону, расставила и провела над ней ладонью, активируя молекулярную очистку. Закончив, оглянулась на Кира. Лицо её было слегка встревожено, но она через силу улыбнулась: «Вот же я разиня, чашку твою забыла. Подай, пожалуйста». Кир с готовностью поднялся: «Держи! Шав, а кто такой Шивайни?»

В следующее мгновение несколько звуков слились воедино: грохот разбившейся чашки, сдавленное «ох!» Шав и недовольный возглас отца: «Я дома!»

Глава 2

Аш-Шер в любой момент мог воспользоваться самыми современными порталами, но в нечастые минуты, когда заканчивал одно архиважное дело, а второе могло немного подождать, предпочитал всё же технические приспособления. Говорил, что ему и на работе чудес хватает. В его гараже было пять инмобов, каждый из которых он периодически «выгуливал», чтобы «поршня не ржавели». Какие вообще «поршня» могли быть у трансформеров-симбионтов, напичканных тончайшей электроникой, обладающих развитой сетью нервной системы и зачатками телепатии, Кир понять не мог. Пару лет назад он спросил у обучающей системы, что такое эти самые загадочные «поршня», но умнейшая из умнейших задумалась так надолго, что мальчик предпочёл не рисковать и отправил её на перезагрузку. Видимо, это архаическое выражение отец приволок из каких-нибудь «средних механизированных веков», но уточнять у него Кир не стал. Аш-Шер был так строг и сух в общении, что даже обращение по самому невинному поводу давалось Киру ценой неимоверных усилий. Он мог по пальцам перечесть моменты, когда отец улыбался. Сегодня был явно не тот случай. А тут ещё и разбитая чашка…

— Безрукая! Хотя бы день, один день ты можешь ничего не разбить, не пролить, не испортить? Бестолочь! — Аш-Шер только и ждал повода, чтобы сорваться. Сейчас долго не утихомирится, дело известное.

Шав стояла, понурившись, всем своим видом выражая покорность, но Кир знал, что Аш-Шера она не боится. Признаться, ему не нравилось, что умная, мудрая и, с его точки зрения, невероятно красивая Шав подыгрывает отцу, позволяя так с собой обращаться, но он понимал, что другого выхода нет. То, что происходило в доме элоима, касалось только элоима.

— А ну смотри на меня, я с тобой разговариваю! И ты, Кир, смотри, учись, как с ними обращаться! Каждая из них когда-то была создана помыслом мужчины и для мужчины! Поэтому должна знать своё место, как всякое сотворённое. Когда вещь не выполняет свою функцию мы её что?.. Правильно, ремонтируем! А для них лучший ремонт — хорошая порка! Смотри на меня, кукла! — Аш-Шер распалял себя всё больше.

Шав едва заметно вздохнула и подняла взгляд на мужчину. Глаза её смотрели смиренно, но от внимательного Кира не ускользнуло ироничное выражение, мелькнувшее на лице Шав.

— Простите меня, господин, я неловкая и бестолковая, ни на что не пригодная глина, и только Ваша воля удерживает меня в этом прекрасном мире. Я неустанно возношу хвалу Вашему милосердию, позволившему мне увидеть свет, и преклоняюсь перед Вашим терпением, которым я, неблагодарная, постоянно злоупотребляю. Позволено ли мне будет искупить свою вину?

Шав являла собой образец послушания, но при этом странным образом ухитрялась быть хозяйкой положения.

Аш-Шер стоял посреди столовой, поддев большими пальцами ремень, и покачивался с носков на пятки.

Кир замер — отец мог почуять подвох и пойти в разнос. «Клянусь, я не позволю ему ударить Шав!». Кровь бросилась ему в голову, затмевая рассудок. Шав, неизвестно каким чувством уловив происходящие в нём перемены, незаметно встала между сыном и отцом.

Аш-Шер шумно выдохнул и потянул вниз узел тёмно-сиреневого галстука.

— Всё, хватит, надоело. Ты бездарна и тупа, но твоим воспитанием я займусь чуть позже. Иди, подготовь релакс-капсулу, хочу расслабиться, у меня был трудный день. Потом я продолжу разговор с тобой. А ты, — он вперил в Кира указательный палец, — хорош на кухне отираться, иди учиться! Дополнительное занятие по истории сотворения мира — потом ответишь мне от и до и попробуй только запнись хоть где, сам знаешь, что будет!

Аш-Шер резко развернулся и, вопреки собственным привычкам, вышел сквозь стену.

Шав улыбнулась: «Ну вот и всё, обошлись малой кровью», но внезапно помрачнела, уловив горькую двусмысленность фразы.

— Шав, я не хочу быть таким, как он. Не хочу. Не могу. Но что я вообще могу? Желания мне не принадлежат, прав у меня нет. Выбора тоже. — Голос Кира звучал глухо. — Инициация открывает путь — но он только один: стать демиургом. Таким, как отец. Это если я пройду обряд, конечно. А если не пройду? В трибы? Жить в унитполисе, клепать ненужные вещи и смерти ждать? Лучше сразу умереть!

Шав смотрела на него со смятением.

— Нет, хороший мой, так не нужно. Прошу тебя, перестань о таком думать. У тебя другой путь, он скоро откроется тебе…

— Какой другой, Шав, какой другой?! Я элоим, я рождён для творения миров, для разделения света и тьмы, для отделения воды от тверди, для кар небесных, для глины, дерьма и крови! Здесь все элоимы, тебе ли не знать? Кто мне даст другую жизнь, кто позволит выбрать иной путь?!

— Т-ш-ш, дорогой, успокойся. Поговорим перед сном. Видно, время уже пришло. И ещё, милый, — ни в коем случае не говори отцу о семенах и тем более о Шивай…

— Ша-а-ав, где мой релакс?! Иди сюда, паршивка, пока я вконец не разозлился! — от рёва отца травка, заботливо приманенная в дом ворожбой Шав, окончательно пожухла и скукожилась.

— Иду, мой господин, бегу, простите нерадивую служанку! — улыбнувшись Киру, она поспешно вышла.

Кир сидел в столовой, привалившись спиной к дереву Шав. Морщинистая кора приятно грела спину, словно дерево отдавало накопленное за день тепло. Кажется, это была яблоня, однако утверждать наверняка он не стал бы, поскольку не очень хорошо разбирался в реликтовых видах. Так или иначе, но от мягко упавшего в траву плода не отказался — обтёр круглый бок о шорты и откусил сочный кусок. Плод оказался сладким и пахнул отчего-то как кожа Шав. Или же это кожа Шав пахла яблоком? Кир попытался определить и запутался…Да какая разница, Шав всё равно слаще любых яблок! Поймав себя на этой мысли, Кир густо покраснел. В последнее время его всё сильнее одолевало тёмное желание, от которого мутнело в голове и тяжелело в пахе. Конечно, он был в курсе физиологических изменений, происходящих с его телом, и мог перечислить все этапы пубертатного периода, с лёгкостью оперируя при этом медицинскими терминами, но оказался психологически не готов к тому, что фокус его желания сосредоточится на галме[3] отца. Время для создания собственной галмы для Кира ещё не пришло, право на владение такими игрушками имел только элоим, достигший двадцатилетнего возраста и успешно прошедший инициацию (впрочем, неуспешных не было — их попросту больше никто не видел). Юношам вроде Кира позволялось до семи раз в месяц воспользоваться услугами виртуальных галм, созданных специально для подростков и находящихся в общей собственности. Снимать напряжение чаще было строжайше запрещено. Прибегать к мастурбации — тем более. Имя Он-Нана, первым пролившего драгоценное семя на мёртвую глину, было табуировано, но все подростки знали, что он плохо кончил. По мнению взрослых элоимов, рукоблудие открывало отступникам простор для различных манипуляций, поскольку совершалось втайне, и его было сложно проконтролировать. Одним из важнейших условий успешного прохождения инициации являлось обретение контроля над сексуальной энергией, без которой невозможно никакое творение. Энергетическое истощение было для элоима смерти подобно — все созданные им миры держались в физическом плане только за счёт постоянной подпитки энергией создателя.

Несмотря на уже полученное и завизированное отцом разрешение, Кир ни разу не ходил к иллюзорным галмам. Морок там наводился крайне искусно, полнота ощущений гарантировалась производителем — корпорацией-монополистом «Ганнэден»[4], но Кир не желал обманок. Он вожделел Шав и осознавал это — равно как и то, что желание его преступно, поскольку в своих мыслях он посягал на собственность отца. «Ибо сказано: кто смотрел на чужую галму с вожделением, тот уже прелюбодействовал с ней в сердце своём, а значит, предавал равного ради мёртвого». Идиоты! Это Шав-то — мёртвое? Да к её рукам трава тянется, и цветы поют, когда она рядом с ними проходит!

От ветхозаветных талмудов несло прелью веков, их запросто можно было скинуть в самый тёмный сундук сознания и благополучно забыть, но оставалась объективная реальность, от которой так легко избавиться не получалось.

Думать о том, что сейчас происходит между Шав и отцом, было крайне неприятно. А в том, что это вот самое, крайне неприятное, между ними происходит, можно было не сомневаться — после каждой ссоры отец призывал Шав, закрывал свою часть дома куполом оглушения и не отпускал её от себя порой до целых суток…

Кир вскочил на ноги и с силой стукнул кулаком по стволу дерева. То в ответ осыпало его дождём сухих листьев. Просторный купол начарованного Шав неба потемнел, низко над горизонтом уже прорезались первые вечерние звёзды, и в столовой ощутимо посвежело. «Ничего себе… А дождь с этого неба может пойти? Надо же, ночь такая красивая, всё как будто настоящее, а не наведённое…Ой-ё, ещё ж истор-рия сотворения, совсем забыл!» — Кир тяжело вздохнул и медленно поплёлся к выходу. Ходить через стены больше не хотелось, устал. Вечер очевидно не задался, а ведь как здорово всё начиналось, а? Шед, шед, шед!

Дом Аш-Шера сложно было назвать уютным — хотя для элоимов подобного понятия попросту не существовало. Весь предметный мир, окружавший их, был функциональным, и только. Да и к чему было тратить время, намерения и — самое важное — энергию на то, что не имело никакого практического смысла для вечно занятых своей работой мужчин. Творческие порывы, если таковые возникали, с успехом реализовывались во внешних, созданных мирах, и наблюдать запущенные там эксперименты было куда как приятнее для самолюбия творцов, нежели в редкие минуты отдыха сидеть у камина, бесполезного в комфортном климате рукотворного эдема. Если у отдельных элоимов (в любой семье не без урода) изредка и возникали крамольные помыслы о мелком мещанском счастье, то они их осуществляли втайне, вкладывая во вновь создаваемых галм дополнительные контуры хозяйственности и эстетического вкуса. Однако Аш-Шеру подобные устремления подходили не более, чем священному орлу — седло, поэтому оставалось только гадать, откуда в Шав все эти многочисленные таланты. Её дизайнерские находки всякий раз изумляли Кира, да и садоводом она была отменным, не брезговала землёй, ей нравилось возиться с семенами, скрещивать, опылять, прививать. Насколько Кир мог судить, исходя из своего скудного опыта, прочим галмам подобное не было присуще. По счастью, Аш-Шер, вечно поглощённый своими проектами, никогда не обращал внимания на перемены в доме и саду — до тех пор, пока вовремя получал горячий обед, уход и сексуальную разрядку. Можно было не сомневаться, что Шав ни о чем из перечисленного не забывала. Отец редко бывал дома, львиную долю его времени занимали контроль над созданными мирами и плановые инспекции в миры своих стажеров, так что перетерпеть несколько дней его пребывания было не так уж и сложно. Н-да. Ключевое слово — было. Теперь же — стоило только подумать, что Аш-Шер сейчас с Шав, и кулаки сжимались непроизвольно. Кир мысленно выругался — и не удержался-таки, оглянулся по сторонам. В нём до сих пор жил детский страх перед Всевидящим и Всеслышащим Творцом Всего Сущего, хотя саму идею существования такого творца Кир не так давно отверг как несостоятельную. Однако в тёмном многомерном пространстве дома даже не детские страхи имели право на существование — отец часто пренебрегал закрытием порталов, поэтому при пеших прогулках запросто можно было нарваться на уродливого выходца неизвестно из каких миров и времён. Добро, если это были всего лишь драконы, их Кир уже научился развоплощать. Правду сказать, пришельцы в любом случае особой опасности не представляли, поскольку в силу иной природы в мире элоимов распадались в течение нескольких минут, но встречи с ними удовольствия не приносили. Тем не менее, хождение по дому пешком допускалось, хотя и не приветствовалось — незрелые элоимы должны были неустанно практиковать свои умения, а телепорт следовало отточить до совершенства уже к концу этого семестра.

Квазиразумный дом был огромен. Обладая определенной волей и, пусть и ограниченной, энергетической свободой, за много лет своего существования он вырастил в себе множество нефункциональных помещений, в которых терялись не только отставшие от хозяев тени, но и приличные временные отрезки. Кроме того, дом нередко капризничал, отказывался признавать линейный ход времени и менялся без предупреждения сообразно своим настроениям, поэтому пешее путешествие порядком вымотало и без того уставшего Кира. Добравшись до своей комнаты и упав на жёсткую кровать, он вздохнул с облегчением. Сейчас бы провалиться в сон, глаза слипаются… Но отложить занятие было положительно невозможно — отец непременно проверит, причём с самого утра. Скандала не избежать, и в конечном итоге отец снова сорвётся на Шав. Кир обречённо выдохнул и щелчком пальцев активировал обучающий комплекс. В развернувшемся меню выбрал пункт «Обучение без преподавателя». Перед переходом в подпункт на секунду замешкался. Метод не из приятных, головная боль наутро обеспечена. Но зато Шав спасена. Думать нечего, без вариантов. Лёгким касанием пальца активировал полупрозрачную кнопку «Гипнопедия», выбрал тему занятия «О сотворённых». После насупился, вспомнив, что вопрос по предыдущей теме ещё не закрыт. Следовало что-то рассказать о семенах — переход в следующую тему открывался только после полной проработки предыдущей. Эх, была не была, придется выкручиваться.

Обучающий комплекс «Эцадат»[5] засветился молочным, рапортуя о готовности. Доли секунды на экспресс-тест — и бесполый, хорошо поставленный голос произнёс: «Доброй ночи, элоим седьмой ступени. На сегодня вами выбран метод гипнопедии. Надеюсь, для этого у вас есть веские основания. Мой долг предупредить, что знания, получаемые таким путём, из-за невозможности в короткий срок установить должное количество ассоциативных связей, не подлежат хранению в ячейках долговременной памяти и вряд ли смогут быть полезными на предстоящем экзамене. Однако это ваш выбор, и он принят».

Кир скорчил недовольную физиономию: бла-бла-бла, опять нотации, надоело. Ближе к делу! «Эцадат», уловив эмоциональный фон ученика, погнал по экрану светло-серые волны укоризны. Кир, сложив ладони жестом примирения, быстро отбарабанил ритуальную формулу готовности и вытянулся на кровати поверх одеяла. Закрыл глаза, набрал в лёгкие побольше воздуха — начало погружения всегда сопровождалось у него сильным головокружением.

В то же мгновение ощутил на лбу и висках прикосновения гелевых нашлёпок, напоминающих след слизняка, и услышал голос системы внутри головы:

— Ментальный анализ показывает, что вами ещё не изучалась тема «И было так». Загружаю в полном об-б-бъёммме-е-э-эээ, — звук поплыл.

«Чего-о-о? Как не изучалась?…Шеед…» — он ещё успел уловить своё недоумение, но не успел додумать: кровать закружилась с огромной скоростью, под ней разверзлась воронка, в которую рухнуло и неудобное ложе с распятым на нём Киром, и весь окружающий мир следом.

Глава 3

И был Голос, и Голос говорил:

«Земля лежала, безвидна и пуста, и тьма над бездной. Время ещё не началось, да и не могло начаться, потому что пребывало в виде туго свернутой спирали, лежащей в укромной темноте сжатой ладони Всемогущего. Да, Время было первородной гусеницей. Творец раздумывал, стоит ли выпускать в мир этого ненасытного червя. Поскольку, как мы уже выяснили, времени тогда ещё не существовало, мы не можем определить, как долго длилось размышление Всеблагого. Творец держал гусеницу на ладони, слегка покачивая вверх-вниз, и взвешивал неисчислимое множество вариантов развития сотворённого мира. Он мог легко избавиться от Времени, всего лишь сжав червя двумя пальцами — и мир без первородного шелкопряда, пожирающего тьму Бесконечности и производящего текучее полотно Предопределённости, никогда не познал бы смерть. Но если бы в этом мире не умирали и не претерпевали распад и разделение, то не могли бы и рождаться, чувствовать боль, расти через неё и видоизменяться. Какой смысл в мире, не способном расти?»

Запомните, элоим: жизнь равна боли, но боль не равна Жизни.

И было Видение:

Шелкопряд шевельнулся, по его кольцеобразному телу прошла волна, он изогнулся раз-другой и сделал попытку ухватить себя за хвост. Творец, предвидя его намерение, двумя пальцами аккуратно прихватил гусеницу за тёмную мохнатую головку, поднял и слегка встряхнул, устраняя уроборос. Так Время стало линейным.

И повелел ему Всеблагой впредь течь только в одном направлении — из прошлого в будущее. Так у мира появилась История.

После этого Всемогущий пожелал, чтобы стало Древо. И стала Сикомора. Так у мира появилась Ось Порядка.

Тогда Творец подвесил Шелкопряда к одной из нижних веток и приказал: «Ешь». И червь жадно вгрызся в первый лист сотворённого Древа, и Бесконечность была почата. Так у мира появилась Предопределённость.

Потом Творец назвал Свет Светом, а Тьму — Тьмою, и свет отделился от мрака, и увидел Создатель, что это хорошо. Так у мира появился Выбор.

И был Голос:

«После Всеблагой отделил Твердь от Тверди, и Сушу от Воды — но с этими стадиями терраморфа способны справиться и начинающие элоимы, поэтому мы не станем рассматривать данный акт творения детально.

Запомните, элоим: нет смысла обожествлять то, что вы способны создавать не хуже Творца. Поклоняться следует только тому, что пока не постигнуто.

Когда Вода заняла положенные ей ниши, и Суша явила свои необозримые просторы, Творец увидел тот материал, которого ему давно не хватало.

Так Всеблагой решил создавать мир по Образу и Подобию Своему — и родил нас».

Глава 4

Прикосновение прохладной ладони ко лбу было приятным, но вырваться из омута тяжёлых снов, в который вверг Кира сеанс гипнопедии, оказалось непросто. Он с трудом разлепил веки и тут же охнул — утреннее солнце, щедро текущее сквозь стеклянный потолок, ударило по глазам, вызвав острый спазм. Голова болела невыносимо — так, словно что-то тяжёлое и чуждое, с множеством ощетиненных иголок, ворочалось внутри черепа, скребло, раздуваясь всё больше. Мгновенно подступила тошнота. Кир с трудом проглотил горький комок и снова зажмурился. Шав присела на краешек кровати, легко провела по его волосам и прошептала: «Вот зачем ты гипнопедию слушал, а? Совершенно не твой метод, ты очень плохо поддаешься гипнозу, запомни. Да и вообще, ни к чему это, я прошу тебя, больше так не делай. Ты должен действовать осознанно — во всём. Понимаешь, о чём я?». Он послушно кивнул, хотя с осознанием на этот раз было туго: мало головной боли, так ещё одна зловредная часть организма нагло заявила о себе. Кир быстро повернулся на бок, молясь всем богам, чтобы Шав не заметила причины его поспешного манёвра.

Хотя если она что-то и заметила, то, конечно же, не подала и виду.

— Давай-ка, приходи в себя, скоро отец проснётся. Думаю, он уже не будет так лютовать, но всё же сердить его опозданием к завтраку не стоит. — Шав потрепала Кира по волосам и встала.

Он пробормотал:

— Угу, я проснулся уже, всё в порядке, сейчас в душ смотаюсь и буду как этот… окурчик, вот!

Шав негромко рассмеялась:

— Окурчик, надо же! Правильно — «огурчик»! Хотя откуда тебе знать, что это такое? Это растение исчезло лет двести назад. Осталось только архаическое выражение. Всё, я иду готовить завтрак, смотри, не усни опять. — С этими словами она коснулась ладонью стены и перешагнула в столовую.

Кир тут же отбросил одеяло и сел. Головная боль понемногу спадала, но ежеутреннюю зарядку он решил пропустить. В конце концов, до экзаменов ещё больше месяца, успеет необходимый объём энергии добрать. Презрев робкий голосок рассудка, пищавший что-то скучное и правильное насчёт важности постоянных тренировок, Кир вскочил с кровати и побежал в душ. Конечно, он успешно сдаст экзамен и вообще всех победит, какие могут быть сомнения? Если бы «Эцадат» сейчас был активен, он непременно выдал бы что-то вроде: запомните, элоим седьмой ступени, юности свойственна излишняя самонадеянность. Но обучающий комплекс со всеми своими премудрыми виртуальными мозгами парил сейчас в эфире вероятного, и из всех возможных неприятностей этого утра оставалась только скорая встреча с отцом.

Пройдя ряд нудных ежеутренних процедур, он вышел из гигиенической капсулы и застыл перед гардеробной в глубокой задумчивости. Мысль о завтраке в компании отца подавляла морально. Жизнь Аш-Шера управлялась ритуалами, которые, по-хорошему, давно следовало бы отправить на помойку истории, если бы они не регламентировали жизнь социума в целом.

Кир скривился и потянул с вешалки кеттонет и широкие бесформенные штаны. Прикосновение грубой ткани к коже вынудило поёжиться. Всякий раз, облачаясь в архаические тряпки, он чувствовал себя дурак дураком и мечтал только об одном — поскорее скинуть их и переодеться. Отец же, пребывая дома, напротив, строго следовал традиции и всякий раз, застукав Кира в чрезвычайно удобной «второй коже» — одежде из поллака, материала, менявшего цвет и фактуру в зависимости от настроения и потребности хозяина, — впадал в праведный гнев и долго читал докучливые нотации. Его гардероб был настолько обширен, что для ускоренного поиска необходимого облачения интеллектуальная система дома «вырастила» отдельный справочный терминал у входа в гардеробную. Чего там только не было, какие только времена и эпохи не были представлены разнообразными одеяниями! Однако все эти костюмы использовались отцом исключительно в функциональных целях: для посещения сотворённых миров и участия в сезонных ритуалах, обязательных для зрелых элоимов.

Кир затянул на животе украшенный металлическими деталями пояс, щелчком пальцев активировал собственное трёхмерное изображение и скривился так, словно съел мифический лайм. Тьфу, глаза б не смотрели! Добро пожаловать на каторгу, элоим седьмой ступени!

Шав, хлопотавшая на кухне, встретила традиционно — улыбкой. Пожалуй, это была единственная традиция, которую Кир не только не отвергал, но и хотел бы возвести в ранг закона, если бы обладал таковыми полномочиями. Правда, он подозревал, что в этом случае искренняя радость Шав скоро могла бы превратиться в ещё один пресный ритуал. Кир давно заметил, что законы и традиции элоимов призваны не столько сохранять общество в некоем общепонятном поле условностей, сколько отсекать всё, что представляется проявлением индивидуальности. Юные элоимы едва ли не с рождения содержались в чёрном теле, учились тренировать волю и накапливать энергию для грядущих актов творения. Эмоции, расслабляющие ум и мешающие намерению, отсекались как заведомо вредные. Идеальный элоим не чувствовал, а эффективно взаимодействовал со средой. Кир знал, что отличается от сверстников и прилагал максимум усилий для того, чтобы не выделяться на общем фоне. Его задачу во многом облегчало то, что элоимы, в силу своей природы, были индивидуалистами и в обществе друг друга не нуждались, поэтому встречались только на тренировках или же на ежегодных требах. Обучение мальчиков, до девятой ступени включительно, проводилось на дому по персональной программе, адаптированной к особенностям восприятия каждого ученика. За два года до инициации шестнадцатилетние юноши объединялись в малочисленные группы для прохождения углублённых психотренингов и — самое главное — обучения одухотворению и удержанию. В ходе этого курса творцы истинные отделялись от тех, кто всю оставшуюся жизнь будет обречён трудиться в ранге обслуживающего персонала, создавая и ремонтируя инмобов, тренируя молодняк или производя из Великого Ничто незначительные материальные предметы, на которые состоявшимся демиургам энергию тратить как-то не солидно. Признаться, Киру было страшно думать о подобной перспективе, равно вероятной для любого неинициированного элоима. Со всего потока, который редко когда превышал число в пятьдесят студентов, по окончании двухгодичного курса обнаруживалось пять-шесть неудачников, успешно прошедших все ступени обучения и наученных взаимодействовать с материей, но не способных удержать сотворённое в поле своей воли. Материальные предметы, созданные элоимами-ремесленниками, долго сохраняли форму и исправно исполняли свои функции весь срок службы, гарантированный производителем, но живое не подчинялось воле трибов. Точнее, оно просто не оживало от их слова. Возможно, со временем некоторые ремесленники и находили какую-то извращённую радость в создании предметов бытийного уровня, но в большинстве своём они были глубоко несчастны. Разве можно забыть о том, что когда-то ты имел возможность стать всесильным? Кроме того, элоимы-ремесленники жили мало по сравнению с элоимами-демиургами — но это, по разумению Кира, было как раз-таки скорее благом. И детей у них не могло быть — а вот это уже было совсем плохо. Хотя… как посмотреть. Например, Аш-Шеру, по мнению Кира, сын вообще не был нужен, он его родил исключительно потому, что демиург такого уровня был обязан продлить род и воспитать достойного преемника. Каждый элоим, достигший определённого уровня, мог родить только одного наследника. Элоимов не могло быть слишком много, их собственный мир подчинялся законам, оставленным Творцом.

…А ведь после судьбоносного отбора предстояла ещё инициация, о которой в среде юных элоимов ходили самые жуткие слухи. Прошедшие её менялись необратимо, а непрошедшие… О них не принято было говорить, память о них стиралась из всех источников, а на отцов ложился неизгладимый позор.

Но до наступления этого переломного периода оставалось ещё несколько лет, так что Кир с лёгким сердцем мог себе позволить широко улыбнуться Шав в ответ.

— Ты такой смешной в этих штанах! — Шав ехидно хмыкнула и продолжила нарезать хлеб. — Ну-ну, не дуйся, я же шучу. Но ты и в самом деле смешно выглядишь.

Она вскинула взгляд на Кира. Глаза её лучились так светло, что он мгновенно оттаял.

— Ты голоден, конечно? Что желаешь: кашу из спельты или омлет?

— Ого! Омлет! Заманчиво! А спельта — это что такое? — Кир деланно округлил глаза, но Шав не поддалась на провокацию.

— Это такой злак, очень древний, давно забытый, но не исчезнувший. Я добыла семена и немножко поэкспериментировала — но это тсс-с, секрет! — и теперь у нас с тобой есть возможность попробовать нечто новое и очень вкусное.

— Откуда ты вообще все это берешь: зёрна, яйца, муку какую-то, да то же какао, наконец? Никогда в синтент-меню не видел таких названий. Там всё примитивно, полезно и питательно. А у нас что ни день, то разносолы такие, что от запахов голова кружится. Не, ну я допускаю, что можно синтезировать нечто особенное при желании и в синтенте. Но ведь ты все это сама готовишь, я же видел. И охота тебе возиться?

Кир говорил и смотрел на Шав, но она хлопотала у синтент-консоли и не поворачивалась к нему. Через минуту материализовала из воздуха стакан, наполовину заполненный какой-то оранжевой бурдой. Поставила на стол:

— На вот, пей, разговорчивый. Это морковный сок. Но я тебя сразу предупреждаю, что ни разу он не морковный, потому что синтент это всегда только синтент. Обман рецепторов и зрения. Всего лишь набор микроэлементов. А я хочу, чтобы ты питался живой едой. Спельта, которая росла в почве и знала солнце, несёт в себе силу. И ты возьмёшь себе эту силу и сделаешь её частью своей силы — потому что спельта научит тебя быть зерном, умеющим ждать, а потом — ростком, способным пробиваться к свету упрямой макушкой. И ты будешь уже не только элоимом-демиургом, но и живым стеблем, который может гнуться под порывом ветра, а потом опять выпрямляется. И ты научишься ценить колос твоего будущего рода и будешь беречь каждое своё зернышко — своё продолжение, умножающее твою силу. А теперь пей свой синтент. Или же ты немного подождёшь, и я выжму тебе сок из настоящей морковки?

Кир пристыжено опустил голову и отодвинул от себя стакан:

— Да, я подожду. Спасибо, Шав.

— Пожалуйста, дорог… — Шав не успела закончить фразу — в столовой появился отец.

Вопреки ожиданиям, Аш-Шер оказался в добром расположении духа — насколько это вообще было для него возможно. Скупо улыбнувшись и пожелав всем доброго утра, он босиком (уже только это ввергло Кира в ступор) прошествовал к обеденному столу из восстановленного морёного дуба, уселся напротив сына и подмигнул ему. Кир, внутренне готовый совсем к другому приему, ошарашено уставился на отца, словно впервые видел. Определенно, происходило что-то из ряда вон выходящее.

— Лапочка, — голос отца сочился елеем, — будь так любезна, мне пуэр завари и… И всё. Завтракать я не буду, заряжен под завязку, да и дел много. И ты, сын, пошевеливайся, ешь побыстрее, едешь со мной.

— Э-э-э… Куда? Зачем? — на памяти Кира это был едва ли не первый случай, когда отец решил взять его куда-то с собой.

Он растерянно глянул на Шав — та, совершая будничный ритуал, поспешно переставляла баночки с травами и чаями в поисках нужной и словно бы не слышала их разговор, но напряжённость и скованные движения говорили о многом. Она была насторожена.

— «Куда, куда»! Имущество принимать! — отец расхохотался и откинулся на спинку стула, сцепив на затылке руки. — Сделку удачную провернул, только что всё решилось. Купил мир в хорошем состоянии всего за тысячу витэнеров. Я за ним лет десять следил, знал, что этот олух Аб-Нус прогорит. Это ж подумать только: он решил устроить мир, где не будет религии! Никакой! Ни пантеональной, ни монотеистической — ни-че-го! Налепил болванчиков: крылышки им, то-сё, благоустроил рай круглогодичный, питаться от светила дал без всяких условий, развёл зверья неопасного тварям своим для забавы, морали не вложил, одни нежности, предоставил полную свободу и даже смерть не устрашающую придумал: отпели-оттанцевали, потомство породили, да и отошли к праху с блаженной улыбкой. Никаких мучений, о страданиях и понятия нет. Те и рады стараться, живут в своё удовольствие, населяют, наследуют, светилом заряжаются и хороводы водят, а у дурака-творца кредит год от года всё тощее. Правильно, энергия ж не из воздуха берется, её зарабатывают! Ну кто же станет тебе отдавать, если нет страха божьего? Основы основ! Демиург, шед его побери! — Аш-Шер так распалился, что не заметил, как ругнулся. — Стажёр и есть стажёр! Отцовское наследство промотал, ни с чем остался, теперь полжизни на отработку выложит. Да и отец его не лучше — такой же дурак, гуманист великий. Ходят слухи, с галмой как с равной обращается, интеллект ей развивает, книги она у него уже читает! Как ещё до Совета не дошло, удивляюсь. Галму с человеком равнять, уму непостижимо! Порочная семейка… Однако мне только на руку. Теперь Фаэр мой. Чистить поедем, понял?

Кир, онемевший от столь долгой и эмоциональной тирады отца, только кивнул. Потом прочистил горло и выдавил:

— Х-хорошо, да, понял. Я тоже завтракать не буду, — не оглядывался, но спиной почувствовал, что Шав сердито покачала головой. — Отец… а как это — чистить?

— На месте увидишь, нет времени на пересказы. Пока я тут с тобой чаи распиваю, у них уже сотни лет прошло, мало что они там сдуру наизобретали, возни ещё больше будет. Нужно побыстрее решить проблему. Короче, так. С занятий я тебя отпросил, тем более что у тебя практика, считай, будет. — Аш-Шер плотоядно осклабился. — Давай-ка в темпе, оденься попроще, без «кож» этих своих. Да, рубаху льняную возьми и сандалии пробковые. «Крылья» и прочую атрибутику я тебе сам подберу. Помалкивай, на вопросы времени нет! — Кир и так молчал, и только хлопал глазами, слушая отца. — Рот-то прикрой, отпрыск, а то шед влетит. Я пошел готовиться, нужно документы на право владения собрать, да и так, по мелочи. Жду тебя в Сфере. Шав, подготовь мне дорожный комплект на неделю. Кир вернётся сам, к вечеру. Всё, действуйте! — отец резко вскочил, щелчком открыл портал прямо из столовой и исчез, оставив после себя запах озона.

— Ну вот… — Шав тяжело осела на стул, бессильно свесив руки. — Ох, только не это… Я так надеялась тебя уберечь от подобного. И вот… придётся пройти. — Она встала и подошла к Киру вплотную. Провела рукой по волосам. — Смотри на меня и слушай. Знай одно: что бы ты там ни увидел, это будет делаться не по твоей воле. Ты инструмент. Это не навсегда, но пока так. Помни, пожалуйста, об этом. И про меня помни, думай обо мне — и я смогу поддержать тебя. — Шав потянула Кира вверх, он поднялся в полный рост и отстранённо заметил, что уже перерос её. Привлекла к себе, приникла так крепко, словно пыталась удержать от шага в тёмную пропасть. Несмотря на тесную близость, у Кира не возникло даже тени желания — передалась её тревога.

— Поторопись, дорогой, отец ждать не любит. Помни главное: я с тобой.

Глава 5

— Стой спокойно, не крутись, мешаешь!

Отец возился за спиной, нажимал на клавиши настройки. Левитационный рюкзак на плечах ощущался чужеродно, хотя практически ничего не весил. Кир украдкой глянул на свои ноги. Длинные пальцы, торчащие из открытого мыса сандалий-антигравов, выглядели нелепо. Мало этого, ещё и рубаха из кипенно-белого полотна, ниспадающая до пола большими складками. Рукава широченные, карманов нет — куда руки девать? Штанов, кстати, тоже нет. И не будет. Вообще отлично! Кир чувствовал себя глупо, но чувствам воли не давал — от отца исходила волнами такая мощная подавляющая сила, что притвориться тенью было благоразумнее всего. Одно утешало — Аш-Шер был одет не менее потешно.

— Так. Я закончил. Сейчас портал провешу. Выходишь первым. Ничего не бойся, я активирую твой защитный контур, ты сможешь дышать даже в том недоделанном вакууме, запасов хватит. Сандалиями пользоваться ты умеешь… Ну что? Хорош! Вроде бы ничего не забыли… Ах да, трубу возьми! — отец сунул в руки что-то длинное и сияющее, тонкое на одном конце и расширяющееся в раструб на другом.

Кир послушно сжал пальцы. Он уже ничего не пытался понять и даже не испытывал нервозности или любопытства — перегорел. Скорее бы уже, что ли…

Аш-Шер простёр руку над головой сына, легко коснулся макушки, и Кир ощутил, как горячий ток прошил его тело с головы до пят. Боль была секундной, но такой сильной, что он едва устоял на ногах. Однако от вскрика удержался, что очевидно понравилось отцу. Тот ещё с минуту держал ладонь над головой Кира, но никаких неприятных ощущений больше не было: напротив, ровное густое тепло, омывая макушку, вливалось в него, медленно текло по позвоночнику, плавно сходило в руки и ноги, вызывая приятное покалывание в кончиках пальцев. Это были секунды чистого, ничем не замутненного блаженства. Когда Аш-Шер убрал руку, разрывая тем самым контакт, Кир едва не застонал от досады.

— Хватит-хватит, не привыкай! Доноров нету, знаешь ли, каждый сам за себя в этой жизни. Учись собирать и сохранять — история не знает сослагательного наклонения и слабосильных демиургов. Я тебе, считай что занял. А сейчас ты мне отработаешь, понял?

Сложно было бы не понять. Кир угрюмо кивнул. Отец удовлетворённо осклабился, произнес: «Теперь повторяй за мной» и провёл руками серию пассов, смутно знакомых Киру. Пока он неловко дублировал движения отца и тщетно пытался вспомнить, на каком именно занятии это изучалось и для чего, вокруг Аш-Шера возник и засветился тонкий золотистый контур защиты, заключив его фигуру в подобие яйца. Кир не успел изумиться, как вокруг него зажёгся такой же.

— Отлично! — выдохнул Аш-Шер и продемонстрировал в улыбке крепкие ровные зубы. — А теперь следуй за мной и, смотри, без самодеятельности. Делаешь как я или только то, что я скажу. Непосредственно перед входом в Сферу мы пройдём временну́ю синхронизацию, без этого я ничего не смогу делать в сотворённом мире. Помни, есть риски. Ни единого движения без моего указания. Даже помыслы контролируй, понял? Всё, выходим!

Кир с трудом переносил перемещения на большие расстояния при помощи порталов и в пределах Зимара предпочитал пользоваться инмобами. Отдельные неприятные ощущения от контакта с квазиживым разумом и временные затраты не шли ни в какое сравнение с тем ужасом, которым для Кира сопровождался всякий переход. Чего стоило одно это ощущение, когда ты переносишь ногу за порог портала, делаешь шаг — и на доли секунды перестаёшь существовать где бы то ни было. Да и момент обретения себя оказывался не менее неприятным. Но сейчас выбора не осталось: попасть в мир другого демиурга можно было только через портал и только тому, кто знает ключи доступа.

Аш-Шер их, конечно, знал. Отец величественно воздел руки (у Кира мелькнула мысль, что выглядит это чрезвычайно пафосно, но он поспешно её подавил) и принялся чертить огненные знаки. По всей видимости, это были буквы, но узнать их Кир не смог. Возникающие из воздуха символы, ярко вспыхивая, освещали полутьму огромной сферы, в которой находились элоимы, и медленно гасли, оставляя на сетчатке юноши долго не тающие послеобразы. Когда погас последний знак, Кир ощутил, как сгустилась тьма. Воздух тоже словно бы загустел, стало тяжело дышать. Перед глазами плыли мерцающие змеи, они скручивались в кольца, текли, заполняли собой всё доступное взгляду пространство до тех пор, пока весь мир не стал мерцающей сферой. В эту секунду сфера завибрировала — сначала с редкой частотой, а потом всё быстрее и быстрее — пока вибрация не вошла в Кира, в каждую его клетку, в кровь и кость, и он сам не стал этой возносящей разрушительной волной.

Потом, кажется, был взрыв невероятной мощи и яркости…

Кир, входя в портал, замешкался всего на доли секунды и в результате оказался не в ожидаемом космосе, а в сером ничто. Безликая пустота окружала его со всех сторон — не похожая на туман, пробирающая до скелета, до самого нутра. Мгновенно заболело всё, что только могло болеть, кости, казалось, вытягивались и трещали. Кир закричал в голос, но не услышал собственного крика.

«Минус-поле», из которого отец выдернул его через полторы секунды, перевело его биологические часы примерно на три года вперёд. Кир, сознающий только одно: нестерпимая боль закончилась — беззвучно разевал рот, словно рыба, выброшенная на берег. Он не мог понять, где находится, в глазах вспыхивали искристые радуги, цвета наслаивались друг на друга, перемешиваясь и обретая зловещий серый оттенок, который отныне означал для Кира только одно: опасность, боль, смерть! Бежать, бежать отсюда, пока не поздно!

— Тихо, не дёргайся! Я здесь, я держу тебя, успокойся! — Аш-Шер крепко сжимал предплечья сына и тряс его, пытаясь привести в чувство. — Видишь меня? Лицо моё видишь? Слышишь хорошо?

Кир, превозмогая слабость, вяло кивнул.

Аш-Шер выдохнул с облегчением.

— Не можешь без самодеятельности? Говорил же я тебе: ни шага, ни мысли без моего ведома! — Аш-Шер ощупал руки и ноги сына, поднёс палец к переносице ошарашенного Кира, отвёл подальше, проверяя реакцию глаз на движение. — Ещё дёшево отделался — года три, не больше… Промедли я хоть ещё немного, и ты был бы моим ровесником. Не учили вас этому, что ли? Вас вообще учат, а? «Минус-поле» может прикончить любого элоима. Когда будешь один, всегда настраивай автоматику, чтобы тебя выдернуло из ниоткуда. А то были случаи, не про нас будь сказано… Ну, что, потерял ты пару-тройку лет, в нашей работе не без риска. Назад не вернёшь. Всё, теперь буду тебя за руку водить.

Лёгким тычком Аш-Шер выставил сына вперёд, обхватил одной рукой поперёк туловища и сказал негромко:

— Глаза закрывай, сейчас в Сферу войдём…

Кир поспешно зажмурился, после чего ощутил, как ноги утратили опору, и мир вокруг закружился, постепенно набирая скорость…

— Смотри, можно уже, ты такого ещё не видел, — услышал он голос отца и пришёл в себя. — Медленно глаза открывай, голова может закружиться.

Кир послушно открыл глаза — медленно, как сказал Аш-Шер. Вокруг простиралась чернильная, без единого проблеска, тьма. Он висел в воздухе, поддерживаемый отцом. Нет, падал! Стремительно падал, камнем летел вниз! Сердце, мгновенно отреагировавшее на всплеск адреналина, заколотилось в удвоенном ритме, горло сжало спазмом. Паника велела бежать, и он рванулся из рук отца, но тот держал крепко.

— Тихо, тихо. Всё хорошо. Всё под контролем, — голос Аш-Шера звучал непривычно тепло. — Сейчас пройдёт, привыкнешь. Помни главное: это уже наш мир, рукотворный, в нём невозможно погибнуть. Он подчиняется воле творца. Если тебе неудобно в невесомости, пожелай, чтобы появилась опора. И будет по слову. У тебя ограниченный допуск, ты не имеешь права воздействовать на глобальные процессы и принципы этого мира, но можешь вносить незначительные изменения во внешние формы. Ну так что, будешь повелевать небесными сферами? — Аш-Шер подкалывал, но беззлобно.

Кир отрицательно покачал головой: силы постепенно возвращались, он понемногу адаптировался к невесомости, новые ощущения обещали много интересного.

— Ну и правильно. Всё нужно попробовать. А сейчас приготовься: я тебя поверну, и ты увидишь кое-что интересное. Закрой глаза. Ну что, готов? Заинтригованный, Кир поспешно зажмурился, потом кивнул, и отец не торопясь развернул его на сто восемьдесят градусов.

— Смотри.

Он открыл глаза — и ахнул, не скрывая эмоций. И было от чего: в густой чернильной темноте на расстоянии, казалось, вытянутой руки перед ним висела ярко-голубая планета, окружённая слоем атмосферы. Небольшое светило, тип — «жёлтый карлик», щедро заливало потоками тепла дневную сторону, и снежные вершины гор блистали в его лучах. На освещённой стороне было в достатке воды. Кир отметил наличие нескольких морей и множество, без счета, озёр и широких рек. Планета под небольшим уклоном степенно вращалась вокруг своей оси. Это был чудесный мир: чистый, юный, взращенный с любовью и заботой.

— Кхх… Нравится? — отец кашлянул в кулак. — Горло першит что-то. Неплохая планетка. Правда, никакой инфраструктуры: ни тебе соседних звёзд, ни спутников, ни тем более дальнего космоса. А ведь этот болван со временем планировал развивать своих человечков, дать науку. На чем они должны были учиться, интересно знать? Хотя… С чего ему было систему строить, с каких шишей, когда только транжирил. Болван и есть. Стажёр, что с него взять.

Заворожённый зрелищем, Кир слушал вполуха. Над покатыми горами тяжелели, наливаясь свинцом, тучи. В их тёмных чревах тут и там посверкивали тонкие иглы электрических разрядов, и ему даже послышался отдалённый раскат грома.

— Отец, мне кажется… Гром гремит?

Аш-Шер расхохотался:

— Кажется? Конечно, гремит! Здесь хорошо налажена система климатической саморегуляции. Скоро дождь над лугами пройдёт.

— Как мы можем это слышать, мы же очень далеко, вокруг космос!

— Ну какой это тебе, к шедам, космос, когда это Сфера Творения, а расстояния в ней для творца не существует по определению? Захочу — сейчас тут океан будет плескаться с мыслящими акулами! Или мир идей по какому-нибудь… Платону. Или овощная грядка от края до края, а расти на ней будут такие вот недоучки, как ты! Теория это, начальный курс. Чему вас только учат, спрашивается?

Кир пристыжено понурился и пробурчал:

— Мы ещё не проходили…

— Ладно, экзаменовать я тебя позже буду. Пока что развлекайся, раз уж случай такой выпал. Смотри-ка сюда…

Он повернул голову, повинуясь указующему жесту отца. Тот вытянул руку — и плавно ввёл ладонь в атмосферный слой.

— Лучше бы так, конечно, не делать, потом у них озоновые дыры обнаруживаются, но их уровень развития от таких понятий пока что очень далёк. Да и вообще…

Аш-Шер без видимых усилий толкнул указательным пальцем навершие самой высокой горы. Макушка, увенчанная снежной короной, качнулась, замерла на секунду — и покатилась вниз с оглушительным грохотом, развивая бешеную скорость. На ходу от неё отваливались огромные куски, которые, разлетаясь в разные стороны, в свою очередь, расщеплялись на более мелкие и продолжали двигаться вниз, в долину, оставляя после себя широкую просеку поваленного леса. Крошечные животные разбегались врассыпную, птицы носились в воздухе тёмными облаками. Кир смотрел и не мог оторваться — с трудом верилось, что всё происходит на самом деле.

Аш-Шер, наблюдая за реакцией сына, довольно расхохотался:

— Что, хорошо? Да-а, в разрушении есть своя прелесть. Давай, выпусти своего зверя на волю, разломай что-нибудь, почувствуй, каково это — быть демиургом!

Точно под гипнозом, Кир коснулся пальцем переливающейся разреженными газами ионосферы. Кончик пальца ощутимо кольнуло, вокруг него побежали концентрические круги полярного сияния. Преодолев незначительное напряжение воздушных течений, Кир продвинулся дальше, погружаясь в облачный слой тропосферы. Ладонь вошла в туманную взвесь, кожу усеяли капельки конденсата. Пальцы начали подмерзать. Он, не подумав, отряхнул руку — вниз полетел шквал крупных градин и засыпал обширную территорию, благо, не заселённую. Резким порывом ветра вывернуло большую делянку высоких многолетних деревьев. Кир в растерянности оглянулся на отца. Тот, криво усмехаясь, смотрел на него в упор.

— Давай же, смелее. Запретов нет. Возьми ту каменюку, которую я навернул, — точнее, то, что от неё осталось, — да в море зашвырни. Ты в детстве очень любил камешки в воду кидать, помнишь?

Конечно, Кир помнил. Возможно, потому, что редкие семейные выезды к морю можно было перечесть по пальцам.

Сжав в горсти увесистый булыжник (по меркам элоимов, конечно), он поднял его в воздух на большую высоту. Тень от его руки, из-за сползшего и собравшегося складками рукава похожая на гротескного дракона, плыла над землей, погружая в сумерки ещё не заселённые людьми степи. Только на самом побережье, на узкой полосе субтропиков, теснились россыпи рыбацких деревушек. Люди ещё спали, рассвет только-только добрался сюда.

Кир, ощущая одновременно и азарт, и непонятную тревогу, донёс камень до середины моря, с высоты выглядевшего небольшой лужей. На секунду задержался, засмотревшись: вода была настолько чиста, что просматривалось дно моря; большие косяки разнообразной рыбы поблёскивали чешуёй в утренних лучах светила. Кир внезапно понял, что бросать камень не хочет. Вот не хочет, и всё! Такая красота, гармония, покой — смотрел бы и смотрел…

— Да не тяни ты, у нас дел невпроворот! — голос отца прозвучал так громко и неожиданно, что Кир разжал руку. Камень ухнул с большой высоты, подняв в воздух массы воды — тёмные, вперемешку с водорослями, оглушённой рыбой и песком. Грязная вода, обрушившись обратно, пошла на спящий берег огромной приливной волной. Кир понял, что сейчас произойдёт непоправимое. Сердце его сжалось, в панике он повернулся к отцу, но тот безмятежно наблюдал за происходящим. И тогда Кир решился на отчаянный шаг. «По слову будет? — мелькнула крамольная мысль. — Тогда я хочу, чтобы вода остановилась!». Видимо, последнюю фразу он сказал вслух, потому что отец удивлённо уставился на него и вслед за этим сердито нахмурился. Высоченный вздыбленный гребень волны застыл за несколько десятков метров до берега. Кир взмахнул рукой — и вода, покорная его воле, мягко опустилась в море. До берега докатились невысокие пенистые волны, не способные причинить вреда.

— Мда-а… А всё ж таки ты у меня дурак. Я все ещё хочу верить, что не безнадежный, но надежда с каждым днем тает. Какого шеда ты это сделал?! Ты хоть понимаешь, сколько энергии сейчас ушло на твою идиотскую выходку? Зачем, можешь мне объяснить?

— Отец… — голос Кира предательски дрогнул, но он собрался и продолжил, — отец, но там же люди…

— Чего-о? Какие-такие люди? Где ты людей обнаружил? Это глина, запомни раз и навсегда: гли-на! Расходный материал! Люди — это элоимы. Рождённые, а не сотворённые. Пятьдесят ветвей элоимского древа, одна из них — наша. Демиурги, творцы! Ты, понятно, пока не демиург, так, личинка. Инициация покажет, что из тебя вырастет. Вот если пройдёшь, то получишь второе имя. Родишь сына в свой срок. Я, Аш, родил тебя, мой отец, Шер-Тап, родил меня. Были ещё и дед, и прадед, конечно, но они ушли очень давно. Больше людей нет и быть не может!

— Но как же так может быть? Ведь и они живые, им, наверное, страшно и больно, у них тоже дети есть…

— Довольно! Ещё не хватало мне в такой важный момент слюнтяя слушать! Дай тебе волю, так ты тут разведёшь очередной рай земной. Я закрываю тебе доступ, твоё слово больше не имеет силы. На этом точка!

Кир внутренне съёжился, хотя и старался изо всех сил держаться прямо. Аш-Шер разозлился не на шутку, губы его сжались в тонкую нить, кожа на скулах натянулась и побелела.

— Всё, наигрались, пора и поработать, наследничек! Стой здесь и смотри, пока не призову тебя. Трубу держи наготове!

Глава 6

Аш-Шер толкнул в направлении сына трубу, до этого момента висевшую в воздухе безо всякой поддержки. Кир перехватил её и сжал во вспотевшем кулаке. Он понял, что скоро начнётся то, ради чего они сюда прибыли. Чистка. И теперь, кажется, он уже знал, как это будет происходить. Сердце сжалось, начала кружиться голова. И помочь ничем нельзя. Был шанс, но он его израсходовал. Знать бы заранее… Но что бы изменилось? Неужели смог бы пожертвовать той деревушкой ради вероятной возможности ненадолго помочь другой? Тяжёлые мысли угнетали, хотелось уйти, оказаться как можно дальше от этого места, сидеть за обеденным столом, болтать с Шав и никогда, никогда не знать, что демиурги делают с надоевшей им «глиной»! Кир зажмурился, но резкий оклик отца заставил его вздрогнуть и открыть глаза.

— Кир, шед тебя раздери, не смей паниковать! Стань рядом и смотри! Учись. Ломать это тоже твоя работа. Ни один мир не создавался без разрушения. А человечки… что о них жалеть? Новых налепить никогда не поздно, была бы подходящая материя.

Отец покровительственно обнял сына за плечи и привлёк к себе.

— С такой высоты, понятно, ты мало что можешь различить. Но мы же демиурги, у нас есть особое зрение. Когда ты его освоишь, то сможешь в своём мире видеть всё и всех. Сразу, одномоментно. Пока что я покажу тебе пару приёмов, но ты не тренирован, долго не выдержишь, голова разболится. Однако всё же посмотришь, тебе полезно будет — чтобы не обольщался на их счёт. Люди, надо же!

Аш-Шер провёл правой ладонью по лицу Кира, вынуждая закрыть веки, после чего пальцами с усилием надавил на глазные яблоки. Кир ощутил резкую боль и дёрнулся, пытаясь избежать давления, но отец ухватил его левой рукой за шею и привлёк к себе.

— Терпи! Терпи, не вырывайся, так нужно! Недолго осталось.

Кир с трудом понимал, что говорит отец, боль становилась нестерпимой, от непрерывного давления глаза как будто проваливались внутрь черепа. Перед глазами плыли чёрно-багровые пятна, они пульсировали, расширялись и затягивали Кира в свою воронку. Он почти погрузился в них, но тут отец убрал руки и сказал:

— Попробуй посмотреть внутрь себя.

Кир, счастливый уже от того, что больше не испытывает боли, не успел спросить, что нужно делать, как внезапно понял, что уже умеет это. Он просто повернул зрение внутрь, в себя — и увидел то, что хорошо знал по предметным занятиям: сероватую трубку трахеи, влажные древа бронхов, губчатые, раздувающиеся на вдохе лёгкие, неустанно трудящееся сердце, горячую от тёмной крови печень, плотно уложенные сизые петли кишечника, кости, хрящи, суставы, молодые сильные мышцы. В этом не было ничего нового, юные демиурги, начиная с четвёртой ступени, изучали анатомию и к выпуску обязаны были досконально овладеть этой наукой. То, что Кир видит собственное внутреннее устройство, отчего-то совсем не взволновало его, скорее, озадачило будничностью происходящего. Вероятно, это состояние отразилось на его лице, потому что отец хмыкнул и сказал:

— А ты присмотрись как следует. Приблизь.

Кир попытался приблизить, не понимая толком, что именно нужно делать. Он внутренне прищурился, не особо рассчитывая на результат, — и замер. Изображение, только что бывшее понятным и детализированным, внезапно смешалось в невнятную мешанину неопределенного цвета. Потом из неё проступили рельефные части, при ближайшем рассмотрении оказавшиеся перевитыми в плотную структуру жгутиками и волоконцами. После ещё одной попытки сфокусироваться Кир разглядел крошечные шарики, с огромной скоростью мельтешащие вокруг более крупных ядер. Рассмотреть их лучше не удавалось, они, казалось, вибрировали и постоянно то исчезали из поля зрения, то вновь проявлялись. Подобных систем было очень много, но они отделялись друг от друга пустотами, не заполненными ничем. Зрелище завораживало и пугало одновременно. Это было Киром и в то же время совсем не принадлежало ему.

— Ну что, разглядел атомы? Понял, в чём фокус? Вот так и на остальное смотри. Теперь на планетку, так тебе полюбившуюся, взгляни. На людей… хех! — отец было рассмеялся, но резко оборвал себя. — Давай-ка, отпрыск, поживее. Работы много.

Кир, потрясённый открывшимися возможностями, попытался повернуть взгляд из себя на внешний мир. Это не сразу, но удалось. Чернильная тьма разочаровала его — она оказалась совершенно пустой, даже единичных атомов не обнаружилось.

— Да не всматривайся ты так, не растрачивайся понапрасну, я же тебе сразу сказал, что кроме планеты и светила, здесь ничего нет и быть не может — не уложился в смету горе-демиург. На Фаэр смотри, смотрии приближай.

Отец положил ладонь на макушку Кира, поворачивая его голову, и ткнул пальцем: туда, мол.

Тот, повинуясь жесту Аш-Шера, посмотрел. Узкая, растянувшаяся вдоль побережья линия поселений начала стремительно приближаться, увеличиваясь в размерах. С каждой секундой детализация становилась всё тоньше, всё большее число подробностей открывалось взгляду. Вот уже маленький посёлок весь, как на ладони: двери хижин распахнуты, хозяйки, трепеща слюдяными крыльями, проветривают дома, изгоняя плохие сны; в одном дворе пёстро одетые дети играют с приручённым мелким зверьком, треплют того за уши, он рычит и прикусывает их пальцы — впрочем, притворно, без злобы. Мужчины заняты рыбацкими делами: проверяют снасти, плетут прохудившиеся сети, чинят лодки. Внимание Кира привлек один из них, с хмурым озабоченным лицом, сидевший праздно. Он был погружён в какие-то невесёлые мысли. Кир всмотрелся—и отшатнулся от неожиданности, потому что человек внезапно стал так близок, что можно было рассмотреть поры на его лице. Юноша посмотрел в огромные миндалевидные глаза с фиолетовой мерцающей радужкой и увеличил детализацию. Зрачок накатился на него, грозя поглотить: огромный, чёрный, расширяющийся от выплеска гормонов в кровь, — мужчина удивлён и встревожен, он что-то ощутил, он вот-вот осознает присутствие постороннего.

Отец прикоснулся к плечу:

— Увлекаешься, напористо идёшь. Не беспокой его, иначе запаникует. Пережди, потом двигайся дальше.

Кир кивнул: понял. Слегка ослабил воздействие, сместил фокус. Абориген вздохнул с облегчением и мотнул головой, отгоняя наваждение. Кир коснулся взглядом макушки, поросшей густыми длинными волосами, — и неожиданно легко вошёл в его сознание. Находиться в мыслях другого существа, тем более так не похожего на тебя, было странно. Он ощутил лёгкое удушье — чужие образы напирали, их было сложно узнавать, принимать, и в то же время они были очевидны и неотделимы от сути. Произошло что-то страшное. В сознании человека царил хаос. То и дело возникали картинки, в калейдоскопе сменяющие друг друга: жажда, вожделение, женщина, отталкивающая руки, уворачивающаяся от ласк; женщина — кричащая, гневная, отвергающая; судорожно сведённые кулаки; остроугольный камень; другой мужчина, противник, яростная борьба — и кулак, сжимающий камень, опускается, медленно, неотвратимо, и ещё раз, и ещё… Тёмно-вишнёвое, густое, пульсирующее толчками изливается, уходит, истончается, холодно, холодно, как же холодно!

Кир рванулся изо всех сил — и наконец-то сделал глубокий вдох. Связь была настолько сильной, что, даже покинув сознание аборигена, он не до конца осознавал, что уже свободен. Пережитый ужас не отпускал. Его била мелкая дрожь. Он обхватил себя руками, словно хотел обнять. Нужно было осознать что-то очень важное, уловить ускользающую нить смысла. Соперники… Борьба… Женщина, любимая женщина… Откуда это странное и пугающее чувство сопричастности? Убийство… Убийство. Похоже, первое здесь. Зачем? Зачем он это сделал?!

— Затем. Приревновал возлюбленную к своему брату. Я же говорил, что пока мы с тобой чаи распиваем, они далеко шагнут. Ещё день назад у них тут локальный эдемчик был, благолепие сплошное. И крылышки на высоте удерживали, и от светила пищи хватало. Но как пошли плодиться да размножаться, пришлось приземляться на грешную землю, корни пускать. Обжились, застроились, зверьё приручили, привыкли к грубой клетчатке и белкам, потому как энергия в чистом виде хуже усваиваться стала, — да и сэкономил стажёр мой, маломощную звезду повесил, остывает уже. А где оседлый образ жизни, там и частная собственность. А где частная собственность — там всё меньше альтруизма, всё больше эгоизма. Ну, и пошло одно за другое цепляться. Вот и результат: убийство. Первое, как ты верно заметил. Брат брата. А всё потому, что они вне морали живут, созданы были такими. Аморальными. Как все прочие твари. Какие же это люди? — Аш-Шер иронично поднял правую бровь.

Кир собрался с мыслями:

— Отец… Они чувствуют так же, как мы. И осознают себя. И… и у них даже есть зачатки искусства. Они развиваются, приобретают опыт. Они живые. А что до аморальности… Так разве не по образу своему мы их создаём? Гнев, нетерпимость, желание получить всё и сразу — откуда? Неужели ты правда думаешь, что порок… в них?

Он говорил и понимал, что не должен такое не только произносить, но даже помышлять, однако не хотел останавливаться. Не менее ясно понимал, что любые пламенные речи в защиту аборигенов ничего не изменят, отец давно принял решение. Кир чувствовал опустошённость, но в то же время новая сила наполняла его, придавала уверенность в собственной правоте. За сегодняшний день произошло так много всего, что он чувствовал себя изменившимся, переступившим какой-то порог. Прислушавшись к себе, Кир понял, что уже не боится Аш-Шера. Осознаёт, насколько отец силён и опасен, но не боится. Будь что будет.

Элоим, прищурившись, долго сверлил сына тяжёлым взглядом. Потом откашлялся, потёр кадык и изрёк:

— Я сделал всё, что мог. Остальное дома. Дома я из тебя эту дурь выбью. А сейчас — дело прежде всего.

Глава 7

Аш-Шер развернул перед собой интерактивную схему устройства ядра Фаэра, нетерпеливо двинул пальцами, детализируя, всмотрелся и удовлетворенно хмыкнул:

— Ясно. Разогреть ядро не проблема, много времени не займёт. Атомы ускорю, термояд запущу… Проблема в том, как потом стабилизировать. Я ж не планирую раскалывать этот милый камешек, верно? Хмм, задача-а…

Он говорил сам с собой, ни словом, ни жестом не адресуясь к сыну, словно уже исключил его из сферы своего внимания.

Ещё день назад это сильно уязвило бы Кира, но сейчас ему было безразлично. Точка невозврата была пройдена, не осталось ни любви, ни ненависти — только холодный выверенный расчёт: выждать время, выработать долговременную стратегию, не позволить себя сломать. И защитить Шав. Кир впервые за долгий день вспомнил о ней, и на сердце потеплело. Он уже знал, что любит её. Юношеское стеснение ушло, уступив место уверенности. Именно здесь и сейчас, только что он дал имя своему тяготению к Шав. Она была центром его мира, теплом и светом — и, стоя на пороге гибели целого мира, являясь, по сути, проводником его смерти, он не мог не тянуться к источнику жизни.

Предстоящее уничтожение тяготило его. Мысли путались, он хотел уйти, оказаться где угодно, но подальше отсюда.

Внезапно он ощутил волну всё нарастающей вибрации, которая будто вынесла его из тела. Без всякого удивления, более того, безразлично он смотрел со стороны на себя, застывшего, с отсутствующим взглядом, на Аш-Шера, громоздящего на развёрнутом перед ним экране интелькома длинные формулы расчётов, на маленькую безмятежную планету, плывущую по привычному маршруту в новый день, который для неё наступает в последний раз. Он, бестелесный, медленно расширялся, раздвигая границы собственных представлений, — до тех пор, пока не вышел из Сферы чужого творения. Переход оказался мгновенным и настолько естественным, что Кир ничуть не удивился, увидев полупрозрачную Сферу со стороны. После, мысленным усилием в доли секунды отдалившись на огромное расстояние, он увидел, что Сфер очень много. Начал считать и сбился на второй сотне. Сферы выглядели не крупнее ягод. Кира поразило, насколько же они похожи на виноградную кисть. И, развивая аналогию, отстранённо отметил, что виноградинки-Сферы находятся в разной степени зрелости: одни светились опалово, как Сфера Аш-Шера, другие наливались зрелой синевой, а отдельные, находящиеся на конце воображаемой кисти, выглядели почерневшими и сморщенными — видимо, их творцы окончательно забросили свои детища или ушли в нерукотворный мир. Вся эта огромная, но выглядящая сейчас для Кира игрушечной «гроздь» была заключена в ещё одну матовую полупрозрачную сферу.

Он ощущал себя странно, двояко: с одной стороны понимал, что с ним происходит нечто из ряда вон выходящее, а с другой — осознавал, что подобное совершенно нормально и когда-то давно уже происходило неоднократно. Чувствовал в себе новую, дерзкую силу, право на свершение — но чего? Для полного понимания у него пока не было знания. Кир отвернулся от «виноградной кисти» сотворённых элоимами миров и посмотрел. Тьма, окружающая его, вернее, вмещающая его, несущая в себе, была полна образов и понятий — но лишь малая часть увиденного была доступна. Он чувствовал, что вибрирует, точно струна, от сильнейшего ощущения скорого открытия. Вслед за этим пришло знание: он может воплотить любой образ, дав ему имя.

И тогда он подумал: падма. Кир не знал, что это значит, слово пришло само. Кажется, он слышал его в колыбельных Шав?.. Не важно. Слово повисло в воздухе, неопределенное, медленно вспоминающее себя: сперва в виде зерна, потом — бутона, а после… Кир замер. Огромный розовый цветок, находящийся одновременно и в Кире, и в пространстве вокруг него, неспешно разворачивал тугие каплевидные лепестки. Кир ощутил, как замедляется время. Прежде чем остановиться окончательно, оно содрогнулось — и мир, сбрасывая остатки иллюзий, вместе с ним. И тьма стала Светом. И вернулась вечность. И раскрылся бутон. И лотос расцвёл.

Кир заворожённо смотрел на цветок, который ритмично пульсировал, словно гигантское сердце. Бессчётные лепестки неспешно открывались слой за слоем, от нижних к верхним. Уже раскрывшиеся плавно загибались книзу и образовывали полусферу, в то время как верхние были ещё плотно сомкнуты, хотя сквозь них уже пробивался тёплый золотой свет. Кир, ощущавший, что является одновременно и участником события, и причиной, его породившей, трепетал от предвкушения чуда.

Но когда лотос раскрылся полностью, а лепестки соединились в опалово отливающую полусферу, из центра которой вверх и вниз ударил столб золотого света, Кир понял, что всё только начинается. Часть света в центре лотоса сгустилась в сияющий овал. Однако это продлилось недолго, первородное яйцо постоянно расширялось и сужалось, и то и дело наливалось ослепительным жарким светом, который ощущался болезненно, как лёгкий ожог. После яркой вспышки оно обретало молочный, с голубоватыми переливами, цвет, и излучало невероятно притягательное тепло, к которому Кир тянулся неосознанно, как младенец к материнской груди. Но вслед за лаской снова приходила боль, вспышки-пульсации становились всё чаще, и вскоре и яйцо, и сам лотос мерцали уже непрерывно и обжигающе. Кир не мог прекратить это, как и не мог сказать, сколько продолжалось действо, поскольку и он, и настоящий мир уже находились вне времени. Он чувствовал, что происходящее бесповоротно меняет его, а боль, в которой он сейчас пребывает, — необходимый проводник на пути изменения, и вскоре закончится. В самом деле, Кир её уже почти не ощущал, поскольку сам начал мерцать с той же частотой, что и светящееся яйцо. И когда оболочки яйца рассыпались, будто рой золотых пчёл, а потом расположились в пространстве в форме гигантских спиралей, облачных скоплений, эллипсов, а то и вовсе фантасмагоричных фигур, Кир нисколько не удивился.

Какое-то новое, пока безымянное и не принадлежащее словам знание наполняло его. Он понимал всё, что происходит сейчас, знал, что было до Света, и знал, что будет после, но даже под угрозой потери Шав не смог бы ничего объяснить. Слова для нового знания пока не родились.

Лотос, не изменивший первоначальной структуры, медленно вращался на оси золотого света, озаряя молочно-белый океан радужными всполохами. Во время одного из поворотов Кир заметил, что в середине цветка кто-то сидит. Поза сидящего — со склонённой головой и руками, опущенными на подогнутые в коленях, широко разведенные и странно выгнутые в бёдрах ноги, — поначалу изумила Кира, но в памяти вспыхнуло белым цветом понимания вновь открытое слово «падмасана», и он улыбнулся. Действительно, как же ещё можно сидеть в лотосе, если не в позе лотоса? При завершении нового витка цветок замедлился, и Кир сумел рассмотреть сидящего более подробно. Им оказался мужчина, одетый в белые, расшитые золотым орнаментом одежды свободного кроя. Тёмные длинные волосы были убраны в замысловатую причёску, которая открывала высокий лоб со странной шишковидной выпуклостью в центре. На лице блуждала безмятежная улыбка, глаза были закрыты — казалось, он спал. Но тут мужчина неожиданно резко поднял вверх правую руку, раскрывая ладонь знаком приветствия, — и иллюзия рассеялась. Кир ощутил, что узнан, признан и принят. Сидящий поднял вторую руку, поднёс обе к лицу — и снял его легко, как маску, но на месте удалённого лица тут же проявилось новое: исполненное уверенности и сдержанной силы. Ставший не нужным покров рассеялся сонмом золотистых тающих точек. Однако и второй лик надолго не задержался, повторив судьбу предшественника. Третий лик, лукавый, смеющийся, синекожий, исчез по мановению ладони, уступая место звероподобно оскаленной личине. После были явлены и боги, и звери, и люди в таких количествах, что Кир, ошарашенный представленным многообразием, не сразу осознал, что видит перед собой Шав.

Она улыбнулась, от чего всё существо Кира сладко затрепетало, открыла глаза и округлила рот для нового Слова…

Глава 8

— Ки-и-ир! Ки-и-ир!!! Да очнись же, молишься ты, что ли?! Олух! Приди в себя, иначе врежу, мало не покажется! Держи, не урони! — Кир, ещё не вернувшийся окончательно, с трудом осознающий происходящее, ощутил в руках холодную металлическую трубку и сжал её.

— Труби, идиот! — Кир, таковым себя и ощущая, поднёс к губам медный, местами погнутый мундштук и резко выдохнул. Труба издала неприличный петушиный хрип. Он с трудом сдержал нервный смешок и попробовал снова. Получилось ещё хуже: куда длиннее и непристойнее.

Отец мгновенно налился желчью:

— О-о-о, послало небо наследничка! Бездарь, простое дело доверить нельзя! Дай сюда, покажу, как надо!

Разъярённый Аш-Шер резко перехватил трубу, сделал вдох полной грудью и поднёс к губам мундштук. Выдохнул — долго, тщательно выдувая воздух. Холодный стальной звук поплыл, медленно растягиваясь в пространстве, точно клок тумана, но, не достигнув даже атмосферы Фаэра, растворился бесследно.

— Шед!!! Шед-шед-шед! — Отец, казалось, обезумел: с силой отбросив трубу, запустил пальцы во всклокоченные волосы и потянул пряди с такой яростью, будто хотел вырвать. — Да что ж такое, всё наперекосяк! Реквизит когда меняли, недоделки?! — воздев голову в отсутствующее небо, проорал элоим — видимо, обращаясь к воображаемым техникам-трибам.

Кир, обрадованный нежданной отсрочкой, закрыл глаза, чтобы не выдать себя. Отец теперь его нисколько не пугал — напротив, вызывал брезгливую жалость. После выхода он чувствовал себя полным сил и видел ясно, как никогда. Себялюбие, свившее в Аш-Шере паучьи гнёзда, затянуло ядовитой паутиной такие понятные и близкие Киру чувства как любовь и человечность. Он понимал, что никогда и ни в чём уже не сможет быть близок с этим человеком.

— Хах! Твой отец не был бы так успешен, если бы не смотрел на сто шагов вперёд! — Аш-Шер, уже взявший себя в руки, ехидно осклабился и извлёк из складок широченной рубахи тёмный, похожий на длинную отполированную змею, рог. — Вот! Тут точно беспроигрышно. Наследственная реликвия, сейчас такого ни один мастак не сделает — не из чего, зверьё рогатое повывели, вместо мяса одни синтенты. Куда катится мир? — Отец притворно вздохнул и любовно огладил рог. — Шофар… Мой шофар. Тебе не светит, даже не рассчитывай!

Кир покорно кивнул, не желая вступать в безнадёжный разговор.

Шофар Аш-Шер Киру не доверил, таким образом, окончательно исключив сына из активного участия. Разумеется, его это нисколько не огорчило. Он с лёгкой иронией наблюдал, как торжественно отец подносит к губам гнутый рог, как делает глубокий вдох, набирая в лёгкие побольше воздуха, как вытягивает хоботком губы, благоговейно прикладываясь к реликвии. Кир почувствовал, как резко трепыхнулось сердце: всё! Ничего не изменить. Выдоха он уже не увидел, потому что с момента первого звука время словно обезумело, сорвалось с поводка и полетело, снося всё на своем пути. Звук, рожденный шофаром, был поистине ужасен. Звуковая волна неизмеримой мощи воздействовала на все органы чувств, вызывая неконтролируемый трепет, переходящий в панику. Голос рога в самом начале напоминал рёв обезумевшего животного — но не это оказалось самым страшным. Вскоре к рёву добавился пронзительный визг металла и периодический мерный стук, похожий на щелчки метронома. К концу звук набрал силу, загустел и перешёл на низкие частоты, отчего волосы по всему телу мгновенно встали дыбом. Кир дрожал и с трудом подавлял панику, пальцы рук и ног немели, противно ныли зубы. Однако через секунду контур защиты полыхнул ярко-золотым огнём — сработала автоматика, — и стало заметно легче. Второго трубного гласа Кир все же не избежал, однако воздействие его стало минимальным, поэтому удалось увидеть то, на чём было сложно сконцентрироваться в первый раз. Звуковая волна, направленная на планету, медленно и беспощадно поглощала беспомощный голубой шарик, словно нейтрофил — умирающую клетку. Вторая наложилась на первую, уже замкнувшую кольцо смерти. Вскоре к ним присоединилась и третья, отрезая и без того призрачные шансы на спасение. Кир боялся смотреть, но воображение рисовало апокалиптичные картины помимо его воли. Он видел всё — и каждого.

По морям ходили огромные волны, захлёстывали берега, одним махом смывая игрушечные рыбацкие деревушки. Людей в бушующих водоворотах не было видно, но Кир и не надеялся, что они смогли бы спастись. Безопасных мест не осталось. Там, где не ярилась вода, извергались вулканы, заливая смертоносной лавой еще недавно зеленевшие луга и долины. Чёрный пепел летал над миром, для которого больше не осталось ни дня, ни ночи.

На материках творилось не менее страшное. Горели леса, стояло такое зарево, что можно было читать самые убористые ветхозаветные свитки. С неба сыпался огненный дождь, и никому не было спасения. Крылатые, прижимая к себе детей и раненных, пытались взлететь, но их прозрачные крылья вспыхивали от перегретого воздуха, и то тут, то там падали на землю и съёживались золой маленькие фигурки.

Неконтролируемо дрожали руки. Кир чувствовал бессильную ярость, от которой гулко и неритмично билось сердце и пересыхало горло. «Сволочь, сво-о-лочь… Как же я его ненавижу! Как он может быть таким? Как можно? Все такие, все — и он, и дед, и наставники. Мнят себя богами, а сами убийцы, убийцы!!…Так ведь и я, получается, убийца, чем я лучше него?! Что я сделал, чтобы его остановить? И уже ничего не поменять, не исправить! Зачем мне такое всемогущество, если я не могу отменить смерть и страдания? Зачем уметь видеть, если видишь в сотворённых только грязь? Если это и есть зрение демиурга, то лучше ослепнуть!».

Пытаясь хоть немного успокоиться, он зажал подмышками трясущиеся руки, сделал несколько глубоких вдохов и перевел взгляд на отца. Лицо Аш-Шера казалось непроницаемым. Он парил, скрестив на груди руки, и невозмутимо наблюдал за агонией Фаэра. После, уловив взгляд сына, нехотя оторвался от зрелища, глянул на Кира в упор и процедил:

— Ну и? Что ты так на меня уставился? Опять жалость обуяла, сострадательный ты мой? Вот никак понять не могу — дурак ты у меня или чего похуже? Ты только подумай — за право оказаться на твоем месте, быть моим сыном, учиться у меня любой элоимский пацан готов собственноручно шкуру не то что с аборигена снять, а с самого себя! А ты всё недоволен, всё волком смотришь. — Аш-Шер укоризненно покачал головой, после чего дёрнул шеей вправо-влево, словно разминаясь перед боем. — …Глаза опусти, скотина неблагодарная! Не выводи меня из терпения! — переход от недовольства к неконтролируемой ярости произошёл, как обычно, внезапно.

Кир от возбуждения дрожал всем телом, но взгляда не отводил. Неизвестно чем могла бы закончиться эта стычка, если бы в этот момент на Фаэре не полыхнул самый большой вулкан, выбросив в небо огромный столб огня и дыма. Аш-Шер резко развернулся на звук взрыва:

— Шедова задница, это уже чересчур!

Он метнулся к интелькому, быстро окинул взглядом постоянно меняющиеся графики и, пристроив на лоб присоски ментал-связи, ушёл в расчёты с головой.

Кир, опустошённый, но не сломленный, почувствовал, как на плечи навалилась отнюдь не метафорическая плита усталости. Ничего удивительного, целый день без пищи, сна и энергетической подзарядки, не говоря уже обо всём том, что произошло с ним за это короткое время… Даже трагедия погибающего мира начала блекнуть, постепенно становясь историей, — точнее, первой страницей истории личной вины молодого элоима, которому, похоже, никогда не стать богом… Он прерывисто вздохнул, обхватил руками поджатые в коленях ноги, и, приняв позу эмбриона, поплыл, медленно вращаясь, в рукотворном безжизненном космосе ещё одного несостоявшегося бога…

Едва горящее светило взошло над страной Тгорц, и над страной Хтанс, и над страной Дзенк, но некому было выйти под его лучи — пеплом стал маленький народ, ушёл на корм рыбам, обратился в прах, словно и не было его на свете.

Из долгого оцепенения Кира вывел резкий, исполненный самолюбования, голос отца:

— Всё, закончили. Правда, без антуража пришлось обойтись. Серафим из тебя, прямо скажем, никудышный — но, следует признать, во всех остальных ролях ты тоже не блещешь. Понять не могу, как у меня могло уродиться такое ничтожество? М-да… Ты можешь возвращаться домой, тебе здесь больше делать нечего. Я дождусь, когда выжившие выползут из нор и начнут обживаться в новых реалиях. Райская жизнь для них, понятно, закончилась, но им ещё предстоит это понять. Теперь у них есть Бог — Ашштер грозный, Ашштер карающий, но любящий чад своих, несмотря на ту грязь, из которой они созданы и которой полнятся. Отныне их удел — страдание. Впрочем, как и у всех. Ничего, научатся.

В течение нескольких часов Аш-Шер, постоянно нагружая Кира поручениями и подгоняя окриками, обустроил среду временного обитания. Поскольку на Фаэре всё ещё было некомфортно, капсулу-кабинет он развернул над экзосферой, практически в ближнем космосе. Конечно, походное жилище не могло сравниться с обустроенным обжитым домом, но на неделю-другую вполне достойно его замещало. Во всяком случае, кроме оборудованного кабинета, в нём присутствовали и небольшая спальня, и капсула гигиены, и столовая с синтент-аппаратом, заряженным как минимум на два месяца. Вымотанный донельзя Кир запустил первую попавшуюся под руку программу, и через пять минут они с отцом, избегая смотреть друг на друга, наскоро поужинали в гробовой тишине. Потом интельком, коротко тренькнув, рассыпал по огромному, занимающему всю стену кабинета голографическому экрану множество смутно знакомых Киру символов, сигнализируя о начале нового этапа климатических изменений: на Фаэре начинался долгий период дождей. Новое испытание для немногочисленных выживших в огненном ужасе фэйрин. Когда они, гонимые голодом, выйдут из своих укрытий, мир предстанет перед ними совсем другим.

Аш-Шер удовлетворённо хмыкнул, откинулся на спинку кресла и впервые за долгий вечер посмотрел на сына.

— А ты изрядно изменился. М-да. Замять историю с «минус-полем», видимо, не получится. Ладно, разберусь. Устал? — голос его звучал сухо, но злости в нём не ощущалось. Скорее, привычное уже равнодушие, такое же дежурное, как и последний вопрос. Кир, уверенный в том, что отец сейчас перейдёт к другой теме, решил не отвечать — и не ошибся. — Раз устал, так давай, ноги в руки — и домой. Портал я тебе, так и быть, провешу, ты ж наверняка ни единого знака не помнишь — хотя я тебе всё показывал!

Кир, прекрасно помнивший, что Аш-Шер, напротив, ничего подобного не показывал, возражать не стал — какая разница, что отец говорит и думает на его счёт? Поднялся на ноги, одёрнул складки нелепой архаичной рубахи, обронил сухое: «Я готов», и вышел из капсулы. Активировал «крылья», ввинтился в чёрную пустоту, на которой только тускнеющее, оставшееся для Кира безымянным светило немного разгоняло мрак вокруг многострадального Фаэра. Планету окружало плотное одеяло серых удушливых туч — разверзлись хляби, но местами ещё видны были яркие вспышки — неутихшие вулканы до сих пор клокотали яростью нового бога.

«… Ашштер любящий, надо же! Бедные выжившие фэйрин, вы ещё позавидуете мёртвым…».

Глава 9

Торопясь вернуться к делам насущным, отец держался сухо. Всучил трубу и кое-что по мелочи (по его же меткому выражению, «бутафорский хлам»), провесил портал, проследил за обратным прохождением синхронизации и был таков. Впрочем, Кира его ненавязчивость нисколько не опечалила. Присутствие отца теперь очень тяготило, а необходимость выражать послушание, когда внутри бушевали бури, становилась всё более трудновыполнимой. Кроме того, внезапно начали болеть руки и ноги, словно кости решили сполна воздать за насилие ускоренного роста. Кир, входя в поле временной синхронизации, не без труда подавил паникерские мысли — чтобы через доли секунды выйти, стиснув зубы. Неизмененным. Девятнадцатилетним то есть. Немыслимо. Три года жизни, которой не было. Запоздалая реакция накрыла юношу, но концентрические круги гипер-портала уже расширялись, наплывая друг на друга, перетекая, вибрируя — выключая осознание, лишая воли.

В сфере адаптации было темно, но глаза быстро перестроились на ночное, пусть и весьма ограниченное в плане обзора зрение, и Кир без опаски пошёл вниз. Правда, запнулся на последней ступени и едва не свалился, запутавшись в ногах. Кости и мышцы ныли по-прежнему, хотя и не так сильно. Он странно себя чувствовал — словно примерил чужой костюм на пару размеров больше нужного. Вне невесомости ощущение чужеродности собственного тела явило себя во всей красе — движения стали неловкими, деревянными, каждый шаг приходилось словно бы мысленно «проговаривать».

— Что, в «минус-поле» попал? Как ты себя чувствуешь, сам идти можешь?

Голос, раздавшийся из темноты, заставил Кира вздрогнуть. Он разом утратил нить, удерживающую тело в равновесии, и замер, чтобы не упасть.

— Кто здесь? Кто со мной говорит? Это частная территория, у вас нет права находиться тут!

— Тише, не нервничай, всё хорошо, я сейчас объясню! У меня есть допуск, иначе как бы я попал сюда, сам посуди. Выслушай меня, пожалуйста. Тебе наверняка знакомо мое имя. Я — Аб-Нус.

Кир покачнулся. Аб-Нус! Неудачливый практикант отца, бывший творец мира Фаэра, создатель фэйрин… Что ему нужно, зачем он здесь?

— Прошу, ни о чём не беспокойся, у меня нет намерения причинить тебе зло. Я только хочу спросить. Понимаешь? Только пара вопросов — и я уйду, больше ты меня не увидишь. Позволь, я подойду ближе. Смотри, прямо смотри, вот я, видишь? Руки мои пусты, читай намерение, я откроюсь — убедись, что я чист. Только пара вопросов, и я исчезну. Можно, подойду ещё ближе?

Кир кивнул: да. Он уже взял себя в руки. В конце концов, если бы Аб-Нус хотел убить его, то давно бы это сделал.

Аб-Нус, в полной темноте воспринимаемый больше как контур, набросок, сделал несколько шагов навстречу и обрел объём. Он был высок и строен, — что являлось скорее нормой, чем исключением, — и ещё пару дней назад мог бы смотреть на Кира сверху вниз, но сейчас они оказались уже вровень. Лица его Кир почти не видел, скорее, угадывал, но чувствовал кожей, с каким внутренним напряжением смотрит на него визави.

— Что ты хочешь узнать? — голос Кира звучал твёрдо, без недавней подростковой писклявости, проявлявшейся в минуты волнения. — Учти, что я знаю не больше, чем положено ученику моей ступени. И ничем не обладаю — по той же причине. Зачем я тебе понадобился?

Аб-Нус улыбнулся — Кир по-прежнему не видел, но уже очень хорошо чувствовал его эмоции.

— Ты знаешь очень много, просто ещё не открыл это. А всё, что ты знаешь — твоё по определению. Так что и обладаешь ты очень многим. Скоро твоё время придёт. Но сейчас речь о другом. Мне нужно знать, что происходит на Фаэре. Фэйрин… живы? — последнее слово Аб-Нус резко выдохнул, словно боялся им задохнуться.

Повисла пауза. Кир, по необъяснимой причине уже испытывавший к Аб-Нусу симпатию, не хотел становиться недобрым вестником. Но вопрос был задан и требовал ответа.

Он зачем-то зажмурился (хорошо, что не видно!) — после, ругая себя за детские реакции, открыл глаза, кашлянул и сказал, стараясь, чтобы голос звучал уверенно:

— Мало выживших. Пара тысяч в лучшем случае. Мне очень жаль. Я пытался его остановить, но… Я действительно пытался… — тут голос предательски дрогнул.

Аб-Нус пошатнулся, как от удара, и судорожно выдохнул. Кир с напряжением ждал его ответа. Он чувствовал боль, волнами исходящую от Аб-Нуса, и испытывал к нему острейшее сочувствие, но слов для выражения этого состояния не находилось. Аб-Нус, запустив пальцы в волосы, покачивался из стороны в сторону и едва слышно шептал что-то неразборчивое. Напрягая слух, Кир вслушался. Из невнятного бормотания, как скалы из густого тумана, проступили слова: «…гор танг… алия ланс… кусс сорг… венти маро… дети, дети…». Имена! Аб-Нус звал по именам маленький народ, пытаясь оживить их хотя бы в своей памяти. Кир, подчиняясь порыву, шагнул вперёд и обнял Аб-Нуса.

— Прости. Я до сих пор не знаю, как мне с этим жить.

Комок в горле мешал говорить, Кир откашлялся — и замер, ощутив, что Аб-Нус плачет — горько, безутешно. Беззвучно. Его выдавали только трясущиеся плечи. Но эмоциональная волна, исходящая от него, буквально кричала о непереносимом горе.

— Прости… прости…

Кир повторял слова прощения, осознавая, насколько бессильны сейчас любые слова. Но ничего, кроме них, не было. Пространство растворилось в кромешной темноте. Даже внутренний датчик времени, до сих пор исправно отщёлкивавший в его голове размеченные секунды, минуты и часы, замолчал — возможно, что и время исчезло, поглощённое бархатной тьмой, царящей вокруг. Всё было не значимо. Кир, потеряв внешние ориентиры, внезапно ощутил родство с Аб-Нусом — настолько близкое, что мог бы читать его мысли. Впрочем, именно сейчас Аб-Нус не мыслил — целиком поглощённый острейшей болью, он переживал потерю. Кир деликатно отстранился, прерывая контакт. Аб-Нус прерывисто вздохнул, пару секунд помолчал и сказал:

— Спасибо. Я не виню тебя. Слишком хорошо знаю Аш-Шера, могу представить, как всё было. Смешно… Он обещал мне, что не тронет фэйрин, проведёт «мягкую» реформацию: морализация, лёгкий адресный гипноз, стандартный набор «чудес». Это вполне реально, просто затратно по времени. Год жизни элоима в режиме наблюдения плюс десяток временных синхронов в общей сложности на пару наших часов. Всего лишь год и пара-тройка часов! У фэйрин тысячи лет прошли бы, они бы безболезненно, постепенно менялись. Они непременно поддались бы, это же дети по сути, им нравятся… нравились новые игры. — Аб-Нус запнулся. Кир испугался было, что на этом он и остановится, но Аб-Нус продолжил: — И я, дурак, поверил. Поверил, что Аш-Шер пожертвует годом своей жизни там, где может обойтись неделей. Я же не мог не отдать Фаэр, понимаешь? Он загнал нас с отцом в ловушку. Мы планировали, что Фаэр станет экспериментальным миром. Я добровольно принял роль всеэлоимского придурка, позорящего доброе имя Нус-Тара, а отец взял на себя регулярные энергетические вливания в эксперимент — я же не мог «собирать», фэйрин не знали «божьего страха». Отец давно не вёл собственные проекты, поскольку осознал, насколько безнравственно такое… «творение». Он консультировал стажёров и начинающих демиургов, его репутация и опыт были всегда востребованы. Если бы нам удался первоначальный план, и отец стал моим куратором, мы бы довели проект до конца, и его результаты подорвали бы гнилые основы элоимского устройства. Но Совет, несмотря на первичное согласие, отклонил запрос отца и назначил моим куратором Аш-Шера. Я только недавно узнал, что твой отец давно приметил Фаэр и делал всё, чтобы подобраться к миру поближе. Он заблокировал вливания отца, энергодефицит очень скоро стал очевидным. Несколько кураторских докладных в Совет — и конец. Когда всё вскрылось, отец хотел выкупить Фаэр, но Аш-Шер шантажом вынудил его отступить. Я сам уговорил отца отказаться от дальнейших попыток — если бы Аш-Шер выступил на Совете и раскрыл его участие в проекте, это означало бы крах всего, чего достиг отец. Я подписал отказ от Фаэра, отдал его за символическую цену. Единственное, о чём просил — позволить мне провести реформацию. Временны́е потери меня не пугали, я бы и не одним десятком лет ради них пожертвовал. Но Аш-Шер отказал мне и в этом. Сказал, что «без сопливых гололёд». Я ничего не понял, если честно. Ты понимаешь, что значит это выражение? Хотя… Какая разница?

Аб-Нус замялся на секунду и подытожил:

— Всё. Теперь точно всё. Ничего не поменять.

Кир, уже и не пытавшийся найти хоть какие-то слова, съёжился и вздохнул. Ему было горько и муторно, хотелось поскорее вернуться в свою комнату, запереться, остаться наедине. Даже незваная мысль о Шав не обрадовала, не согрела — напротив, озаботила необходимостью что-то объяснять при встрече, говорить. А говорить не было ни сил, ни желания. Уснуть бы и не просыпаться, вот что.

Аб-Нус, видимо, уловил эмоциональный фон, потому что хлопнул, прощаясь, Кира по плечу и, и сделав в сторону несколько шагов, слился с темнотой. Надо думать, ему говорить хотелось ещё меньше.

Кир, несмотря на охватившие его апатию и усталость, без приключений добрался до выхода и покинул адаптационную сферу. Освещаемые мягким приглушённым светом коридоры Центра были безлюдны — техники здесь появлялись только в чрезвычайных случаях, а элоимы, как правило, уходили домой прямо из сфер адаптации через собственные порталы. Кира при мысли об использовании портала ощутимо передёрнуло. Осознание произошедшей с ним перемены в очередной раз смешало мысли и чувства. Он сбился с шага. Остановился. Медленно вытянул перед собой руки. Покрутил ими, рассматривая. Они были непривычно длинны, ладони стали немного шире, и даже пальцы выглядели иначе — удлинились и укрупнились в суставах. Перевёл взгляд на ступни. Мда. Комичное зрелище. Пальцы сиротливо торчали из открытых мысков сандалий. Кир, воровато оглянувшись, потянул вверх подол ритуальной рубахи. Хмыкнул. Принципиальных видимых отличий не нашёл, но мимолётно отметил, что волосы на ногах ещё больше загустели и потемнели. Вспомнил, как лет в пять, наблюдая отца в открытой пляжной одежде, наивно поинтересовался, почему «у папочки на ножках такие же волосики, как у реликтового о-ран-гу-та-на, о котором недавно рассказывал „Эцадат“?». Отца аж перекосило, но тогда он ещё брал на себя труд сдерживаться. Буркнул что-то невнятное, помнится. А вот сейчас, пожалуйте, сам Кир не хуже. Неужели в нём и ярость Аш-Шера тоже может проснуться? Ох, нет, вот не надо этого. Походить на отца совсем не хотелось.

Он мысленно воспроизвёл образ-код. В стене послушно обозначилась дверь, потом растворилась, чтобы вновь собраться в монолит, когда юноша выйдет. Решительно шагнув в открывшийся проём, он едва не ослеп от яркого солнечного света. Задрав голову, несколько минут с почти детским восторгом любовался небом. Дневной спутник только-только поднялся над горизонтом, явив свой красноватый бок. Кир с удовольствием сделал вдох полной грудью: сегодня воздух был явно с гор — хрустально чистый, несущий прохладу даже в самый зной. Он нравился Киру ничуть не меньше морского. Хотя и степные концентраты были по-своему хороши — будоражили, волновали, звали в дорогу. Ах-х! Ну до чего же вкусно сегодня дышится! И никого вокруг: техники-трибы, понятно, не появятся до конца смены, а собранные, сосредоточенные на текущих проектах элоимы перемещаются через порталы, давно позабыв, как прекрасен Зимар, как хорошо жить на нём. Кир усмехнулся. Для чего им тысячи лет жизни, если они не видят жизни?

Вступив в ментальный контакт, он подозвал к себе ближайшего из рассекавших высоко в небе инмобов. Квазиживой механизм, с готовностью зависший перед ним невысоко над землей, выглядел странно: полностью прозрачный корпус открывал взгляду многочисленные сочленения, трубки, технические узлы и даже мозговой центр. Впрочем, в этом была какая-то извращённая эстетика. Наблюдение за внутренней жизнью разумного механизма могло бы увлечь, если бы Кир не был так вымотан. Внешне инмоб напоминал гигантское насекомое, состоящее из раздутого «брюшка» пассажирского корпуса, длинного сухого «туловища» агрегатной части и небольшой «головы», отведенной под собственно мозг. Уместно выглядели даже упоры-стабилизаторы, напоминавшие тонкие лапки с множеством сочленений. Возможно, они несли и другие функциональные нагрузки, но вдаваться в такие подробности желания не было — усталость наваливалась всё сильнее, да и голод заявил о себе так остро и внезапно, что даже руки и ноги стали как ватные. Кир коснулсяразума инмоба и спросил, согласен ли тот доставить его домой. Инмоб, выражая готовность, отреагировал так ярко и эмоционально, что это вызвало улыбку. Кир не успел подумать, что инмоб совсем новенький, поэтому так контактен, как в мозгу уже возник образ золотистого сияния: счастье, счастье, я полон сил, полезен и востребован! Одна из стенок «брюшка» мягко отъехала вверх, открывая удобное пассажирское кресло и «пульт комфорта» с набором различных опций, призванных скрасить время в пути. Кир с готовностью плюхнулся на мягкое сиденье, которое моментально приняло полулежачую форму. Инмоб чутко реагировал на физическое состояние пассажира. Из «пульта» полились негромкие «звуки природы» — расслабляющий шум морского прибоя. Кир зажмурился и блаженно вытянулся в кресле, сейчас уже напоминавшем скорее кушетку. Поданный через полминуты энергетический коктейль порадовал свежестью ингредиентов и вкусовой гаммой. Погружаясь в блаженную дремоту, юноша едва успел подумать об адресе доставки. Момента, когда прозрачная дверца вернулась на своё место, герметично запечатывая капсулу, после чего инмоб, сложив упоры, плавно взмыл вверх, быстро прошил облачный слой и вошёл в стратосферу, пассажир уже не зафиксировал.

Глава 10

«Чернэ очы йдетэ спаат… чернэ оч-чы…черне-е-э-э… о-о-очы… шкода хлопцу настократ… спат-спат-спа-а-ат…», — гортанные, твёрдые звуки, слагающиеся в непонятные, но чем-то необъяснимым очень близкие слова, тревожили, волновали тёмные воды сна.

«…Просыпайтесь, Кир, через пять минут мы подлетаем к Минакии. Прежде чем я начну снижение, предлагаю полюбоваться видом северного сияния, нередкого на этой высоте». Кир зевнул и поёжился. Предлагаемое зрелище не впечатлило. Возможно, и потому, что напомнило о Фаэре. Да и недавний сон, странный и тревожный, пока не отпустил, хотя почти рассеялся. «Чернэ очы…» — что это? Слова, но на каком языке? Очы. О-чы. Нет, никаких ассоциаций. Но почему так взбудоражил этот сон? Что там ещё было, кроме слов… Ведь что-то ещё было, определенно… Свет. Много-много света. Огромное окно. Да! Свет именно оттуда шёл, верно! Ощущение тепла. Спине мягко и уютно… живое тепло. Покачивание, приятное, убаюкивающее… Я что, лежал? На чём? И почему всё вокруг было таким огромным, потолок высоченный, окно… лицо… Лицо? Да, точно! Галма, красивая, шепчет что-то, улыбается, поёт… Поёт? Галма — поёт? Зачем? Ничего не понимаю… Но она пела, галма во сне пела… как это там?.. «Шкода… хлопцу… настократ…» Пела и покачивалась слегка, точно подкидывала что-то на коленях. «А-а-а! Всё! Понял! Я лежал на её коленях! Я малявкой там был! Она меня качала! И мне пела, мне! Галма пела мне… Красивая такая… И пахла вкусно… Хороший какой сон… Досмотреть бы…» Кир вздохнул и открыл глаза: досмотреть вспугнутый инмобом сон явно не светило — приближалась Минакия.

Инмоб, плавно снижавший скорость и высоту на протяжении пары минут, прошёл туманный слой облаков и вынырнул над Минакией. Остров, покрытый в долинах сочной зеленью, которую питали две полноводные реки, берущие начало в горах, уютно нежился в ладонях ласкового моря. Инмоб зашёл на круг, облетая Минакию, — похоже, уловил эмо-фон пассажира и решил дополнительно угодить. Действительно, Кир, не единожды видевший остров отца с высоты, всякий раз любовался его гармоничным устройством. После динамичного Эл-Малхута, в котором юноша ощущал себя незначимой частью огромного, работающего без сбоев механизма, Минакия представлялась оазисом уюта и свободы. Да и являлась таковым — разумеется, пока домой не возвращался отец. Мысль о неизбежном и скором его возвращении разом испортила настроение. Кир понимал, что отношения с отцом изменились — похоже, бесповоротно. Также понимал, что не имеет никакого желания исправлять ситуацию. Но тогда нужно что-то радикально менять, только что он мог, неинициированный элоим? Кстати, об инициации… Это что же, скоро придётся проходить ритуал, раз «минус-поле» играючи сделало из шестнадцатилетнего элоима девятнадцатилетнего выпускника, которого от инициации отделяет лишь несколько месяцев интенсивной подготовки? Но ведь добавились только три года, а не знания! О-о, ше-ед! И что теперь будет, а?

Разболелась голова. Думать о ближайших перспективах не хотелось. Ничего хорошего они, понятно, не сулили. Инмоб, безошибочно считывающий состояние пассажира, оставил попытки развлечь Кира и, облетев дом, приземлился на заднем дворе, неподалеку от импровизированного сада Шав. Дом, точнее, целый комплекс построек, выращенных домом, надёжно закрывались куполом защитного поля. Снять защиту дом мог только для носителей родового кода — то есть Кира и отца. Доступ для деда Шера отчего-то был закрыт. Признаться, Кир об этом ничуть не сожалел. Аш-Шер маниакально охранял своё имущество, хотя, на памяти Кира, никаких поползновений на него не было. Равно как и смысла в защитном поле: кому здесь покушаться на личную территорию демиурга — другим демиургам, что ли? Так у них свои острова есть, и дома, и Сферы творения. Хотя, как показал недавний опыт, за чужими Сферами охота всё-таки шла. Но здесь, на островах, немыслимо было представить, от кого стоит так старательно закрываться. Конечно, в Эл-Малхуте существовали районы, — в основном из заселённых ремесленниками и технарями, — где кишела какая-то своя, тёмная жизнь, время от времени прорывающаяся, словно нарыв — гноем, преступлениями на бытовой почве. Отец, иногда ещё подключавшийся к Айкон[6], жаловал именно тот поток, где круглые сутки, смакуя подробности, излагались детали и схемы совершенных преступлений, — говорил, что его это хорошо расслабляет. Думать о странностях отца Киру не хотелось. Инмоб, ненавязчиво списавший с чипа пятую часть витэнера и по инициативе пассажира получивший также и чаевые, плавно поднял вверх купол пассажирского отсека и пропел короткую рекламную песенку:

Всем хорош я и удал,

Мастер Дар меня создал.

Мастерские три-семь-девять

Не такое могут сделать!

Мастер Дар, мастер Дар,

Славься, мастер Да-а-ар!

Кир усмехнулся — искренний энтузиазм инмоба позабавил. Чувствовалось, что тот действительно недавно создан, потому так восхищается даже пошленькой песенкой, вложенной в него неудачником Даром, оставшимся без второго имени и обречённого всю оставшуюся жизнь создавать вещи для комфорта демиургов. Кир не однажды летал с видавшими виды инмобами — вот те уже смотрели на жизнь куда как циничнее. Но огорчать молодого инмоба не хотелось, Кир отогнал пессимистичные мысли и пообещал, что непременно ещё полетает с ним. Инмоб вспыхнул искрами признательных образов. Поблагодарив за приятный перелёт, Кир выбрался из уютной капсулы и с напряжением, до сладкой дрожи, потянулся всем телом. Инмоб воспарил практически бесшумно и через несколько секунд растворился в небе.

Кир сделал глубокий вдох. В саду Шав расцвели яблони, ветер доносил одуряющий аромат. Поблизости гудели пчёлы, вокруг порхали пестрые бабочки, мелкие невзрачные птахи извлекали из себя невообразимые трели. Жизнь кипела, заполняла собой пространство, росла и ширилась — и от напора этой яростной силы кружилась голова. В дом не тянуло. Кир ступил на одну из благоустроенных Шав дорожек, выстеленную колкой сосновой корой. Дорожки в саду отличались своенравием: петляли, неожиданно поворачивали, а порой и закольцовывались — поэтому редко приводили дважды в одно и то же место. Сейчас это было Киру на руку. Определенности не хотелось. Он медленно шёл, слушая, как поскрипывает кора под пробковой подошвой сандалий. Размеренная ходьба немного отвлекала от навязчивых мыслей. Вскоре к хрусту коры, гудению пчёл и птичьим трелям добавилась мелодия — пока ещё отдалённая, плавно перетекающая из ритма в ритм, приятно волнующая и тревожащая одновременно. По мере приближения мелодия набирала силу, звала к себе, вела, увлекала. После очередного витка дорожки взгляду открылась зелёная лужайка, в середине которой, подобрав под себя ноги, сидела Шав. Возле её склонённой головы трепетал тремя парами неутомимых крылышек «колибри» — миниатюрный инмоб, чей крохотный мозг вмещал в себя миллионы мелодий: от древней классической музыки до современного андеграундного игленда, создаваемого в трущобах унитполиса. Кир считал, что не очень хорошо разбирается в музыке, хотя благодаря стараниям Шав имел развитый слух и даже узнавал многие композиции. Разумеется, музыкальные занятия приходилось проводить втайне, поскольку среди элоимов не поощрялась бесполезная трата времени. По мнению отца, только неинициированные неудачники могли позволить себе роскошь бездарно прожигать жизнь. Однако, несмотря на демонстрируемую Аш-Шером неприязнь к музыке, Кир чувствовал, что отец не вполне искренен. Свежи были в памяти несколько эпизодов. Он помнил, как однажды застал отца в компании «колибри», воспроизводившего странную мелодию, на первый взгляд, казалось бы, лишенную ритма. При появлении сына Аш-Шер хлопнул в ладоши, отключая инмоба, и сразу же отослал сына, запретив впредь входить без разрешения. Но Кир успел увидеть смятенное и взволнованное лицо отца. Это сильно поразило мальчика, и он хорошо запомнил происшествие, несмотря на то, что был тогда совсем мал.

Мелодия, которую сейчас воспроизводил «колибри», напоминала ту, давнишнюю, отцовскую. Кир уже знал, что она называется «блюз», хотя не нашёл упоминания о ней ни в одном историческом справочнике «Эцадата». Впрочем, «Эцадат» не менее многозначительно молчал и по поводу других древних музыкальных течений, например, хард-рока, чьи мощные пробивные вибрации Кир распробовал не так давно. Задумавшись, юноша не сразу заметил, что Шав, до сих пор неподвижно сидевшая в странно знакомой позе, прерывисто вздохнула и закрыла лицо ладонями. Кир, встревоженный внезапной переменой, присел перед ней на корточки, прикоснулся к плечу и, повинуясь внезапно возникшему интуитивному ощущению, тихо позвал:

— Ша-ав… Я вернулся. Посмотри, на меня, пожалуйста. Только не пугайся — кажется, я немного изменился…

Однако прежде всегда отзывчивая Шав никак не отреагировала на его слова. Более того, у Кира создалось впечатление, что она его вообще не слышит. Недавнее интуитивное озарение, что обращаться с ней сейчас следует очень бережно, только усилилось, поэтому он осторожно коснулся её ладоней, накрыл своими и потянул в стороны, открывая лицо Шав. И, не сдержавшись, сдавленно охнул — Шав плакала! Совершенно беззвучно, и от этого ещё более горько. Веки её были закрыты, но слёзы, наливаясь во внутренних уголках глаз, стекали быстрыми ручейками по уже влажным щекам. Губы Шав слегка набухли. Кир внезапно ощутил острое возбуждение — но тут же устыдился своего порыва. Он поднёс её ладони к лицу и вжался горячим лбом в прохладные лодочки сведенных пальцев. Стало немного легче. Шав все так же не отзывалась, но Кир чувствовал, что поступает верно, сохраняя телесный контакт. Наконец, через несколько минут, он ощутил слабое движение пальцев и, разом отпрянув, жадно вгляделся в её лицо. Шав смотрела прямо на него — но с таким странным, мучительным и в то же время счастливым выражением, что он растерялся. А когда она протянула к нему руки и дрожащими пальцами провела по его лицу, словно бы знакомясь, открывая заново, он окончательно перестал понимать происходящее. Глаза Шав лучились нежностью, она шептала что-то еле слышно, не прекращая прикасаться к его лицу, волосам, рукам — оглаживая, лаская. Он не сразу расслышал, что она повторяет одну и ту же фразу: «…мальчик, мой мальчик маленький… как же ты вырос… какой красивый… вылитый отец…».

Понимая, что с ней происходит что-то особенное, он решился заговорить, в надежде успокоить. Сделал глубокий вдох и произнес, стараясь, чтобы голос звучал ровно и убедительно:

— Шав, всё хорошо, я с тобой, я дома. Смотри, живой-здоровый, разве что повзрослел немного, но это ерунда. Всё в порядке. — Обострившаяся интуиция подсказывала ему, что часто называть её по имени сейчас — верный ход, и он повторил: — Ша-ав… Всё будет хорошо, я с тобой, милая.

Но вопреки ожиданиям она не успокоилась, а, напротив, нахмурилась и сказала то, от чего Кира пробрал озноб:

— Что это значит — «шав»? Это имя? Чьё оно? Зачем ты обращаешься так ко мне, меня зовут Эви! Я… Я твоя…

Не закончив фразу, она вздрогнула всем телом, будто человек, грубо разбуженный в середине сновидения. Глаза её затуманились — но уже через секунду на Кира смотрела прежняя, хорошо знакомая ему Шав. Он незаметно выдохнул — отпустило! — но тут же снова напрягся.

Шав, встревоженная, пристально вглядывалась в него.

— Ох, нет… Это «минус-поле», так? Сколько: три, четыре?

Кир попытался улыбнуться, но получилось криво:

— Ну, разве важно это теперь? Три года, отец сказал. Ещё сказал, что могло быть и хуже.

— Три… Могло быть и хуже, да. Но… — Шав осеклась. — Всё. Всё хорошо. Ты здесь, ты есть, мы всё наверстаем. — Она говорила и успокаивающе поглаживала ладони Кира — собранная, знающая ответы на все вопросы, мудрая, самая лучшая на свете Шав. Контраст между её недавней потерянностью и теперешней уверенностью в себе был так велик, что Кир не удержался от вопроса:

— А что с тобой произошло? У тебя было такое лицо… Я испугался за тебя! Ты… ты плакала! Почему? Что случилось?

Шав вздохнула:

— Ничего не случилось, дорогой. У меня и тебя всё хорошо. Но одной… э-э…одному человеку сейчас очень плохо. Я была рядом с ней… с ним…в общем, я была рядом. Прости, больше пока не могу тебе объяснить.

Она опять помрачнела и задумалась.

«Колибри», притихший на время разговора, выпорхнул из травы и завис чуть выше головы Шав. Пропел вопросительно несколько нот. Кир взмахнул рукой, отсылая его, но инмоб внезапно заупрямился, не подчинился и продолжил парить на прежнем месте, издавая едва слышное низкое гудение. Кир повелительно хлопнул в ладоши, желая его отключить, но обнаглевшая «птичка», перепорхнув за спину Шав, прочирикала что-то, явно оскорбительное, прозрачно давая понять, что исполнять его указания не станет.

— Оставь. Он перевозбудился из-за моего… из-за недавнего срыва. Пусть покапризничает, он же маленький, ему можно.

Голос Шав звучал глухо и устало. Кир передёрнул плечами: ладно, как скажешь. Повисла пауза — неудобная, непривычная. Нежелание Шав объяснить своё состояние остро его задело. Раньше она никогда не вела себя так и тем более не таилась. Кир растянулся на траве, боком ощущая тепло, исходящее от её тела. Но она не протянула руку и не коснулась его, как делала всегда. Сердце стучало гулко, ток крови отдавался в ушах лёгким шумом. Он сделал вдох, ощущая в горле невесть откуда взявшийся комок. Может, и к лучшему, что так… Всё равно рассказывать об очистке Фаэра Кир сейчас был не в состоянии — если честно, больше всего хотелось бы забыть о произошедшем. Он поймал себя на мысли, что действительно изменился: на смену былой легкости и беззаботности пришла тяготящая ответственность.

Из тягостных раздумий его вывели внезапные громкие звуков. Утративший эмоциональную стабильность инмоб, видимо, решил разрядить обстановку и не нашёл ничего лучше, как запустить начало кантаты «Кармина Бурана». Кир невесело усмехнулся, вспомнив, с каким упоением совсем недавно слушал её вместе с Шав. Мысли неожиданно ушли в сторону. А что, если и с Шав теперь начнутся совсем другие отношения? Как всё запуталось! Проклятье!

Инмоб, руководствуясь какой-то своей, похоже, уже испорченной логикой, усилил громкость, и музыка теперь буквально гремела над поляной, но даже это не отвлекало Шав от погружённости в себя. Кир ощутил, как его заполняет раздражение. «Да что с ней такое?! Словно чужая, как будто не видит меня, совсем не чувствует, можно подумать, что я ей никто, посторонний, пустое место!!». Кровь бросилась в голову, он вскочил на ноги, сжимая кулаки. В правой ладони вместе с вырванной травой оказался невесть откуда взявшийся мелкий камешек. Злополучный инмоб, заходя на новый круг и вибрируя от собственной наглости, беспечно снизился, рука сжала камень — и острая ярость обрела зримую цель. Камешек звонко дзангнул, отскочив от радужного корпуса «колибри», не причинив тому никакого вреда, но сам факт произведенного насилия окончательно закоротил и без того уже нестабильные нейронные цепи в мозге капризной «музыкальной шкатулки». Инмоб взвыл почти на ультразвуке, потом устрашающе загудел, закружился вокруг Кира, будто собираясь атаковать, но потом передумал и резво рванул в сторону дома. Напрасно уже очнувшаяся Шав хлопала вслед ему и даже кричала — инмоб вышел из подчинения. Кир чертыхнулся и припустил вдогонку, путаясь в подоле опостылевшей рубахи. Уже почти добежав до дома, в резком прыжке едва не схватил взбесившегося инмоба, но не дотянулся совсем немного — неудобные тряпки помешали. «Колибри», возбуждённо вереща, ворвался в дом, Кир, на ходу сдирающий рубаху, влетел следом за ним, и наконец, запыхавшаяся Шав замкнула триумфальный забег.

Глава 11

Дом едва слышно щёлкнул, переходя в активный режим, но на требование Кира немедленно отключить свихнувшегося инмоба ответил неодобрительным молчанием. Будучи искусственным интеллектом высшего порядка, он находил негуманными подобные меры и предпочёл сделать вид, что требование младшего хозяина было озвучено недостаточно убедительно, чтобы считать его приказом. «Колибри», гудя на басах и осмотрительно барражируя вне зоны досягаемости, время от времени с демонстративной яростью камикадзе врезался в стены, которые, впрочем, вовремя реагировали и легко отпружинивали бесшабашную «птичку». Кир несколько раз попытался сбить его снятой с себя рубахой, но это привело лишь к тому, что инмоб ещё больше возбудился, принялся хаотично метаться, после чего, словно вспомнив о чём-то архиважном, с неожиданной прытью рванул на отцовскую половину дома. Шав, наблюдавшая за манёврами «колибри» и дикарскими прыжками Кира, одетого лишь в символические шортики из поллака, хохотала, утирая накатившиеся на глаза слёзы. Кир, воодушевившись её смехом, побежал следом за инмобом, осыпая ругательствами и сбрендившего «колибри», и чересчур умный дом, и заодно тех далеких предков, которые додумались до создания ИИ. Инмоб, носившийся над его головой взбесившейся пичугой, то и дело разражался обрывками композиций, мешая в кучу все древние мёртвые языки и музыкальные стили. Когда он ещё больше ускорился и врубил на полную громкость «No Leaf Clover», Кир подумал, что дело плохо. И действительно, зубодробительный гитарный проигрыш едва успел смениться обманчиво-лиричным

«Then it comes to be that

the soothing light at the end of your tunnel

Was just a freight train coming your way

Then it comes to be that…»[7]

как инмоб на полном ходу врезался в защитное поле, закрывающее вход в отцовские апартаменты. Бедная «птичка», чирикнув нечто невразумительное, закружилась волчком, опускаясь по расширяющейся спирали. Кир с готовностью подставил раскрытые ладони, готовясь сграбастать нарушителя спокойствия. Кто знает, чем завершилась бы эта сцена, если бы не появление Шав. Опознав её, система защиты вышла из режима невидимости, по экрану побежали радужные всполохи, и с едва слышным шорохом (Аш-Шер тяготел к спецэффектам) охранное поле отключилось. Инмоб, секунду назад трагически планировавший навстречу неотвратимому наказанию, неожиданно резко встрепенулся и взмыл вверх из почти закрывшихся ладоней Кира. Вероятно, так удачно подвернувшееся «окно возможностей» придало бунтарю новые силы. Он демонстративно сделал круг над головой, сохраняя, впрочем, безопасную дистанцию, после чего врубил на полную «Hello, hello, hello, how low? Hello, hello, hello, how low?Hello, hello, hello, how low?»[8] и влетел в просторные комнаты Аш-Шера, восторженно попискивая от осознания собственной наглости. Шав уже не смеялась — прислонясь спиной к стене, тихо охала, держась за живот.

— Веришь, аж мышцы свело, сто лет так не…Уф-ф… И ведь как тонко стебётся, негодник! Это ж надо: подлетел к тебе и выдал… Ты последнюю-то песню узнал, нет? «Smells Like Teen Spirit»! Ой, не могу-у-у! — Её накрыл новый приступ хохота.

Раздосадованный Кир повернулся к ней и проговорил, с трудом удерживаясь, чтобы не повысить голос:

— Ну и вот что смешного, я не понимаю! Что смешного он сделал, чтоб аж до истерики доходить, а?

Шав помотала головой: сейчас, погоди секунду, всё объясню. Потом не без труда взяла себя в руки и заговорила спокойно, хотя голос её подозрительно подрагивал:

— Милый, если бы ты не только загрузил в память лингво-пакеты «Мёртвые языки Зимара», но и активно развивал тот же, положим, английский, ты бы понял, что наш милейший «птенчик» сделал тебе весьма прозрачный намек. «Smells Like Teen Spirit» в буквальном переводе означает «ты пахнешь как подросток». И про свет фар товарняка в конце тоннеля тоже очень… очень уместно получилось. — Губы Шав предательски дрогнули, но она смогла сдержаться.

Кир, несмотря на не прошедшую до конца злость, ухмыльнулся:

— Ну да, и вправду смешно! Не думал даже, что «колибри» настолько развит, что и юморить научился. Только вот скажи мне, что мы с ним будем делать, с таким продвинутым?

«Продвинутый» беспечно пилотировал, нарезая круги под сводами прозрачного купола, и как будто не подозревал, что над ним сгущаются тучи, но Кир на всякий случай понизил голос — чтобы через секунду посмеяться над собственной глупостью: инмоб-эмпат реагировал на эмоциональный фон хозяев.

Будто прочитав его мысли, Шав лукаво улыбнулась:

— Вот-вот. Нам нужно всего лишь успокоиться и немного подождать. Бедолаге и так сегодня досталось — настоящий шквал эмоций пережил. Он уже приходит в себя: слышишь, что мурлычет?

Да, инмоб действительно перешёл на лиричные песни. Кир согласно кивнул и уселся на пол, вытянув ноги во всю длину. Покои отца соответствовали характеру Аш-Шера — минимализм во всём, если не сказать аскеза, но посидеть на полу Киру захотелось вовсе не из-за нехватки удобной мебели. Хотелось простоты и основательности. Волна возбуждения, вызванная яркими эмоциями, схлынула, и он ощущал сейчас странное умиротворение. Возможно, именно водевильное происшествие с инмобом поставило точку в череде драм и личностных перемен двух последних дней. Анализировать произошедшее не было желания, кроме того, Кир именно сейчас чётко ощутил, что в этом, ещё неделю назад непредставимом событийном водовороте он является не случайной щепкой, а одной из значимых частей, посредством которых этот самый водоворот собирал что-то большое и небывалое прежде. Оценив собственную формулировку, он покачал головой: вот это выдал, а? Бред, кому скажи только, полный бред!

— Вот и не говори. Всё ты правильно чувствуешь, слушай себя, время пришло с собой знакомиться… — Шав легко присела на корточки и заключила его лицо в кольцо ласковых ладоней. — Хороший мой, натерпелся… Совсем взрослый стал, возмужал…

Он сидел с закрытыми глазами, расслабленный, спокойный. Близость Шав на этот раз не будоражила, но согревала и наполняла силой. Это было как нельзя более уместно сейчас — более того, нужно. Он благодарно вздохнул и обнял Шав. И когда его губы коснулись её мягких губ, в кратком поцелуе не было страсти, а одна только нежность.

Почувствовав дуновение ветерка, Кир открыл глаза. Шав улыбалась, во взгляде не было ни осуждения, ни насмешки. За её правым плечом парил, мерно трепеща крылышками, «колибри», уже вернувшийся в разум. Шав лёгким кивком головы указала на него, как бы спрашивая: проверим? Кир кивнул утвердительно, не скрывая счастливой улыбки. Она звонко щелкнула пальцами, «птичка» радужно засветилась, подтверждая готовность к работе, и уже через секунду бархатный голос певца, давно ставшего частью одного из древних мифов, запел:

I've never seen you looking so lovely as you did tonight

I ' ve never seen you shine so bright…[9]

На этот раз Кир без перевода уловил все нюансы и, не отрывая глаз от лица Шав, кивнул: да. Никогда прежде… Слова не шли с языка, да и подбирать их не хотелось — он ощущал, что этот момент куда важнее чувствовать. Какая-то новая, особенная связь зарождалась сейчас между ними.

А чувственный голос не отпускал, вёл дальше, не давал закончиться мгновению.

«…The lady in red is dancing with me…».[10]

Вслед за этими словами на стене напротив проявилось объёмное изображение странного, невозможного для Зимара города — высокие острые шпили, выгнувшие спину мосты, маленькие дома, бегущие неширокими улочками к реке, — и тут же пошло рябью. Изображение поплыло, точно акварельный рисунок, смываемый с холста мощным ливнем, и взгляду открылась небольшая комната, вмещавшая в себя рабочий стол, удобное кресло и мягкую бордовую кушетку, стоящую у стены. На столе лежало несколько незнакомых Киру предметов, о которых он мог бы сказать только одно: они прямоугольны. Комнатушка в целом, несмотря на некоторую заброшенность, производила впечатление уютной. В сравнении с основными комнатами Аш-Шера, несущими на себе очевидное клеймо ничейности, её обжитость интриговала ещё сильнее.

Кир шумно выдохнул. Вот ещё новости, прежних будто бы мало было. В голове не укладывалось — это что же, тайник? У отца есть тайник?

Шав поднялась, медленно пересекла огромную гостиную Аш-Шера и подошла вплотную к тайной комнате. Однако переступать через условный порог столь очевидно разных миров одного и того же человека не спешила. Провела ладонью сверху вниз, чтобы убедиться, что защитное поле отсутствует. Кир не торопясь подошёл к ней.

— Ты уверена, что стоит заходить сюда? Это как-то…не очень порядочно, что ли…

— Я зайду ради тебя. Ничего не собираюсь брать отсюда, но раз уж тайна открылась, хочу показать тебе кое-что… Это настоящий раритет, ты такого больше нигде не увидишь. Конечно, выволочку бы твоему отцу устроить за то, как он к таким редким вещам относится — но, с другой стороны, если бы он их хранил в климатическом сейфе, мы с тобой точно «пролетели» бы.

Кир представил себе Шав, таскающую за волосы Аш-Шера, и не удержался от глупого гыгыканья. Она посмотрела на него, удивлённо приподняв правую бровь. Потом улыбнулась — уловила эмоцию. И так, с улыбкой, и шагнула внутрь тайника. Кир мгновенно напрягся, готовый ринуться следом, но внутри её не поджидали ни полчища разумных пауков, ни ещё какие-либо плоды коллективного бессознательного — и он перевел дух.

— Иди сюда. Здесь хорошо, — позвала его Шав, взяв в руки один из прямоугольников тёмно-вишневого цвета. Потом каким-то особенным движением переломила прямоугольник на две части. Тот покорно раскрыл беззащитное белое нутро, испещрённое тёмными значками. Кир, хотя и пользовался при обучении в «Эцадат» в основном режимами «посмотреть-послушать», а также «записать в кратковременную память», всё же был обучен и письму, и чтению. Он знал, что значки эти называются буквами, но впервые видел, чтобы их прятали от глаз, да ещё таким странным образом.

— Ты что, сломала эту штуку, да? И что теперь отцу скажем? Мда-а… Представляю, что будет…

— Ох, варвар мой дорогой, дитя новейших технологий! Книгу невозможно сломать, просто раскрыв её. Она для того и создавалась когда-то — чтобы её раскрывали и читали. Подойди ко мне. Посмотри, какое сокровище…

Он с готовностью сделал шаг и едва успел войти, как за спиной проявилась «завеса» с панорамой города-призрака. Вид с «изнанки» оказался мало того, что трёхмерным, так ещё и движущимся: по дорогам забегали смешные, неудобные с виду инмобы, вдоль домов пошли странно одетые люди: мужчины с галмами и без, галмы в компании себе подобных — среди них были молодые, но встречались и старые, некрасивые, с усталыми телами. Кир озадаченно хмыкнул. Кому и для чего понадобились испорченные куклы? Кроме того, были галмы с детьми разных возрастов — с мальчиками и с… маленькими галмами. У Кира закружилась голова. Он никогда не видел галм-детей. Их сразу создавали зрелыми. В недоумении он оглянулся на Шав. Она, не отрываясь, смотрела на «волшебный экран».

— Как красиво… Как хорошо у неё… Ох. Молчу. — Шав тряхнула головой. — Кир, это голограмма, запись. Не спрашивай меня, что к чему, я сама пока не разобралась. Видимо, система защиты из-за генетического родства определяет тебя как Аш-Шера и включает установленные им настройки.

— Но как мы теперь выйдем отсюда? Представь только, что будет, когда он нас здесь найдёт? — Кир уже представил и понял, что малой кровью дело вряд ли обойдётся.

Однако Шав вовсе не казалась обеспокоенной.

— Не переживай. Раз система признала тебя своим, то и выпустит по первому твоему требованию. Вот попробуй: прикажи голограмме отключиться.

Конечно, Кир попробовал. Не успел подумать, как «завеса» рассеялась. Жаль, красивая была…

Сидящая на кушетке Шав кашлянула:

— Пить хочется… «Картинка» в любой момент вернётся, я уверена. Достаточно только захотеть. Но с этим и позже поиграть можно. Давай-ка сюда садись, — похлопала она по кушетке, — будем книгу читать.

Часть II. Совсем как люди

Глава 1

Книга пахла тонко и пряно. Запах слегка тревожил, но больше нравился — как всё, что имело отношение к Тадеашу. Эви провела тонкими длинными пальцами по прочитанной странице и закрыла книгу. Её всегда интересовали мифы, но в этих вырисовывался какой-то странный мир. Как будто и знакомо всё по отдельности, а вот вместе — чуждо и вызывает неприязнь. Хотя и увлекает при этом.

Серьёзное чтение Эви решила отложить на другой день. Сегодня вечером предстояло очередное свидание. Она приятно волновалась, потому что после прогулки планировала пригласить Тадеаша к себе «на кофе». То, что они оба уже созрели для перехода к большей близости, было очевидно. Тадеаш нравился Эви основательностью, уверенностью в себе, а также тем, что очень мило, буквально на пару секунд, робел, стоило им только случайно соприкоснуться. Признаться, она тоже испытывала томление, когда смотрела на него. Он привлекал её мужественной, без слащавости, красотой. Густые тёмные, слегка подвивающиеся на висках и затылке волосы, высокий лоб, тёмно-карие, вытянутые к вискам глаза, аккуратно вылепленный нос с нервными ноздрями и чувственные, тонко очерченные губы, сойдясь в одном лице, создавали невероятно притягательный, с точки зрения Эви, облик. Впрочем, если судить по количеству заинтересованных женских взглядов, так и липнущих к Тадеашу, её мнение разделяли многие. А если добавить к уже сказанному высокий рост и пропорционально сложённую фигуру… Что ж, Эви могла понять других женщин, тайком облизывающихся на её спутника. Поддавшись внезапному куражу, она хмыкнула: вот уж дудки! Этого мужчину она никому не уступит!

Скажи кто ещё неделю назад, что она будет так волноваться, думая о мужчине, Эви не поскупилась бы на ироничные замечания. Вот что-что, а кошачья влюбчивость не имела к ней отношения. Эви была слишком умна, чтобы позволить себе банальные вещи. Те чувства, которые будил в ней Тадеаш, были одновременно просты и сложны. Своё желание она осознала ещё вчерашним вечером, когда увидела его, по случаю майской теплыни одевшегося в лёгкие льняные брюки и светло-сиреневую рубашку. Стоило Эви, поздоровавшись, отвести взгляд от его лица и посмотреть чуть ниже, в вырез не застёгнутой на две пуговицы рубашки, в котором виднелись тёмные волосы, как у неё едва не подкосились ноги. Накатило такое острое вожделение, что ей стоило большого труда не выдать своё волнение. Конечно, период воздержания давно затянулся, но всё же силу влечения именно к этому мужчине сложно было объяснить только потребностями тела. Эвика не разделяла присущего многим женщинам страха остаться одной и, как следствие, желания непременно кому-то принадлежать. При этом она не была «синим чулком» или воинствующей феминисткой, отнюдь. Ей нравилось быть женщиной, она хорошо сознавала свою привлекательность и могла бы выбирать из череды поклонников — если бы имела намерение коллекционировать их. Чутко ловящая настроения собеседника, обладающая тонким чувством юмора, неплохо эрудированная, она легко чаровала мужчин, не прикладывая для этого видимых усилий. По большому счёту, Эви никогда не преследовала цели казаться очаровательной — она таковой являлась. Несмотря на внешнюю открытость, она никому не доверялась полностью, не испытывала потребности объяснять себя. Немногочисленные романы, перемежаемые длительными периодами одиночества, не оставили в её душе сколь-нибудь серьёзных следов. Нельзя сказать, что ей встречались «не те мужчины» — напротив, с точки зрения практичных подруг, они представляли собой весьма перспективные кандидатуры. Но не было главного. Даже на самой высокой волне чувственного взлёта душа её не отзывалась. А после, когда место новизны начинала замещать привычка, и мужчины становились требовательны и ревнивы, Эви мечтала только об одном — остаться одной. Стоило ли удивляться тому, что ни один из её романов не длился больше года? Ей удавалось заканчивать изжившие себя отношения так деликатно, что мужчина, получив отставку, не чувствовал себя оскорблённым. Мать Эви долгое время не оставляла попыток выдать дочь замуж за «хорошего человека», но после недавнего романа Эвики с модным пражским ресторатором, который завершился традиционно — мирным разъездом и обменом дружескими звонками, смирилась с тем, что внуков нянчить, скорее всего, не доведётся, и занялась устройством собственной жизни. Эви понимала беспокойство матери: дочери тридцать пять лет, а у неё нет не только мужа, но даже постоянного партнера. Неумолимое время всё чаще намекало на то, что молодость не вечна. Но что могла сделать Эвика, если мысль завести ребёнка от мужчины, к которому она чувствовала лишь симпатию, претила изначально? Она не отчаивалась — будучи фаталисткой, верила в судьбу. Кроме того, из любых любовных неурядиц у неё всегда оставался выход в мир, полный света, красок и смысла. Закрытая и слегка отстранённая в общении с другими людьми, в своих картинах Эви открывалась так ярко и откровенно, что это не могло не вызывать ответный отклик. Она не стремилась к популярности и не старалась как-то «выбиться в люди», но благодаря тонкому пиару и организационным талантам одного из бывших возлюбленных стала-таки достаточно заметной фигурой в кругу пражского бомонда. За два последних года прошло несколько удачных выставок, после которых её картины стали востребованы и хорошо продавались.

Попытка разобраться в своих чувствах мало что прояснила. Тяготение к Тадеашу, возникшее едва ли не с первых секунд знакомства, было по меньшей мере странным. Но в этой нелогичности, в хорошо ощущаемых Эви внутренних изменениях, которым она пока не хотела давать имя, присутствовало что-то сверх привычных, будничных категорий. Вряд ли стоило оценивать происходящее с позиций прошлого опыта — поскольку ничего подобного прежде Эвика не испытывала. Она решила, что не станет дальше копаться в себе, пусть всё идёт как идёт. Никакой опасности со стороны Тадеаша не исходило: он волновал её, будоражил воображение — и при этом внушал доверие. Конечно, она пока что знала о нём немного: в Праге по делам, не чех — родился в маленьком городке где-то в Польше, многие годы живёт, не привязываясь к какому-либо одному месту в силу специфики своих занятий. Положа руку на сердце, это были не то чтобы немногочисленные, а, прямо скажем, скудные сведения — но ведь и знакомство их только начиналось. Тадеаш производил впечатление серьёзного и уверенного в себе человека. Положительно невозможно отказаться от такого мужчины! Дурой надо быть!

Дурой Эви не была. «Сложной», «неуступчивой», «эмоционально реагирующей на всякую ерунду вроде больного котёнка, в то время как мужчина ласки хочет!», «повёрнутой на своём внутреннем мире», «провалившейся в головой в свой драгоценный талант» — о, Эви слышала так много разнообразных сентенций о себе, что удивить её чем-то новым вряд ли удалось бы. Но вот дурой она точно не являлась. Скажи, Дали?

Дали — тощий, длинный кошачий подросток — подошёл неслышно и обвился вокруг ног вопросительным знаком. Уставился наглыми жёлто-зелёными глазищами, потом разинул острозубую пасть и выдал хриплое и чувственное «М-мяяяу!». Вот и понимай его, как хочешь. Эви вздохнула и полезла на «кошачью» полку за новой порцией паштета.

Осчастливив питомца, решила заняться собой. В основу скорого и, хотелось верить, успешного соблазнения полагались поочерёдно: пенная ванна, чудо-маска с обещанным рекламой эффектом лифтинга, педикюр и прочие непобедимые приёмы, которые вселяют в женщин слегка пошатнувшуюся веру в себя. Правда, непонятно было, что делать с ногтями на руках — краски, грунтовка и многие часы у холста не способствовали их укреплению и росту. Глядя на слоящиеся обломышки, Эвика грустно покачала головой. Однако быстро утешилась: не ногти делают человека, а человек — ногти. Выкручусь, решила она, под тёмно-красным лаком видно не будет. И вообще: главное — настрой!

Ох, настрой был, да ещё какой!

Тадеаш лежал на спине, заложив руки за голову, и думал об Эви. Само по себе удивительно, что он так много думал о женщине. Но ещё больше изумляло его то, что́ именно он о ней думал. И все эти ласкательные словечки, прежде вызывавшие лишь раздражение, и превосходные степени сравнения — откуда что взялось? Педант, жёсткий руководитель, да что там — тиран, человек-функция, что называется, — и на тебе, растёкся лужицей сахарного сиропа. Он улыбнулся собственным мыслям. Да плевать! Пусть растёкся. Пусть лужицей. Рядом с такой женщиной можно и растаять. Тем более что подобных он ещё не встречал. Если начистоту, то женщин прежде у него и не было. Некогда, да и незачем, как всегда казалось. Заводил красивых кукол, послушных, не болтливых, умеющих ублажить. Менял миниатюрных блондинок на длинноногих брюнеток, присматриваясь заодно и к рыжим ласковым лапочкам, да и всё. Ни на одной не зацикливался надолго. Много их было. Разных внешне. Одинаковых по сути. Да, он сам выбирал и сам бросал, когда внешняя безупречность приедалась. Выставляя вон старую игрушку, покупал новую. Не то чтобы постоянно нуждался в их обществе, нет. Скорее, подчинялся негласным законам своего окружения. По статусу полагалось. Успешный мужчина должен во всём демонстрировать свою состоятельность.

С Эви ему не хотелось ничего демонстрировать. Подчинять — тем более. Да и не подчинишь такую женщину, это же очевидно. Впервые за долгое время хотелось просто быть — живым и чувствующим. Тадеаш понимал, что открывается, и, принимая в себя другого человека, становится беззащитным, но опасения не испытывал. В Эви было нечто такое, что он не смог бы объяснить, но хорошо ощущал. Тепло и свет. Радость. Жизнь. Кто же отказывается от жизни? Только дурак, а дураком он не был.

Мысли о предстоящем свидании приятно волновали. Тадеаш практически не сомневался, что Эви пригласит его к себе «на кофе». И он, конечно же, с радостью согласится. И вряд ли им придётся пить кофе, потому что он намеревался поцеловать её прямо в прихожей, едва за ними закроется дверь. Что-то подсказывало ему, что Эви не оттолкнёт и не возмутится, а, напротив, с готовностью ответит. Прильнёт всем телом — жаркая, гибкая, обовьёт руками шею и приоткроет нежные губы, принимая его язык… Образ встал перед глазами как въяве. Впрочем, встал не только образ. Тадеаш хмыкнул — надо же, до чего бурная фантазия доводит, прямо-таки юношеские реакции! Что ж, можно понять: Эви представлялась ему исключительно вкусной, от одного её запаха Тадеаша «уносило».

Однако эту бочку сладчайшего мёда могла испортить всего лишь одна ложка дёгтя, и влить её должен был именно Тадеаш. Обдумывая сложившуюся ситуацию, он пока не видел варианта, при котором удалось бы осуществить задуманное и не испортить отношений с Эви. Безусловно, цель его, ради которой он, собственно, и появился в Праге, была крайне значима, и прежде он нисколько не сомневался бы в средствах для её достижения. Но сейчас всё изменилось. Эви стремительно вошла в его жизнь и теперь занимала не только чувства, но и мысли. Более того, она пробуждала его к жизни и даже исподволь, только своим присутствием, изменяла привычный уклад, сложившийся на протяжении многих лет. Конечно, это весьма затруднит практически всё, к чему он привык, но Тадеаш не хотел её потерять. Он решил пока что не углубляться в неудобные мысли и тем более не форсировать события неприятными признаниями, а позволить ситуации развиваться естественно. В конце концов, у него впереди целых три недели, и он намерен провести их с Эви. А время, как ему это свойственно, покажет.

Глава 2

Они долго гуляли — благо, район Королевские Винограды был очень хорош в это время года. Риегровы сады, где когда-то выходили на променад только знатные господа и знаменитости, давно стал доступен для всех желающих, и прогулка по удобным дорожкам вдоль длинных посадок деревьев, покрытых буйным розовым цветом, доставляла одно удовольствие. Несмотря на многочисленных посетителей, пришедших в парк с тем же интересом, места хватало всем, и Тадеаш, которому от природы претило нахождение в толпе, не единожды поймал себя на мысли, что сегодня, в компании Эвики, его нисколько не раздражают посторонние.

Чуть позже Эви, которая хорошо ориентировалась здесь, вывела его на главную дорожку парка, где в небольших нишах, заплетённых вьющимися растениями, стояло много удобных лавочек. Она предложила пару минут отдохнуть и уверенно указала на одну, только что освободившуюся. Тадеаш уселся в уютной тени и с удовольствием вытянул длинные ноги. Впереди открывался прекрасный вид на Пражский град.

— …Здорово здесь. Я уже забыл, как это может быть здорово — никуда не спешить, не планировать день по минутам, а сидеть в компании красивой женщины и смотреть на небо… Эви, ты меня возрождаешь. Это не метафора — я в самом деле начинаю чувствовать себя живым человеком. — Тадеаш говорил, но смотрел при этом перед собой, погрузившись в какие-то не очень весёлые мысли.

Эви придвинулась чуть ближе. С Тадеашем ей совсем не хотелось защищать своё личное пространство, напротив, хотелось всё сильнее чувствовать этого человека. Она протянула руку и коснулась его ладони. Он мгновенно отозвался, ответив бережным пожатием.

— Кажется, я знаю, что тебе нужно, — Эви мастерски разыграла беспечность, чтобы вывести Тадеаша из неожиданной задумчивости. — Конечно, несколько часов на свежем воздухе, да и на одной несчастной чашечке кофе — какой мужчина не захандрит! Пойдём, я отведу тебя в Пивной Сад. Холодное пиво, горячее мясо, красивые женщины! Что ещё нужно для счастья?

Тадеаш не удержался от короткого смешка:

— В самом деле, отказаться от такой роскоши может только покойник! Предложение принято! Но с одним условием: красивых женщин требую исключить из списка. Самая красивая — рядом со мной!

И Эви засияла от счастья, как полуденное солнце.

Бар «Пивной Сад» гудел, как рассерженный пчелиный улей. Сходство ещё больше усугублялось деловито снующими вдоль столов официантами, споро собирающими пустые пивные бокалы и освободившиеся тарелки. Атмосфера этого бара, расположенного под открытым небом и устроенного по принципу немецкой пивной, была более чем демократична. В общем шуме, кроме чешских, то и дело улавливались польские, немецкие, английские слова. Нередкой была и русская речь. Люди сидели бок о бок на длинных скамьях, пили пиво, ели, общались, и никто никому, похоже, не мешал.

Эви и Тадеаш выбрали столы подальше от громогласных телевизоров, по которым транслировались спортивные программы. Чуть позже, вгрызаясь в сочное свиное колено и запивая его тёмным, слегка горчащим пивом, Тадеаш ощутил, что в эту минуту полностью счастлив. Конечно, дело было вовсе не во вкусной еде и не в пиве, а во времени, проводимом вместе с Эви. Она ограничилась порцией сыра, жареного в сухарях, и уже заканчивала есть, в то время как у Тадеаша дело едва перевалило за половину. Прожевав ещё несколько кусков тающего во рту мяса, он понял, что больше не в состоянии принять ни крошки. С сожалением вздохнув, отодвинул от себя деревянную тарелку.

Эви рассмеялась:

— Ты с такой печалью посмотрел на эту растерзанную ногу! Если хочешь, можем забрать еду с собой, это возможно.

Он покачал головой:

— Пожалуй, не стоит. Мы же будем ещё гулять, верно?

Последнее предложение он произнес едва ли не просительно, и Эви с готовностью закивала: да, да, обязательно будем!

Тадеаш улыбнулся:

— Давно я не делал таких простых и вкусных вещей. Ты мне столько радости даришь, дорогая!

Ласковое обращение, употребленное им впервые, удивило даже не столько его, сколько Эви. Тадеаш производил впечатление сдержанного, контролирующего свои эмоции человека. Сердце её забилось чаще, но она постаралась не выдать своё волнение, а лишь нежно улыбнулась ему.

Прогулка продолжалась для обоих приятно и ненавязчиво, темы для разговоров не иссякали, и хотя ноги Эви уже порядком устали от каблуков любимых босоножек, она легко забывала о физических неудобствах. Королевские Винограды щедро открывали перед ними не только красоты общеизвестных исторических мест, но и секреты маленьких уютных двориков. Этот район старой Праги, являющийся, по сути, частью её центра, между тем, был мало известен туристам, поэтому и не подвергался массовым нашествиям толп странных людей с маниакально горящими глазами, которые предпочитали знакомиться с древним городом через объективы фотоаппаратов.

Когда дело уже близилось к вечеру, и все перспективные исторические объекты в округе получили должную порцию внимания, Эви решила, что пора брать инициативу в свои руки и предложила как бы между делом:

— А давай зайдём в чайную на Ма́несова? Нам как раз по пути. С виду неказисто, в полуподвале, окна вровень с асфальтом, представляешь? Но внутри у них замечательно, колоритная такая атмосфера, в восточном стиле: подиум с тюфяками, низкие кресла, много красного в отделке, бахрома, шитые золотом птицы… — Эви мечтательно улыбнулась. — Люблю на подиуме сидеть, обложившись подушками, — там замечательно графика рисуется, свет от окна мягкий. А еще вафли у них дивные… Ты сладкоежка, кстати?

Тадеаш не успел ответить, как она подытожила:

— Ну, всё равно попробуй, обязательно — это нечто! Кофе неплох, но они больше по чаю, конечно, — вот мате рекомендую, умеют готовить. Я там завсегдатай, почти каждый вечер забегаю, меня всегда ждут. Здорово же, когда тебя ждут?

Он кивнул утвердительно. До встречи с Эви его это мало волновало, да и ждать, собственно, было некому. Но сейчас сама мысль о том, что его может ждать Эви, очень согревала. Эвика благодарно сжала его ладонь.

— Скоро уже, тут рядом. А, ещё что хотела тебе рассказать! Ты, наверное, думаешь, что я болтушка жуткая, да? — Она бросила на него быстрый взгляд, улыбнулась. Тадеаш не удержался от ответной улыбки: девочка, маленькая девочка! Нежность поднималась в нём, как океанская вода во время прилива. Это тоже было внове. С ней всё было внове. В ней было всё.

Эви, нетерпеливым жестом откинув с лица волосы, взметённые порывом ветра, продолжила:

— В мою чайную старичок один ходит: сухонький такой, невысокий, с седой гривой. Он до самого лета носит пальто, плотные брюки и тёмно-синий клетчатый жилет поверх сиреневой рубашки — всегда в такой гамме, да-да. Такой аккуратист, что ты, — ботинки сияют в любую погоду! Подозреваю, что у него есть связи среди потомственных чистильщиков обуви. Обычно занимает столик напротив моего, долго пьёт кофе из мензурочной чашечки и посматривает в окно на прохожих. Я тоже люблю смотреть в окно, там видны преимущественно ноги, поэтому можно сочинять забавные истории про этих людей. Мы с ним часто переглядываемся и улыбаемся друг другу. У него добрые и немножко грустные глаза. Чудесный человек, чудесный! Знаешь, — Эви на секунду задумалась, — я думаю, что это не просто старичок, а старое, мудрое пражское время… А, ну вот и чайная, смотри, как мы быстро добежали!

И действительно, Тадеаш, с удовольствием слушая забавный её рассказ, не заметил, как они добрались до чайной.

Да, внутри все было так, как она и говорила: уютно, колоритно, и при этом дивно пахло свежеиспеченными вафлями. Конечно, они заказали по порции десерта и чуть позже с нескрываемым удовольствием умяли вкуснейшее лакомство. Правда, Тадеаш не мог сказать, что насытился. Со времени обеда прошло уже несколько часов, и он с лёгкой грустью вспомнил о недоеденном в Пивном Саду «вепревом колене» — но решил пока что попридержать свою плотоядность. Да и близость Эвики уводила течение мыслей в ещё более приятное русло. Эви допила кофе и промокнула губы салфеткой. Тадеаш отметил, что на бумаге не осталось помадных отпечатков, от которых его обычно передергивало. Он не любил всё ненатуральное — возможно, потому, что в силу специфики своего бизнеса хорошо понимал разницу между живым и предметным.

Звякнул колокольчик на двери. В чайную зашла женщина средних лет, ведя за руку девочку лет трёх. Обе они были похожи между собой и излучали полную взаимность. Малышка отпустила руку матери, подбежала к соседнему столику и забралась с ногами в низкое кресло. Оправила модную «взрослую» юбку, чинно сложила на коленках пухлые ладошки и скорчила Эви премилую рожицу. Та радостно улыбнулась девочке в ответ. Мама малышки, проходя мимо столика, поздоровалась с Эви и Тадеашем так тепло и приветливо, точно они все были хорошо знакомы, — но нет, просто женщина радовалась тому, как принимают её дочь. Чувствовалось, что это любимый ребёнок. Тадеаш, никогда не имевший дела с детьми и всегда видевший в них больше докуку, нежели причины для радости, внезапно ощутил странное стеснение в груди. Мысль о том, что у них с Эви может быть общий ребёнок, не была для него невозможной изначально, но именно в эту минуту он понял, что эта мысль действительно хороша. Неожиданная, и от того слегка кривоватая улыбка появилась на его губах.

Засмотревшись на девочку, Эви не сразу перевела на него взгляд.

— Правда же, она чудесная?

Он согласно кивнул: девочка в самом деле была очень мила.

— А… у тебя есть дети? — неожиданно для себя выпалила Эви. И тут же поморщилась, досадуя на свою поспешность. — Прости. Я… В общем, отвечать не обязательно.

Тадеаш пожал плечами:

— Отчего же, мне не сложно ответить. Нет. Детей у меня нет. Жены — тоже. Равно как и постоянной подруги. Я закоренелый холостяк. Свободный…

— …как ветер? — Эви лукаво улыбнулась. Признание Тадеаша очень её обрадовало, но она старалась не подавать виду.

— Ну да, он самый, — Тадеаш пожал плечами. — Не спрашивай, почему… Хотя можешь и спросить, секрета нет: я никогда не имел потребности в постоянной связи. А случайности в виде незапланированных детей в моём случае исключены от слова «совсем».

Эви озадаченно нахмурилась:

— Хм… Наверное, что-то личное, да? Надеюсь, ты… здоров? Ох, прости, снова я лезу не в своё дело…

— Почему же так сразу «не в своё»? Если ты хочешь знать, фертилен ли я — ответ утвердительный. Но я не хочу заводить детей с безразличной мне женщиной, только и всего. Кстати, я готов ответить на любой твой вопрос, мне нечего от тебя прятать. С одной оговоркой: не на все вопросы могу ответить прямо сейчас, тому есть объективные причины. Но обещаю, что всё, что ты захочешь знать обо мне, раньше или позже станет тебе известно.

Подавшись вперёд, Эви внимательно слушала. Лицо её было задумчиво. Она оценивала слова Тадеаша. Повисла пауза, нисколько не обременительная для обоих. Наконец Эвика заговорила:

— Да, ты не играешь со мной. Но ты меня интригуешь самим фактом своего существования. Ты очень хороший и… странный. И ты не выходишь у меня из головы.

Тадеаш откинулся на спинку глубокого кресла, свёл пальцы «домиком» и спросил, улыбаясь:

— Если не сложно, поясни, в чём выражается моя странность?

Эвика замялась:

— Ну-у… Ты такой… Выпадаешь из стандарта, вот! Ты очевидно не беден. Не похож на сынка, проматывающего папенькино наследство. Я склонна думать, что ты хорошо обеспечен и наверняка сам себе хозяин — это чувствуется по твоей уверенности, ты самодостаточен. Однако при этом за всё время нашего общения я не видела, чтобы тебе звонили на мобильный. — Эви усмехнулась. — Смешно звучит, наверное. Но ведь это правда, мне приходится общаться с бизнесменами — вернее, пытаться пробиться к ним сквозь нескончаемую череду звонков и мейлов. Да и в редкие минуты тишины они себе не принадлежат. А вот ты свободен от дел, как будто… Но разве так бывает?

Она накрутила на палец прядь тёмных волос и легонько подёргала. Тадеаш залюбовался ею: открытая, никакого кокетства, говорит, что думает, и при этом невероятно соблазнительна в каждом слове и движении! Тут Эви выразительно кашлянула, и он пришёл в себя:

— Прости, увлекся созерцанием прекрасного! — Он улыбнулся и по ответной улыбке понял, что комплимент достиг цели. — Тут дело вот в чём. Я сменил номер мобильного, а новый знаешь только ты. У меня отпуск, мне впервые за долгие годы хорошо и свободно, я очень дорожу этим состоянием. Кроме того, хочу, чтобы всё моё время принадлежало тебе. У меня есть всего лишь три недели, а потом придётся вернуться к делам и долгу. Как видишь, я не вру и не лукавлю, говорю, как есть. Только три недели. Если ты захочешь разделить их со мной, буду очень рад. — Тадеаш держался уверенно, но при мысли, что Эви сейчас может сказать «нет», сердце его ощутимо сжалось. — Прежде чем ты ответишь, я хотел бы сказать кое-что ещё. Понимаешь, вопрос о возвращении не обсуждается, это долг, неизбывный долг, я никогда не смогу от него отказаться. Но если ты согласишься поехать со мной… Если ты согласишься, Эви, я обещаю, что каждая моя свободная минута будет разделена с тобой. Ты… нужна мне.

Эви пребывала в лёгком замешательстве. Конечно, его предложение (а это было именно предложение, сомневаться не приходилось) взволновало её. Но она оказалась к нему совершенно не готова. Решительность Тадеаша покоряла. Однако вот так, с бухты-барахты, рвануть с незнакомым, по сути, мужчиной, да ещё неизвестно куда — для такой выходки было бы недостаточно всех её запасов авантюризма.

— Тад, а ты осознаёшь, что твое предложение звучит по меньшей мере странно? Я практически ничего о тебе не знаю. Да, ты чрезвычайно притягателен для меня, но… Для начала: куда ты меня зовёшь?

Подавшись вперёд, он накрыл её ладони.

— Позволишь? — Дождавшись кивка, продолжил, мягко поглаживая её пальцы: — Ты любопытно рассуждаешь. То, что ты опасаешься моего предложения, вполне закономерно. Умная женщина так и должна реагировать. Обещаю, что всё объясню тебе в ближайшее время. Это будет непросто, но я постараюсь. Мне понятны твои страхи. Предложение действительно… нестандартное, мягко говоря. Однако то, что ты собираешься сегодня вечером позвать меня к себе в квартиру — не менее странно, согласись? Ты же меня совсем не знаешь, но, тем не менее, готова заняться со мной любовью…

Кровь бросилась Эви в голову. «Ну вот, получила, идиотка! Разве можно было так пожирать его глазами? Теперь он будет невесть что обо мне думать!». Захотелось провалиться сквозь землю. Она нетерпеливо дёрнула пальцами, желая освободиться и как можно быстрее ретироваться отсюда. Однако Тадеаш держал крепко и при этом нежно.

— Не убегай, пожалуйста. Я не хотел тебя обидеть. И мне даже в голову не пришло плохо о тебе думать. Доверяй мне. Всё, что я хочу сейчас, это быть с тобой. Прикасаться к тебе. Целовать…. — Тадеаш перешёл почти на шепот, но каждое его слово звучало для Эвики точно гром. Или же это в висках так сильно бухала кровь? Томление охватило её, она чувствовала себя дезориентированной, но это даже нравилось. У него оказались волшебные пальцы, он, едва касаясь, водил ими по линиям на её ладонях, а когда перешёл на запястья, Эви хотела только одного — чтобы он никогда не останавливался. Но он остановился. Перевёл дыхание. Улыбнулся. И поднёс её ладони к губам. Прикосновение ожгло. Эви, с трудом контролируя себя, подалась к нему всем телом и хрипло выдохнула:

— Пойдём… Не могу больше ждать, не хочу, ты меня с ума сводишь…

Тадеаш отпустил её ладони, перед этим нежно поцеловав каждую, и слегка охрипшим голосом произнёс:

— Обязательно пойдём, дорогая. Я ни о чём, кроме этого, думать не могу и не хочу. Но давай выждем пару минут — иначе мне будет неудобно выйти на люди. — Он многозначительно посмотрел вниз. Проследив направление взгляда, Эви рассмеялась. Она ощущала, что Тадеаш становится ей ещё ближе.

«Человек предполагает, а Бог располагает». Тадеаш хорошо знал эту пословицу, хотя и относился с изрядной долей скепсиса ко второй её части. Он предпочитал предполагать только то, чем мог располагать. Или на что был вправе рассчитывать. Пожалуй, впервые он оказался в ситуации, которую не вполне контролировал. Эви проявляла инициативу. Вела. Такое случилось впервые. Разумеется, будоражило. Очевидно, что и её происходящее будоражило ничуть не меньше, потому что целоваться они принялись, едва за ними закрылась дверь чайной. В лёгких сумерках, на неширокой улочке, под начинающимся дождём. Столь сильного вожделения Тадеаш ещё не испытывал, руки заметно дрожали. Да и неудивительно — Эви так тесно прижималась, что он ощущал напряжённые мышцы её бедер. Разумеется, и его напряжение уже бесполезно было скрывать. Да и зачем? Эви его эрекция нисколько не смущала — напротив, подстёгивала, ещё больше раскрепощала. Эта женщина была так естественна в каждом своём слове, жесте, намерении, что у Тадеаша не возникало даже тени банальной мысли о каких-то правилах и условностях. Они оба всё делали правильно. Шли на зов друг друга, и между ними не было места третьему. Всё, кроме них, не имело значения.

Затянувшийся поцелуй прервало деликатное покашливание. Влюблённые отпрянули друг от друга. Мерно постукивая резной палкой, мимо прошёл сухонький невысокий старичок в тёмно-синей беретке, одетый в шерстяной жилет и тщательно выглаженные брюки. Эви, увидев его, округлила глаза. Несмотря на кажущуюся хрупкость и неторопливость, тактичный господин уже через секунду оказался в конце немаленькой улицы. Тадеаш почему-то не удивился — всё, что с недавнего времени происходило с ним, так или иначе относилось к невероятному. Эви, выглядящая слегка растерянной, потёрла лоб ладонью:

— Ох, неудобно получилось… Это же…

— Кто, милая?

Она покачала головой: не важно, потом.

Тадеаш приобнял её за плечи:

— Ну что, пойдём? Или, вернее, побежим — дождь вот-вот вдарит!

В самом деле, грозовая туча, весь день бродившая над горизонтом, встала уже в полнеба, грозно ворочая тугими влажными боками. Тяжёлые капли зашлепали по мостовой — сперва с ленцой, словно спросонья, но уже через считанные секунды принялись азартно сечь землю и стены домов. Поскольку тонкие каблуки босоножек Эви на корню губили идею спринтерского забега, Тадеаш по-джентльменски предложил подруге усесться ему на шею — в буквальном смысле. Она посоветовала ограничиться закорками — чтобы не привыкала. Пока они весело препирались, успели промокнуть окончательно, и причина для спешки отпала сама собой. Да и дождь изрядно поутих. И идти под ним, почти грибным и тёплым, держась за руки и прижимаясь друг к другу боками, было очень даже комфортно. От кофейни на улице Ма́несова до дома на Шуманской — рукой подать, но им непостижимым образом удалось растянуть привычные десять минут в долгое медовое время.

…Что может быть слаще ожидания праздника? Только праздник, который сейчас с тобой: красивая женщина в насквозь промокшем, уже ничего не скрывающем платье — напротив, великодушно позволяющем видеть кружево белья, тонкие плечи, острые линии ключиц с глубокими впадинками и — дальше, дальше — головокружительные переходы от тонкости к объёму, от нежности — к страсти, от общего — к частному, единственно возможному, остро желанному…

Он снял с неё платье прямо в прихожей. Мимолетно оценил изящное белье, но то, что просвечивало под ним, — тяжёлые полукружия грудей, тёмные бусины сосков, — понравилось ему намного больше. Эви протянула руки, чтобы расстегнуть его рубашку, но он одним махом содрал через голову мокрую тряпку и бросил на пол, в компанию к платью. И обнял её, дрожащую то ли от холода, то ли от вожделения. Провёл рукой по волосам — с прядей срывались капли. «…Промокла, совсем промокла, нужно в ванную, найти полотенце…», — но практичные мысли уже угасали, выключаемые несокрушимой силой заявившего о своих правах инстинкта.

Тадеаш плохо осознавал то, что происходило дальше. Как они оказались в спальне, разделся ли он сам или же Эви стянула с него брюки — какая разница? Тьма была вокруг, и он был во тьме, и погружался во тьму: сквозь влажную мякоть плода, сквозь огонь возрождающий, сквозь сотрясение основ — бесконечно — туда, к влекущему тёплому свету, к которому он мучительно, раз за разом, из последних сил пробивался через судороги рождения…

…И первое слово было у бога, и слово было: Эви.

Глава 3

Из-за дождя, начавшегося пару часов назад и сейчас вовсю барабанившего тугими струями по скошенным окнам мансарды, в верхней спальне было свежо. Тадеаш, так и не удосужившийся укрыться (и до одеяла ли было?), проснулся от того, что продрог. Эви, видимо, тоже озябла, потому что укуталась до носа в лёгкое покрывало — похоже, оно оказалось первым, что попалось ей под руку. Тадеаша тронуло, что добрая часть импровизированного одеяла была выделена ему. Эви явно пыталась накрыть и его, но, по многолетней привычке не разделять ни с кем ложе, он во сне откатился на самый край отнюдь не маленькой кровати — за что сейчас и зябнул в гордом одиночестве. Тадеаш хмыкнул: да, похоже, пришло время менять холостяцкие привычки. Приподняв край кремового покрывала, он хотел было нырнуть в нагретую Эви уютную берложку, но замер, залюбовавшись открывшейся картиной. Эвика спала на левом боку, слегка согнув в коленях стройные ноги. Грудь её уютно покоилась между перекрещенных рук, длинные пряди тёмных волос разметались по подушке. От всего её облика веяло сонным теплом. Тадеаш глубоко вдохнул, ощущая прилив желания, и придвинулся ближе, понимая, что уснуть теперь вряд ли сможет. Но будить Эвику не стал. Она выглядела такой трогательной и юной, что хотелось раскинуть над ней шатёр защиты. Однако и влечение в нём будила сильнейшее. Чувственная, лишённая пуританского стыда, отзывчивая, умеющая дарить и принимать ласку… Невероятная женщина! Живая. Во всём настоящая. Желанная. Нежная. Неужели… любимая? Разрываемый противоречивыми желаниями, он перекатился на спину и уставился в потолок. Прошла всего неделя со дня их знакомства, но в этот короткий срок вместилось так много. По сути, для Тадеаша началась другая жизнь. Он хорошо помнил своё смятение в тот момент, когда, войдя в кафе «La Boheme», увидел её за столиком возле окна. Она сидела на мягком бордовом диване, уютно поджав под себя ноги, и сосредоточенно рисовала что-то на большом экране планшета, изредка прерываясь, чтобы сделать глоток кофе. Лицо её, обрамлённое тёмными локонами, имело отрешённый вид, глаза. Эта бесспорно красивая женщина была настолько отстранена от вечно спешащего мира, от говорливых посетителей, от жадных оценивающих взглядов, что Тадеаш, настроенный на молниеносное покорение, слегка растерялся. Она не вписывалась в стандартные рамки. К ней невозможно было сходу подобрать ключи. Он тогда чётко осознал, что его первоначальный, тщательно проработанный план полетел в тартарары. То, что пришло вместо него, не укладывалось ни в какие логические папки и на тот момент даже не имело названия. Тадеаш, вечно занятый своими делами, привык видеть в женщинах скорее объект, некий удобный для себя набор исправно исполняемых функций. К слову, женщины, выбираемые им прежде, и не пытались представлять из себя нечто другое. Их цели в отношении него были прозрачны и просты — получить максимум возможного. Он хотел от них того же. Подобный расклад вполне устраивал, да и рефлексировать по этому поводу ввиду тотальной занятости было некогда. Его мир чётко делился на два лагеря: мужчины — создающие события и возможности, а также управляющие ими; и — красивые женщины. Некрасивые исключались, эстетический вкус Тадеаша восставал против несовершенства. Красота соискательниц, по существу, являлась единственным обязательным условием. В остальном он не предъявлял к ним никаких принципиальных требований. Они могли быть умны и эрудированы. Или очаровательно глупы. Темпераментны или же, напротив, неприступны до поры. Театральны и манерны или же просты. По большому счёту, все эти их различия уравнивались одним общим качеством: они искали отношений с ним, поэтому с готовностью принимали удобный для него формат, едва ли не прямым текстом признавая свою вторичность. Стремясь ему угодить, отказывались от собственных интересов. Откровенно говоря, Тадеаш, не претендовавший на диктатуру, не понимал, чем вызвано такое рвение, но особо не вникал, поскольку хватало чем занимать мысли. В общем и целом, место женщины в его жизни было давно определено, и до сих пор у него не возникало поводов для пересмотра.

Теперь же, устроившись за соседним столиком, он наблюдал нечто особенное. Эви, с головой ушедшая в создание, в проявление в материальном мире некой идеи, до поры видимой только ей, напомнила ему самого себя в моменты работы над новыми проектами. Та же целеустремленность, погружённость в идею вплоть до самоотречения, чёткие ментальные движения хорошо подогнанного инструмента творения, рассекающего оболочку бесформенной материи для наполнения её образом. Тадеаш внезапно осознал, что эта женщина не только красива, но и равна ему по духу. Сама по себе эта мысль, конечно, не была невероятной — но осознанная впервые, стала практически откровением. Он осмотрелся по сторонам: а что, если и эти женщины тоже… равны? Что, если он катастрофично заблуждался насчёт бывших подруг, не разглядел за броским внешним внутренних сокровищ? Девушки, сидящие через столик, по-своему расценив его пристальный взгляд, заулыбались: одна — кокетливо, другая — призывно. Тадеаш с досадой отвернулся. Нет, в большинстве своём они стандартны. Но, с другой стороны, это поведение — лишь ответ на стандартный запрос. Стоит ли потребителю обвинять потребляемый продукт в отсутствии духовности? Он покачал головой: эк, куда занесло! Взгляд его вернулся к Эви. Похоже, она закончила работу, потому что отложила в сторону планшет и энергичным взмахом руки подала знак кому-то в глубине зала. Через несколько секунд к ней подошел молодой, слегка манерный мужчина, улыбнулся так, словно они давно знакомы, и присел рядом — на взгляд Тадеаша, излишне близко. Они принялись рассматривать эскиз, едва не соприкасаясь головами. Странное чувство охватило его. Подумалось, что эти двое могут быть близки. И что тогда? Значит, женщина, уже ставшая для него особенной, может прямо сейчас встать и уйти с этим хлыщом в какую-то их общую жизнь, и он ничего не сможет с этим поделать. Чувство бессилия было ему не свойственно, но ситуация складывалась так, что от его решения сейчас ничего не зависело. Подобное произошло впервые. Воистину, день открытий — в том числе и неприятных. Он уже готовился отодвинуть кресло, чтобы встать из-за столика и уйти, как вдруг прямой, устремлённый на него взгляд Эви приковал его к сиденью. Она смотрела открыто и слегка иронично, без издёвки — словно её забавляла ситуация, но не поведение Тадеаша. Сам не понимая каким чувством, он уловил её невысказанную просьбу: подожди. «Ладно», — ответил взглядом и улыбнулся. Её ответная улыбка зажгла в нём маленькое солнце. Через минуту собеседник Эви, довольно покивав головой, встал из-за стола. Эви поднялась вслед за ним, после чего они по-дружески обнялись, и щёголь пружинящим шагом ускакал туда, откуда недавно явился. Тадеаш провёл его пристрастным взглядом, желая пижону только одного — не возвращаться.

Она закрыла обложку планшета, уложила его в объёмную пеструю сумку, сшитую из кусочков кожи, и неторопливо подошла к его столику. Заправила за ухо непокорную прядь, улыбнулась.

— Позволите?

Тадеаш вскочил с места, коря себя за нерасторопность. Споро отодвинул кресло, предлагая ей сесть.

— Прошу вас. Признаться, не ожидал, простите увальня.

Эви мелодично рассмеялась. Изящно опустилась на мягкое сиденье, повесила на плечики сумку. Он вернулся на своё место, чувствуя, как бешено колотится сердце. Подобное волнение было для него внове. Она действительно застала его врасплох, но досады он не испытывал. Напротив, проснулся интерес: эта женщина удивляла всё больше и больше. Тадеаш с лёгкой улыбкой указал рукой на книжку меню:

— Может быть, ещё кофе?

— Спасибо, но лучше воды. Я несколько часов работала над эскизом настенного панно для этого кафе, выпила три чашки американо, четвёртая будет очевидно лишней. — Эви говорила приветливо, но смотрела на него серьёзно, не отрываясь, словно пыталась прочитать на его лице нечто скрытое, не передаваемое словами. Её взгляд сбивал Тадеаша с авантюрного настроя. Впрочем, он и без того уже понял, что с ней не сработает ни одна из привычных схем.

— Я заметила, как вы за мной наблюдали… На меня часто смотрят, привыкла и не реагирую, а когда работаю, вообще перестаю замечать окружающий мир, однако ваш взгляд ощущался буквально кожей…

Он не сразу нашёлся с ответом. Эви запустила тонкие пальцы в волосы, откинула за спину тяжёлую волну тёмных волос.

— Как вас зовут?

Прямой вопрос снова застал врасплох. Опять она его опередила! Похоже, Тадеаша били по всем фронтам. Подавив досаду, привстал, протягивая руку:

— Тадеаш Творце́вич. Архитектор.

Она улыбнулась:

— Эвика Новотна. Художница. Можно Эви. У вас, кажется, польская фамилия?

— Так, я и родился в Польше, в Та́рнуве. Правда, давно не живу там, мой бизнес связан с постоянными разъездами — вся Европа, да и не только. Так что практически гражданин мира.

— Но вы очень хорошо владеете чешским, ни за что бы не подумала, что он для вас неродной.

Эвика поднесла к губам запотевший стакан и сделала глоток. Тадеаш ощутил острый приступ жажды — правда, иного свойства, но вслед за ней тоже выпил воды. Стало немного полегче. Он кашлянул, ощущая, что волнуется:

— Дело в том, что я… эм-м… как бы это поточнее выразиться… в некотором роде полиглот. Владею всеми европейскими языками, а также латынью и санскритом — но в случае последних не отвечаю за качество произношения. Сами понимаете, мёртвые языки, спросить не у кого — стало быть, и не с кого.

Эви удивлённо приподняла правую бровь:

— Однако! Впервые встречаю полиглота! А как вы ухитряетесь сохранять такое количество информации, неужели не путаетесь? Вообще, это, конечно, поразительно. Наверное, врожденное свойство — такая память?

Он довольно усмехнулся:

— Мог бы, конечно, прихвастнуть: мол, от природы одарённый либо старательный в учении, но врать не стану — это специальная методика. Немного фармакологических чудес: ноотропы, витаминные комплексы, плюс лёгкое гипнотическое воздействие. Базовое владение закладывается, но всё прочее нужно нарабатывать, тренировать.

— Ну да, логично, что тренируется, то развивается. Интересный метод… — Эви смотрела на него не отрываясь, глаза её подсвечивались изнутри какой-то эмоцией. — Удивительно, мне так с вами… с тобой… легко, словно мы сто лет знакомы.

Тадеаш, последние минут пятнадцать думавший о том же, согласно кивнул:

— И мне… с тобой. Я очень рад, что зашёл именно сюда. Если бы мы не встретились, я бы многого так и не понял.

Она огляделась по сторонам:

— Очень любопытно, что именно здесь открыло для тебя некую истину? — Эвика поддразнивала его, уже зная ответ.

— Не что, а кто. Ты. Ты открыла для меня новый мир. Давай сбежим отсюда? Здесь, конечно, хорошо, но шумно.

И они сбежали, и гуляли весь день дотемна, пока от усталости не загудели ноги. В тот первый вечер, проводив Эви домой и вернувшись к себе в отель «Green Garden», Тадеаш впервые в жизни не спал всю ночь. И вовсе не мысли о забуксовавшем проекте будоражили его, и не грядущие и весьма дорогостоящие проблемы из-за отпуска, который он внезапно, именно этой ночью, решил себе устроить, а воспоминания о женщине, которая тонкими пальчиками закладывала за маленькое ушко непослушную тёмную прядь и смотрела вместе с ним в ночное небо над древней Прагой.

Неистовая дробь сменилась мерным убаюкивающим шумом. Яростный ливень утихал, грозя перейти в занудный затяжной дождь. Тадеаш повернулся на бок, стараясь не потревожить Эви. Видимо, ей что-то снилось, под неплотно закрытыми веками быстро двигались глаза. Похоже, сон был не из приятных — Эви хмурилась, губы её подрагивали, словно перед плачем, лицо выражало тревогу. Он потянулся и нежно погладил её по лбу, погрузил пальцы в шелковистые пряди, желая вывести из тёмного морока, но Эви, пребывая в плену сновидения, уходила всё дальше в густой туман своего кошмара. Тадеаш замер, выбирая: будить или же ещё немного подождать, вдруг отпустит? Ответ пришёл сам собой — Эви заметалась, губы её искривились, и она забормотала хриплым от ужаса голосом: «Нет-нет-неееет, не трогайте его, не нужно, я нарисую что угодно, только оставьте его, пожалуйста, пожаалуйстаа…». Отбросив сомнения, он рванулся к ней, схватил в охапку, прижал к себе и зашептал, вдыхая сладкий запах волос: «Тшшш, радость моя, всё хорошо, это сон, всего лишь сон, я с тобой…». Эви уперлась руками в его грудь, пытаясь оттолкнуть, вырваться, но он не отпускал, и тогда она расслабилась, задышала мерно, успокаиваясь, уже чувствуя сквозь расползающуюся ткань сновидения его запах, тепло, ласковую силу…

— …Мне снился кошмар. Он меня преследует с пяти лет. Но в этот раз он был самый страшный из всех… — Эви говорила без эмоций, но каким-то шестым чувством Тадеаш улавливал, что страх всё ещё не отпустил её.

Он погладил Эви по спине, ощущая, как напряжены её мышцы, легонько подул на волосы.

— Ничего не бойся. Я с тобой. Всегда буду с тобой. — Почувствовав, как расслабляется её тело, отзываясь на ласку, продолжил: — Я слышал, что если страшный сон рассказать кому-нибудь, он не сбудется. Хочешь рассказать, что тебя так мучает?

Эви, всё ещё лежащая в позе зародыша, прерывисто вздохнула. Потом, распрямляясь, потянулась гибким сильным телом, придвинулась ближе. Окружающий мир разом уменьшился до размеров кровати — чтобы в ту же секунду невообразимо расшириться, стать тёплым, волнующим, пахнущим невероятно притягательно…

Сквозь сладкий дурман, через тысячи световых лет, до него добрался шёпот Эви. Тадеаш вздохнул, выныривая из феромонового опьянения.

— …тёмные, безликие, их много, они не говорят, объясняются знаками и как-то ещё, телепатически, что ли, но я их понимаю, всегда понимаю… Они требуют, чтобы я рисовала на огромном полотне мир, в котором никогда не будет света. Откуда-то мне известно, что краски и кисти, которые они дают, особенные — если рисовать ими, всё нарисованное станет реальным. Я всегда отказывалась, всегда. Мне было очень страшно, в этом сне всегда страшно, хотя тёмные ни разу ничего не делали и не пытались причинить мне вред, но сама атмосфера того места, эти голодные сумерки, она непередаваемо ужасная, в ней нарушены все законы любви и света, там нет… там ничего нет! Но я отказывалась, каждый раз отказывалась, даже в пять лет, даже когда умер папа, даже… Но в этот раз они пришли с маленьким… с мальчиком… в длинной такой, белой рубахе. Годик-полтора ему… Он тянул ко мне ручки и плакал. Звал меня: «Мамитька, мамитька, боюсь!». Я знала во сне, что он мой. А они его хотели забрать. Забрать с собой, понимаешь? Моего мальчика! Моего маленького — и в этот беспросветный ужас? Я нарисовала им тьму. Всё, как они хотели. Полотно ожило, я видела, как клубился чёрный туман, как открылась дорога. Они ушли туда — и унесли его, унесли! Побежала следом, но вокруг был только мрак, только туман стеной — ничего больше, ни дороги, ни следа, ни звука, и я потерялась, осталась там…

В её голосе звучало такое отчаянье, что даже Тадеаш ощутил, как вдоль позвоночника пробежали ледяные пальцы ужаса. Собравшись с мыслями, он отогнал дурное предчувствие. Нежно прижимая Эви к себе, покачал в объятиях.

— Ну вот и хорошо, рассказала мне, значит, не сбудется, и всё будет хорошо, у нас всегда всё будет хорошо… Ты же мне веришь? Веришь? — Он посмотрел на Эви в упор. Почему-то внезапно стало очень важно, чтобы она — верила. Именно она. Ему — и в него.

Эви по-детски шмыгнула носом и потёрлась щекой об его плечо.

— Верю. Конечно, верю. Ты же…мой.

Последнее слово прозвучало с вопросительным оттенком, но Тадеаш уловил, что сомнение было не в самой Эви, не в её чувствах, а в его ответе. Тогда он, давая волю своему жару, нисколько не колеблясь, потянул её на себя — нежную, сладкую, уже разгорающуюся ответным пламенем, — и выдохнул в раскрывающиеся для поцелуя губы: — Твой. Твой. Всегда был ничей — а теперь твой.

И не стало страха, и закончились условности, и утратили суть названия, и исчерпались имена, а время, трепеща разлетающимися секундами, рассыпалось на бессчётный рой золотых пчёл, в котором растаяли иллюзии вещного мира. Остался лишь белый свет, истинный свет, ждущий от приходящих в него живых только слова. И двое были в свете, и двое были светом, и двое стали одним…

…И слово было у богини, и слово было: да…

Глава 4

— Да! Да, будет, я сделаю перевод сегодня, до пяти вечера. А? Точно, это я не переключился… это по-местному, а по-нашему… ну, сам прикинь, тебя учить, что ли? Основной транш за проданный проект уже поступил…Именно, тот самый. Что? Знаю. Не имеет значения, мне нужно время. Я его покупаю, в чём проблема, Тан?…Ну вот то-то же! Не лезь не в своё дело, короче говоря. А с Советом я сам разберусь, ничего нового… — голос Тадеаша, разбудивший в разгар дня задремавшую Эви, удалялся, переходя в неразборчивое бормотание. Сонливость накатывала волной, затягивая назад, в тёмную воронку. Мерно сопевший рядом Дали приоткрыл глаз и недовольно мяукнул. Превозмогая вялость, Эви села. Слабость за последнюю неделю появлялась всё чаще, но сегодня к ней добавилась ещё и муторная тошнота. Эви покачала головой: вот они, плоды безумной страсти! Две недели они с Тадом почти не выходили из дома, упиваясь друг другом. Похоже, постельный марафон и связанная с ним «диета» на основе блюд китайской кухни, которые они заказывали исключительно из-за рекордной скорости доставки, пробудили давно и благополучно забытый гастрит…А ну и чёрт с ним, с гастритом! За то счастье души и тела, которое открыл для неё Тадеаш, цена невелика. И много больше можно отдать, только бы оно не заканчивалось. Думать о том, что срок, объявленный Тадеашем, истекает совсем скоро, не хотелось. Эви не была готова принять решение. С одной стороны, уже очевидно, что жизнь её изменилась, и Тад занял в ней так много места, что даже мысль о возможном расставании сбивала дыхание. С другой, уезжать, как предложил он, — практически сжигая мосты, в неизвестность — Эви не могла. Поразмыслив, она решила, что пришло время для серьёзного разговора.

Тадеаш, стараясь не шуметь, варил кофе внизу. Запах поднимался в спальню, вызывая приступ дурноты. Она поморщилась: о нет, только не кофе! Одно из вкуснейших удовольствий! В юности подобное обострение гастрита вынудило её полностью пересмотреть список приоритетных на тот момент продуктов. Но отказаться от кофе? Нет-нет, страшно даже представить!

Эви тихонько выбралась из нагретой постели, потягиваясь, подошла к окну. Небо, хмурившееся три последних дня, и сегодня не порадовало лазурью и золотом. Но с появлением Тадеаша её больше не беспокоили капризы погоды — солнце было в ней, и Тад знал, как сделать его сверхновой. Улыбаясь собственным мыслям, она остановилась возле холста с недавно написанной картиной. После той ночи, когда он впервые остался у неё, и наутро они решили в дальнейшем всё время проводить вместе, Тадеаш поехал в отель за вещами, а Эви, оставшись одна, начала эту картину. Размашистые, свободные штрихи, яркие краски, свет и воля — полёт над бездной впервые давал Эви не только радость творения, но и силу — новую, умножающую себя. Полотно и сейчас светилось ею, и даже, казалось, излучало вполне реальное тепло. Эвика легко коснулась ещё не обрамлённого холста и улыбнулась. Она уже твердо решила, что не будет выставлять её. Здесь всё — очень личное. Очень хрупкое. Только между ней и Тадеашем.

Услышав негромкие шаги на лестнице, Эви обернулась. Тад поднимался осторожно, думая, что она ещё отдыхает. Эви пробарабанила ноготками звонкую дробь по поверхности зеркала и засмеялась — просто так, от избытка радости.

— Ага, так моя девочка уже не спит? — голос его звучал тепло, чувствовалось, что успел соскучиться.

Она улыбнулась — сначала своему счастью, не перестающему её изумлять, а потом — Тадеашу, входящему в комнату.

— Уже не сплю, милый. — Адресовать ему все эти ласковые, прежде казавшиеся неудобными, слова, ей очень нравилось. Порой настолько, что она боялась впасть в приторность — однако ограничивать себя совсем не хотелось. — Меня разбудил твой разговор. Ты звонил кому-то, кажется… — Эви сделала паузу, давая Тадеашу возможность выбора. Не то чтобы ей не было любопытно, но лезть напролом она не могла.

Он огорчённо развёл руками:

— Ну вот, а я был уверен, что говорю тихо. Да, пришлось пообщаться с… компаньоном. Были некоторые вопросы, но я всё решил и теперь полностью в распоряжении самой прекрасной женщины Праги — да что там Праги, всего мира!

Тад широко улыбнулся и заключил Эви в объятия. Она с готовностью обвила его руками и прижалась как можно теснее. Ощущать запах, погружаться в тепло, чувствовать, как бережны и сильны его руки, — во всём этом было так много простого, глубинного смысла, что любые дела тушевались и отступали. Эви за прошедший без малого месяц не общалась ни с кем, кроме Тадеаша. Подруги, в первые же дни выведав о новом кавалере, благоразумно ушли в тень и звонками не беспокоили. Мама, три месяца назад улетевшая со своим английским другом путешествовать в Гоа и на данный момент остановившаяся в деревушке со звонким названием Анджуна, по всей вероятности, упивалась собственным поздним счастьем и своё присутствие в жизни дочери ограничивала еженедельными мейлами. Судя по многочисленным сетованиям на плохо работающий интернет, и без того непрочная ниточка родственной связи могла скоро ещё больше истончиться. Эвику, чьи отношения с матерью нельзя было назвать идиллическими, это более чем устраивало. У неё был Тадеаш — Тад, Тадек, Тадуш, любимый, родной, самый лучший! Разве кому-то ещё осталось место между ними? Она потёрлась щекой о грудь Тада, обтянутую лёгким синим джемпером.

— Знаешь, я, пожалуй, сбегаю в бакалейную лавку, приготовим вечером что-нибудь вкусное, а то от китайских шедевров меня уже устойчиво мутит.

Тадеаш обеспокоенно глянул на неё, но Эви, помотав головой, успокоила: ничего страшного.

— Ну конечно, милая. Мне пойти с тобой? — в его вопросе звучало предложение, но Эви, у которой были свои планы, решила сделать вид, что не уловила.

— Зачем, оставайся дома, я очень быстро, здесь же всё поблизости. Отдохнешь от меня немножко, — она улыбнулась, заранее зная ответ. Разумеется, Тад с ним не затянул.

— Коварная женщина, ты прекрасно знаешь, что я без тебя не отдыхаю, а тоскую! Будь моя воля, никуда бы тебя не отпускал. Но, увы, современное общество безнадежно испортило женщин, так что приходится мириться с твоей независимостью. Иди же, бессердечная, иди, но помни, что здесь без тебя медленно чахнет вполне ещё годный мужчина средних лет и — что немаловажно! — со стабильным доходом! — Тадеаш картинно развёл руки и рухнул на кровать плашмя, испугав задремавшего Дали.

Эви, от смеха с трудом справляясь с застёжкой джинсов, пообещала нигде не задерживаться, дабы во всех смыслах годный мужчина ни в коем случае не залежался.

Быстро прикупив продукты для ужина, она направилась в аптеку. Собственно, именно это место и было целью её похода. Эви не хотела, чтобы Тадеаш понял, как далеко зашли проблемы с её гастритом — а ведь покупка лекарств непременно насторожила бы его, он очень внимателен к мелочам. Эвика улыбнулась. Она всегда улыбалась, думая о Тадеаше. Эви хорошо чувствовала, что он полностью открыт для неё, всем своим существом повёрнут к ней, и ощущение сопричастности наполняло её радостью, прозрачной, как родниковая вода. Она поймала себя на мысли, что никогда прежде не ощущала жизнь настолько полно. Как будто с глаз разом сняли давящую тёмную повязку — и долгий будничный сон закончился. Сейчас она жадно впитывала всё: запахи и звуки города, обрывки фраз из разговоров встречных людей, необычный рисунок на камне мостовой, игру теней — во всём, в каждой мелочи был смысл, всё складывалось в знаки и являлось частью общей картины. В какой-то момент ей показалось, что вот-вот она уловит, сможет облечь в слова некое важное знание, но проходившая мимо юная парочка, некстати рассмеявшись, сбила с мысли.

Эви потянула на себя тяжёлую дверь аптеки и вошла в кондиционированную прохладу. Возможно, из-за резкого перехода с жары в комфортную среду у неё на секунду закружилась голова, и помещение лекарни пошло волной, преображающей современный облик. Непонятно откуда взявшийся сквозняк взвихрил рекламные буклеты. Сквозь стеклянные витрины и хромированные стойки проступили прилавки тёмного дерева, на окнах развернули богатые складки тяжёлые бархатные шторы, а пузатый приземистый шкаф, скрипнув дверцей, явил в своём чреве до блеска отмытые реторты. В одной из них возилось мелкое существо, похожее на гомункула. Эви приглушённо ахнула и закрыла рот рукой. Пространство старинной аптеки заколыхалось, расплываясь расширяющимися кругами, — и преобразилось вторично, вернувшись в нормальный вид.

— Что пани желает? — негромкий, хорошо поставленный мужской голос вывел её из временного транса. — Секундочку, я иду к вам, прошу прощения, нужно было проверить склад… — Голос раздавался, казалось, отовсюду. Эви не могла определить, где находится дверь, ведущая в подсобку.

Она потёрла лоб рукой, всё ещё находясь в состоянии лёгкого шока. Прага, конечно, город чудес, но это, пожалуй, чересчур волшебно.

— Итак, слушаю вас. Чем могу быть полезен?

Эви слегка подпрыгнула от неожиданности. Аптекарь как будто материализовался из воздуха, она могла поклясться, что секунду назад его здесь не было. Однако сейчас он смотрел на неё, приветливо улыбаясь за стеклом прилавка, и терпеливо ждал. Ещё одной неожиданностью, на этот раз приятной, стало то, что Эви узнала в нём старичка-знакомца, завсегдатая чайной. Похоже, он тоже признал её, потому что взмахнул правой рукой, приподнимая несуществующий котелок, и учтиво поклонился:

— Приветствую, милая пани. Всякая встреча с вами — маленький праздник. Надеюсь, у вас всё благополучно?

Его старомодная галантность показалась Эвике вполне уместной здесь, и она, принимая игру, присела в быстром книксене.

— Благодарю, — Эви всмотрелась в бейджик, — благодарю, пан Хро́нак, всё замечательно. А как у вас?

— О, спасибо, любезная пани, у меня всё хорошо. Однако не рискую больше злоупотреблять вниманием молодой дамы, которую наверняка ждут дома. — Он лукаво улыбнулся и продолжил: — Что же вас привело ко мне? Сюда нередко приходят дамы, ищущие вытяжку из рога единорога, которая продляет молодость, но судя по вашему цветущему виду, в ближайшие лет сто подобные вопросы вас волновать не должны. — Он сделал паузу. Эви польщённо улыбнулась, оценив его шутку.

— Ну, пошутили — и будет. Потехе, как известно, час, но делу — по-прежнему время. Итак, слушаю вас предельно внимательно.

Эви кратко обрисовала свою проблему. Он огорченно поцокал языком и покачал головой.

— Увы, я не имею права продать эти препараты без рецепта. Придется вам начать с лечащего врача. Пока же могу предложить гомеопатические пилюли, они избавят вас от дурноты. Но не затягивайте с визитом к доктору, хорошо?

Она согласно кивнула, с тоской думая о предстоящем походе в клинику. Аптекарь извлёк из-под прилавка коричневый пакет из плотной бумаги, уложил в него несколько коробочек с гремящими внутри горошинками, после чего, внимательно всмотревшись в Эви, улыбнулся и сказал:

— Не сочтите за дерзость, позвольте, я кое-что добавлю в ваш заказ. Деньги смешные, поверьте. На мой взгляд, это должно быть в домашней аптечке каждой молодой женщины.

Эви улыбнулась в ответ:

— Разумеется, пан Хронак. Было бы глупо отказываться от совета мудрого провизора.

— Ну и замечательно. Вот, ваш заказ готов, а в качестве маленького подарка от меня лично — пригоршня счастливых минут. Они будут незабываемы, ручаюсь. С вас 180 крон, милая, — с этими словами пан Хронак протянул Эви хрусткий тёмный пакет. Несмотря на то, что в нём находилась лишь пара коробочек, он был ощутимо тяжёл. Предвосхищая намерение Эви, аптекарь быстро проговорил: — Не торопитесь, дорогая пани, дома, дома будет уместнее, поверьте моему опыту!

Эви, пожав плечами, уложила таинственный пакет в свой походный рюкзачок и, тепло простившись, вышла на улицу. За секунду до закрытия двери за её спиной прошелестел уже знакомый сквозняк, но она предпочла не оглядываться — странностей на сегодня было и так достаточно.

— Таде-еш, я дома!

Отозвался только выбежавший встречать Дали — разразился истошным мявом и бросился тереться о ноги, словно очень соскучился.

— Ну здрасте, точно сто лет не виделись, кош, ты чего это, а?

Эви почесала зверя за ушком, стянула с плеч рюкзак с продуктами, сбросила босоножки и направилась на кухню разбирать покупки. Уход Тадеаша без предупреждения выглядел, по меньшей мере, странно, но она постаралась взять себя в руки и найти рациональное объяснение. Однако объяснение находиться не пожелало, а вот тревога появилась.

«Эви, как только вернёшься, позвони мне. НЕМЕДЛЕННО!!!». Записка, прихваченная с углов скотчем, вызывающе белела посреди кухонного окна.

Перехватило дыхание. Дрожащими руками она достала из сумки мобильный, но тот почему-то оказался разряжен. Несколько минут пришлось потратить на поиски зарядного. К моменту включения телефона Эви уже изрядно лихорадило.

— Да! Алло! Тадеш, это я. Что случилось, где ты?

Тад шумно выдохнул — она отчетливо услышала это и поняла, как он сейчас напряжен. Сердце колотилось так, что шумело в ушах.

— Эви… Эви… Девочка моя, с тобой всё в порядке? — голос его подрагивал.

У Эви потемнело в глазах. Она ничего не могла понять. Боль, звучащая в голосе Тадеаша, выбивала почву из-под ног.

— Милый, со мной всё хорошо. Да и что могло случиться, я вышла всего на сорок минут…

— Сорок минут?! — Тад с трудом сдерживался. — Тебя не было сутки! Сутки, ты понимаешь?! Что я должен был думать? Твой мобильный всё время вне зоны. Я обзвонил все больницы. И даже морги. Всю ночь, всю ночь звонил по всем номерам, которые смог отыскать в твоих записных книжках, к контактах соцсетей: никто, ничего, нет, давно не видели, держи нас в курсе. Добро, хоть матери твоей не написал ещё — представляю, что бы она вообразила! Тебя не было видно даже… не имеет значения. Тебя нигде не было, я не мог тебя найти. Я — не мог! Такого бессилия и страха никогда ещё не испытывал. Значит, так. Сиди дома и никуда, умоляю тебя, никуда не вздумай выйти. Пожалуйста, Эви. Второго раза я не вынесу. Дождись меня, я уже еду.

Он сбросил соединение, не дожидаясь ответа. Впрочем, ответить Эвике было нечего — заявление Тада ошеломило её настолько, что все слова испарились. В голове не укладывалось: он сказал, что прошли целые сутки. Если это розыгрыш, то очень глупый, точно не в духе Тадеаша. Да и голос его звучал совсем не весело. Значит, стоит допустить, что она действительно отсутствовала сутки. Но каким образом? Эви прекрасно помнила, буквально по минутам, где была и с кем общалась. Бакалейная лавка. Прогулка. Аптека. Всё! Никаких провалов в памяти, никакого тумана, свойственного временной амнезии. Она отлично себя чувствовала. Однако объяснить произошедшее не могла. Оставалось надеяться, что Тадеаш понимал хоть немного больше, чем она.

В замочной скважине скрипнул ключ, и открылась дверь. Эвика рванулась в прихожую. Тадеаш, измученный, с потемневшим лицом, медленно стянул с себя куртку и бросил её на пол. Потом в несколько шагов покрыл разделявшее их расстояние, сгрёб её в охапку, прижал к себе так крепко, что едва не затрещали кости. И замер.

— Не шевелись, пожалуйста. Вдруг исчезнешь… — Голос звучал глухо. — Только сейчас понял, как устал. Мне без тебя дышать неинтересно, понимаешь? — Он слегка отстранился, бережно взял в ладони её лицо, долго, напряжённо всматривался. Потом глубоко вдохнул и спросил уже спокойным голосом: — Где ты была, радость моя? Это не праздный вопрос, расскажи всё, что помнишь, каждую мелочь — значимо абсолютно всё.

Ошарашенная Эвика, запинаясь, начала перечислять то, что совсем недавно вспоминала сама. Тад внимательно слушал, изредка кивая. Когда она дошла до рассказа об аптеке, он насторожился.

— Так-так… Там происходило что-то странное? Как, говоришь, звали аптекаря — пан Хроно… Хронак? Однако… — Тадеаш выглядел озадаченным. — Ну, вот и причина. Надо же, кто бы мог подумать… Ладно, это потом. Всё — потом. Сейчас меня волнует только одно — ты. Никуда больше не отпущу. Ни за что.

Эви, в эту минуту желавшая лишь одного — чтобы его объятия не размыкались, согласно кивнула.

— Я ничего не понимаю, но сил нет разбираться. Завтра подумаем, да? Пойдём спать, любимый.

Но, несмотря на усталость, уснули они не сразу — оба были слишком взвинчены. Тадеаш, проведший на ногах всю прошлую ночь, отключился первым, но даже уйдя в глубокий сон, не выпускал Эвику из объятий. Она полежала ещё минут десять, слушая, как мерно шумит кровь в его руке, лежащей под её головой. Потом, наконец, разрозненные картинки странного и суматошного дня окончательно смешались, и на Эви упало бездонное голубое небо первого сна.

Утро оказалось недобрым — разбудил приступ тошноты и головокружение. Стараясь не разбудить Тадеаша, она потянулась к стакану с водой, но обнаружила, что стараниями Дали тот уже на две трети пуст. Пришлось выбираться из нагретого гнёздышка и топать на кухню. Утолив жажду, она вспомнила, что вчера так и не распаковала рюкзак. Ну всё, половину продуктов можно смело выкидывать! Охнув, хлопнула себя ладонью по лбу: там же ещё и пакет из аптеки с чудо-снадобьем! Чем чёрт не шутит, вдруг поможет? Эви взялась за разборку вчерашних покупок, морща нос от особенно сильных запахов. Мысли о еде будили едва задремавшую тошноту.

Пакет действительно был тяжеловат, в аптеке ей не показалось. Подумав об аптеке, Эви неизбежно вспомнила и вчерашний вечер с «выпавшими» в неизвестность сутками. Состояние лёгкого шока не отпускало её, объяснения произошедшему так и не находилось. Хотя… Тад вчера как-то странно обмолвился… Похоже, он понимает много больше, но делиться этим почему-то не стал. Странно, странно, всё очень странно!

Повело голову. Приступ дурноты накрыл опять неожиданно. Переждав головокружение, она решительно раскрыла пакет. Волна тепла и смеси запахов, в которой отчётливо проступали мята, корица и мандариновая цедра, окутала её, потом разошлась по всей кухне. Казалось, в комнате стало светлее. Эви неожиданно для себя улыбнулась — ну надо же, кудесник-аптекарь, с таким поневоле в чудо поверишь!

Заглянула в пакет, но не обнаружила там ничего, кроме нескольких вполне стандартных коробочек. Три… а, нет — четвёртая, поменьше, провалилась на самое дно. Потянула первую попавшуюся — оказались таблетки из имбиря. Ну что ж… сегодня суббота, будем надеяться, что поможет. А в понедельник — хочешь не хочешь, придётся записываться на свидание с доктором Бржихачеком[11]. Распаковав коробочку с имбирными капсулами, она с опаской проглотила одну. Не ощутив ничего неприятного, отправила вслед вторую. С чувством выполненного перед собой долга вздохнула и вытряхнула содержимое пакета на обеденный стол. Самая маленькая коробочка, упав на ребро стола, шлёпнулась на пол. Эви, притянув её ногой, подняла — и на секунду обомлела. Да и было от чего. Самое очевидное всегда приходит в голову в последнюю очередь…

Через десять минут очевидное и прежде казавшееся практически невероятным заявило о себе в полную силу двумя ярко-красными полосок теста. Ошарашенная Эви вышла из ванной и села на краешек стула. По лицу блуждала глупая улыбка. В голове было восхитительно пусто, на душе — спокойно и светло. Кажется, в таких случаях говорят, что жизнь изменилась в одну секунду?

Из блаженного оцепенения её вывел стук в кухонную дверь.

— Эви, ты здесь?

Тадеаш открыл дверь, не дожидаясь ответа.

— Уф-ф, я, наверное, теперь буду бояться всякий раз, когда ты отсутствуешь дольше мину… Детка, что с тобой? Ты же светишься вся!

Эви улыбнулась и покачала головой:

— Да, я очень рада, однако не уверена, что обрадую и тебя. Но хочу, чтобы ты знал: при любом раскладе ты не имеешь передо мной никаких обязательств. Не знаю, как это произошло, я была уверена, что надёжно предохраняюсь. Но… В общем, я уже приняла решение.

С этими словами она протянула Тадеашу тест. Он осторожно принял тонкую полоску, словно боялся, что резким движением испортит что-то хрупкое.

— Эв… — голос внезапно осип. Он откашлялся и продолжил: — Эви, это действительно то, о чём я подумал? Ты беременна? — последнюю фразу он произнёс быстро, точно опасался не выговорить.

— Да, — твёрдо и без колебаний ответила Эвика. Она чувствовала себя как никогда сильной и, прислушавшись к себе, поняла, что в самом деле готова ко всему. В том числе и к любому ответу Тадеаша. — Я оставлю ребёнка. Не хочу, чтобы ты думал, что я пытаюсь загнать тебя в угол. Повторюсь, я была уверена в надёжности своей контрацепции. И — опять же повторюсь — ты мне ничего не должен. Я люблю тебя, Тадеш, но если ты не хочешь ребёнка, уходи без объяснений. Я пойму.

Тадеаш присел на корточки и взял Эви за руки. Поочерёдно поцеловал ладони.

— Смелая женщина. Настоящая женщина. Тобой можно не только восхищаться и любить. Ты вызываешь уважение. Мне очень повезло. Точнее, — он переместил ладонь её на живот, — нам повезло. Такая мама не каждому выпадает, сын, цени это.

Эви округлила глаза.

— Так-таки сразу и сын? Я не сильна в генетике, но точно знаю, что вероятность в этом деле пятьдесят на пятьдесят.

Она уже поняла, что Тадеаш рад ничуть не меньше, тяжёлый камень свалился с неё, хотелось шутить и дурачиться.

— Нет, любимая, будет только мальчик. Я знаю наверняка, — голос Тадеаша звучал убедительно, как всегда, но в нём ощущалась некоторая горечь.

Она недоумённо приподняла бровь:

— Откуда такая уверенность? Или это мужское, извечное — дай мне сына? Дорогой, я надеюсь, ты не шовинист? — сказала и тут же расхохоталась: вот кто-кто, но только не её Тадеаш! Так приятно было думать, что он «её». Грело неимоверно.

Эви положила ладонь на плоский живот. Есть Тадеаш, а теперь и… «маленький, рыбка крошечная, прозрачный, страшненький, самый лучший, мой, как же я тебя буду любить, уже люблю! Мальчик… или всё же девочка?».

В задумчивости она легонько прикусила нижнюю губу. Потом выпалила:

— Милый, а если все же родится девочка, дочка, ты будешь нас любить?

Тадеаш улыбнулся, но глаза его остались серьёзны:

— Эви, если бы родилась девочка, я бы вас обеих носил на руках, ни на минуту на землю не опускал бы. Но девочки не будет. Я не верю в чудеса, поскольку сам их создаю. И это чудо для меня невозможно. Просто поверь мне, что будет сын. — Он нахмурился, потёр лоб, разгоняя минутное замешательство, потом посмотрел на Эви в упор: — Дорогая, нам нужно поговорить. Я давно откладывал это, но теперь отступать некуда.

Её пробрал озноб — как обычно, в стрессовой ситуации резко сузились сосуды.

— Тадеаш, всё хорошо? Ты… ты совсем другой сейчас, я тебя не узнаю. — Она сунула холодные ладошки подмышки, обхватив себя крест-накрест. Тадеаш молчал. Эви кашлянула. — Ну, х-хорошо, я тебя внимательно слушаю.

Он потянул её за руки, побуждая встать, обнял, прижал к себе, заговорил нервно, сбивчиво:

— Ты только ничего не бойся, так? Родная моя, ничего со мной не бойся. Никогда. Я не причиню тебе вреда, не брошу, не обижу даже словом. С нами по-прежнему всё хорошо. Дело в другом. То, что я собираюсь рассказать, оно, ну… Эви, это настолько невероятно, что я… Ну, не знаю я, с чего начать.

Уткнувшись носом в его грудь, она глухо пробормотала:

— Бла́зну[12]… Как же ты меня напугал… Меня нельзя пугать, понимаешь? Меня можно любить. Нужно. Прятать от злого мира. Целовать. Носить на руках. Я же вселенная сейчас, и во мне плавает крошечная рыбка-галактика. А ты нас так… выстуживаешь. — Эви шмыгнула носом: — Хлупа́ку[13]. Не знаешь с чего начать — начни с начала

Глава 5

«Мифы одного мира»

Вольный пересказ Тадеаша Творцевича

«Каждому мыслящему мужчине однажды становится одиноко. Раньше или позже приходит понимание, что начинаешь повторяться. Новые проекты не вдохновляют, потому что так или иначе они похожи между собой — точь-в-точь как куколки, исправно сменяющие друг друга на конвейере основного инстинкта. Потолок потенциала — твой личный предел — давит на макушку, и ты, немного пободавшись и набив увесистых шишек, постепенно смиряешься и сгибаешь шею, принимая на плечи основной вес собственной ограниченности. Тогда становится немного легче. Конечно, к этому можно привыкнуть. Со временем начинаешь находить преимущества. Смотреть в землю куда как полезнее для психики, чем, например, в небо. Там, наверху, всё настолько иллюзорно — кому, как не тебе, мастеру иллюзий, знать об этом? Но добро бы только иллюзии. Их можно развеять. А вот странный и невероятно притягательный мир, который тоже есть там, наверху, развеять не удастся. Он слишком материален, да и сотворен не тобой. Однажды узнав, не перестаешь думать о нём. Ты, со всеми твоими возможностями, состоянием, влиятельными связями и прочими „сверхценными“ погремушками, завидуешь бессильным мира того. Ты понимаешь, насколько это нелепо. Но не можешь не завидовать. Потому что невозможно быть более одиноким, чем наследник бога. Да, ты можешь всё. Ну, пускай почти всё. Ты создаёшь миры из ничего, ты отделяешь тверди друг от друга, ты населяешь планеты народами, которые тебя прославляют. Но есть вещи, которые ты бессилен изменить. Бес-си-лен. Даже если ты наследник бога. Тем более если ты всего лишь его наследник.

Однако, время присказок вышло. Пора рассказать саму сказку.

Жил-был один бог. Достаточно самолюбивый, молодой и амбициозный. Я бы даже сказал, замкнутый и горделивый, но эпический жанр исключает личные оценки рассказчика. Как и положено богам, наш демиург создал мир из ничего. После сотворения мира он отдохнул и почувствовал себя одиноким. Настолько одиноким, что ему даже показалось, будто бы он начал забывать Слово. Да и новый мир пустовал, усиливая тоску. Такой замечательный мир, в котором есть и Твердь снизу, и Твердь сверху, и Воды меж ними, и слоистый Эфир, и кипящая Плазма, и Дуб, растущий в ещё не помысленные выси, и Шелкопряд, жрущий Бесконечность, нуждался в не менее замечательном народе, способном испытывать вечную благодарность к своему творцу и родителю. Истосковавшись по вниманию, творец грезил не о рабах, но о детях, поэтому создавать свой народ как животных — из материалов мира — не захотел. Но приводить в мир детей способна только женщина. И бог пожелал женщину. Хорошо быть богом — вскоре она появилась. Опустим предысторию, тем более что у нас нет никаких достоверных данных. Отдельные мифы говорят, что женщина явилась к нему из нерукотворного мира всех богов. Если таковой и был, то только создателю об этом известно наверняка. Остальные источники вообще не придают значения тому, откуда она взялась. Но факт есть факт: женщина пришла. Иначе бы я здесь не расписывал страницы, мешая в вавилонскую кашу мифы, языки, времена и события.

Он пришла и сказала: „Ты звал? Я свободна, мой выбор принадлежит только мне, и я хочу быть с тобой“. И он возлёг с ней, и она зачала. Её живот рос не по дням, а по часам, и вскоре стало очевидно, что она носит не одного ребёнка. Он гордился собой и превозносил свою плодовитость. В свой срок на свет появилась тройня. Три прекрасных, здоровых ребёнка. Три девочки.

Его разочарованию не было предела. Втайне он презирал женщин, поскольку не забыл печальный опыт юности и красавицу Ша-Кти[14], отвергшую его страсть. Раз она, самая лучшая, отмеченная им, была так слепа, что предпочла ему другого, значит, она просто дура. Тогда что говорить о прочих, обыкновенных? С тех пор он больше не восхищался женщинами.

Он дал жене второй шанс. Она снова понесла тройню. Ей повезло — родились мальчики. На этот раз он открыл для себя радость отцовства. Сыновья получали всё его внимание и заботу. Любой их каприз исполнялся порой в ущерб здравому смыслу. Дочери из первой тройни и все последующие — а их было много, очень много, ибо жена его рожала дочерей куда чаще, чем сыновей, — росли в забвении, зачастую не видя отца годами.

Когда жена окончательно устала приводить в мир его детей, он ушёл от неё и взял в жены трёх самых красивых дочерей. Он научил их соперничеству — а они оказались талантливыми ученицами и в совершенстве освоили искусство интриги. Молодые плодовитые женщины, соревнуясь друг с другом, приносили ему много сыновей, но он решил не останавливаться на достигнутом и брал себе каждый год по новой жене, ещё моложе и краше предыдущих.

Время шло. Возмужавшие сыновья, повторяя отца, создавали свои гаремы, род ширился и рос. Пока что всем хватало места под крылом отца, и они славили каждый свой день под его сенью. Первые люди были полным подобием творца и не знали смерти. Однако они всё же могли погибнуть от серьёзных ран — правда, пока не открыли это, потому что ещё не начали убивать. Но всё впереди. Увы, это злая сказка.

Первая жена творца, живущая в забвении, поняла, что не нужна не только мужу, но и детям, и решила вернуться туда, где когда-то был её дом. Разумеется, её никто бы не отпустил. Поэтому она сбежала. Мифы не говорят, каким образом ей удалось отыскать выход из закрытого мира, но зато они сохранили память о проклятии творца. Узнав о вероломстве первой женщины, он проклял её и заодно всех своих дочерей, объявив их источниками зла. Он приказал стереть имя жены из памяти рода — и род покорно забыл имя своей прародительницы. Однако нашёлся отступник, сохранивший его в самом первом мифе в виде зашифрованного слова.

Лилла. Я помню это имя.

Прошла, положим, тысяча лет. Или две. Или сто по сто тысяч. Какая разница? Миф не сохраняет дат и не обращает внимания на время — он в нём живёт.

Род разрастался, занимая мир, строил города, развивался технически. Несмотря на бессмертие, места пока хватало всем, но стычки между агрессивными потомками творца были нередки. Не забываем, что они всё-таки могли погибать от серьёзных повреждений тел — отец решил не давать им секрет регенерации, ибо не доверял своим порождениям. И правильно делал, следует заметить. Однажды он захандрил и, дабы не показывать слабину, укрылся в Верхнем дворце, который был невидим для прочих. Но, поскольку терпеть не мог одиночества, то призвал к себе самую желанную из молоденьких жён — Йеви. Она была умна, хитра и дальновидна, умело приспосабливалась к любым обстоятельствам, тонко манипулировала мужчинами и не желала терпеть существующий порядок. Йеви обольстила теряющего хватку демиурга, втёрлась в доверие. И в минуту блаженной слабости он раскрыл ей секрет своего могущества, имевший в основе не только вынесенную из мира богов магию, но и технические возможности. Выведав секретные формулы и научившись обращаться с артефактами (которые, как мы понимаем, на деле были всего лишь механизмами), Йеви сбежала в нижний мир, к любовнику, на которого возлагала особые надежды. Ад-Дик был слегка туповат, но выгоду свою хорошо понимал. Когда он узнал, что прародитель не всемогущ изначально, в нём взыграло умело подогретое Йеви самолюбие. Она убедила его привлечь на свою сторону сильных союзников и устроить бунт. Кроме того, Йеви смогла подговорить и других женщин, которые, в свою очередь, привлекли мужчин.

Далее последовало восстание. Мятежники смогли захватить Верхний дворец и выпытали у творца секрет всемогущества, но не успели им воспользоваться — противостоящие им приверженцы прародителя вмешались. Завязалась длительная война, в ходе которой была истреблена значительная часть людей. Творец не вмешивался, умело манипулируя пешками.

Победили, разумеется, послушные дети своего отца, ведь он был с ними. Но за время войны секрет всемогущества не удалось удержать, он разошёлся по миру и стал достоянием многих. Творцу пришлось частично уступить и дать возможность наиболее отличившимся в войне мужчинам стать основателями знатных родов, наделённых отныне особыми полномочиями. Он предоставил им право создавать собственные миры — правда, с рядом ограничений:

1) не творить миры настолько великие, чтобы они могли выдержать вес собственного бога;

2) создавать миры только в специальных сферах творения, выход из которых чреват немедленным уничтожением отступника;

3) отныне и до скончания веков отдавать часть маны своему творцу;

4) никогда не позволять женщинам поднимать головы — ибо где женщина, там и зло для мужчины.

В наказание за дерзость демиург наказал всех новоявленных демиургов пусть и долгой, но смертной жизнью. Тех же, кто не получил дар творения, и вовсе обездолил, назначив им срок жизни чуть длиннее, чем у животных, — „ибо скотам неразумным не положено жить дольше, чем нужно для того, чтобы вырастить себе замену“.

Потом создатель заперся в Верхнем дворце и думал семь недель. Всё это время на Зимаре шёл проливной дождь, мор напал на скотину, посевы затопило, в семьях умирали младенцы, а женщины скидывали недавно зачатых. Великий плач стоял в мире, но творец его не слышал.

В день, когда он вышел, появилось солнце. Таким он и запомнился своим беспутным детям: пронизанный лучами яркого света, с нимбом кучерявых светлых волос вокруг головы. Он сказал, что уходит в другой мир, построенный им когда-то давно, и забирает туда семь по семь молодых пар, которые породят новый божий народ, и семь самых сильных, всецело преданных ему мужчин — будущее воинство бога. Ход всем остальным в новый мир под названием Земля закрыт.

И снова плакали люди, но творец был непреклонен.

Он забрал своё благословение и оставил только имя — Эл Хим. Прежде люди не звали отца, ведь он был всегда.

После этого бог ушёл.

Воцарились тёмные времена. Брат шёл на брата, дети восставали против отцов. Люди разбредались по свету, дичали, сбивались в племена, теряли память рода. Закон силы заменил все остальные законы. Одни лишь избранные — демиурги — сохраняли наследие создателя. Они и стали правителями Зимара и постепенно — конечно, не бескровно — вернули в разум одичавших. Только через сто лет на Зимаре возродился единый народ, который стал называться элоимы.

Расслоение общества на две социальные группы — демиургов и трибов — продолжалось. Нетворящие покорно заняли ниши низкооплачиваемых работников и обслуги при высокородных творцах. Разумеется, трибы из обслуги имели ряд преимуществ перед трибами-работягами, однако улучшение качественных характеристик существования первых никак не влияло на общую для всех трибов продолжительность жизни. Все они умирали, не достигая семидесятилетнего рубежа, оставляя после себя многочисленное и столь же бездарное потомство.

Прошло ещё дважды по сто лет.

К тому времени люди научились жить под богом. Трибы, давно отупевшие от рабского труда, конечно, не знали, как выглядел творец, а вот демиурги, чей век исчислялся десятками тысяч лет, хорошо помнили Эл Хима. И помнили его наказ: почитать, соблюдать ритуалы, отдавать часть маны. Они исправно проводили ежегодные требы, потому что возвращения Эл Хима Гневного никто не желал. Да и, признаться, Эл Хим Добрый во плоти мало кому был нужен — в качестве идеи он устраивал демиургов куда больше.

Всё пошло своим чередом: Шелкопряд безостановочно пожирал Бесконечность, Дуб рос, трибы робко роптали, женщины покорно служили, демиурги вдохновенно творили. Первые миры уже приносили урожаи, мана текла ручьем к удачливым создателям. Развивая не только магию, но и науку, демиурги достигли больших технических высот.

Само собой разумеется, что после выходки Йеви все женщины подверглись беспрецедентным гонениям. И без того несвободные, после Великого Исхода они были окончательно лишены прав. Отныне женщина стала имуществом. Постепенно рождение дочери, и так мало радовавшее родителей, стало считаться проклятием, поэтому, применяя биотехнологии, знатные роды начали ограничивать их рождение. Грубое вмешательство в природу со временем принесло свои плоды — девочек появлялось всё меньше. Сбылось желание каждого отца: теперь жёны приносили только сыновей.

Люди, как водится, спохватились не сразу — первые годы ликовали и праздновали, потом ожидали, что процесс воспроизводства отрегулируется самостоятельно, и лишь немногие учёные-генетики предупреждали мир о начале конца. Тотальное обследование мужчин Зимара показало, что сперматозоиды с Х-хромосомой гибли с катастрофической скоростью. Попытки искусственного оплодотворения, которое не так давно с лёгкостью обеспечивало отцов желанными наследниками, заканчивались ничем. Женские эмбрионы умирали в пробирках либо отторгались материнскими матками. Восстало то, чему многие тысячи лет не придавали должного значения. Гибель мира пришла через мужчин. Женщины вымирали. Они не только перестали рождаться, но и начали ускоренно стареть. Именно тогда один из генетиков — Месс-Аб, давно предупреждавший о грядущей катастрофе, настоял на создании резервного банка яйцеклеток. Гормональной стимуляции подвергались не только пока ещё фертильные женщины, но и девочки, едва вступившие в фазу полового созревания. Мучительный конвейер процедур и болезненных изъятий яйцеклеток обрекал каждую на годы страданий — но кто думал об этом, когда на кону стояло выживание целого мира?

Однажды наступил день, когда умерла последняя женщина. Но к тому времени у нас был „Банк Жизни“, искусственные матки и биороботы для секса, являвшиеся настолько искусной имитацией женщин, что этой иллюзией легко обманывались даже их непосредственные творцы. Галмы. Наши прекрасные куклы. Совершенные. Нежные. Покорные. Предупредительные. Бесстыдные. Изобретательные. Восхитительные. Желанные. И пустые, безнадёжно пустые. Я менял их сотнями, потому что ни в одной не видел индивидуальности, неповторимого живого света. И мне нечего вспомнить о них, кроме того, что их было много.

Конечно, мы предприняли жёсткие меры по регулированию рождаемости. „Банк Жизни“ не мог обеспечить потребность всех элоимов, поэтому трибы автоматически были исключены из цикла воспроизводства. Впрочем, для социума это не стало потерей, к тому времени тяжелый энергозатратный труд взяли на себя роботы. Чуть позже появились инмобы, и участие элоимов в сфере обслуживания тоже утратило актуальность. По существу, в ближайшие сто лет после Краха на Зимаре остались только творящие. Каждый демиург по достижении возраста зрелости и после прохождения тестов на готовность к отцовству получал возможность родить одного сына. Только одного. Ни знатность рода, ни заслуги перед обществом, ни размеры состояния не допускали исключений. Вторая попытка предоставлялась только тем, чьи сыновья по достижении возраста инициации не открывали в себе признаков творца. Неудачные дети пополняли собой число трибов и навсегда исчезали из жизни родителей. Если же и вторая попытка заканчивалась плачевно, имена невезучих отцов покрывались вечным позо-».

Эви перевернула страницу. Разворот оказался заклеен письмом, написанным от руки.

«18. 06. 2000 г., Прага.

Однако, любое правило обязано иметь исключения — разумеется, лишь для того, чтобы его подтвердить. Мир элоимов устроен одним творцом, поэтому — воздай богу богово, но оставь человеку человечье. Во всякой иерархии есть не только верхушка пирамиды, которая на виду, но и немногочисленная правящая элита, предпочитающая оставаться в тени. Несколько древних родов ещё на заре основания элоимского общества объединились в Совет. Коллегиальное решение Совета имеет силу закона. Номинально любой инициированный элоим может входить в Совет, но фактически мы наблюдаем скорее преемственность поколений. Все мои предки были членами Совета, мой отец является им по сю пору, я состою в кандидатах на членство с правом участия в принятии решений. После смерти отца я приму членство, чтобы потом передать своему сыну. Члены Совета, равно как и кандидаты, обладают определенными привилегиями. Одна из них — право на генетически чистую яйцеклетку. Случаи рождения трибов год от года всё учащаются, и виной тому бесконтрольный забор яйцеклеток во времена Краха. Собственно, особого-то выбора и не было, отбраковывался только материал с генетическими заболеваниями. Стоит ли удивляться тому, что рождение полноценного элоима превратилось в лотерею? Но выбора по-прежнему нет. Для всех, кроме элиты.

Для меня наступает время великого стыда. Но если я умолчу или солгу, будет много хуже.

Когда я пришёл сюда, у меня не возникало мыслей о неэтичности происходящего. В общем-то, нет никакого криминала в том, чтобы увидеть мать своего будущего ребёнка. И даже в знакомстве с ней нет ничего страшного. И даже… Стоп. Дальше начинается очень личная территория.

Мне страшно, Эви. Я смотрю сейчас на себя твоими глазами и вижу чудовище. Значит, и ты будешь видеть во мне монстра. Прошу тебя об одном — дочитай до конца, а потом решай. Я предельно честен с тобой.

Да, как ты уже могла догадаться, за генетически чистыми яйцеклетками мы приходим к вам. В другой мир Эл Хима. Не очень давно — конечно, по элоимским меркам — мы открыли ваш мир. В буквальном смысле открыли — о существовании параллели мы знали изначально. Мне сложно объяснить, как именно это произошло, я не учёный, а демиург и умею всего лишь эффективно использовать научные открытия. Я технарь, по сути. Набор „волшебных заклинаний“, умелое взаимодействие с инмобами, базовые научные знания — вот и всё „чудо“. Ну, и ещё кровь рода, да. Кровь — великое дело.

Прости, я отвлёкся. В общем, как ты уже поняла, мы на Земле — гости не редкие. Наше пребывание здесь требует огромных затрат энергии — чужой мир, да и параллель ваша расположена выше Зимара, а любой подъём всегда тяжелее спуска. Чтобы пробыть с тобой этот месяц, я продал один из своих миров. Самый развитый, самый лучший. Не жалел ни минуты. Я бы продал всё, чем владею, за возможность остаться с тобой на Земле — но это невозможно.

До встречи с тобой я не думал, что наши действия аморальны. В конце концов, у каждой фертильной женщины есть около тысячи яйцеклеток, что стоит утрата одной из них? Процесс изъятия давно отлажен, он проходит безболезненно, а после сеанса внушения женщины, как правило, ничего не помнят о произошедшем. Сбои исключены. Ваши врачебные базы данных дают нам возможность подбирать оптимальные сочетания генов, поэтому дети элиты всегда проходят тест творца.

У меня была задача, которая требовала эффективного решения — и я имел возможность её решить. Я пришёл сюда за сыном. А нашёл — тебя.

Мне показали твою голограмму. „Роскошная галма“, — подумал я, разглядывая твоё изображение. Тогда я ещё не понимал, что ты — женщина. Что ты такая же, как я. Что ты — целый мир. Что ты — больше мира. Прости меня.

Конечно, я дал согласие. Да и кто бы отказался соединить с тобой свои гены? Подготовка тебя и последующее изъятие яйцеклетки не заняло бы много времени — неделя-другая от силы. Тем более в Праге, где время, как мы уже знаем, живёт по своим законам.

А потом, Эви, я сделал то, что является причиной и стыда моего, и большой радости. Я пошёл на прямое нарушение запрета. Мы не должны знакомиться с вами лично. Но я же сын влиятельного члена Совета, а любое правило не работает без исключения — и прочее бла-бла-бла. Конечно, когда о моём проступке стало известно, я был оштрафован, но это так, скорее формальность, соблюдение протокола, нежели наказание. Да, я хотел переспать с тобой. Ты очень красивая женщина, думаю, моё желание поймут все мужчины. Да, я хотел воспользоваться ситуацией. Да, это низкий поступок, но тогда мне не было стыдно. Я спал тогда, Эви. Ты меня пробудила. Стыдно мне стало чуть позже, когда я понял, как выгляжу в твоих глазах. Я понял, что хотел поиграть тобой, как прежде играл галмами.

А за всё, что было дальше, мне не стыдно. Ни в одном моём слове или действии, направленном на тебя, не было и не будет ни умысла, ни корысти. Впервые в жизни — а живу я уже немало — я настоящий. Я с тобой — настоящий. Живой.

Эви, я хорошо понимаю, что ты сейчас чувствуешь. И мне тоскливо. Эта тоска — всего лишь тусклая тень той беспросветности, в которую я погружусь, если ты, после прочитанного, мне откажешь. Но я приму любое твоё решение.

P. S.: друзья называют меня романтиком. Да, по-своему они правы — я излишне чувственный для эффективного функционала. Впрочем, мои эмоциональные потребности не мешают делу, я давно научился разделять свою жизнь на два параллельно текущих потока. Возможно, поэтому вечера вне дела еще тоскливее. Отец винит в моей эмоциональности гены матери, которой я никогда не узнаю. Если честно, то я рад быть похожим именно на неё.

Эви, если ты, несмотря на мои признания, всё ещё читаешь это, у меня появляется надежда. Но сегодня, сейчас, мне страшно представить, что всё может сорваться, если я не смогу правильно донести до тебя свои мысли и чувства.

Я пишу это письмо, а ты ворочаешься во сне. Похоже, тебе снюсь я, и зовёшь меня: Тадеш, Тадеш.

Иду к тебе, радость моя. Пожалуйста, не переставай меня звать, иначе я опять потеряюсь.

Люблю тебя.

Время снять маску.

Аш, сын Шера из рода Эл Хима».

Глава 6

Эви молчала. Она дочитала письмо несколько минут назад и сейчас сидела вполоборота к Тадеашу, глядя в окно. Поза её, с руками, скрещёнными на груди, плотно сжатыми коленями и прямой спиной, так явственно выражала недоверие, что Тад, внутренне обмирая, уже несколько раз собирался заговорить, но никак не мог решиться. Он понимал её состояние и хотел бы уберечь от переживаний, но не видел другого выхода. Умалчивать дальше не было возможности. Раз он твердо решил, что будет с ней, и если она желает того же, значит, пора действовать. Он осознавал, что собирается нарушить не только законы Зимара, но и куда более серьёзные — причинно-следственных связей, к примеру. Выдернуть человека из одного мира и приживить в другом легко удаётся только в литературных фантазиях, а вот на деле всё оказывается куда более сложно. Но решаться нужно в самое ближайшее время — потому что именно оно, время, очевидно не на его стороне. Тадеашу и так пошли навстречу, закрыли глаза на беспрецедентное превышение лимитов. Конечно, не бесплатно, бо́льшая часть витэнера, вырученного от продажи мира, ушла на подкуп. Добро бы это были только демиурги, а то и на сделку с трибами пришлось пойти. Однако без их активного участия кульминационную часть задуманной Тадеашем операции осуществить невозможно, так что снобизм был без колебаний придушен.

—Т-тадуш, что… что всё это значит? — голос Эви звучал тускло, но руки, держащие письмо, заметно подрагивали. — Я ничего не понимаю. В голове не укладывается. Книга эта, письмо… Скажи, что это шутка. Пусть розыгрыш — идиотский и даже жестокий, но тут хотя бы объяснимо. В противном случае не знаю, что и думать. Ну свихнуться же можно, честное слово! — Последнюю фразу она произнесла так растерянно, что у Тадеаша сжалось сердце.

— Девочка моя… — едва сказал — и замер: Эвика, услышав его обращение, передёрнула плечами, словно от отвращения. Всё сейчас между ними стало таким хрупким, что любое слово могло обернуться камнем, который проломит тонкий лёд тающей общности.

— Эви… — Он не спешил продолжать, оценивая её реакцию. — Эви, пожалуйста, услышь главное. Я тебя люблю. Всё, что было до встречи с тобой, делалось другим человеком. Я не верил, что люди могут меняться. Но я измени…

— Тад, давай лирику позже, ладно? — Она встала и, не глядя на Тадеаша, подошла к окну вплотную. На улице царила ночь, время давно перевалило за полночь, даже туристы наконец-то оставили Прагу в покое. Эви рассеянно сдвинула тонкий тюль, провела пальцем по ажурным складкам. — Главное я услышала. Я тоже люблю тебя. Вопрос в другом — смогу ли любить дальше. Понимаешь, если ты просто шизофреник, то… Это тяжко — любить душевнобольного, но я тебя не оставлю. Буду рядом и надеюсь, мы справимся. Но мне в этом случае страшно за ребёнка, потому что… Однако, Тадеаш, ты не похож на психа. Я знаю, какими бывают шизофреники, мой отец болел больше двадцати лет. Он покончил с собой, когда мне было двадцать два. И если ты не псих — а ты, чёрт возьми, не псих, то кто ты?!

Эви резко развернулась, скрестив руки на груди. Она смотрела на Тадеаша прямо и взыскательно.

— Мне нужен ответ. Я хочу понять, кто отец моего ребёнка.

Тадеаш потёр лоб ладонью. Такой Эвики — твердой, непреклонной — он ещё не знал. Сцена объяснения в его фантазиях рисовалась как-то иначе.

— Я демиург, Эви. Творец. Архитектор, если угодно. Живу в мире, параллельном вашему. Всё, что ты прочитала в книге и письме, чистая правда. Ну, или грязная, тут уж как посмотреть. Но другой у меня в любом случае нет. — Тадеаш развёл руками, понимая, что выглядит при этом несколько театрально. Он чувствовал себя неловко, но стать хозяином ситуации не удавалось.

Эвика скептически хмыкнула:

— Ну да, а я тогда буду мать Тереза. Или нет, Жанна Д’Арк, вот! — Она прямо-таки полыхала негодованием и была так хороша в эту минуту, что Тадеаш невольно ею залюбовался. — Ты предлагаешь мне поверить в эту твою околонаучную фантастику с вымирающим миром, с воровством яйцеклеток, с какими-то безумными богами и их гаремами и чёрт знает чем ещё? Тад, я похожа на идиотку? Мне же не пятнадцать лет, я хорошо знаю мужчин и верю не словам, а поступкам!

Тадеаш, не привыкший к подобным тирадам, с тоской подумал, что определённые достоинства в галмах всё-таки есть. Однако, наравне — только равная, значит, придётся искать компромиссы.

Внезапно накатила какая-то безбашенная удаль, и он выпалил неожиданно для самого себя — словно в реку прыгнул с высокого обрыва:

— Ну хочешь, чудо сделаю?

Эви, уже набравшая воздуха для продолжения монолога, осеклась.

— К-какое чудо?

— Самое простое. Здесь, в чужом мире, у меня ограниченный функционал. Вот дома я бы… Ладно, это потом. Пока только простое чудо, милая, — но со всей моей любовью.

Эви смотрела с иронией, слегка приподняв правую бровь, но было заметно, что она заинтригована.

— Хорошо, давай своё чудо. Но я всё равно не поверю, учти.

Тадеаш улыбнулся. Похоже, Эвика немного расслабилась. В нём затеплилась надежда на благоприятный исход разговора.

Он вышел на середину комнаты и провёл в воздухе дугообразную арку, слабо засветившуюся вслед за движением его руки. Потом обернулся к застывшей в изумлении Эви и деловито спросил:

— Ты куда сейчас хотела бы: в горы или к морю?

Она не сразу нашлась с ответом:

— Э-эм…. К морю, наверное.

Тадеаш удовлетворённо кивнул:

— Отлично, принцесса. К морю — значит, к морю.

Как будто открывая дверь, легко толкнул ладонью светящуюся дугу, та полыхнула яркой вспышкой, на миг затмевая свет люстры. Дали громко зашипел, прижимая к голове уши, а потом и завыл в голос. Эви ойкнула и невольно зажмурилась. А когда открыла глаза…

Море сонным шёпотом пело миру извечную колыбельную, мерно накатываясь волнами на гладкие камни. Пахло странно, тревожно: к привычным для побережья запахам йода, гниющих водорослей, запылившейся за горячий день гальки примешивались новые, неузнаваемые. Щедро просыпанные звёзды — огромные, незнакомые — складывались в рисунки неизвестных Эви созвездий. Чужая ночь стояла на пороге тьмы и света, внимательно вглядываясь в другой мир. Порыв прохладного бриза взметнул занавески. Эви, как заворожённая, медленно сделала шаг к светящейся арке…

— Нет-нет, дорогая, внутрь входить не стоит! Я не могу отсюда провесить полноценный портал, ты сейчас наблюдаешь многомерную иллюзию, не более того, — Тад уверенно подхватил Эви под локоть, после обнял за плечи, привлёк к себе, вдыхая родной запах волос, кожи… Сердце забилось быстрее, но он удержался от поцелуя. Ещё не время.

— Знакомься, любимая, это Эсса, самое тёплое море Зимара. На одном из островов вдоль его побережья находится мой дом. Там всегда мягкое ласковое лето, как ты любишь.

Эви смотрела в проём, за которым лениво плескалось невероятное море, чувствовала идущую оттуда влажную, пахнущую йодом прохладу и думала, медленно, будто во сне, о том, как именно может стартовать шизофрения. Конечно, самым логичным объяснением в этой ситуации была бы галлюцинация. Но с учетом её полнокровности и насыщенности деталями, вероятно, стоило пойти в своих предположениях ещё дальше и счесть Тадеаша таким же плодом внезапно заболевшего мозга, порождением цепочки неправильных химических реакций? А на деле она просто сидит сейчас в кресле, поджав ноги, и тупо всматривается в какую-то только ей видимую точку — и ничего этого нет: ни моря, ни чужого неба, ни свежего дерзкого ветра, ни… Тадеаша?

— Дорогая, я есть — можешь потрогать, ущипнуть и… да что там, что угодно можешь делать, я полностью в твоём распоряжении, — Тад говорил серьёзно, но глаза его смеялись. — Ничего не бойся и смотри, что я тебе сейчас покажу…

Продолжая правой рукой обнимать её за плечи, он медленно повёл левой, пошевелил пальцами, словно прикасался к сенсорному экрану, и на потрясённую Эвику с огромной скоростью понеслись тонны чёрной воды — чтобы через секунду отпрянуть и стать просто высокой волной, бегущей к пологому берегу.

— Минакия. Мой остров. Мой дом. Он готов стать и твоим домом, Эви…

Тадеаш сделал перелистывающее движение, и берег начал стремительно приближаться, из невнятной отдаленной панорамы переходя в насыщенную деталями картину. Сперва проявилась полоса мерцающего чёрным агатом мелководья (Эвике мимолетно подумалось, что днём оно наверняка прозрачно и отливает живой бирюзой), потом возникла длинная коса пляжа, даже в темноте отсвечивающая белым песком, после пошла растительность — поначалу редкими очагами, но при дальнейшем продвижении к центру острова густеющая на глазах. Вскоре внизу замелькали большие массивы деревьев — похоже, парки или сады.

Дом возник среди буйства зелени неожиданно и поначалу показался неуместным — настолько гармоничным выглядел остров без очевидных следов человека. Но, едва проявившись, дом уже не отпускал, и Эви смотрела на него во все глаза. Да и было на что посмотреть!

Огромная, ярко освещённая изнутри полусфера с прозрачной крышей, опоясанная снаружи замкнутой цепью полностью застеклённых обзорных площадок, несмотря на внушающие уважение размеры казалась парящей в воздухе. Возможно, это ощущение возникало из-за полной открытости дома свету. Немногочисленные заметные глазу несущие конструкции кипенно-белого цвета лишь усиливали общее впечатление лёгкости и простора. Заметив, с каким восторгом Эви рассматривает дом, Тадеаш улыбнулся — не без самодовольства, следует признать.

— Нравится? Это мой проект — с отправной точки, с идеи начиная.

Эви перевела дыхание.

— Да, очень хорош. Представляю, как там… свободно. — Она сделала неопределённый жест ладонью, подбирая слова. — А… крыша всегда прозрачная?

— О, это по желанию. Я люблю, когда ночью звёзды в спальню заглядывают, вот дом и сохраняет настройки. Можно и полностью матовой делать, и даже имитацию любого материала включить. Варианты ограничены только полётом фантазии. Я надеюсь, ты привьёшь дому свои вкусы, и он станет ещё лучше. — Тад поднёс к губам её ладонь и нежно поцеловал кончики пальцев.

Эвика, увлечённая зрелищем, не отреагировала на ласку. Тадеаш предпочёл счесть это добрым знаком — до сих пор сигналы её тела говорили об отчуждении.

— Тад, а почему так далеко от моря? Почему не на побережье? Всегда мечтала жить прямо на берегу моря… — Она мечтательно улыбнулась, провоцируя в Тадеаше желание немедленно переселить её на берег ближайшего земного моря. Ну, как минимум.

— Видишь ли, тут дело в том, что раз в полгода несколько дней жить на побережье бывает опасно. Ребел, спутник Зимара, вращается по сильно вытянутой орбите и в перигее вызывает огромные приливные волны, которые заливают берега на приличное расстояние. Если бы я показал тебе дневную «картинку», ты бы сама заметила, что полоса отчуждения хорошо выражена — там свежая зелень, высоких деревьев нет, только молодая поросль. Конечно, при большом желании можно было бы строиться и на побережье, но траты на поддержание защитного поля в активном состоянии превысили бы все возможные пределы. — Заметив огорчение Эви, он продолжил чуть быстрее обычного: — Не огорчайся, любимая. У дома есть много обзорных площадок, технически не представляет проблемы «приблизить» любой вид в пределах… эмм… — Тадеаш задумался, пересчитывая в уме — … ну, ста километров. Детализация будет совершенно реалистичная, ты не заметишь даже. В безопасные периоды можно бывать на побережье сколько захочешь, это же секундное расстояние для инмоба. И вообще — я могу построить отдельный сезонный дом! Дорогая, да что угодно, только бы ты была счастлива!

Он привлёк к себе Эви, горячо надеясь, что теперь она отзовётся. Но, почувствовав, как мгновенно напряглось её тело, понял, что поторопился. Признаться, он уже исчерпал немудрящий запас идей для примирения, поскольку в прежние времена в таковых не нуждался. Поссориться с галмой невозможно, ведь они созданы не для споров с мужчиной. Опыт кратких размолвок с друзьями или даже яростных противостояний с конкурентами оказался бесполезен в таком деликатном деле, как выяснение отношений с — подумать только! — любимой женщиной. Да и что можно было выяснить, если Эви замкнулась в себе, похоже, вынашивая какое-то решение? Если бы она плакала, кричала, задавала вопросы — да пусть даже обвиняла! — он мог бы ответить. Он мог бы действенно реагировать. А тут… Тадеаш четко осознавал, что исход дела зависит от решения Эвики. И впервые в своей жизни не знал, что делать дальше.

Эви села в кресло, перечитала письмо и, решительно захлопнув книгу, подошла к нему вплотную, встала лицом к лицу.

— Тадеаш… или же теперь будет правильнее звать тебя Аш-Шер? Закрой, пожалуйста, это окно, портал — в общем, убери море и оставь меня одну. Я буду думать. У меня сейчас каша в голове и эмоциональный разброд, поэтому я приму успокоительное и лягу спать. Одна. Думаю, ты неплохо устроишься в гостевой комнате. А завтра — прошу тебя снять номер в гостинице. — Она в упор взглянула на резко побледневшего Тадеаша и добавила чуть мягче: — Я ещё ничего не решила. Но твоё присутствие будет мне очень мешать, пойми правильно. Мне нужно многое переосмыслить. Я непозволительно долго не думала.

Тадеаш не знал, спала ли в эту ночь Эви, но он точно не сомкнул глаз. Едва рассвело, собрал вещи, вызвал такси и, постоянно меняя маршрут, долго катался по пробуждающейся Праге, пока ещё свободной от машин. Таксист удивлённо косился на него в зеркало заднего вида, но вопросов не задавал, согреваемый лицезрением прирастающих цифр на электронном табло. Тадеаш чувствовал, как внутри разрастается шипастый ком потери и ворочается в груди, царапая недавно проснувшуюся душу. Мысль о том, что так болеть будет ещё долго, ввергала в уныние. Но ведь и это — мучительное, колючее, муторное — тоже часть любви? Наверное. Другая грань чувства. Нижняя точка синусоиды. Ниже некуда. Хотелось бы верить.

Проезжая подземный тоннель, горько усмехнулся своему отражению в стекле: «Добро пожаловать в реальность, демиург!».

…Как люди живут с этим?

Глава 7

Из дневника Эвики Н.

Прага.

Не помню числа, июнь 2000.

Тадеаш ушёл. Три дня назад… кажется… Я перестала фиксировать время. Много сплю. Потом лежу, смотрю в потолок. Он белый, пустой, на нём можно написать любую картину. А после обратно закрасить белым. Чис-то-та… Да, так лучше. Есть не хочется, мутит, но заставляю себя — малыш страдать не должен. Нареветься бы, а? Нету слёз, нету. Пусто на душе. Мысли тусклые, ничего не хочу делать. Сплю.

Прага.

29 июня 2000.

Целую неделю сидела дома безвылазно. Ем мало. Но Дали не страдает отсутствием аппетита, так что пришлось выбираться из скорлупы. Только выйдя на улицу и окунувшись в дневной ритм города, поняла, насколько близка к очередному депрессивному срыву. Это недопустимо. Я уже не одна. Маленький мой, прости. Обещаю, что всё будет хорошо.

Прага.

03 июля 2000.

Ввела строгий распорядок дня. Ложусь спать не позже 23, просыпаюсь в 8. Зарядка, завтрак, прогулка. Домашние дела. Обед. Новая картина. Новая картина. Новая картина. Вечерняя прогулка. Ужин. Сон. Никаких книг. Ни-ка-ких. Главное, не думать о нём. Держусь.

Прага.

7 июля 2000.

Тошнота до сих пор не прошла. Закончились волшебные пастилки пана Хронака. Что ж, хороший повод повидаться, решила я, и отправилась в аптеку. Однако не нашла не только пана Хронака, но и самой аптеки. Каково? Чертовщина какая-то. Пришлось перейти на мятные леденцы. Не особо помогают.

…Снился Тадеаш…

Прага.

8 июля 2000.

Сорвалась. Ревела всю ночь. Писала стихи. Дикая чушь. Порвала всё. К чёрту! Не могу без него! Но и забыть то, что он сделал, не могу!! Чувствую себя униженной. Мне больно. Горько. Как он мог таким быть? Но я же знаю его другим? Запуталась. Измучилась. Не знаю, что делать.

Прага.

10 июля 2000.

Вчера весь день думала. Старалась отстраниться от ситуации. Информацию о его иномирности и прочей чудесности намеренно исключила — если ещё и об этом думать, можно тронуться умом. Я должна понять, хочу/могу ли быть с ним после всего? Если бы это произошло с моей подругой, что бы я посоветовала?

Ох, ну и фигня! Такое не обсуждают с подругами. Разве что с лечащим психиатром…

Дело в том, что я не вижу в Тадеаше признаков мизогина. Хорошо чувствую, что он искренен. И восхищается мною. И ведёт его не только страсть. Он нежен со мной, невероятно нежен, он направлен исключительно на меня. Возникает вопрос: несмотря на среду и окружение, может ли он настолько отличаться от стандартов своего социума? И если да, то почему он не такой, как они? Или же… Возможно, что он не одинок? В любой авторитарной среде, подавляющей инакомыслие, находятся сопротивляющиеся. Всякая закрытая система несёт в себе как гарант своей стабильности — бесформенное большинство, так и зерно, из которого поднимается росток, пробивающий асфальт традиционных установок. Тадеаш много читал, он вырос на нашей, земной, в том числе и классической литературе — ведь элите доступно разнообразие. Это, конечно, могло повлиять. Однако он всё же пришёл сюда, чтобы получить то, что принадлежит мне. Взять. Использовать. Меня, выходит, использовать. Ох, как много сомнений, как мало я знаю о нём…

…Почему он не звонит?

Прага.

11 июля 2000.

Я идиотка. Весь день вчера терзалась по поводу молчания Тадеаша и только к ночи удосужилась проверить телефон. Он оказался выключен. Видимо, разрядился аккумулятор. Или я сама его отключила? Не помню. Кошмар. Пора брать себя в руки. Зарядила — и посыпались сообщения одно за другим. «Вам звонил абонент…» — его номер, конечно, — 59 раз. Голосовой ящик: «Эви, ответь. Прошу тебя. Не могу, истосковался. Вижу, что ты каждый день выходишь из дома. Надеюсь, вы с малышом в порядке. Люблю тебя. Нет без тебя радости ни в чём. Пожалуйста, поговори со мной».

Родной мой. Тревожится. Слушаю его голос — и теряю голову. Ужасно соскучилась.

Проверила почту. Точно, и письмо есть.

«Прости меня, Эви. Я всё понял. Стал на твоё место и многое увидел. Мне сейчас так стыдно, что я не могу смотреть в глаза даже посторонним женщинам — любая из них могла быть донором. Любую могли использовать. Или используют в будущем. Галма — это ведь не только Зимар. Галма — это то, что в голове почти каждого мужчины, ищущего женщину. Но у меня в голове сейчас только ты, Эви. Единственная. Настоящая, живая, любимая. Если не ты — никого не нужно. Не знаю, что ещё сказать. Мне сложно говорить, я привык делать. Что бы ты ни решила, позволь мне о тебе заботиться, пока я могу. А когда не смогу — всё равно что-нибудь придумаю. И смогу».

Разревелась опять. Душу перевернул.

Да, пора поговорить.

Прага.

12 июля 2000.

Мы встретились! Мы объяснились! Были вместе весь день! Боже-боже-боже, я переполнена им, но мне так легко, так светло, мне хочется жить! Понимаю, что выгляжу смешно — одни восклицательные чего стоят — но до чего же мне хорошо… Люблю его. Как бы ни было, люблю. И верю, что он действительно изменился и продолжает меняться. Я нужна ему — безотносительно недавних целей, безусловно. Как один — свой, родной, близкий — человек нужен другому человеку.

Пора принять решение.

То есть я уже знаю, чего хочу. Но — страшно. Меняется абсолютно всё. Точнее сказать, у меня не останется ничего, к чему я привыкла. Что считала основательным и нерушимым. Не будет любимого города, друзей, подруг, мамы, финансовой независимости, уютной квартиры, аренда за которую уплачена на год вперёд, — а это немаловажно, это стабильность и моя уверенность. Даже Дали придётся оставить, на Зимаре нет кошек…

Зато будет Тадеаш. И малыш. И картины — возможно.

Будет жизнь. Будет другая жизнь. А без Тадеаша мне всё равно, где быть.

Прага.

15 июля 2000.

Всё невероятно ускорилось. Я дала своё согласие. Сказала «да» — и сразу всё стало на свои места. Увидела, как просветлело лицо Тадеаша, и перспектива переезда смены мира ой, ну не знаю, как это вообще назвать! жизни на Зимаре уже не так пугает. Когда Тад рядом, вообще ничего не пугает, так точнее. Он надёжный.

Очень много сложностей. Времени практически не осталось. Тад сказал, что если бы я не решилась в ближайшие дни, он бы меня выкрал. Конечно, пошутил, но выглядел весьма решительно настроенным. Ох, нет, стоит только подумать о нём, как в голове не остаётся ни одной связной мысли. Нельзя отвлекаться. У меня есть от силы три дня, а решить необходимо массу дел. Нужно составить краткий план.

1. Дали!!! Надеюсь, возьмёт Марика, она очень его любит. Её кот недавно умер от старости. Должна взять. Буду уговаривать.

2. Мама. Тут вообще никаких идей. Не знаю, как ей объяснить мой внезапный переезд, да ещё туда, где не будет никакой связи. Тад заверил меня, что я смогу бывать на Земле — конечно, не часто, но раз в несколько лет точно. Вот только как это донести до мамы, какое место на Земле может быть настолько обособлено от остального мира? Гималаи, что ли? Про ребёнка боюсь и говорить, она, того и гляди, сорвётся из Гоа, бросит своего англичанина и примется меня опекать со всем тщанием. И Тадеашу достанется. Нет, пока ничего не скажу. А потом… Всё. Не буду сейчас думать об этом, мозг и без того закипает.

3. С квартирой пока всё более-менее ясно — есть предоплата более чем на год вперёд. Значит, есть куда вернуться, если что-то пойдёт не так… Не хочу об этом думать, всё будет замечательно.

4. Ближайшие выставки. Придётся отменить. Меня, конечно, быстро забудут. Но это не главное. Кое-что, предложенное художественным салонам, будет ещё продаваться. Хорошо. Счета я не закрываю, пусть идёт хоть малый приток денег. Кстати, оставлю распоряжение, чтобы по истечении срока аренды уплатили за продление на новый год. Так и сделаю, пожалуй. Мне будет спокойнее.

Ничего из вещей ни продавать, ни раздаривать не буду. Это в любом случае не к спеху. После рождения малыша я обязательно вернусь на Землю, пробуду столько, сколько понадобится, чтобы решить все эти второстепенные дела. Тадеш сказал, что в течение всей беременности мне не стоит проходить через портал между мирами, это слишком опасно для маленького. На нынешнем семинедельном сроке риски минимальны, но чем дальше, тем опаснее. Я вынуждена поторопиться, другого варианта нет. Поначалу думала остаться здесь до родов, но Тад отговорил. Сказал, что всего его состояния не хватит, чтобы заткнуть рты свидетелям. Во-первых, ребёнок, рождённый на Земле, уже часть земного социума. Останутся следы — записи регистрации, роддом, люди, видевшие меня беременной. Всё это — лишние вопросы и возможности раскрутить всю логическую цепочку. То есть дополнительный риск нашего предприятия. Кроме того, объяснить наличие новорождённого при прохождении через портал крайне непросто. Если меня ещё можно представить галмой Тада — мало ли какая придурь у демиурга, таскает за собой любимую цацку, и пусть его, лишь бы платил — но младенец — это уже открытый вызов. А свидетели в любом случае будут — демиурги, курирующие порталы, и техники-трибы, без них никак. Договориться с последними Тадеашу помогает его друг, Тан, кажется, его зовут. Скоро познакомлюсь с ним.

Всё ещё Прага.

20 июля 2000.

Пристроила Дали, как и планировала, к Марике. Она с радостью ухватилась за моё предложение, и уговаривать не пришлось. Ночь накануне я проревела, да и Дали тревожился, бродил по дому и заунывно мяукал. Отдала котёна прямо в переноске, даже не посмотрела, как он освоился на новом месте. Сбежала. Ревела, сидя в машине. Знаю, что у Марики ему будет хорошо, но чувствую себя предательницей.

Я, фигурально выражаясь, сижу на чемоданах. Смешно. Чемоданов, кстати, нет вовсе, беру только то, что уместилось в сумку для ручной клади. Пронести через портал можно лишь те вещи, которые сможешь держать — и удержать. Неорганика как-то странно взаимодействует с переходами. Впрочем, не важно это. Главное — со мной и от меня неотделимо.

Поговорила с мамой. Узнав, что у меня появился любимый человек, она потребовала непременного свидания. Но времени лететь к ней уже нет, а срывать её ради пары дней… С трудом отговорила. Не смогла сразу сказать, что мы уезжаем не просто в отпуск, а очень надолго и чёрт-те куда. Как-то совсем туго с артистической игрой у меня — а ведь врать нужно вдохновенно и убедительно. Однако, что ни делается, всё к лучшему — в моём случае к лучшему оказалось и то, что не делается. Я выслала маме фотографии Тадеаша электронной почтой. Конечно, она впечатлилась. Так сокрушалась, что не удастся пообщаться лично, что Тад решил написать ей письмо. Мама была окончательно очарована и заявила, что мечтала о таком зяте всю жизнь. Думаю, он сделал это не только из любезности. Похоже, Тадеш владеет какой-то методикой воздействия на сознание, потому что мама очень легко приняла наш последующий разговор и моё заявление о длительном отъезде в богом забытое место, откуда я не смогу с ней связаться. Тадеаш не перестаёт меня изумлять…

21 июля 2000, ночь.

Пишу, что называется, на коленке. Выезжаем через два часа. Жутко боюсь. Руки дрожат. Приходил Тан, сперва они с Тадеашем долго переговаривались за закрытыми дверями (как я поняла, возникли непредвиденные трудности), потом Тад нас представил. Тан совсем не похож на Тадеаша, но тоже красив. В нём чувствуется что-то яростное, звериное. Мне не понравилось, как он смотрит на меня, когда думает, что я за ним не наблюдаю. Как-то… по-хозяйски, что ли… Как на вещь, к которой приценивается… Ладно. Глупости всё это, нервы, дорожный мандраж. Боюсь очень. Скорее бы уже всё закончилось…

Минакия!!!

Наверное, середина августа 2000.

Странно звучит, конечно, но я потерялась. После прохождения портала выпала в какую-то нереальность и до сих пор в ней пребываю. Засыпаю под звёздным куполом, в объятиях любимого. Просыпаюсь — и первым делом вижу бездонное небо над головой. А потом — его глаза и улыбку. А Дом? Он одушевлён, сомнений никаких. Открывается мне навстречу, согревает, укутывает в уют маленьких ежедневных ритуалов, балует и преподносит сюрпризы в виде чудесно пахнущих букетов или свежеиспечённого печенья. Очень любит, когда я готовлю вместе с ним. Хочу дать ему имя.

Всё, что происходит со мной сейчас, называется чудом. Я попала в волшебную страну. Или сплю. Только бы никто не разбудил.

Переход прошёл очень быстро, напрасно я так боялась, практически ничего не ощутила. Описать это состояние не смогу, оно находится за гранью восприятия. Помню только нарастающую вибрацию, от которой всё тело налилось тяжестью, а вслед за этим — яркая слепящая вспышка и ощущение лёгкости, парения. Оно произвело самое сильное впечатление. И ещё там что-то со временем происходит… Наверное… У меня здесь практически не растут волосы и ногти. Но зато малыш, на которого переход никак не повлиял, растёт не по дням, а по часам. Этому есть объяснение — по словам Тада, беременность у зимарских женщин в прежние времена протекала быстрее, чем у земных. Полноценное развитие плода укладывалось в шесть земных месяцев. После, когда элоимы были вынуждены перейти на выращивание зародышей в условиях искусственных маток, этот срок ещё больше сократился — доношенные, полностью зрелые дети изымались после пяти месяцев внутриутробного развития. И теперь мне сложно ориентироваться на срок своих родов. Я предполагала, что ребёнок родится зимой, в феврале. Ох, скоро запутаюсь — всё ещё мыслю привычными временными категориями, упуская из вида, что на Зимаре совсем другой расклад действует. Месяцев как таковых нет, и отсутствует деление на сезоны, потому что климат ровный, без значительных температурных колебаний. А год немногим меньше нашего — 340 дней. Сутки примерно равны. Если беременность от элоима длится, условно, тридцать недель, а я сейчас на девятой, значит, мне рожать через двадцать одну неделю — у нас это будет… ноябрь? Совсем туго соображаю. Ну да, ноябрь, середина. Страшно стало… Не представляю, что будет, если что-то пойдёт не так… Тад меня прекрасно устроил, и я до сих пор не пришла в себя от возможностей нашего умного во всех смыслах дома, но рожать мне придётся здесь. Галмы ведь не беременеют — значит, и роды исключены. А искусственные матки устроены предельно эффективно, сбоев не бывает. Родовспоможение как таковое давно отсутствует. Тадеш имеет определённые знания по физиологии и уверен, что сможет принять у меня роды. Мне бы его уверенность… Стараюсь не думать о плохом и настраиваю себя на благополучный исход.

22 сентября 2000.

Восстановила личный (земной) календарь, пока останусь на нём, так мне проще. Зимарская манера ограничиваться порядковым номером дня и года (к примеру, сегодня 265-й день 15893 года от Сотворения) кажется мне скучной. Даже не представляю, что они будут писать, когда счёт годов перевалит за второй десяток тысяч? Впрочем, я этого очевидно не застану. Хотя Тадеш (при общении я зову его новым именем, но здесь, в дневнике, мне уютнее, когда он Тадеш) пообещал, что добьётся для меня продления сроков жизни. Он называл настолько нереальные цифры, что я рассмеялась. Минимум полторы тысячи. Минимум? Вообразить не могу. Не представляю, каким образом он собирается это сделать — насколько я смогла понять, галмам никто не дарит дополнительные годы жизни. Их предел, как и у трибов — максимум 100 лет. Вообще, раз уж я коснулась этой темы, по отношению к галмам творятся отвратительные вещи. Тадеш предпочитает не обсуждать со мной всё это, но я несколько раз украдкой смотрела Айкон. Если честно, настолько противно стало, что больше не хочу подключаться даже к нейтральным инфо-пакетам. Бедные куклы… Они выглядят абсолютно настоящими, все, как одна, красавицы — и на любой вкус. Невероятно хороши. Рядом с ними я чувствую себя замухрышкой — особенно сейчас, когда моё тело стремительно меняется. Каждый демиург имеет право создать для себя галму. Но, поскольку не каждый демиург состоятелен настолько, чтобы вложиться в заказ-элит, галмы делятся на категории. Самые дешёвые годны только для секса. Они не выражают эмоций, не обучаемы, не мыслят даже примитивными категориями. По сути, резиновые куклы из земных секс-шопов, разве что с привлекательной натуралистичной внешностью, тёплые, способные к выполнению минимального количества вложенных при создании программ. Как я поняла, они устраиваются как раз таки намного лучше элитных товарок. У их хозяев нет возможности менять игрушки, поэтому эконом-галм держат вплоть до полного выхода из строя. А вот куколки высших демиургов… Иной класс игры. Нечто среднее между японскими гейшами, элитными проститутками и девушками из эскорт-услуг высочайшего класса — умны, с высоким IQ, быстро учатся, способны к нетривиальным решениям. Но при этом покорны воле своего создателя. Совершенно безропотны, что бы ни происходило. У них повышен болевой порог — в их же интересах — потому что хозяин может оказаться любителем распускать руки. Оторопь берёт. Их дарят. Их продают. Ими меняются. Сдают в аренду. Они быстро надоедают. При перепродажах они постепенно проходят долгий путь вниз — от элитарных хозяев до полунищих неудачников, срывающих на них свой гнев за неудавшиеся жизни. Их даже могут выгнать — и тогда им дорога в унит-полис, в публичные дома трущоб. К тем трибам, что бунтуют против системы и не желают быть винтиками в общем механизме. Жалости к галмам они не испытывают, поскольку считают их главным символом неравенства. А ведь элит-галмы способны мыслить и чувствовать, они разумны. Когда я пытаюсь понять, что движет элоимами, мне становится жутко. Не хочу думать, что Тадеш мог быть таким. Но ведь мог. Он говорил, что у него было много «игрушек». Где они сейчас? Наверное, я никогда не спрошу об этом. Это трусливо, но я не знаю, что делать с такой правдой.

Да, он очень дорожит мной. Буквально носит на руках, исполняет любое желание. Каждый вечер разговаривает с малышом, поглаживая при этом мой живот. Тадеш светится от счастья. Он зажигает меня — в каждом его прикосновении бережный огонь. Люблю его, очень люблю. Но мне неспокойно. Боюсь, что в доме его души есть много неоткрытых комнат…

5 октября 2000.

Я так быстро меняюсь, что каждое утро заново узнаю себя в зеркале. Животик выглядит очень даже аккуратно, у нас в роду все красиво носят. Но грудь… Ещё больше увеличилась, тугая, соски потемнели. Тад в восторге. Я, если честно, не очень, мне гораздо больше нравится мой обычный «почти третий». Но любое изменение во мне теперь имеет отношение в первую очередь к ребёнку, поэтому — пусть что угодно прирастает, лишь бы ему на пользу. Надеюсь, что у меня будет молоко, очень хочу кормить малыша как можно дольше. Он часто толкается, пока ему хватает места для кувырков и кульбитов, но ещё неделька-другая — и придётся определиться. Только бы он правильно улёгся, вниз макушкой, очень боюсь осложнений. Тадеш настроил домашнего диагноста. Бедный интельдок первое время не мог понять, что от него требуется, — никогда не имел дела с беременными. Но потом с ним всё же удалось договориться, и вчера мы с Тадешем смогли посмотреть на нашего мальчика. Он очень красивый. Спал, сладкий, и улыбался… Пальчики крошечные, но уже убедительно так собранные в кулачки. Волосы густые, тёмные. Похож на папу. Подумать только — скоро я увижу своего ребёнка, стану мамой… Даже не верится. Ещё сильнее люблю Тадеша — между нами неразрывная связь, малыш её живое олицетворение.

Тан зачастил, ходит практически через день. Тадеаш всегда ему рад, они очень близки, но у меня его визиты оставляют гнетущее впечатление. Не покидает ощущение, что он… мм… приценивается. И ещё меня дико раздражает его манера касаться меня всякий раз, когда я оказываюсь в пределах досягаемости. Причём это он делает тогда, когда не видит Тад. Я в сомнениях — рассказывать ли об этом Тадеашу? Не хочу прослыть сварливой женой, которая первым делом после свадьбы отваживает друзей мужа. Пытаюсь найти разумные объяснения происходящему — например, Тану в диковинку видеть живую женщину, — но сердце к нему у меня всё равно не лежит. Наверное, всё же соберусь с духом и поговорю с Тадом.

7 октября 2000.

Мы впервые поссорились. Из-за Тана — недаром я опасалась начинать этот разговор. Тадеаш не принял всерьёз мои слова, а когда я сказала, что Тан постоянно прикасается ко мне, почти оскорбился — за друга. Ответил, что безгранично доверяет Тану, потому что их дружба проверена временем. И что они вместе ещё с тех времён, когда мои предки только-только научились строить первые дома. Очень задел меня, словно пощёчину влепил. С трудом удержалась от слёз. Но — удержалась и ответила, старательно контролируя голос, что у нас, вообще-то, одни предки. А потом не выдержала и расплакалась — одиночество нахлынуло, захлестнуло с головой. Остро поняла, что я в чужом мире. Одна. А мир ко мне, скорее всего, враждебен. Но тут малыш пнул меня так сильно, что я охнула и схватилась за живот. Тад моментально изменился в лице, подскочил, схватил на руки, поволок к интельдоку — еле отбилась от этой непрошенной заботы. Конечно, мы помирились. Тад просил прощения, каялся за свою горячность. Просил меня потерпеть — ему трудно сразу научиться чувствовать мои настроения и состояния. Сказал, что понимает, насколько я одинока здесь — на что я ответила, что никогда не буду одинокой, если между нами не будет посторонних. Выслушал спокойно, задумался. Обещал, что впредь не позволит себе подобных вспышек. Видела, что он действительно огорчён — и не только потому, что я себя нехорошо почувствовала. Ему, кажется, было стыдно. Но насчёт поведения Тана не прозвучало ни слова. Не знаю, что и думать. Лучше всего, видимо, если в его визиты я буду уединяться. Так будет спокойнее — для меня в первую очередь.

20 октября 2000.

Нужно слушать свою интуицию, она плохого не посоветует. Вот уже вторая неделя, как Тан у нас не появляется — после того, как я трижды отказалась выходить из комнаты, когда он приходил с визитами. Хотела обратить на это внимание Тада, но потом передумала — ни к чему провоцировать, ни один мужчина не любит, когда его ошибки замечают. Как бы там ни было, сейчас всё замечательно. Мы много гуляем по вечерам, если Тадеш не на инспекциях. В основном пешком, в парке возле Дома. Трижды летали к морю. Скоро дни Прилива, станет опасно, но пока там так хорошо, что однажды я уговорила мужа остаться на ночёвку. Он устроил нечто вроде походного домика — аналог палатки, но настолько комфортной, что в ней можно запросто прожить целое лето. Ох, опять я за своё — на Зимаре всегда лето. Мне очень нравится здесь. Но иногда я скучаю по маме, беспокоюсь, всё ли у неё в порядке — ведь у нас нет никакой связи. Тадеаш успокаивает меня тем, что отсутствие новостей в нашем случае — само по себе хорошая новость. У него есть договорённость с кураторами земного портала — в случае (тьфу-тьфу-тьфу) серьёзных проблем с мамой нас известят.

28 октября 2000.

Дохаживаю последние недели. Скоро рожать. Ориентируюсь на 10–14 ноября — и интельдок со мной в кои-то веки согласен. Живот опустился, мне стало намного легче дышать — мама когда-то говорила, что это верный признак скорых родов. Малыш уже не кувыркается, без жалости пиная мамину печень, а степенно ворочается, иногда ощутимо выпячивая то ладошку, то пяточку. Тад в такие моменты целует живот в том месте, где только что был бугорок, — и мальчик в ответ легко толкается в тесной утробе. Я уже не боюсь. На меня снизошло какое-то вселенское спокойствие. Крепнет уверенность, что у нас всё получится. Пишу это, а маленький что-то делает — словно ладошкой изнутри гладит, и от этого — свет…

15 ноября 2000.

Позавчера родился наш мальчик. Наш Кир. Мы справились. Я весь день накануне родов не находила себе места, но Тадеаш не отходил от меня, успокаивал, вселял уверенность. Роды прошли как по учебнику — десять часов от первых схваток до появления сына на свет. Тадеш принял его — и заплакал. И я следом. А малыш сделал первый вдох — и закричал. Тадеш поднёс его ко мне, положил на мой живот и лёг рядом. Малыш сразу же затих, только всматривался в нас так серьёзно, словно уже мог видеть. Мы все были вместе, были единым целым. А потом Тадеш сказал: «Подумать только, за прошедшие четыре с лишним тысячи лет это первый зимарский ребёнок, рождённый естественным путём. Вот он, лежит на животе своей матери, узнаёт вкус её молока, морщит лобик, шевелит крохотными пальчиками, уже живёт какой-то своей обособленной маленькой жизнью… Твой и мой сын. Это же чудо. Настоящее чудо, любимая. Я могу быть хоть трижды демиургом, но мне оно недоступно. Его создала именно ты».

Слушала его, смотрела на спящего малыша, а слёзы текли сами по себе. Оказывается, счастливые слёзы — такие сладкие…

25 августа 2001.

Возвращаюсь к своей давнишней привычке вести дневник. Некоторое время было совсем не до него, но мысли и чувства копились. Всё-таки обращение к невидимому собеседнику — лучший вид разговора для интроверта.

Прошёл год, как я покинула Землю. Пишу — и себе не верю. Вся эта путаница с летоисчислением (мне до сих пор привычнее пользоваться земным), и самое главное, масса событий, произошедших с прошлого лета, никак не укладываются в обыденные категории. Год, стоящий целой жизни. Год новой жизни. Год настоящей жизни — потому что прежде я только думала, что живу.

Мальчик очень быстро развивается, думаю, вот-вот пойдёт. На прошлой неделе ему исполнилось девять месяцев. Аккурат в эту маленькую дату у него прорезался четвёртый зуб — Тадеш Аш, который две недели каждую ночь носил хнычущего малыша на руках, так радовался, что едва не устроил праздник с фейерверками, еле отговорила. Я настолько погружена в своё счастье, что только в такие вот моменты, когда слегка отстраняюсь и записываю (или рисую), понимаю, как же мне невероятно повезло. Мой муж, мой сын, наш Дом. Мой мир замкнулся на Аше и ребёнке — но я больше никого и не хочу допускать сюда. Наш тройственный союз совершенен. Мы вместе — жизнь. А порознь — нет ни одного из нас. Умру без них. Просто не станет воздуха и смысла.

Аш творит без устали новые миры и меняет к лучшему старые. Говорит, что ему понравилось быть добрым богом. Часто смеётся. Обожаю, когда он смеётся. Сыночек, глядя на него, начинает смеяться вслед, а поскольку делать этого ещё не умеет, получается у него настолько забавно, что в результате мы все хохочем. Люблю их. Очень сильно люблю. Никогда не думала, что в человеке может вмещаться так много любви. Хотя я и не любила никого до встречи с Ашем — заблуждалась, принимала симпатию за настоящее чувство. Прошло, забыто, и вспоминать не о чем. Ничего от тех увлечений не осталось. А вот любовь не перестаёт. Она прибывает, как молоко — чем больше отдаёшь, тем больше образуется. Ох, как кстати о молоке — мальчик уже проснулся, подаёт голос, требует своё. Вернусь позже, мне ещё многое хочется записать.

Глава 8

— Это что за язык вообще? Буквы вроде знаю, но ничего понять не могу! — Одетый в тёмно-зелёную униформу молодой элоим перебросил второму функционалу группы зачистки общую тетрадь в сине-жёлтой обложке.

Тот, поймав тетрадь на лету, раскрыл её примерно на середине, долго читал, шевеля губами и серьёзно насупив брови.

— Шед знает. Явно один из земных, вроде бы славянской группы — во всяком случае, часть слов я немного понимаю. «Многое…» … «хочу» … нет, не так, «хочется»!… «хочется за-пи-сать». — Последнее слово элоим произнёс нараспев, словно желая подчеркнуть его. — «Дневник Эвики Н.». Имя какое-то идиотское… Это ж додуматься нужно было, а? Галму учить земному языку! Зачем? Для чего ещё эта кукла пригодна, кроме как ноги раздвигать?!

— Захлопни пасть, недоумок! — взмахом руки «растворив» дверь, в комнату вошёл статный элоим. Он был одет в свободном стиле, свойственном молодым представителям элиты, но волевое лицо и властный взгляд говорили сами за себя. Функционалы разом вытянулись во весь рост, руки по швам, и замерли, задрав головы. Их поза, с глазами, якобы устремлёнными в небо, должна была убедить высшего элоима в непоколебимости долга и святой верности идеалам Неназываемого.

Высший брезгливо дёрнул левой щекой. «Старательные бездари. Явный шлак, но приходится терпеть — кто-то же должен заниматься выгребными ямами». Он сделал неопределённый жест рукой, подзывая к себе функционала, который всё ещё держал в руке дневник Эвики. Тот резво подскочил, всем естеством своим выражая служебное рвение.

— Кор-Лан, к вашим услугам, господин!

Элоим деланно зевнул, демонстрируя скуку.

— За каким шедом мне твоё имя, недалёкий? Сесть подай.

Кор-Лан мгновенно налился гневливым бурачным цветом. Но, тем не менее, покорно склонил голову, затолкал тетрадь за пояс форменных брюк и метнулся за удобным креслом. Поднял легко, без усилия, поднёс и расположил за спиной высшего.

— Прошу вас, господин, всё, что пожелаете.

Элоим подобрал широкую тунику и сел, откинувшись на мягкую спинку.

— Вон пошли. Оба.

Функционалы послушно развернулись, демонстрируя полную слаженность как в движениях, так и в мыслях.

Уже у самого выхода их догнало небрежное:

— Эй, как там тебя… Кот? Тетрадь оставь.

Кор-Лан, уязвлённый при свидетеле уже во второй раз, сжал челюсти так, что на скулах побелела кожа. Однако в тот момент, когда он развернулся лицом к высшему элоиму, оно уже выражало внешнюю безмятежность и услужливость.

— Прошу прощения, господин. Отвлёкся. Впредь такое не повторится.

Элоим принял дневник и отослал функционала раздражённым жестом руки.

— Шагай. Дверь не забудь закрыть.

Оставшись в одиночестве, он поднёс к лицу тетрадь в пёстрой обложке, сделал глубокий вдох. Надолго задумался. Потом раскрыл дневник и принялся читать — судя по скорости, с которой переворачивались страницы, более чем бегло. Чтение его так увлекло, что он не сразу заметил, как посреди комнаты в считанные секунды соткалась из воздуха объёмная голограмма. Когда же увидел, разом вскочил на ноги, украдкой бросив в кресло дневник.

Склонил голову в знак почтения, однако недостаточно поспешно — так, словно имел право на свою игру.

— Какая честь, Высший Член Совета! Чем обязан такому счастью, благословенный Слак-Поц?

Тучный пожилой демиург, стоящий в середине светового столба, нахмурился.

— Поязви мне ещё, так я тебе быстро объясню, кто ты есть, щенок, и где твоё место! Ты в курсе, что наша операция провалилась, да с таким треском, что ещё долго будем последствия разгребать?

Молодой элоим передёрнул плечами.

— Да, конечно. Иначе меня бы здесь не было. Возникла непредвиденная ситуация. Шер-Тап, сотни лет не общавшийся с сыном, решил-таки нанести визит в связи с рождением внука. Нежданно, что называется, негаданно. И застал женщину за кормлением грудью. Если бы она просто играла с ребёнком, мы бы внушили ему, что это всего лишь усовершенствованная галма — но грудное молоко… Шер-Тап был настолько шокирован этим зрелищем, что прямо из дома открыл портал в одну из Сфер. Благо, хоть тот не продержался и пары секунд, иначе долго бы нам пришлось разыскивать тело импульсивного патриарха. Тут разве что коррекция памяти могла бы помочь…

— Тан, ты что, идиот? Какая коррекция, он уже растрезвонил всем! Собрал экстренное заседание Совета и предал всё огласке! Совет был вынужден инициировать программу зачистки. И я тоже проголосовал «за» — а что ещё оставалось?! Снова нас консерваторы уделали! — Слак-Поц картинно развёл руками. — Всё. Просрали такой шанс!!

Тан вздрогнул — просторечная брань в исполнении высшего демиурга резала ухо. Похоже, старый хрыч на пределе. Конечно, не стоило надеяться, что он прямо сейчас откинет копыта и отчалит в нерукотворные миры, но помечтать-то можно хоть иногда?

Слак-Поц шумно выдохнул, возвращая себе контроль над эмоциями.

— Тема закрыта. Твоя задача сейчас по максимуму нивелировать наше участие в этом скандальном деле. По большому счёту, мы загодя предусмотрели и такой исход, все договоренности совершались от лица Аш-Шера, так что всерьёз влип только он. Ты знаешь, что делать. Топи его. — Слак, устав разыгрывать из себя божество вещающее, щёлкнул пальцами, материализуя кресло. Уселся, вальяжно вытянул ноги. По второму щелчку в воздухе завис поднос, на котором оказались бокал с опалесцирующей жидкостью и блюдце с отборными масляными орешками. Тан невольно сглотнул слюну — этот баснословно дорогой и невероятно вкусный деликатес перепадал ему крайне редко. Не говоря уже об ориго пятисотлетней выдержки. Что ни говори, а до такого уровня благоденствия ему ещё очень далеко… Слак-Поц небрежно закинул орешек в рот, блаженно закатил глаза. Сделал глоток ориго и продолжил:

— И всё же прискорбно, что наш эксперимент так бесславно закончился. Ещё бы от силы десяток лет, и мы могли бы предъявить Совету результат: нормально развивающегося естественнорождённого. Ортодоксам ничего не оставалось бы, как сглотнуть, не морщась. И тогда бы мы эксклюзивно, самым заслуженным элоимам, поставляли живых женщин — для деторождения… ну, и не только. Вот это был бы бизнес! Мой индекс элитарности взлетел бы на сотни пунктов! Эх, что уж теперь… Тот-Тех, благословен он будь ещё тысячи тысяч веков, крайне… ээ… огорчён таким поворотом, — при упоминании имени заместителя главы Совета Слак-Поц благоговейно возвел очи горе.

Тан-Дарк с трудом подавил усмешку. «Старая обезьяна, перед кем ты кривляешься, можно подумать, я не знаю, что при случае первым вцепишься ему в глотку!». Но крамольные мысли никак не отразились на его лице. Тан от природы имел мышление стратега и все свои «многоходовки» тщательно просчитывал. Однако на этот раз, похоже, он потерпел личный крах. Конечно, не смертельно, но осознавать проигрыш было неприятно. Хотя… Оставался ещё, пусть и призрачный, но шанс, и его стоило не упустить.

Напустив на себя деловитую озабоченность, он спросил, стараясь, чтобы голос звучал как можно безразличнее:

— Патрон, а что делать с его «подстилкой»? С этой… как её… с Эви?

Слак пошло гоготнул и закинул в рот ещё один орешек.

— А что, ты на неё запал? С каким интересом спрашиваешь?

Тан мотнул головой — как будто отрицая предположение, хотя на самом деле желая скрыть растерянность. «Вот же тварь, пронюхал-таки! Неужели и за мной следили?».

— Сдалась она мне. Любых галм имею, каких пожелаю. Всегда готовых и ноги раздвинуть, и в рот взять. А от этой какой толк?

Взмахом руки отправив в небытие и поднос, и опустевшую посуду, Слак-Поц подался вперёд и проговорил, сверля подчинённого тяжёлым взглядом:

— А такой толк, что живая она. Непредсказуемая. Без программы в голове. Живую-то ломать куда как слаще. Только не по тебе такой кусок, сопляк. Подавишься. Я бы её взял, конечно. Да и кто бы отказался? Но теперь нечего слюной исходить — процесс мы уже не контролируем, а процедура зачистки предусматривает возврат биоматериала в мир изъятия. Не знаешь как будто.

Слак-Поц неожиданно легко встал из низкого кресла.

— Ну, поболтали — и будет. Ты тут обтекай пока, но сильно рефлексиями не увлекайся. Чтобы разрулить это щекотливое дело, нужна предельная концентрация. Разбирайся, короче. На связь со мной выходи только в крайнем случае.

Доселе чёткая голограмма пошла волнами, цвета смешались. Канал связи закрылся.

Взбешённый Тан-Дарк пнул кресло так, что оно завалилось набок. Дневник упал на пол и раскрылся. След обуви Тана пришелся аккурат на запись от 22 сентября.

В опустевшей комнате осталась только распластанная на полу тетрадь, со страницами которой принялся играть ветер, да сиротеющая в углу ярко-синяя пинетка, связанная Эви. Программа зачистки продолжалась.

Эвика сидела в углу, поджав ноги, и медленно раскачивалась из стороны в сторону. Где-то плакал Кир. Она не слышала этого, но знала наверняка, потому что сердце то и дело тревожно сжималось, а грудь распирало от прилившего молока. Разлучённая с сыном вот уже больше пяти часов, она пропустила одно кормление, и не было никакой уверенности, что не пропустит и второе. Уверенность в чём бы то ни было таяла с каждой минутой. Рассудок отказывался верить в реальность происходящего. Начиная с момента внезапного появления незнакомого мужчины, не явно, но жестами и порывистостью движений похожего на Аша, всё происходящее казалось дурным сном. Нежданный визитёр, возникший в спальне, с таким отвращением уставился на неё, кормившую в тот момент ребёнка, что Эви мгновенно захолодела от плохого предчувствия. Кир, почувствовав эмоциональное состояние матери, бросил грудь и захныкал, а потом и расплакался в голос. Она нежно прижала к себе малыша, стараясь успокоить и заодно привести свои мысли в порядок. Появление в доме чужого человека было необъяснимо: систему охраны Аш давно довёл до совершенства, пройти через защитное поле, куполом укрывающее Дом и значительную часть сада, могли только те люди, чьи геномы находились в разрешительном списке. Раз этому элоиму с лёгкостью удалось открыть портал прямо в спальню Аша и Эви, он наверняка был близким родственником. Точнее сказать, ближайшим и, вероятнее всего, единственным, то есть… отцом Аша! Эви, наслышанная об их давнишнем и так и не разрешившемся конфликте, внутренне обмерла. Ничего хорошего его визит явно не предвещал. Сейчас, оглядываясь на недавние события, Эви горько скривила рот — знать бы, насколько плохо в итоге получится, ногтями бы процарапала выход из купола защиты! Однако год, прожитый в любви и уюте, отучил её от мгновенных реакций, интуиция сладко дремала, точно заласканная кошка. Что и говорить, ещё сегодняшним утром она была уверена в незыблемой прочности собственного Эдема. Но вот появился незваный гость — и это стало началом конца. Полыхая от негодования, элоим гневно заговорил, затем перешёл на крик. Эвика не поняла его, хотя уже неплохо говорила на элоимском — видимо, Шер использовал какое-то древнее наречие. Тем не менее, она чётко уловила, что в голосе его звучала неприкрытая угроза. Она не знала, что делать, растерялась, да и сын плакал, не переставая. Прижавшись к матери, обхватив её за шею правой ручонкой, левой махал на вошедшего в раж деда: убери, убери его, мамочка, он страшный!

Не переставая возмущённо кричать, Шер резким рубленым движением открыл портал, за которым клубилась тьма чужого мира. Дом отреагировал мгновенно, включив аварийную систему, которая отсекла Эви с сыном от возникшей опасности. Мелкие предметы, находящиеся поблизости, утянуло в портал, как мусор в трубу пылесоса. Волосы на голове Шера встали дыбом. Руками, воздетыми к небу, он производил какие-то пассы, но говорить уже не мог — воздух из помещения с гудением высасывало в чернеющий зев враждебного пространства.

Внезапно портал схлопнулся. Вслед за этим раскрылся другой, и Шер, бросив на Эви очередной ненавидящий взгляд, шагнул в него.

Дом около часа держал купол аварийной системы, не принимая во внимание приказы Эвики. Талдычил монотонным голосом: экстремальная ситуация, экстремальная ситуация, план «Алеф» активирован! А когда наконец-то снял блокаду, бежать было поздно — Дом взяли в осаду функционалы.

Он долго сопротивлялся нашествию чужаков, включал блокирующие программы, но потом его вырубили — в буквальном смысле. Ворвались в дом, сына отобрали, а её, не реагируя на просьбы и крики, заперли в одной из дальних комнат. Сейчас искусственный интеллект не отзывался ни на один запрос Эви, и даже микроботы-обслуга, обычно то и дело снующие по углам в поисках несуществующей пыли, стояли, застыв, там и тут — где застал их сигнал аварийного отключения. Эви судорожно цеплялась за одну-единственную мысль, пока ещё вселявшую в неё надежду: вот-вот вернётся с инспекции Аш и всё решит. Вероятно, это какое-то недоразумение. Да, конечно, это ошибка! Всё будет хорошо. Всё непременно будет хорошо, и никак иначе. Так говорил разум. Но поднятая по тревоге интуиция заполошно бормотала «хватай ребёнка и беги!», порождая звериную тоску.

Тан, ведомый уже осознанным намерением, двигался с целеустремлённостью самонаводящейся ракеты. Функционалы, готовящие улики к отправке через порталы, благоразумно расступились.

— Сколько ещё? — отрывисто бросил он старшему группы, который легко узнавался по выражению лица. Глупость в сочетании с пусть и малой, но властью, накладывает характерный отпечаток.

— Разрешите доложить! Всё готово к отправке, господин! Предметы иного мира собраны, ментал-слепки интеллектуальной системы дома за последний год скопированы!

Тан махнул рукой: достаточно. Старший группы с готовностью заткнулся, подобострастно улыбаясь. Тан-Дарк устало подумал, что если бы приказал этому придурку прямо при подчинённых лизать ему обувь, тот ничтоже сумняшеся принялся бы за дело.

— Собирай свою команду, и чтоб духу вашего через минуту здесь не было! Вот-вот появятся влиятельные члены Совета, ваши дуболомские рожи их вряд ли порадуют.

Несмотря на очевидное оскорбление, старший продолжал улыбаться. Прочие функционалы предпочли вообще никак не реагировать на заявление Тана, делая вид, что ничего не слышали. Тан-Дарк, не получивший повода сорвать дурное настроение, раздражённо хмыкнул и шагнул сквозь мгновенно «растворившуюся» стену прямиком в комнату, где в неведении томилась Эви.

При виде Тана, возникшего столь эффектно, она вскочила на ноги. Несмотря на всегдашнюю неприязнь, почти обрадовалась: возможно, он пришёл от Аша, пришёл помочь?

Шагнула ему навстречу, уже готовая засыпать вопросами, но осеклась, уловив пристальный холодный взгляд. Интуитивно поняла: ни ответов, ни помощи не будет, это пришёл враг. Ужас взял за горло, перехватило дыхание. Почему-то подумалось, что с Ашем или малышом случилось что-то непоправимое. Накатила волна паники. Обхватив себя руками, внутренне дрожа, Эви застыла в ожидании.

— Боишься? — от низкого, тягучего голос Тана бросило в дрожь уже по-настоящему. Это не ускользнуло от его внимания, он довольно осклабился, продолжая гипнотизировать Эвику напористым взглядом. — Вижу, что боишься. Это правильно. Безмозглая сучка должна бояться хозяина. Обожать до немоты — и бояться до дрожи. Тогда сучка будет хорошо течь — а драть такую особенно сладко…

Он неотрывно смотрел на неё, обуреваемый похотью. Эвику охватила гадливость, и от этого она, до сих пор пребывавшая в вязком оцепенении, будто проснулась. Гнев взвился в ней тугой пружиной, сметая страх и трусливые доводы рассудка.

Не раздумывая, она сделала шаг вперёд и вкатила Тану звучную пощёчину. На его лице отразилось изумление, но тут же выражение изменилось. Зверская, перекошенная гримаса открылась глазам Эви. Она не успела испугаться — осатаневший Тан рванулся к ней, на ходу сделал подсечку. В считанные секунды она оказалась на полу, распятая, почти расплющенная весом обезумевшего скота.

— Осмелела, хакри?! Руки распускать смеешь? Не знаешь, кто ты есть и для чего предназначена? Так я тебе сейчас предметно объясню, разложу, йорт, на составляющие, раз уж твой идиот-муженёк забыл о заветах великого предка и не занимался твоим воспитанием! — Тан, дрожа от возбуждения, пытался сорвать с неё одежду, но домашний комбинезон из поллака, реагируя на резкие движения, не поддавался, постепенно уплотняясь до толщины защитного костюма.

— Сними сама, потаскуха! Сними, говорю!! Я же тебе добром предлагал — даже тогда, когда ты с чужой начинкой ходила! Шлома, все шансы имела устроиться — меня ж прёт от тебя так, что ни одну суку больше не хочу, только на тебя стоит!

Безуспешно пытаясь спихнуть его с себя, задыхаясь от омерзения и физической нехватки воздуха, Эви молча отталкивала его руки и отворачивала лицо. Нереальность происходящего захлёстывала её, мысли путались, сознание плыло. Только образ Кира, безутешно плачущего где-то в глубинах порабощённого Дома, удерживал её от падения в пропасть беспамятства.

Тан, уставший от бесплодных попыток раздеть Эви, отвалился в сторону, продолжая левой ногой прижимать её к полу.

— Какая ж ты упрямая тварь, а? Думаешь, не найду управы на тебя? Ну вот точно шлома. Да я прямо сейчас пойду, разыщу твоего щенка, принесу сюда — и посмотрю, как ты дальше артачиться будешь, когда я ему пальцы один за другим лазерными ножницами отщёлкну. То-то он повизжит, пока не сдохнет от болевого шока, прикинь? Спорим, на коленях молить будешь, чтобы я тебя во все дыры оттрахал?

У Эви помутилось в голове. Ужасную картину, в красках описанную Таном, невозможно было допустить даже в воображении — срабатывали защитные блоки психики. Она усилием воли отогнала дурноту — терять сознание сейчас означало подвергнуть Кира смертельной опасности! Если этот подонок в самом деле его найдёт, никаких шансов не останется. Что же делать, что делать?! Если бы Аш был здесь, если бы Аш вернулся!

Отчаяние подкатило к горлу колючим комом, и Эви не сразу поняла, что дикий протяжный вопль «А-а-а-а-а-а-а-ашш!!!» принадлежит ей.

Объяснить, что произошло дальше, Эви не могла. Для неё, погружавшейся в ватную тишину, время сперва неимоверно растянулось — она ещё видела, как кривятся губы Тана, как медленно раскрывается его рот, как ворочается обложенный налётом язык, силясь выдавить из тёмного нутра ещё бо́льшую мерзость, но она уже не слышала, не понимала, и в этом было бы какое-то личное торжество, если бы не малыш… ма-лыыш… мм-малыш-ш-ш-ш…

И тут время скакнуло, как соскочившая взведённая пружина. Отчего-то стало много воздуха, Эви задышала так часто, словно хотела надышаться наперёд. С этого момента всё невероятно ускорилось. В комнату ворвался Аш. От увиденной картины лицо его мгновенно побелело, губы дёрнулись в какой-то невероятной сейчас усмешке, а зрачки превратились в иглы, вонзившиеся в Тана. Тот вскочил на ноги, но не успел среагировать — в следующую секунду оказался прижат к стене. Левая рука Аша сдавила его горло так, что хрящи трахеи хрустнули, а правой Аш принялся молотить по лицу «друга» без остановки. С рассечённой скулы безостановочно текла кровь, на губах Тана вздулись тёмные пузыри. Он пытался что-то сказать, когда Аш два раза всадил локоть ему в челюсть и увидел, как на пол полетели выбитые зубы. Тан полетел в угол как тряпичная кукла, но Аш ещё не утолил свою ярость.

— Пс-саай, — сдавленно прохрипел Аш, приближаясь к поверженному, который глухо стонал и прикрывал лицо ладонями.

Оглянувшись на Эвику, смотревшую на него потемневшими, широко раскрытыми глазами, Аш снова закричал:

— Псай! Псина!! Что ты наделал?!

А потом обрушил на распростёртого Тана град ударов, ногами ломая его рёбра, стараясь попасть по лицу, и каждый его стон был музыкой для ушей разъярённого Аша.

После того, как в помещение вломились широкоплечие рослые функционалы отряда экстренного реагирования, Эви перестала что-либо понимать. Голова кружилась всё сильнее, поэтому она старалась смотреть только на Аша, но он постоянно перемещался, потом вокруг него теснили кольцо, напирали, угрожали чужие тёмные люди…

Когда она пришла в себя, вокруг царила кромешная тьма. Ощущение свободного падения, непринадлежности пространству было так велико, что Эвика не удержалась от вскрика. И тут же из бесконечной темноты пришёл ответ — родной, любимый голос: «Не бойся, милая, я здесь, ты не одна».

— Аш, где ты, где?! Прикоснись ко мне, дай руку! Почему я ничего не вижу?

И снова — ласковое касание словом:

— Ничего не бойся. Слушай меня. Сосредоточься на моём голосе.

Эвика судорожно закивала головой, словно он мог её увидеть:

— Слышу, любимый, слушаю, говори!

— Эви, мы с тобой в кубе небытия. Название звучит пугающе, да, но на деле это всего лишь… — Аш замер, подбирая сравнение, — ну, камера предварительного заключения, скажем так. Куб устроен так, чтобы я не мог взаимодействовать с пространством, влиять на него, открывать порталы. По сути, это клетка для демиургов. Скоро будет суд. Судить будут меня, тебя это не коснётся, я уверен.

— Дорогой, с кем Кир? С ним всё хорошо? — в голосе Эви звенела тревога.

Аш неслышно выдохнул — он опасался, что после всего произошедшего психика Эви могла травмироваться. Но раз она первым делом спрашивает о сыне, возможно, всё не так плохо.

— Да, родная, он в порядке, за ним присматривают детские специалисты. Его никто не обидит, даю слово. Жизнь любого элоимского ребёнка священна.

Эви сразу же вспомнила мерзости Тана — лазерные ножницы, пальчики Кира — и содрогнулась.

— Аш, ты уверен, что никто-никто его не обидит? До него не сможет добраться… Тан?

В голосе его явственно проступил металл:

— Не тревожься, этот скот ещё нескоро сможет добраться даже до толчка без посторонней помощи. Жаль, что я его не убил. Единственное, о чём жалею.

Она прерывисто вздохнула:

— Жаль. Жаль, что я не смогла это сделать. Мне так страшно, Аш… Всё закончилось, да?

Аш стиснул челюсти, скрипнул зубами:

— Вот уж дудки! Ничего не кончилось. Мы вместе. И будем вместе всегда. Откуплюсь. Продам с молотка всё движимое и недвижимое. Из отца вытрясу свою подъёмную долю, которую он зажилил. Выстоим, родная. Ты только люби меня, слышишь?

Эвика ощутила, что по щекам текут тяжёлые, горькие слёзы. «Вот же глупый, родной, любимый, глупый такой! Кого же ещё любить, если не тебя и мальчика?».

Выдохнула, кусая губы:

— Только тебя люблю. Тебя и сына. Никто никогда вас не заменит. Ни на что не променяю. Ты только вытащи нас отсюда, вытащи, Аш!

— Вытащу. Сказал же — значит, вытащу. А сейчас поспи, девочка, силы нам ещё понадобятся. Скоро придут, с судом тянуть не станут. Спи, я с тобой. Всегда с тобой.

Эви вскоре задремала, но сон её был тревожным, она то и дело вскрикивала, бормотала, но всякий раз, услышав шёпот Аша, стихала, забывалась в очередном тяжёлом сне.

Никто не приходил за ними, а ночь всё длилась, длилась, длилась…

Глава 9

Безостановочно плакал Кир — громко, отчаянно. Эвика, метавшаяся по длинному тёмному коридору, странно закругленному сверху и снизу и поэтому похожему на трубу (или — эта мысль появилась давно и не отпускала — на внутренности гигантской змеи, проглотившей не только её и Кира, но и весь мир), открывала одну за другой бессчётные двери, всякий раз зная, что и эта, очередная, комната окажется пустой. А где-то рядом, совсем близко, её ребенок заходился в истошном крике, и не только голод был в его плаче, но и тоска, глубокая, страшная, не совместимая с жизнью.

Резкий безжалостный свет ударил по глазам, обрывая муторный кошмар. Она инстинктивно закрыла лицо скрещёнными в локтях руками, но свет, казалось, пронизывал насквозь, проходя сквозь мышцы и кости. Ощущение бестелесности, испытанное ею в начале заключения, вернулось с удвоенной силой.

Постепенно яркость свечения уменьшилась до приемлемого уровня. Эви осторожно открыла глаза — и тут же прищурилась: из-за длительного пребывания в темноте даже приглушённый свет вызывал резь и слезотечение. Окружающее выглядело странно выпуклым и громоздким, словно изображение, искаженное оптической линзой. Гигантские фигуры, выходя из сферы ослепительного света, медленно приближались к Эви. Они, казалось, не шли, а плавно плыли по воздуху. Это впечатление ещё больше усиливали широкие белые одежды и некое подобие распахнутых, тоже белых, крыльев. Она замерла, поражённая сходством нежданных визитёров с образом архангелов, бытующем в традиционных представлениях землян. Нельзя сказать, что она была близка к религиозному экстазу, однако определённый трепет испытывала. Но стоило одному из них, склонившись к голове соседа, пробормотать что-то и достаточно громко хохотнуть, как очарование мигом рассеялось. Всё стало на свои места: голографические имитации, очередной костюмированный бал. Ещё через несколько шагов «архангелы» ступили на твёрдую землю и стали вполне обычного роста и комплекции, тем самым окончательно размыв произведённое ранее впечатление.

Эви ощутила нервную дрожь. Именно сейчас она ясно осознала, что очень скоро будет озвучено решение, способное в корне изменить её участь. И, похоже, в этой ситуации никто не спросит её мнения. При мысли о малыше болезненно сжалось сердце, но она тут же успокоила себя — Аш обещал. Он сделает возможное и невозможное. Да и вообще, элоимы — они что же, не люди?! Разве можно отобрать ребёнка у матери? Невозможно, так не бывает! Эви повторяла про себя, как заклинание «всё будет хорошо, всё обойдётся, Аш нас не отдаст» до тех пор, пока фраза не рассыпалась на бессвязные обрывки. Подспудно она уже знала ответ, и самая чуткая часть её существа прямо сейчас медленно умирала под невыносимой тяжестью самой страшной потери. Но рассудок упрямо цеплялся за привычные иллюзии, пытаясь сохранить себя.

Пространство, прежде заполненное серым туманом, начало меняться, постепенно обретая черты величественного зала, подавляющего уже только одними размерами. Огромное помещение со сферическими стенами, уходящими ввысь так далеко, что прозрачный потолок, казалось, упирался прямо в небо, медленно вытаивало из небытия, обрастало подробностями, характерными деталями — вспоминало свою суть. Пол устелился каменными плитами, похожими на мрамор, вознеслись ввысь витые колонны, по которым быстро побежали нити какого-то вьющегося лиственного растения. Видимо, этот символ был бы легко прочитан элоимами, однако Эви, которой он ни о чём не говорил, лишь недоумённо пожала плечами.

На неё никто не обращал внимания: ни «архангелы» с горящими «мечами», расположившиеся полукругом вдоль одной из стен, ни недавно появившаяся пятёрка очередных «ряженых» — похоже, это были секретари, должные вести протоколы суда. Они во мгновение ока обзавелись удобными креслами и развернули в воздухе миниатюрные интель-системы. Эви то и дело озиралась по сторонам, но до сих пор не увидела Аш-Шера. Тревога нарастала, то и дело подступали слёзы, но она усилием воли подавляла их — нельзя, не здесь, не перед ними!

Появление заполненного туманом, медленно вращающегося куба, проступившего возле охраняемой «архангелами» стены, заставило её вскочить на ноги. Сердце заколотилось: Аш там, наверняка там! Вслед за этим, подтверждая её догадку, туман стал быстро бледнеть, пока совсем не истаял. В кубе действительно находился Аш. Эви отчаянно замахала руками, привлекая его внимание, но он и без того уже нашёл её глазами, вскочил на ноги, всем телом, напряжённым, как натянутая на колок струна, повлёкся к ней. Волна тепла, тревоги за неё, любви захлестнула с головой, и Эвика заплакала, уже не скрываясь. Быстро смаргивая слёзы, она безотрывно смотрела на него, боясь потерять эту последнюю ниточку связи, пока ещё доступную им.

Громоподобный голос, идущий словно бы со всех сторон, возвестил:

— Всем встать в ожидании Великого Судьи!

Пальцы клерков синхронно запорхали над висящими в воздухе полупрозрачными табло управления интель-систем, сворачивая развлекательные программы. Потом секретари разом вскочили на ноги. «Архангелы», и без того стоявшие, вытянулись во фрунт. Вслед за этим с потолка ударил сноп ярчайшего света, через секунду оформившийся в огромную фигуру со слегка размытыми, светящимися контурами. Судья! Эви ещё успела увидеть, как Аш что-то сказал, и поняла, — не услышала, конечно, но почувствовала, — что это были слова «люблю тебя». Закричала в ответ — в полный голос, не думая о последствиях: «Люблю тебя, люблю, люблю!!!», бросилась к нему, но тут же была отброшена назад стеной силового поля. Сразу после этого серый куб «клетки» отгородил её не только от Аш-Шера, но и всего происходящего. Теперь она могла всего лишь слышать.

Суд, который Эви про себя окрестила «судилищем», вёлся, разумеется, на элоимском, обвинители (возможно, и свидетели) говорили быстро и экспрессивно, поэтому поначалу она мало что понимала, лишь вздрагивала всякий раз, слыша имя любимого. Несколько раз называлось и её имя — с непременной приставкой «галма», которую Аш-Шер тут же попытался оспорить, но был моментально осажен резким, полным шипящих звуков, замечанием одного из секретарей. После этого Аш замолчал. Эви, остро тоскуя, пыталась дотянуться до него хотя бы мысленно, но проклятая «клетка» лишала даже этой свободы. Через несколько долгих часов напряжённого вслушивания в гортанные, колючие слова, произносимые чужими холодными голосами, Эвика обнаружила, что стала понимать намного больше. К тому моменту Судье были предъявлены все улики, и свидетели — они же, по сути, и обвинители — успели выступить. Судья готовился озвучить своё решение, но тут слово попросил отец Аша. Сердце Эви упало.

Шер-Тап заговорил не сразу, видимо, собирался с силами. Потом откашлялся и начал:

— Великий Судья, и вы, достопочтенные члены Совета, мои друзья, свидетели моего позора! Я обращаюсь к вам в надежде получить понимание. Конечно, не мне просить о такой милости элоимский народ, но, поскольку сына у меня больше нет, никого ближе вас у меня не осталось.

После этих слов возник странный, постепенно нарастающий шум, который Эвика не сразу определила как аплодисменты. Вероятно, таким образом элоимы выражали Шер-Тапу столь необходимую ему поддержку. Слаженные хлопки звучали со всех сторон, становились всё громче. Эви никак не могла взять в толк, откуда вдруг в зале появилось такое количество сочувствующих, но тут её осенило мгновенной догадкой — Айкон! Похоже, сегодня весь Зимар наблюдает за процессом. Осознав масштабность происходящего и демонстрируемую Шер-Тапу солидарность, Эви окончательно пала духом.

Аплодисменты оборвались резко, словно по сигналу. Шер-Тап продолжил:

— Благодарю вас, братья. Я недостоин ваших даров — но вы согрели моё сердце и дали мне силу. Я вечный должник великого элоимского народа. То, о чём я собираюсь просить вас — более того, собираюсь вынести эту просьбу на голосование всего Зимара, — беспрецедентно. Но и прегрешение элоима, бывшего по недоразумению на протяжении многих лет моим сыном, не имеет аналогов в истории нашего мира. Во времена, когда Единый Бог, да пребудет Его Имя в непоколебимой святости и чистоте, ходил среди нас, глупого щенка Аш-Шера незамедлительно предали бы мучительной казни за гораздо меньший проступок. И я первым бросил бы чёрный камень в кувшин его смерти. Потому что, возлюбленные братья мои, мы, элоимы старой закалки, твёрдо знаем, что только соблюдение традиций и заветов великих предков является оплотом нашей силы и единства! Сомнение в этом — даже в мысли — уже предательство! Одна паршивая оцце заразит всё стадо. Во имя общности нет невозможной жертвы!

Голос Шер-Тапа набирал силу, полнясь полыхающим пафосом. В краткие промежутки, пока оратор переводил дух, в зале воцарялась гробовая тишина. Элоимы внимали. Эви сидела в одном из углов куба, сжавшись в комок, и мучительно ждала, когда же закончится этот кошмар, и голос, так похожий на голос любимого мужчины, наконец-то перестанет произносить все эти тёмные беспощадные слова. О том, что будет после окончания речи Шер-Тапа, Эвика боялась думать. В попытке уйти от нарастающего ужаса она попыталась переключиться на мысли о Кире, но стало ещё хуже — вспомнился недавний сон, и состояние бессилия навалилось, как огромный валун, накрывший ловчую яму. Света больше не было. Остался только беспощадный голос, вновь и вновь возвращающий в пыточную.

— … Да, хотим мы того или нет, но времена меняются. Волей Единого и Светозарного мы стали малочисленны, и понятие «наследник» обрело для нас новый смысл и особенную ценность. Каждый инициированный элоим несёт в себе залог выживания всего общества в целом. Нас мало, братья. Мы обязаны сохраниться. Только поэтому я прошу у вас величайшей милости — замены изгнания другим наказанием. Вы можете возразить мне, что Аш-Шер уже стал отцом и исполнил свой долг перед обществом. Это правда. Но мы не можем знать, кем вырастет его отпрыск, появившийся на свет столь отвратительным способом. Разумеется, за ребёнком будут пристально наблюдать — но только инициация покажет, элоим ли он. И если нет — Аш-Шер должен дать нам нового сына. Только ради этого я сейчас прошу за него. Предлагаю провести отступнику тотальную психокоррекцию.

После секундной паузы зал загудел на разные голоса, словно растревоженный улей. «Неслыханно!.. Но это же опасно!.. А что, стоит попробовать!.. Да лучше изгнали бы!.. Я — за психокоррекцию!.. Дельный эксперимент!.. Как по мне, то казнить и то гуманнее!». Но тут, перекрывая общий шум, взвился звенящий от напряжения голос: «Я требую изгнания!!!». Эви с ужасом узнала в кричавшем Аш-Шера.

В зале повисла тягостная тишина. Сердце Эвики билось так сильно, что пульс отдавался в ушах приглушённым шумом. Что-то страшное происходило сейчас там, за пределами «клетки», а она не могла, ничем не могла помочь мужу! Внезапно проснувшаяся ярость доведенного до края полыхнула в ней тёмным пламенем. Эви вскочила на ноги и принялась стучать в стены силового поля. Чем сильнее она толкалась, тем мощнее её отбрасывало обратно, но она не сдавалась — вставала на ноги и с упорством обречённого снова и снова пыталась пробиться. Гнев клокотал в ней, искал выхода. «Сволочи, оставьте нас в покое, мы никому не мешали жить! Вер-ни-те мне ре-бён-ка! — Она вопила во весь голос, с остервенением барабаня ногой по стенке „куба“. — Таде-еш! А-а-аш!!!».

При очередном толчке плечом стена исчезла. Эви, не встретив уже привычного сопротивления, вылетела в зал суда и плашмя упала на пол. Падение отозвалось болью во всём теле, она не удержалась от стона, но, даже спиной чувствуя направленные на неё взгляды: злые, презирающие, безразличные — и только один, единственно нужный — сострадающий, собрала волю в кулак и медленно поднялась. Сильно болели расшибленные колени и ладони, слегка кружилась голова. Она встряхнула волосами, отбрасывая их с лица, не без усилия улыбнулась и сказала, обращаясь к жадно рассматривающей ее пустоте:

— Здравствуйте… господа.

Шёпот негодования наполнил зал, но разом стих, стоило Судье воздеть правую руку жестом, призывающим к вниманию. Потом он вытянул в направлении Эви палец и пророкотал:

— Говори!

Эвика от неожиданности не нашлась со словами. Очевидно, от неё ждали объяснений или покаяния, но она ни в чём не раскаивалась. Пауза затянулась. Напряжение нарастало. Но как только Эви нашла глазами Аша, вставшего во весь рост и прижавшего ладони к прозрачной стене куба, слова вернулись. Глядя на него, она заговорила — сначала сбивчиво, а потом всё более горячо, страстно:

— Любимый… я… я уже всё поняла. Всё поняла. Нас разлучат. Я больше не увижу мальчика. Я в последний раз сейчас смотрю на тебя. Мне никто не нужен, кроме вас. Люблю тебя. Всё время говори Киру, что я люблю его и тебя.

Оглянулась, увидела приближающихся «архангелов» и добавила почти бесстрастно:

— Я… Я же умру без вас.

И после этого Аш-Шер закричал, отчаянно стуча по стенке поля сжатыми кулаками:

— Сотрите ей память, твари, твари, твари! Сот-ри-те па-мять! Год, всего только последний год! Пожалуйста!! Отец, я прошу тебя! Я буду твоим рабом до самой смерти, только сделай это! Ну сделайте же вы хотя бы это!!

Эви смотрела на него, уже не вникая в слова, — словно хотела хотя бы что-то унести с собой, запомнить побольше, сохранить в себе. Мыслей не было, эмоций — тоже. Серый туман заполнил мир, скрыл дорогу, сожрал бездонное небо. Всё, что её ещё держало в сознании, вот-вот исчезнет. Зачем дышать, если не станет смысла?

Она сделала глубокий вдох и перестала быть.

Решение о проведении психокоррекции Аш-Шера приняли единогласно — за исключением семи воздержавшихся. Среди них был отец Аб-Нуса.

Дату проведения процедуры назначили без проволочек — на следующий же день. Аш-Шер, видевший, как из зала суда вывели Эви — безразличную ко всему, с отсутствующим взглядом — больше ничего не оспаривал. Попросил только, особо не надеясь, разрешения повидаться с сыном. К его удивлению, препон не чинили, и тем же вечером свидание состоялось. Кир поначалу дичился — отвык за несколько дней, но потом вспомнил, пошёл на руки, прижался, обнял отца за шею и загукал что-то, сперва сердитое, а чуть позже — нежное, на своём ангельском наречии, которое Аш-Шер, в отличие от Эвики, понимал не так хорошо, как хотелось бы. Аш держал малыша на коленях, слушал его забавный лепет и, поглаживая тёплую спинку, с тоской думал о том, что завтра может попросту не узнать сына. А ещё — напрочь забыть о его матери. Забыть об Эви!! При мысли об этом начинали трястись руки. От осознания полного бессилия с головой накрывало отвращение к самому себе. Идиот, как можно было забыть об открытом доступе для Шер-Тапа, как?! Проспать главного врага, более того, самолично распахнуть перед ним двери!

Вскоре Кира забрали, чтобы вернуть в Дом Младенцев, где все элоимские дети росли до года под наблюдением специалистов. Мальчик смог побыть исключением — правда, недолго. Аш горько усмехнулся, подумав, что и он сам прожил исключительный год. Как и зачем жить дальше? Ради Кира? Безусловно. Но завтра очень многое может измениться — сам Аш-Шер в первую очередь. Предполагать, каким именно он станет, не хотелось. Очевидно, что ничего хорошего ждать не стоило. Психокоррекция являлась крайней мерой воздействия на оступившегося элоима. На памяти Аш-Шера был только один случай, когда её применяли, однако он тогда был ещё подростком и мало вникал как в технические подробности дела, так и в метаморфозы, произошедшие с преступником после процедуры. Одно было понятно — после психокоррекции остаться прежним не удастся. Все те качества, которые так возмутили Совет, да и всю элоимскую общественность, будут купированы либо — что много хуже — заменены на прямую противоположность. Он мог бы, пусть и пожертвовав целым состоянием, откупиться практически от всех обвинений. В конце концов, элита испокон веку жила по своим негласным законам, Совет закрыл бы глаза почти на всё. Даже на сломанные рёбра и свёрнутую на бок челюсть бывшего друга. На нарушения запретов, на подкуп, на злоупотребление положением. На всё, кроме Эвики. Любовь ему не простили. Открытость их обоюдная, направленность друг на друга, полная взаимность, которая не нуждается в других людях, явились прямым вызовом тысячелетним условностям патриархального уклада. Нельзя сказать, что высшие элоимы совсем не знали сердечной привязанности — просто подобное не афишировалось. Строгие и даже жёсткие на людях, при личном общении многие из них могли быть внимательными и заботливыми отцами. А отдельные особо влиятельные члены Совета — упорно ходили такие слухи — имели молодых любовников, которым помогали делать карьеру. Аш скептически скривился — даже зная наверняка, осуждать никого не стал бы, но и понимать подобное тяготение не хотел. От нечаянно увлекших его банальных мыслей вернулся к своему, личному, теперь уже горькому. Эви… Снова при мысли о ней захолонуло сердце. Как она вынесет всё это? Немного успокаивало только одно: он всё же смог повлиять на кое-каких нужных людей, и ему гарантированно пообещали, что откорректируют воспоминания Эви за прошедший год. Дело обошлось в кругленькую сумму, но Аш и втройне по столько заплатил бы. Невелика цена за то, что Эви внедрят ложные воспоминания, и она будет уверена, что прожила этот год там, где ей и положено быть: на Земле, в каком-нибудь богом забытом райском уголке с влюблённым в неё мужчиной, который ничем не напоминает Аш-Шера. И Кира у неё не будет. И хорошо. Так нужно. Очень нужно именно так. Если она не будет помнить о них — сможет жить, как жила.

Ночь тянулась целую вечность, как всякая пытка. Конечно, он не спал. Вряд ли кто-то способен уснуть перед собственной казнью. Сомнений в том, что психокоррекция равна смерти личности, не было изначально. Пришедших за ним функционалов Аш-Шер встретил сухим, воспалённым взглядом, в котором, однако, не было ни страха, ни унизительного желания просить о пощаде.

Встал, не дожидаясь приказа, спокойно позволил прикрепить к вискам нашлёпки ментал-подавителя. По мнению Аша, это было совершенно излишне, потому что бежать или драться с функционалами он не собирался. Здраво оценивая свои шансы, понимал, что, оставшись без поддержки, не смог бы добраться даже до наземных этажей трущоб Эл-Малхута. Да и выжить там — ему, высшему, — невозможно. Альтернатив не было.

Как только включилась система ментал-подавителя, мысли смешались, а потом и вовсе исчезли. На время действия подавителя Аш-Шер превратился в послушный механизм.

Код для перемещения в засекреченные районы Верхнего города, где находились исследовательские и экспериментальные лаборатории, отсутствовал в системе стационарных порталов, но функционалы, конечно, его знали, так что ровно через тридцать секунд все трое уже стояли в ярко освещенном коридоре Центра Психокоррекции. Ещё через десять секунд в стене напротив образовался проход, в котором показался высокий хмурый элоим, одетый в белоснежную форму лаборанта.

— Что так долго? Почему опоздали на две минуты, у нас процедура по секундам расписана, не понимаете, что ли?

Один из функционалов раздражённо дёрнул щекой:

— Наше дело маленькое — в какое время сказали, в такое и доставили. Принимайте, у нас тоже расписание, между прочим.

Лаборант пренебрежительно махнул рукой: знаем, мол, ваше расписание, что с вас, с дуболомов, взять! Чувствовалось, что ему ещё многое хотелось сказать, но внушительный вид функционалов оказывал тормозящий эффект.

— Заводите его, не стойте столбами! В кабинет и к капсуле направо — туда, где затемнение. Док давно ждёт. К установке не приближайтесь, она и в неактивном режиме «фонит» будь здоров — вам, чтоб последние мозги потерять, точно хватит!

Последнюю фразу лаборант наверняка выдал исключительно из вредности, но функционалы благоразумно решили не проверять. Препроводив Аш-Шера до указанной капсулы и сдав с руки на руки преисполненному важности научнику, быстро вымелись в коридор, где замерли в ожидании.

Лаборант, закрыв за ними вход, глумливо заржал:

— Док, как я их, а? Летели назад, гремя подковами!

Скрипнуло кресло, и низкий тягучий голос констатировал:

— Ну что тебе сказать, Тар-Сот? Дурак ты, братец, ничуть не меньший, чем они. Думаешь, если коэффициент творца на три порядка выше, чем у дуболомов, так ты у нас теперь элита? Работать иди, хватит бездельничать!!

Тар-Сот, скривив недовольную мину, беззвучно передразнил шефа, после чего, нацепив подобающую гримасу, быстрым шагом вошёл в кабинет психокоррекции.

Аш-Шер, усаженный в удобное полулежачее кресло, не шевелился и никак не реагировал на подготовку к процедуре. Он ощущал себя погружённым в вязкое болото, двигаться в котором было себе дороже. Окружающий мир потерял объём и стал похожим на неумело сделанную декорацию. Аша сейчас вполне устраивала роль незначительной детали. Никаких эмоций не осталось, равно как и желаний. Апатия заполняла его до края.

Доктор выглянул из своей каморки, выцепил острым взглядом помощника:

— Таак… Ну, программу я ввёл. Все на месте, всё готово. Снимай ментал-подавление — и начнём.

Лаборант, стоявший возле кушетки и с любопытством разглядывающий Аш-Шера, резко побледнел:

— То есть как это — «снимай»? А если он буйный? Он же меня одной левой пришибёт, вон какой здоровый! Док, я сейчас функционалов позову, это их служба!

Терпение доктора истощилось. Он ворвался в кабинет и одним движением руки сдвинул в сторону незадачливого ассистента.

— Видать, совсем плохи дела, раз из последнего набора сплошь недоделки! Что́ он может сразу после снятия «блокады», сообразил бы! Докладная на тебя считай, что написана! Вон пошёл, следи за графиками!

Выгнав лаборанта, без церемоний содрал нашлёпки, потом, зажав голову Аш-Шера твёрдыми пальцами левой руки, всмотрелся в его широко раскрытые глаза и удовлетворённо хмыкнул.

— Вы в порядке? Понимаете меня, слышите хорошо?

Аш слабо кивнул. Осознание возвращалось постепенно, словно чувствительность тканей после окончания действия «заморозки».

Доктор продолжил:

— Отлично. Сейчас мы начнём процедуру психокоррекции. Вы не почувствуете ничего особенного, но могут мелькать в голове какие-то разрозненные образы, могут появиться ложные ощущения — мозг тот ещё творец иллюзий. Просто не обращайте внимания, постарайтесь расслабиться. Процедура будет длиться не более двадцати минут. Всё понятно?

Аш-Шер снова кивнул, на этот раз куда более уверенно. Потом сказал, глядя доктору прямо в глаза:

— Я хочу знать, каким я стану.

Учёный быстро отвёл взгляд. После глянул в упор и криво усмехнулся:

— Нормальным, конечно же.

Глава 10

Аш-Шер никогда в жизни так не бегал. Мрачный промозглый коридор, в котором он оказался, уводил вниз, в кромешную темноту, но Аш знал, что иного выхода у него нет. Оторваться от преследования возможно только там — затерявшись в лабиринтах, став частью тьмы. Яркий искусственный свет, убивший все тени и обернувшийся его врагом, остался за спиной вместе с погоней, но, несмотря на это, Аш бежал, не сбавляя темпа. Лёгкие «горели», пересохло горло. Поворот, ещё поворот, ещё. Только не останавливаться: петлять, путать следы, обрывать привязки, уходить всё дальше. Налево. Направо. Поворот. Тьма всё гуще. Теперь уже ничего не видно, исчезло всё, остались только бег и уходящий в неизвестность тоннель.

Коридор, с каждым метром становившийся у́же и ниже, всё больше напоминал ловушку. Нужно было остановиться, перевести дыхание, да хотя бы сориентироваться, но он не мог. Остановка — смерть. То, что медленно, неотвратимо шло по его следу, никогда не было живым.

Вскоре коридор сузился настолько, что бежать уже не удавалось. Аш перешёл на быструю ходьбу, а потом и вовсе остановился. Своды почти давили на плечи. Тьма. Низкий потолок. Стена. Стена. И впереди — стена! Выхода нет. «Каменный мешок»! Он сам себя загнал в ловчую яму.

Аш закричал — отчаянно, зло — и толкнулся плечом, вкладывая в удар всю силу. В этом действии не было смысла, но в бездействии его не было тем более. К его изумлению, стена немного подалась. Он собрался — и врубился ещё раз, всей массой тела, и ещё, и ещё! Ну же!

То, что на ощупь казалось стеной, на деле явилось шершавой, грубо сработанной дверью, которая при очередном толчке подалась вперёд с противным скрипом. В образовавшуюся щель хлынул холодный свет. Ничего не понимая, Аш распахнул дверь, в первую секунду почти ослеп, но всё-таки сделал шаг вперёд — и оказался в холле собственного дома. Потолок, как обычно в полдень, прозрачный, терялся в глубокой синеве чистого неба, но даже это не объясняло такого количества света. Дом никак не отозвался на появление хозяина, что тоже выглядело странно. Аш медленно пошёл в направлении столовой, сторожко посматривая по сторонам. Недавнее новшество Эви — стеклянную плитку, по которой она так любила разгуливать босиком, покрывал тонкий слой пыли. На всех предметах лежала печать неуюта. Огромная столешница, за которой готовила Эвика, оказалась заставлена грязной посудой. Остатки испортившейся еды пока не издавали сильного запаха, но при взгляде на них к горлу подкатил комок. Аш брезгливо передёрнулся, увидев, как жирная муха, отвратно гудя, спикировала в тарелку Кира и принялась разгуливать по донышку, украшенному объёмными проекциями пушистых ярко-жёлтых цыплят. При определённом повороте они становились почти осязаемыми, мальчик радостно гукал и пытался их ловить пока что непослушными пальчиками, что неизменно веселило родителей. Посуду для малыша сделал Аш по проекту жены — ей не нравилась функциональная и уже поэтому скучная кухонная утварь. Эвика всё время что-то придумывала, создавала, приручала дом, привнося в привычный Ашу лаконизм тепло домашних, уютных вещей. Все эти предметы: пушистые подушки в виде вальяжных котов, настенные панно, забавные скульптурки зверушек, слепленные из глины, и, конечно, её картины аккумулировали свет и любовь. Вот их, вещей, созданных Эви, сейчас и не было. Аш наконец-то уловил, что именно его так насторожило — ощущение пустоты. Словно бы в одну ночь из дома вывезли не только вещи, но и душу — и он умер.

Тяжёлые мысли внезапно прервал посторонний звук. Аш-Шер настороженно вслушался. Где-то в глубине дома вкрадчивый, тихий голос старательно выводил немудрящий напев. «А-а, а-а, а-а, а…», — поднимала вверх, бережно покачивала в тёплых ладонях волна мелодии, под которую в младенчестве засыпали и всесильные боги, и смертные люди. Колыбельная… Её в этом доме могла петь только…

— Эви? Эви, ты здесь?!

Песенка оборвалась.

— Эви нет, Эви нет, Эви больше н-н-нннееет! — серебристым голоском прозвенел влетевший в комнату «колибри» и закружился над головой. — Птичка з-з-зннаает секрет, птичка з-з-знаает секреет!

— Заткнись, дрянь! — Аш запустил в него металлической чашкой для льда, но промахнулся.

— Тш-шшшш, — раздался за спиной безликий, бесстрастный голос. — Тшшш… Всё пус-с-с-тоое… Нет места ярости, нет места страсти, нет места радос-с-стиии… Больш-ш-ш-ше не нужно убегаать…

Аш вздрогнул от неожиданности. Рассудок ещё пытался анализировать, но звериная интуиция уже разожгла костёр паники. Адреналин взорвался в крови, мышцы напряглись, всё тело собралось для рывка. Только вот бежать было некуда, он и так зашёл слишком далеко.

Тёмная тень поднималась за спиной, медленно раздувая капюшон. Аш сжал кулаки, чтобы сдержать дрожь, и повернулся, признавая окончательный проигрыш. Горечи он не испытывал, поскольку сделал всё, что мог. Проиграл достойно. Ещё беспокоила какая-то важная, неоткрытая мысль, но не осталось времени понять. Впрочем, и это уже не имело значения, потому что едва он заглянул в её глаза, как сгорели все мысли и застыли чувства…

Бездна смотрела на него, неспешно покачиваясь из стороны в сторону, — гипнотизируя, подавляя остатки воли. «Вас… силиск…», — снуло шевельнулось угасающее сознание, после чего Аш-Шер камнем полетел в пропасть бездонных вертикальных зрачков.

Лоснистая гадина плавно повела маленькой головкой и грациозно раскрыла иссиня-чёрный капюшон.

— Посслушшный… Хорошшшоо… Иди… Покажи мне с-с-себя… Откройс-с-ся…

Она лишь на доли секунды отвела взгляд — и сразу стало легче дышать. Аш качнулся, точно пьяный, возвращая себе контроль над телом. Теперь он мог осознавать свои действия, однако воля его оставалась в подчинении. Её повеление было превыше всего.

Пошатываясь, побрёл обратно в холл. Тварь ползла следом, производя при движении едва слышимый шелест.

— Открывай вс-с-се двери, покажи с-с-свою изнанку… Приглас-с-си за с-стол, обнажи мыс-с-сли, впус-с-сти меня в с-свою с-с-спаальню. — Обилие свистящих и шипящих в её негромкой монотонной речи завораживало Аша. Он уже хорошо владел телом и чувствовал, что возвращаются силы, но даже квёлого ростка мысли о побеге не обнаруживалось в нём. Тёмное, тягостное клубилось сейчас там, где ещё недавно был свет. За его спиной в наступающем мраке медленно растворялась столовая, очертания предметов текли, постепенно утрачивая узнаваемые черты. Освещёнными и проявленными оставались только те комнаты, которые Аш-Шер пока ещё видел.

Вот весёлая салатовая дверь, разрисованная озорными пёстрыми котятами. Эвина придумка… Детская. Комната сына… Рука Аша замерла на полпути.

— С-с-смелее… Я вс-с-сего лиш-ш-шь пос-с-смотрю… Никто же не умрёт от этого, верноо?

Верно. Дверь распахнулась, открыв взгляду мир любимого ребёнка.

Гадина вползла в комнату, мерно сокращая тугое мускулистое тело. Везде, где она соприкасалась с полом, оставалась чернеющая пустота. Не обращая внимания на застывшего в ступоре Аша, змея «стёрла» большую часть помещения, оставив только кроватку и обучающе-игровую зону.

— Не с-с-сомневаюссь, что он хорошший мальчик, но его было с-с-слишшком много. С-с-сейчассс в с-с-самый раз…

Покидая комнату, щёлкнула кончиком хвоста по яркой двери.

— Пус-с-стое!

Дверь покорно посерела. Рыжие котята ссыпались на пол и застыли горсткой жухлых листьев.

— Дальшшшше! Кабинет!

Тварь вошла во вкус.

Свой кабинет, просторный, аскетично обставленный, Аш открыл без эмоций и колебаний. Змея замерла на пороге, подёргивая раздвоённым языком. Потом обвела помещение холодным взглядом и прошипела:

— Пока пус-с-сть таак… Позже с-с-сделаешшь ремонт, здес-с-сь слишшком много ярких красок. С-с-серый — цвет эффективного функционала, помни об этом.

Аш-Шер кивнул — не для выражения согласия, просто констатируя факт. Безразличие всё больше заполняло его, липкой паутиной заплетая свет.

— С-с-спальня… — голос змеи, прежде бесстрастный, обрёл сладострастные нотки.

Аша передёрнуло, но противиться он не стал — открыл дверь. И — замер на вдохе, перехватило дыхание. Здесь всё несло на себе отпечаток Эвики — в комнате витал её запах, вещи помнили прикосновения рук, а на парящей невысоко над полом кровати, причудливо раскинув длинные рукава, лежал брошенный в утренней спешке кружевной пеньюар. Перед глазами пронеслись картинки счастливой жизни: вот Эви, сладко потягиваясь в полусне, прижимается к его спине тугим животом, и потревоженный малыш ощутимо пинает ножкой их обоих. А вот она же, уже пришедшая в форму после родов, пахнущая молоком, и от этого ещё более желанная — сладкая, разгорячённая — нетерпеливо тянется к нему, глаза её темны, а желание нескрываемо. Вот ночь без сна — и полупрозрачный зубик, пробившийся в набухшей десне, обнаруженный на утро. Вот первые шаги Кира. И снова Эви. Эви. Эви. Эви!!

— С-с-с-с-с-смеш-ш-ш-ноо… «Э», «Вэ», «И» … Что за с-с-странный набор букв? Выбрось это из головы немедленно!

Стоило змее скользнуть в спальню, как сохраняемое в ней время радости остановилось. По прозрачному потолку, через который ночью всегда открывался вид на звёздное небо, поползли грязно-серые, быстро темнеющие потёки, по стенам зазмеились тонкие трещинки, которые, расширяясь, на глазах превращались в зияющие чернотой пусто́ты. Вскоре они слились воедино, и стен не осталось. Пространство, за счёт не растворившегося пола ещё сохраняющее слабое подобие обособленности, повисло в пустоте. Тьма клубилась в углах, шевеля тонкими щупальцами, но дальше не продвигалась, словно ожидая сигнала.

Когда парящая постель, бывшая объектом частых шуток Аш-Шера, накренившись, начала медленно проваливаться в кромешную черноту, а вслед за ней в образовавшуюся воронку полетели мелкие предметы, в опустевшей комнате обнаружилось невесть откуда взявшееся объёмное изображение странного города. Острые шпили, мосты с горбатыми спинами, дома, бегущие к реке по мощёным улочкам…

Змея, до этого момента выражавшая вальяжное спокойствие, внезапно сделала стойку, точно обнаружила угрозу.

— Что здес-с-с-с-сь? Тайник? Открой! Мне нужно видеть вс-с-сё!

Аш послушно попытался сосредоточиться, но в сером тумане, заполонившем его, не нашлось ничего, что относилось бы к этому изображению.

— Кажется, я забыл, как открыть его… Прости.

Гадина резко стянула тело в несколько тугих колец, выражая крайнюю степень раздражения.

— Ш-ш-ш-шед! Нет времени вспоминать, пора закачивать процедуру и возвращаться, иначе ты навсегда здесь застрянешь. — Речь её, без всякого перехода лишившаяся гипнотизирующего шипения, зазвучала отрывисто, а в голосе, прежде вкрадчивом и бесполом, неожиданно прорезался густой напористый баритон.

— Пора, пора, сворачиваем! Тар, что у нас с цифрами?

— Порядок, шеф! Коэффициент Творца: пятнадцать единиц — нулевой процент потери! Чувственность: одна единица от прежних десяти — норма! Эмпатия: ноль — норма! Забота о потомстве: две единицы — норма! Этика: одна единица — норма! Функциональность: двенадцать единиц — предельно! Всё предельно! Док, мы это сделали!!

Змея, на глазах раздуваясь, выросла в три роста взрослого человека, разинула испещрённую зубами пасть и медленно втянула в себя оцепеневшего Аш-Шера.

Штормовой волной рванулась тьма, заливая и растворяя в себе обломки образов и воспоминаний. Лишь город-мираж остался дрейфовать по новоявленному морю, уносясь всё дальше в непроглядную темень.

— … Просыпайтесь, достопочтенный, процедура закончена. — Баритон доктора прорвал мутную пелену сна. Аш-Шер медленно открыл глаза и попытался сесть, но тут же, охнув, откинулся обратно на кушетку. Мир покачивался мерно, точно маятник. Правое полушарие мозга пронзила острая боль, он непроизвольно схватился за голову.

— Что-то не так? — в голосе доктора зазвучала тревога. Он сделал знак лаборанту, тот мигом протянул экспресс-анализатор интельдока. Однако Аш-Шер отмахнулся — боль ушла так же быстро, как появилась. Сфокусировав взгляд на обеспокоенном лице научника и убедившись в том, что зрение восстановилось, проговорил спокойно:

— Я в порядке. Уберите с меня всю эту гелевую дрянь, у меня дел невпроворот.

Ассистент принялся суетливо снимать тонкие щупальца линка, опутавшие голову, торс и позвоночник Аш-Шера неким подобием паутинного кокона. Они отлипали безболезненно, но ещё некоторое время подрагивали в руках лаборанта, прежде чем окончательно «выключиться» и перейти из псевдо-живого состояния симбионта в нормальное для кромат-материи — стазис. Аш брезгливо отдёрнул руку, когда к ней потянулся уже слабеющий «побег» линк-системы.

— Вот же мерзость какая!!

Лаборант отчего-то обиделся, точно плохо отозвались о нём самом.

— Ну, не скажите! Когда в Айкон за «остреньким» ходите, так не думаете, наверное…

— Тар-Сот!!! — голос доктора взвился резко, как кнут. — Ты забыл, с кем разговариваешь? Простите, достопочтенный, молодёжь год от года всё глупее — генетику не обманешь.

Аш-Шер небрежно отмахнулся — пустое. Какая разница, что говорит этот бесперспективный функционал? В голове уже роились планы. Как много отличных проектов, оказывается, он откладывал в долгий ящик ради каких-то глупостей… Кстати, каких именно? Аш нахмурился. Странно, досада на бездарно потерянное время была — но причина, побудившая его так неэффективно тратить драгоценный ресурс, никак не вспоминалась. Впрочем, это не имело значения — так же, как засевшая в памяти занозой глупая комбинация букв: «Э», «В», «И». Наверное, какой-нибудь код, давно потерявший актуальность. Уже забыто.

Дверь отошла в сторону с едва слышным шипением. Аш-Шер вздрогнул — тёмный образ мелькнул перед глазами на доли секунды, обжёг страхом, но тут же, неузнанный, растаял.

Усовершенствованный элоим уверенно сделал шаг в новую жизнь.

Об успешно проведённой психокоррекции было доложено Совету. Шер-Тап светился от счастья, заново представляя своего сына участникам внеочередного заседания. О процедуре все деликатно умолчали — да и не в ней дело, важен был только результат. Аш-Шер, уже через несколько минут активно включившийся в прения, выдал пару-тройку дельных предложений касаемо наведения порядка в Трущобах унитполиса, за что был отмечен благосклонным кивком Дул-Хэда, главы Совета.

Дела Аша очень быстро пошли в гору.

Первый приступ острого психоза случился через три месяца после психокоррекции. Аш-Шер вдребезги разнёс дом изнутри и сильно покалечил двух галм, заказанных для него отцом в качестве примирительного подарка. Галмы по элит-заказу, соответствующие самым высоким требованиям, обошлись недёшево, но Шер-Тап охотно потратился — тем более что «игрушки» были приняты сыном более чем благосклонно. Аш, с некоторых пор не обременявший себя этикой, охотно проводил свободное время в объятьях двух совершенных красоток, упиваясь их неистощимой фантазией и полным отсутствием каких-либо комплексов. В целом, до этого жуткого происшествия, их троица представляла собой вполне гармоничный союз — насколько понятие «гармония» вообще применимо к отношениям между существом творящим и сотворёнными. Впрочем, Аш-Шер оставил философию и больше не искал смысла жизни ни в книгах, ни в звёздах. Без этих ментальных обременений радости плоти приносили куда больше удовольствия.

Позже, даже после недельного курса терапии в Психоцентре, Аш-Шер не смог ответить, почему он обошёлся с «куклами» так жестоко. Бедняжки были до того искалечены, что не подлежали восстановлению. Даже много повидавшие техники-трибы, оценивая ущерб, не смогли скрыть изумления при виде повреждений. Аш, заметив их реакцию, саркастически рассмеялся — что взять с недалёких? — и подключился через Айкон к центральному офису «Ганнэден». Через неделю его кровать согревали три великолепные галмы — каждая в своём роде совершенство.

Одну из них он через месяц пинками выгнал из дома, тем самым обрекая на проституцию в Трущобах, двух оставшихся вскоре опять жестоко избил. В спальне устроил форменный погром. Четверо функционалов группы немедленного реагирования несколько минут не могли совладать со взбешённым элоимом. Когда его наконец-то повязали по рукам и ногам и усадили в угол в ожидании специалистов Психоцентра, он бормотал заполошно: «…Здесь всё не так… всё не так…чёрный… чёрный… вокруг одна чернота… уберите от меня эти мерзкие щупальца… опутали голову, опутали, болит… как много чёрного… как много змей… как много мёртвых женщин…» и нервными обирающими движениями пытался снимать с себя нечто, видимое только ему. Функционалы недоумённо хмыкали, переглядывались и выразительно закатывали глаза — мол, ясное дело, от хорошей жизни с жиру взбесился! — но каких-либо комментариев себе не позволяли. Через пять минут, аккурат к появлению специалистов, Аш-Шер успокоился, пришёл в себя и попросил освободить ему руки. Он с очевидным недоумением озирался по сторонам, оценивая разрушения. Было заметно, что он искренне не понимал, как всё это могло произойти.

Курсы психотерапии давали временное просветление. Припадки учащались, Аш-Шер становился опасен, в том числе и для себя, поскольку во время одного из приступов попытался разблокировать защиту инмоба, чтобы вынудить того лететь к штормящему морю.

После долгих совещаний специалисты клиники решили провести сеанс психосинхронизации. Увы, погружение в глубины подсознательного мало что дало — Аш-Шер в его тайной ипостаси представлял собой набор функциональных штампов, которые, паря над пустотой, удерживали на себе сознание. Признаться, такого не ожидал никто. Было очевидно, что это последствия тотальной психокоррекции, о которых благоразумно умалчивали. Как не менее благоразумно умолчали и о том, что синхронисту после сеанса потребовался долгий и болезненный курс восстановительной терапии. По счастью, его гражданский подвиг оказался не напрасен — из подсознания Аша удалось извлечь несколько разрозненных и малопонятных образов, из которых после многочисленных коллегиальных мозговых штурмов сложилась доступная для понимания «картинка». Аш-Шеру в его теперешнем состоянии для обретения душевного равновесия настоятельно требовался объект переноса. Однако галма, способная удовлетворить его притязания, должна была соответствовать строго определённому физическому и психическому типу — никакую другую «куклу» он рядом не потерпит. Изготовление такого непростого заказа заняло куда больше времени, чем уходило на самые изощренные элит-пакеты, но результат удовлетворил и комиссию Совета, и, как всем хотелось думать, самого Аша.

Так в доме появилась Шав.

Вспышки неконтролируемой ярости почти сразу сошли на нет, но раздражительность и острое недовольство всем и вся сохранились. Поскольку эти неудобства касались только галмы и никак не отражались на эффективности элоима, на них благополучно закрыли глаза.

Через два месяца домой вернулся Кир. По исполнении года дети, за которыми присматривали в специализированном центре, возвращались в семьи. Ответственность за их жизни и воспитание достойными членами элоимского общества переходила к родителям. Ввиду особой ситуации Аш-Шеру пошли навстречу и продержали его ребёнка в Доме Младенцев ещё полгода сверх допустимых сроков. Однако сейчас пришло время знакомиться с сыном. Аш честно пытался обнаружить в себе хоть какие-нибудь положительные эмоции по отношению к ребёнку, но понимал, что не испытывает отцовских чувств при виде этого несуразного человечка, неловко ковыляющего по дому при поддержке Шав. Детский плач по ночам раздражал безмерно, игрушки, попадавшиеся под ноги, с лёгкостью провоцировали приступ гнева. Аш-Шер не единожды ловил себя на мысли, что без малейших колебаний заплатил бы любые деньги, только чтобы не видеть отпрыска. Но подобных вариантов не существовало — подросших детей должны были воспитывать отцы, и точка, — поэтому, стиснув зубы, приходилось терпеть в доме это нескладное, бестолковое существо.

Аш-Шер упустил момент, когда Шав стала в его доме незаменимой. В отличие от предыдущих галм она умудрялась сочетать в себе несовместимые, на первый взгляд, качества. Кроме внешней привлекательности и умения проявлять ненавязчивую заботу, она обладала терпением и выдержкой. Когда Аш впадал в гнев, а случалось это нередко, Шав сохраняла спокойствие и всякий раз ухитрялась перенаправить тёмную волну, перевести её в менее разрушительное русло. Аш в порыве злобы, случалось, грозил ей расправой, но ни разу даже не замахнулся. Периодически припадки ещё выливались в сокрушительные погромы отдельных комнат, но вскоре дом приспособился к новым «предпочтениям» хозяина и стал обставляться мебелью из особо прочных материалов. Примерно в тот же период он помрачнел, слегка одичал — видимо, сказался стресс от симбиотического контакта с хозяином, — и принялся чудить. Странность его выражалась в постоянном «выращивании» новых помещений, назначение которых понять затруднялся даже сам дом. Поскольку причуды эти никому не мешали, в конце концов его оставили в покое.

К середине второго года после психокоррекции Аш практически вернулся в норму. Правда, вспыльчивость и раздражительность остались при нём, однако в сравнении с психозом это было наименьшее из зол.

Шав проявляла искренний интерес к Киру и занималась ребёнком не только по обязанности. Именно она, когда у мальчика началась череда кошмарных снов, успокаивала его по ночам. Терпеливо, на протяжении нескольких лет, любовно отогревала малыша, возвращая ему веру в изрядно накренившийся мир. Аш, понимавший, что ребёнок, изрядно травмированный ещё во младенчестве, сейчас требует не столько материальных вложений, сколько тепла и заботы, был даже благодарен ей — насколько вообще мог испытывать благодарность. Он честно пытался открыть в себе хотя бы подобие живого интереса, но душа продолжала спать. Ребёнок оставался долгом, долгосрочным обязательством — и только. Общение с сыном свелось для Аша в несколько стандартных ритуалов, которые он при возвращении домой старался избыть поскорее, чтобы иметь возможность вернуться к тому единственному делу, что волновало его и позволяло чувствовать себя живым. Аш стал преуспевающим творцом и в течение нескольких лет вышел на недостижимый для многих уровень благоденствия. К слову сказать, и ориго, и масляные орешки, столь вожделеемые неудачником Тан-Дарком, давно не являлись деликатесом на столе Аш-Шера. Миры его активно развивались, попасть к нему в стажёры почиталось за честь — более того, многие отцы были готовы даже на подкуп ради такой стартовой возможности для своих отпрысков, но Аш отметал подобные предложения. Учеников он выбирал лично, требовал с них жёстко, но и результат выучки гарантировал. Шер-Тап наконец-то получил возможность гордиться собственным сыном — что он, понятно, и делал, несмотря на тщательно сохраняемую Аш-Шером дистанцию.

Глава 11

Эви так привыкла к густому туману, непроглядно царящему вокруг неё, что все прочие краски выцвели и стёрлись из памяти. Какие-то слова, назойливые, будто осенние мухи, пытались пробиться к ней сквозь молочно-серую пелену, жужжали настойчиво, пытаясь дозваться, разбудить, но вызывали только раздражение, которое, впрочем, быстро теряло силу и становилось частью фона. Безразлично. Хорошо, когда безразлично. Ничего нет. Когда ничего нет — ничто не тревожит. Главное — не выходить отсюда.

«Воз-з-з-з-з…». Ну вот, снова зудит. Отогнать бы, но… Неважно. Пусть себе. Всё равно скоро вернётся.

«Воз-з-врааащаатесссь… Эвввиии… Вреемяяя…».

— Эви, возвращайтесь. Просыпайтесь, время сеанса подходит к концу.

Слова внезапно набрали силу, рванули в атаку, прорывая завесу. Туман пошёл клочьями, поплыл рваными бинтами, открывая болезненное, пульсирующее, живое. Горячей волной нахлынули воспоминания. Нет! Не нужно!

— …не хочу, не хочу, не трогайте меня!..

Эвика, лёжа на мягкой кушетке, отворачивала лицо, горячечно бормотала, между её бровей застыла страдальческая складка, но эта картина, похоже, ничуть не смущала темноволосого мужчину средних лет, сидевшего в изголовье. Он аккуратно сдвинул обшлаг рукава и бросил взгляд на циферблат часов. Корпус недавно купленных «Лонжин» блеснул матовым золотом. Мужчина провёл пальцем по тёмно-коричневому кожаному ремешку — ему нравилось прикасаться к хорошим вещам, закреплять своё право на владение ими. Отлично. Никакого кича, никакой цыганщины. Сдержанность и достоинство. Если бы сейчас были в ходу геральдические символы, эта фраза украшала бы фамильный герб Павла Крала[15], вне всякого сомнения.

Павел легко коснулся плеча Эви, потом положил ладонь на её лоб. Лицо его стало серьёзно и сосредоточенно.

— Сейчас я дам команду, вы сделаете три глубоких вдоха и выдоха, после чего выйдете из транса. Вы будете чувствовать себя замечательно. Всё неприятное, что было в сеансе, забудется. Привязанности ко мне… — доктор бросил быстрый взгляд на лицо Эви и скомкал окончание фразы. — Итак, три глубоких вдоха и выдоха… Просыпайтесь, Эви, время.

Эвика открыла глаза, осознанно взглянула на Павла и отвернула голову, всем своим видом отрицая его присутствие. Даже руки на груди незамедлительно свила в «замок» и скрестила ноги — закрылась, стало быть. Доктор устало прикрыл веки: опять. Одно и то же. Сразу же после выхода из транса — такие вот демонстрации. Он работал с Эви больше месяца, но пока не видел принципиальных изменений. Просветов в амнезии не появилось, более того, пациентка как будто намеренно уклонялась от попыток вспомнить себя. Всё, что на данный момент удалось извлечь из сеансов регрессивного гипноза, представляло собой скомканные, разрозненные обрывки воспоминаний — в основном из детства и ранней юности, — которые после пробуждения никак не трогали Эвику. Ежедневные визиты матери и долгие беседы тоже пока не дали результата. Эви принимала мать, слушала её рассказы, кивала головой в нужных местах, но эмоциями не проникалась. Она и не пыталась скрывать, что ей всё равно. Казалось, единственное, чего она действительно хотела — чтобы её оставили в покое. Однако Павел сдаваться не привык и намеревался вести Эви — как минимум до тех пор, пока её мать продолжает оплачивать немалые, следует признать, суммы за пребывание в стационаре. Кроме меркантильных интересов, которых Павел не стеснялся, ибо справедливо полагал, что всякий качественный труд должен иметь обязательную оценку в виде адекватной оплаты, обнаружился ещё один фактор, влияющий на профессиональный энтузиазм Крала. Как недавно с изумлением понял Павел, Эви стала для него значить немного больше, чем просто пациентка. Он, никогда прежде не нарушавший профессиональную этику, пока не решил, как поступить с неудобным влечением. С одной стороны, вырвать с корнем никогда не поздно, уж что-что, а стать жертвой неудачной любви ему точно не грозило. С другой, эта хрупкая и одновременно волевая женщина волновала его, удивляла, побуждала чувствовать — что само по себе было нечастым явлением. К своим сорока пяти годам, включавшим более двадцати трёх лет безупречной практики, Павел Крал, что называется, профессионально выгорел, чувственность во всём её богатом спектре его мало волновала. За спиной осталась череда ярких романов, кончавшихся, увы, всегда банально, да и на работе чужих эмоций хватало с лихвой. Женщины, как ему казалось, больше ничем не могли его поразить. Слишком много их было: скучных, алчных, с завышенными требования к партнёру и с полным отсутствием самокритики. Однако полностью отвергать житейские радости, уходить во внутреннюю схиму он не желал, понимая, что тем самым рискует утратить значительную часть личности. Так что к возникшему тяготению стоило отнестись бережно — хотя бы до поры до времени, пока он не разберётся, что же именно так привлекает его в Эви.

Пора работать! Павел «надел» на лицо профессиональную улыбку:

— Дорогая моя, вы сегодня молодцом! Я доволен сеансом. Удалось нащупать любопытные ассоциации, мы немного продвинулись вперёд, думаю, скоро проявятся отдельные воспоминания.

Эви вздохнула и села на кушетке. Взглянула на доктора прямо.

— Зачем вы врёте? Я же чувствую, что ничего не происходит.

Он едва успел подавить досадливую гримасу. Да, Эви была права, но говорить об этом он не собирался. Напротив, собирался не оставлять попыток убедить её в обратном. Возможно, если она примет эту малую ложь во спасение, удастся приоткрыть дверку в её сознание. В конце концов, никогда не угадаешь, что́ сработает и запустит маховик забуксовавшего механизма под названием «память».

Эви была доставлена в клинику «Психея» семь недель назад. Её нашли в Риегровых садах. Она сидела на скамейке — под проливным дождём, одетая не по сезону, дрожащая от холода. По удачному стечению обстоятельств нашедшим оказался знакомый — как сказала мать пациентки, некий пан Хронак, аптекарь, прежде нередко пересекавшийся с Эви. На вопросы она не отвечала и выглядела полностью отрешённой от жизни. В полиции на основании слов знакомого определили адрес, разыскали соседей, те помогли выйти на Магду Новотну, мать Эви. Вскоре Эвика оказалась здесь, в частной клинике Крала.

— Доктор, если вы закончили, я пойду к себе?

Не дожидаясь ответа, Эви пересекла кабинет и потянула руку к двери.

Павел глянул на часы. Время близилось к полудню, планов было много, но пару минут с Эви он мог себе позволить.

— Секунду, мне нужно с вами кое-что обсудить.

Обернулась, не скрывая нетерпения, однако сразу после этого отпустила дверную ручку и произнесла негромко:

— Слушаю вас.

Павел посмотрел на неё пристально: всё ещё бледная, с запавшими глазами… По-прежнему плохо ест. Да и спит, похоже, вовсе не так безмятежно, как рассказывает. Но — прямая спина, тёмно-каштановые пряди уложены волосок к волоску и стянуты в тугой узел на затылке. Сдержанность и достоинство. Похоже, вот оно, искомое.

Эви, слегка озадаченная его взглядом, пожала плечами:

— Ну же?

Спохватившись, Крал заговорил немного быстрее, чем хотел бы:

— Ваша мать упоминала о том, что вы достаточно известная художница. Более того, она показала мне репродукции ваших картин. Признаться, я впечатлён, вы действительно талантливы. Мы решили заново познакомить вас с вашими же картинами и понаблюдать за реакцией. К моему огорчению, наш маленький эксперимент ничего не дал, вы остались к ним безразличны. Очень жаль, что такая значимая часть вашей личности продолжает прятаться в тени.

Потирая лоб ладонью, Эви заговорила — медленно, подбирая слова:

— Понимаете, доктор… Я… как бы это поточнее выразиться… узнала свои картины. Не помню, как и когда я писала их, но чётко осознаю, что они мои. Однако дело в том, что всё это уже не имеет значения. Личность, для которой были значимы те воспоминания, радикально изменилась, можно сказать, умерла. Мне неинтересно, какой я была в детстве. В кого влюблялась в юности. По существу, я и сейчас знаю всё это — вернее, могу узнать, но оно мне не нужно. Единственная причина, по которой я продолжаю оставаться у вас, это необходимость вспомнить то, что я действительно забыла — события прошедшего года. Хотя… — Эви запнулась, но потом закончила фразу, — мне почему-то страшно думать об этом.

Павел, на протяжении её речи чувствовавший, что теряет инициативу, на последних словах воспрял духом. Неожиданное признание поначалу выбило его из образа всезнающего и всё понимающего доктора, но растерянные нотки, прозвучавшие в финале, вернули уверенность. Кроме того, не могло не радовать продемонстрированное Эви желание довериться, пойти на контакт. Если честно, он уже сомневался, что это случится.

Крал подошёл к Эви и положил руки ей на плечи. Она никак не отреагировала, и Павел рискнул продолжить. Стараясь не акцентироваться на её изящных ключицах, заговорил негромко и доверительно:

— Эви, мне хорошо понятен ваш страх. Вероятнее всего, причиной вашей амнезии стала какая-то психологическая травма, произошедшая в этот период. Сработали защитные блоки, мозг закрыл от вас травмирующую информацию. Но рискну предположить, что вместе с ней вы лишились и весьма значимых для вас воспоминаний. Видимо, этим и продиктована потребность вспомнить только конкретный период.

Эвика приподняла правое плечо, и Крал, мгновенно прочитав знак, убрал руки.

— Знайте, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь вам.

Она слабо улыбнулась, но глаза остались безучастны.

— Я верю вам. Спасибо… Павел.

Эви ушла несколько минут назад, но Крал не спешил покинуть кабинет. Задумавшись, он стоял у окна, однако мысли его были далеки от любования видами молодящейся осени. Несмотря на сегодняшний прорыв, Эви продолжала оставаться загадкой. Кроме этого, сохранялось ещё много других неясностей и недавний разговор с Магдой ничего не прояснил.

Павел побарабанил пальцами по оконной раме. Что ж, новый день покажет. Пора браться за дело.

К двадцать третьему декабря снег так и не выпал. За окном в густеющих сумерках сиротели чёрные деревья. В приглушённом свете фонарей дождливая взвесь, зависшая над городом, превращалась в серебристую паутину. Павел поймал себя на мысли, что уже несколько минут стоит и смотрит в никуда. Решительно крутанул палочку жалюзи, отсекая унылый уличный вид от кабинета, уже украшенного к Рождеству и насыщенного тёплым светом. Капризы погоды на него никогда не влияли, а сейчас, когда его мысли были заняты Эви, и подавно.

Павел решил выписать её после Рождества. Несмотря на то, что частичная амнезия всё ещё сохранялась, Эви вернула себе — точнее, как она не единожды заявляла, приняла — воспоминания, связанные с существенной частью её жизни. Недостающий отрезок, а именно прошедший до амнезии год, высветлить пока не удавалось. Впрочем, Павел до сих пор не был уверен, что эта овчинка стоит выделки. Такая устойчивая блокада говорила в пользу каких-то серьёзных потрясений. Нужно ли Эви знать о них — большой вопрос. Если бы не её настойчивость, он благополучно закрыл глаза на такую полезную, на его взгляд, амнезию.

Припомнив вчерашний разговор с Магдой Новотной, Крал досадливо поморщился. Новая информация ничего не прояснила. Некий мифический жених, объявившийся больше года назад и в считанные дни пленивший Эвику, а после за один короткий разговор очаровавший её мать настолько сильно, что она даже не поинтересовалась, куда и зачем — а главное, с кем! — уезжает так надолго её единственная дочь, наводил на подозрения. Когда он задал Магде этот вопрос, она очень смутилась. Потом, нервно теребя в руках бумажную салфетку, призналась, что сама не единожды с момента возвращения Эви пыталась найти на него ответ, но объяснить свою беспечность не смогла ничем. После разговора с… (здесь Магда запнулась и долго и безрезультатно пыталась вспомнить его имя) она ощущала невероятное спокойствие и полное доверие к жениху дочери. Более того, на протяжении всего года, что отсутствовала Эви, дурные мысли ни разу не закрались в её голову.

Крал озадачено взъерошил волосы. Если предположить, что жених — лицо реально существующее, а не плод фантазии Магды, то… Мда. Павел криво усмехнулся. Ну, допустим, парень в самом деле владеет гипнозом. Допустим. Но чего ради такие сложности? Из квартиры Эви ничего не пропало, все её счета под контролем, в прошлом году она ни на кого не переписывала свои активы. Что ему могло понадобиться?

…Разве что…!

Павел схватил трубку мобильного, лихорадочно, сбиваясь и путаясь, набрал номер. Ответили не сразу — что и неудивительно: поздний вечер, предрождественские хлопоты. Магда выдохнула в трубку, не дав ему и рта открыть:

— Что с Эви?

Крал, досадуя на свою оплошность, заговорил, стараясь звучать убедительно:

— Магда, простите, я заработался, не обратил внимания, что так поздно. С Эви всё хорошо, она уже спит. У меня есть несколько вопросов, вам удобно ответить?

Магда перевела дух:

— Фух-х, пан Крал, напугали вы меня! Но всё хорошо — это главное. Да, конечно, для вас я всегда найду время, не сомневайтесь даже!

— Дело в том… — Павел на секунду замялся, — в общем, мне нужно доделать кое-какие формальности перед выпиской. Скажите, у Эви никогда не было неудачных родов?

Магда, до этого напряжённо слушавшая Павла, заметно расслабилась:

— Ой, ну что вы, доктор, какие роды, она и беременной-то никогда не была! Уж я так надеялась, что хотя бы с этим… как его там… ну, вы меня поняли!.. что-то сладится. Боюсь я за дочку, она у меня такая… не от мира сего. Тяжело ей, бедная моя девочка, за что нам всё это…

Не дожидаясь, когда Магда расплачется, Павел наскоро закончил разговор и разъединился.

«…Похоже, вот он, ответ. Однако какой странный путь к достижению цели. Хотя, кто знает, вполне возможно, что это просто верхушка айсберга, и Эви ещё крупно повезло, что она вообще осталась жива».

Общая картина наконец-то вырисовалась, хотя и не в полном объёме.

Павел откинулся на спинку кресла и вытянул длинные ноги.

На сегодня достаточно. Пора подумать и о приятном.

Снег начался ещё в сочельник. Резко, за одну ночь, подморозило, тучи, второй месяц висевшие над городом и моросившие болезненным дождём, потемнели, набухли — и наконец-то разразились зимним смыслом. Рождество состоялось по всем канонам. Снегопад выдался степенный: крупными хлопьями и без резкого ветра — одно удовольствие гулять. Но прогулки в планы Павла сегодня не входили. Он ждал наступления вечера, волнуясь, как неопытный юнец, впервые позвавший девушку на свидание.

Идея пригласить Эви на рождественский ужин пришла на днях, неожиданно для него самого. Возможно, мысли о скорой выписке и, как следствие, о разлучении с Эви стали катализатором, и Павел, внутренне робея, но изо всех сил держа фасон, вчера предложил Эвике провести следующий вечер вместе. Она согласилась сразу — просто кивнула и улыбнулась. И всё стало легко и просто. Получить столик без предварительного заказа даже в пригороде Праги, городке Мнелник, где находилась клиника, было равнозначно чуду, но Крал его сделал. И теперь с замиранием сердца слушал, как Эвика идёт по коридору, постукивая каблучками.

После барабанной дроби пальчиками по притолоке дверь распахнулась, и…

Павел замер, едва не раскрыв рот. Богиня победоносная предстала перед ним, никак не меньше. Карминово-красное платье облегало её стройную фигуру, подчёркивая изящные изгибы и пленительные переходы от тонкости к объёмам. Распущенные волосы лёгкой волной сбегали на плечи, обрамляя бледное лицо и подчёркивая тонкие ключицы. Эвика, в обычные дни вообще не пользовавшаяся декоративной косметикой, даже сегодня обошлась минимумом и выглядела моложе своих лет.

Павел, всё ещё не нашедшийся со словами, медленно развёл руками.

Эви удивлённо изогнула левую бровь:

— Что-то не так? Вы так странно смотрите…

Он откашлялся:

— Знаете… просто неожиданно. Красный — безусловно ваш цвет, вы потрясающе выглядите. Сейчас… секунду… Вы поймёте, что меня так поразило.

Павел, не отрывая глаз от Эвики, протянул руку к дверце шкафа и на ощупь достал из него что-то громоздкое.

Одно движение — и роковая красавица-брюнетка в винно-красном платье с чёрной кружевной окантовкой плавно взмахнула руками, приседая в книксене. Алая полумаска, украшенная стразами и кружевами, придавала ей таинственный вид, но не скрывала ярко-красный рот, приоткрывшийся в ироничной усмешке.

Эви ахнула и захлопала в ладоши:

— Марионетка, марионетка! Боже мой, какая прелесть! Как вы угадали, что я собираю кукол?

Лицо Павла осветила счастливая улыбка.

— Именно что угадал! На днях был в старом центре, гулял по Карлову мосту и увидел компанию студентов, которые вели больших марионеток. Ребята весёлые, видно, что дружные, развлекаясь, устроили целое представление. А я в юности тоже водил кукол — правда, недолго, но навыки остались, как видите. — При этих словах кукла повела изящной ладонью, словно представляя себя и своего кукловода. — Короче, я подошёл к ним, мы разговорились. Они рассказали, что совсем рядом есть магазинчик, где кукол продают. Ну, я и зашёл. И вот эта красавица мне сразу в глаза бросилась. Так напомнила вас, что я не удержался.

Павел аккуратно, чтобы не перепутать нити, протянул вагу Эви.

— Возьмите, это вам. С Рождеством.

Эвика приняла куклу, шагнула к Павлу и, обняв свободной рукой, поцеловала в щёку.

— Спасибо, мне очень нравится ваш подарок. Простите, но я сегодня с пустыми руками, ничего не успела подготовить…

Крал, слегка ошарашенный её порывом, замотал головой:

— Эви, что вы! Вечер в вашей компании — царский подарок! Ничего больше не нужно, всё прекрасно!

Всё действительно было прекрасно: и прогулка под фонарями, с которых, проявляясь в свете, сыпалась лёгкая снежная крупка, и разговоры ни о чём, от которых становилось тепло на сердце, и вкусный ужин в уютном ресторанчике, и вино, знаменитое богемское вино с виноградников, растущих вокруг Мнелника. Но лучше всего была атмосфера лёгкости и доверия, которая установилась между Павлом и Эви. Они незаметно перешли на «ты», и весёлый разговор тёк, словно чистый ручей, избегая неудобных тем.

Однако после кофе Эви внезапно посерьёзнела, будто вспомнила о чём-то беспокоящем.

— Мама на днях говорила, что ты… — она запнулась, но после, словно распробовав слово, повторила, уже уверенно, — ты обсуждал с ней какие-то значимые факты из моего прошлого. Но содержание разговора она передавать не захотела, сослалась на твою просьбу…

Павел потёр пальцем правый висок. Эх, не вовремя, не к месту этот разговор… Но вопрос был задан, придётся отвечать.

— Да, я действительно просил её об этом. Я хотел бы сам поговорить с тобой, обсудить кое-что. Давай так — раз уж ты не захотела подождать до завтра, то позволь мне хотя бы не здесь начинать разговор. Выйдем на улицу, прогуляемся пешком, да? Благо, погода просто сказочная. Там и разберёмся.

Эвика согласно кивнула. Она уже и сама поняла, что случайно разрушила атмосферу праздника, только вот слово — не воробей.

На улице, украшенной к Рождеству, было шумно и весело, но через пару кварталов стало потише, и Павел, прижимая левую руку Эви к себе, заговорил:

— Эвика… дело в том, что год назад у тебя случился какой-то странный роман, после которого ты отбыла с женихом в неизвестном направлении… Его никто не видел, твоя мать даже не может вспомнить, как его звали и чем он занимался. Как я понял, они общались по телефону и обменивались мейлами, но после недавней вирусной атаки почтовый сервер потерял многие мейлы, и Магдины в том числе. Так что никаких свидетельств об этом человеке не сохранилось. Тёмная лошадка, мягко говоря. Магда утверждает, что после разговора с ним прониклась таким доверием, что благословила вас на брак заочно и за целый год ни разу не озаботилась твоим отсутствием.

Павел украдкой бросил взгляд на Эви. Она шла, глядя прямо перед собой, между бровей залегла озабоченная складка. Казалось, она пыталась что-то понять, вспомнить, но осознание ускользало.

Внезапно она резко повернула голову и посмотрела Павлу в глаза.

— И что было дальше? Я уехала с ним?

Крал кивнул и поёжился. Ветер набирал силу, задувал под лёгкое кашне, ерошил волосы.

— Судя по всему, уехала. И то, что с тобой произошло там, куда он тебя увёз, стало для тебя ударом. Как следствие, амнезия.

Эвика передёрнула плечами — похоже, тоже начала зябнуть. Или же не хотела с чем-то соглашаться?..

Павел продолжил:

— Мне крайне не нравится, что он с лёгкостью очаровал твою мать посредством пары-тройки мейлов и одной беседой. Магда женщина прагматичная, рассудительная, и не похожа на простофилю…

Эвика перебила его:

— Ты хочешь сказать, что на простофилю похожа я, да? — Павел не успел опровергнуть её утверждение, как она продолжила: — Возможно, имеет смысл допустить, что он в самом деле хороший человек и произвёл впечатление на маму?

Крал нахмурился:

— Эви, во-первых, я не считаю тебя простофилей. Ты умная и развитая женщина, это не нуждается в доказательствах. Во-вторых, я склонен думать, что твой… жених, — Павел поймал себя на том, что произнёс это слово излишне жёлчно, — владел некими психотехниками, в частности, гипнозом и модным нынче нейролингвистическим программированием. Поверь моему опыту, всё это не хихоньки, а серьёзнейшие инструменты влияния на людей.

Отчего-то рассердившись, Эвика вырвала руку и, засунув кулаки в карманы, пошла немного быстрее. Павел в два шага нагнал её, зашёл вперёд и встал напротив. Эви вынужденно остановилась.

Павел кашлянул.

— Посмотри на меня, пожалуйста. Что случилось? Что-то не так, почему ты сердишься?

Эви бросила на него косой взгляд и опустила глаза в землю, всматриваясь в мостовую с таким тщанием, словно намеревалась обнаружить там подснежники. Чертя носком сапожка полукруг на заснеженном тротуаре, она глухо проговорила:

— В твоей версии всё не так. Я не знаю ничего, не помню, но чувствую, что ты ошибаешься.

Павел почувствовал себя уязвлённым. Внезапная закрытость, а сейчас ещё и враждебность Эви неприятно его задели, а выпитое за ужином вино не позволило удержаться в роли понимающего психотерапевта. В конце концов, он был практически уверен, что у них получится что-то серьёзное, всё к тому шло — и вдруг такая резкая перемена!

Он саркастически усмехнулся:

— Хорошо, я ошибаюсь, а ты права! Всё у вас было прекрасно, и вы купались во взаимной любви. Отлично, пусть так! Но учти, что от счастья теряют голову, но не память. С тобой произошло что-то из ряда вон выходящее, тяжелейшая психическая травма, с которой не справились защитные фильтры. Ты попала в беду, Эви!

Ответом было молчание и очередной ироничный взгляд. Он едва подавил желание взять её за локти и встряхнуть как следует.

— В беду, говоришь? Но что со мной могло произойти — вот она я, живая, невредимая. У меня ничего не украли, всё имущество на месте. Меня не разобрали на органы, не продали в сексуальное рабство — ведь в этом случае остались бы следы, согласен? Что он мог от меня хотеть, чтобы похищать, да ещё и гипнотизировать перед этим?!

Крал вскипел. Её упрямство, её неприязнь и насмешка больно ударили по самолюбию.

— Что хотел? Что хотел?! Ребёнка, например! Ты знаешь, что ты рожала? Не знаешь. А ты — рожала. Следы, как ты говоришь, в наличии — результаты медобследования. Так где он, твой ребёнок, а?! Где он, Эви?!

Павел говорил и понимал, что совершает непоправимое, но остановиться уже не мог. Эви, застыв столбом, точно жена Лота, тоже узнавшая недопустимое, смотрела на него во все глаза. В лице её, и без того бледном, не было ни кровинки. Крал в отчаянии стукнул кулаком по фонарному столбу:

— Чёрт!!

Словно в насмешку, с резким порывом ветра в лицо Павлу полетела пригоршня снежной крупы, снег забился за шиворот. Он не стал его вытряхивать, просто стоял, смотрел на Эви и ощущал, как по шее и по спине текут холодные струйки растаявшего снега. Эви, стряхнув оцепенение, медленно провела рукой по волосам и криво усмехнулась.

— Я… пойду, пожалуй. Спасибо тебе за всё.

Павел, уже осознавший, что между ними в одночасье выросла непреодолимая стена, только и спросил:

— Куда ты пойдёшь, Эви?

Она неловко взмахнула сумочкой и бросила через плечо:

— Домой, куда же ещё? Хватит с меня ваших восстановительных курсов. Хватит хозяйничать в моей голове. Я сама знаю, что мне нужно. Не звоните мне больше, доктор Крал.

Павел с силой вдавил кулак в раскрытую ладонь, словно желая раздавить ту часть себя, которую оказался не способен контролировать. Остановить Эвику силой означало убить гипотетическую возможность наладить былое доверие. Однако и отпускать её одну было непозволительно. Положим, до Праги недалеко, и такси она найдёт. Но что будет делать одна в пустом доме, какую реакцию выдаст на его слова о ребёнке? Он стоял и смотрел, как она уходила, ставя ступни одну перед другой в каком-то чётком и только ей слышимом ритме, и впервые не знал, как поступить.

И тут его осенило. Он достал мобильный, набрал нужную комбинацию цифр, откашлялся и дождался, пока ему ответят.

Эви шла, не замечая ни летящего в лицо снега, ни опустевших улиц, ни деревьев, укутанных в праздничную паутину светящихся гирлянд. В голове метрономом звучало «где-твой-ре-бё-нок, где-твой-ре-бё-нок», и это было единственным, что имело смысл. Ответа на вопрос не находилось. Слово «ребёнок» оставалось безликим, не желало обретать образ, имя, пол. Эви пыталась выдохнуть его в ночь, выкричать из себя, вспомнить муки родов, чтобы родить своего ребёнка заново, но в ней не находилось ничего, что вернуло бы память хотя бы о материнском страдании.

Остановив удачно подвернувшееся такси, она села на заднее сиденье и забилась в угол полутёмного салона. Таксист попался не словоохотливый, разговорами не беспокоил¸ просто время от времени посматривал в зеркало заднего вида на странную ночную пассажирку, да и всё. На подъезде к Праге Эви опомнилась, полезла в сумочку, в карманы пальто, после чего произнесла убитым голосом:

— Простите, но у меня, кажется, нет с собой денег… Вы не сердитесь, я не нарочно. Дома наверняка найдётся нужная сумма…

Таксист впервые за всю поездку оглянулся и окинул Эви цепким взглядом.

— Не беспокойтесь, пани, поездка уже оплачена. Кто-то о вас тревожится, одну в ночь не отпускает. Его можно понять — таких женщин вообще отпускать нельзя, как по мне.

Эви выдохнула. Неведомый меценат, это, конечно, Павел… Волна эмоции качнула её всего на секунду. «Да, он хороший. Он замечательный. Но не нужен мне».

Нахлынула тягостная маета. Мысли о ребёнке — тёмные, тяжёлые — не отпускали. Эвика потерянно смотрела в окно, не замечая празднично освещённые улицы и весёлых нарядных людей. Возвращаться в пустой дом было страшно, но оставаться в клинике после разговора с Павлом она не могла. То, с каким упорством он пытался преуменьшить значимость отношений с вероятным отцом ребёнка, странным образом сильно задевало Эви. Его на первый взгляд безупречные логические выкладки раздражали её — рассудком она понимала, что эти рассуждения разумны и вполне могут объяснять амнезию, но что-то в ней активно восставало против доводов Павла. Ничего не помня о прошедшем годе, Эви, тем не менее, яростно защищала своё чувство.

Машина въехала в тихий уютный дворик и остановилась напротив подъезда. Таксист пожелал доброй ночи, сунул в рот сигарету, но закурил лишь тогда, когда Эвика вошла в освещённый холл дома. Выждав ещё около минуты, он выехал со двора. Поручение странного, но щедрого полуночного клиента было исполнено в полной мере.

Полусонный консьерж — новый, незнакомый — без удивления отреагировал на её просьбу. Выдал запасной комплект ключей, перед этим тщательно изучив удостоверение личности, и убрёл в свою комнатушку досматривать десятый сон. Эви вознеслась под крышу в привычно поскрипывающем старом лифте и, пересиливая волнение, подошла к своей двери.

Руки подрагивали. Она осторожно прикоснулась к табличке на двери квартиры, обвела её пальцем, после чего решительно провернула ключ в замочной скважине и толкнула дверь внутрь.

В прихожей пахло иммортелями — остро, тревожно. Дом затаился. Он словно знал какую-то тайну и не спешил открывать её хозяйке. Не зажигая свет, Эвика стянула с ног любимые замшевые сапожки, сбросила с плеч шубку и почему-то крадучись, на цыпочках, пошла в направлении гостиной.

Рука привычно нащупала выключатель. Яркий свет ударил по глазам. Она поспешно надавила на клавишу, погружая комнату в уютную полутьму. Освещения с улицы от фонарей и реклам было вполне достаточно, чтобы не потеряться. Эвика пошла вдоль стен, легко прикасаясь к предметам, заново узнавая их. Возле лестницы, ведущей в мансарду, остановилась, прислушиваясь к ощущениям.

Волнение владело ею. Ощущение, что разгадка близка, стало почти уверенностью. Она медленно поднялась по лестнице, мягко толкнула дверь и вошла в спальню.

Уличный свет сквозь скошенные потолочные окна падал в комнату широкими прямоугольниками, наполняя её чем-то потусторонним и пугающим. Эви отстранённо подумала, что ночью в окнах должны быть звёзды, но тут же удивилась себе — что за странная мысль, откуда им взяться над мегаполисом? Внимание её привлек мольберт, на котором мягко светился квадрат холста. С гулко бьющимся сердцем Эвика подошла ближе.

Она ещё не узнала свою последнюю картину, а в ушах вместе с током крови уже грохотало какое-то слово. Эви не сразу осознала, что сама произносит его — сперва шёпотом, а после в голос, всё громче и громче.

— Тадеш… Тадеш! Та-а-ад!!

Словно волшебный пароль, названное имя сняло все препоны, и воспоминания хлынули на неё неудержимым потоком.

Эвика тонула. Сумеречная комната наполнилась тенями недавнего прошлого. Искренняя страсть и ужас потери, счастье и горе, доверие и предательство — как всё это уместилось всего лишь в год? Тадеш… Аш… любимый, единственно нужный и желанный мужчина… И сын, которого она родила, держала у груди, целовала крохотные пальчики, нежила, не спала ночей, видела, как в неразумном младенце за несколько месяцев высветился чудесный умный мальчик… И его отобрали, не считаясь с её чувствами! Украли саму жизнь! Было — всё. В одном этом годе было всё. И что осталось? Ничего. Ничего!! Как жить теперь, зачем?!

Эви не слышала ни заполошных звонков на мобильный, ни — вскоре последовавших — в дверь, ни отчаянных криков Магды, умолявшей открыть. Даже звуки ломаемой двери не беспокоили её — она старалась удержаться в круговороте своих воспоминаний, не потерять их, не потеряться вновь. Пусть страшные, пусть отнимающие надежду, но они принадлежали ей, а она — им. Только в них у неё оставались любимый муж и сын. А больше ничего и не было нужно, вот что…

После снятия реактивного психоза Павел на протяжении полугода пытался нормализовать состояние Эвики Новотной, но, несмотря на лечение и сеансы психотерапии, она не видела грани между реальным миром и собственным вымыслом и продолжала утверждать, что провела целый год на другой планете в некоем мире демиургов, являвшимся прообразом нашего. Псевдореминисценции были настолько красочны и детализированы, что доктор Крал не единожды ловил себя на том, что с увлечением слушает её рассказы. Тяготение к Эви в нём не угасло, но он хорошо понимал, насколько сейчас она далека от него и здраво оценивал свои шансы как бесперспективные. Однако даже такая горькая любовь согревала его, открывала что-то новое в давно и, казалось бы, хорошо изученной им самим персоне Павла Крала, поэтому он не спешил избавляться от чувства.

Поскольку Эви не проявляла агрессии к окружающим и не демонстрировала суицидных тенденций, через семь месяцев он выписал её из клиники, несмотря на очевидный неуспех проведенного лечения. Выставлять диагноз Крал не спешил, предпочитая наблюдать в динамике. Ежемесячные встречи позволяли оценивать состояние Эви и контролировать заболевание. Она не стремилась открываться посторонним, так что о её странностях знали, по сути, только Магда и Павел. Эви, которая и прежде вела достаточно замкнутый образ жизни, теперь вообще не желала расширять круг общения. Постепенно даже старые подруги, устав от очевидного её безразличия, оставили попытки расшевелить Эви.

Через несколько лет она стала почти затворницей. В компанию к коту Дали добавилась прибившаяся со случайной оказией белая крыска Гала, и теперь только их весёлая возня разбавляла одинокие вечера Эви. Она по-прежнему писала картины, но полной отдачи от творчества больше не получала. Манера её письма резко изменилась, в полотнах стали доминировать тёмные цвета и резкие мазки. Однако у публики её картины продолжали пользоваться устойчивым спросом — возможно, именно потому, что затаённая боль и гнев, проступавшие сквозь краски, будоражили нервы благополучных обывателей. Эвике, признаться, было безразлично, она поставила крест на карьере художника и всё чаще брала заказы, предпочитая расценивать творчество только как источник дохода. Впрочем, материальная часть волновала её ещё меньше духовной, но она не хотела огорчать Магду, поэтому поддерживала иллюзию обычной жизни хотя бы там, где могла. Попытки матери приобщить её к религии вызывали у Эви лишь грустную улыбку. Она чётко осознавала, что знает слишком много для того, чтобы найти утешение в вере.

В тот год, когда заболела Магда, Эви прекратила наблюдение у Павла. Уход за матерью требовал много времени и сил, да и в терапевтических беседах она изначально не видела смысла, поскольку в своей психической нормальности никогда не сомневалась. Павел, который так и не перестал любить Эви, пытался сохранить общение, но она вскоре сменила номер мобильного. Некоторое время, пока Магда могла отвечать на его звонки, Крал оставался в курсе происходящего в жизни Новотных. Вскоре состояние Магды резко ухудшилось, но она не падала духом, верила в лечение и продолжала надеяться на своё выздоровление. Павел по мере сил поддерживал в ней эту иллюзию, хотя хорошо понимал, что её диагноз и стадия заболевания не оставляют шансов на успех. Когда на очередной его звонок ответила Эви, он всё понял ещё до того, как услышал её бесстрастное: «Мама умерла, Павел…».

На похоронах Эвика держалась сдержанно, но Крал предпочёл бы, чтобы она рыдала и билась в истерике. Он предвидел серьёзное обострение, на которое никак не мог повлиять, потому что Эви деликатно, но непреклонно отказывалась от его помощи и поддержки.

После похорон Павел каждый вечер приезжал к ней, они пили кофе и молчали — разговорить Эви не удавалось. Она по-прежнему не плакала, держала горе в себе. Дежурно отвечала на вопросы, уверяя, что чувствует себя хорошо. Крал видел, что это не так, и всякий раз уходил с тяжёлым сердцем.

В один из вечеров, после недельного отсутствия внезапно загрипповавшего Павла, она открыла дверь прежде, чем он успел позвонить — словно давно ждала и прислушивалась к его шагам. Лицо её было заплакано, глаза покраснели. Предвосхищая вопросы, бросилась в объятья и разрыдалась в голос. Ошарашенный Павел, застыв посреди прихожей, только и мог, что, обнимая её одной рукой, второй успокаивающе гладить по спине. Из спутанных объяснений, прерываемых новыми потоками рыданий, удалось понять, что крыска Гала, достигшая возраста патриарха, на днях издохла, вслед за чем сошёл из дома Дали, и Эви теперь подозревала худшее. Павел мысленно вознёс благодарность почившей в бозе Гала — кажется, Эвика наконец-то вышла из эмоционального ступора. Дав возможность выплакать всё, что накопилось, он отвёл её в ванную и помог умыться.

Потом Эви, уткнувшись лицом в полотенце, глухо пробормотала:

— Обними меня…

То, что произошло после, Павел не смог бы объяснить даже под пытками. Как и когда их объятие из дружеского стало страстным, он не заметил, потому что близость прижимающейся к нему Эвики кружила голову. Она первой поцеловала его — уверенно, без колебаний.

И всё было прекрасно — томительно, уместно, остро желанно — до тех пор, пока Павел, повинуясь странному порыву, не выключил в спальне свет. Эви, ещё секунду назад нежившаяся под его поцелуями, бросила взгляд в потолочное окно, резко закрыла глаза ладонями и сказала, как отрезала:

— Уходи.

Крал шёл по пустынным улицам в отель, где последние месяцы снимал номер, чтобы быть поближе к Эвике, и ночь шла рядом с ним. Душевных сил на рефлексию не осталось. Он понимал только одно — дело не в нём. Не в нём. Он всё делал правильно. Что-то в Эви отрицает саму возможность разделить себя с другим человеком. Но ничего. Ничего. Павел не привык отступать. Он знал, что справится.

Выждав несколько дней, чтобы дать возможность Эви немного разобраться в себе, он пришёл к ней с очередным визитом, однако дверь ему никто не открыл. Встревоженный Павел спустился в холл и принялся расспрашивать консьержа, но тот сослался на запрет и предложил созвониться с администрацией. Выяснилось, что Эви расторгла долгосрочный договор аренды, несмотря на приличную неустойку, и переехала в более дешёвый район Праги, запретив раскрывать свои контакты.

Павел не помнил, как жил несколько последующих месяцев. Он продолжал заниматься рутинными делами, вёл консультации, поддерживал видимость общения с немногочисленными знакомыми, но душа его болела, и смысла не было ни в чём. Не было Эви — не было и смысла, это же так просто…

На исходе третьего месяца ему приснился сон — что само по себе уже являлось событием, ибо сны он видел крайне редко и никакого значения им не придавал. Но этот врезался в память до мельчайшей детали.

В середине неуютной комнаты с плохим верхним светом Эви стояла у мольберта и писала картину. Целиком поглощённая работой, она рисовала яростно, размашистыми мазками. На глазах у Павла рождалась абстракция из ярких цветовых пятен, где множество оттенков красного разбавляли редкие кляксы тёмно-синего и грязно-оранжевого цветов. И снова красный. И опять. Потом Эви остановилась, словно бы разом утратив интерес к происходящему, положила руку плашмя на палитру и провела ладонью по полотну, размазывая краску, — из угла в угол, подобием буквы «Х». Чёрные отпечатки её ладони прошли по всему холсту, как бы перечеркивая то, что рисовалось до этого. Сразу же после Эви толкнула мольберт от себя, он упал с грохотом, после чего медленно погас последний свет…

Ещё через день на адрес клиники пришла бандероль — с курьерской доставкой, без обратного адреса. Внутри пакета оказалась изрядно потрёпанная тетрадь в жёлто-синей обложке. С бешено колотящимся сердцем Павел открыл её на первой странице, прочёл ожидаемое «Дневник Эвики Н.» и объявил секретарше, что отменяет все встречи на сегодня.

Он читал весь день. Читал и осознавал, что именно сейчас, аккуратно перелистывая пожелтевшие от времени страницы, вглядываясь в летящий и местами небрежный почерк Эви, терпит величайшее поражение в своей жизни. Принять на веру то, что содержал дневник, было недопустимо — практик восставал. Но и отрицать веру Эвики в написанное не мог даже закоренелый внутренний циник.

Дневник обрывался на записи от 13 ноября 2016 года. Павел механически отметил про себя — «неделю назад» — и продолжил чтение.

«Сегодня мальчику исполнилось пятнадцать. Скоро я поеду в Риегровы сады и отмечу его день рождения как обычно — сидя на нашей с Тадеашем скамье. Может быть, мне повезёт и я смогу увидеть мальчишек, похожих на Кира. Буду смотреть и представлять, что один из них — мой сын.

Вечер. Была в садах. Никого не успела рассмотреть, сначала оказалась занята наша скамейка, потом начался нудный дождь, и люди быстро разошлись по домам. Я сидела одна, под зонтом, пока окончательно не продрогла. Когда уже собралась уходить, увидела в начале аллеи смутно знакомую фигуру. Решила подождать — и не прогадала. Пан Хронак собственной персоной, прошу любить и жаловать. Ничуть не изменился — всё такой же энергичный, немного похож на старого мудрого ворона. Подошёл и уселся рядом так непринуждённо, точно мы расстались не далее, как вчера.

Я сидела и ждала, пока он заговорит. Уверена, что он знает всё — и обо мне, и о Тадеаше, и о Зимаре. Только выпытывать у него бесполезно, это я давно поняла. Да. Бесполезно просить время о милости, правда же, пан Хронак?

Не спросила — подумала. Но он ответил:

— Ах, милая моя барышня, что может быть проще времени? Роман такой есть у Клиффорда Саймака, слыхали? Люблю, знаете ли, почитать иногда что-нибудь этакое… Кхм-м… — он кашлянул и лукаво усмехнулся.

Я не знала, что у него спрашивать. Живы ли Кир и Тад? Знаю, что живы. Я их чувствую до сих пор, особенно мальчика. Помочь их увидеть — нет на свете, ни на том, ни на этом такой силы. А если и есть, кто я этой силе — так, песчинка в песочных часах… Никто никому не…

— Нужен, нужен. Каждый кому-то нужен. Вы — Павлу, например. Только жаль, что времени здесь уже не осталось. Времени вообще нет, знаете, да? Меня эти теоретические физики когда-нибудь сведут с ума — они, между нами, очень убедительные ребята. — Пан Хронак дробно рассмеялся. — Но не о том, не о том… Времени в самом деле нет, моя дорогая пани. Зато есть возможность. Всегда есть возможность начать сначала. Ничего не бойтесь. Никогда ничего не бойтесь, делая шаг, — и Путь откроется…

Он прав. Я ничего не боюсь. Мальчик жив, с ним рядом есть кто-то, кто поддерживает и любит. Это самое главное.

Времени нет. Есть только возможность и право выбора.

Павел, я знаю, что ты читаешь это. Спасибо за то, что ты был в моей жизни. Без тебя последние четырнадцать лет были бы просто невыносимыми. Хочу, чтобы ты знал — я люблю тебя. Но женского тепла во мне не осталось, я при всём желании не смогла бы дать тебе счастье.

Прости.

Всё будет хорошо».

Павел, уже не находивший себе места в кабинете, выбрался в больничный сад и бродил среди понурых деревьев, пытаясь привести мысли в порядок. Он как-то сразу и безоговорочно принял мысль, что искать Эви бессмысленно — туда, где она сейчас, не дотянется ни одно сыскное бюро. На душе у него было горько и светло. Он запрокинул голову в пасмурное небо и сморгнул слёзы — и когда пелену серых туч прорвал острый солнечный луч, нисколько не удивился.

Разве с Эви могло быть иначе?

Часть III. Трита Сварга

Глава 1

Засунув сжатые кулаки в карманы куртки, Кир быстро шёл по захламлённому, плохо освещённому переулку. Его провожали тяжёлыми взглядами угрюмые звероподобные мужчины, которые с деланным безразличием подпирали обшарпанные стены хибар. Многие спали прямо на мостовой, подложив под себя рваное тряпьё, или, присев на корточки, медленно потягивали приторно пахнущий дым, клубящийся из выдолбленных шаров каменоплодки. Заправлен в них был отнюдь не лёгкий релаксант, судя по стеклянному блеску в глазах курильщиков. Оставалось только догадываться, откуда здесь, в трущобах, эти очевидно опасные люди добывают баснословно дорогую транс-траву. Впрочем, в данную минуту Кира это беспокоило менее всего. Воняло на этой улочке отчаянно: невообразимой смесью, состоящей из запахов гниющих объедков, давно не стиранной одежды, застарелого пота, болезней — самой безнадёжностью. Хотелось как можно быстрее миновать гиблое место, но он хорошо понимал, что бежать ни в коем случае нельзя — хищники, почуяв жертву, мгновенно набросятся всей сворой. Поэтому он шёл с прежней скоростью, старательно изображая деловую озабоченность. Нанонавигатор, активированный недавно, в самом сердце трущоб, периодически подавал сигналы в наушник. Карту Кир пока не выводил, опасаясь привлечь развёрнутой в воздухе голограммой дополнительное нездоровое внимание к своей персоне.

Метров через двести улочка расширилась, ряды перекошенных хибар поредели, а вскоре и вовсе остались за спиной. Он вышел на трущобную площадь.

Людей здесь оказалось в разы больше, но праздных зевак среди них не наблюдалось. Потоки передвигались целенаправленно, у входов в бары разбиваясь на ручейки. В середине площади раскинулась импровизированная толкучка. По условным границам рынка похаживали крепкие ребята с пудовыми кулаками — похоже, из охраны. Хаотичное расположение товаров и настороженные лица продавцов, выражавшие готовность сорваться с места в любую минуту, заставляли усомниться в том, что этот рынок просуществует до завтрашнего утра. Но, судя по всему, ни покупателям, ни продавцам такое положение вещей было не в новинку. Люди привычно рылись в коробках с электронным хламом и предметами обихода или перебирали ношеное тряпьё, сваленное в кучи прямо на земле. Кир поначалу не понял, чем вызван ажиотаж возле одного ражего мужика с порочным лицом и барскими замашками. Мужчины разного возраста, толпящиеся поблизости, не давали возможности рассмотреть товар. Судя по возбуждённым выкрикам, торговля шла полным ходом. Через несколько минут неудачники, опоздавшие к началу торгов, расступились, пропуская счастливчика. Когда Кир увидел, из-за чего разгорелся весь сыр-бор, лицо его исказила гневная гримаса. Выставленная вперёд как щит и подталкиваемая в спину новоявленным хозяином, по узкому проходу шла галма — в оборванной одежде, уже не молодая, но, судя по общему изяществу, когда-то принадлежавшая к классу дорогих игрушек. Её потухший взгляд не выражал ничего, кроме смертельной усталости. Казалось, её нисколько не волнуют ни жадные взгляды разгорячённых мужланов, ни лопатообразные лапищи покупателя, по-хозяйски сжимающие её хрупкие плечи. Она медленно переставляла ноги, понукаемая его толчками. После одного, наиболее грубого, споткнулась и едва не полетела на заплёванную мостовую, но даже после этого выражение её лица не изменилось. Полное безразличие к своей дальнейшей судьбе явственно читалось на нём. Кир мимолётно представил, что на её месте могла бы оказаться Шав, и вспыхнул. Уже готовый вмешаться, он намерился подойти ближе, но, поймав на себе цепкий взгляд одного из стражей, передумал: помочь не сможет, а вот влипнуть в историю из-за чужих разборок — запросто. Решение оказалось верным. Через несколько минут в одном из полутёмных углов барахолки завязалась драка, охранники кинулись разнимать, попутно разгоняя и продающих, и покупающих. Кир на всякий случай отошёл ещё дальше, спрятался за фасадом одного захудалого барчика, возле которого не наблюдалось толп страждущих. Надо сказать, вовремя — тут же над рынком зависли инмобы поднятых по тревоге функционалов, вспыхнул яркий свет, и толкучку по всему периметру накрыло парализующим полем. Через пару минут отсканированный «улов», в котором не обнаружилось особо опасных злодеев, был отпущен на волю. Чертыхаясь, тёмные люди медленно расползлись кто куда, растворяясь в мрачных глубинах трущоб Эл-Малхута.

Кир перевёл дух. Глаза саднило. За двое прошедших суток он спал от силы часов пять, из них час — в инмобе, во время перелёта. Собственно, именно тогда он и спал комфортно в последний раз. Однако жалеть себя было некогда — тем более с учётом того, что теперь только трущобы могли гарантировать ему хотя бы относительную безопасность.

Он вздохнул и щёлкнул пальцами, вызывая интерактивную карту. Мигающая красным точка, обозначающая его местоположение, отчего-то усилила тревогу. Но хорошо было хотя бы то, что с пути он не сбился, и нужное ему место уже близко.

Трущобы давно стали государством в государстве. Затеянные когда-то в качестве гетто для бездарных, не годящихся даже в трибы, теперь они представляли собой безмерно разросшиеся территории, занятые хибарами-самостроями всех мастей. Но так казалось только на первый взгляд. Трущобы имели свою иерархию, исходя из которой делились на зоны. Внешний пояс, примыкающий к границе силового поля, которую окружали блокпосты функционалов, наводняли в основном совсем уж безнадёжные отбросы общества: потерявшиеся в собственных грёзах курильщики транса и «неприкасаемые», занятые самой грязной, опасной и малооплачиваемой работой. Среди последних водилось немало стукачей, и Кир успел в этом убедиться, когда в первые же часы нахождения в трущобах повёлся на участливость случайного собеседника. Тот мгновенно вычислил отпрыска очевидно богатого папаши — на фоне замордованных и плохо одетых посетителей закусочной Кир действительно смотрелся белой вороной. Тощий пройдоха быстро втёрся юноше в доверие, и уже через полчаса Кир практически выложил свою подноготную — уж здесь-то, думалось ему, поймут и посочувствуют. Ну да, сочувствие он в самом деле получил. Собеседник едва не прослезился, слушая. Однако наигранная сострадательность не помешала ему в считанные минуты смолотить не только свою порцию восстановленной еды, но и изрядно общипать немудрящий обед Кира. После, сославшись на проблемы с желудком, визави отлучился, обещая вернуться в ближайшее время. И наверняка бы вернулся — уже не один, а в компании функционалов, если бы не угрюмый верзила, сидевший за соседним столиком. Сразу после ухода участливого соседа он встал и, проходя мимо, намеренно наступил Киру на ногу. Следом, предваряя его возмущение, обронил веско и очень убедительно:

— Потом кричать будешь. Сейчас вали за мной и не возникай.

Кир не мог объяснить, что побудило его последовать за этим человеком — возможно, пробудившаяся интуиция или же не изжитая привычка подчиняться отцу. Как бы там ни было, он вышел из забегаловки вслед за верзилой. Тот шёл быстро, не оглядываясь, но Кир понимал, что его выводят из опасной зоны. В ближайшем закоулке здоровила остановился и, дождавшись Кира, негромко проговорил:

— Слушай сюда, элоим. Ты уже не дома. Рот держи на замке, не болтай. По сторонам не глазей. В чужой бизнес не лезь. Убивают, режут кого, шкуру живьём сдирают — не твоё дело. Топай себе куда шёл. Понял меня?

Кир кивнул головой в знак согласия. Сказать было нечего.

Здоровяк полез в карман, достал облатку с энергетиком и закинул в рот крохотную таблетку. Потёр кадык и продолжил:

— Короче, так. Какого шеда ты тут забыл — не моё дело. Ты, сайк, важным людям понадобился. Моё дело тебя до следующего поста довести и сдать. — Увидев, что Кир изменился в лице, дёрнул его за рукав: — Тише, тише, нервный какой! Пост наш, не функциков! Кто надо, тебя дальше поведёт. Шагай за мной и не отставай.

Верзила шёл размеренно как механизм, а вот Кир через несколько километров петляния по тёмным вонючим переулкам изрядно выбился из сил, поэтому встрече с очередным ведущим обрадовался, видя в ней возможность хоть немного перевести дух. Провожатые отошли в сторону, кратко переговорили, после чего новый сопровождающий — худой, но жилистый мужчина средних лет — хлопнул верзилу по плечу, прощаясь, и сделал знак Киру следовать за ним.

Изо всех сил стараясь не потерять из виду спину проводника, Кир практически не смотрел по сторонам, но не виданные прежде картинки мимо воли фиксировались глазами: ползущие по проезжей части проржавевшие инмобы, явно побывавшие не в одной аварии; стоящий на перекрёстке высохший, скелетоподобный мужчина, вцепившийся в жидкие волосы и с горечью бормочущий: «…нортумбрия, нортумбрия…» (бессмыслица, очевидная только для него, пугала более прочего); обнажённый по пояс толстый и загорелый мужик, поигрывающий мясницким ножом, — всё это, сами булыжники мостовой, по которым Киру раньше не приходилось ходить, отпечатывалось на сетчатке, уходило в хранилище памяти. Расписанные ругательствами и картинками совокуплений стены зданий, почерневшие бочки, в которых по ночам разводили огонь оставшиеся без дома нарки, и — самое непривычное — запах, резкий запах открытых сточных канав и стихийных помоек, который изводил Кира больше всего. Также угнетало отсутствие нормального дневного света. Над первым кругом трущоб почти всегда висел густой, дурно пахнущий туман. Кроме того, здесь было очень жарко днём и достаточно прохладно ночью — что объяснялось очень просто: «милосердие» Совета не простиралось так далеко, чтобы тратиться на регулирование климата для ненужных людей. Отчасти выручала одежда из поллака, но тело всё равно вымоталось, жаждало отдыха, чёрного сна без сновидений. Мысли метались. Несмотря на усталость, Кир приглядывался к окружающему, к обитателям этого обособленного мира. Он понимал, что ему нужно учиться, и учиться очень быстро, если не хочет попасть в руки функционалов. Воспоминания о недавней откровенности с первым встречным провокатором вызвали стыд, и он мысленно выругал себя, заодно пообещав быть более осторожным и недоверчивым. «Смотри в оба, дружище, тебе уже не пятнадцать», — подумал Кир и невесело улыбнулся.

За этот бесконечный день его передавали трижды. Глубокой ночью привели в какую-то крысиную нору, в которой, впрочем, хотя бы не воняло так, как на улицах, и, указав на тощий матрас, лежащий на полу, предложили отдохнуть. Измученный переходами, он выключился сразу же — чтобы уже через два часа быть грубо выдернутым из глубокой ямы сна.

После краткого пересыпа идти стало ещё тяжелее. Его качало из стороны в сторону, тело сотрясала нервная дрожь. Дополнительные затруднения представляли спящие прямо на тротуарах люди — вповалку, в лучшем случае на рваных подстилках, а то и вовсе на камнях. Проводник старался как можно реже заходить в жилые районы, но иной раз приходилось — по трассе носились обкуренные стритрейсеры, сотрясая окрестности диким рёвом добитых механизмов. Кир полюбопытствовал у провожатого, почему эти инмобы так странно выглядят, к тому же ездят по земле и никогда не летают, на что тот, криво ухмыльнувшись, выдал: «Где ты инмобы нашёл, это машины. Хлам допотопный! Механика, никаких мозгов внутри — я и гонщиков имею в виду». Крепко озадачившись этим фактом, Кир решил больше не задавать смешных вопросов.

Ближе к рассвету начали просыпаться бездомные. Кир с изумлением наблюдал метаморфозу: недавние отщепенцы умывались из специальных бочек, выкрашенных в ярко-синий цвет, а то и без малейшего стеснения раздевшись догола, мылись полностью, заливая водой мостовую, после чего, наскоро обсохнув, выкапывали из своих бездонных котомок чистую одежду. Обретя цивильный облик, они штурмовали редкий общественный транспорт, идущий в сторону внешнего кольца, или же уходили пешком в том же направлении.

Заметив недоумение Кира, проводник обронил:

— Трибы. — Поняв, что собеседнику это ни о чём не говорит, добавил: — Остались без работы, вот и перебрались сюда. Кантуются по ночам, где придётся, а утром едут в Эл-Малхут на поиски заработков. А многие так и не находят новой работы и остаются здесь. Тут каждый третий — из бывших трибов.

Начался новый день. Кира уводили всё дальше внутрь первого кольца. Проводники сменились дважды. Лишь к середине ночи, измотанный донельзя, он попал в очередную нору для ночёвки, где ему довелось поспать немного дольше, чем в прошлый раз. Короткие провалы в сон не особо восстанавливали, но выбирать не приходилось.

Окружающие виды мало отличались от тех, что были вчера. Разве что вонять стало меньше, на дорогах периодически появлялись многофункциональные инмобы, и встреченные люди не выглядели такими измождёнными, как в начале. Да и туман, кажется, начал расходиться. Видимо, приближался второй круг. Что там будет? Некстати подумалось, что путешествие по кольцам трущоб напоминает сошествие в преисподнюю. У кого это было о кругах ада… А-а, у Данте!

Киру (не без помощи и советов Шав) долгое время удавалось читать книги из запрещённого списка, пока отец не обнаружил, что коды контроля подменены. Как водится, разразился скандал, и порочную литературу из памяти «Эцадата» изъяли. Но не из памяти Кира — правда, делиться этим наблюдением с отцом он, конечно же, не стал.

Само собой всплыло в памяти: «Я увожу к отверженным селеньям, я увожу сквозь вековечный стон, я увожу к погибшим поколеньям».[16] «Ухожу, — отстранённо подумал он. — Всё верно, только я — ухожу».

Ближе к вечеру третьего дня очередной ведущий по имени Арс — парень немногим старше Кира, худой и злой — после перекуса в достаточно чистой и уже поэтому внушающей доверие забегаловке протянул ему коммуникационный браслет. Кир никогда не видел старые модели и принялся с любопытством разглядывать, потом выразительно посмотрел на провожатого. Тот, уловив вопрос, ответил сухо:

— Что смотришь, надевай. Дальше сам пойдёшь. Привыкай, тебе теперь здесь жить, как я понимаю. — Арс скривил гримасу и уставился в давно не мытое окно — видно, вспомнил о чём-то личном, но уже через секунду перевёл взгляд на Кира. — В навигатор заложен маршрут, ходу до места назначения тебе всего-ничего, к ночи будешь. Там как раз самый отрыв начнётся.

Кир недоумённо вскинул брови:

— Что за отрыв?

Провожатый усмехнулся:

— Скоро сам увидишь. Если дойдёшь, конечно.

Выждав ещё несколько минут для надёжности, Кир выглянул из своего укрытия. Толкучка закрылась, неудавшиеся покупатели разбрелись по домам либо по притонам, в изобилии предлагающим свои услуги. Редкие прохожие быстро проходили по опустевшей площади. Праздных зевак здесь не жаловали, и бредущий без цели чужак мог запросто получить заточку в бок только за то, что был недостаточно целеустремлён. Кир благоразумно принял устоявшуюся модель и скорым шагом пересёк площадь, устремляясь в очередной заполненный темнотой проулок.

«Мимикрия — великая вещь», — подумал он немногим позже, когда без приключений пройдя три условных квартала, вышел к магистральному перекрёстку. Трасса выглядела пустынной и неухоженной, но уже само наличие большой транспортной развязки говорило о многом. С приближением ко второму кольцу Кир наблюдал всё больше признаков цивилизации. Объяснить это он пока не мог, поскольку поначалу предполагал, что в глубине трущоб может быть только хуже.

Через несколько минут он услышал приближающий шум, потом перед ним остановился странный механизм — уродливый гибрид на четырёх колёсах. Подобные анахронизмы Кир прежде видел разве что в исторических файлах. Отсутствие водителя позволяло предположить, что под дребезжащей жестяной оболочкой скрываются электронные мозги. Дверь с пассажирской стороны со скрипом открылась, и механический, лишённый модуляций голос произнёс:

— Такси по спецзаказу. Добро пожаловать на борт, пассажир.

Кир, предупреждённый о таком развитии дела, раздумывал недолго. С одной стороны, аппарат доверия не внушал. Но с другой — перспектива топать пешком как минимум до утра не радовала. Он решительно нырнул в полутёмное нутро машины и уселся в неудобное кресло. Продавленные пружины незамедлительно впились в бока, но на такие мелкие неудобства уже не стоило обращать внимания, тем более что появилась возможность вытянуть гудящие от усталости ноги.

Дверь захлопнулась, мягко клацнул электронный замок зажигания, сам собой провернулся руль, и машина неожиданно плавно стартовала в ночь.

Кир поначалу смотрел в окно — сам факт передвижения по пустынной трассе на колёсном аппарате дарил новые ощущения. Когда машина набрала скорость, и в свете фар замелькало чёрное, покорно стелящееся под колеса полотно дороги, Киру подумалось, что в увлечении стритрейсеров что-то есть. Тем более что они берут управление на себя, рискуют, конечно, но в том и кайф… Мысли начали путаться. Усталость уже брала своё, и он задремал, неловко съёжившись на жёстком сиденье.

Разбудил его всё тот же механический голос, предупреждающий о скором прибытии. Кир потёр лицо и взъерошил волосы, пытаясь стряхнуть с себя тяжёлую сонливость. Машина сбросила скорость, въезжая в густонаселённый район. Он с изумлением уставился в окно: освещённые улицы и вполне цивильные — не картонные коробки и даже не лачуги, а настоящие, пусть и небольшие дома выглядели нереально. Пока он осматривался, пытаясь уложить в голове неожиданную метаморфозу, такси подъехало к большому двухэтажному зданию, на фасаде которого горели огромные, постоянно меняющие цвет буквы:

БАР «Сваргань на троих!»

И ниже — бегущей строкой:

Добстеры и девочки работают до последнего клиента!

Машина замерла напротив входа. Киру не оставалось ничего иного, кроме как выйти наружу.

Толкнув отчаянно заскрипевшую дверь, он вошёл в заведение. Громадный вышибала, сидевший на скамье слева от входа, нахмурился, глянув на него, но ничего не сказал и сразу же вернулся к своей игровой приставке. Первой бросалась в глаза длинная барная стойка, подсвеченная ярким синим светом. К ней Кир и направился. Голограмма едва одетой танцовщицы, призывно извивавшаяся на стойке, послала ему воздушный поцелуй, который полагался каждому новоприбывшему. Пожилой добстер, протирающий высокий стакан, дежурно спросил:

— Что желает элок?

Ограничившись стаканом ледяного ситрона, Кир присел и осмотрелся. В большом затемнённом помещении народу было немного, только дальний столик в углу занимала шумная компания, да возле панчера — автомата для измерения силы удара — толкались трое элоков чуть старше Кира. Едва он успел оглядеться, как к нему подсела галма. Красивая, видимо, начинавшая своё существование в доме какого-то богатого элоима, но теперь уже начавшая стареть, она провела кончиками пальцев по щеке Кира:

— Элок желает развлечься?

Улыбнулась, показывая хорошие зубы, но глаза остались безучастны. Слегка отстранившись, Кир отрицательно покачал головой.

— Если надумаете, я всегда здесь. Меня зовут Эрин. Эрин. Всё, что пожелает юный господин.

И ушла, покачивая бёдрами. Когда она открыла дверь шагах в двадцати от бара, стала видна другая комната, в которой было куда более многолюдно. Пронзительный аккорд вырвался на свободу, перекрывая фоновую музыку. Кир навострил уши. Нет, не послышалось — «Полуночный метеор», проигрыш именно из этой композиции. Вспомнился ясный безмятежный день, когда они с Шав слушали запрещённый и от этого невероятно притягательный игленд. Как давно это было? Кажется, прошли века с тех пор, когда они, сидя в беседке совсем рядом, подпевали вот этому: «Когда спящее море и спящий город смотрят свой нескончаемый сон, ты летишь, сжигающий небо ворон, опаляя моё лицо…».

Кир встал, прихватив стакан, и неспешным шагом подошёл к другой двери. Войти не удалось: кодовый механизм недвусмысленно намекал на непринадлежность к избранному кругу. Пришлось вернуться к барной стойке.

— Эмм… Могу я войти? — указывая на дверь, обратился он к добстеру.

Тот прищурился, оглядывая клиента. За несколько дней скитаний по трущобам костюм Кира пришёл в довольно плачевное состояние, но не особенно отличался от одежды прочей публики в заведении.

— Кто вас знает, что вы можете… Для всех входящих условие есть, — растягивая гласные, медленно проговорил добстер. Потом поднял глаза и глянул в упор. — Знает ли элок заветное слово?

— Знаю. Да, знаю, — Кир ответил не менее уверенным взглядом. — Трита сварга[17].

Добстер молча развернулся, вышел из-за стойки и сделал знак следовать за ним. Встав так, чтобы Кир не видел набираемый код, быстро пробежал пальцами по клавиатуре замка, после потянул обшитую панелями звукоизоляции дверь.

— Проходите, юноша.

Он замешкался, словно хотел сказать что-то ещё, но воздержался.

Помещение, более тесное, чем первое, было заставлено круглыми столиками, дальше располагалась сцена, явно собранная на скорую руку. После того как за спиной с мягким щелчком закрылась дверь, Кир первым делом оглядел людей в зале, а какие-то из них с любопытством уставились на него. Некоторые лица совсем ему не понравились: даже невеликого жизненного опыта хватало, чтобы понять — это хищники, от которых веет опасностью. Другие были посимпатичнее: молодые, затянутые в поллак ярких цветов, с ожерельями на шеях и браслетами на запястьях, они оживлённо переговаривались и казались на первый взгляд абсолютно счастливыми и свободными.

И тут в размышления Кира вторглась музыка. Он впервые слышал живое исполнение. Длинноволосый элок на сцене перебрал струны клеоники и выдохнул:

— Я хожу впотьмах по следам ушедшего бога, я читаю его знаки в сожжённых письменах…

Кир начал осматриваться в поисках свободного места, чтобы не торчать истуканом у двери, и тут один из парней махнул ему рукой:

— Давай к нам, элок, места хватит.

Кир занял место за столиком, где сидели ещё трое, и поставил свой стакан. Музыка захватила его, пульсация ударных, казалось, резонировала с биением сердца, голос вокалиста захватил сознание.

— Мёртвые рождают мертвецов, занимая плоть у смерти, звёздная роса на глазах слепых…

Самозабвенное соло на клеонике продолжало выступление. Не один только Кир был захвачен, в зале воцарилась тишина. Неподалёку от себя он увидел Эрин, которая беззвучно шевелила губами, повторяя слова песни, и сейчас в её глазах не было пустоты послушного автомата, это были глаза живой, чувствующей женщины. «Даже так… — подумал Кир. — Это настоящая магия, настоящая. Живая, а не технологическая. Не обманка „творцов“ этих». Он даже на время забыл о цели своего визита сюда, но тот самый элок, что пригласил за стол, тронул его за руку и, наклонившись к уху, проговорил:

— Ты от Шав?

Глава 2

Вопрос элока, заданный в форме, недопустимой для любого элоима, вернул к недавним сомнениям. Кир до сих пор не мог уложить в голове произошедшие перемены, одной из которых стало внезапное обретение Шав не только командного голоса, но и прежде не известных Киру связей и возможностей. Когда позапрошлым утром она буквально ворвалась в спальню и разбудила его, бросив на кровать сложенный комплект одежды, Кир открыл для себя новую Шав. Начиная с невероятной прежде бесцеремонной побудки и заканчивая категоричными инструкциями, выданными перед отлётом инмоба на материк, с ним говорила женщина, которой на Зимаре попросту не могло быть. То, что она делала, то, как держала себя, не укладывалось даже в самые смелые представления о поведении галм. Если бы не нежный, знакомый с детства голос, тонированный бархатистыми нотками, то Кир, закрыв глаза, с лёгкостью бы мог представить, что с ним говорит влиятельный элоим — член Совета, не меньше, — столько уверенности и властности было в её словах. И тем не менее — несмотря на зарождающийся протест, Кир повиновался её воле, сел в инмоб и улетел — чтобы в результате оказаться здесь, в сердце трущоб, лицом к лицу с очередным незнакомцем, знающем о произошедшем куда больше него самого.

Поэтому он ответил вопросом на вопрос:

— Откуда ты знаешь галму моего отца?

Кир осознавал, что, делая акцент на принадлежности, намеренно уничижает Шав, но ничего не мог с собой поделать. То, с какой лёгкостью этот элок употребил её имя, вызвало прилив ревности. Похоже, у Шав была другая жизнь, о которой он, Кир, даже не догадывался. Что её может связывать с этим самоуверенным типом?

Он стиснул зубы и сощурил глаза. Руки непроизвольно сжались в кулаки. Это не осталось без внимания элока, который внезапно вполне добродушно ухмыльнулся и хлопнул визави по плечу.

— Да расслабься ты, не пыхти! Шав, конечно, баба шикарная, да только вот кто она — и кто я? Мне за счастье уже, если когда-нибудь улыбнётся и хорошее слово скажет. Не моего поля ягода, ловить не… — Часть его речи потонула в громком проигрыше ударных. Он поморщился и прокричал, заканчивая мысль: — Работаем мы вместе, понял? Командует она мною!

Очередное неожиданное открытие отозвалось в голове секундным гулом, вторя барабанной дроби. Кир запустил руку в волосы и с силой дёрнул — нужно проснуться, похоже, он-таки попал в сюрреалистичный сон. Шав — работает? Шав кому-то отдаёт указания? Этому типу, пусть и не обладающему полными правами, но элоиму? Как это возможно?!

Элок толкнул в плечо — вставай, мол. Потом кивнул головой остающимся за столиком друзьям и поднялся. Концерт вошёл в полную силу, говорить в зале стало невозможно. Убедившись, что Кир готов следовать за ним, элок, хорошо ориентируясь в полутьме, быстро прошёл вдоль стены, помешкал с секунду — и открыл незаметную прежде дверь, пропуская в зал поток яркого света. От недовольных зрителей в спину ему полетели скомканные салфетки. Не дожидаясь чего потяжелее, он поспешно скользнул за дверь и уже из-за неё махнул рукой, поторапливая Кира.

В большой полупустой комнате, похожей на холл какой-нибудь клиники, было светло настолько, что после затемнённого зала заболели и без того уставшие глаза. Кир с силой потёр глазницы, надеясь избавиться от закрывающих обзор зрения жёлтых «змеек». Голова тупо болела последние полчаса, а сейчас ещё и это… Теперь точно не отвертеться.

Элок кашлянул, привлекая внимание:

— Плохо тебе?

Кир кивнул — запираться не было смысла. Выяснять отношения уже не хотелось, осталось лишь одно желание: забиться в тёмную нору и уснуть, пока приступ мигрени не разыгрался в полную силу. После «минус-поля» головная боль стала частым его спутником — организм до сих пор не до конца адаптировался к аномально быстрому взрослению, «капризы» сосудов объявили неизбежным, хотя и не опасным для жизни побочным эффектом. Детализированное обследование не выявило серьёзных патологий, но по рекомендации врачебной комиссии Кир был отстранён от инициации на несколько месяцев. На этот период ему предписали эмоциональный покой и разумные физические нагрузки, однако мигрень являлась регулярно, наплевав на советы светил от медицины. Конечно, интельдок помог бы купировать приступ — но это дома. А здесь рассчитывать можно было разве что на сон.

— Слушай… — болезненно морщась, проговорил он. — Как тебя зовут хоть, а то общаться неудобно. Я — Кир.

Элок кивнул и приветливо улыбнулся:

— А я — Хард. Будем знакомы.

Ударили по рукам. Кир продолжил:

— Мне бы приткнуться где и поспать. Очень нужно.

Хард утвердительно хмыкнул:

— Не вопрос. Сделаем. Отдохнёшь как следует, потом и поговорим.

Он достал из кармана странного вида коммуникатор и одним нажатием клавиши запустил программу соединения. Вопреки ожиданиям Кира, после щелчка не появилась голограмма, а зазвучал приятный женский голос, слышанный совсем недавно:

— Всё давно готово, Хард, я девочкам распоряжения ещё до приезда гостя сделала. Веди его на третий, в гостевую номер пятнадцать.

Хард довольно кивнул:

— Эрин, боюсь, что безбожно повторяюсь, но ты — чудо. Целую. Отбой.

До слуха Кира донесся довольный смешок Эрин, и связь прервалась.

Хард самодовольно вздёрнул брови:

— Клёвая девочка. Видал её, да? Со мной сейчас. Умница, каких поискать. Спецзаказ. Ни в чём элокам не уступит. Начинала четырнадцать лет назад у одного продвинутого элоима, из элиты. — Здесь Хард нахмурился и заиграл желваками. — Он её чуть не убил, тварь зажратая. Двух других изломал в хлам, а её выгнал накануне. Тоже избил, но не так сильно, как подруг. Хорошо, что наши подобрали вовремя, могла бы в такой притон загреметь, откуда девочки только вперёд ногами выходят.

Кир, внутренне ужасаясь, слушал, не перебивая, хотя голова болела уже нестерпимо. Что-то в рассказе элока показалось ему странным, но не было сил сконцентрироваться и понять. Хард спохватился:

— Извини, дружище, увлёкся я. Люблю её очень. Давай, потопали вниз, в твою гостевую.

Через несколько минут, пройдя лабиринт подсобок, чёрных лестниц и множество дверей, они оказались на третьем нижнем этаже. Кир опасался, что там будет мрачно и темно, но ошибся — этаж освещался рядом потолочных ламп, полы устилались пушистыми покрытиями, а рядом с отделанными стенами висели колоритные гоимы[1] с видами Эл-Малхута и трущоб. На одном из них Кир с удивлением узнал себя. Задрав голову, его голографический двойник напряжённо всматривался в небо, словно ища там поддержку. Похоже, гойка была сделана вчера.

Он ткнул пальцем в гоим. Картинка пошла зыбью, волна искажения прошла по лицу, рот дёрнулся и растянулся, левый глаз съехал к уху. «Идиотское зрелище», — мелькнула неприязненная мысль.

— За мной что, следили? Зачем это здесь?

Элок хмыкнул:

— Это же трущобы, здесь за всеми следят, мелкие инмобы во всякой помойке шныряют. Сливают пакеты каждый час. Но там всё в автоматическом режиме проходит, дежурная процедура. Аврал и шухер, когда толпы «барбосов» подключают, бывают только в особых ситуациях. Наши парни давно хакнули их базы, теперь вовремя перехватывают и подменяют «картинку». Функцикам приходится обсасывать объедки. Так что для системы ты невидимка, ищейки твой след потеряли ещё у первой забегаловки с прикормленными стукачами. — Заметив, что Кир при этих словах досадливо поморщился, довольно хмыкнул, и продолжил: — А гойка — тебе, конечно. На память.

Хард провёл открытой ладонью над голограммой, та засветилась бледно-розовым, отвечая на пароль доступа, и зависла в воздухе, медленно проворачиваясь вокруг своей оси. Элок резко сжал руку и толкнул гоим в сторону Кира:

— Лови!

Тот среагировал мгновенно, подставив раскрытую ладонь. «Картинка» съёжилась втрое и медленно «втекла» во встроенный файлоприёмник, расположенный под ногтем большого пальца. Увесистый гоим секунды две перекачивался в основное хранилище, отчего головная боль ещё больше усилилась. Кир потёр левый висок, пытаясь отвлечься.

Хард огорчённо цокнул языком:

— Зря мы это затеяли. На ерунду энергию тратишь, тебе спать нужно. В общем, давай, располагайся, обживайся. У тебя там синтент заряжен, так что ни в чём себе не отказывай. Отоспишься — найдёмся. А я сейчас — к своей девочке под бочок. — Элок довольно ухмыльнулся.

Прощаясь, снова ударили по рукам. Пожатие ладони Харда, сухой и крепкой, побудило Кира ответить не менее энергично. Хард ему нравился, несмотря на некоторые недомолвки касаемо Шав.

Уже закрывая дверь, Кир внезапно вспомнил, что именно показалось ему странным.

— Можно вопрос? Не моё, конечно, дело, но если ты любишь Эрин, почему она в баре к клиентам клеится?

Хард оглянулся и криво улыбнулся:

— Она не клеится, она прощупывает пришлых. Тут только свои обычно бывают, никому из них в голову не придёт позвать её в номер. Да и не работает она давно, у неё есть чем заниматься, она приличная женщина. Наряд — это маскировка, для отвода глаз. А к тебе она сама решила выйти, посмотреть хотела поближе. Зачем — не знаю. Завтра сама объяснит, если сочтёт нужным.

Кир кивнул головой: добро. Он не стал раздумывать над очередной загадкой: в самом деле, захочет — скажет. И без того найдётся над чем болящую голову поломать. Хотел было запереть дверь персональным кодом, но передумал, оставил общий доступ. Мало ли, вдруг какое срочное дело обнаружится, так хотя бы зайдут и разбудят. Добудиться уснувшего Кира — задача не из лёгких, а спать он собирался крепко, это факт. А что до мер предосторожности, то нечего параноить: вряд ли здесь что-то ему угрожает, хотели бы убить — давно бы грохнули.

Миновав маленькую прихожую, совмещённую с гардеробной, вошёл в жилую комнату — и присвистнул от неожиданности. Свет вспыхнул по щелчку: мягкий, домашний. Из одного панорамного фальшь-окна открывался вид на песчаные пляжи Эссы, в другом — возвышались горные кряжи Минакии. Даже воздух, пропущенный через климат-систему, пахнул домом. Кир ощутил острый приступ тоски — и следом за ним благодарность к Эрин. Наверняка это она позаботилась о его комфорте и попыталась создать иллюзию дома.

Львиную долю комнаты занимала огромная кровать, не оставлявшая сомнений в истинном назначении этого помещения. Да, он оказался в борделе — явно недешёвом, рассчитанном на посетителей с определённым достатком. Смущённо ухмыльнувшись, Кир рухнул на кровать лицом вниз. Бордель не бордель, а постель удобная! Что ещё нужно?

Головная боль слегка притупилась, и молодой организм недвусмысленно напомнил, что в последний раз ел только утром. Точно, перехватить бы чего — и спать. Спааать…

Наскоро перекусив первым попавшимся комплексом, Кир влез в узкую капсулу гигиены, смыл с себя дорожную грязь и запах трущоб, после чего с чистой совестью завалился в кровать, чувствуя, как подступает крепкий, долгий сон, в котором нет места сновидениям…

Губы Шав были так нежны, так умелы… Сердце колотилось как бешеное. Кир судорожно сжимал руками текучие простыни. Его раздирали два противоречивых желания: первое — только бы она не продолжала; и второе — только бы никогда не останавливалась. В глазах темнело от прилива скорой и острой разрядки. Шав, Шаав… Какой невероятный сон, какой стыд, Шав, счастье моё, только не останавливайся…

Но она остановилась.

Когда она подняла голову и откинула назад тёмные волосы, Кир в ужасе замер. Во-первых, это был не сон! А во-вторых, это была не Шав!!

— Ш-ш-е-ед… — он выдохнул и откинулся на подушку, но в следующую же секунду резко сел, лихорадочно нащупывая простыню, чтобы прикрыться.

Молодая галма, сидящая на краю кровати, деликатно отвернулась, однако улыбка её не выглядела такой уж скромной.

Кир вскочил, схватил оставленную возле постели одежду и унёсся в гигиен-капсулу, на деле желая только одного — провалиться ко всем шедам, подальше от этого позора!

Через пару минут он вышел, уже одетый и собранный внешне. Однако бурю, бушевавшую внутри, покорить оказалось не так просто, как магнитные застёжки прошедшей чистку рубашки.

Встал подальше от кровати, сложил руки на груди, стараясь выглядеть внушительнее.

— Кто ты такая? — Голос едва не подвёл от волнения. Кир откашлялся. — Что ты здесь делаешь?

— Меня зовут Тали, господин. Хард отправил разбудить вас, но вы так крепко спали и не отзывались, что я была вынуждена прибегнуть к крайнему средству…

Галма говорила негромко, опустив глаза в пол, — демонстрировала покорность, но в голосе её слышалась плохо скрываемая насмешка. Кир едва не взвыл: вот же дрянная девчонка, ещё и идиотом выставляет! Однако гнев не мог разыграться в нём в полную силу, воспоминания об острейшем вожделении, вызванном её изысканными ласками, были слишком свежи. Он мотнул головой, пытаясь избавиться от похотливых мыслей.

Тали подняла на него полупрозрачные светло-серые глаза и сказала, улыбаясь самыми уголками губ:

— Господин, не произошло ничего такого, о чём вам стоит беспокоиться. Я никому не скажу. Простите, что поставила вас в неловкое положение. — Проговорив дежурные фразы, она улыбнулась шире, и в глубине её зрачков на миг полыхнул тёмный огонь. — Ничего не было… к сожалению. Однако если вы хотите…

Рука её потянулась к изящной броши, скрепляющей светло-сиреневую тунику.

Кир поспешно отгородился рукой:

— Не надо!

После, досадуя на себя, добавил, стараясь говорить спокойно и сухо:

— Впрочем, нет. Хочу. Уйди, пожалуйста.

Она кивнула в знак согласия и встала — плавно, словно перетекла. Узкие босые ступни, тонкие запястья и лодыжки… Пластичные движения, грациозная походка, изящество в каждом жесте… И в то же время во всей этой мягкости и неспешности прослеживалась скрытая готовность к незамедлительной реакции. Кир невольно залюбовался ею — благо, она шла к двери и не могла его видеть. Неожиданно Тали обернулась и, поймав его взгляд, понимающе улыбнулась.

— Ты мне тоже очень нравишься. Сразу понравился. Если захочешь, приходи — я живу здесь же, в девятнадцатой гостевой.

С этими словами она выскользнула за дверь, оставив после себя тающий флёр горьковатого парфюма. Кир только развёл руками — ловко же она его поймала! Чертовка, а не девчонка!

Однако злости на неё не было. Легкое раздражение разве что. И пробуждающийся интерес. А ещё — постыдные, но такие сладкие воспоминания…

Он стукнул кулаком по стене и шумно выдохнул. Остро кольнуло чувство вины перед Шав. Размечтался, а ведь она в эту минуту, возможно, в опасности! Отец ещё ночью должен был вернуться с инспекции — а это значит, что ему уже известно о побеге. Представить его реакцию несложно. И когда он заподозрит, что Шав к этому причастна… А он заподозрит. И Дом не сможет скрыть записи наблюдения… Кир глухо застонал. Шав там совсем одна, и нет даже возможности узнать, что с ней сейчас. А он — подумать только! — вчера ни разу не вспомнил о ней, а потом и вовсе бессовестно задрых! Теперь вспоминать про утро было тошно.

Хватит ныть, пора действовать! Активировав внутренние часы, Кир обнаружил, что проспал не так уж и много — часов десять от силы. Уже лучше. Нужно найти Харда и обсудить ситуацию с ним. Наверняка у него есть какие-то каналы связи с Шав. Должны быть.

Выйдя в светлый просторный коридор, в который открывались десятки дверей, Кир в замешательстве остановился. Вчера, в помрачённом состоянии, он не фиксировался на количестве поворотов, переходов и сменах курса, так что самостоятельно вернуться в холл заведения вряд ли сможет. Коммуникатора для связи с Хардом нет. Что же делать?

«…здесь же, в девятнадцатой гостевой…», — всплыло в голове непрошенное. Кир отчего-то густо покраснел и отмахнулся от будоражащих мыслей. Нет ничего особенного в том, что он зайдёт к Тали и спросит дорогу. Совершенно никакого криминала.

Он решительно двинулся в направлении её комнаты и остановился у двери. Сердце билось гулко, перекачивая разгорячённую кровь. Кир собрался с духом и поднёс руку к коммуникатору, чтобы обозначить своё присутствие.

Дверь распахнулась до того, как успел вспыхнуть обзорный экран. Тали, лучезарно улыбаясь, стояла на пороге, одной рукой придерживая дверь, а другой поправляя непослушный локон. Она успела переодеться и в полупрозрачной тунике сапфирового цвета выглядела ещё ярче и соблазнительнее. Кир невольно провёл взглядом по её фигуре сверху вниз. Стройные ноги, босые ступни, длинные пальчики… Зрачки его расширились. Он нервно поправил воротник рубашки, который внезапно стал сдавливать горло.

— Э-э… Привет!

Тали усмехнулась:

— Ну да, давно не виделись. Зайдёшь?

Он отшатнулся.

— Нет! Ну, то есть… не сейчас. Мне спросить кое-что нужно, больше не к кому обратиться. — И тут же, опасаясь, что задел её, выпалил: — Прости! Ты клёвая, конечно…

Галма понимающе улыбнулась:

— Всё хорошо, я же тебя просто в гости приглашала.

Понимая, что из-за своей неловкости в очередной раз попал впросак, Кир буркнул:

— Помоги мне. Нужно с Хардом связаться.

— Сейчас пойдём, он на нижних этажах. Я проведу тебя. — Голос Эрин, раздавшийся из глубины комнаты, заставил Кира вздрогнуть от неожиданности.

В следующую секунду она вышла из кухонного отсека, держа в руке кофейную чашку. Комбинезон-«хамелеон», меняющий цвет в зависимости от эмоционального состояния хозяина, выгодно подчеркивал длину ног. Его нынешний, золотисто-жёлтый цвет очень шёл к иссиня-чёрным волосам Эрин и говорил о том, что хозяйка пребывает в добром расположении духа. Приветливо улыбаясь Киру, она быстро пересекла комнату. Свободной рукой обняла Тали, девушки расцеловались, прощаясь. Кир уловил взгляды, которыми они обменялись, посмотрев на него. Наверняка секретничали тут! Уф-ф… Как с ними справляться, с этими женщинами?

Стараясь не смотреть на Тали, сдержанно попрощался. Галмы на прощание понимающе улыбнулись друг другу, и дверь бесшумно закрылась.

Эрин сделала приглашающий жест рукой:

— Пойдём. Сегодня быстрее будет — воспользуемся лифтом.

Кир вопросительно вздёрнул брови:

— Эмм… лифт? А-а, понял! Так он здесь есть? А почему вчера пешком пришлось?

Внимательно взглянув на него, Эрин ответила серьёзно:

— Меры предосторожности. Когда в баре проходят концерты, лифты блокируются на случай облавы. Добраться даже до минус первого этажа без проводника очень непросто.

— А-а… — Кир кивнул и решил, что самое время сменить тему. — Спасибо тебе. Это ведь ты готовила для меня комнату? Уютно получилось.

По лёгкой улыбке, скользнувшей по губам Эрин, было понятно, что слова Кира ей понравились.

— Рада слышать. Мне хотелось хоть немного облегчить для тебя резкую смену обстановки.

Вскоре они дошли до конца длинного коридора, где рядом с лестницей чёрного хода оказалась незаметная на первый взгляд ниша лифта. Арка, венчающая нишу сверху, напомнила Киру портал. Он невольно поёжился. Эрин подбадривающе улыбнулась, по-своему истолковав его реакцию:

— Да, технологии не новые. Но работают исправно и лишнего внимания не привлекают. Не переживай, отлично прокатимся!

Двери лифта распахнулись с едва слышным шипением, и взгляду Кира предстала просторная зазеркаленная кабина с панелью управления. Они вошли внутрь, Эрин нажала комбинацию каких-то кнопок — вероятно, код доступа. Двери медленно схлопнулись, лифт начал движение. Кир, которому подобное было в новинку, оглядывался по сторонам, не смущаясь Эрин, но когда случайно пересёкся с ней взглядом, замер — она смотрела пристально и серьёзно, словно пыталась что-то понять.

— Нет, ты другой совсем. Ничуть на отца не похож, разве только внешне…

Кир оторопел:

— Ты знакома с моим отцом? Откуда?

Эрин перебросила за спину тяжёлую копну волос и грустно усмехнулась:

— Он мой первый и последний элоим. Четырнадцать лет назад дело было.

Тут же пришло на память вчерашнее: «…начинала четырнадцать лет назад у одного продвинутого элоима, из элиты. Он её чуть не убил, тварь зажратая…». Так это был… отец?!

Кир не нашёлся со словами. Эрин коснулась его плеча и сказала просто:

— Твоей вины тут нет, не вздумай извиняться. Тем более, что всё в прошлом.

Лифт остановился. Они вышли на минус шестом этаже, коридор которого был оформлен просто и без изысков. За прозрачными дверями кабинетов деловито сновали молодые элоки, судя по виду, курьеры; также встречались и галмы, одетые в деловом стиле. Кир, всё ещё ошарашенный неприятным открытием, избегал смотреть Эрин в глаза, но она остановилась, развернула его лицом к себе и заговорила:

— Думаю, ты и сам знаешь, на что способен твой отец. Правда, я слышала, что Шав его хорошо контролирует. Надеюсь, сейчас он действительно более сдержан. Как бы там ни было, прошлое не должно стоять между нами. Я хочу стать твоим другом.

— Спасибо. Я тоже этого хочу. — Он посмотрел на неё и улыбнулся. На сердце стало ощутимо легче.

Эрин улыбнулась в ответ и жестом предложила следовать за ней. Услышав отрывистое треньканье, достала из кармана тонкий прямоугольник коммуникатора, на ходу открыла сообщение. Кир, замедлившись, деликатно отстал на пару шагов, благо, поглазеть по сторонам давно хотелось. Проходя мимо очередной прозрачной двери, он увидел большой кабинет с огромными экранами, на которые по принципу фасеточного глаза насекомых проецировались сменяемые с большой скоростью картинки. Их количество невозможно было оценить даже приблизительно, моментально зарябило в глазах. Однако элоки, сидящие напротив экранов в глубоких креслах, похоже, без проблем ориентировались в этой мешанине образов. Они казались погружёнными в себя, каждый безотрывно смотрел только в свой экран, но при этом их пальцы целеустремлённо порхали над панелями управления, внося изменения, вырезая, заменяя одни образы другими. «Интель-отдел», — догадался Кир.

Почувствовав взгляд постороннего, один из элоков порывисто обернулся. Выражение его лица, поначалу отстранённое, сменилось раздражённым. Он пробормотал что-то — видимо, выругался, — и, повернувшись к клавиатуре, быстро набрал какой-то код. Дверь мгновенно стала матовой.

Кир опомнился. Он осознал, что стоит у двери, едва не упираясь в неё лбом, в то время как Эрин уже дошла до конца коридора и машет ему рукой, побуждая присоединиться.

Сердясь на несвоевременное любопытство, Кир припустил бегом, надеясь, что никому не придёт в голову прямо сейчас выйти из кабинета и увидеть его. И без того уже успел продемонстрировать свою незрелость, хватит.

За несколько шагов до Эрин перешёл на шаг, выравнивая дыхание. Она улыбнулась, но глаза остались серьёзны. Подозвала жестом; кивнув головой на дверь кабинета, возле которого они стояли, прошептала на ухо:

— Здесь есть кое-кто, кому ты будешь очень рад.

Кира пронзила мгновенная догадка: Шав! Неужели? Но как? Откуда?

Эрин, предугадывая его вопросы, отмахнулась: скоро узнаешь. Она внезапно напустила на себя строгость, точно готовясь к серьёзному разговору. Взглянув на Кира, снова прочитала его эмоции, шепнула еле слышно: «Всё хорошо» и подняла руку, готовясь открыть дверь.

Уже входя вслед за ней в кабинет, Кир успел подумать: если всё в порядке, то почему её комбинезон сменил цвет и налился раздражённым бордовым?

Глава 3

Кабинет оказался пуст. Точнее, так поначалу показалось Киру, но потом он всмотрелся и обнаружил мерцающую завесу силового поля, делившую просторное помещение на две неравные части. На «стену» поля проецировалось изображение закрытой части комнаты, это сбивало с толку наблюдателей и позволяло в случае необходимости тем, кто скрывался за завесой, уйти через дополнительный выход. Кир искоса глянул на Эрин. Она выглядела напряжённой, но старалась скрывать эмоции.

Он настроился на долгое ожидание, однако буквально через пару минут после их появления силовое поле пошло мелкой рябью, фальшь-изображение сбилось в пёструю мешанину, вслед за чем из мгновенно вздувшегося «пузыря» вышагнула Шав. Одетая в домашний приталенный комбинезон василькового цвета, хорошо оттенявший её глаза, босая, с ещё непросохшими после утреннего душа волосами, она выглядела так молодо и дерзко, что у Кира сердце застучало не в такт. Похоже, это зрелище и Эрин не оставила без внимания, потому что лицо её потемнело, а наряд налился алым цветом гнева.

Следом за Шав появился Хард — хмурый, с трудом скрывающий раздражение. Видимо, они что-то бурно обсуждали там, внутри, и результатом разговора Хард остался крайне недоволен. Часть его фразы, которую он начал ещё до выхода, поглотила завеса, поэтому слуха Кира и Эрин достигло только окончание:

— …ма подумай, где я найду такие ресурсы?!

— Хард, достаточно. Я сказала всё, а ты меня услышал. — Голос Шав звучал негромко, но повелительно. Хард ничего не сказал, только заиграл желваками, однако и без его ответа было очевидно, что финальной фразой Шав поставила точку в затянувшемся споре.

После этого она в несколько быстрых шагов преодолела расстояние, отделявшее её от Кира, и заключила его в объятия. Шав пахла привычными духами: тонкая нотка горечи, немного пряности и тёплая волна цветочной сладости. Кир обхватил её, прижал к себе и зарылся лицом в волосы. «Родная моя… любимая… Маленькая моя…». Думать так о Шав было необычно, но очень приятно. Приличная разница в росте, возникшая совсем недавно, позволяла чувствовать себя большим и сильным, способным дать защиту, закрыть собой. Мысль о том, чтобы стать мужчиной Шав, была слишком крамольна — но и притягательна без меры, однако её Кир решил отложить на потом.

Шав, не размыкая объятий, слегка отстранилась от него, посмотрела в глаза и проговорила, тепло улыбаясь:

— Ну как ты, мой хороший? Ребята тебя нормально устроили, да? — Она обернулась к Эрин и приветливо кивнула: — Добрых дней. Спасибо, что приняла как родного.

Эрин, ещё не сменившая гнев на милость, но уже порядком поостывшая, кивнула в ответ и криво улыбнулась:

— Да не за что. Он нам всем как будто не чужой. — После, сунув руки в карманы ставшего льдисто-голубым комбинезона, спросила, демонстративно обращаясь только к Киру: — Тебе же хорошо у нас?

Отпускать Шав не хотелось, но присутствие невольных свидетелей уже мешало. Он напоследок сделал глубокий вдох, вбирая её запах, и нехотя разжал руки.

— Всё отлично. Лучше не придумаешь, честно.

Молчавший до этого Хард кашлянул, привлекая внимание:

— Мы пойдём, так? Вам пообщаться нужно. А у нас работы невпроворот. Нужно же как-то с… новой вводной разбираться.

Шав поблагодарила лёгким наклоном головы:

— Спасибо. Я надеюсь, что в течении максимум трёх дней ты всё же изыщешь необходимые резервы. Дело крайне важное и безотлагательное — иначе я никогда не стала бы на тебя давить.

Хард поскрёб в затылке:

— Да эт понятно, что важно и никак не отложить. Неожиданно просто. Думаю уже, что и как. Куда ж я денусь? Найду.

На прощанье мужчины пожали друг другу руки, женщины ограничились сдержанными кивками, и Хард с держащей его за руку Эрин вышли из кабинета.

Когда за ними закрылась дверь, Шав посмотрела на Кира — пристально, словно заново знакомясь, — и улыбнулась:

— Ты как будто ещё подрос за эти несколько дней. Совсем взрослый. Мужчина уже.

Её похвала едва не оторвала от земли. Кир, широко улыбаясь, развёл руками:

— Как видишь, тяготы хорошо укрепляют дух и тело.

Шав, такая домашняя сейчас, будила в нём смешанные чувства. Восхищение и желание защищать, которые были основой его чувства, приливной волной перехлёстывало желание. Некстати вспомнился недавний «сон». Кир разозлился на себя.

Его эмоции, как обычно, не ускользнули от Шав. Она повела рукой, приглашая его пройти вглубь кабинета, где под панорамными фальшь-окнами с видами ближнего космоса расположились удобные кресла и мини-синтент с напитками и лёгкой снедью.

Уютно устроившись в кресле, — то есть по обычной привычке изящно поджав под себя ноги, — Шав попросила сделать ей энерготоник, пояснив нехарактерное для себя желание бессонной ночью накануне. Кир, у которого уже накопилось множество вопросов, добавил ещё один в личную копилку и принялся разбираться с кодами незнакомой модели синтента, оставив за Шав право начать первой. Подав бокал с напитком, уселся перед ней прямо на полу, сложив ноги «по-турецки», и приготовился слушать.

Сделав глоток подозрительной на вид густой витамизированной жидкости ярко-зелёного цвета, она едва заметно поморщилась и заговорила:

— Я понимаю, как ты удивлён всем происходящим. Надеюсь, не злишься на меня? Признаю, позавчера я немного перегнула палку, но ситуация того требовала, поверь.

Настроенный на долгий разговор Кир кивнул:

— Всё хорошо, я не обижен на тебя. Конечно, ты меня очень удивила, я и представить не мог, что ты можешь быть такой… властной. Однако с момента того удивления произошло много событий, и теперь меня почти не удивляет даже то, что ты так запросто появилась здесь прямо в домашней одежде. Хотя вопросов по этому поводу много, и с учётом предыдущих я совсем запутался в догадках. Как тебя отпустил отец — в таком виде, и вообще — одну, в трущобы? Как ты прошла контроль функционалов? И подполье, твои взаимоотношения с Хардом, опять же… Ничего не понимаю и мне бы хотелось разобраться, но я теперь даже не знаю, стоит ли спрашивать…

Взмахнув рукой, она перебила его:

— У меня нет от тебя секретов! И никогда не было. Но многое я вынужденно умалчивала, потому что для понимания определённых вещей ты должен был созреть. И даже сейчас не могу открыть тебе всё, ты просто не сможешь принять, пока не перейдёшь на новую ступень развития. Я думала, что у меня впереди ещё три года, за которые я тебя постепенно ввела бы в курс дела. Но получилось то, что получилось — «минус-поле» не только скачкообразно ускорило твоё взросление, но и запустило плохо управляемую лавину событий. Твоё спонтанное бегство в трущобы было единственным выходом из тупика.

Подавшись вперёд, Кир пристально посмотрел на неё. Ответный её взгляд был уверенным и спокойным. К сожалению, он такой же уверенности не испытывал.

— Ну хорошо. Всё открыть не можешь. Сможешь потом, значит. Кстати, когда именно?

Шав живо отозвалась:

— Замечательно, что ты спросил! Скоро, Кир. Скоро. Сразу после инициации ты обо всём узнаешь.

— Погоди… — Он взлохматил волосы. — Какая инициация, да ещё скоро? Разве я уже могу вернуться? И вообще, объясни, от чего или кого я здесь прячусь?

— Объясню. Конечно, объясню. Именно за этим я здесь. Понимаешь, какая штука… — она потёрла лоб, подбирая нужные слова, — … дело в том, дорогой, что… В общем, ты уникум.

— Я? — Кир криво ухмыльнулся, подозревая, что выглядит сейчас донельзя глупо. — Здрасте, новость… Ну-ну. Уникума нашла.

Опустив длинные ноги, Шав грациозно встала — чтобы сразу же плавно усесться на пол, зеркаля позу Кира. Она протянула руку и коснулась его щеки лёгкой лаской.

— Нашла. Представь себе, нашла. Четырнадцать лет назад, когда впервые появилась в Доме. Но вообразить, что ты окажешься настолько одарён, даже в самых смелых мечтах не могла. Собственно, именно из-за твоей уникальности ты и попал в поле зрения Совета. Угроза исходит от верховных.

Кир пожал плечами. Нахмурился. Потёр виски, пытаясь справиться с замешательством.

— Ещё и верховные… Мда-а-а… Каким боком я — к Совету? Вот сейчас уже точно ничего не понимаю. Ну и в чём же моя уникальность?

— Ты не поверишь — но во всём. Начиная с рождения. — На губах Шав дрогнула улыбка, но глаза остались серьёзны. Похоже, она тоже нервничала. — Ты… За много тысяч лет ты первый естественно рождённый ребёнок Зимара. — После секундной паузы, не дождавшись от него реакции, уточнила: — Тебя зачала и родила живая женщина, понимаешь?

Земля ушла из-под ног. Кир, не мигая, смотрел на Шав. В фокусе внимания осталось только её лицо, всё остальное, теряя привычные понятия и образы, с ошеломительной скоростью летело в тартарары.

— Как… — хрипло каркнул и испугался собственного голоса. Кашлянув, повторил: — Как родила?

Шав пожала плечами:

— Обыкновенно. Как это всегда делают женщины: через собственный страх, тяготу и боль.

Он нетерпеливо перебил:

— Погоди, я не о том! У меня что, выходит, есть мать?!

— Так и выходит. — Она грустно улыбнулась. — Именно так и выходит.

Чувствуя, как томительно замирает сердце, он спросил, предчувствуя ответ:

— Где она?

Шав отвела глаза. После недолгой паузы ответила:

— Не здесь. В другом мире. Помнишь книгу мифов, которую мы нашли в тайнике твоего отца?

Кир согласно кивнул.

— Ну вот, она оттуда… была. С Земли.

— Ш-ш-шеед… — Он шумно выдохнул. — Во дела… Так это что ж, не сказка? То, что в книжке, оно на самом деле было?! И бог этот — тоже был?

— Не знаю. — Лицо Шав выражало сомнение. — Насчёт Эл Хима — не знаю. Я не теолог, милый. Да и не в нём дело, не отвлекайся.

Кир кивнул.

— Да, это пустое. — После пристально взглянул. — А увидеться с ней… с матерью, то есть, я могу?

Шав нахмурилась, потом вздохнула.

— Даже не думай. Порталы на Землю больше пятнадцать лет как находятся под строжайшим контролем. Кроме того, я… Недавно я утратила связь с… Эви. — Уловив немой вопрос Кира, уточнила: — Имя твоей матери — Эви. Эви Но-вот-на. — Непривычное для элоимского уха имя она произнесла нараспев. — Я перестала её слышать и теперь не знаю, что с ней и где её искать.

Уткнув подбородок в сложенные в «замок» руки, Кир пытался навести в своих мыслях хоть какое-нибудь подобие порядка. Задавать новые вопросы, не объяснив для себя предыдущие, значило только умножать смятение. Однако он понимал, что ответы придут не сразу. Привычный мир рассыпался в одно мгновение, а сложить новый из осколков не так-то просто.

Пауза затянулась. Шав встала, изящно потянулась, разминая затёкшие ноги. Подошла к синтенту, привычно набила код и достала из камеры стакан с холодной водой. Вернулась к Киру, подала питьё, обняла его за плечи и сказала:

— Выпей. — И после, дублируя его мысли, добавила: — Потерпи, завтра тебе будет легче жить с этим. Не всё сразу, милый.

Он согласно кивнул. Сделал большой глоток — и поперхнулся от внезапно пришедшей мысли.

— Шааав… — из-за спазма голос звучал хрипло. — Как она… могла… с отцом — мать, в смысле?

— Откашляйся сперва, — ласково посоветовала Шав и влепила довольно увесистый шлепок между лопаток. — Знала, что спросишь. Прекрасно могла. Причём в любви и счастье — иначе бы ты не вышел таким… уникальным. Любила она его, очень любила.

Он едва не поперхнулся вторично.

— Да ну-у-у… Его — любить? За что?

— Глупый, — мягко укорила Шав и легонько щёлкнула его по макушке. Сделала несколько неслышных шагов — и села на пол прямо напротив него. — Любят не за что-то, а потому что. Потому что твой человек, до последней клеточки и вредной привычки твой, и всё тут. — Тут она задумчиво улыбнулась, и Кир ощутил мгновенный улов ревности. — Твой отец, конечно, сложный… Да, и это ещё мягко сказано. Но, во-первых, он не всегда был таким. А во-вторых, Аш меняется. Пока что он находится в темноте, но я… Я очень надеюсь, что скоро он вернётся к себе.

Пожав плечами, Кир скептически хмыкнул, однако ничего не сказал. Какая разница, что в нём нашла мать (да и Шав, похоже, тоже), если отцу всё равно нет до него никакого дела?

Шав, до этого внимательно смотревшая на Кира, отвела взгляд. Наверняка опять догадалась, о чём он думает. Лицо её стало грустным.

— Да, моё упущение… — вторя своим мыслям, сказала она. — Я уловила момент, когда ты стал отходить от отца. Но не вмешалась, не объяснила, не уравновесила. Не могла, понимаешь? Но должна была что-то придумать. Ай, — она огорчённо взмахнула рукой, — что теперь говорить, упущено время. Душа твоя к нему очерствела. Но я хочу, чтобы ты понял: твой отец — это не только то, что ты о нём знаешь. Он намного больше то, чего ты не знаешь. И он любит тебя… как может.

Кир возмущённо фыркнул:

— Вот да, всегда подозревал, что любовь именно так и выражают — через пренебрежение! Тогда лучше пусть бы не любил, может, тогда я хотя бы интересовал его!

Шав поднесла палец к его губам.

— Погоди, не шуми. Ты же совсем ничего не знаешь. Молчи и слушай, — заметив, что Кир, реагируя на её тон, скривил недовольную гримасу, добавила мягче: — Пожалуйста, выслушай меня. Всё равно без начала истории я не смогу объяснить то, что происходит сейчас.

— Ладно, валяй! Всё равно ты меня не переубедишь. — Кир сплёл руки на груди. — Если только так я смогу наконец-то узнать, с какого шеда на меня ополчился Совет, — что ж, обещаю слушать терпеливо.

Объяснение растянулось надолго. К концу оба вымотались, Кир давно чувствовал голод, но не позволял себе отвлечься, опасаясь, что Шав собьётся с мысли.

История Аш-Шера и Эви поразила его. Ещё недавно мать, являвшаяся некой абстрактной персоной, через слова Шав обрела притягательный облик и характер. Кир осознал, что хотел бы встретиться с ней, узнать её, если бы это было возможно. То, что отец оказался способен к глубоким чувствам и к совершенно не ожидаемым от него поступкам, заставило увидеть его иными глазами. Даже обида на него, так долго не дававшая покоя, заметно поубавилась. Но не прошла совсем — да и вряд ли могла: слишком уж давно трамбовалась эта почва, чтобы на ней в одночасье пробились ростки понимания и прощения. Однако горячее сочувствие к Аш-Шеру, прошедшему через психокоррекцию, вспыхнуло неожиданно для Кира — и в его свете многие поступки отца обрели объяснение.

— …в общем, только года через три после процедуры в нём стали просыпаться отрывочные воспоминания о прошлом. Точнее, даже не воспоминания — так, разрозненные картинки. — Шав очевидно устала, её глаза немного запали, но она была настроена закончить. — Аш-Шер — хороший аналитик, всегда таким был. По сути, не помня себя, но осознавая, что с ним происходит что-то неправильное, он сумел свести эти странные образы, своё очевидно агрессивное поведение и факт психокоррекции воедино.

Кир почесал переносицу, потёр глаза, пытаясь сконцентрироваться.

— Хорошо, положим, он что-то понял. Но почему же тогда не изменился и столько лет тиранил тебя и меня?

Шав грустно усмехнулась.

— Потому что защищал.

— Что-о-о?! — Кир вскочил на ноги и заходил по кабинету, гнев гнал его. — Защищал? Ничего себе защитничек! Спасибо, что не убил, да? И от кого же, позволь узнать, он нас так доблестно закрывал?

— Опять ты кипятишься, толком не вникнув. Сядь, пожалуйста, мне неудобно рассказывать, когда ты бегаешь туда-сюда. — В голосе Шав прорезались нотки раздражения.

Кир демонстративно плюхнулся в соседнее с ней кресло.

— Ну? Я слушаю!

Она сделала глоток энерготоника (было заметно, через какое усилие ей это далось) и заговорила:

— Представь ситуацию: за тобой ведут круглосуточное наблюдение, каждый твой жест, каждое слово анализируются специалистами. Зачем — неважно, достаточно того, что ты об этом знаешь. Ладно, пусть будет ради твоего же блага. В один прекрасный день ты осознаёшь, что начал меняться, и твоё прежнее поведение тебе уже не нравится. Но показать это никак нельзя, ты подставишь других людей. Что ты предпримешь?

— Хах! Да проще простого — буду вести себя так, как раньше! — Кир довольно ухмыльнулся: детское задание, тоже мне, нашла, чем озадачить!

Шав лукаво улыбнулась и ничего не ответила. В ту же секунду он всё понял сам.

— Ты хочешь сказать… Мы под наблюдением, что ли?

— Да. Под круглосуточным наблюдением с того момента, как в доме появился ты. Конечно, в последнее время оно осуществляется в автоматическом режиме, но на знаковые изменения программа наверняка настроена. Теперь понимаешь, что отца не было другого выхода? Иначе тебя отобрали бы — и не спрашивай, что с тобой могли бы сделать, я не хочу об этом думать. Аш-Шеру же наверняка светила бы вторая психокоррекция. Вряд ли после неё он остался бы разумным.

Кир ощутил ком в горле.

— Шав… Отец в курсе, что я здесь? Да? Поэтому меня до сих пор не ищут?

— Да. Он знает, что ты где-то в трущобах. Знает, что ты в относительной безопасности. Знать больше ему нельзя — не исключена вероятность, что его могут подвергнуть ментал-допросу, если возникнет хоть малейшее подозрение в его причастности к твоему побегу.

— Ничего себе… Но… Ладно, потом. Но как он позволил тебе прилететь сюда?

Шав усмехнулась:

— А я и не прилетала. Прошла через портал, который сама открыла, — и так же вернусь через… — она активировала внутренние часы, — полчаса. Аккурат к тому моменту, когда в доме появятся дознаватели. Аш как мог затягивал пребывание на инспекции — но сейчас он уже дома и наверняка отправляет заявление о твоей пропаже. Ребята-интели подчистили «картинки» за три прошедших дня, только вот дальше тянуть нельзя, подлог скоро раскроют. У твоего отца, конечно, есть свои информаторы, именно поэтому мы оказались в курсе решения закрытого заседания Совета. Однако никаких рычагов воздействия на ситуацию нет. Консерваторы слишком заинтересованы в том, чтобы тебя не стало.

Очередной, уже неизвестно какой по счёту удар не пришиб — к этому моменту происходящее воспринималось как будто сквозь слой ваты.

— Но… зачем? Зачем им устранять меня?

— Потому что ты слишком не похож. Ты обладаешь уникальными возможностями. Серые боятся уникальных. А они — серые во всех смыслах. Ты — угроза их представлениям о стабильности и мироустройстве.

Она тряхнула копной густых волос.

— Видишь ли… Дело в том, что… Помнишь, как долго и тщательно тебя обследовали после воздействия «минус-поля»? — Кир согласно кивнул. — А что назначили еженедельные контрольные обследования и от инициации отвод дали, помнишь?

Он пожал плечами, всё ещё не понимая, при чём здесь обследования.

— Ну конечно, помню. И что?

— А то, — Шав сделала паузу, — что у тебя был выявлен коэффициент Творца, аналогов которому нет и не было. Коэффициент Аш-Шера — пятнадцать единиц. Предел нормы. Ты знаешь, что может твой отец. Таких демиургов, как он, всего пятеро. У всех мальчиков, якобы не прошедших инициацию, коэффициенты превышали норму всего на несколько единиц. Этого оказывалось достаточно, чтобы выкинуть их из социума. Представляешь, шестнадцать-двадцать — и всё, в трущобы. А у тебя, — она снова прервалась, чтобы сделать глоток воды, — у тебя, Кир, сто. Сто единиц. Я не представляю, на что ты способен.

Вот здесь, фигурально выражаясь, небо обрушилось на Кира. И — раскололось об его макушку. Вероятно, количество невероятных новостей превысило порог его возможности удивляться, поэтому последнюю сенсацию он принял спокойно. Сто так сто. Освоим. Разберёмся с этим позже, пока же есть вопросы поважнее.

— Шав… Ответь мне на один вопрос. — Кир взглянул на неё пристально. Шав смотрела открыто, лицо её не выражало ничего, кроме готовности слушать. — Какова твоя роль во всей этой истории? Что ты не обычная галма, уже очевидно.

Она улыбнулась с пониманием.

— Резонно. Ожидаемый вопрос. Прости, но пока не могу сказать. Ответ на него ты получишь только после инициации. Вернее, ты всё поймёшь сам.

— Я так и думал. Хорошо. А отец знает, кто ты на самом деле? — Он ощущал, что ступает на опасную территорию, но останавливаться не хотел.

— Да, — произнесла Шав твёрдо и посмотрела на него в упор. — Он знает. Уже лет семь как знает. Единственное место в доме, где нет всевидящего ока Совета, это его спальня. Мы там не всегда занимаемся тем, о чём ты так много думаешь.

Кровь бросилась в голову. Киру показалось, что в комнате разом закончился воздух. Удара под дых — и от кого, от Шав! — он не ожидал.

— Зачем ты так… Я же… я же люблю тебя!

Она резко поднялась и встала напротив сидящего Кира. Вся её поза — сложенные на груди руки, отклонённое назад туловище, взгляд сверху вниз — демонстрировала дистанцию. Он поёжился. Такая Шав — чужая, закрытая — вызывала в нём отторжение. Однако когда она заговорила, голос её звучал мягко и немного устало:

— Я знаю, что ты чувствуешь ко мне. И, поверь, мне больно тебя обижать. Но ты должен понять, что я никогда не буду с тобой в том смысле, которого ты хочешь. Да, ты мой мальчик, и очень дорог мне. Я до сих пор помню, как твоя макушка пахла в младенчестве. Я люблю тебя. Люблю как мать, понимаешь?

Кир сидел, низко опустив голову и бессильно свесив между колен руки. Блаженное отупение пришло и приглушило звуки и краски. «Как мать, — мерно тикало в голове. — Как мать. Надо же, какое везение — то ни одной матери, то сразу две. Что ж, так тому и быть. Спасибо за щедрость».

Когда Шав, присев перед ним на корточки, попыталась приподнять его за подбородок, чтобы посмотреть в глаза, он, избегая её прикосновения, проговорил сухо:

— Не трогай меня, пожалуйста. Я всё понял. Не лезь мне в душу.

Она огорчённо вздохнула — что ж тут скажешь?

После встала — прямая, собранная, целиком сосредоточенная на деле.

— Мне пора уходить. Дома будет много хлопот. После расследования Аш-Шера наверняка заставят меня уничтожить — так что я скоро вернусь, чтобы остаться надолго. Начну, так сказать, новую жизнь. — Она коротко рассмеялась, но Кир не поддержал её шутку, просто внимательно слушал, отключив ненужные эмоции. Шав продолжила: — Максимум дня три — и здесь всё вверх дном перевернут электронные «ищейки». Прятать тебя больше негде, да и смысла не вижу. Они не остановятся, пока не найдут. — Шав остановилась, готовясь озвучить своё решение. — У нас нет другого выхода. Нужно предвосхитить функционалов и сделать то, чего так боятся консерваторы. Ты пройдёшь инициацию здесь.

Глава 4

Простились достаточно сухо, ограничившись рукопожатием. Шав, провесив арку портала, оглянулась, но Кир, старавшийся максимально закрыться что снаружи, что изнутри, ничем не выдал своих чувств, и она молча шагнула в тёмный переход, который сразу же схлопнулся за её спиной. Он оценил изящное решение одной из формулировок переноса, над освоением которой бился как минимум три учебные декады — и тут же поймал себя на мысли, что его совсем не удивляет умение Шав. То, что прежде по определению считалось доступным только для элоимов, только что с лёгкостью продемонстрировала галма. Ох, только вот галма ли? Похоже, сегодняшний день, щедрый на невероятные новости, преподнёс ещё один сюрприз, способный на корню подорвать основополагающие принципы Зимара, — а он, Кир, принял это как должное. Впрочем, после вороха известий, одно другого поразительнее, на возможности Шав можно смело закрыть глаза. Тем более что её история вряд ли будет рассказана в ближайшее время, Шав очевидно дала понять, что откроется только после инициации.

«Инициация… — мысли завертелись вокруг насущных проблем. — Коэффициент Творца… Сто единиц… Сто! Но как? Почему прежде ничем не проявлялось?».

«Хм… Воистину, дальше собственного носа не видишь. Что бы ты без меня делал, телепень? — Голос альтер-эго, просыпавшегося редко, да метко, как всегда, был преисполнен ехидства. — „Ниче-е-м не проявляло-о-ось!“ — намеренно гнусавя, протянул теневой Кир (дразнить он был мастак, этого не отнимешь). — А кто за пределы сферы выходил, когда папенька Фаэр громить изволил? Кто в открытом космосе синемордых в лотосе зрил? Я, может? Не, конечно, я могу, у меня воображение поболе, чем у некоторых, развито — только вот за каким шедом мне такая муть? Я бы лучше о Шав без комбезика помечтал. Красивая, чего уж. Хоть и старовата, если честно… — альтер-эго огорчённо цыкнул и продолжил: — Решено, Шав пусть катится к папа́, раз уж у них такая „большая и чистая“ назрела, а мы нагрезим себе одну вкусную девочку с горячим ротиком — как её там, Тали? Мнямм, конфетка!».

Кир взвыл.

— Заткнись, без тебя тошно!

— Но-но, полегче! Сам же меня таким придумал! Когда от папеньки прятался, а меня выставлял его нотации слушать, всё устраивало? Вот и помалкивай теперь. Пообщаемся немного — и нет меня, поминай как звали. Выкручивайся потом самостоятельно. Очкуешь, поди, когда про инициацию вспоминаешь? — Рик явно был в ударе. — Да понятно, что поджилки трясутся. У кого б не тряслись. Но ты держись, братуха, мне ещё хуже: ты, будем надеяться, возродишься из пепла, аки пылающий Феникс, а вот мне точно каюк. Ни одна субличность через поле такой мощности не пройдёт. — Голос разом стал серьёзным, но после короткой паузы вернулся к ёрническому тону. — Так что потерпи чуток, птенчик. Помогу тебе напоследок в одном вопросе, так и быть. Сам, правда, тоже внакладе не останусь, не будь я Тенью. — Альтер-эго довольно хмыкнул.

Кир, поначалу ошарашенный напором Рика, взял себя в руки и потеснил нагловатого оппонента.

— И с чего бы это вдруг ты разорался? Столько лет молчал, а тут нате вам, явился. Соскучился, что ли? Ну так я тоже рад тебя слышать, с-салабон!

— Салабон тут только один, и зовут его — пра-а-авильно, дети! — Кир! — Рик старательно изображал злость, но чувствовалось, что обмен шпильками ему уже прискучил. — Молчал я потому, что последнее время ты и без меня справлялся, а теперь — дело появилось. Да и проститься, то-сё. Как-никак, не чужие.

— И какое же дело? — Кир был заинтригован. — А прощаться не спеши, может, ещё обойдётся, ты ж у нас хитрый, как сто шедов.

Рик хмыкнул:

— Это вряд ли. Субличности в поле инициации спекаются с ведущим в одно цельное ядро. Ты, конечно, вряд ли помнишь, эти занятия ты благополучно промечтал. А вот я слушал, потому как, видишь ли, шкурный вопрос. Гарантирую, палево впереди — тем более нужно оторваться напоследок! Кстати, о деле — нормальное такое дельце, тебе понравится. Пора уже, малыш, избавляться от одёжек идеализма. К слову, как тебя Шав бортанула-то, а? Вообще, она права, конечно. Поступила, скажем так, жёстко, но эффективно. Тебе пора взрослеть, и избавление от детской безнадёжной влюблённости очень поспособствует общему процессу. — Рик перешёл на болезненную для Кира тему, что последний не преминул донести:

— Слушай, ну хватит уже! Не прикольно от слова «совсем»! И вообще — не твоё дело, сам разберусь. Тема закрыта. И ты, кстати, прикрывай балаган, мне пора выходить, наверняка ждут уже.

— О! Слова не мальчика — но мужа! Ave, Caesar! Morituri re salutant![18] — Рик ещё скоморошничал, но голос его постепенно отдалялся, пока совсем не растаял.

Кир растрепал волосы, как всегда делал в минуты раздумий. Он хорошо понимал, что специалисты Центра Психокоррекции вцепились бы в него как клещи в бродячую псину, только заикнись он о таких… голосах. Однако сам он наличие столь разговорчивого альтер-эго не считал чем-то из ряда вон выходящим. Норма не норма, но в своё время поначалу придуманный, а после зазвучавший вполне убедительно «близняшка»-инверс очень помог выстоять и не сломаться. Вероятно, Шав права, и дело обстояло именно так: отец, как мог, защищал свою семью — и выбранный им метод сработал, следует признать. Но даже с учётом новых вводных назвать своё детство счастливым Кир не мог. Так что Рик возник не на пустом месте и с возложенными на него задачами справился на все сто. И терять его, между прочим, совсем не хотелось. Как-никак, не чужие.

Поймав себя на повторе, он хмыкнул и решительно шагнул к двери. Пора бы уже сотворить что-нибудь предельно героическое, раз угораздило вляпаться в сто полновесных единиц неизвестно чего сулящего дара. Но для начала — подкрепиться бы, а? Кого бы в провожатые заполучить?

Вопрос, заданный в пустоту, получил незамедлительный ответ, стоило только выйти из кабинета.

Лучезарно улыбающаяся Тали, в очередной раз сменившая наряд, предстала перед ним в чём-то сугубо деловом, но при этом весьма выгодно подчёркивавшем все достоинства её фигуры. Открываемые юбкой стройные ноги стали выглядеть ещё длиннее, талия, схваченная прилегающим пиджачком, стремилась к идеалу, а мерно вздымаемая в ритме дыхания грудь… Кир нервно сглотнул и отвёл глаза.

Вероятно, стоило бы сделать комплимент, говорят, галмам приятно внимание, но шедова задница Рик, способный сочинить что-нибудь этакое, свалил именно тогда, когда на него хотелось бы рассчитывать!

Решив, что дальнейшее молчание лишь усугубляет неловкость, Кир сказал то, что думал в эту минуту:

— Ты потрясно выглядишь!

Тали буквально расцвела — хотя, казалось бы, куда уж лучезарнее можно было улыбнуться? Он незаметно для себя рассиялся в ответной улыбке.

— Какими судьбами тут? — спросил, уже предвидя ответ.

И не ошибся.

— Поскольку Хард по уши занят, а у Эрин дел всегда по горло, мне, как лицу, уже представленному, поручено сопровождать тебя сегодня. Ну, и не только сегодня, если захочешь. Вплоть до… инициации, — она отчего-то запнулась, но тут же продолжила, — можешь считать меня персональным гидом по нашим лабиринтам.

— Лучше и не придумать! — Кир окинул её взглядом, осознавая, что в нём пробуждается прежде незнакомое чувство. Даже не чувство, нет. Право. Право мужчины. Это было внове, и он нервничал. Тали ему нравилась. Сейчас она вела себя так, словно утром ничего не произошло, и Кир не ухитрился показать себя недотёпой. Он был признателен ей за это. То самое, недавно пробудившееся ощущение подсказывало ему, что она заинтересована в нём не меньше — однако всецело довериться инстинкту было почему-то страшновато. Кир провёл рукой по волосам, чтобы отвлечься, и шагнул ей навстречу.

Зажав подмышкой тонкую трубку свёрнутого планшета — таких моделей он не видел, поэтому посматривал с любопытством, — Тали, сходу приноровившись к его темпу ходьбы, указала рукой в направлении лифта:

— Сейчас прокатимся в кафе для сотрудников, давно пора пообедать.

Кир, думавший о том же, согласно кивнул: дельная мысль, и, главное, своевременная!

Тали, украдкой глянувшая на него, усмехнулась:

— Ну да, завтрак ты, по сути, пропустил.

Сердце ёкнуло: пропустил известно почему, ей ли не знать. Неужели подшутит?

Но она, не делая паузы на опасной теме, продолжила:

— Потом нас ждут в гости интели. Говорят, ты очень заинтересовался их работой, но они, не разобравшись что к чему, фактически выставили тебя вон.

Он едва сдержался, чтоб не скрипнуть зубами. Создавалось впечатление, что за сегодняшнее утро он успел побить все рекорды по идиотизму.

Тали бросила сочувственный взгляд и прикоснулась к его руке.

— Ребята просили передать, что очень сожалеют и будут рады пообщаться.

— Ну… Взаимно тогда. — Кир поймал себя на том, что мысль о подобном общении ему действительно нравится. Здешние ребята, в отличие от элитных отпрысков, озабоченных только «прокачкой» навыков да хвастовством очередными, нередко сомнительными достижениями своих отцов, пробуждали в нём живой интерес. Вот Хард, к примеру, оказался отличным парнем, хотя поначалу и вызвал неприязнь — главным образом из-за Шав, конечно.

«Шав. Стоп. Шав сделала свой выбор. А я сделаю свой». Кир незаметно для себя ускорился, будто пытаясь убежать от собственных мыслей. Тали, дробно стуча каблучками, нагнала его и ненавязчиво указала на арку лифта.

Наверх поднимались в молчании, которое, впрочем, вовсе не казалось гнетущим. С Тали хорошо молчалось, уютно. Вот только её невольная близость, будоражащий запах парфюма, смешанного с запахом кожи, волновали, вынуждали отодвигаться и прятать за спиной руки, хотя на деле хотелось обратного — шагнуть вперёд, обнять её и прижать к себе.

Благо, пытка хотя бы не затянулась надолго. Двери распахнулись, и Тали, стоявшая ближе к выходу, вышла в ярко освещённый коридор минус второго этажа. Кир последовал за ней.

Здесь всё оказалось устроено иначе, нежели на офисном этаже. Дверей в огромный коридор выходило куда меньше, да и видимый интерьер не ограничивался нейтральными приглушёнными цветами. Напротив, создавалось впечатление, что дизайнеры, проектировавшие это помещение, по-хорошему свихнулись и заложили в пайнт-инмобов программу «без ограничений». Результат впечатлял. Несмотря на мешанину ярких красок и футуристичных образов, в целом складывалось очень позитивное впечатление. Хотелось улыбаться и шутить. Кир и улыбнулся. А потом и рассмеялся.

— Вот что бывает, когда Безумному Шляпнику доверяют кисть и краски! — Глянул на Тали и смутился: — Ой, прости, ты же не в курсе, кто это…

Тали ответила уверенным взглядом.

— Отчего же. Я читала Льюиса Кэрролла. И не только «Алису» с продолжением.

Кир удивлённо округлил глаза:

— Ничего себе! Но как?

— У элоима, двенадцать лет назад заказавшего меня, были изощрённые вкусы. — Она провела рукой по лбу и нахмурилась. — Среди прочих… изысков фигурировало наличие литературного вкуса и желание его развивать. Так что я не могу не читать — даже сейчас, после перепрошивки. Это базовая потребность, сродни инстинкту. — Она грустно улыбнулась. Потом прошлась длинными пальцами по гладким, свёрнутым в тор волосам и добавила уже деловым тоном: — Между нами, избавляться от неё я и сама не хочу.

Меняя тему, повела рукой по широкой дуге, привлекая внимание к окружающему.

— Всё это только кажется нелепым. На деле же — отлично работает на расслабление. — Отвечая на немой вопрос, пояснила: — Ребята не всегда имеют возможность нормально отдохнуть, а у некоторых — лютая бессонница от переработки. Вот этот этаж для них и придумали: за дверьми — релакс-капсулы и кабинеты лечебного сна. Ну, и кафе заодно. Всем нравится тут обедать. Здесь атмосфера хорошая, заметил?

Он кивнул, припомнив первое впечатление.

Тали продолжила:

— Вот, хорошо, что и на тебя действует, расслабиться не помешает. — Она пристально посмотрела на него и лукаво улыбнулась. — А всё потому, между прочим, что каждое пятно и оттенок рассчитаны и находятся строго на своих местах. Убери хоть что-то — и общность пропадёт.

Кир восхищённо покрутил головой.

— Молодцы. Вот что мне особо у вас нравится, так это взаимная забота. Вы друг другу ближе, чем в элоимских семьях — кровные родственники.

— Верно подмечено. Мы и есть близкие. Кроме ребят, я никому не нужна. И мне кроме них никто не… — она бросила взгляд на Кира, запнулась и продолжила: — … нужен.

Возникла неловкая пауза, которая, правда, не затянулась, Ближайшая к ним дверь широко распахнулась, и на пороге возник высоченный бритоголовый здоровяк в некогда белом, а сейчас посеревшем от частых чисток фартуке. Высоко закатанные рукава открывали мощную мускулатуру. Некогда атлетическая, а сейчас изрядно заплывшая фигура, несмотря на солидные объёмы, наводила на мысль, что под слоем жира до сих пор сохранились весьма внушительные мышцы.

— Ну и? — голос оказался под стать массивной фигуре: зычный и густой бас. — Долго тут маяться будете? Я вам разогревать не стану, придётся холодное есть!

Тали, при виде толстяка засиявшая самой яркой из своих улыбок, не выдержав его тирады, расхохоталась.

— Мой дорогой сердитый шеф, мы уже идём! Я дико соскучилась по твоим фирменным острым гренкам!

Шеф расплылся в довольной ухмылке.

— От то-то же. Давно бы так. Где пропадала, егоза?

С этими словами он легонько шлёпнул проходящую мимо него Тали по весьма, стоит заметить, привлекательным выпуклостям. Кир аж дёрнулся — но она взвизгнула совершенно по-девчоночьи и беззлобно толкнула шефа в кряжистый торс. Кир понял, что вмешиваться не нужно: это традиционный для них ритуал, возможно, и выглядящий странно со стороны, но абсолютно устраивающий обоих участников.

Вход в кафе преградила огромная лапища.

— Новенький? Как зовут? Я — Ларс. Шеф здешний, кормиться у меня будешь.

Кир не без опаски пожал протянутую руку. Вопреки опасениям, пожатие у Ларса оказалось бережным — видно, силу свою он хорошо знал и всегда контролировал.

— Я Кир. Рад знакомству.

Ларс кивнул.

— Взаимно. Людям здесь всегда рады. Проходи. Располагайтесь, где хотите, — он обратился к стоящей у крайнего столика Тали, — основной поток уже пообедал, никто не будет верещать, что его любимое место заняли. А я, — он хлопнул Кира по плечу, — сейчас. Спроворю вам горяченького.

Шеф, двигаясь неожиданно легко для его фактуры, скрылся за дверью подсобки, и Кир, потирая ноющее от выражения дружелюбия Ларса плечо, смог наконец-то осмотреться. Кафе, вопреки ожиданиям, оказалось оформлено в мягких пастельных тонах, в обстановке преобладал минимализм, по панорамным панелям плыли меланхоличные пучеглазые вуалехвосты, создавая мерную зыбь на поверхности виртуальных прудков. Кир уселся рядом с Тали за выбранный ею столик и улыбнулся.

— Слушай, как же здесь здорово! Такое умиротворение, словно все проблемы разом закончились.

Она согласно кивнула.

— Точно, у Ларса всегда так. Он даром что здоровый, но очень добрый. Очень. Он меня, можно сказать, заново собрал, когда я в трущобы попала. Ларс тогда работал вышибалой в… — Тали опустила глаза и принялась крутить в руках салфетку, — в борделе, короче. Там такие порядки были, что меня сломали бы через месяц. Непокорных на дух не переносили. А я ж элитная, в понимании хозяина, та ещё штучка. Ну, вот он и принялся меня обламывать. А как у них обламывают, известно. Избивал. Насиловал. Под настроение пытал. Ему прикольно было, как быстро на мне порезы затягивались. — Она говорила спокойно, глядя перед собой, но выдавали дрожащие руки. — Принято считать, что галмы почти нечувствительны к боли. — Медленно кружась, на пол сыпались обрывки салфетки. — Но только не те, что по спецзаказу. Я создана сверхчувствительной. Я… — Тали снова запнулась. — Для меня лёгкое касание — целая гамма ощущений. — Она пожала плечами. — Ещё повезло, что только он… насиловал. Сказал, пока покорной не сделает, к клиентам не допустит. А у меня в базовых установках — эмоциональность, чувственность. Нестандарт. Индивидуальный заказ. Проще убить, чем перестроить.

Тали посмотрела на Кира в упор. Он выдержал её взгляд и только после этого взял за руки. Поначалу она напряглась, хотела отстраниться, но после расслабилась и позволила забрать обрывки истерзанной салфетки. Он поднёс её ладони к губам. Хотел было поцеловать, но застеснялся, поэтому просто подышал на захолодевшие пальчики.

— Я понимаю тебя. И слушаю.

Она прерывисто вздохнула:

— А всё уже. Почти всё. Когда хозяин в очередной раз меня избил, да так, что я отключилась, Ларс меня выкрал и сбежал сюда, к подпольщикам. И началась совсем другая жизнь для нас обоих. — Тали посмотрела Киру в глаза и грустно улыбнулась: — А до вышибалы Ларс был гладиатором. Шесть сезонов продержался, это рекорд. Собрал нужную сумму и выкупил себя у канала. «Бои насмерть», у элиты в ходу этот канал, слышал, может?

Кир отрицательно покачал головой.

— Точно не знаю, но представить могу…

— Что, ребятки, обо мне сплетничаете?

Шеф нарисовался внезапно, нагруженный громадным подносом, заставленным разнообразной снедью. В мгновение ока большая часть блюд перекочевала на стол. Чего тут только не было! И горячий бульон с полупрозрачными желтоватыми пятнами жира, налитый в огромные чашки, и крохотные, начинённые жареным луком и яйцом, пирожки к нему. И прихотливо уложенные на маленькую тарелочку столь вожделенные Тали острые гренки. И печёные корзиночки с салатами. И какие-то немыслимые, одурительно пахнущие маринады. И — о, Ларс-волшебник! — сочащееся соком мясо, обложенное маленькими разноцветными овощами. Кир сглотнул голодную слюну. От изобилия пищи даже голова закружилась.

Довольный произведённым эффектом, Ларс пророкотал:

— Налетай, мальки! Давай, Кир, не стесняйся, лопай всё, что на тебя смотрит! Негоже пищу студить. И учтите: пока всё не съедите, из-за стола не выпущу! А тут с вами посижу, проконтролирую. Люблю смотреть, как люди едят. — Шеф плюхнулся на жалобно скрипнувший стул, свёл ладони «домиком» и довольно осклабился.

Киру дважды повторять не пришлось. Разыгравшийся при виде такого великолепия волчий голод недвусмысленно намекнул, что угроза Ларса не так уж и страшна: справимся, освоим, а то и добавки попросим!

После первого же откушенного куска пирожка Кир замер. Поразило богатство вкуса. Сразу вспомнились домашние обеды Шав.

Он взглянул на шефа.

— Это же не…

— Во! Видно, что парень в теме! Ясен перец, натуральное! — шеф приосанился и горделиво расправил складки фартука. — Люди ко мне за живой едой ходят, синтент, поди, в любой конуре поесть можно. Вкусно?

Кир энергично закивал, не в силах оторваться от сочного мяса.

— Не то слово! Объедение!

Ларс расплылся в счастливой улыбке.

— Вот она, радость любого профессионала! Благодарные ценители!

Тали, уже насытившись, грызла гренку, откусывая по маленькому кусочку, и, улыбаясь, смотрела то на Кира, то на Ларса.

— Ребята, вы такие хорошие! — с чувством произнесла она и потянулась к Киру. Обвила за шею руками и прошептала на ухо: — Вечером у меня?

Кир едва не подавился. Не сразу нашёлся, что сказать, хотя тело, опережая разум, уже вопило: соглашайся, дурень!

Наблюдательный Ларс, сходу догадавшийся, что происходит, хлопнул ладонями по столешнице:

— Добро, ребятки, с вами хорошо, но дела не ждут. К ужину пора готовиться. Вы тут уже сами, да?

После чего, подмигнув своей подруге, ретировался так быстро, что Кир не успел и рта открыть.

Тали смотрела на него с ожиданием и с какой-то затаённой нежностью. Кир замер, боясь спугнуть момент. Потом осторожно коснулся выбившейся из укладки пряди, аккуратно завёл её за маленькое ушко — и наконец-то ответил:

— Да. Спасибо. Ну, то есть… я очень рад, что ты меня пригласила.

Она улыбнулась и взяла его лицо в круг тёплых ладоней.

— Ты замечательный, знаешь?

Кир усмехнулся:

— Уже знаю.

Тали потянулась вперёд и мягко коснулась его губ: без напора, без видимой страсти — полунамёком, тающим в воздухе обещанием.

— Теперь будет сложно дождаться вечера. Пойдём к интелям, время скорее пробежит.

Очарованный её лаской, он молча кивнул в знак согласия.

В отделе интелей в самом деле оказалось нескучно. Дежурные, полностью погружённые в работу, поначалу никак не отреагировали на вошедших. Картинки, смещаемые или заменяемые очень быстрыми движениями их рук, Кир даже не успевал осознать, не то что оценить содержимое. Потом он присмотрелся к элокам и увидел прозрачные нашлёпки линков за ухом у каждого. Всё стало на свои места. Суперспособности объяснялись просто: они находились в прямом контакте с Айкон и в данный момент действительно обладали фасеточным зрением и скоростью реакций мухи.

Разрешив загадку, Кир довольно ухмыльнулся и оглянулся, ища Тали. Она нашлась в той части комнаты, которая предназначалась для отдыха. Рабочая зона отделялась от этого помещения прозрачным полем, блокировавшим звук. Видимо, внутри зоны отдыха обычно бывало достаточно шумно, в чём Кир и убедился, беспрепятственно пройдя «завесу».

Семеро элоков, комфортно расположившись на тесно сдвинутых полулежачих кушетках, увлечённо резались в космическую стратегию. На голографическом игровом поле закручивалась бесконечная спираль вселенной, распухали и взрывались сверхновые, обрывая нити жизни старых цивилизаций, но зарождая новые; в ближнем космосе обитаемых планет расцветали огненные цветы ожесточённых боёв. Всё это сопровождалось динамичным ритмом новой композиции «Полуночного метеора». Увидев Кира, парни приветствовали его взмахами рук и короткими возгласами, но игру не бросили. Он не без зависти окинул взглядом увлёкшихся игроков. Признаться, сам бы не отказался, но неловко было набиваться в компанию.

Тали нашлась поблизости. Она сидела на маленьком диване в компании светловолосого, уже немолодого элока, медленно потягивавшего тёмное варево из кружки-неостывайки. Оба были увлечены разговором, но при виде Кира мужчина, сунув кружку в руки Тали, поднялся ему навстречу и энергично пожал руку.

— Привет. Добро пожаловать, Кир. Наслышан о тебе. Меня зовут Дад, я координатор отдела. — Потом, придвинувшись чуть ближе, проговорил вполголоса: — По секрету: юные разгильдяи кличут меня Дедом, когда думают, что я не слышу.

Кир невольно рассмеялся. Дад располагал к себе.

— Ты прости, что мы без церемоний, не до того сейчас, Хард загрузил по самую макушку. Ребята в авральном режиме с сегодняшнего утра. Изыскиваем резервы. — Дад дружески хлопнул Кира по плечу. — Твоя инициация очень важна для всех нас. Парни нашли около полусотни плохо защищённых потоков, выкачают оттуда, сколько удастся. На остальное, — он обернулся к уже стоящей Тали, — раскошелится кое-кто из Совета.

Заметив, что брови Кира в изумлении поползли вверх, добавил:

— Не удивляйся, далеко не все члены Совета довольны существующим порядком вещей. Конечно, эти самые недовольные видят в нас послушный инструмент и не очень хорошо представляют себе цели и задачи подполья, но мы их предпочитаем не разочаровывать до поры.

Кир потёр переносицу.

— Умно. Кстати, раз уж разговор зашёл… А какие на самом деле цели у подполья?

Дад пристально взглянул на Кира. Глаза его были серьёзны.

— Хорошо, что тебе это интересно. Я не могу ответить за весь координационный совет подполья, у меня неполный допуск и некоторая часть информации от меня закрыта. Но могу сказать, как понимаю я. Вот смотри, — он повёл рукой вокруг, — кого ты видишь?

Недоумённо пожав плечами, Кир произнес:

— Людей, занятых делом. Э-э… не считая тех, что громят голографический космос.

Координатор одобрительно кивнул:

— Верно. Кстати, эти шалопаи долго не заиграются, скоро пересменка. Так вот, ты видишь людей. Людей занятых. Мыслящих. Создающих что-то новое. Ты, видимо, пока не знаешь, что отсюда, из подпольных мастерских, масса принципиально новых разработок уходит в Эл-Малхут, в мастерские гильдий.

Кир отрицательно покачал головой.

Дад продолжил:

— Конечно, это же не афишируется. Собственно, к чему я веду… Здесь живут тысячи талантливых трибов, не вписавшихся в зимарскую систему. Некоторые оказались среди нас волей обстоятельств, другие пришли по собственному выбору. Да, они лишены возможности, без которой ни один элоим, по мнению Совета, себя не мыслит. Их коэффициент Творца равен нулю. Но они могут создавать живые вещи, они способны улавливать идеи, развивать их, выводить из мира образов в материальную, видимую форму. Если это не создатели, то я ничего не понимаю в творении.

Он говорил горячо, увлечённо. Кир слушал, не перебивая.

— Понимаешь, всё эти люди — сила. Светлые головы. Способности. Нам нужен простор. Нам надоело прозябать в резервации. Понимая, что изначально неравны, хотим немногого: признания. Мы ни в чём не виноваты, но объявлены несмываемым позором семей и тенями при жизни. А ведь есть ещё и галмы, это вообще отдельный разгово…

Внезапно Дад закашлялся. Он выглядел усталым. Кир заметил, с каким напряжением смотрит на него Тали.

После недолгого приступа кашля Дад, потирая грудину широкой ладонью, продолжил:

— Даже если я ещё худо-бедно способен постичь логику этих формалистов, выставляющих за дверь своих неудачных детей, то понять, за что они избавляются и от излишне удавшихся, хоть убей, не могу! Среди нас десять потенциальных творцов — не считая тебя. Хард тоже из них. Его коэффициент превысил норму на три единицы. Он оказался излишне потенциален. И за это его, тогда ещё совсем не приспособленного к жизни пацана, социум вычеркнул из списков живущих. По официальной версии, он, как и все предыдущие отщепенцы, погиб во время инициации. По слухам, его отец так и не подал прошение на рождение нового наследника.

Повисла тягостная тишина. Кир не сразу осмелился её нарушить.

— Дад… Почему ни одному из десяти не провели инициацию здесь?

Тот ответил не раздумывая:

— Потому что ни у кого из них нет ста единиц, а наши возможности ограничены. Ты же — неограниченно потенциален. Мы обязаны рискнуть.

После короткой паузы Дад обронил:

— Если честно, я даже жалею, что ты уникум. Я бы не отказался воспитать себе преемника. Пора уже.

Тали, до этого молча стоявшая чуть поодаль, подошла к ним и, слегка приобняв Дада, протянула ему неостывайку.

— Допей, пожалуйста. Нельзя оставлять.

Он принял чашку и послушно сделал глоток. Тут же его лицо перекосила гримаса.

— Ух, какая ж мерзость!

Тали сочувственно кивнула:

— Знаю. Зато помогает.

Внезапно голографическое поле игры погасло. Элоки, ещё недавно выглядевшие несерьёзными, разом вскочили и целенаправленно двинулись в рабочую зону. Через несколько секунд оттуда потянулась вереница донельзя измученных парней с посеревшими лицами. Не обращая внимания ни на что, они, как подрубленные, падали на кушетки и мгновенно погружались в глубокий сон.

Глядя на них, Дад огорчённо проговорил:

— Выматываются ребятки, большие объёмы берём. Десять смен организовал, всё равно устают. Нельзя в подключении больше трёх часов подряд, выгорают люди.

Он пошёл мимо ряда кушеток, вглядываясь в лица спящих. Возле одного из парней остановился, потом сделал пометку в рабочей планшетке.

Кир почувствовал себя виноватым. Из-за его инициации парни себе мозги жгут, а он на досуге по экскурсиям разгуливает!

Будто прочитав его мысли, Дад нахмурился:

— Ты это брось, ерунды не выдумывай! Общее дело делаем.

Сказал, как отрезал. Но стало легче.

Дад присел на свободную кушетку. Он выглядел так, словно сам только что вернулся из рабочей зоны.

— Ну, мы пойдём. Рада была повидаться. — Тали незаметно толкнула Кира в бок.

Он мгновенно среагировал:

— В самом деле, пора! Спасибо за всё, Дад.

Тот, сдержанно улыбаясь, вскинул руку в жесте прощания.

— Удачи! И до скорой встречи!

В коридоре, на полпути к лифту, Тали остановилась, грустно вздохнула и сказала:

— Болеет наш Дед. Серьёзно. В Эл-Малхуте могли бы помочь, но тут без вариантов, он в списках особо опасных преступников против режима. И что делать, ума не приложу.

Кир обнял её за плечи и привлёк к себе.

— Не знаю, как, но я скоро это исправлю. Иначе на какого шеда нужна эта инициация?

Тали улыбнулась:

— Ты хороший … Не знаю, почему, но я тебе верю.

Он потянулся к её губам — мягким, тёплым. Очень хотелось тепла, очень…

Неловко ткнулся в уголок рта — и отпрянул. Тали не засмеялась.

Провела по волосам:

— Не спеши. Уже скоро.

В лифте они целовались уже по-настоящему. Жаль, что недолго.

Глава 5

Не спалось. Гормональный коктейль до сих пор бродил в крови, вызывая то сладкое томление, то эйфорию. Кир лежал на спине, последние полчаса — не шевелясь, несмотря на немеющую руку. На левом плече, уютно уткнувшись носом, спала Тали. Растрепавшиеся волосы скрывали лицо, и ему очень хотелось отвести густую шелковистую завесу, чтобы посмотреть на неё: спящую, сладко посапывающую, но он удерживался из боязни разбудить.

Тали вздохнула и потянулась, потом повернулась на другой бок, освобождая его руку. Лёгкое одеяло стекло с неё мягкими складками, открыв золотисто мерцающую в полутьме кожу. Кир повернулся на бок, стараясь не потревожить. Сейчас, утолив звериный голод, ему хотелось только смотреть. Ну, ещё и прикасаться, но пусть поспит, пусть… Вожделение, с головой захлестнувшее его несколько часов назад, уступило место нежной благодарности.

Она была совершенна. Всё её тело, тонкое, изящное, вызывало одно желание: касаться, нежно провести ладонью по изгибу талии, опуская руку ниже — к бёдрам, по упругой шелковистой коже, чувствуя тепло, такое близкое, такое желанное. Кир слышал её дыхание и ему хотелось прижаться губами к её мягким чувственным губам, увидеть, как откроются глаза и в них блеснут озорные искры, которые затем сменит тёмный огонь вожделения, и она жарко ответит на его поцелуй. «Так близко, совсем-совсем рядом… Вместе…», — мысли текли подобно сильной реке с чистой водой. Он дотронулся самыми кончиками пальцев до её плеча, и даже от этого лёгкого прикосновения живительная волна радости прошла по его телу. «Какая же она… Удивительная…».

— Не спишь? — голос Тали, приглушённый, немного хриплый со сна, застал врасплох.

— Я тебя разбудил? Прости. — Теперь уже без опаски он потянулся к ней, прошёлся пальцами, как давно мечталось: сначала по нежной коже плеча, после — по плавному скату спины, по головокружительному изгибу поясницы… и вверх, вверх, по тугим округлостям ягодиц, по покатым бёдрам, по длинным ногам — к тонким щиколоткам, на которых его пальцы с лёгкостью смыкаются в кольцо. Тали едва слышно выдохнула и повернулась на спину.

— Твоя женщина будет с тобой счастлива… — в голосе её звучала лёгкая грусть, хотя она и улыбалась.

Кир неспешно огладил её шею и задержал ладонь на тёплом полушарии груди.

— Я счастлив, если ты счастлива со мной.

Пальцы её погрузились в его волосы, вызывая волну томления.

— Я счастлива сейчас. Но я не твоя. Да и женщиной меня можно назвать с большой натяжкой. Я галма, милый. Игрушка.

— Не говори так. Ты — личность. Мне даже в голову не приходит, что ты устроена иначе, чем я. Да и неважно всё это, не имеет значения.

— Ты просто пока не видел альтернативы. А я слишком хорошо знаю, для чего предназначена.

— О какой альтернативе ты говоришь? О другой галме?

— Нет. О настоящей женщине…

Он не столько увидел, сколько почувствовал, что Тали резко отвернулась, да ещё и лицо волосами завесила, скрывая слёзы.

— Ну что ты придумала, какая женщина! Откуда ей взяться, когда они давно вымерли? Иначе и галм бы не было, сама посуди.

Она села и взлохматила волосы, пряча лицо.

— Всё придёт в свой черёд. Зря я этот разговор завела. Испортила момент.

— Ничего ты не испортила. Могу доказать прямо сейчас. Иди ко мне… — Кир потянул её за руку, привлекая к себе, и она мягко опустилась на него, лицом к лицу, глаза в глаза. Поцелуй поначалу слегка горчил от слёз, но потом оба увлеклись, и время в очередной раз остановилось.

Определённо, эта ночь длилась куда дольше обычного.

Кир сам не понял, как вышло, что он рассказал Тали и о сложных отношениях с отцом, и своём нежданном ускоренном взрослении, и о страхе перед скорой инициацией, к которой он, кажется, совсем не готов, и даже о нелепой своей любви к Шав, которая предпочла ему взрослого мужчину. С Тали, как оказалось, не только молчать уютно. Она так хорошо слушала: ни словом не вмешиваясь в поток его откровений, но при этом безусловно участвуя и сопереживая, что Кир открывался без опаски оказаться неверно понятым. Высказался — и стало ощутимо легче. Даже обида на Шав, до этого разговора, похоже, не осознаваемая им и маскируемая другими эмоциями, получив имя, затихла, уступив место светлой грусти, от которой недалеко и до принятия.

— Ну вот, всё тебе выложил. Спасибо, что выслушала. Теперь за тобой должок.

Тали недоумённо приподняла левую бровь.

— Шучу! Откровенность за откровенность. Мне очень интересна твоя история, да неловко спрашивать. Но если бы ты захотела поделиться…

Она помолчала немного, потом, собравшись с духом, начала:

— Понимаешь, до того, как сюда попасть, я была уверена, что все элоимы одинаковы…

Они лежали, тесно прижавшись друг к другу. Кир хотел бы включить свет, чтобы видеть Тали во всём великолепии, но понимал, что в этом случае её откровенность вряд ли продлится. Поэтому он довольствовался тем, что мерно поглаживал её бедро, заброшенное на его ноги, и слушал.

— Когда я… проснулась — ну, в момент осознания — он уже был рядом. Вскрыл оболочку капсулы роста, разрезал амниотический пузырь, снял сеть линка и помог мне сесть. У него были… чуткие руки. Участливый голос. У меня очень болела голова, волнами накатывала тошнота. Просил потерпеть, обещал, что скоро всё будет хорошо. Глаза синие-синие… Больше ничего не запомнила, снова уснула. Очнулась в комнате, в удобной кровати. Он сразу же пришёл… Сказал, что это моя комната, я здесь хозяйка, все вещи в моём распоряжении. Показал гардеробную. Там было очень много одежды, обуви, разных сумок. Я удивилась, зачем столько. Он засмеялся, сказал, что скоро я поменяю своё мнение. Проводил в ванную — в настоящую ванную, понимаешь? Там была огромная ванна: белоснежно белая, стояла на блестящих металлических лапах, на зеркальной антрацитовой плитке, очень красиво… В плитке по ночам отражались звёзды, потому что крыша была прозрачная. В этом доме вообще всё было роскошно устроено, но я тогда ни в чём не разбиралась и принимала как должное. Он заботился обо мне, учил манерам… Объяснял, как правильно носить наряды, что с чем комбинировать. Первые дни кормил чуть ли не с ложечки. Беспокоился, что я плохо ем. Мы много гуляли в парке, он говорил, я слушала. Его рассказы будили во мне что-то, волнение какое-то, маету… И голос его, голос такой… чувственный, с хрипотцой, хорошо поставленный… Порой ноги подкашивались, без преувеличений. Тогда я не знала, что он меня готовил. Развращал тонко, постепенно. Мимолётные прикосновения… прядь, заправленная за ушко… капля ягодного сока, снятая с губ… пальцы, скользнувшие по запястью. И взгляды — то нежные, то обжигающие, всегда секундные… Я теряла над собой контроль, стала плохо спать, тело ждало чего-то. Не понимала себя. Когда он впервые поцеловал, я… Я была готова для него на всё.

Тали села, обхватив ноги. Собрала волосы в толстый жгут, перебросила на плечо, открывая спину. Зябко поёжилась.

— Напрасно я, наверное, полезла в прошлое. Нашла время, когда на тебя это вывалить.

Глядя на выступающие бусины позвонков, Кир ощутил, как от прилива нежности перехватывает горло. Он протянул руку и принялся водить ладонью по её спине — медленно, волнообразно. Когда она слегка расслабилась, тихо сказал:

— Не зря. Мне нужно это знать. Я хочу понять, в чём ещё они меня обманули.

— «Они» — это высшие? — спросила Тали заинтересованно.

— Да, — твердо ответил он. — Что было дальше?

— Дальше… Мы стали близки. Он научил меня всему, сделал женщиной. Сейчас я понимаю, что он отчасти вооружил меня — но не против себя. Перед ним я была безоружна. И мне нравилось, именно нравилось подчиняться его желаниям… То есть это поначалу были желания. Потом он стал требовать. Ломал меня, но опять же, тонко, не торопясь. Я научилась любить всё, что нравилось ему. Через боль, через унижения… Он умел делать боль сладкой… Он подчинил меня, но я не понимала этого, мне не с чем было сравнивать. Я любила его.

Резко обернувшись, Тали взглянула в упор. Кир не отвёл глаза. Погладил её по руке, поцеловал в середину ладошки.

— Я понимаю.

Она заметно расслабилась.

— Спасибо. Мне легко с тобой. В общем, с моего пробуждения прошло несколько месяцев. Немного отойдя от чувственного угара, я начала думать. Появились вопросы. Я не знала себя. Я была его женщиной, но ничего не знала о себе. И тем более о мире. Пыталась спрашивать — он отмалчивался, отвлекал меня ласками, говорил, что не стоит тратить время на глупости. Потом вообще перестал реагировать на мои вопросы. Уходил куда-то, ничего не объясняя, поначалу на день, но вскоре перестал и ночевать. Разлука порой растягивалась на неделю. Страдала, мне было больно дышать без него. Когда он возвращался, возвращалась и жизнь. Я умоляла его не оставлять меня, но он был непреклонен. В один из его уходов, проснувшись, обнаружила, что в комнате появился новый предмет. Тогда я ещё не знала, что это панель «Эцадат» — с ограниченным функционалом, конечно. Мне казалось, что это знамение, что моя жизнь необратимо меняется. По большому счёту, так и оказалось. Панель включилась при первом же прикосновении. Передо мной открылась… книга. Я начала читать — сразу же бегло, без затруднений. Меня это нисколько не удивило, я ведь думала, что так и должно быть. Я же ещё не знала, что в меня вложены многие умения. Книга… ещё книга… ещё. Мне было мало. Я оказалась всеядной. Проза, поэзия, справочники, энциклопедии — всё шло в ход, всё приносило открытия. Книги, пусть и частично, но заполняли пустоту. В них менялись времена, события. И языки тоже. Я поняла, что с лёгкостью читаю на разных, в том числе и земных. Это я сейчас знаю, что они земные, тогда не видела разницы. А ещё оказалось, что в книгах много людей — и они все такие непохожие, они испытывают чувства… любят, ненавидят… страдают, как я… Значит, я тоже человек, и есть целый мир других людей. Это поразительное открытие всё меняло, но мне не с кем было его обсудить. Кстати, именно тогда я узнала, что у людей есть имена. Он не называл меня никак, и мне никогда прежде не приходило в голову, что у него может быть какое-то личное обозначение.

Повисла пауза. Кир ждал, ничем не нарушая тишины. Вскоре Тали начала говорить. Темп её речи ускорился, голос зазвучал громче и резче.

— Он вернулся. Был странно одет — вопреки обыкновению, не в удобную тогу из поллака, а в какой-то серый комбинезон, похожий на униформу. Но всё это было для меня не важно. Я бросилась к нему, меня захлёстывала радость. Но он даже не позволил себя обнять. Снял руки с шеи, отстранил меня — буквально отодвинул — и сказал, что отныне я должна держаться от него подальше. Он больше не может, да и не хочет быть со мной. И вообще, через несколько дней, после операции гименопластики, я должна переехать в дом к своему хозяину. Всё это говорилось сухим официальным тоном, держался он соответственно. Я спросила, что мне делать без него. «Что хочешь, мне всё равно». Я ничего не хотела без него, он знал это. Спросила, зачем мне хозяин — ведь я же не вещь? Он криво ухмыльнулся и сказал, что я — галма, а любая галма — вещь и есть, и создаётся только потому, что за это платят. Я — элитный заказ, за меня заплачено целое состояние. Мне казалось, что это кошмарный сон. С таким невозможно было примириться. Плакала, умоляла, в ногах валялась — мне было всё равно, я пошла бы на любое унижение, только бы вернуть всё, как было. Как могла, как умела, пыталась склеить свой мир из обрывков. Он оставался холоден, делал вид, что не замечает меня. Потом нахлынула злость, я кричала, обвиняла его. Он влепил мне пощечину — выверенную, словно не впервые так… вразумлял. После сел в кресло, вальяжно, с комфортом расположился, закинул ногу на ногу и спросил, хорошо ли я понимаю своё положение. Я призналась, что вообще ничего не понимаю — да и с чего бы? И он наконец-то всё мне объяснил. Наглядно.

Тали передёрнуло.

— Он отвёл меня на фабрику. На фабрику галм… И показал полный цикл.

Кир болезненно поморщился. Живо вспомнилась его собственная экскурсия, которую в обязательном порядке проводили для каждого мальчика, достигшего десяти лет. Отец, подписывая разрешение, сказал, что это хороший повод, чтобы избавить юных придурков от опасных иллюзий. Можно представить, что испытала Тали, увидев «полный цикл». Все эти огромные прозрачные чаны, в которых созревает вздувающаяся пузырями бесцветная биомасса; мерно сокращающиеся трубопроводы, разгоняющие материал к капсулам роста; сами капсулы, похожие на коконы, удерживаемые над полом сетью тонких питающих жгутов; отдел кромат-технологий, в котором из гелеобразного материала выращивается основа будущего мозга галм; цех запчастей, где формируется скелетная основа из флемета[19]. А чего стоило увиденное в помещении для отбраковки: обнажённые, шевелящиеся, лежащие вповалку тела, в которых не проснулся разум. Можно только представить, что перенесла Тали… Проводящий экскурсию элоим с гордостью поведал побледневшим и притихшим мальчишкам, что в цикле производства даже брак не пропадает — весь материал разбирается на составляющие и используется повторно. Экскурсия произвела на Кира гнетущее впечатление. Единственным местом, где он почувствовал себя относительно спокойно, оказался отдел проектирования. Там голограммы галм медленно вращались в воздухе или, принимая различные позы, демонстрировали гибкость и изящество. Пели, меняя голоса, до тех пор, пока не достигались нужный тембр и диапазон. В один миг отращивали длинные волосы и столь же мгновенно обзаводились модными стрижками; послушно становились томными блондинками, острыми на язык брюнетками, озорными рыжими, робкими синевласками, горделивыми обладательницами пепельных грив; бронзовокожими, бледными, антрацитовыми, оттенка оливы — и, повинуясь взмаху руки проектировщика, распадались на атомы.

Он не выдержал, обнял Тали, прижался со спины, словно желая закрыть собой, и прошептал куда-то в спутавшиеся волосы:

— Ерунда это всё. Дети, созревающие в матке, тоже не ахти как выглядят. Да и когда рождаются — зрелище не для слабонервных. Не важно, как создаётся новая личность, важно — кем становится. Ты в тысячу раз лучше всех этих рождённых и унаследовавших. Ты — настоящая. Живая. Невероятно красивая, умная, желанная. Забудь всё, что там видела.

Тали прижалась к нему теснее, пытаясь перебороть нервную дрожь.

— Он сказал, что случаи, когда в чаны с биоматериалом попадали не только кадавры, но и строптивые галмы, не так уж редки. Предложил хорошенько подумать, дал день на размышления. Я ответила, что размышлять не буду, потому что согласна делать всё, что он скажет. Мне было очень страшно. Как о последней милости, попросила ответить только на один вопрос. Зачем? Зачем приручал, развращал, влюблял в себя, если знал, что скоро предаст? Он гаденько так ухмыльнулся и заявил, что всего лишь выполнял свою работу. Потом вообще приказал мне заткнуться и собираться. Я ничего не взяла из того дома. Просто не смогла. Каждая вещь говорила со мной на том языке, который я не имела права помнить.

Через три дня я оказалась в доме Слак-Поца. Знаешь такого? — Тали привстала на локте, чтобы посмотреть на Кира. Он отрицательно качнул головой. — И хорошо, что не знаешь. Отвратный боров. Не хочу вспоминать. Через полгода он продал меня — даже не выгнал, а продал задёшево — в трущобный бордель. Просто так. Потому что наигрался. Сказал, что мне до живой всё равно далеко. А мне тогда уже всё равно было, хоть в заведение, хоть в чан на переработку. Если бы мне здесь не помогли некоторые воспоминания приглушить, не знаю, кем бы я стала…

Кир гладил её по волосам. Она уютно молчала, рисовала на его груди круги и сердечки, и каждое касание её тонкого пальчика рождало волну тепла.

— Знаешь… — голос её звучал приглушённо. — Только не смейся, ладно? Я ведь стихи пишу.

— Ух ты! — Кир улыбнулся. — Серьёзно? Сама? — Тали фыркнула. — Ох, ну да, ерунду говорю, конечно же, сама. Прочтёшь мне?

Тали вздохнула.

— Неа. Читать не буду. Стесняюсь. Давай так покажу.

Она наощупь нашла на прикроватной тумбочке свиток планшета, аккуратно развернула и активировала режим чтения. Через несколько секунд перед глазами Кира побежали строки…

Рождаешься — и падаешь. Ты — грязь,

ты хуже грязи, ты — прообраз грязи.

Кричи в себе, старательно смеясь,

пока не возвратили восвояси,

к исходникам, в бурлящий слизью чан,

в бездонную тоску — к первоосновам.

А тот, в чьих жилах тухлая моча,

а тот, кто знает жизнь и помнит Слово,

возьмёт тебя — бездушно, словно вещь

(хотя ты — вещь и есть, пока вы вместе),

войдёт в тебя. Войдёт — и выйдет весь.

А ты готовь спектакль любви и лести.

А ты пеки оладьи поутру,

а ты плети без смысла разговоры,

скользи летящей тенью по ковру —

он пресыщается. И ты откроешь скоро

и дверь наружу, и бездонный страх,

и боль такую, у которой имя

не-на-зы-вае-мо.

Ты грязь. Так падай в прах.

И возродись потом под мастерскими,

где боги пишут проги и куют

пускай не счастье, но — живые вещи.

Тебя починят и вернут в уют,

тебя согреют и не оклевещут

не боги, нет, — такие же, как ты:

отверженные, нищие, изгои.

…А он идёт, идёт из темноты…

Не бойся. Пусть дойдёт — и дверь откроет.

— Я… Я не знаю, что сказать… Это сильно. И это больно. — Он действительно был под впечатлением. — Ты чудо, Тали. О какой ненастоящести можно говорить, когда ты сама — творец?

Она издала какой-то странный звук — то ли всхлипнула, то ли нервный смешок подавила — и спряталась у него подмышкой.

— Только не говори никому. Я не показываю.

— Никому ни за что. Это наш с тобой секрет будет. Ты, главное, пиши, хорошо? Я всегда буду рад читать тебя, если ты, конечно, захочешь поделиться.

Тали, не поднимая головы, энергично закивала.

— Я не пишу, я записываю. Когда приходит. А приходит редко. Но я теперь обязательно буду слушать. И писать… для тебя…

В комнате начало светлеть — система активировала режим мягкого пробуждения, но Тали взмахом руки вернула полутьму.

Кир пропустил между пальцев шелковистый локон и проговорил негромко:

— Хорошо, что ты здесь. То есть, не совсем хорошо, что… в такой обстановке, но… ты хотя бы в безопасности…

Думать о том, что Тали может кого-то принимать в этой комнате, было неприятно.

Она сперва озадаченно нахмурилась, а потом тихо рассмеялась.

— А-а-а, кажется, я поняла… Ты решил, что здесь тоже бордель, да?

— Эмм… а разве нет? — Кир почувствовал себя неловко. В самом деле, с чего он взял, что здесь притон?

— Да нет же! — Тали уже хохотала в голос. — Давно уже нет! Ещё до моего прихода здесь всё поменяли! Бар оставили для отвода глаз. Этот этаж так оформлен только для маскировки. Тут же штаб, самое сердце подполья, какой притон, сам посуди?

— Ну да… Что-то плох я в последнее время в анализе. Гормоны расшалились, не иначе. — Он смотрел в её улыбающиеся глаза и чувствовал себя как никогда хорошо и уместно.

Тали коснулась его губ лёгким поцелуем.

— А хочешь, ещё что-то расскажу? — Дождавшись его кивка, продолжила: — Пару лет назад ребята-интели разыскали моего первого… учителя. — Последнее слово прозвучало саркастично. — Ну как нашли — в базе данных «Эцадат» раскопали. Оказалось, что он вовсе не элоим из элиты, каковым себя подавал. И дом не его ни разу. Служебный, скажем так. Для антуража. Его коэффициент Творца даже до полной двойки не дотянул. Такой вот уродился… «демиург» с одним-единственным талантом — к лицедейству. Порог эмоциональности предельный. Склонность к садизму. Неуверенность в себе. Ему предложили на выбор либо психокоррекцию, либо такую… непыльную работёнку. А актёр он хороший. Гад. Гад тоже хороший, да. Представляешь, скольких ещё по спецзаказам он вот так же обломал? А то и изощрённей — вспомни девиз «Ганнэден»: «Исполняем любые желания!». Только вдуматься: одна жирная сволочь заказывает себе игрушку, «способную тонко чувствовать и остро, эмоционально, а главное, нестандартно реагировать на раздражители», — Тали произнесла это так, что сразу стало понятно, откуда цитата. — Один платит, а второй — портит. Именно так, как папику надо. Тонко. Во всём двусмысленно. Впрыскивает яд и доводит на медленном огне. Ох, как же я их ненавижу!

Кир подгрёб её к себе под бок, принялся медленно оглаживать.

— Хватит. Теперь всё-всё рассказала — и выбрось это из головы. У тебя совсем другая жизнь — вот и живи её в полную силу, не позволяй ядовитым семенам в ней прорастать. — Он потянул на себя одеяло, заодно укутывая и Тали. — Знаешь, женщина… Я, кажется, спать хочу. А потом тебя — и это уже без всяких «кажется». А потом есть. Или снова тебя? Ладно, после решу. Ты тоже спи, хорошо? Нам же некуда спешить…

Он выключился мгновенно. Тали ещё покопошилась под боком, устраиваясь поудобнее, но вскоре затихла. Последняя мысль, которую она уловила перед падением в манящую темноту, было «… как это некуда спешить? Инициация завтра…», но сон уже кружил и затягивал в воронку.

Определённо, им выпала самая долгая ночь в жизни. Спросить бы пана Хронака, чьих это рук дело, но старый хитрец наверняка не ответит, а только лукаво ухмыльнётся в усы.

Глава 6

Избранность чревата. Гениальность наказуема. Ни один дар не обходится без отдарка. Сколь верёвочке не виться, а от судьбы не уйти. И столкнувшись с ней нос к носу, не стоит оглядываться назад — тем более, если за спиной остаётся так много хорошего. Пусть хотя бы прошлое меняется без тебя.

Кир расстался с Тали несколько часов назад, а уже казалось, что прошла вечность. Он сидел в кабинете Харда, где с самого утра собрался весь координационный центр, и отстранённо слушал, как обсуждается его ближайшее будущее. Конечно, для него не явилось новостью то, что любая инициация несёт в себе определённый риск, — эта мысль старательно доносилась преподавателями и личными кураторами на протяжении всего курса обучения. Однако, осознав, что принципы элоимского социума, сохраняющие прежде всего стабильный, тысячелетиями не меняющийся уклад, в основе своей оказались лживы, Кир стал скептически оценивать все знания, вынесенные из прошлой жизни. Страх перед инициацией хорошо держал юношей в подчинении, так что было бы по меньшей мере странно думать, что эту возможность не задействуют в своих целях высшие. Теперь он практически не сомневался, что риски инициации намеренно преувеличены, и умереть в ходе неё невозможно. Но вот выкладки аналитического отдела говорили об обратном, и именно их сейчас так эмоционально обсуждали все участники совещания.

«…свести к нулю не удастся!..», «…потом не говорите, что мы не предупреждали!..», «…как хотите, но я на себя такую ответственность брать отказываюсь…», «…и никто не гарантирует, это крайне рискованно…», «…погодите, коллега, о чём нам говорит эта цифра, ну, взгляните же!..», «нет, ну вы сравнили: у них — и у нас! вы ещё гойку с человеком сравните, популист!» — офис гудел на разные голоса, перед дискутирующими то и дело разворачивались всё новые и новые голографические листы с длинными рядами формул и расчётов. Споры множились, но истина не рождалась. В воздухе звенело напряжение. Кир ощущал его почти физически — привкусом металла на языке. Но вопреки царящей вокруг нервозности, он был спокоен и собран. Воля в нём нарастала, готовясь перейти в намерение.

Выждав ещё несколько минут, он встал и поднял правую руку ладонью вперёд.

— Минуту внимания, уважаемые.

Несмотря на негромкий голос, слова его прозвучали уверенно и не остались без внимания — Орт, глава безопасности, сразу же отреагировал, зычно призывая к молчанию. Дожидаясь, пока уймутся последние разгорячённые диспутанты, Кир всматривался в лица этих людей, ещё несколько дней назад незнакомых, но сейчас уже ставших близкими. Они, такие разные, объединялись идеей, зажигающей их изнутри. Спустя несколько секунд взгляды всех присутствующих обратились на него, и он начал:

— Признаться, я мало что понял из ваших споров, но уловил, что при прохождении инициации мне может угрожать какая-то серьёзная опасность…

— И не просто может, юноша, не просто может! — резво вскочил с места сухонький, похожий на богомола, старичок-научник — Ламд, заведующий отделом экспериментальных технологий. В начале совещания их познакомили, но пообщаться так и не довелось. — Мой дорогой, вы — ходячая бомба, понимаете вы это? Процедура перерождения для неофита с таким потенциалом никогда прежде не проводилась — во всяком случае, в рамках действующей реальности. К слову, я не поручусь так же и за то, что сама реальность устоит. Процент риска настолько велик, что я лично… — тут он обвёл собрание подозрительным взглядом, словно ожидал, что ему начнут возражать, но желающих рискнуть не нашлось, и он продолжил: — …так вот, я лично настоятельно рекомендую вам отказаться от инициации. В противном случае… — энергично жестикулируя, Ламд попытался найти бронебойные аргументы, но понял, что ситуацией не владеет, и раздражённо закончил: — Впрочем, что я могу? Мне останется только сожалеть.

Ламд сел, демонстративно сплетя руки-веточки на груди. Вопреки неубедительной фактуре, бойцовский дух горел в нём так ярко, что Кир с уважением склонил голову.

— Благодарю.

Ламд в ответ лишь пожал узкими плечами и скептически вздёрнул брови, уже предвидя ответ.

Кир обвёл глазами собравшихся и заговорил — не спеша, взвешивая каждое слово:

— Я признателен каждому из вас: и тем, кто, здраво оценивая риски, пытается меня остановить, и тем, кто разделяет моё намерение и не отговаривает. Хочу, чтобы вы понимали: я осознаю, что моя инициация потенциально опасна. В спорах пора поставить точку — и я её ставлю. Инициация будет. Я хочу пройти её как можно скорее.

Собрание снова загудело, но Кир не вслушивался. Он воспринимал происходящее уже со стороны, приглушённо. То чувство, что владело им сейчас, можно было охарактеризовать одним словом: предопределённость. Она вступила в силу сразу после его слов, и Кир чётко осознавал, что назад дороги нет. Конечно, в отличие от какого-нибудь астрономического объекта, который после вовлечения в орбиту притяжения чёрной дыры и приближения к точке невозврата может только падать, утрачивая свою природу в разрушительном растяжении, выбор у Кира был. И он знал об этом. Но также он знал, что не отступит, потому что вела его не только длинная цепь событий, лишь на первый взгляд не связанных между собой, но и его собственная воля — воля нового, уже вступившего в фазу необратимой метаморфозы существа. Во внешнем мире сейчас не нашлось бы никого, кто смог бы повлиять на его решение. Он обратился в себя в поисках опоры. Самое важное сейчас происходило в нём — значит, и силу он мог обрести только в себе.

После заявления Кира дальнейшее обсуждение утратило всякую актуальность, и вскоре участники разошлись. Разгорячённые спорщики, покинув кабинет, всего вероятнее, продолжили диспуты кулуарно, уже чисто из научного интереса, а технари, теоретические выкладки научников рассматривавшие исключительно с практической точки зрения, занялись последними проверками оборудования. В кабинете остались только Кир и Хард.

Хард, за прошедшие несколько суток спавший в лучшем случае часа четыре, с силой потёр ладонями лицо, потом взъерошил волосы и сказал, гвоздя Кира тяжёлым взглядом:

— Ты действительно осознаёшь, на что идёшь?

Тот даже не успел заговорить, как Хард продолжил:

— Погоди. Выслушай. Я не собираюсь тебя отговаривать. Я хочу знать наверняка, что ты не отступишь в последнюю минуту — там, на входе в Сферу. Потому что если ты струсишь, я тебя собственноручно размажу. Буквально. Прими это во внимание и хорошенько подумай ещё раз. Пока ты можешь уйти. Ещё можешь. Конечно, многие не поймут, но мы будем тебя прятать до последнего — даже в ущерб своим.

Как бы случайно обронённое «своим» могло бы больно задеть ещё сутки назад. Кир подумал об этом, но без эмоций. Не хотелось ничего доказывать. Его решение уже было принято и не подлежало отмене. Но Хард ждал гарантий, поэтому он сказал просто:

— Я не отступлю.

Насупив густые брови, Хард долго вглядывался в его лицо. Кир смотрел прямо, глаз не отводил. Реакция Харда его не волновала. Наконец визави перевёл взгляд на свои сжатые кулаки и обронил:

— Добро.

Но вслед за этим лицо его перекосила гримаса, он пристукнул увесистым кулаком и заговорил — горячо, зло:

— Шед! Вот хоть убей, но я тебе не верю! Ну кто ты есть, а? Папенькин сынок, выскочка, недоучка! За что тебе такая сила? Что ты можешь с ней сделать — ты, сосунок, жизни не видевший?!

Он ещё продолжал говорить, — тёмные слова, прорвавшие плотину подсознательного, сложно было перенаправить в русло благоразумия, — но Кир его не слышал. Внезапно ему открылось какое-то иное зрение, сродни тому, что недавно при очистке Фаэра активировал отец. Но если тогда Кир видел суть физических тел вплоть до атомарной сетки, то сейчас он начал различать эмоциональный фон Харда. Красный туман, истекающий из горла и окружающий его голову, выдавал яростный, но неправедный гнев — потому что багровое пульсирующее облако перевивали мутно-зелёные жирные щупальца, выходящие из сердца.

Повинуясь внезапному импульсу, Кир встал и простёр левую руку. По ней из середины груди мгновенно побежали ручейки тепла, кончики пальцев начало покалывать. Кир с удивлением увидел, что рука подобием перчатки окружена плотным золотистым мерцанием. Он лишь слегка двинул ладонью, мерцающее облако стекло с пальцев и поплыло к Харду. При соприкосновении с тёмным туманом, заволокшим его голову, облако немного дрогнуло, но не распалось — напротив, через секунду загустело и интенсивно замерцало. Грязные цвета, окружавшие Харда, начали светлеть. Красный вскоре сошёл на нет, а болотно-зелёный сменился ярким и чистым оттенком сочной травы.

Хард громко выдохнул и умолк на полуслове. Он выглядел донельзя озадаченным и смущённым.

Кир подбадривающе кивнул:

— Всё нормально, забудь. Я понимаю, что тебя побудило сказать это. Все мы люди. Я бы тоже завидовал… Наверное.

— Я… — Хард закрыл глаза широкой ладонью. — Шед, ну я и сука… Сам не понимаю, откуда всё это. Хотя нет, понимаю. Завидую, да. Злюсь дико.

Он отвёл руку от лица, посмотрел в упор. Взгляд у него был усталый.

— Знаешь, до твоего появления я тут самый потенциальный был. Понимал, что никогда не реализуюсь, но знал, что первый — и могу. Это грело. А ты, пацан, не успел появиться, как в два счёта меня сделал. И теперь дальше пойдёшь, а я — до конца жизни здесь. Так-то вот. Жизнь по-прежнему несправедлива.

— С этим не поспоришь. — Кир сел в кресло напротив Харда. — Потому и говорю, что понимаю тебя. Может, ты не в курсе, но я свой дар не просил. Я с ним родился. Меня, знаешь ли, не спросили. И что будет после, не очень-то представляю. Вот, говоришь, дальше пойду. Куда? Кем я выйду из Сферы? Если выйду, конечно…

— Прости, — угрюмо проронил Хард. — Сорвался я. Вот так, нечаянно, в собственное нутро заглянешь — а там мерзости столько, что жить потом тошно.

Кир пожал плечами:

— Ну так это же хорошо, что заглянул. Нарыв проще вскрывать, когда границы его чётко обозначены. Ты умный, справишься.

Хард криво ухмыльнулся:

— Ладно, док, можешь не лечить мне мозги, у меня для этого Эрин есть. Правда, она сейчас Тали утешать примется, но ничего, и на меня сил хватит.

При упоминании имени Тали Кира ожгло. Сам не ожидал, что так остро придётся. В груди мгновенно вспыхнул карминовый цветок — Кир видел его столь же явственно, как и собственные руки. Вот хрупкий стебель, с трудом удерживающий крупную головку бутона, вот многочисленные лирообразные лепестки, которые начали раскрываться, медленно обнажая бледно-розовую сердцевину с тонкими тычинками, роняющими золотую пудру пыльцы. Живой. Красивый… Жаль, что придётся сорвать.

— Передай Тали, что я… я благодарен ей за всё.

— Да иди ты! — Хард заиграл желваками. — Сам такое передавай! Не понимаешь, что ли, что в такой ситуации женщина другое хочет слышать? Соврать мог хотя бы?

Кир поморщился.

— Да. Конечно, мог бы и соврать. Но она всё равно не поверит. Я же ухожу — и от неё в том числе. И каким вернусь — если вернусь, никто не скажет.

— Так. Хватит. Куда ты денешься. Каким надо, таким и вернёшься! — хлопком ладони о стол Хард поставил точку в разговоре. — А теперь слушай внимательно, о деле говорить будем.

Он сцепил ладони в «замок» и принялся постукивать ими по столешнице. Потом вперил взгляд в Кира.

— Я, собственно, вот почему так напрягаюсь… Мы с ребятами… Короче, время пришло выходить из тени и показывать системе, что́ мы есть. Твоя инициация — наилучший момент для этого. Что-то мне подсказывает, что после неё элоимское устройство утратит как минимум три из четырёх основополагающих столпов…

Предвосхищая реплику, поднял вверх правую ладонь.

— Сейчас объясню. В общем, с началом инициации интели внедрятся в Айкон и забьют все потоки нашей трансляцией. Сам понимаешь, с учётом этого отступить ты никакого права не имеешь. Не знаю, как надолго парни сумеют удержаться, но основную часть мы в любом случае залить успеем. Должны, — поправился он и продолжил: — Снимать будем «мухами»: для экстремальной съёмки самое то — «фасеточный взгляд», масса обзорных точек, мобильность, опять же. На тебя тоже «букашку» прицепим. Она, конечно, в Сфере с началом излучения в момент сдохнет, но хоть что-то передать успеет. Подорвём основы, как думаешь? — Хард уставился на Кира и хмыкнул: — Бомба ходячая!

Взгляд у него был нехороший, с лёгкой сумасшедшинкой. Похоже, грядущие перспективы его весьма впечатляли. Но и пугали, не без того.

Кир неожиданно для себя улыбнулся. Странное состояние отрешённости не отпускало, но полной отстранённости от происходящего уже не было. Что-то происходило в нём и с ним помимо воли — так плод в материнской утробе незадолго до родов переворачивается головой вниз, а немного позже продвигается в тесный родовой канал, повинуясь закону, одинаковому для всех живых. Внутри себя он ощущал нарастающую готовность действовать, это будоражило, раздражало, мешало рассуждать. Впрочем, возможно, и к лучшему, что мешало: рассудок — известный паникёр. А отступать нельзя. Даже сейчас — уже нельзя.

Хард встал и с наслаждением потянулся.

— Оставлю тебя — дела. Ты посиди пока, Шав должна подойти. Успеете попрощаться. По плану часа через три начинаем. Если не передумаешь…

Последняя фраза, сказанная пусть и вполне беззлобно, означала, кажется, не только шутку, но Кир предпочёл не углубляться в вербальные и смысловые оттенки. Известие о скорой встрече с Шав всколыхнуло в нём недавно улёгшиеся эмоции.

В ожидании её прихода он мерил шагами огромный кабинет, пытаясь определиться, как себя держать. Плотность происходящего была очень высока, Кир не успевал осознанно переживать череду знаковых изменений. В последнее время он только и делал, что с огромной скоростью нёсся вперёд по течению бурной событийной реки. Именно сейчас, поставленный перед фактом свидания, он осознал, что и пострадать толком из-за ушата ледяной воды, вылитого Шав на костёр его юношеской страсти, не успел. Впрочем, как и ожесточиться по тому же поводу. Кроме того, появилась Тали, тонко разбавившая горечь и превратившая поражение в победу…

Нет, обиды на Шав не было. Бутон яркого карминового цветка, сорвать который рука не поднималась, раскрылся на ветке того самого дерева, что посадила и вырастила в нём Шав. Да что там, сама Шав была этим деревом — со жгутообразным перевитым стволом, с тонкими ветвями, без колебания колющими грубые чужие руки. И, как цветок Тали, все последующие цветы будут распускаться на нём: изящном гранатовом дереве с мощными корнями, имя которому — Женщина…

— Привет!

Кир пропустил её появление. За доли секунды, что поворачивался к ней, сердце успело сбиться с ритма. А когда увидел — пустилось вскачь, навёрстывая пропущенные удары.

Она улыбалась. Сияла. Когда она так улыбалась, миру можно было простить любые несовершенства.

— Тали… Я… Я боялся, что уже не увидимся. И… что увидимся — тоже.

Она порывисто шагнула навстречу. Обняла. Всей собой обняла. Приняла такого, как есть, — и отступила. Отпустила. Ушла. Только и осталось, что запах её тающий, едва уловимый, с тонкой горчинкой, да ощущение рук нежных, обнимающих шею. Была — и нет. Нет? Неверно. Есть. Цветок остался. Пусть он никогда не станет плодом, но цвести будет, сколько сил ему отпущено.

Когда через несколько минут появилась Шав, он уже смог взять себя в руки. Эмоции улеглись, вернулось недавнее спокойствие.

Объятие Шав — дружеское, крепкое — одарило теплом. Ни нервного жара, ни тяжкого вожделения, ни спазма во внезапно пересохшем горле… Маета осталась в прошлом. Всё названо, определено и уже находится на своих местах. И это хорошо.

— Рад тебе. Как отец?

Шав приподняла правую бровь и кивнула:

— Замечательно. Ты растёшь буквально на глазах. Отец… в порядке. С учётом известных тебе обстоятельств — более чем. Держит оборону. Думаю, сутки у нас ещё есть.

— А ты, надо думать, уже начала новую жизнь? — Кир улыбнулся. — С удовольствием отмечаю, что ты в ней не менее прекрасна, чем в прошлой.

— Ого… Ты и науку тонких комплиментов успел освоить? — Она ответила сдержанной улыбкой. — Здорово, что ты и Тали… Ну… Она очень тебе подходит.

— Могла бы подойти… — выражение его лица изменилось, стало собранным и серьёзным. — Но я рад, что у нас было хотя бы пару дней.

Шав провела рукой по его волосам. Знакомая с младенчества ласка больше не плавила Кира на медленном огне желания.

— Да. Хорошо, что получилось так. Тебе будет легче… пройти. И когда пройдёшь, — а ты пройдёшь, я уверена, — изменится абсолютно всё.

Он потёр лоб.

— Я, наверно, чего-то не понимаю. Если в ходе инициации никто, как оказалось, не умирает, с чего разгорелся сегодняшний сыр-бор на совещании? Почему они опасаются за мою жизнь?

— Знала, что спросишь. А ты подумай. Все ответы есть в тебе. Спроси себя, на что похожи Сферы элоимов. Ведь ты уже видел их… со стороны.

Шав согнула в локте левую руку и кисть таким образом, словно собиралась принять на ладонь маленький поднос… например, для фруктов…

— Виноград! Виноградная гроздь, да? — мгновенное озарение высветило воспоминание, подавленное после зачистки Фаэра. — Ты хочешь сказать…

— Я много чего хочу сказать, но не имею права. Ты должен всё найти в себе. И ответы, и — что намного важнее — правильные вопросы. И… выход.

Она нахмурилась и сложила руки на груди.

— Риск, бесспорно, есть. И немалый. Здесь я разделяю опасения Ламда и других аналитиков. Ты не прошёл полный цикл подготовки, многого не знаешь. Даже с… воображаемым пространством практически не работал. Но выбор невелик: либо отчаянный разбег, толчок и… взлёт, только взлёт!.. Либо… Если Совет до тебя доберётся… Не хочу пугать, но в этом случае для тебя будет лучше умереть сразу.

— Не доберётся. — Голос Кира звучал твёрдо и уверенно. — Я уже говорил и тебе повторю: инициации — быть. Я сам знаю, что мне это нужно.

На запястье Шав ярко вспыхнул экран браслета-коммуникатора, и, не дожидаясь ответа, Аш-Шер быстро заговорил:

— Шави, меня сейчас сопроводят на ментал-допрос. У вас остаётся от силы час.

Кир почувствовал, как обрывается сердце.

Отец кашлянул и после секундной заминки добавил:

— Обними… нашего балбеса за меня, — и отключился.

Шав, не успевшая ответить, досадливо поморщилась и перевела взгляд на Кира. Глаза её, потемневшие из-за расширившихся зрачков, выражали тревогу, но голос звучал сдержанно:

— Что ж, ты сам слышал. Пора.

Кир не понял, когда успел шагнуть ей навстречу и принять в раскрытые объятия. Она прижала его к себе — отчаянно, словно навсегда прощаясь, и сразу же отстранилась.

— Всё будет хорошо. Всё получится. Ты, главное, помни — мы тебя любим. Мы все в тебя верим. И ждём. Сколько бы лет тебе ни понадобилось, чтобы найти дорогу домой — ждём и любим.

— И я… люблю вас.

Голос его дрогнул. Шав, бормоча: «Соринка в глаз попала», прошлась пальцами по кончикам ресниц, старательно убирая несуществующий мусор. Кир, изо всех сил старающийся сохранить невозмутимость, сделал вид, что поверил.

Чуть позже, в сутолоке и нервозности последних приготовлений, именно этот момент — Шав, трогательно скрывающая слёзы, — вставал перед глазами снова и снова. Возможно, этим самым он пытался хоть немного притормозить невероятно разогнавшееся время, которое готовилось сорваться в яму неизвестности, увлекая его за собой.

Страха не было. Было просто холодно и тоскливо. Вокруг него, лишь на первый взгляд хаотично, перемещался человеческий муравейник, но Кир, закутанный в термоплед и усаженный в кресло подальше от общей суеты, уже не принадлежал ни к одному из сообществ. Под пледом, который вскоре предстояло сбросить, он был наг и бос, как в первые минуты рождения. Внутри себя — слеп и почти пуст, только дерево мягко шелестело во тьме что-то успокоительное. Но темнота не пугала: вот-вот техники дадут отмашку — и вспыхнет слепящий свет Сферы, который не оставит полутонов и оттенков. Потом не останется и звуков: включатся люци-излучатели, преобразующие привычное физическое пространство в пределах Сферы в поле бесконечного множества вероятностей, из которых Кир без права на ошибку должен будет выбрать свою.

Руки слегка подрагивали. Реакции обострились. Обилие света и цветов раздражало, и он зажмурился, но скрыться не удалось. Мир внезапно пророс нитями множества запахов, они переплетались в тончайшую, но прочную сеть и, как паучьи нити — незадачливых букашек, улавливали в себя информацию. С каждым вдохом Кира полнили образы, раздробленные, как части узоров калейдоскопа, он не успевал собирать целое из обломков, а их становилось всё больше.

…мимо прошёл техник…

Больше…

…остро… луково… пахнет страхом…

Больше…

…боится умереть…

Хватит.

…боится умереть прямо сейчас…

Хватит…

…боится его, Кира!..

Хватит!

Новая волна.

…много…

…чужие… много…

…видят угрозой//боятся/хотят выжить/готовы поверить/надеются…

…жарко… много красного…

…душно… чужой… уходи…

…уходи/уходи/уходи…

…приторно…

…терпко…

Терпимо.

…иди!.. иди!!.

Пора.

— Кир, пора!

Уже не имело значения, кто это сказал. Вокруг засуетились люди, но в их спешке присутствовала чётко выверенная целесообразность.

Он встал — медленно, ощущая себя будто во сне. Сделал шаг. Другой. Плед плавно взмыл вверх, тягуче шевельнул уголками и застыл в воздухе клетчатой кляксой. Каждое движение давалось Киру через значительное усилие, он словно продавливал себя через внезапно загустевшее пространство. Тем более удивительны ему были зазвучавшие со всех сторон возгласы изумления — правда, они почему-то тоже будто бы растянулись, и от этого понять их удавалось не сразу.

— …чтоооо тыыы деееелаааееешшшь… пооогооодиии… неее таааак быыыстроооо…

Кто-то смутно знакомый вязко водил руками перед лицом. Зачем? Остановить хотел? С дороги!

Хард отлетел в сторону, не успев осознать, откуда пришёлся мощный толчок в плечо. Приложился спиной прилично, аж дыхание занялось, но сразу же вскочил на ноги: Кир невероятно ускорился и расстояние до Сферы — надо сказать, немалое — одолел в доли секунды. Желающих его остановить больше не нашлось.

Кир стоял у входа в Сферу, полностью обнажённый и уже лишённый стыда. Да и чего ему было стыдиться, совершенному — молодому, полному сил?

Уже не человек, ещё не бог поднял руку и сказал — низко, рокочуще:

— Да будет Свет.

И стал Свет.

Он сделал шаг — и стал светом.

Глава 7

«Муха» издохла практически сразу, как и предсказывал Хард, поэтому кроме яркой вспышки света, ничего передать не успела. Впрочем, не факт, что передала бы что-то ещё, даже если бы выдержала невероятной мощности излучение. Максимум через полминуты после ярчайшего всполоха в Сферу были запущены зонды-разведчики, вернувшиеся вскоре ни с чем. Кира в Сфере не оказалось. Расширенные поиски тоже ни к чему не привели — он пропал бесследно. Аналитики разводили руками, обещали предоставить рабочие гипотезы после тщательной обработки информации; Ламд теребил козлиную бородку и от комментариев отказывался. Хард впервые был вынужден признать поражение. На фоне всеобщего недоумения спокойствие Шав выглядело по крайней мере странно, но он уже привык к её многочисленным тайнам и недомолвкам, поэтому предпочёл счесть такое поведение благоприятным знаком. Тем более что других проблем хватало: разворошенное осиное гнездо Совета уже вовсю гудело, пытаясь заглушить тихий — пока тихий — ропот недовольства обычных элоимов, внезапно узнавших, что мир, который элитарные правители представляли им безопасным и справедливо устроенным, таковым никогда не являлся. Терять драгоценных отпрысков, нежданно-негаданно оказавшихся одарёнными больше родителей, или же самолично пополнять ряды изгоев по причине излишне благоприятного стечения генов никто не хотел. Недовольство подогревали и давно собираемые претензии к роскошному образу жизни элиты. В спокойные времена это могло бы копиться веками, благо, инструменты для сброса пара имелись, но сработал фактор внезапности, раскол в обществе уже произошёл, и черта его ширилась на глазах.

Хард понимал, что трущобы находятся под прицелом, и массовых обысков следует ожидать в ближайшее время. Но, будучи неплохим стратегом, возлагал определённые надежды на внутренние проблемы противника, которые Совет будет вынужден решать в первую очередь. Собственно, не ошибся — никаких карательных операций к населению трущоб применено не было. Функционалы, особо не буйствуя, прошлись по верхам, то бишь по внешнему кольцу, замели кучу нарков и прочих разменных, жалеть о которых было некому, да и незачем, и на том и затихли. Хард похвалил себя за предусмотрительность: ещё в самом начале организации подполья ему хватило ума не отказываться от предложения опасного, но сулящего защиту высоких покровителей. Да, не вся деятельность подполья была нацелена на противодействие существующей системе. На многочисленных плантациях внутреннего кольца, в надёжно укрытых теплицах, выращивалась транс-трава, которую потом переправляли по давно отлаженным каналам… Эээ… Кому надо, тому и переправляли. В вопросах соблюдения коммерческой тайны Хард был принципиален. У него не единожды возникали горячие споры с Орсом, который испытывал глубокое презрение к демиургам. Понятно, что у руководителя СБ были на то причины — кому, как не ему, бывшему инспектору телепортов, знать истинное лицо элиты? Но избыточная порядочность, по мнению Харда, делу только мешала. Противозаконно? Конечно. И что с того? Зато у подпольщиков имелись средства для развития — в том числе и собственных научных лабораторий. Взять те же люци-излучатели — усовершенствованная модель, у демиургов, поди, чуток попозже появилась? Так-то вот. Пусть творящие дальше дерутся, подполье ждать умеет и своего не упустит. Разобраться бы ещё, куда эта бомба ходячая пропала, и можно дальше с оптимизмом смотреть в будущее.

Кир горел бесконечно долго.

Едва успели включиться люци-излучатели, и пространство Сферы сперва дрогнуло, а потом поплыло, растворяясь в нестерпимом беспощадном свете, времени не стало. Кир было замешкался, но волна света уже катила на него девятым валом.

И он сделал шаг.

Свет вонзился в него мириадами жарких жал, преобразуя и безвозвратно меняя, но в горниле боли, в которое обрушился Кир, не осталось места для сожалений. Он плавился, как руда, подчиняясь воле того, что было изначально и никогда не мыслило. Бесполезно просить о милости то, что можно только принять. Если хочешь выжить в огне — стань огнём.

Если хочешь усмирить разбушевавшееся пламя — стань встречным пламенем.

Две стены огня яростно схлестнулись, прорываясь друг в друга раскалёнными докрасна протуберанцами. Сплелись в беспощадном танце — и стали одним. И пало огнище. И осыпалось искрами. И разлетелось лепестками умирающего жара.

Кир возвращал себе тело постепенно. Оно медленно вспоминало изначальную форму, контуры то и дело плыли, прорывные языки пламени принимались плясать на пепелище, но, подчиняясь мысленному усилию Кира, сворачивались в тугие бутоны и засыпали до срока. Наконец он вспомнил себя во всех деталях, собрался и сел. С головы, торса и рук тёк густой поток золы, засыпая и без того скрытые ноги. Кир от души чихнул, подняв в воздух облака серой удушливой пыли, и резко встал. Бесконечное пепелище открылось взгляду.

Но пахло, вопреки ожиданиям, хорошо — пряно и будоражаще: арбузной коркой, водорослями, выпаренной солью, проступившей тонким налётом на пересохшей гальке.

Идти по пепелищу оказалось непросто: при каждом шаге стопы погружались по лодыжку, пепел сухо и хищно скрипел, а внутри него ощущался такой жар, что Кир всерьёз опасался полыхнуть вторично. Однако должно было закончиться и это — сложно сказать, когда. Времени по-прежнему не было. Но было намерение. И Кир шёл.

Бескрайнее полотно воды появилось внезапно. Кир поначалу принял его за мираж, но потом понял, что фата-моргане здесь не место — хотя бы потому, что светило над этим миром отсутствовало изначально. Свет просто был — повсюду. Похоже, море не показалось…

Он не успел додумать эту мысль, как оказался захвачен высоченной волной, обрушившей на него тонны холодной солёной воды. Кувыркаясь и завязываясь в немыслимые узлы, Кир отрывочно фиксировал, как мимо проносятся мелкие камни и обрывки водорослей, но вырваться из бешено крутящейся воронки не мог. С этой минуты от него ничего не зависело, им играла великая стихия.

Потом он долго-долго падал — точнее сказать, парил в невесомости, постепенно опускаясь всё ниже и ниже. Когда его тело мягко опустилось на вязкое илистое дно, сверху уже не пробивалось ни единого лучика света. Тьма царила воистину первородная. Он не сразу понял, что продолжает жить. Вода давно наполнила лёгкие, но Кир ясно мыслил и никакого дискомфорта не испытывал. Медленно поднял правую руку — ил недовольно чвакнул, но всё же отпустил — и, поднеся её вплотную к лицу, с силой надавил. Не встретив никакого сопротивления, пальцы (или то, что он по привычке продолжал считать таковыми) погрузились в вязкую среду. Чуть позже, когда осмыслил происходящее, ложные тактильные ощущения угасли. Теперь он всецело принадлежал воде. Он сам стал ею.

А потом, когда Кир вдоволь насытился покоем, всё изменилось. Он захотел осознать свои границы и расширился неимоверно. Ничто не ограничивало его — и от этого стало скучно. Он разом перешёл в водяной пар, поднялся в небо и обрушился оглушительным ливнем на уснувшее пепелище. Вскоре, не выдержав сокрушительного напора, треснула кора, и мир пепла провалился в тартарары, выплеснув напоследок столб полыхающей магмы, которая мгновенно испарила воду.

Он оседал вниз туманом. Наверное, вечность. Время умерло.

Новое пробуждение оказалось более гуманным. Тело, поначалу вялое, медузообразное, на этот раз вспомнило себя куда быстрее.

Он открыл глаза и увидел туман. Кроме тумана, не существовало больше ничего.

Но сохранилось намерение. Кир встал и пошёл.

Вскоре туман, казавшийся бескрайним, начал бледнеть, потом пошёл рваными космами, и, наконец, рассыпался дробным дождём.

Мир, прорезавшийся из молочного морока, был странен. Бескрайний луг фиолетовой высокой травы и одинокое дерево, верхушкой уходящее, казалось, прямиком в чернильно-чёрное небо — вот и всё, что представляло собой открывшееся пространство. Мутно-красное, громадное, зависшее по центру мира светило, — судя по размерам и цвету, умирающий сверхгигант, — вяло шевелило щупальцами истекающего в космос вещества. Картина гибели звезды, растянувшаяся на миллионы лет, вызывала одновременно и священный ужас, и неподдельную жалость.

Кир осторожно сделал шаг. Положим, феникс в его исполнении вполне удался, да и с морской стихией он в конечном итоге поладил, но вот какого подвоха, а главное, откуда, ждать от новоявленного мирка? В том, что впереди очередное испытание, он нисколько не сомневался.

Однако путь до древесного великана, являвшегося, похоже, не только единственным ориентиром, но и конечной точкой путешествия, прошёл без приключений.

При ближайшем рассмотрении дерево оказалось огромным кряжистым дубом. Его раскидистая крона уходила в небо так высоко, что узреть макушку не удавалось, но и нижних ветвей, которые начинались метрах в пяти над головой, было достаточно, чтобы понять, насколько он величествен. Невообразимой толщины ствол удалось обойти только за двести шагов — а Кир старался, чтобы они были широкими. Густая трава скрывала корни дерева, но многочисленные выпирающие из почвы перевитые гребни так и норовили сделать подножку. Несмотря на полное отсутствие ветра, в тесно переплетённых ветвях раздавался циклично повторяющийся шорох — словно там шебуршало что-то некрупное, но очевидно активное.

Кир едва не свернул себе шею, пытаясь рассмотреть источник шума. Безрезультатно. Ветви, густо усеянные листвой, не спешили раскрывать свою маленькую тайну. С досады он ощутимо приложился ладонью к толстой морщинистой коре, похожей на чешую какого-нибудь мифического дракона.

В ответ откуда-то сверху полетел мелкий мусор и сухие ветки. Чертыхаясь, Кир отскочил — но недостаточно проворно, потому что вдогонку был осчастливлен частой дробью зелёных желудей. Но разбойному гению места и этого оказалось мало, и с ближайшей ветви в сторону гипотетического агрессора брызнула струя едко пахнущей жидкости.

Кляня мелкую тварь во все корки, он оббежал ствол примерно на одну седьмую и замер. Задиристый элемент тоже затаился. Кир решил продемонстрировать мирные намерения и медленно опустился в траву, с минуты на минуту ожидая очередной каверзы. Но буйное существо, похоже, не отличалось излишней доверчивостью и с ответными шагами не торопилось. Некоторое время Кир любовался экзотическими видами местного неба, но глаза быстро устали от непривычного спектра, и он не заметил, как задремал.

Очнулся от прилетевшего в лоб камешка. Точнее, подскочив от неожиданности, подумал сперва, что это камень, но придя в себя и осмотревшись, обнаружил лежащий на коленях очередной зелёный жёлудь. Следом за нежданным подарочком с одной из нижних веток донёсся неприятный для уха скрежет, перемежаемый краткими взвизгами. Обитатель дуба явно не чуждался экспрессии.

Кир устало вздохнул:

— Ну хватит уже, а? Развлеклись малость, а теперь давай своё задание, мне ж его ещё выполнять надо. — Бросив взгляд на уже поднадоевшие небесные виды, добавил: — На вечную ночь глядя…

На голову посыпались мелко изгрызенная кора и раскрошенные скорлупки желудей.

— Да щас! Вот всё, тцц, бросил и несусь, бурой, тцц, молнии подобный, чтоб тебе, мимолётный мой, выложить мир, тц-ц-ц-ц, на блюдечке с голубой каёмочкой! Закончу с уборкой и спущусь. Подождёшь, ц-ц-ц, цц, не облезешь!

Кир едва удержался от смеха. Обладатель визгливого дисканта очень старался звучать убедительно, но ввиду ограниченного голосового диапазона эффект получался скорее комический.

Первым с дерева слетело нечто чёрное, изобилующее кружевами. Кир не без удивления опознал предмет дамского гардероба. Впрочем, то, что последовало за кружавчатой вещицей, удивило не меньше. Посланные вниз бестрепетной рукой, вперемешку с объедками разной степени мумификации, на землю сверзились: кетонет с золотым шитьём, коммуникатор новейшей модели, с десяток неисправных гоек, ритуальные украшения, кружка с отбитой ручкой, пара-тройка позолоченных ложечек и большое количество предметов, назначение которые Кир не смог определить, но, исходя из экзотического их вида, предположил, что они имели не зимарское происхождение. В течение одной минуты прицельной бомбардировки под дубом образовался приличного размера холмик.

Вслед за этим на кучу хлама с истошным воплем спикировало нечто грязно-рыжее и донельзя пушистое.

Существо, в котором Кир после некоторых сомнений признал крупную белку, сразу же после «мягкой» посадки уселось и принялось суетливо обирать роскошный хвост, демонстративно не обращая на визави никакого внимания.

Вытащив из шерсти последнюю несуществующую соринку, зверюга резким толчком перемахнула разделяющее их расстояние и приземлилась возле ноги Кира, едва не оцарапав кожу внушительными когтями задних лап. Эффектно себя обозначив, наглая животина приосанилась и заявила:

— Йолупень[20]. Родовое имя, между прочим. Начнёшь ржать — укушу.

В доказательство своей готовности защищать наследное имя гордый зверь ощерил ряд острых мелких зубов и воинственно заверещал.

Кир поднял руки:

— Сдаюсь, сдаюсь!

Хотя смеяться хотелось, и очень. В самом деле, положение смешнее некуда: сидеть в чём мать родила посреди фиолетового луга, под багровой умирающей звездой и вести беседы с полоумной белкой… бе́лком… а-а, шед его знает, как правильно, пусть будет белк, но что зверь полоумный — факт!

Белк громко застрекотал и молниеносным прыжком перенёсся на ствол дерева. Зацепился за кору острым когтями и в мгновение ока скрылся в листве. Зашуршал, затрещал ветками. На голову посыпались кора и сухие листья. Кир, отряхиваясь, пробурчал:

— Что, опять прятки?

Но Йолупень уже резво бежал вниз, зажав в зубах обломанную ветку, густо усеянную листьями и буроватыми, почти созревшими желудями.

Впрыгнул на левое плечо, не церемонясь с когтями, конечно же, ощутимо ободрал, но на шипение Кира внимания не обратил. Всучил ветку, не снисходя до объяснений, потом чинно расположился, немилосердно когтя спину, простёр вперёд лапу и торжественно провозгласил:

— Фанфа-ары!!!

В тот же момент на Кира обрушился оглушительный рёв труб. Они как будто и воспроизводили какую-то мелодию, но разобрать её в этом немилосердном грохоте не представлялось возможным. По счастью, Йолупень сразу же дал отмашку, завершая дикий туш.

Воцарилась тишина. Белк издал короткий скрип, словно бы откашлялся, после чего заговорил:

— Короче, так, цц. Щас буду тебя мировой славой, тцц, прельщать, готовься.

Кир расхохотался.

Йолупень аж подпрыгнул от возмущения. При приземлении снова впился когтями и заверещал:

— Ц-ц-ц-ц! Чё ты ржёшь, ц, ц, как подорванный? Ты хоть понимаешь, как тебе повезло, а? Смотри сюда, умник! — С этими словами белк вцепился в один из желудей и аккуратно, стараясь не повредить плодоножки остальных орехов, сорвал бурый продолговатый плод. Резким движением когтя вскрыл тугую глянцевую оболочку, зачем-то понюхал и осторожно поднёс Киру. — Включай давай детализацццию свою. — Похоже, его подклинивало на этом звуке.

Кир поднёс жёлудь к глазам.

Посмотрел.

И увидел.

Йолупень заговорил, нервно дёргая хвостом:

— Вирги. Полиморфны, способны существовать в трёх средах, но в идеале предпочитают водную. Забавный мирок, цц. Философы, поэты. Писса-а-а!!. — Взвизгнув, белк нырнул подмышку и вгрызся в нерасторопную блоху. Встряхнулся, вспомнив, что находится при исполнении, и продолжил: — Писатели. Вилами по воде, понятно, но всё же. Им нужен бог. Всего лишь сошедший бог. Не творец, не чудотворец, не податель благ — только красивая идея, объект безусловной любви и поклонения. Ну, и объект вдохновения заодно. Напрягать просьбами, цц, не будут. Подумай.

Кир не думал, просто смотрел. Понимание мира пришло сразу — всеобъемлющее, подразумевающее принятие в себя каждого.

Белк, приняв отстранённый и задумчивый вид, принялся вещать, слегка подвывая на гласных и плавно жестикулируя лапкой:

— Планета-океан, уютный подводный мир, где юные вирги играют штормами, поднимая волны, равные зимарским горам; где восемь спутников цвета сапфира чередой проходят по ночному небосклону, и в их свете целые стаи виргов отдыхают, покачиваясь на поверхности водной глади; беседуют о звёздах, о том, что когда-нибудь оттуда, со звёзд, придёт великий Вирг, который поднимет твердыню над океанским простором и призовёт их в свой дворец на Суше. Молодые вирги считают это мифом, но религиозные устои крепки.

Тут Йолупень сделал паузу и прикрыл когтистой пястью жёлудь.

— Как видишь, здесь, как и везде, ожидают мессию. Тебе эта роль по вкусу? И по зубам? — Он обнажил мелкие зубки в ехидной улыбке.

Кир неопределённо пожал плечами. Водный мир ему приглянулся, но мессианство… или же вечность в скучной роли ручного бога… Нет. Он помотал головой.

Белк досадливо цокнул и отшвырнул жёлудь в траву:

— На нет и суда нет. Туда виргам и дорога.

Уже не церемонясь, оторвал первый попавшийся жёлудь, взодрал оболочку, небрежно сунул в руки.

— Вот, попроще будет. И́лаги. Отпускной мирок. Тццццц! — Бедолага опять сорвался.

Кир согнал с губ неуместную улыбку и сосредоточенно вгляделся в новый мир. Он оказался красивым и гармонично устроенным. Зелёная планета, отдалённо похожая на Зимар. Цивилизация, далёкая от урбанистической. Деревья, деревья, деревья, мелкие водоёмы, редкие поляны. И на одной из них — праздник. Подобием цветов распускается на ветках приручённый огонь, который не может никого обжечь; помост, где под завораживающую музыку танцуют и́лаги, чем-то неуловимым — длинными конечностями, тонкими ли телами или же общим угловатым изяществом — похожие на стрекоз. Все они молоды, их тела гибки, движения изящны. Живое олицетворение вечной красоты. И… совсем нет стариков?..

— Они до смерти остаются молодыми, — ответил Йолупень на незаданный вопрос, — живут очень долго, до последнего дня сохраняя силу и желания. А в утро смерти уходят далеко в лес, умирают без боли и переходят в подземный мир, к корням. Они кормят собой свой Лес. Это мир юности. Мир-праздник. Ты идеально подойдёшь на роль верховного божества. Тебя будут прославлять и превозносить, купать во всеобщей любви и обожании. Как тебе идея?

— Никак. Не нужно. — Кир вернул жёлудь, сожалея лишь о том, что этот мир повторит судьбу предшествующего. Жалко их было почему-то…

Йолупень раздумчиво принюхался, после чего впился в жёлудь острыми зубами. Кира передёрнуло.

Белк ухмыльнулся:

— Не жалей. Миров, как и идей, — без счёта. Если все прорастить, Мироздание рухнет. На вот, — втолкнул в пальцы очередную кандидатуру, — полюбуйся на технократию.

Среди тусклых звёзд плыл огромный металлический объект в виде тора, испещрённого множеством огоньков-иллюминаторов. Машины — антропоморфные, паукообразные, червеподобные — слаженно передвигались внутри, поддерживая работу реакторов, дающих свет и тепло.

— Создано Пси-Приусом для уничтожения звёздной системы кровного врага его клана — Ип-Нгуа. Но по завершении работ сопернику удалось заманить жаждущего мести Пси к ближайшей чёрной дыре и столкнуть за горизонт событий, откуда он и пытается выбраться последние двадцать тысяч зимарских лет. Понятно, бесперспективно, но пусть себе пыхтит, он ведь в принципе неубиваемый. А тор вполне исправен и ждёт своего создателя. Хочешь занять его место? Хочешь кочевать по галактике, превращая звёзды в сверкающую шрапнель плазмы?

Кир нахмурился. Очередные разрушители? Ну уж нет, воюйте сами.

Йолупень отшвырнул тороидный мир без сожалений.

— Ладно, тццц! А ну-ка этот глянь?

Глянул. Открылась крошечная планета, где ветер веял серую пыль по безжизненным плоскогорьям. То там, то здесь из скальной породы проглядывали кристаллы, переливающиеся всеми цветами радуги. Когда Кир вгляделся, один из них словно ответил на его взгляд вспышкой яркого света.

— Не заморачивайся, ему не до нас, он сновидит, — белк цокнул и дёрнул хвостом. — А вот его грёзы.

Кир увидел город: большой, с величественными зданиями, с проспектами и площадями. Огромная звезда бело-синего цвета уже стремилась к закату, но горожане — приземистые осьминогообразные существа с множеством гибких конечностей и добрым десятком глаз у каждого — не спешили по домам, а неспешно прогуливались в скверах и возле многочисленных прудов.

— Ха, вот и хозяин… Пока ещё хозяин. — Йолупень ткнул коготком в неказистую фигуру гуманоида, маячившую в скверике. Дряхлый старик возился с причудливыми инструментами, видимо, затачивая их.

— Как мило. Бог среди своих созданий. Скромное божество, — белк снова обнажил мелкие зубы в подобии улыбки. — Последние деньки доживает точильщик-то, а потом, глядишь, родится принцем крови. Мир уже практически твой, что хочешь, то и творишь. А надоело — раз! — и схлопнул пространство, и создавай заново, что пожелаешь. Нравится?

Не нравится. Скучно быть богом.

Множества миров сменялись подобно пёстрым узорам в тубе калейдоскопа. Планеты, извергавшие из своих недр лаву, где огненные существа ждали своего грозного подземного бога; заключённые в ледяной панцирь миры, где в перьях ветра кружили почти бестелесные обитатели, вознося молитвы к суровым небесам; элизиумы с поистине райским климатом, где жизнь проходила как вечный праздник; нити галактических трасс, по которым неслись в тисках анабиоза парсек за парсеком или же преодолевали немыслимые расстояния в мгновение ока существа, столь причудливые на вид, что Кир только диву давался. Поле разумной энергии, растянувшееся на десяток световых лет; космический червь, проглотивший в один приём звезду размером с Канопус; газовые облака, имевшие свою иерархию; кометные бои обитателей созвездия Волопаса — всё проходило перед взором Кира, но уже не увлекало. Он был сыт по горло и впечатлениями, и возможностями. В конце мелькнула довольная ухмылка рептилоида, одним щелчком по подобию клавиатуры потопившего целый континент, и Кир отвернулся.

— Мир так велик… И по большей части жесток. — Йолупень вздохнул с притворным сожалением и повалился в траву, демонстрируя туго набитое брюшко, покрытое густым белёсым подпушком.

— Ты подумай всё же. Мир-то мы тебе по-любому подберём, вон их сколько и все, ц-ц, неповторимые, — белк пренебрежительно взмахнул лапкой, указывая на дуб. — Тут же ж главное, чтобы ты захотел стать богом. А ты — не хочешь. Не станешь ты ману собирать, не твоё оно. Такие, как ты, от славы не подрываются.

Кир согласно кивнул.

— Верно, не нужна мне слава. И мирами править не хочу. Я ещё не разобрался, кто я есть и что могу. И чего хочу, пока не знаю. Мне нужно… к людям. К равным.

Йолупень хмыкнул:

— Может, и так. Тут я тебе не советчик. Ищи свою дорогу. Не пустой ты, слушай себя, все ответы в тебе.

Кир вздрогнул — белк почти дословно воспроизвёл слова Шав.

Йолупень блаженно потянулся, после чего сразу же резво вскочил и махнул бурой молнией на ствол дерева.

— Отлучусь ненадолго. Дела, тцц, наши грешные!

Сидеть в траве надоело. Кир по примеру неугомонного компаньона сделал небольшую разминку, с удовольствием ощущая, как играет сила в упругих мышцах. Потом пошёл по лугу — впервые за долгое время без цели, никуда не спеша и не ожидая угрозы.

Отойдя от дуба довольно далеко, долго смотрел на незаходящую звезду. Ни о чём таком… судьбоносном не думалось. Потом, когда затекла шея, улёгся в траву и пожалел, что не сделал этого раньше. Она ласково касалась тела шёлковыми ладонями и едва слышно пела о покое, пахнущем солнечным мёдом. Длинные её пальцы принялись сплетаться, медленно сводя над засыпающим Киром уютный кокон бесконечного сна.

— Тцццц!!!! Ну капец-ц-ц, уже и до ветру не сходить! Какого рожна ты тут разлёгся? Совсем, что ли, дурак — на лугу вечного покоя спать?

Разбушевавшийся белк скакал по Киру, разрывая прочные сплетения травы и вместе с ними — нити тяжелого дурманного сна.

Возвращаться из блаженного небытия не хотелось, но зверь не оставлял в покое: орал на ухо, тормошил, а пару раз даже нешуточно цапнул зубами за руку.

— Вставай, говорю, балбесина-а! А-а-а!!! Па-а-адъём!

«Голова кружится, а тут ещё этот орёт…». Кир медленно сел. Нити травы, прилипшие к спине и рукам, оборвались с печальным звоном.

— Очухался? Не сиди, поднимайся и топай! Топай-топай, говорю! Отсюда — и подальше. Раз ты в боги не возжелал, то этому миру больше нечего тебе предложить, кроме забвения.

— Куда топать-то? — Кир взлохматил волосы и ожесточённо потёр область трапеции, желая поскорее избавиться от противной тяжести в голове.

— А не знаю. Вали, короче, куда-нить, а то, тцц, тебя тут переварят очень скоро. У дуба корни знаешь какие — у-у-у-у! — Йолупень опасливо оглянулся. — Давай, молодняк, двигай, в движении — жизнь. Тутошний мир для постоянного проживания не приспособлен. Сюда уставшие от вечной жизни боги приходят спать. Обычно навсегда. Я прям щас умотаю в верхние миры. С собой не зову, потому как нигде особо не задерживаюсь. Подружку свою разыскиваю. Она по дурости в один из тех миров, которыми боги играют, запрыгнула, а выйти сама не может, тетёха. Говорил я ей, не слушай неспящих, держись от них подальше! Но разве ж они нас слушают? — Белк раздражённо взмахнул хвостом и подытожил: — Бабы — дуры. Она в историю вкрячилась, а я которую вечность подряд когти стачиваю, лазейки процарапывая. А только что ж делать, когда люблю её? Пусть и дурында — но моя.

Белк выдал серию диких прыжков — нервное возбуждение в нём уже переливалось через край — и заорал как оглашенный, тыча в небо когтистым пальцем:

— Опаа!! А что я говорил? Чуйка опять не подвела! Пора валить, пора!!

Кир едва успел перевести взгляд вверх, как звезда, качнувшись вправо-влево, будто запущенный маятник, резко рухнула за горизонт, и на мир навалилась кромешная тьма.

Йолупень верещал что-то невразумительное, накручивая градус собственной паники, но, судя по удаляющемуся звуку, двигался рассудочно и целеустремлённо — в сторону родимого дуба-защитника. Кир, ориентируясь на его визги, прокричал вслед:

— Рыжий, спасибо за всё! Подругу в мирах Эл Хима поищи!

Издалека донеслось:

— Спасибо, братан! Век не забуду-у-у!

Ох, и шебутной же! Кир покачал головой и улыбнулся.

Пришла пора поразмыслить, что же делать дальше.

…Где ещё так хорошо думается, как не в безоговорочной темноте и полном одиночестве?..

Любая дорога состоит из направления и цели. Но цель всё-таки важнее, и она у Кира была. Он искал человека — а может, выход из себя? Себя в других людях? Других людей?

Он искал.

…И они пришли.

Сначала появились звуки. Вкрадчивые, себе на уме. Мерное шуршание травы. Долгая пауза. Едва слышный шёпот — странный, щелкающий говор, какой-то птичий. Шорох одежд. Крадущиеся шаги маленьких ног. И наконец, тяжёлое дыхание — близко, совсем близко.

Когда он понял, что окружён, было уже поздно.

Багровые шары в их руках зажглись разом — все тринадцать. Вязкий потусторонний свет не разгонял тьму, но хотя бы разбавлял её до грязно-серого цвета. Стоящие вокруг Кира оказались малы ростом, едва ли ему по пояс. Тела их скрывали чёрные плащи в пол, но отброшенные назад капюшоны позволяли видеть лица. Все они выглядели вызывающе уродливыми, и каждый в своём уродстве был неповторим.

Один из них, державшийся особняком от прочих, горделиво смерил Кира взглядом и забасил, обращаясь к соплеменникам:

— Обратите внимание, братья: потерялся, но пока не потерян. Досадное упущение. Наставим юношу на путь истинный?

Карлики энергично закивали головами.

— Кто вы? — Страха Кир не чувствовал, но тягостное ощущение появилось.

Гордец ещё выше задрал нос и важно повёл головой, демонстрируя орлиный профиль. Глаза его смотрели холодно, а глубоких глазницах густели тени, выдающие снедающую карлика страсть. Он поднял зажатый в короткопалых ладонях шар и сказал:

— Мы — носители света. Это же очевидно. Меня зовут Вельз, и я решаю всё.

От внимательного взгляда Кира не укрылось, как один из карликов, сухопарый и узколицый, скривил губы в секундной гримасе. Вельз тоже это заметил, глаза его недобро сузились, а ноздри, напротив, раздулись. Он отрывисто гаркнул: «Ляд!», и тощий карлик мгновенно съежился.

— Тщеславный дурак! Считай, что это последнее предупреждение!

Ляд покорно кивнул, опасаясь смотреть Вельзу в глаза.

Предводитель уродцев картинно развёл руками:

— Увы, персонал нужно контролировать денно и нощно, такова цена власти. Однако, лирику прочь. Поговорим о твоих ближайших перспективах. Ты отстал от своего света и теперь пользуешься нашим — значит, наш должник. Предупреждаю, что догнать тот свет ты не сможешь. Ну, разве что найдёшь новый. Но это вряд ли. Так что прислушайся к тому, что я скажу.

Карлики — все, кроме Вельза, принялись медленно ходить по кругу, бормоча едва слышно: «…должниик…прислушаайся…прислушаайся…потерян…свет у нас…у наас…должниик…». Шары в их ладонях мерно мерцали в такт шагам.

Внезапно навалилась апатия, душная, смердящая безнадёжностью.

Кир потряс головой, изгоняя наваждение. Посмотрел на Вельза в упор:

— Выслушаю. Но прислушиваться или нет, решу сам.

Физиономия Вельза искривилась в саркастической гримасе:

— Ох-х. Каакой большоой мальчик! Возможно, ты даже знаешь, куда и зачем идёшь?

— Знаю. Чувствую.

— Так знаешь или чувствуешь? Одно другому не равно, знаешь ли.

— Сначала чувствую. Потом знаю. Сейчас уже чувствую. Значит, скоро буду знать.

Вельз язвительно ухмыльнулся:

— Я ошибся. Ты не большой, ты смешной мальчик! Что ты знаешь о чувствах, ребёнок! Вот они чувства, смотри! Зайздро!

По щелчку его пальцев хоровод замер, и из круга вышел тощий карлик с болезненным блеском в косящих глазах. Желчный цвет лица и мелко дрожащие руки, пальцы которых были сведены на манер птичьей лапы, могли бы рассказать о многом, но Кир не особо преуспел в физиогномике.

Вельз царственно повёл рукой, указывая на Зайздро:

— Зависть. Прекрасное чувство, очень хорошо стимулирует. С ним можно горы свернуть! Зайздро, ты отлично простимулирован, я надеюсь?

Карлик низко поклонился:

— Благодаря гордыне, повелитель!

Вельз отослал его взмахом руки.

— Рогай!

Крепко сбитый уродец с воинственным лицом решительно сделал шаг вперёд.

Гордец продолжил:

— Гнев. Согласись, он привносит в скучную обыденность массу неожиданных сюрпризов. — После, слегка понизив голос, добавил словно бы только для Кира: — Рогай, к сожалению, не очень умён, но зато скор на реакцию.

Рогай набычился, но, повинуясь взгляду повелителя, вернулся в круг, где и выместил раздражение увесистой затрещиной первому подвернувшемуся под руку. Неопрятный, похожий на квашню карлик с длинным унылым лицом моментально накуксился и заныл, потирая затылок. Он был настолько неприятен, что даже взгляд на него вызывал тоскливую дурноту.

— А, кстати! Мокуль! — Вельз указал на ушибленного. — Уныние! Дивное чувство, с ним никогда и ничем не будешь доволен. И вот, с ним по соседству, взгляни — Охер. Равнодушие. Очень удобно, живёт себе с краю, добропорядочно и прилично, никуда не лезет, не мешает. Побольше бы таких.

Охер бесстрастно глянул на стенающего соседа и отвернулся.

— А, или вот ещё! — Вельз вошёл во вкус. — Бруто, наш дорогой Бруто, соль земли — причём в буквальном смысле! Кровь и соль ведь едины. Жестокость. Да на его широких плечах, можно сказать, мир держится!

Атлетически сложённый Бруто довольно осклабился и пролаял:

— Служу гор-р-рдыне!

Вернувшись в круг, он выписал увесистый пинок тщедушному карлику, случайно занявшему его место. Тот отскочил в сторону, мелко дрожа. Рядом стоящий угрюмец с волчьим взглядом склонился к нему и принялся нашептывать что-то на ухо.

Вельз угрозно покачал пальцем:

— Эшта, оставь свои фокусы, Мельк слишком труслив, чтобы мстить. Однако ход твоих мыслей мне нравится. Когда Сатта научит тебя виртуозно лгать, цены тебе не будет. Сатта, займись им.

Сатта, самый молодой из них, подобострастно поклонился, тая лукавую улыбку:

— Счастлив служить гордыне.

Повелитель широко улыбнулся и проговорил, обращаясь к Киру:

— Чисто семейная идиллия! Моя школа! Горжусь ими.

Киру, насмотревшемуся на «идиллию» лет на сто вперёд, захотелось срочно принять душ.

— Не вижу повода для гордости. Да и не гордыне говорить об этом. Мерзость. Мерзость! Вы все до единого порочны.

Вельз скептически искривил губы:

— Неумно. А ведь ты должен мыслить стратегически. Порок — это зло? Ну, допустим. Это с одной стороны. А с другой — благо. Для тебя как руководителя. Это же превосходный инструмент управления! Сам посуди: достаточно лишь однажды понять, какой страстью одержим человек, и ты уже управляешь его жизнью. Вот тебе наглядный пример.

Он выудил из кармана плаща несколько сухариков и, положив их на ладонь, негромко позвал:

— Жрот, ко мне!

В ту же секунду из круга выступил невероятно толстый карлик с лунообразным лицом и, колыша жировыми складками, устремился к повелителю. Пал на колени и принялся жадно пожирать лакомство, довольно урча и похрустывая. Когда ладонь дающего опустела, он замер, потом искательно заглянул в глаза Вельза. Тот достал из кармана ещё один хлебец, бросил на траву, после чего щедро харкнул на него. Кира передёрнуло.

— Ешь.

Жрот, не колеблясь, слизал с земли харкоту вместе с едой, после чего, заняв своё место в круге, принялся выклянчивать сухарик у приземистого угрюмого соседа, но скупой Щема, спешно пережёвывающий припасённый харч, поднёс ему здоровенный кукиш и отошёл подальше.

Кир почувствовал, как к горлу подступает тошнота.

— Эти твои… чувства мне не нравятся. Они отвратительны, если честно. Начиная с тебя.

Вельз глумливо ухмыльнулся.

— А каких чувств ты ищешь, недобог? Все, что я тебе показал, в природе человека. Хочешь поспорить?

— В природе человека, говоришь? А где же любовь?

— Любовь? Что ты знаешь о ней, наивный? — Вельз расхохотался. — Ерох, пришло твоё время, говори!

Из круга выступил очередной уродец. Багровая лампа бросала густые тени на его лицо, но даже они не могли скрыть сладострастной гримасы, навсегда исказившей его черты. Он то и дело алчно облизывал мясистые потрескавшиеся губы, но они сразу же пересыхали и ещё больше растрескивались от неутолимого внутреннего жара. Глаза его, как застарелая рана — гноем, сочились похотью, которая не нуждалась в адресате, потому что Ерох сам был воплощенная похоть.

Он снова отвратно провёл кончиком толстого языка по губам и проговорил, хрипло и тягуче:

— Любви нет. Ты ещё слишком юн, чтобы это знать, поэтому просто поверь опытному сердцееду, — с этими словами Ерох вытащил из кармана маленький комок сокращающейся плоти и отправил его в рот. На секунду в приоткрывшейся пасти блеснули зубы хищника — в два ряда, как у акулы. Из уголка рта потекла тёмно-вишнёвая струйка. — Есть основной инстинкт, мальчик. Слушай его, он плохого не посоветует. Ты мужчина, и по определению имеешь право брать. Подчинять. А то можно и помучить. — Кончик языка мелькнул в разъявшейся щели рта — уже раздвоенный, змеиный. — Лома-а-ать. Та-а-ак. Сла-а-адко-о. — Карлик мерзко хихикнул. — В мирах так много смачных девочек — уверяю тебя, на любой вкус и цвет. И кроме того, ты ведь ещё не пробовал… ммм… маальчиков. Маленьких, наивных… почти как ты.

— Сгинь! — прошептал Кир побелевшими от ярости губами.

Ерох, всё ещё хихикая, отступил и слился с темнотой. Лишь багровый шар продолжал тускло мерцать, обозначая его присутствие. Вскоре карлики снова завели свой безумный хоровод, но Кира больше не беспокоило их бормотание.

Вельз стоял напротив, задрав голову, и смотрел — недобро, с прищуром. После затянувшейся паузы обронил:

— Конечно, я не особо заблуждался насчёт твоего спасения. Но не мог не попробовать. Что ж, не хочешь по-хорошему — научим плохому. Братья, взять его!

Карлы, бросив лампы на траву, кинулись сворой, визжа и сквернословя на разные голоса. Навалились жаркой толпой, душно и шумно дыша, но сходу сбить с ног не сумели, поскольку из-за отсутствия слаженности скорее мешали друг другу, нежели помогали. Кир почувствовал, как его заполняет холодная белая ярость. Кровь бросилась в лицо — пульс скакнул, дыхание участилось, а руки сами сжались в кулаки. Восприятие ускорилось в разы. Движения противников замедлились настолько, что он без труда мог просчитать их перемещения. Тело реагировало, вспоминая уроки Агнира: подбородок прижат к груди, ноги согнуты в коленях, левое плечо вперёд, стопы пружинят, легко перемещая центр тяжести с одной ноги на другую. Кир играючи принял на бок яростно орущего Бруто, перекатил его через спину, после чего тот рухнул оземь, смешно хекнув на выдохе и неловко подвернув под себя правую руку. Бить его далее не имело смысла — он даже не успел подняться, как орава бестолковых собратьев едва не затоптала его. Карлики беспорядочно размахивали руками, прыгали, отдавливая друг другу ноги, и верещали на все лады. Рогай, попытавшийся было прорваться к Киру, нарвался на жёсткий хук и, закатив глаза, кулём сполз вниз, в компанию к уже изрядно истоптанному Бруто. Жрот, в силу невообразимых своих размеров отставший от ударной группы, добраться до Кира не смог, но преисполнившись воинствующего духа, толкался огромным брюхом, уже не разбирая, кто где. Первой его жертвой пал Мельк — неудачно подвернулся и был отправлен в полёт случайным толчком жирного плеча. После этого началась куча-мала, и Кир, разом утративший к бестолковой потасовке всякий интерес, выбрался оттуда, походя пиная обезумевших карл.

Вельз, сорвавший голос ещё в начале этой бездарной свалки, стоял поодаль и, угрюмо насупившись, смотрел на своё Ватерлоо. Шары за его спиной парили, едва покачиваясь и источая тёмный, добавляющий искажений свет.

Кир остановился, не доходя до него несколько шагов. Говорить было не о чем, но прояснить свою позицию всё же имело смысл.

— И вот этим убожеством ты хотел меня прельстить? — не оглядываясь, он повёл рукой, указывая на продолжающуюся драку. — Вы тут точно больные все. А ты — самый безнадёжный.

Потемневшее от злости лицо Вельда перекосила гримаса.

— Они идиоты! Тупые исполнители. Далее я обойдусь без них.

— Ой ли? — Кир иронично усмехнулся. — Да кто ты есть без них? А прогонишь — кем станешь, оставшись в одиночестве, в полной темноте? Кто ж тебе дифирамбы споёт, пусть и отчаянно фальшивые? Кого ж ты пинать будешь, чтобы хоть ненадолго возвыситься? Пороки, говоришь, используй? Руководитель… Предводитель дураков, вот ты кто. Да ну вас всех!

Кир обошёл застывшего в недоумении Вельза, отбил рукой пару-тройку прилипчивых шаров и пошёл в темноту, с удовольствием ощущая, как пружинит под босыми стопами покрывшаяся росой трава. За спиной приглушённо, мерно тупало — видимо, Вельз увязался следом, но Киру было всё равно, и он не стал оглядываться. Удобные штаны из мягкой ткани, которые он сотворил и даже не заметил, как и когда, по низу промокли, липли к ногам, и в этом ощущении было так много простой, настоящей жизни, что Кир неожиданно для себя подпрыгнул — да так и завис в воздухе. После с лёгкостью, просто потянувшись всем телом, толкнул себя вверх, прямиком в темнеющее небо. С высоты луг выглядел чёрным пятном, только шары, без присмотра разлетевшиеся на приличные расстояния друг от друга, багровели тусклыми бутонами выморочных цветов. Оценив новое умение, он рассмеялся и плавно опустился на землю.

Вельз стоял, разинув рот. Вот буквально так, без метафор. Киру стало его немного жаль — такие проигрывать не умеют. Хотя… Да ну его к шедам. Пустое.

— Неужели ты вот так и уйдёшь?

Голос Вельза, погасший, надтреснутый, ничуть не походил на недавний самоуверенный бас.

Кир пожал плечами:

— Конечно, уйду. Уже ушёл, собственно.

— Но ты же там будешь совсем один! Нет твоего света, ты понимаешь, нет! Не догонишь! Кому ты нужен, кроме меня?

— Стоп. Давай-ка проясним кое-что. Это ты у себя один. Это ты никому не нужен. Ты, а не я. А у меня своих — много. Я в тех, кто меня любит. А они — во мне. Шав, Тали, ребята из подполья. — Кир сделал паузу, словно сомневаясь, но потом произнёс твёрдо: —Отец. — Снова запнулся: — М-мама… И они все мне очень нужны. И я им — тоже, уверен. Мы неизбежно притянем друг друга, как магнит притягивает металл. И когда придёт время, я открою новый свет. Да оно уже приходит, не слышишь?

Он чувствовал, что дерево Шав, поначалу едва слышно шелестевшее листвой, сейчас уже вовсю шумело, будто на предгрозовом ветру. Это не предвещало опасности; оно… ну, словом, входило в силу. Цветы сияли чистым, золотым светом без примесей. Вскоре свет прошил контуры тела, пробился наружу и окружил Кира лучистым ореолом.

Понимание, как совсем недавно — умение левитировать, возникло само собой — словно открылось что-то, до срока спавшее под спудом. Кир повернулся лицом к тьме и плавным взмахом правой руки изобразил широкую арку. Мрак потёк густыми грязными потёками, не в силах удержать рвущийся с той стороны ослепительный свет. Кир, сияющий немногим меньше, практически растворился в нём. Бушующие в чистом свете энергии прорывались в тёмный мир низкочастотным гулом.

Вельз, заслоняя ладонью глаза, завопил:

— Нет! Не делай этого!! Не уходи! Ты без меня — никто!

— Я без тебя? — Кир улыбнулся. — А разве я был с тобой, гордыня?

Вельз в отчаянии стукнул себя по голове кулаком: не то, не то!

— Не был. Твоя правда. Но это поправимо. Возьми меня с собой! Мы же горы свернём, если вместе, миры перекроим! Забери меня! Не оставл-я-я-яй! — Вельз почти сорвался на визг.

Кир покачал головой:

— Нет. Прости, но никак. О тебе же забочусь. Там, — преодолев лёгкое сопротивление, плавно ввёл ладонь в свет, — ты не выживешь. Твоё место здесь, в темноте.

Последнее, что он услышал, шагая в портал, был низкий утробный вой.

…Похоже, с патетичным уходом не задалось.

Глава 8

И не было ничего, и всё было светом. Поначалу Кир парил в нём, как зародыш в амниотических водах. Возможно, он падал или же, напротив, летел вверх — словом, куда-то перемещался, но определить это, даже до предела напрягая все органы чувств, не представлялось возможным, поэтому Кир просто принял происходящее как данность. «Можно не спешить, даже если блаженство в свете растянется надолго. Всё равно здесь своё собственное время, и проявляется оно лишь тогда, когда его начинаешь наблюдать». Откуда пришло понимание этого, он не знал. Мыслилось ленно, всё, чего хотелось — раствориться в свете, стать его частью. Однако когда по окружающему пространству пошли волны вибраций — одна за другой, раз от разу всё мощнее, иллюзия нирваны распалась. Появился сперва едва слышный, но с каждой секундой всё усиливающийся гул, от которого возникло ощущение тревоги, но Кир тут же вспомнил, что слышал подобное, проходя портал, ведущий на Фаэр, и беспокойство отступило. «Видимо, — подумал он, — это тоже портал, только вот чей и куда ведёт?». Ответа на этот вопрос, конечно, не было. Пока не было. Впрочем, как и выхода. Оставалось только надеяться, что эта кривая куда-то вывезет.

Когда его резко втянуло в бешено вращающуюся воронку энергетического коридора, ни мыслей, ни ощущений не осталось. Целеустремлённая сила влекла его с такой скоростью, что через доли секунды он оказался выброшен в огромную световую сферу, от которой по всей внешней границе отходили вихрящиеся энергиями световые переходы сродни тому, из которого Кир только что выпал. Очевидно, из бессчётного множества «рукавов» предстояло выбрать один. Но как? Чем руководствоваться, каким критерием? Довериться интуиции? Положиться на случай? Вообще не выбирать, просто шагнуть в первый попавшийся? А если это судьбоносный выбор, если он может изменить всё, и неверное решение что-то непоправимо испортит? Кир ощутил, что теряется. Квёлый росток паники шевельнулся в нём, но укрепиться не успел — дерево Шав зашелестело нежно, едва ощутимо.

«…притянем друг друга, как магнит притягивает металл…».

— Шав… Шав! Шаааав!!!

Крик, в который он вложил не только голос, но и мощное намерение, заполнил сферу, на краткий миг сбив мерную пульсацию пространства, но тут же оказался поглощён одним из коридоров. Киру показалось, что вихревой поток в этом «рукаве» начал быстрее вращаться, и свет, излучаемый оттуда, стал немного ярче, нежели в остальных.

В доли секунды покрыв огромное расстояние, Кир оказался возле выбранного коридора и шагнул в него, уже не колеблясь.

На этот раз не было ни слепящих вспышек, ни зубодробительных вибраций. Мгновенное перемещение, по ощущениям подозрительно напоминающее то, что испытывалось в общепланетных зимарских порталах. Да и место, в котором он оказался, очень уж походило на сферу адаптации: тьма, после ярчайшего света казавшаяся непроницаемой, отсутствие звуков и запахов, и само это, полузабытое уже, состояние невладения собственным телом, которое обычно бесследно проходит в ближайшие же минуты.

Кир сидел посреди сферы, в кромешной темноте, пытаясь справиться с неприятным предчувствием. Как это понимать? Неужели он вернулся на Зимар? Если и так, то точно не в подполье, после его фееричного ухода там наверняка ни одного живого излучателя не осталось. И вообще — кем вернулся? Зачем? Выходит, всё зря, что ли? Выбор «рукава» всё-таки оказался неверен?

Когда ушла тягостная ватность в ногах, он поднялся. Что бы ни ждало за пределами сферы, следовало встретить это лицом к лицу.

Рука натолкнулась на лёгкое сопротивление защитного поля, но оно тут же подалось, и ладонь беспрепятственно прошла наружу. По первым ощущениям, там было прохладнее, чем внутри сферы. Кир сделал глубокий вдох и шагнул вперёд.

Ничего не изменилось. Ну, то есть почти ничего. Вокруг царила всё та же непроглядная тьма, но пахло свежо — послегрозовым озоном. Странно… Очень странно. Наружный воздух никак не мог попасть ни в одну из зимарских лабораторий, где стерильность была превыше всего.

На этом странности не закончились. Более того, они с этого только начались. Кир, несколько минут напряжённо всматривавшийся в темноту, в конце концов был вынужден смириться с тем, что инфракрасное зрение в набор демиурговых опций не входит. Или же он пока не умеет им пользоваться, что в его теперешнем положении равносильно отсутствию. Махнув рукой на бессмысленные сожаления, он осторожно сделал шаг вперёд. И замер. Прямо перед ногами возникло слабое жёлто-зелёное свечение. Поначалу оно напоминало полосу шириной в три-четыре и длиной в пять-шесть отпечатков ступней, поставленных друг перед другом. Поскольку свечение больше себя никак не проявляло, Кир занёс ногу, намереваясь свернуть в сторону и обойти непонятный участок, но в это момент тускло горящая полоса дрогнула, набрала яркость и, мгновенно перестроившись, образовала некую фигуру, похожую на указательную стрелку. Её заострённая вершина была направлена строго вперёд. Вся фигура шла мелкой рябью, словно в ней происходило какое-то непрерывное движение. Кир озадаченно округлил глаза и присел на корточки, чтобы рассмотреть аномалию поближе. Его взору предстало… Да не может быть! Он моргнул раз-другой, всмотрелся ещё раз. Ш-шед, да это же колония светлячков! Причём, судя по их недавнему поведению, они способны организовываться в некие сложные структуры. Он почесал в затылке и нахмурился. Нет, это точно не Зимар. Подобных технологий на родной планете никогда не было и быть не могло — зачем возиться с жуками, когда есть инмобы?

Что же, пусть ситуация и не прояснилась, но отпал самый неприятный вариант, и это вселило в Кира некоторый оптимизм.

Светлячковый указатель мерно мерцал, терпеливо ожидая его решения, и он, отбросив сомнения, сделал шаг, стараясь не наступить на жуков. «Стрелка» споро сместилась вперёд. Кир понял, что угрозы случайно повредить им нет. Дальнейшее продвижение пошло легко, вскоре он поймал ритм и шёл, уже не боясь нанести жукам урон. Поначалу мягкое и гасящее шумы покрытие пола сменилось другим материалом — судя по звуку, металлом, поверху укрытым каким-то тонким изоляционным слоем. Вокруг по-прежнему царила темнота, но он уже хорошо освоился, кроме того, свечения «стрелки» вполне хватало, чтобы двигаться без опаски.

Примерно через полчаса (встроенные часы не работали, что и не удивительно — наверняка сбились настройки) Кир увидел, что впереди забрезжил неяркий свет. Он исходил от чего-то наподобие небольшой прямоугольной таблички, висящей высоко от пола. Появилось эхо от шагов, оно звучало гулко, что говорило о значительных размерах помещения, однако «стрелка» никуда не отклонялась и упорно вела Кира к источнику света.

Вскоре эхо пропало, изменились и звуки шагов, стали приглушённее. Он предположил, что оказался в каком-то коридоре. Пойдя в своих рассуждениях дальше, понял, что жуки вели его к двери. Парящий во мраке световой прямоугольник увеличивался с каждым шагом.

В собственной правоте он убедился, когда через пару минут его вытянутая вперёд рука упёрлась в твёрдое покрытие. «Стрелка», моргнув трижды, погасла, но через мгновение обнаружилась уже на предполагаемой двери. Жучки целеустремлённо ползли вверх, направляясь к начавшей мерцать табличке. Достигнув цели, они медленно втянулись в неё, став частью большой колонии. В следующую секунду световое табло по контуру полыхнуло красным, будто бы привлекая внимание. Кир хмыкнул: слежу, мол, продолжайте. В центре таблички появились незнакомые ему сцепленные друг с другом значки, в которых он предположил буквы неизвестного алфавита. Впрочем, буквы производили впечатление смутно знакомых, но сходу их определить он не смог. Мигнув, буквы сменились. Волнистая вязь, испещрённая точками и фигурными скобками, выглядела красиво, но ровным счётом ни о чём не говорила. Следующая смена также информативности не добавила. Так продолжалось много раз, пока Кир с изумлением не узрел надпись на элоимском «Добро пожаловать! Назовите пароль!».

Вот это номер… Какой, к шедам, пароль, хотелось бы знать? Хотя… Единственный пароль, которым Кир за свою условно девятнадцатилетнюю жизнь владел, состоял из двух слов и, помнится, совсем недавно открыл для него дверь в новую жизнь.

Была не была! Собравшись с духом, он произнёс отчётливо и громко:

— Трита сварга!

Табличка трижды мигнула зелёным, потом на ней высветилось слово «Допуск», и с едва слышным шипением дверь плавно уехала в стену. Взору открылось просторное, шагов примерно двадцать на сто, помещение. Беспощадный свет не оставлял теням ни единого шанса. Вкупе с белым цветом стен, пола и потолка большой, вытянутый в длину ангар представлял собой идеал минималиста.

А вот объект, находящийся посередине ангара, явно выбивался из общей цветовой тональности. Сильно вытянутая вперёд серебристо-серая, без иллюминаторов капсула, отдалённо напоминающая транспортные инмобы, висела в полуметре от пола. Расположенные по бокам объекта двигатели, для максимальной аэродинамики «зализанные» с корпусом слитно, не оставляли сомнений в назначении капсулы. Судя по выглядевшему абсолютно герметичным корпусу, этот транспорт мог быть предназначен для перелётов в ближнем космосе. Присмотревшись, Кир заметил, что воздух под капсулой идёт лёгкой рябью, похожей на мелкоячеистую, практически прозрачную сеть, и понял, что транспортный челнок поддерживается локальным магнитным полем.

Заинтересованно хмыкнув, он сделал шаг навстречу очередному приключению.

Но едва лишь оказался внутри, как дверь, выехавшая из паза в стене, мгновенно запечатала помещение, отрезав путь к отступлению. Однако отступать Кир и не планировал, поэтому после секундной заминки двинулся дальше, намереваясь как следует рассмотреть транспортный челнок.

Но не успел он пройти и пары шагов, как упёрся в стену блокирующего поля. На уровне его глаз обозначился небольшой информационный экран, по которому побежали длинные ряды ни о чём не говорящих символов. Откуда-то сбоку выехал узкий длинный бокс, в котором оказался небольшой свёрток. В это время ряды символов сменились схематическими картинками. Интенсивно мигала одна из них — та, что изображала бокс. Кир не без усилия вытащил увесистый свёрток, который вслед за извлечением начал разворачиваться и через секунду принял вид защитного костюма — очень тонкого, но производящего впечатление прочного. Мельком глянув на экран и убедившись, что всё понял правильно, он всунул в штанину левую ногу. В то же мгновение костюм обжал её, начиная со стопы, плотно, будто вторая кожа. Неприятных ощущений это не несло, и Кир продолжил облачение. Через полминуты он с макушки до пят оказался запакован в тонкий серебристый материал, совершенно не сковывающий движений. После этого блокирующее поле, напоследок высветившись разрешающим зелёным, исчезло.

Первые шаги дались непросто. Подошвы комбинезона прилипали к полу, и Киру не без усилия приходилось отрывать ноги от поверхности. Но он скоро приноровился, и в абсолютной тишине, такой же стерильной, как и воздух ангара, подошёл к челноку, не имея ни единого предположения о том, куда ему предстоит лететь.

Тем не менее, сомнений не было. Спокойная уверенность, какая приходит ближе к финалу своего, правильного дела, наполняла его.

Поле, поддерживающее капсулу, издавало едва различимое гудение почти на пределе слышимости. Кир провёл по корпусу челнока рукой. Вопреки его ожиданиям, пальцы без помех ощущали и идеальную гладкость металла и идущий от него холод, хотя в целостности защиты сомневаться не приходилось. Буквально секунды через две тактильные ощущения исчезли, сменившись комфортным теплом. Вместе с тем возникло отчётливое ощущение контакта. Оно лишь отчасти напоминало эмпатическую связь с искусственным интеллектом зимарских инмобов. Кроме того, если механизмы родной планеты демонстрировали безоговорочную готовность служить, то этот челнок ничего подобного не проявлял. Он… присматривался. Кир почувствовал, что прямо сейчас в очередной раз сдаёт экзамен на годность — на этот раз квазиживой железяке, подумать только! Он не сдержался и саркастично хмыкнул.

Челнок наконец-то отозвался. По срединной части побежала тонкая полоса, выделяющая на прежде безупречно цельном корпусе контур, по виду напоминающий сильно вытянутый вверх полуэллипс. Потом полоса углубилась настолько, что уже не возникало сомнений — челнок создаёт дверь. Вскоре она окончательно «прорезалась» и плавно поднялась. Внутри Кир увидел два полулежачих ложемента, один из которых оказался мягко подсвечен. Подтянувшись на руках, он скользнул внутрь и занял предложенное место. Упругий пористый материал ложемента тут же подстроился под его параметры, дверь вернулась на место, мгновенно «вросла» в корпус, вслед за чем бесследно растаяла и разделительная полоса. Осмотревшись, Кир не обнаружил не только пилотской панели, но даже и намёка на какую-либо возможность управлять капсулой. Похоже, ему отводилась только роль пассажира. Думать о том, что этот квазиживой механизм настолько самостоятелен, было… неприятно. Мягко говоря. Оставалось только надеяться, что у механического монстра всё же имелись здравомыслящие создатели, и они хорошо понимали, что делали. Сознавая, что выбора особого у него нет, Кир откинулся на сиденье и уставился в светло-серый потолок.

В то же мгновение по челноку прошла несильная вибрация, сразу же переросшая в лёгкий гул. Включились двигатели, капсулу немного тряхнуло. Капюшон защитного комбинезона слегка уплотнился в области ушей, после чего гул стал незаметным. Перед глазами возник полупрозрачный дисплей, на котором появился столбец цифровых координат, но остроугольные символы были Киру неизвестны. По всей вероятности, пилотский комбинезон выдавал стандартную предполётную информацию. Кир сделал глубокий вдох и на мгновение зажмурился. Вынужденная инертность раздражала. С порталами и то было проще договориться.

Когда он открыл глаза, капсула уже плавно подплывала к выходу. Стена, прежде казавшаяся монолитной, медленно уехала вверх, являя потрясающее зрелище. Кир замер на вдохе: космос смотрел на него мириадами звёздных глаз — холодный, бесконечный, вмещающий всё.

Челнок, мгновенно набрав скорость, вылетел из шлюза, и заложив крутой вираж, выскочил из-под подбрюшья орбитального модуля. Огромная тёмная полусфера предстала перед взором Кира. Её поверхность была испещрена яркими пятнами света, напоминающими дендритные клетки. Тонкий пояс магнитосферы горел кислотно-зелёным цветом — над полюсом ярились ионизированные газы. Два естественных сателлита на разных орбитах медленно перемещались вокруг планеты.

Ускорение вжало Кира в ложемент, но вовремя среагировавший комбинезон равномерно распределил нагрузку, и дискомфорт исчез. Информационный дисплей затемнился до приемлемого уровня за доли секунды до того, как слепящий свет ударил бы по глазам. Прямо по курсу восставала лучистая корона светила. Челнок ещё больше ускорился и влетел в рассвет.

Континенты, наличие которых на ночной стороне можно было предположить только за счёт световых пятен, на дневной явились во всей красе. В зону обзора сейчас попал один из них, он величественно проплывал под челноком, корпус которого очень своевременно стал полностью прозрачным. Видимая часть материка, вынырнувшая из густого слоя облачности, явила покрытый зеленью растительности бок. Внешний его край омывали воды океана.

Кир сразу понял, что планета обитаема, — те же ночные огни невозможно было объяснить какими-либо природными явлениями, — но никакого волнения по этому поводу не испытывал. Потрясающее зрелище не оставляло времени на рефлексии.

Челнок, продолжая плавное снижение, вошёл в облачный слой. В туманном мареве возникали и тут же исчезали, оставаясь позади, клубы сгустившегося воздушного пара причудливой формы.

Вскоре челнок вынырнул из полосы облачности, ушёл в глубину материка и сейчас нёсся на большой скорости параллельно земле, пока ещё сохраняя приличную высоту, но она уже была примерно такой же, как при межконтинентальных перелётах на зимарских инмобах. Проявились детали: транспортные магистрали, крупные и мелкие поселения, равномерно разбавленные большими участками растительности. Впрочем, зелени было много и в самих городах. Похоже, цивилизация, с представителями которой Киру вскоре предстояло познакомиться, разумно расходовала природные ресурсы. Следов бездумной урбанизации не наблюдалось.

Очередной город остался позади. Челнок начал плавно снижать высоту, постепенно снижая и скорость. Тень его неслась над бескрайним лугом, с каждой секундой увеличиваясь всё больше. Лента магнитной дороги, насквозь проходящая через зелёный оазис, горела на ярком солнце. Кир, полминуты назад видевший только макушки отдельно растущих деревьев, теперь смотрел на них, задрав голову. Примерно на уровне метра над землёй капсула перешла в режим парения. Двигатели отключились. Потом остановился и челнок.

Когда Кир выбрался наружу, первым делом его поразило птичье разноголосье. Едва он коснулся ногами земли, как защитный костюм принялся слезать, отваливаясь крупными кусками. Обрывки падали на траву и мгновенно исчезали без следа. Температура воздуха здесь была очень комфортной, однако светило, которое ещё не добралось до середины небосклона, уже изрядно припекало. Стряхнув с себя последние серебристые хлопья, Кир двинулся в сторону высокого дерева с густой кроной, которая давала весьма привлекательную тень. По пути к нему он решил сотворить себе какую-никакую одежонку, но ни старательной визуализацией, ни вслух высказанным в эфир пожеланием искомого не достиг. Видимо, для подобных творческих актов требовалась какая-то особенная степень концентрации, с каковой Кир не был знаком, ибо теорию миновал на первой космической скорости. Придётся на встречу с аборигенами, чей уровень развития более чем ясно давал понять, что от шкур и копий они ушли очень давно и далеко, явиться как есть — дикарь дикарём.

Разве что из веток подобие юбки соорудить? Хм… Светлую мысль, внезапно тюкнувшую в темечко, Кир решил реализовать незамедлительно, для чего, полный мрачной решимости, и направился к ближайшему кусту. Растение с тонкими ветвями, усыпанными резными листьями, было ему, конечно же, незнакомо, но хотя бы шипами не топорщилось, и на том спасибо. Он не без опаски протянул руку и резко надломил ветку.

Куст закричал. Нет, не в голос, но на ментальном уровне Кир воспринял его реакцию именно как крик страдания. Он отдёрнул руку и отскочил назад. Куст, поохав, принялся тихо плакать. Транслируя мыслеобразы перелома и вспыхивающей красным цветом боли, он лелеял безвольно повисшую ветку. Кажется, ещё и звал кого-то… Кир, готовый провалиться от стыда в местные тартарары, завертелся на месте, ища подручные материалы для импровизированной шины. На его счастье, неподалёку нашлось несколько сухих палочек. Вернувшись к кусту, он неловко приладил их к переломанной ветке с двух сторон. Не успел ещё озадачиться, чем бы их закрепить, как в глубине куста раздался тихий шорох. Что-то некрупное пробиралось сквозь густую листву. Кир насторожился: а ну как змея? Но в ту же секунду тонкие гибкие побеги какого-то вьющегося растения оплелись вокруг пострадавшей ветки, надёжно прижав к ней подпорки. С кустом эти побеги обращались очень бережно, чего нельзя было сказать о руке Кира — стреканули по пальцам чем-то острым, то ли крошечными колючками, то ли ядом. Чертыхнувшись, он отдёрнул руку и отошёл. От греха подальше. Очень уж тут фауна… самостоятельная. Куст ещё раз обиженно всхлипнул и затих. Ну и славно. Хотя осадок всё равно остался. Но не извиняться же перед ним, в конце-то концов?

Кир дошёл до дерева и улёгся в высокую траву. Следовало бы обдумать своё положение, да и с дальнейшими действиями определиться, но трава была так мягка, а ветер в листве шептал о чём-то хорошем, что он не заметил, как отключился.

— Ну тише, тише, мой хороший… Болит, знаю. Сейчас пройдёт, я уже здесь… — Нежный женский голос звучал негромко, утешающе. Кир решил, что ему это снится, и почесал нос, по которому, кажется, бродило какое-то мелкое, но очень наглое насекомое. Мелочь спешно ретировалась. — Прости ему, он ещё не умеет слышать и чувствовать. Думаю, больше так никогда не сделает. — Мелодичный голос, в отличие от понятливого жука, исчезать не собирался.

Хороший сон мог бы получиться, но уснуть уже вряд ли удастся. Кир вздохнул и открыл глаза. Над его головой мягко шелестела листва, на ближней ветке сидела мелкая птичка невероятно яркой, невиданной прежде окраски. Даже и в голову раньше не приходило, что красная грудка и жёлтая головка с дерзко встопорщенным на манер плюмажа пёрышком могут так здорово сочетаться с ярко-синими перьями крыльев. А может, дело в том, что все краски этого мира нереально сочны? Птичка склонила головку набок, лукаво глянула на Кира смородиновым глазком, раскрыла клювик и разразилась… отвратительным скрипом. Звук был настолько неожиданным и громким, что Кир буквально подскочил.

И увидел в нескольких шагах от себя обладательницу волшебного голоса из недавнего сна. Возле пострадавшего куста стояла рыжеволосая девушка, одетая в свободную рубаху сочного синего цвета, которая ниже колен открывала стройные ноги. Длинные кудри крупно вились, опускаясь на грудь. Правой рукой она сжимала сломанную ветку. Ладонь её окружало золотистое сияние. Увидев, что Кир, до пояса скрытый травой, сел, она поднесла к глазам свободную руку, на манер щитка прикрывая их от яркого света. Широкий рукав рубахи сполз, открывая тонкую изящную руку едва ли не до плеча. Киру подумалось, что так, должно быть, выглядели дриады из какой-то там полузабытой мифологии срединного мира.

— Сам проснулся или пересмешница тебя разбудила? — Девушка кивнула, указывая на чудо-птичку, у которой в отдалённом родстве наверняка имелась труба иерихонская, количеством одна штука. А может, и две. Уточнять родословную маленького монстра совсем не хотелось.

— Э-э… Сам. А потом… она… А… — Кир умолк, понимая, что выглядит глупо.

Девушка улыбнулась — просто и светло. А потом разжала ладонь, отпуская ветку. Та уже срослась, о чём незамедлительно поведал повеселевший куст. Добрая волшебница удовлетворённо кивнула и сделала шаг навстречу Киру.

Он выставил вперёд руки:

— Нет-нет! Стой где стоишь, не подходи ко мне!

— Но почему? — девушка озадаченно округлила глаза.

Кир замялся.

— Ну… Голый я, понимаешь? Свою одежду в модуле оставил, а костюм защитный рассыпался в пыль, как только я здесь оказался. Я и ветку не со зла сломал, просто прикрыться хотел хоть как-то.

Она рассмеялась. Смех её, мелодичный, звонкий, точно серебряные колокольчики, звучал ничуть не обидно, и Кир улыбнулся, разведя руками: дескать, что поделаешь, и я бы на твоём месте посмеялся.

Лесная нимфа мягко повела рукой куда-то вверх, Кир поднял голову, чтобы проследить её движение, и увидел, как с ближней ветки дерева, постепенно удлиняясь, тянется вниз тонкий комбинезон тёмно-серого цвета. Тысячи мелких паучков выпрядали его, споро суча нити из пузатых брюшек. Кир ещё не успел как следует удивиться, как законченная одёжка упала в траву рядом с его рукой.

— Бери же. Это тебе. Будет сидеть как влитой. Учтены все индивидуальные… особенности строения. — Дриада лукаво улыбнулась и отвернулась, чтобы не мешать.

Кир тут потянул комбинезон к себе и поскорее всунул ноги в штанины. Прикрывшись ниже пояса, наконец-то встал и теперь уже спокойно завершил облачение, после чего выдохнул и сказал:

— Спасибо. В самом деле отлично подошёл.

Девушка повернулась, окинула Кира оценивающим взглядом зелёных глаз, опушённых длинными ресницами, и кивнула в знак согласия:

— Тебе очень хорошо… Кир.

Он в изумлении уставился на неё:

— Откуда ты знаешь моё имя?

— Мы все его знаем. Тебя здесь давно ждали.

Надо же, и здесь ждали…

Кир нахмурился.

— Опасаюсь даже спрашивать, зачем… Ладно, это позже. Ты лучше скажи, как тебя зовут и где я очутился?

Дриада накрутила на пальчик золотистый локон и улыбнулась:

— Лия. Меня зовут Лия. А это, — она обвела рукой вокруг, — это Зена[21]. Планета женщин.

Глава 9

Кир хмыкнул. Не верилось сходу. Хотя… Для розыгрыша — размах внушительный. Да и кому бы пришло в голову устраивать подобное представление? Хорошо, допустим, что Лия не лжёт, и эта новая планета, как её там… Зена действительно мир женщин. Любопытно, куда в таком случае подевались их мужчины? Вымерли? Прямо-таки Зимар наоборот получается…

Забрезжила смутная догадка. А что, если?..

Он глянул на Лию. Та ответила понимающим взглядом.

— Сомневаешься, да? Это нормально. Я тоже не сразу в Зимар поверила. Мне семь лет было, когда Шав рассказала. Я ж поначалу думала, что это сказка такая, про мир каких-то странных существ под названием «мужчины». Живут там на своём Зимаре и думают, что они боги… — Лия внезапно осеклась.

— Погоди… — Пытаясь развить свою догадку, Кир не сразу уловил главное. Значит, вот оно что… Хотя и не удивился почти, ждал чего-то подобного. — Шав… Ты и её знаешь?

— Конечно, знаю! — Лия коротко рассмеялась. — Она моя родная тётка по второй маме.

— Э-э… Тётка? По маме? Второй? — количество вопросов росло в геометрической прогрессии.

— Да. Традиционная семья у нас состоит из двух женщин. Есть и альтернативы: тройки, пятёрки, даже целые семьи-коммуны — но и в таких вариантах для рождения ребёнка они образуют временные пары. Некоторые девочки в атья, — Лия мягко пропела незнакомое слово, и только сейчас Кир обратил внимание, что всё это время они общались на зимарском, — сразу заказывают двойни-тройни, чтобы с каждой из партнёрш получить общего ребёнка.

— Атья… — Кир понял по смыслу, о чём речь, но не сразу подобрал аналог, — м-м, полигамная семья?

Лия утвердительно кивнула.

— Верно.

— Постой-постой… — Он взъерошил волосы — свои, конечно, но рыжие, сияющие на солнце пряди Лии влекли к себе неудержимо, — но как вы вообще размножаетесь? Мужчин-то нет!

— Конечно, нет. — Лия старалась быть серьёзной, но в тёплых её золотисто-янтарных глазах уже скакали озорные чёртики. — Однако мы давно нашли способ обойтись без мужских гамет. И ничего искусственного, между прочим! Два полноценных набора половых клеток, всё как при межполовом зачатии. Если хочешь, я познакомлю тебя с генетиками, они объяснят предметнее. Но сперва нам нужно попасть в локья. — Заметив непонимание, уточнила: — В город. Точнее, у нас нет городов в привычном для тебя смысле, почти все наши поселения вмещают в себя тысяч десять-пятнадцать жителей. Но их много, они расположены недалеко друг от друга, обязательно в окружении зелёных оазисов вроде этого. Многие живут вообще уединённо, в личных мини-парках и собственноручно выращенных живых домах. У меня именно такой, к слову, — сделав упор на слове «такой», Лия посмотрела на Кира. Взгляд её светился спокойной уверенностью. — Два миллиона проживает только в столице. Это очень скученно и шумно, как мне кажется. Но кому-то нравится. Кстати, наша столица называется Свати[22], тебя там ждут, но нам не обязательно посещать её прямо сейчас.

— Ну и хорошо. С официальными визитами спешить не стоит. Я с удовольствием посещу с тобой всё, что ты порекомендуешь, но при одном условии: если меня наконец-то накормят и ближе к ночи выдадут хотя бы плед.

Брови Лии изумлённо взлетели вверх.

Кир рассмеялся:

— Имею в виду, что отоспаться мне не помешало бы. Но это терпит. А вот есть хочется прямо сейчас. Зверски, я бы сказал.

Для вящей убедительности он провёл по животу круговым движением. Теперь уже Лия усмехнулась.

— В самом деле, моё упущение. Но, согласись, всё это время было немного не до того. Сейчас исправим. Позволишь?

С этими словами она взяла Кира за руку и, дождавшись ответного пожатия пальцев, потянула за собой. Слегка заинтригованный и взволнованный её нечаянной близостью, он охотно последовал за прекрасной проводницей.

Походка у Лии оказалась под стать всему остальному — лёгкая, упругая, полная молодой щедрой силы. Трава шелковистым ковром стелилась под её босые ступни. Просторная рубаха из тонкой ткани при каждом движении мягко обрисовывала контуры стройной фигуры. Кир старался смотреть прямо перед собой, но соблазн был слишком велик, и он то и дело ловил себя на том, что косится в сторону Лии.

В унисон мыслям вокруг торжествовала жизнь. По стволам деревьев шмыгали небольшие пушистые зверьки, повадками напоминающие белок. Кир вспомнил Йолупня и невольно улыбнулся. В густой траве что-то шебуршало, попискивало, деловито перемещалось и всячески давало понять, что люди здесь лишние — во всяком случае, некоторые. Утренний птичий хор сменился приглушённым стрёкотом насекомых. Светило, уже достигшее зенита, припекало вовсю.

Прикосновение сухой и твёрдой ладошки, сжимающей его руку, вызывало в Кире приятное волнение, но вместе с тем и неловкость, поэтому, желая отвлечься, он решил завести светскую беседу.

— Лия, как называется ваша звезда?

Коротко взглянув на него, она ответила:

— Меру. А ещё у нашей планеты два спутника: Ушас[23] и Честа[24]. Первый вращается на высокой орбите, делает один оборот примерно за трое суток. Особенно хорошо виден перед самым рассветом, когда далёкие светила тускнеют. Звёздочка такая, знаешь, ма-аленькая, — последнее слово она ласково пропела и сама на мгновение стала похожа на маленькую девочку, — но очень яркая, заметная. А у Честы орбита низкая, и продолжает медленно снижаться. Лет через пятьсот перед нами встанет серьёзная проблема. Как не жаль, но, скорее всего, придётся расстаться с нашим юрким сателлитом. Мы же не можем допустить, чтобы он упал на Зену.

Серьёзный вид Лии, да и поднятая ею тема как-то не вязались с царящей вокруг идиллией. Кир слегка сжал её ладонь и сказал:

— Вернёмся к этому разговору годков этак через пятьсот, угу? А пока хотелось бы решить проблему насущную.

Лия иронично изогнула бровь.

— Ох, мужчины! Впрочем, Шав предупреждала, что вы плохо соображаете, когда голодны.

Он хмыкнул, но решил на «шпильке» не заостряться. Девушка примирительно улыбнулась и продолжила:

— Сейчас перекусишь, почти пришли.

Она указала на купу деревьев, до которой оставалось шагов тридцать. Кир ничего не сказал, лишь пошёл быстрее, втайне надеясь, что где-нибудь там, в тени раскидистых крон, на уютной полянке, уже сервирован пикник. И пусть даже на обочине, он уже на всё согласен! Вот мяса бы сейчас, да посочнее!

Что с бифштексом не задалось, стало очевидно, едва лишь они вошли в особенно приятную после жары прохладу лиственного оазиса. Да что там бифштекс, уютной полянки также не обнаружилось. И вообще ничего там не было, кроме толстенных чешуйчатых деревьев, обвитых пёстрыми, неприятно живыми «лианами», которые медленно перемещались по огромным стволам, соединяя группу растений подобием сети.

Лия остановилась возле ближайшего дерева, легко огладила колючую даже на вид кору и, уткнувшись в неё лбом, прошептала что-то неразборчивое.

Тотчас одна из «лиан», извиваясь будто змея, спустилась из кроны и обвилась вокруг запястья девушки — чтобы уже через секунду отпасть и втянуться обратно в укромную сень листвы. Вслед за этим в своевременно подставленные ладони Лии упал сочный плод. Кир не смог определить, к какому виду он принадлежит, но аромат и аппетитная на вид кожура сами по себе внушали доверие. Или же он уже настолько проголодался, что готов соблазниться даже неизвестным фруктом?

Лия улыбнулась, поднесла нежно-розовый плод к губам и неспешно надкусила. Кир непроизвольно сглотнул слюну.

— Хочешь?

Вот же… дерзкая! Ещё издевается. Как будто и так не видно!

— Хочу! — Он принял вызов.

Дерзкая, продолжая поедать сочный фрукт, жестом указала на замершую «лиану».

— Тогда дай тара аюс[25] возможность понять, что тебе нужно. Потому что мой фрукт тебе вряд ли подойдёт, в нём тот состав аминокислот и микроэлементов, который нужен моему организму на данный момент.

— Ты хочешь сказать, что эта… «змея» берёт пробу органических жидкостей? Она что, кровь у тебя пила?

— Ну зачем же сразу кровь? — Лия рассмеялась. — Достаточно близкого контакта с поверхностным слоем кожи, у «лиан» крохотные микроиглы и очень чуткие рецепторы. А у тебя, между прочим, после симбиоза с костюмом защиты отмершего эпидермиса не осталось, так что анализ потребностей ещё быстрее пройдёт.

Кир насторожился:

— А эпидермис мой кому и зачем понадобился? Вот да, кстати, про костюм поподробнее, я так и не понял, каким образом он меня снабжал кислородом. Я, конечно, сейчас вообще без дыхания могу, да и метаболизм можно на другой источник энергии перестроить, но всё же со старыми привычками как-то уютнее…

Лия пожала плечами и понимающе улыбнулась.

— Да я тоже много чего могу, но ничто человеческое мне не чуждо. Успеем ещё до божественной созерцательности дойти. — В глазах её отражалась лёгкая ирония. — А эпидермис нужен потому, что внутренний слой костюмов защиты состоит из бактерий-симбионтов, которые вырабатывают смесь газов, необходимую для дыхания. Взамен поглощают отмерший эпидермис и углекислоту. Внешний слой напичкан нанороботами, они тоже как-то взаимодействуют с симбионтами, а ещё с биоэлектронной начинкой костюма, но в этом вопросе я откровенно не сильна, объяснить не смогу. Костюмов такого типа хватает на несколько часов жизнедеятельности, потом они расщепляются до простейшей органики и усваиваются почвой и всякой насекомой мелочью. Ну, ты сам это видел. — Тут Лия указала рукой куда-то вверх. — Так что, подкрепиться не передумал?

Кир глянул в указанном направлении и увидел одну из «лиан», замершую на полпути в напряжённой позе. Изогнувшись в середине «тела» и приподняв подобием головки «хвост», она словно бы прислушивалась к их разговору.

Эх, была не была! Он подставил руку, «лиана» плавно скользнула по стволу и после секундного колебания прильнула к запястью тугим пульсирующим кольцом. Кир ощутил незначительную секундную боль, от которой не осталось и следа, едва только «лиана» оставила его тело.

Наградой за риск в руки упал спелый сине-фиолетовый плод.

И вот как такой ерундой наесться, а? Форменное издевательство. Однако, что делать: впился зубами в нежную оранжевую мякоть, раз уж ни на что другое рассчитывать не приходилось. Мм, сочный! А вкус поразил. Точнее, гамма вкусов — тонких, гармонично дополняющих друг друга. Съев половину плода, Кир уже не ощущал ни голода, ни жажды, а когда доел, понял, что основательно заправился на несколько часов вперёд. Лия одобрительно кивнула.

— Ну что, ты сыт?

— Да! И готов к приключениям!

— Ох! Вот этого не обещаю, но что-то мне подсказывает, что они тебя сами находят.

Лия взглянула пристально. Завораживающе медленно руку к волосам поднесла, прядь на палец намотала — и рассмеялась. С лёгкой хрипотцой, дразняще. Наверное, что-то такое… особенное было в этих фруктах? Наверняка. Иначе откуда взялось неуместное волнение?

Чуть позже, когда они уже летели в челноке, он всё ещё ощущал необычный вкус съеденного фрукта. Пару раз даже облизал губы, косясь на Лию, но она так сосредоточенно уставилась в обзорный иллюминатор, словно никогда прежде не видела проносящихся внизу красот. Кир решил последовать её примеру, но на этот раз зрелище отчего-то не захватило.

Молчалось как-то… неловко.

Похоже, и Лию это смущало, потому что заговорили они одновременно:

— А это что впереди?

— Смотри, вон За́ри!

Посмотрели друг на друга и рассмеялись. Смущение как рукой сняло.

— Здесь я родилась и выросла. Потом, когда стала самостоятельной, вырастила себе дом и переехала — мне по роду профессии желательно быть поближе к оазисам, тогда я лучше слышу растения. — Отвечая на взгляд Кира, добавила: — Я… ммм … сложно подобрать аналог… эколог? Нет, не совсем то… «Зелёный» доктор, вот! Лечу биополем, растения на него лучше всего реагируют. А мамы решили остаться, им очень нравится в Зари. Хотя прежде они жили в столице, да, — она энергично кивнула, словно желая добавить значимости этому факту родительской биографии, — но за много лет так привыкли к тиши и размеренному течению жизни, что не захотели возвращаться. Они у меня серьёзные учёные, ведущие специалисты в одной из клиник зачатия и родовспоможения: одна — биохимик, вторая — генетик. Скоро увидишь, как мы живём. Только… — Лия запнулась, — ты не принимай близко к сердцу, если кто-то из девочек будет резко реагировать. Тебя ждут, им интересно с тобой познакомиться, но… Но не все будут тебе рады, понимаешь?

Она бросила короткий взгляд на Кира. Тот пожал плечами.

— Ну, в общем-то, я понимаю, что самим фактом своего существования внесу определённый разлад в ваше общество, так что… Бить, надеюсь, не будут?

Лия заметно расслабилась.

— Бить вряд ли. Но пошуметь могут.

— Пусть пошумят. Это даже забавно. Наверное…

Он попытался представить толпу шумящих женщин, однако вместо этого вообразилась галма, провокационно полуодетая и подозрительно похожая на Лию. Он попытался сохранить серьёзность, но губы предательски дрогнули в улыбке. Глаза Лии сияли. Кир протянул руку и осторожно коснулся её волос, отводя от лица тугую прядь. Локон на секунду распрямился, протекая шёлком между пальцами, и вновь собрался упругой пружинкой. Вопреки опасениям, она не отшатнулась, но и навстречу не подалась. Улыбнулась в очередной раз, на секунду посмотрела прямо в глаза и отвела взгляд. Напряжение, возникшее между ними, почти электризовало воздух.

Скорой посадке челнока Кир даже обрадовался.

Посёлок, сверху выглядевший как расширяющиеся от центра круги, пронизанные симметричными радиусами улиц, внутри оказался ещё красивее. Правда, рассмотреть его как следует Кир смог лишь много позже, потому что сразу же после выхода из челнока их окружила толпа разгорячённых женщин. Похоже, незадолго до посадки они рьяно спорили, потому что то тут, то там стоящие сзади всё ещё всплёскивались краткими экспрессивными фразами. Однако те, кто стоял в непосредственной близости, молчали, всматриваясь в него кто с подозрением, а кто и с неприкрытым презрением. Он обежал глазами ближайшие ряды, но приветливых лиц не увидел. Наиболее ярые противницы сверлили Кира суровыми взглядами, но он лишь сдержанно улыбался в ответ, избегая открытой улыбки. Лишь две женщины средних лет, державшиеся вместе, ухоженные и со вкусом одетые, ответили на его взгляд нейтрально. Что-то в них обеих показалось Киру смутно знакомым, но осознать догадку было некогда. Толпа приглушённо зашумела. Жестом руки привлекая к себе внимание, Лия сделала шаг вперёд и заговорила. Её громкий и уверенный голос разнёсся над площадью. Женщины слушали внимательно, не перебивая.

Поначалу из всей её речи Кир улавливал лишь имена — своё и Шав, но уже через минуту активного слушания проснувшаяся автолингва сумела определить базовый язык как модифицированный и расширенный санскрит с отдельными заимствованиями из элоимского. Через пару секунд, после активирования нейронных связей, Кир стал улавливать общий смысл. Как он и подозревал, женщины были крайне недовольны его появлением, однако убедительный голос Лии, похоже, подействовал на них отрезвляюще.

Манифестации не получилось. Вскоре собрание разошлось. Остающиеся на площади перешли в тень, под высокие раскидистые деревья, где, разбившись на небольшие группки, продолжили что-то эмоционально обсуждать. Через несколько минут из одной из улочек, сходящихся в центре, выбежала стайка пёстро одетых девочек разного возраста. Те, кто постарше, по виду уже вполне сформировавшиеся девушки, несли в руках младенцев. Передав их матерям, они уселись поодаль, шушукаясь и с неприкрытым интересом разглядывая Кира. Ощущать себя фокусом внимания десятка весьма привлекательных особ, пусть и, судя по статусу, пока несовершеннолетних, было крайне неловко. Он повёл глазами вдоль площади, разыскивая Лию.

Количество перешёптываний и потайных разглядываний росло в геометрической прогрессии. Кир готов был сквозь землю провалиться. Куда запропастилась Лия, хотелось бы знать? Впрочем, как оказалось, не так уж и далеко — вон, пожалуйте, стоит себе метрах в двадцати от него и мило беседует с высокой худой брюнеткой, затянутой в белый кожаный костюм. Кир мимолётно отметил, что брючки на незнакомке сидят очень даже… кхм… хорошо, в общем, сидят. Замечательно, что ж. Выходит, Лия общается с подругой, а про него забыла, бросила тут на растерзание этим… диким женщинам. Однако, тут же поправил он себя, стоит признать, что все они, каждая по-своему, весьма привлекательны, и смотреть на них приятно…

— О-о, эло мао, сакими ты скудоумная, самца привела! Тебе мало меня, мало?! Мало, что я тебя обхаживаю целый год, не знаю уже, как угодить? Тебе животное двуногое понадобилось?

Кир обернулся на крик. Высокая брюнетка экспрессивно размахивала руками, нависая над Лией. Та, несмотря на бурный гнев подруги, держалась спокойно. Стояла, слегка повернув голову в сторону и сложив руки на груди, и выжидала, когда фурия сбросит пар. Но брюнетка только вошла в раж и утихать в ближайшее время явно не собиралась. Похоже, милая беседа на деле грозила перерасти в скандал. Кумушки мигом бросили перешёптываться и, вытянув шеи, уставились на ссорящуюся пару.

— Хотела на самцов любоваться, шла бы к Небесным Матерям, они своих обезьянок уже приручили! Шармота ты беспутная! Что тебе в нём? Нравится, да? Нравится вот это вот эволюционное недоразумение?

Брюнетка энергично ткнула пальцем в сторону Кира. Тотчас взгляды наблюдателей впились в него, как стрелы — в приснопамятного мученика Себастьяна. Хорошо, что уроки из истории религий пошли впрок, но аналогия, услужливо подкинутая памятью, как-то не радовала.

Лия, не выдержав, взмахнула рукой и, резко развернувшись, быстро пошла в направлении дальней беседки, возле которой располагался каплеобразный прудик. Разъярённая подруга последовала за ней, продолжая эмоционально говорить.

Женщины разом загомонили; после, вспомнив о множестве ещё не сделанных дел, разобрали расшумевшихся детей и постепенно разошлись по домам. Киру же только и осталось, что, озираясь по сторонам, рассматривать яркие, разбегающиеся от площади улочки, каждая из которых оказалась усажена буйно цветущими кустарниками того или иного цвета.

Как и откуда она появилась, он не заметил. Вздрогнул от неожиданности, когда ощутил лёгкое прикосновение к плечу — и следом:

— Я тебя напугала? Прости.

Приятный мелодичный голос, так похожий на голос Лии… Кир медленно обернулся.

Коротко стриженая женщина — одна из тех двух, что при встрече смотрели на него без злости, почти приветливо, стояла перед ним. Недавно поднявшийся ветерок играл её рыжими кудрями, которые она безуспешно пыталась заправить за уши. Внешнее сходство с Лией было столь очевидно, что Кир спросил, не сомневаясь в ответе:

— Мать Лии, да? Биохимик или генетик?

Женщина коротко рассмеялась:

— Генетик. Меня зовут Мади. А Самма дома осталась, стол накрывает. Мы приглашаем тебя на обед.

После вылитого на голову фигурального ушата коллективной неприязни её приглашение прозвучало столь неожиданно, что он замялся. Мади посмотрела с участием и добавила:

— Не отказывайся, пожалуйста. Мы тебе точно не враги. И нам всем найдётся, о чём поговорить.

Заметив, что Кир озирается в поисках Лии, улыбнулась:

— За неё не беспокойся, она всё решит без нашей помощи. Девчонкам давно пора прояснить отношения.

Кир пожал плечами:

— Ну, хорошо, я согласен. Не стану скрывать, не ожидал.

Мади грустно улыбнулась:

— Увы, неприятие нового присуще таким вот уютным камеральным социумам. — Она повела рукой, демонстрируя посёлок, после чего уверенно взяла Кира за локоть и ненавязчиво повлекла в направлении сиреневой улочки, продолжая при этом говорить: — Нам с Саммой пришлось несколько лет жить с оглядкой на чужое мнение, пока девочки окончательно не убедились, что наш образ жизни не представляет для них угрозы. Конечно, они немного… — Мади замялась, подбирая слово, но, решившись, отрезала, — ограниченны. Однако некоторая закоснелость хорошо уравновешивается их готовностью помочь. Вполне объяснимо, что они воспринимают тебя как нечто невероятное — для них ты ожившее ископаемое, ходячий реликт. С их точки зрения, мужчина есть исторический факт далекого прошлого, и не более того. А тут ты — въяве и во плоти. Острота реакции предсказуема. Не обижайся. Дай им время, пусть спокойно присмотрятся.

Мимоходом поглядывая на покрытие дорожки, которое всем своим видом походило на стриженую траву, но при этом упружилось под ногами и не сохраняло следов, Кир ответил:

— Я не обижаюсь. Если честно, чувствую себя глупо. Не понимаю, зачем я здесь.

— И снова — не спеши. — Мади указала рукой на приближающуюся цветочную арку. — Нам сюда. Скоро будем дома. Поговорим. Возможно, после этого ты иначе посмотришь на многое.

— Хорошо, я не спешу. Признаться, ты меня заинтриговала. Очень узнаваемая манера, кстати, знаю я одну даму, тоже мастер интриги. — Кир широко улыбнулся и сделал глубокий вдох — букет тончайших цветочных ароматов кружил голову.

— Ты о Шав? Между прочим, её настоящее имя вовсе не Шав, а очень даже Латта. — Зелёные глаза Мади тепло лучились. — Но за время её… миссии мы все привыкли к новому имени.

— Надо же, это миссия была, оказывается? — Кир почему-то почувствовал горечь. Шав была в его жизни всегда, и до недавнего времени — единственным оплотом надёжности и безусловной любви. А тут получается, что она делала это из-за каких-то там высших целей?

Уловив его настроение, Мади быстро проговорила:

— Прости, я неверно выразилась! Ты ни в коем случае не миссия, не цель и не дело её жизни. Ты её любимый сын, и это единственное, что имеет для неё смысл.

Очень хотелось бы верить…

Возникшая неловкость заставила обоих ускорить шаги.

До увитой гибкими ветвями огромной арки оставалось несколько метров. Мощные, перевитые стволы старых деревьев росли вдоль всей Сиреневой улицы, взбираясь ветками по каркасу, укрытому под густым ковром ярких соцветий. На высоте четырёх-пяти метров цветущие лианы смыкались полукруглым куполом, откуда гроздья цветов всех оттенков сиреневого свисали вниз, образуя невероятной красоты полог. Нежный сладковатый аромат окутывал ненавязчивым шлейфом каждое движение.

Кир восхищённо вздохнул:

— Красотища какая…

Мади признательно улыбнулась:

— Я рада, что тебе начинает у нас нравится. Мы очень любим свой мир. Он живой в каждом своём проявлении.

Кир, уже несколько минут внимательно поглядывающий по сторонам, спросил:

— Мади, а почему домов до сих пор не видно? Неужели вы одни на этой улице живёте?

— Нет, что ты! Ты не очень хорошо представляешь себе устройство посёлка?

Кир отрицательно покачал головой.

— Ну хорошо, я объясню тебе на примере нашей Сиреневой улицы. На нашем радиусе находится двадцать домов. Каждые четыре дома отделяются от последующих поперечной кольцевой улицей, на которой расположены функциональные учреждения. Нам с Саммой до работы практически рукой подать. — Мади усмехнулась. — Вот, а всего радиальных улиц у нас двадцать. А кольцевых — семь. На данный момент. Зари пока что небольшой посёлок, у нас около пяти тысяч жителей, но с учётом того, что население активно прирастает, мы в перспективе можем расшириться ещё на несколько колец.

Кир вспомнил огромный, постоянно находящийся в движении Эл-Малхут, потом — спокойную родную Минакию и украдкой вздохнул. Несмотря на очевидную гармонию и красоту Зены, домой хотелось, и очень.

— Здорово вы всё устроили, но каким образом это объясняет отсутствие домов?

Мади рассмеялась:

— Ох, ну вот, заболталась и потеряла нить разговора. Дело в том, что дома пока что скрыты. Девочки огородились «завесами». Ну, их право, конечно, хотя с моей точки зрения это негостеприимно.

Она посмотрела на Кира и легонько сжала его ладонь.

— Не обращай внимания. Чуть позже они поймут.

Через несколько секунд Мади проговорила, довольно и не без гордости:

— Ну, вот мы и пришли!

Дом открылся внезапно. Только что были только цветы — и вот уже от казавшегося цельным полога ответвился неширокий коридор, а «травяная» дорожка бойко побежала вперёд, чтобы уткнуться в каменный порог дома-холма. Покрытый уже очевидно настоящей травой, длиной шагов тридцать и шириной не менее двадцати, вверх он вытянулся метров на пять, не более. Огромные овальные окна из неизвестного Киру материала казались сделанными из чистейшей воды. Это впечатление ещё больше усилилось после того, как на глазах Кира какая-то мелкая букашка со всего маху врезалась в прозрачную преграду, после чего та пошла кругами лёгкой зыби — точь-в-точь как вода, в которую бросили камень. Простота и цельность идеи поразили Кира, он так и стоял, с интересом рассматривая дом, когда беззвучно раскрылась прежде незаметная, овальная же дверь, и на пороге показалась высокая стройная женщина с длинными тёмно-каштановыми волосами.

— А я вас уже заждалась! — радостно заявила она и распахнула дверь пошире, предлагая войти. — Надо же, какой красавец, Шав ничуть не преувеличила! С тобой я давно заочно знакома, меня же зовут Самма.

Кир отметил, что голос у неё такой же мелодичный и напевный, как и у Лии. Мади мягко подтолкнула в спину, мол, не мешкай, заходи наконец-то, в самом деле. И с уже лёгким сердцем он шагнул через порог.

Внутри оказалось уютно. Естественный свет, проходивший через небольшие потолочные окошки, наполнял комнаты. Шелковистые на ощупь, но упружившие под ногами ковровые покрытия напоминали уже виденные «травянистые», однако имели различные расцветки — под основной цвет интерьера комнат. Огромный холл отрывался в разные комнаты, резная лестница тёмного дерева уводила наверх и огибала дом по всему периметру рядом балконов, где под высоким куполообразным сводом вдоль стен располагались широкие кушетки для отдыха. Кира препроводили в большую гостиную, отделанную в бежевых и терракотовых тонах, где уже был накрыт огромный стол. От количества закусок разбегались глаза. Уловив аппетитные запахи, он невольно сглотнул слюну. Кроме всего прочего, пряного, сладковатого, острого, пахло мясом. Жареным мясом. А именно — стейком, похоже, среднепрожаренным — именно такой он и любил.

Самма, окутавшая Кира заботой с первой минуты знакомства, незамедлительно поставила перед ним тарелку, украшенную свежей, аппетитно выглядящей зеленью, на которой лежал вожделенный сочный стейк, политый красноватым соусом.

— Не медли, дорогой. Мы же знаем, что ты голоден.

Кир расправился с мясом в считанные минуты. Самма и Мади в это время, переглядываясь и тепло улыбаясь, без особого энтузиазма ели что-то разноцветное, кажется, овощное, нарезанное тонкими удобными полосками. Еду они накалывали длинными шпажками, но потом подносили ко рту пальцами — надо сказать, получалось это у них изящно и естественно. Вообще, они очень органично выглядели во всём, что делали.

Утолив основной голод, Кир отставил тарелку.

— Благодарю. С тех пор, как пришлось из дому сбежать, вкуснее ничего не ел. И… — он немного замялся, — даже не ожидал, что вы употребляете мясо в пищу.

Самма довольно улыбнулась:

— Мясо у нас искусственно выращенное, чистый белок. Животных мы не убиваем, если ты об этом. А вкусно так потому, что готовлю я по рецептам нашей с Шав мамы. Ты же знаешь, что Шав моя сестра?

— Да. До сих пор не могу поверить в происходящее, если честно. Столько событий, одно ошеломительнее другого, но то, что Шав оказалась живой, настоящей женщиной — и мало того, обнаружилась целая планета, населённая женщинами, — вот это в голове не укладывается, если честно. — Кир потёр лоб. — Только сейчас дошло: ведь у неё с отцом могут быть дети, так?

Молчавшая до этого времени Мади пристально взглянула на него и сказала:

— Могут. Мы принадлежим к одному биологическому виду. Но на данный момент как для Шав, так и для всех нас это не самый насущный вопрос, сперва нужно решить глобальную проблему, а потом уже можно будет заняться устройством личного счастья.

— О какой глобальной проблеме ты говоришь? И ещё — мне хотелось бы подробностей по поводу нашей общности, да и вообще хотелось бы понять, откуда вы здесь взялись?

Мади усмехнулась:

— Как много вопросов! Давай начнём с самого простого — откуда мы появились. У нас бытует красивая легенда о первоматери по имени Лилла…

Кир нахмурился. Имя показалось смутно знакомым.

— Лилла… Погоди. Я где-то слышал о ней.

Мади энергично кивнула:

— Верно, слышал! Точнее, видел — когда читал мифы Зимара в изложении Тадеаша Творцевича, который, так уж вышло, ещё и твой отец. Мифы, понятно, не факты, но Аш-Шер недалеко отошёл от канонических источников, всего лишь художественно интерпретировал. Да, это именно она — первая жена Эл Хима, добровольно ушедшая в изгнание, которое для её мужа стало личным оскорблением. Для мира мужчин она умерла, поэтому её дальнейшая судьба никого из них не интересовала. Упомянули, что ушла в нерукотворный мир богов — ну и то хорошо. Мне сложно представить, что там за нерукотворность такая — точнее, что скрывается за этим поэтическим образом…

Вспомнив сумеречный мир, Кир хотел было встрять в её монолог, но в последний момент передумал. Объяснить, что он видел, через что прошёл и вынес оттуда, вряд ли возможно — для придания формы миру, который вмещает в себя всё, нужны были слова какой-то другой, не открытой пока речи. Здесь, в уютном, обустроенном мире, полном жизни и сочных красок, умирающая звезда, Предвечный Дуб, взбалмошный Йолупень, перебирающий жёлуди-миры, казались фантасмагоричным сном. Однако полученная при инициации сила никуда не ушла, он всё так же ощущал её как необъятной величины потенциал. Пусть пока и не владел ею, а только содержал в себе, являясь в то же время уже неотъемлемой частью чего-то всеобъемлющего. Ещё тогда, вместе с силой, пришло осознание, что он не готов. Пока не готов. Чтобы взять на себя право являться действенной частью ничем не ограниченной возможности, сначала нужно приобрести опыт. Нужно многое пережить. Созреть нужно. Кир уже не спешил.

Задумавшись, он не сразу заметил, что Мади довольно давно замолчала и теперь сидела, подперев голову сжатым кулачком. Пальцы второй её руки были переплетены в нежном пожатии с пальцами Саммы. Обе женщины, глядя на него, улыбались: Самма — тепло и с заботой, а Мади, как это ей было свойственно, слегка иронично.

— Может, ты отдохнуть хочешь? Легенды никуда не денутся. — Предложение Саммы не требовало немедленного ответа, она и сама понимала, что спать Кир не пойдёт. Самма потянулась ко фруктовой вазе, вытащила маленький светло-синий плод с ноздрястой кожурой и принялась его очищать. Её тонкие пальцы двигались завораживающе медленно, изящно. Кир отметил, с какой нежностью смотрит на неё Мади, и незаметно для себя улыбнулся. Рядом с ними было как-то по-особому тепло и хорошо. Самма закончила чистить фрукт, разломила сочную фиолетовую мякоть на три части и подала порцию Кира в импровизированной тарелочке из гибкой кожуры. — Ладно, если спать пока не хочешь, тогда ешь атми, это хороший природный стимулятор. Ну, попробуй же, вкусно, правда?

Кир энергично замотал головой — вкус в самом деле был невероятный. Сладость таяла на языке. Разом обострилось восприятие, намечающуюся усталость как рукой сняло.

Самма аккуратно прожевала свой кусочек атми, промокнула губы полупрозрачным листом какого-то растения и вопросительно глянула на Мади.

— Я продолжу, с твоего позволения?

— Конечно, дорогая. — Мади легко прикоснулась к её волосам, поправляя тяжёлую тёмную прядь.

Глядя в синие глаза Саммы, так похожие на глаза Шав, Кир приготовился слушать.

— Итак, Лилла ушла. Но не с пустыми руками. У неё был с собой жёлудь. Возможно, ты знаешь что-нибудь о белке, сбежавшей в рукотворный мир?

— Вот даже как… Ну да, кое-что слышал. Кстати, совсем недавно имел удовольствие общаться с её безутешным влюблённым по имени Йолупень.

— Как? Йолупень? — женщины переглянулись и расхохотались. После Самма, всё ещё улыбаясь, продолжила:

— Так вот, белка, удирая из Тушита, прихватила с собой памятный сувенир — скорее всего, что тот самый Йолупень его и поднёс. Надо сказать, что подарок был щедрый. Этот жёлудь не имел предначертания, то есть из него мог вырасти абсолютно любой мир. Белка им очень дорожила, совершенно не понимая, насколько он ценен. Просто берегла как память — а ведь могла и слопать! И не сидели бы здесь с тобой, за жизнь разговоры не вели! — Самма увлеклась и активно жестикулировала.

Мади негромко рассмеялась, любуясь артистичной подругой.

— А как жёлудь оказался у Лиллы? — Кир уже понял, что к чему, но подыгрывал Самме.

— Конечно, его подарила белка! Кстати, белочка пришла в мир Эл Хима не одна. Она была беременна, и очень скоро мир буквально заполонили белки. Найти среди них ту, одну-единственную первородную, было невозможно. Эл Хим в гневе повелел истребить их под корень, но разве можно совладать со стихийным явлением? Он воевал с пушистиками — почти успешно, но проходило время, и их род возрождался. Наша белка была хитра, но всё же однажды и она попала в ловушку одного из сыновей Эл Хима, сильно поранилась, и её просто выбросили, сочтя мёртвой. Первоматерь нашла её и выходила. Она умела ценить всё живое, и живое отвечало ей взаимностью. Потом они подружились, и в итоге белка сама подарила Лилле жёлудь. Так Лилла оказалась обладательницей бесценного сокровища. Когда она сбежала и после долгих скитаний обрела тихий, ещё никем не занятый уголок в пространстве возможностей, то посадила жёлудь, напитав его Словом. В отличие от Эл Хима, — не удержалась от «шпильки» Самма, — первомать знала истинную речь в совершенстве.

Кир пропустил последнее замечание мимо ушей и уточнил лишь то, что действительно было важным:

— Предание сохранило это Слово?

Самма грустно улыбнулась, а Мади покачала головой:

— Нет. Слово у каждого творца своё. Единственно возможное для его творения.

— Жаль. У меня пока никакого нет, тем более единственного.

— Нет — значит, будет. Ты же стоишь в самом начале пути. — Мади смотрела серьёзно и твёрдо и отвела взгляд только тогда, когда Самма легко коснулась её плеча. — Ах, да, миф не дорассказали. Так вот, Лилла долгое время жила в своём мире совсем одна. У неё были прекрасные чистые реки и моря, полные рыбы, густые тенистые леса, где росли чудо-плоды, луга с сочной травой, по которым бродил тучный скот, и поля, ждущие зерна. Но не было людей. Лилла давно забыла, как звучит детский смех, однако звать в свой мир мужчину не хотела. Только вот одиночество мучило её, она много плакала, и тогда над миром шёл дождь. Однажды, истерзанная тоской, она открыла дорогу в свой мир. И вскоре к ней пришли гости. Сто женщин и пятьдесят мужчин. Проклятые Эл Химом. Мятежники. Отверженное семя. Дети Лиллы. Конечно, она приняла их, обогрела, вылечила и подарила новый мир.

— Хм… Выходит, мужчины всё-таки были, причём в той пропорции, чтобы обеспечить возрождение популяции? — в Кире проснулся естествоиспытатель. — Где же они сейчас?

— Выродились, увы. В мире Лиллы стали рождаться дети, много детей, но мальчики среди них были нечасты. Однако наши женщины сохраняли мужчин так долго, как могли. Конечно, у нас изначально установился матриархат, но прародительницы не унижали своих мужей. Они их любили, и все вместе строили мир для жизни. К слову, войн Зена практически не знала — разве что мелкие родовые конфликты, которые мы давно научились решать путём дипломатии. Но несмотря на все усилия наших предков, настало то время, когда мужчины вымерли окончательно. Проклятие Эл Хима было тому причиной, или же мы все стали частью какого-то глобального эксперимента других богов, о том предание умалчивает. Ко времени великого исхода мужчин у нас уже была развитая наука, мы действительно пытались решить свою проблему, и если бы только от желания древних матерей зависело это решение, мужчины благоденствовали бы вместе с нами по сю пору. Но вышло как вышло…

Мади задумалась, лицо её погрустнело.

— Как бы там ни было, а вышло у вас хорошо. — Кир потянулся, расправляя плечи. — Мне, конечно, пока сложно судить в общем, но по тому, что я уже видел, можно понять, что вы находитесь на высоком уровне развития. Проблема продления рода перед вами не стоит ни сейчас, ни в отдалённой перспективе, так? Ресурсы вы, похоже, расходуете грамотно и справедливо распределяете, поэтому и войн на планете нет. Единственное, что может вызывать некоторую тревогу, это проблема перенаселения, но решать её придётся ещё очень нескоро. Честно сказать, у вас нет жизненно важных причин искать воссоединения с Зимаром — в отличие от нас. И мне не очень понятно, что побудило вас — именно вас! — сделать первые шаги. Надеюсь, вы здраво оцениваете последствия. Я насчёт своих соплеменников не заблуждаюсь, поэтому не поручусь, что ваше будущее после того, как Совет узнает о Зене, будет таким же безоблачным, как сейчас.

Мади, сложив руки на груди, выслушала его внимательно, не перебивая.

— Ты верно выделил то, что нас долгое время удерживало от решительных действий. Мы всерьёз опасаемся, что элоимы воспримут нас в качестве жизненно значимого для них ресурса, и только. Именно поэтому выходы из портала, как ты уже знаешь, расположены на ближней орбите и оснащены дополнительной защитой. Случайные проникновения исключены. О Зимаре мы знали всегда, но не искали путей к нему даже после того, как заново открыли порталы дальнего переноса. Нас действительно устраивал существующий порядок вещей.

— Почему же перестал устраивать?

— Нельзя сказать, что перестал. Большинство по-прежнему уверено, что наше благоденствие вечно. А радикальная часть общества даже сейчас активно не приемлет научных опытов по выведению мужских особей. — Предвосхищая незаданный вопрос, Мади пояснила: — Мы сохранили образцы ДНК, разумеется. И попыток возродить мужской род не прекращаем, но удача пока не на нашей стороне.

Кир слушал Мади, но смотрел при этом на Самму. Судя по её виду, возрождению мужчин таким путём она не особенно бы обрадовалась.

— Хм… Зачем вам мужчины? Вы же прекрасно размножаетесь без нас.

Мади сверкнула глазами:

— Да! Проблема вымирания перед нами не стоит. Конечно, все зачатия у нас искусственные, но это даже хорошо, мы не пускаем на самотёк жизненно важный акт и не надеемся на удачу, как это происходило в тёмные века, а разумно контролируем. В результате все наши дети рождаются от наилучших комбинаций родительских генов. Сам же процесс зачатия прост и хорошо отлажен, процент неблагополучных беременностей крайне низок. — Мади кашлянула, сделала глоток воды и продолжила: — Однако мужчины нужны нам именно для продолжения рода, как бы странно это ни звучало.

Кир в недоумении развёл руками:

— Вот сейчас я уже ничего не понимаю.

Самма потянулась к пузатому глиняному кувшину, налила в узкий стакан опалово переливающуюся жидкость и подвинула его к Мади.

— Дорогая, давай дальше я.

Пояснила для Кира:

— Она всегда нервничает, обсуждая эту тему.

Мади махнула рукой и принялась потягивать напиток через широкую соломенную трубочку.

— Понимаешь, в чём дело… — Самма говорила негромко, голос её, певучий и нежный, струился, ласкал слух, и Кир в очередной раз услышал в нём интонации Шав. — Благоденствие расслабляет. Нас, оценивающих ситуацию в перспективе, немного, но именно мы взяли на себя право постепенно менять наш мир. Можно и дальше делать вид, что социум наш самодостаточен, и мы не нуждаемся в притоке силы со стороны. Но факты говорят об обратном. Мы остановились. Несколько сотен лет мы топчемся на месте. Мы дублируем основу — раз за разом основу, потому что в силу своей природы призваны сохранять. А нам нужен качественный скачок. И именно его привнесут мужчины.

— Любопытный вывод. — Кир, не отрываясь, смотрел на Самму. — Но на чём он основан, пока не улавливаю.

— О, это очевидно! Опять же в силу исходных данных вы ориентированы на экспансию внешнего мира. Вектор вашего движения направлен вперёд, мы же движемся вглубь: себя ли, другого человека, мира — не суть. Да и чисто с точки зрения физиологии вы устроены так, чтобы генетический материал мог подвергаться положительным мутациям — для чего ваши семенники и вынесены наружу, в неблагоприятную, по сути, среду. Мы сохраняем основу — вы изменяетесь сообразно условиям. Мы интуитивно постигаем суть явления — вы проверяете гармонию логикой. Мы ощущаем, куда идти — вы торите пути.

Самма, прежде такая улыбчивая, сейчас была предельно серьёзна.

Кир подался вперёд и сложил ладони «домиком».

— Во многом ты права, и ваша общая позиция, озвученная тобой, польстит элоимам. Но не стоит забывать, что мужчины в силу всё той же физиологии намного агрессивнее вас, и та самая упомянутая тобой экспансия внешнего мира нередко оборачивается войнами и разрушением. Мы всегда будем соревноваться между собой: за больший кусок, за лучшую самку, за продолжение своего рода. Как вы собираетесь справляться с этим?

Мади поднялась из-за стола, подошла к окну и легонько коснулась пальцем тонкой плёнки защитного поля. «Вода» лениво качнулась и пошла всеми цветами радуги.

— Ты задаёшь правильные вопросы. Я рада, что мы не ошиблись в тебе, Кир. Объединение наших миров вряд ли обойдётся без жертв. Но свести их к минимуму — задача вполне тебе по плечу, как думаешь?

И прежде чем Кир успел собраться с ответом, сказала негромко:

— Лия возвращается.

Глава 10

Лия не просто вернулась — ворвалась в дом, как ураган. Загрохотали двери, взвились доселе спавшие сквозняки, и она порывисто влетела в комнату, наэлектризованная внутренним возбуждением настолько, что даже пружинки медных прядей казались взведёнными до предела. С размаху, но не без изящества плюхнулась в низкое кресло рядом с Киром и, яростно блеснув на матерей янтарными глазами, выдала:

— Ну как, тебе уже объявили, что ты — Мессия?

— Лия! — в один голос возмутились родительницы.

— А что? — Лия была настроена решительно. — Что не так? Вы же поставили человека — ну ладно, пускай уже не человека, не это важно! — перед сложнейшим этическим выбором, при этом выбора иного, кроме нужного вам, не оставив! Да что там Кир, вы и за всю Зену теперь решаете! У нас что, уже диктатура?

— Ребёнок… — Мади устало вздохнула, — не начинай, а? Не могу я больше.

Самма, стоявшая за её спиной, знаками умоляла дочь замолчать.

Лия закатила глаза вверх, выражая своё негодование, но продолжать не стала.

Повисла тягостная тишина.

Негромко кашлянув, Кир встал.

— Я пойду, пожалуй… У вас семейный разговор, не хочу мешать.

Женщины разом встрепенулись.

— Что ты, что ты! — захлопотала Самма. — Никуда ты от нас не пойдёшь, ну скажи ему, Мади!

— И речи быть не может, не придумывай, ты у нас в гостях, значит, у нас и жить будешь столько, сколько понадобится!

— Мамы, мамы, минуту внимания! — Лия вскочила и схватила Кира за руку. — Кир будет жить у меня, нечего ему сейчас в посёлке лишний раз светиться да наших трепетных дев доводить до истерии. Сами посудите: без вас он и на улицу спокойно не выйдет, сами же знаете, что здесь да как. А то и с вашим сопровождением — он что, подконвойный? А у меня ему хорошо будет, свободно, лишних глаз нет, сами знаете.

Кир, и без того чувствовавший неловкость из-за предыдущей сцены, готов был сквозь землю провалиться. Делят его, как ценный приз, подумать только! Впрочем, перспектива жить в доме Лии казалась весьма заманчивой. Он тут же постарался убедить себя, что эта идея так хороша исключительно потому, что у Лии действительно уединённо, но в глубине души понимал, чем именно так привлекательно для него её предложение. Приструнив разыгравшиеся фантазии, он покрепче сжал ладошку Лии и сбивчиво заговорил, обращаясь к старшим женщинам:

— Спасибо вам… э-э… за всё спасибо. У вас очень хорошо… так уютно, дом потрясающий… и вы обе такие замечательные, я словно семью нашёл. Вы только не обижайтесь, хорошо? Но у Лии мне в самом деле проще будет.

Лицо Саммы огорчённо вытянулось. Она ничего не сказала, только пожала плечами и вздохнула. Но уже через секунду улыбнулась. Кир облегчённо выдохнул.

Мади замахала руками:

— Ой, да ладно вам, так и скажите, что сговорились! Мы не обидимся, что ты, главное, чтобы тебе было удобно. Тем более раз уж Лия сама позвала, то и обсуждать нечего.

Самма, извинившись, вышла — «собрать в корзиночку всего понемножку», как она выразилась. Лия вызвалась ей помочь.

Оставшись один на один с Мади, Кир разом посуровел. Её ответный взгляд тоже был серьёзен, но несмотря на сквозившее в нём напряжение, заговорила она спокойно.

— Полагаю, у тебя накопилось много вопросов?

— Ещё бы. Я хотел бы наконец-то узнать, какую роль мне отводят в этом вашем плане. И мне нужны честные ответы, потому что играть вслепую я больше не согласен.

— Жёстко. — Мади нахмурилась. — Но ты имеешь на это право, всё так.

— Конечно, имею. Кто я, Мади? Моё появление на свет тоже вами спланировано? И… Шав?

Голос Кира звучал бесстрастно, но руки сжались в кулаки.

— Нет! Нет, пожалуйста, не думай так! — она нервно свела ладони в «замок». — Мы не настолько циничны, такого даже в планах не было никогда. Некоторое время мы наблюдали за Аш-Шером, он в юности был нетипичен, да и после инициации сохранил нешаблонность мышления. И потом произошло то, что произошло: он забрал Эви на Зимар, родился ты. И стал полной неожиданностью для всех: элоимы до последнего не могли предположить, что твой отец пойдёт на столь дерзкое нарушение устоев. Мы, разумеется, тоже не ожидали, но сам факт естественного рождения, воспитание ребёнка в семье, грудное вскармливание, любовь и тепло матери — это же невероятной щедрости подарок! Конечно, мы пристально наблюдали за развитием ситуации. Но не влияли, никак не влияли — до момента психокоррекции. После неё Аш изменился настолько, что стал представлять угрозу в первую очередь для тебя. И тогда в дело вступила Шав. Ей пришлось пройти небольшую коррекцию внешности, чтобы максимально точно соответствовать вкусам Аш-Шера. Он помнил образ Эви — подсознательно, понятно, поскольку эмоциональной памяти его лишили — и стремился её обрести опять. Никакую другую женщину он рядом не потерпел бы. Поэтому Шав пришлось стать похожей на твою мать, Эви. Ну, а стать ею внутренне было не так и сложно, они близки по психотипу, да и сама Шав — психотерапевт с многолетним стажем.

Кир смотрел пристально, анализируя каждое её слово. Энергетических полей Мади он почему-то не видел, но чувствовал, что она не врёт.

— Продолжай, пожалуйста.

— О, всё дальнейшее было лишь делом техники. У нас есть подкупленные трибы и… не только они. Агентурная сеть на Зимаре существует достаточно давно, скажем так. Подмена прошла без проблем, и в означенный срок Шав вошла в дом Аш-Шера. Всё, что было после, ты и сам знаешь…

Кир потёр лицо ладонями. Вопросы роились гудящим роем, и получаемые ответы их только множили, усиливая ощущение, что твёрдой почвы под ногами больше нет.

— Хорошо. Теперь о моей… миссии.

— Не спеши, Кир. — Звонкий голос Лии, раздавшийся за спиной, заставил вздрогнуть от неожиданности. — Поедем ко мне. Сперва ты отдохнёшь, а потом мы поговорим. — Она взглянула на мать и повторила с нажимом: — Да, мы поговорим, мама. Мы будем много разговаривать — я и Кир. А потом вы встретитесь и вернётесь к этой теме, если вопросы ещё останутся.

Вопреки ожиданиям Кира, Мади промолчала. Только покачала головой, как бы говоря этим жестом: делай что хочешь, я умываю руки.

В комнату вошла Самма, волоча в руках большую плетёную корзинку, доверху набитую разной вкусно пахнущей снедью.

— Вот вам, на пару дней должно хватить, а потом я с новыми припасами наведаюсь. А то знаю я, у нашей рассеянной девчонки в доме никогда ничего из нормальной еды нет, а на плодах тара аюс мужчина долго не протянет!

С этими словами она торжественно вручила корзину Киру. Он с улыбкой принял ценный груз, мысленно подивившись его немалой тяжести.

Распрощались тепло, но не без некоторой неловкости. Мади в основном молчала, зато Самма говорила за двоих, обещая наведываться каждый вечер, и лишь под напором Лии, согласилась немного ослабить опеку.

Чуть позже, уже летя в мини-челноке невысоко над землёй вдоль ленты магнитной дороги, Кир пытался поймать взгляд Лии, но она упорно отводила глаза, хотя и улыбалась при этом. Тогда он спросил прямо:

— Зачем я тебе понадобился?

Лия смутилась и не сразу нашлась с ответом.

— М-м… Давай уже дома, хорошо? Тем более что почти приехали.

Кир пожал плечами и уставился в окно. Чутко улавливающий настроения пассажиров квази-интеллект машины моментально среагировал и перевел до этого зеркальные стёкла в режим прозрачности. Небо, густо усеянное бессчётными звёздами разных цветов, буквально обрушилось на голову. Отдельные крупные светила, выделяющиеся на фоне мелких, приковывали к себе взгляд. Кир заворожённо смотрел, пока не затекла шея. Лия улыбнулась:

— Красиво?

Он взглянул на неё, глаза его лучились от восторга.

— Очень! У нас на Зимаре такого нет… Мы, как и Земля, ближе к концу одного из «рукавов» расположены. А вы, судя по всему, почти в центре своей галактики. Она тоже спиральная?

— О… — Лия провела ладонью по лицу, как будто желая снять невидимую паутинку. — Прости, я не могу открыть тебе такие подробности. Не имею права, понимаешь?

Кир хмыкнул:

— Что ж непонятного? Не доверяете. Это, конечно, задевает, но, в общем, вполне логично. Я пока что ни враг, ни друг. Сам не знаю, на чьей я стороне. — Он бросил пристальный взгляд на Лию, она смотрела с ожиданием, глаза её были слегка прищурены. — Нет, шагать в одну ногу с высшими я, понятно, не стану. Но даже если примкну к подпольщикам, и мы в конечном итоге перевернём зимарский уклад, наша глобальная проблема от этого не разрешится. Лет двести, ну, триста от силы, если ввести жёсткие ограничения, — и запасы яйцеклеток истощатся. Зимар обречен на медленное вымирание. Значит, у нас остаются два пути: либо война за сверхценный ресурс — фертильных женщин — с Землёй, либо…

— Воевать с нами вы не сможете. — Лия сказала, как отрезала. — Вы нас попросту не найдёте. Даже ты. Не обольщайся, ты не всемогущ. Ну, во всяком случае, на данном этапе. — Глаза её слегка мерцали в полутьме, настороженной позой она напоминала грациозное дикое животное, готовое к прыжку. — Ты волен уйти с Зены в любой момент. Но вернуться сюда ты сможешь лишь в том случае, если тебя здесь кто-то будет ждать. Только тогда из миллионов вероятностей ты сможешь выбрать нашу.

— Э-э… Да. С вами, похоже, стоит не воевать, а договариваться. — Кир примирительно улыбнулся. — Знаешь, я меньше всего хочу воевать с кем бы то ни было. И я точно знаю, что элоимам тут делать нечего. Они пока не готовы. Однако решать проблему Зимара придётся. Раз вы в нас тоже заинтересованы, то в наших общих интересах найти взаимовыгодное решение. Думаю, что у вас давно готов план… Я прав?

Лия довольно усмехнулась:

— Прав. Да, у нас есть деловое предложение, но его обсуждение я предлагаю перенести на другое время, потому что мы уже прибыли.

Действительно, мини-челнок, около минуты постепенно сбрасывавший скорость, сейчас перемещался совсем медленно, практически парил над поверхностью, а через пару секунд и вовсе замер. Прозрачный купол плавно ушёл в корпус, открывая выход. Кир поднялся, потом переступил через невысокий бортик на землю, с удовольствием ощущая ногами мягкую траву. Лия вышла ещё раньше него, и теперь наблюдала, как он осматривается.

Ночное небо давало достаточно света, чтобы видеть всё пусть и не в подробностях, но достаточно чётко. Слева от себя Кир увидел большую рощу, где росли высокие лиственные деревья с кряжистыми стволами. Справа и впереди, насколько он мог видеть, колыхалось море густой травы, перемежаемое невысокими кустарниками. Признаков жилья не наблюдалось.

— Не понял. — Следуя неизжитой до сих пор привычке, он взъерошил волосы. — Ты что, на дереве живёшь?

Лия фыркнула, а потом и расхохоталась.

— Знаешь… — взяв себя в руки, проговорила она немного сдавленным голосом, — а ты почти не ошибся! Только не на дереве, а в дереве! Пойдём, сейчас всё увидишь! — она протянула руку и сжала ладонь Кира тонкими прохладными пальчиками.

Прошли они недолго — уже на входе в рощу, повинуясь внезапному обоюдному импульсу, перешли на бег. Лия, не отнимая руки, бежала немного впереди и невольно увлекала Кира за собой. Огромные деревья, казалось, расступались, давая им дорогу. В роще пахло пряно: лёгкой прелью от лиственной подстилки, мускусом звериных троп, мелкой, суетной, малозаметной жизнью. Лес, ещё недавно перешёптывавшийся листвой, затаился, присматриваясь к новому человеку. Тропа, по которой они бежали, слегка подсвечивалась по краям — похоже, недавними знакомцами-светлячками. Сверху сияли чужие, невероятные звёзды. Всё это — вместе с бегом, с близостью Лии, с теплом её и тонким, будоражащим запахом, исходящим от тела, было настолько нереальным, что Кир ощутил острейшую потребность незамедлительно сделать что-то такое, что вернёт ощущение опоры. Он резко остановился, останавливая и Лию, после чего привлёк к себе и, не давая возможности осознать происходящее, приник к её губам. Она замерла сперва, но уже через секунду отозвалась — не менее жарко и жадно. Потянулась всем телом, прижалась, и Кир позволил себе сделать то, чего хотел едва ли не с первой секунды встречи — медленно погрузил пальцы в её густые шелковистые волосы.

Небо кружилось и падало на них целую вечность…

— Не с-с-смей! — руки Лии больно упёрлись в его грудь. — Хватит, остановись!

Выныривая из сладкого дурмана, он не сразу понял, что произошло. Оттолкнула… Почему? Что он сделал не так?

— Отпусти. Отпусти меня и отойди в сторону. — Голос её слегка подрагивал. — Вот так, молодец. Там и стой. Когда успокоишься, дай мне знать, я всё объясню.

Обхватив себя руками, она стояла напротив, в нескольких шагах, всё такая же желанная, но уже закрывшаяся, готовая обрубить тонкую нить возникшего тяготения.

— Всё. Я себя контролирую. Не бойся, не наброшусь.

— Я и не боюсь. Кого мне бояться у себя дома? — Она повела рукой, обводя лес невидимым полукругом. Лес в подтверждение её слов зашумел — низко, угрозно. — Здесь всё за меня горой встанет, если что. Но я знаю, что ты и так ничего мне не сделаешь. — Голос Лии снова дрогнул, и она продолжила после краткой паузы: — Прости. Плохо получилось. В том, что произошло, моя вина.

Кир нахмурился:

— Да причём здесь ты, это я позволил себе увлечься! Хорош гость, ничего не скажешь. Я… — Он пожал плечами. Слова не шли с языка. — Не знаю, что тут сказать. Стыдно. И… глупо. Прости меня.

Лия нервно поёжилась.

— Ничего этого не произошло бы, если бы не… В общем, это гормоны. Это всего-навсего банальное волшебство биохимии. Я сейчас максимально фертильна, и если бы мы… если бы мы стали близки сегодня, скорее всего, я забеременела бы. Моё тело решило проявить самостоятельность и реализовать своё единственное, как ему, бедному животному, представляется, предназначение. Если честно, для меня подобное тяготение в новинку, я на время потеряла контроль. Меня спровоцировала сама обстановка, и… и пахнешь ты исключительно привлекательно — с точки зрения моего тела. Да, я ощущаю сильную тягу к тебе, но не хочу делать что-либо под влиянием… животного начала. Вот. — Всё это время Лия не смотрела на него, но сейчас взглянула в упор. — Такова примитивная правда жизни. Но мы же развитые существа и сможем не делать из этого проблему?

Кир, слегка ошарашенный свалившейся на него информацией, проговорил:

— Э-э… Конечно. Не могу сказать, что моё тело так уж охотно смиряется, но… Я тоже не хотел бы, чтобы так… всё… ну, в общем, — тут он совсем растерялся и быстро проговорил, — я принимаю твоё решение и обещаю, что подобное впредь не повторится.

Дальше они шли в молчании. Кир раз за разом прокручивал в голове произошедшее, костеря себя за несдержанность. Лия первой нарушила неуютную тишину:

— Прекрати. — Встретив его недоуменный взгляд, продолжила: — Я знаю, о чём ты думаешь. Точнее, чувствую, улавливаю твой эмоциональный фон. И повторяю: прекрати себя укорять. Нам с тобой жить бок о бок некоторое время, это в любом случае произошло бы. И я не уверена, что… Что мы бы так легко остановились… Так что даже хорошо, что вот так всё вышло.

Он кивнул, признавая её правоту.

Тропа, освещаемая светлячками, стала немного шире и после поворота плавно вытекла на большую поляну, свободную от деревьев. Точнее, одно дерево на ней всё же росло, но оно выглядело настолько странно, что Кир не сразу отнёс его к роду растений. Более всего оно напоминало бы большой дом с мансардой, если бы не покрывавшая его толстая морщинистая кора и растущие над окнами ветки, усеянные многочисленными плодами. Впечатление дом производил, мягко говоря, странное, но Кир решил с выводами не спешить и сначала присмотреться. Лия, украдкой посматривавшая на него, улыбнулась.

— Уже наутро ты будешь видеть его иначе. Сейчас он специально не хочет тебе понравиться, ревнует. Он всегда ревнует к новым людям.

— Забавно. Ты говоришь о нём, как о разумном.

— А он и есть разумный. Сам скоро поймёшь.

Негромкий скрип прервал их разговор. Дверь широко распахнулась, и в хлынувшем наружу потоке света нарисовался тёмный силуэт высокой худощавой женщины.

— О, наконец-то нежные влюблённые соизволили явиться! Я прямо-таки изождалась вся, думала уже на розыски податься! Мягка ли нынче трава на полянках, м-м? Никто вас, мои сладкие, не покусал за филейные части юных организмов?

— Кори, не мели чепухи. — Лия потеснила подругу в сторону и сказала, обращаясь к Киру:

— Проходи в дом, сейчас поужинаем, потом я покажу тебе твою комнату.

Кори, раздражённо дёрнув плечом, покинула прихожую, прежде чем Кир переступил через порог.

Лия закатила глаза и покачала головой.

— Не обращай внимания. Я не ждала её сейчас, но повторить скандал в любом случае не позволю.

Кир, и без того испытывавший неловкость, замешкался в дверях.

— Может, я лучше в посёлок вернусь?

Лия раздражённо поморщилась:

— Даже не вздумай! Никуда я тебя не отпущу, да и Кори не стоит давать лишний повод считать, что она может влиять на ситуацию. У нас с ней… непростой период.

— Ясно, — поспешно сказал Кир, хотя никакой ясности не испытывал.

— В общем, ты осматривайся, я отлучусь буквально на несколько минут, хорошо? Проходи в гостиную. — Лия указала рукой в направлении большой, ярко освещенной комнаты. — Я скоро. — Она тепло улыбнулась и быстро скрылась в полутьме длинного широкого коридора, уходящего в глубину дома.

Кир, глядя ей вслед, пару секунд постоял в прихожей, потом шагнул в гостиную, отчётливо ощущая внимательный взгляд дома, направленный на него, казалось бы, со всех сторон. Вероятно, результатами краткого сканирования дом остался доволен, потому что яркий свет в гостиной плавно сменился на мягкое, приятное для глаз освещение. Поначалу Киру показалось, что комната совершенно пуста, но в следующее же мгновение в колени услужливо ткнулось невесть откуда взявшееся низкое кресло, мягкое и тёплое, как щенок, и он не без удовольствия опустился в уютные объятия. Однако осмотревшись и в самом деле не обнаружив ни других кресел, ни прочих предметов обстановки, Кир с подозрением покосился на то, в котором сидел. В самом деле, откуда оно взялось-то? Ответ на незаданный вопрос не заставил себя ждать: на полу, устланном травяным покрытием, внезапно вспухла шишковатая почка, и уже через секунду на глазах у изумлённого гостя превратилась в деревянную столешницу на тонкой ноге. Кир ещё не успел прийти в себя, как от стола отпочковались кувшин, наполненный прозрачной жидкостью, и высокий стакан. При ближайшем рассмотрении обнаружилось, что ножка стола имела некое подобие корневой системы, которая продлялась вплоть до столешницы. По полупрозрачным перевитым трубочкам из «травы» поднимался питательный сок. Проверяя свою догадку, Кир с опаской приподнял кувшин — так и есть, сеть тончайших «капилляров» тянулась вслед, соединяя дно кувшина с поверхностью стола. Несмотря на возникшую жажду, пить не рискнул — больно уж необычно выглядели подобные… чудеса. Вернув кувшин на место, он поспешно встал с кресла, замер посреди комнаты — и вздрогнул, услышав сдавленный смешок, раздавшийся откуда-то из дальнего угла.

От знакомства с дальнейшими странностями дома его отвлекли приближающиеся голоса. Лия говорила негромко, в своей обычной сдержанной манере, уговаривая подругу вести себя прилично. Но в голосе Кори уже звенели истерические нотки, и Кир понял, что без скандала не обойдётся.

— … пусти меня, я же его не съем, всего лишь поговорю! В конце концов, я имею право… — слова её то и дело прерывала какая-то тихая возня, словно Кори продвигалась к гостиной не без сопротивления со стороны Лии, — … после всего, что было между нами… имею право… хотя бы поговорить!

— Кори, пожалуйста, не начинай. Ты прекрасно знаешь, что все твои права на мой счёт существуют только в твоём воображении. — Голос Лии звучал немного устало.

— Ах, девочка моя, как же ты быстро поменяла приоритеты! И всё ради чего? Ради вот этого вот… о, мер-рак, как же он мерзок, настоящая обезьяна! — Кори нарисовалась в дверях с видом победительницы. — Эти огромные лапищи, волосатые конечности… брр… всё такое большое, нескладное… разве он способен на нежность? Как можно ласкать такими грубыми пальцами? А эта его… ш-штукенция… да ещё с причиндалами… фу-у, только представлю, сразу тошнить начинает! Кроме того, он же пахнет зверем. Ты чувствуешь, да? — Она резко оглянулась и впилась взглядом в побледневшее от гнева лицо Лии. — Тебя именно это заводит? Прёт тебя от этого мускусного павиана?

— Кори, стоп. Заткнись. Замолчи. Ты перешла все границы. На этом любые попытки объясниться между нами закончены. — Лия говорила негромко, но и от голоса, и от всего её облика веяло непреклонностью.

— Кир, я оставляю за тобой право решить, нужен ли тебе этот разговор. Если нет — Кори незамедлительно покинет дом. Да, Кори? — Лия взглянула на подругу в упор. Взгляд её не предвещал ничего хорошего.

Мгновенно спавшая с лица Кори нервно передёрнулась, что, вероятно, должно было означать согласие.

Кир, всё ещё находящийся под впечатлением от предыдущей сцены, неопределённо пожал плечами.

— Если это важно для Кори, я готов поговорить.

Кори ответила ненавидящим взглядом.

— Оч-чень важно! И как ты только догадался?

Лия вздохнула. Похоже, ничего хорошего от их общения она не ждала.

— Хорошо, тогда разговаривайте, а я пойду готовить ужин.

Оставшись один на один, Кори некоторое время стояла напротив, широко расставив ноги и всунув руки в карманы облегающих брюк. Чёрный костюм из гладкой на вид ткани сидел на ней не хуже предыдущего белого, но сногсшибательное впечатление напрочь портило выражение её лица. Суженные глаза, взгляд исподлобья… Казалось, ещё секунда, и она зарычит, бросится вперёд. Кир, понятно, не испугался и взгляда не отводил, но спустя несколько секунд этот немой поединок начал раздражать. Кори, мгновенно уловив его состояние, тут же недобро усмехнулась и отбросила за спину тяжёлую прядь иссиня-чёрных волос.

— Ну что, присядем? Разница в росте у нас, как видишь, непринципиальная, так что давить на меня ты всё равно не сможешь.

— Да больно нужно мне на тебя дави… Шед!.. Ты как это сделала?

После произведённого Кори неуловимого пасса комната моментально изменилась: пугающая столешница сгинула вместе с «укоренившейся» в неё посудой. «Косы» дикого винограда, чья листва местами уже вспыхнула сочными багровыми пятнами; заплели стены. В мгновение ока образовались удобные кушетки приглушённого рыже-коричного цвета, потом на них словно бы из ниоткуда просыпался дождь из пёстрых маленьких подушечек, а перед одной из оттоманок вырос приземистый низкий столик. На нём тут же материализовался странного вида кувшин с длинным тонким горлом, расписанный сине-золотым орнаментом. Длинный узкий шланг соединял кувшин с полой плоской трубочкой. Кир подумал, что это какое-то курительное приспособление — и не ошибся. Кори демонстративно улеглась на кушетку, эффектно вытянув длинные ноги, потом томно потянулась к столику. Когда она поднесла ко рту трубку, сделала глубокую затяжку и, округлив полные губы, выпустила идеально ровное колечко дыма, комнату наполнил сладковатый пряный запах.

— Это кал-ль-я-я-нн, невежда. Никогда не Земле не был? Они знают толк в сибаритстве. Что же касается комнаты, — изящным жестом она обвела помещение, — то я просто вернула пользовательские установки, которые были выставлены как приоритетные на протяжении без малого год. — Она смотрела с лёгкой издёвкой. — Да, я почти год жила здесь на правах второй хозяйки. Дом такое не забывает. А с тобой он просто поиграл, хотел позабавиться. Любит он новичков стращать.

— Глупо. Зачем меня стращать? — хмыкнул Кир.

Выпустив очередное колечко ароматного дыма, Кори хрипло рассмеялась:

— Ну, он же чувствует, что ты го́пир.

Кир понял, что это оскорбление, но предпочёл сдержаться и только пристально посмотрел на неё.

Она тут воспользовалась удобным случаем для нагнетания градуса истерии:

— Что уставился, не понимаешь? Перевести? Чувствовать ты не умеешь, псайя! Изнанки мира до сих пор толком не видишь — куда тебе женщину? Ты же не знаешь, что с ней делать!

Отбросив мундштук кальяна, Кори вскочила и принялась нервно вышагивать по комнате.

— Вы же, животные, думаете, что женщина только для вынашивания ваших драгоценных отпрысков предназначена — а сама по себе никакой ценности не представляет! А я люблю её, понимаешь, люблю! А она меня — нет! Наваррах, что я только ни делала… Из столицы в эту дыру перебралась, всё бросила: карьеру, круг знакомств, дом — всё, что имела, оставила ради неё! Лия сразу сказала, что и как. Да, я знала, что у неё ко мне только симпатия, ей просто хорошо со мной было, да, да, она была честна, но я-то хотела большего! Я же надеялась, что со временем она поймёт, насколько я для неё важна! И как будто уже получаться стало, она мне доступ от дома дала, мы съехались — и тут началась история с тобой. И всё. И последние месяцев пять её как подменили. Куйн, у-у-у, как же я тебя ненавижу!

Кир видел, что её отчаяние не показное, Кори действительно страдала. Но что он мог сделать? В любом случае от его мнения здесь ничего не зависело: Лия не принадлежала ему в той же степени, что и Кори. Уйти самому? А что это изменит? Наверняка отчуждение возникло не из-за него, просто отвергнутой влюблённой нужно найти объект, на котором можно сфокусировать свой негатив. Что поделать. И рад бы помочь, но тут, кажется, даже зрелые чудотворцы бессильны…

— Ну сгинь ты, а? Сгинь незаметно, свали на свой Зимар, устрой там переворот, войну, бойню — что хочешь делай, но только подальше от нас… Никогда никого не просила, а тебя прошу: уйди, пока не поздно. Пожалуйста…

Кори говорила тихо, полузадушенным каким-то голосом, и глядела при этом в окно, словно сама понимала, что всё напрасно.

Незаметно для них обоих в дверях появилась Лия. Кори, моментально стряхнув апатию, резко повернулась к ней, готовая действовать, однако Лия, избегая напряжённого ищущего взгляда взбудораженной подруги, сказала, обращаясь как будто к двоим, но глядя при этом только на Кира:

— Вы будете смеяться, но корзину с припасами мы забыли в челноке. Так что на ужин только фрукты. Ах да! Ещё сыр. И хлеб.

— М-м, джида, отличный ужин! В самый раз для голубков! — Кори встряхнула волосами и быстро подошла, почти подбежала к Лие. — Перед активными постельными упражнениями не стоит наедаться — да, детка? — Хозяйским жестом она прикоснулась к её лицу, желая развернуть к себе, чтобы поймать взгляд, но та вывернулась и отступила на шаг.

— Ну посмотри же на меня, хотя бы посмотри, или даже этой малости я уже лишена? — Кори продолжала паясничать, хотя глаза её подозрительно блестели.

Лия упорно смотрела в сторону.

— Ладно. Всё понятно. Мне в любом случае уже пора. — Отвесив издевательский поклон, Кори встала в дверях, упершись руками в проём. — Приятного аппетита, бессонной ночи и всё такое — что там ещё полагается желать в таком случае?

Лия молчала, старательно не замечая её ухищрений. Кир отчаянно тосковал, чувствуя себя здесь как никогда неуместно.

— А-а, шам-маах, да пропади оно всё пропадом!

Громко хлопнула дверь, дом неодобрительно засопел, после чего щёлкнул замком, запирая вход.

— Ну… Вот так. — Лия пожала плечами. — Я виновата перед ней. Очень виновата. Дала надежду. Когда-то поддалась на её уговоры, согласилась попробовать, хотя всегда знала, что чувственная сторона жизни — не для меня, я не испытываю… — тут она запнулась, но повторила, словно убеждая себя в чём-то, — не испытываю вожделения. Ну, то есть, мне было хорошо с Кори, она… Неважно. Мне было хорошо с ней, но и без неё — не хуже. Она замечательная, очень умная, талантливая, но… Никак. Ничего. Обман, самообман — и ничего больше. Понимаешь, о чём я?

— Понимаю, что ж не понять. Тело — телом, а если душа не отзывается, то ни в чём радости не будет.

Лия бросила на него изумлённый взгляд.

— Надо же… Ты не перестаёшь меня удивлять.

Кир коротко рассмеялся:

— Что, я не настолько животное, как это принято думать?

— О… Я никогда так не думала. — Прямой и открытый взгляд Лии не давал повода усомниться в её словах. — Мы — люди, и вы — люди. Человечность определяется наличием разума и способностью сопереживать. Мне показалось, или ты действительно сочувствовал Кори?

— Да. Есть немного. У меня создалось впечатление, что она в самом деле тяжело переносит ваш разрыв.

— Верно. Тяжело. Мне тоже непросто, но у неё ведь просто по живому всё рвётся… И что делать, как ей помочь, я не знаю.

— Просто оставь её в покое. Она придёт в себя, сменит обстановку и постепенно сможет отпустить боль.

Лия, задумавшись, слушала его и согласно кивала.

— Я очень надеюсь, что скоро ей станет лучше. Очень хочу этого.

Кир потёр лицо, пытаясь подавить несвоевременный зевок, но Лия заметила его манёвр.

— Ну вот, привезла в гости, называется! Замучили мы тебя совсем, да?

— Разве что совсем немного. Хотя с учётом всех моих недавних перемещений от удобной кровати я точно не откажусь.

Лия встрепенулась:

— Спальня давно готова! А ужин как же?

— Я не против, если он добавится к завтраку. — Он ещё пытался выглядеть пободрее, но резко навалившаяся усталость уже брала своё.

Проведя Кира до дверей предназначенной для него спальни, Лия простилась и, провожаемая роем светлячков, ушла. Оставшись в одиночестве, он от души зевнул, презрев этикет, и вошёл в спальню. Свет в комнате едва мерцал, но это было уже неважно, всё было неважно, потому что, упав на широкую кровать, в следующее мгновение Кир уже летел в чёрную бездонную пропасть, где нет ни света, ни слов, ни образов…

Вопреки его тайным опасениям, совместный с Лией быт ничуть не тяготил. Конечно, он мог говорить только за себя, но на протяжении последовавшей декады, которыми на Зене отмерялись цикличные временные интервалы, они практически не разлучались, и Лия, похоже, не испытывала от этого неудобства. Размеры дома позволяли не попадать в неловкие ситуации, при которых можно было бы застукать друг друга в неглиже. Хотя, чего греха таить, Кир не отказался бы лицезреть Лию в чём-нибудь этаком… летящем и полупрозрачном. Мысли об этом приятно волновали, но в противовес им тут же вспоминался тёмный стыд, испытанный после несуразного поцелуя на поляне. Оба они о том вечере никак не упоминали, Лия всё время была приветлива и ровна, хотя нет-нет, да и ловил Кир на себе её долгий задумчивый взгляд. Искать в этом какую-то подоплёку он опасался, хорошо памятуя её слова о банальном волшебстве биохимии. Кто их, этих женщин, поймёт, чем они в своих тяготениях руководствуются? Тут в своих бы чувствах разобраться… Киру рядом с ней было хорошо, и он чётко осознавал, что дело здесь не только, да и не столько в её внешней привлекательности. Она постепенно открывалась ему, день ото дня становясь значимее. В первые три дня им довелось не единожды вылетать на лечение или спасение очередного пострадавшего «зелёного друга». Ему особенно нравилось наблюдать за ней в те моменты, когда она, закрыв глаза, чутко вслушивалась в течение древесных соков по тонким капиллярам. Лицо Лии, обычно приветливое, с готовностью освещавшееся нежной улыбкой, становилось строгим, сосредоточенным, а особенное свечение, возникавшее в такие минуты, превращало её в недосягаемую жрицу какого-то неназванного пока культа. Он мог подолгу смотреть на неё, любуясь, восхищаясь без вожделения, как только и можно восхищаться чем-либо совершенным. А потом она открывала медовые, пока ещё нездешние, обращённые в себя глаза, проводила тонкими пальцами по лицу, пробуждаясь для обычной жизни, — и он сразу же вспоминал, как были нежны её губы в том неожиданном и единственном поцелуе. Влечение к Лие не тяготило, в нём изначально присутствовала некая правильность, и иногда, ловя её пристальный взгляд, Кир позволял себе думать, что и она это осознаёт. Зарождающееся чувство не несло в себе ничего неловкого или неудобного, но по мере того, как росло восхищение, прибывала и робость, и он первым отводил глаза, не зная, как продолжать — да и можно ли?

Дома в первые три дня они только ночевали. Если не было вызовов, Лия устраивала импровизированные экскурсии, знакомя Кира с красотами родного материка, названного Лила в честь первоматери[26]. Посёлки облетали стороной: по рассказам навещавшей их Саммы, жительницы Зари до сих не успокоились, более того, обсуждение возникшей в лице незваного пришельца проблемы уже успело охватить всю Зену. В Свати резко активизировались традиционалы, наиболее ярким представителем которых являлась организация с говорящим названием «НОЖка». Лия, чья интуиция и эмпатические возможности были инициированы с самого рождения, не держала дома никаких технических приспособлений для связи с миром, поэтому от просмотра горячих новостей Кир был избавлен, о чём нисколько не сожалел. По большому счёту, он и не рвался налаживать культурные связи с агрессивными аборигенками, поскольку никогда не ощущал в себе тяги к самопожертвованию. Женщины в общей массе мало его волновали. Центром притяжения стала Лия, и в постепенном узнавании её была особенная прелесть. Кир не строил никаких планов и впервые за длительный отрезок времени просто отдыхал, пребывая на грани созерцания. Десять неспешных дней, в общем похожих друг на друга, но щедрых на различные чувственные оттенки, прежде ускользавшие от его восприятия, казались бесконечными.

Но утром одиннадцатого дня он проснулся и понял, что готов двигаться дальше. Созерцательное настроение сменилось жаждой действия, поэтому осторожное предложение Лии посетить один, как она выразилась, необычный медицинский центр Кир принял с большим энтузиазмом. То, что центр находится в Свати, его также не смутило. Сила, копившаяся десять дней, искала точку приложения, а сам Кир — выход из логической ловушки, в которой оказался благодаря стечению случайных обстоятельств. Впрочем, с учётом роли Шав во всём произошедшем стоило задуматься, так ли они были случайны.

Во время полёта Лия, последние несколько дней нередко впадавшая в странную задумчивость, неожиданно произнесла:

— Я не знаю, что делать с Кори.

Кир слегка опешил. Разговор о неудачливой подруге до этого не заходил, он и думать о ней забыл. Видимо, возникли серьёзные проблемы? Осторожно, подбирая слова, спросил:

— А почему ты должна с ней что-то делать? Кори взрослая женщина и сама за себя отвечает.

Лия поморщилась:

— Нет, я так не могу. Моя часть ответственности в том, что с ней происходит, есть, и немалая. Я почти сразу же поняла, что совершила ошибку. Дело же вовсе не в Кори, просто я именно с ней осознала, что меня не влечёт к женщинам вообще, а ей не повезло в меня влюбиться. Я твёрдо решила, что после расставания с Кори буду жить вне чувственности, у нас немало женщин, избравших целибат. Многие из них рожают детей по донорским программам, но нередко, что и не обзаводятся семьёй вообще. Это даже поощряется, потому что мы контролируем рождаемость. Каждая такая женщина может подарить своё право на детность какой-нибудь паре, мечтающей о новых малышах. Но Кори так верила в наше общее будущее, с такой готовностью меняла свою прежнюю жизнь, что я… Я не смогла сказать ей прямо, что не хочу продолжать отношения. Решила, что буду постепенно отучать её от себя, исподволь изменяясь… Ты земные книги читал? — Лия резко сменила тему.

Кир неуверенно кивнул, не понимая причины такого перехода.

Она состроила симпатичную гримаску:

— Ну да, глупость спросила. Наверняка читал, но эта книга вряд ли тебе попадалась, она в обязательный для элиты образовательный пакет точно не входит. Да и в наш тоже, я многие стоящие вещи самостоятельно нахожу. Мне очень нравится их литература, они… они свободнее нас, что ли. Они разные, очень разные все, но как-то уживаются вместе. Давно читала этот рассказ, ни автора, ни название уже не помню, но сюжет очень зацепил. Женщина написала. Трогательный такой рассказ… О разводе. А главную героиню звали… мм… Корели, вот! Почти Кори. Символично… — Лия вздохнула. — Она решила уйти от мужа, потому что он перестал её видеть. Ну, то есть зрения не утратил, а так, в метафорическом смысле не замечал. И она… захотела стать другой. Начала менять внешность, но не сразу, а постепенно. Сперва руки. Наверное, чтобы он понял и остановил… Или чтобы ему было легче отпустить? А он не видел, не замечал, опять же, а даже если и видел, то не хотел понимать… Потом она всё же взяла и ушла — разом изменилась и больше не вернулась домой. И… он же не знал, какая она теперь и даже найти не мог. Но всё равно искал. Не нашёл. Вот я почему-то решила, что если начну меняться постепенно, то Кори будет легче. А она не понимала, что я уже ухожу, просто чувствовала, что я иначе стала себя вести. Кори искала причину во внешнем — и нашла. Так совпало, что именно тогда ей стало известно о моём участии в программе «Объединение». И ты стал для неё врагом номер один.

Кир успокаивающе прикоснулся к ладони Лии.

— Ничего, я как-нибудь переживу её ненависть. Но не думаю, что тебя настолько беспокоит её неприязнь ко мне. Что ещё случилось?

Лия нахмурилась и покачала головой.

— Пока что ничего страшного. Просто я её хорошо знаю. И продолжаю чувствовать, эмпатическая связь очень долго угасает. Она что-то вынашивает, собирается с силами для какого-то… рывка? Не знаю точно, всё смутно.

— Ну, вот как выносит и рванёт, тогда и начнём беспокоиться.

К интуитивным озарениям, которые у Лии заменяли фактическое знание, Кир испытывал некоторое недоверие. В конце концов, любая вероятность развития события равно возможна до тех пор, пока не сделан выбор. А уж беспокоиться о том, что там выберет взбалмошная Кори — увольте, хватает и так. Собственные вопросы, ненадолго притихшие на время краткой передышки, заявляли о себе всё настоятельнее, и Кир решился.

— Лия, можно вопрос? — Он намеренно сделал паузу, желая проследить её реакцию, но она смотрела прямо, без тени лукавства.

— Да, конечно. Если ответ никак не затрагивает интересы Зены, я отвечу максимально честно.

— Спасибо. Мне… Я хочу понять, почему ты решила участвовать в этой вашей программе… «Объединение», да?

Лия кивнула.

— Ну так вот, почему ты согласилась? И… в качестве кого? — выпалив последний вопрос, Кир ощутил, что сердце забилось сильнее.

— Знаешь, — она пожала плечами и поудобнее откинулась в пассажирском кресле, — насчёт того, участвовать или нет — мне выбирать не пришлось. Меня с детства готовили к тому, что на нашей планете скоро появятся другие — похожие на нас, но всё же другие — существа, которые называются «мужчины». И я твёрдо уяснила тогда же, что без этих «мужчин» Зене в не очень отдалённом будущем грозит серьёзная опасность. На протяжении нескольких лет параллельно с получением основного образования и развитием своих способностей я изучала ваше биологическое строение, нюансы физиологии, особенности психических реакций и мышления. Поначалу во всём этом был чисто научный интерес. Но не так давно, собственно, тогда, когда наш проект вышел на решающую стадию, я заметила, что начала думать о некоем гипотетическом мужчине как о… равном себе. Нет! — Лия энергично взмахнула рукой. — Это я неправильно выразилась. У меня никогда даже в мыслях не было, что мы в чём-то лучше вас, меня же изначально воспитывали для равных взаимодействий с вами. Я… сложно объяснить… в общем, я осознала как-то, что вы живые, реально существующие, мыслящие, и… — она на мгновение смутилась, — и что, возможно, с кем-то из вас я смогу общаться ближе, чем с…

— Я понял, — поспешно проговорил Кир, который тоже смутился, но старался не подавать виду.

Лия нервно вздохнула и провела рукой по волосам. Потом повернулась и взглянула в упор. Расширившиеся зрачки заняли большую часть радужки, и от этого её глаза казались очень тёмными. Взгляд завораживал.

— Однако неверно думать, что я была готова к… чему-либо. Понимаю, чего они, — неопределённое «они» она сопроводила жестом руки, как бы обводя полукруг, — ждали от нас, но… Я так не могла. Напрямую мне никто не доводил, что я должна забеременеть… от тебя… — это слово далось ей с некоторым усилием, — однако же очевидно, что суть именно в этом. Но нет. Не хочу. Не так хочу.

— А как? Как ты хочешь? Я ведь тоже хочу, чтобы всё было… по-настоящему, что ли.

— Я… — Лия резко села, спинка кресла мгновенно повторила её манёвр. — Да. По-настоящему. Чтобы не только тело к телу влекло. Хочу, чтобы вот здесь, — она приложила ладонь к груди, — пела птица-душа.

Кир улыбнулся.

— Красиво… А у тебя уже было так, чтобы она пела?

Лия смущённо потупилась.

— Раньше — не было.

И вслед за этими словами, указывая рукой в передний иллюминатор, сказала:

— Свати!

Кир перевёл взгляд вслед за её жестом. На горизонте поднимались высокие, сверкающие стеклом и металлом, разноуровневые шпили большого города. Широкая лента реки, огибающая город причудливо извивающейся незамкнутой петлёй, рябила на солнце, словно зеркальная чешуя какого-нибудь мифологического змея. Километрах в тридцати от города в величественное русло вливалось с десяток притоков, больших и малых, и от этого казалось, что река увенчана короной. Притоки впадали практически в одной точке, вода в устье бурлила и пенилась, с большой скоростью врываясь в основное русло. Зрелище впечатляло. Лия, заметив реакцию Кира, улыбнулась.

— Река называется Шеша. Это из мифологии, был такой тысячеголовый змеиный царь, символ времени и неизменности…

Она говорила негромко и задумчиво, словно сама была заворожена открывшимся видом.

Внезапно Кир ощутил, как его прижало к ложементу силовым полем — бережно, но без шанса на самодеятельность. Челнок заложил крутой вираж, панорама города сперва качнулась, потом резко провалилась, чтобы в ту же секунду вынырнуть по левому борту, почти параллельно иллюминаторам. В панорамных окнах справа валилось на голову бездонное лазурное небо, на котором каким-то чудом ещё удерживалось светило. Кир рванулся было из «объятий» кресла, но Лия успокаивающе проговорила:

— Всё в порядке, смотри, смотри, не отвлекайся, это он специально, для лучшего обзора!

А и правда, посмотреть было на что!

Вид на Свати производил сильное впечатление. Контуры города, органично вписанного в крутую излучину Шеши, походили на изображение стилизованного сердца. Три сквозных канала, проходящие через Свати и соединяющие берега реки, делили мегаполис на четыре части. Крайние доли «сердца» были заполнены густо зеленеющими парками, в которых выстроились аккуратные ряды экодомов вроде тех, что Кир видел в Зари. Челнок выровнялся, снизился и понёсся над центральным, волной изгибающимся каналом, по обе стороны которого расположились районы высоток. Именно эти островерхие, сужающиеся кверху башни и были первым, что бросилось в глаза на подлёте к Свати. Вблизи они выглядели ещё удивительнее — освещаемые закатным солнцем, стоящие на незначительном расстоянии друг от друга небоскрёбы горели тёплым золотом. В глубоких изгибах причальных бухточек покачивались на воде казавшиеся крохотными суда.

Лия, легонько коснувшись его руки, проговорила:

— Впечатляет, правда?

Кир согласно кивнул. Несмотря на то, что он был избалован лицезрением неординарных инженерных решений, коими изобиловал деловой центр Эл-Малхута, разумно устроенная столица Зены произвела на него более чем хорошее впечатление. Свати при очевидных признаках урбанизации гармонично вписывалась в природный ландшафт, и даже в районе высоток пространства между домами укрывались небольшими парками. Правда, одна странность привлекла его внимание — отсутствие в небе других челноков. При населении в более чем два миллиона движение по воздушным трассам должно быть немалое. Лия на его недоумение лишь улыбнулась.

— Челноки только для межматериковых путешествия. Для перемещения по Айне[27] имеется сеть магнитных дорог, а в самой Свати развита система порталов, да и по каналам можно добраться из района в район — и, между прочим, этот старинный вид передвижения имеет множество поклонников, как ты мог заметить. Кроме того, башни… — Лия указала рукой на встающую прямо по курсу, — нам сюда, кстати… Ах да, отвлеклась. Каждая башня, по сути, город в миниатюре, она вмещает в себя и жилые кварталы, и деловые центры, и современные медкомплексы, и множество магазинов. В той, куда мы летим, проживает и работает пять тысяч человек — если я и ошиблась немного, то в меньшую сторону. Это практически наша Зари по численности. Просто мы в ширину разрастаемся, а Свати — в высоту. — Она засмеялась. — Но это предел, больше в Свати строек не будет. Мегаполисы слишком хищные образования, одного на планету более чем достаточно.

— А что вы будете делать, когда на Зене не останется свободного места, чтобы посадить экодома для всех желающих?

— Это исключено. Мы контролируем рождаемость. — Лия ответила, не раздумывая, однако полной уверенности в её голосе не было.

— Это сейчас контролируете. Хотя с нашими нормами всё равно не сравнить: второй ребёнок у элоима — это всегда исключение из правил. Нас меньше, чем вас. Но если… — Кир сделал паузу, подбирая слова, — если всё же удастся реализовать план «Объединение», и союзы между нашими расами увенчаются рождением детей, количество людей начнёт прирастать в геометрической прогрессии, так? Что тогда?

— Ну… — пожала плечами Лия, — будем искать новые возможности. Например, города на воде. Теоретические выкладки давно есть, так что…

— О, здорово! Но чем больше людей, тем больше расход ресурсов, верно? Этак мы за пару-тройку столетий замусорим и океан, и почву выжмем до нитки.

— Нет. — Голос Лии звучал твёрдо. — Такому никогда не бывать. Если на то пошло, то есть ещё и Зимар. — Она лукаво глянула на Кира. — Мы разделимся. Часть наших уйдёт к вам. Но не сразу, конечно. Элоимам понадобится больше времени на адаптацию к новым реалиям. А вот потом… Потом мы попробуем. Мы сможем жить разумно. И… — Лия запнулась. — Нет. Не сейчас. Считай, что главный аргумент я ещё не озвучила.

Кир развёл руками и рассмеялся. Женщина!

Челнок теперь шёл на небольшой высоте, казалось, что до тонких шпилей, окружённых полупрозрачными силовыми полями, рукой подать. Стали видны новые подробности устройства башен: множество опоясывающих по спирали ярусов выходило наружу обзорными площадками, которые были закрыты удерживающими полями. На площадках располагались небольшие оранжереи, усеянные буйно цветущими растениями. Были там и невысокие плодовые деревья, а также мини-лужайки с сочной травой. Только сектор самых верхних ярусов открытых площадок не имел и надёжно укрывался от любопытных глаз радужно отливающими стёклами. Полупрозрачная дымка защитного поля уберегала неосторожных птиц от столкновения.

— Здесь офисный сектор. — Лия постучала пальцем по боковому иллюминатору, указывая на закрытые зоны. — Там система искусственного климата поддерживается, но жить в таких условиях всё же не очень комфортно, поэтому эти зоны отведены под рабочие.

Челнок медленно снизился и практически завис на уровне крыши. Кир, как ни всматривался, так и не смог определить материал, из которого строились башни. То, что поначалу показалось ему похожим на металл, на деле выглядело таковым лишь благодаря цвету — да и тот, видимо, был нанесён сверху и являлся элементом защиты зданий от воздействия агрессивной среды. Недоумённо хмыкнув, он решил отложить решение этой загадки до лучших времён. Лия, заметив это, загадочно улыбнулась.

— Что, не угадал, из чего башни построены?

— Э-э… Нет. И даже приблизительно не догадываюсь. — Кир таил улыбку, подыгрывая ей.

— А-а, не знаешь, не знаешь! Вот так тебе и надо, будешь знать, как задаваться! — Глаза Лии горели детским восторгом.

— Ничего себе! — деланно возмутился он. — Когда это я задавался, а?

Она рассмеялась.

— Верно, не задавался. Ладно, дам подсказку. Мы, прежде чем начать что-то новое, первым делом смотрим, как это делает природа. А в мире насекомых есть прирождённые строители. Называются термиты. Их башни ещё попробуй разрушить — а всё за счёт фермента, который они выделяют, перерабатывая песок, глину и дерево в материал для своих жилищ. Ну и вот, мы переняли у них сам принцип, добавили немного химического волшебства — и в результате мини-боты возводят башни, аналогичные этой, за несколько декад. Получилось здорово. — Лия с гордостью смотрела на виды Свати. — Но мне всё-таки ближе выращенные дома.

— Мне тоже. — Кир прикоснулся к её руке. — У тебя настоящий дом, живой. Мне хорошо в нём.

Лия перевела на него сияющие глаза.

— Спасибо. Я рада, что ты сейчас живёшь в нём и… со мной.

Её пальцы благодарно сжали его ладонь.

За время их разговора челнок незаметно переместился и завис над крышей, на которой был очерчен большой круг, слабо светящийся по контуру. Через секунду свечение полыхнуло ярко, в полную силу, и силовая завеса медленно растаяла, открывая путь на парковочный ярус.

Быстро сориентировавшись в лабиринте парковочных поворотов, челнок отыскал свободный «карман», «угнездился» и поднял верхнюю часть корпуса, открывая выход. Потом, встав на подзарядку, замер в режиме «глубокого сна». Кир выбрался наружу. Осмотрелся. Технический сектор примечательными подробностями не изобиловал. Ничего интересного не обнаружив, он вопросительно посмотрел на Лию.

— Сейчас. Пройдём через портал, чтобы тебя не «засвечивать» без крайней необходимости.

С этими словами она направилась в дальний конец большого коридора, жестом поманив спутника за собой. Покрытие пола скрадывало звуки шагов, и неуместная сейчас тишина заставляла Кира то и дело озираться.

— Нам туда.

Там, куда указывала Лия, воздух едва заметно дрожал, что говорило о наличии активного силового поля.

— Свати, конечно, не Зари, здесь люди куда более широких взглядов, но всё равно: чем меньше знают, тем цвет лица лучше. Экскурсии и прогулки придётся отложить до лучших времён. Побережём их и наши нервы.

Кир не стал говорить, что не особо-то и рвался знакомиться со здешними обитательницами — мысль о таком количестве, скорее всего, агрессивно настроенных женщин привлекательной не казалась. Экскурсии в самом деле можно было перенести на потом, тем более что общее представление о городе он уже получил. Куда более любопытно было, для чего всё-таки Лия его сюда притащила, в этот загадочный медцентр? Никаких проблем со здоровьем он определённо не испытывал, да и вряд ли уже был способен заболеть. Но снова спрашивать, тем самым демонстрируя собственную уязвимость, не хотелось, и он решил дождаться логического исхода.

Достигнув арки перехода, Лия споро набрала буквенный код и, выразительно посмотрев на Кира, шагнула вперёд. Не без опаски последовав вслед за ней, через доли секунды он оказался в каком-то сильно затемнённом месте, где вдобавок к отсутствию света царила оглушительная тишина. Ему в первое мгновение в самом деле показалось, что он оглох. Полное отсутствие звуков было крайне неприятно и вызывало тревогу. Но тут где-то поблизости пошевелилась Лия, и он с облегчением осознал, что слышит так же хорошо, как прежде. Причина заключалась в этом странном месте.

Лия прикоснулась к его плечу, нащупала ладони и потянула его вниз, предлагая сесть на пол, после чего принялась очень тихо шептать:

— Тсс. Пока ничего не говори, только слушай. Это место для пробуждения внутренней силы. Ты уже многое умеешь, но расширяться настолько, чтобы видеть очень далеко, пока не можешь. Если получится настроиться с первого раза, ты сможешь понять, что происходит сейчас на Зимаре… — От её шёпота по спине Кира бегали «мурашки», волоски на руках стали дыбом. Все чувства обострились до предела. Он попробовал перейти на «зрение демиурга», но защита, надёжно закрывающая это помещение, сводила на нет все попытки. Непроглядная темнота постепенно обволокла Кира, и он, пусть и не без усилия, но принял её.

— Вот, хорошо, не сопротивляйся… — едва слышимый шёпот доносился к нему, казалось, из невообразимой дали.

Он закрыл глаза. Лия ещё говорила что-то, но слова рассеивались, распадались на звуки, теряли смыслы и формы, ещё недавно заключённые в себе. Когда растаяло последнее, уже неузнанное им слово, тишина обрушилась мягко, как хищник из засады.

Помня о запрете, он потянулся к Лие мысленно, но она не отозвалась. Кир поводил перед собой руками, надеясь дотянуться до неё, но вокруг была только пустота и темень. Глаза можно было и не открывать, тьма царила воистину непроглядная.

— Дотянись до меня… — Лия по-прежнему шептала, но в голосе её появились новые нотки. — Сиди там, где сидишь, и найди меня… Сконцентрируйся, позови меня ещё раз… Ну же, давай. Я тебя уже хорошо вижу.

Он опять зажмурился и представил себе Лию. Вот она улыбается, а вот привычным жестом откидывает за спину тяжёлые золотые волосы. А вот…

Впереди вспыхнуло золотистое свечение в форме овала. От него сверху исходила плотно свитая тонкая нить, по которой, пульсируя, тёк поток искрящихся частиц. Нить уходила куда-то вверх — настолько далеко, что терялась в темноте.

— Ох, ну вот… Вот ты меня и увидел. По-настоящему увидел… А твоя нить светится насыщенным индиго. Ты очень красивый…

Кир смутился от этого неожиданного признания — и светящийся овал, колыхнувшись, почти растаял в черноте.

— Нет-нет. Эмоции здесь лишние. Сосредоточься. В тебе есть почти всё, находи и учись пользова…

Он сделал глубокий вдох. Шёпот внезапно оборвался. Коридор восприятия резко расширился. Золотистая нить Лии мгновенно затерялась среди великого множества других. Одни из них переплетались накрепко, уже став единой нитью, другие — пульсировали в такт и почти соприкасались, но были и такие, между которыми то и дело проскакивали тёмные искры неприятия. Ни одна из нитей не влекла его к себе, и он понял, что нужно двигаться дальше. Со следующим вдохом снова оказался в пустоте, но сейчас чётко осознавал, что эта пустота в ближних пределах действительно не содержит в себе непроявленной сути. Видимо, в физическом плане это был космос, но сознание уже не нуждалось в чётко фиксированных формах. Кир знал, что в любой момент может вызвать из небытия мириады звёзд, и этого знания было достаточно, чтобы не растеряться. «Изнанка» становилась всё более привычной.

В отсутствие зримых ориентиров он мог опираться только на то, что содержал в себе. Вспомнив недавний опыт по нахождению в темноте Лии, Кир подумал о Шав.

И появилась Шав. Сначала как смутный, размытый образ — но с каждой новой воскрешённой деталью наполняющийся светом и жизнью. Нить её горела ярко, сложным цветом, сочетающим в себе семь основных. В непроглядной тьме светилась только эта тонкая и пока ещё далёкая нить. Кир ощутил, как его неудержимо потянуло к ней — и сделал вдох.

В следующее мгновение оказавшись среди ожидаемой «паутины» переплетений, он продолжил уверенно стремиться туда, где маяком горела нить Шав. Она тесно переплеталась с другой нитью, тёмно-синей с сочными всплесками ультрамарина. «Отец…». Кир подумал о нём буднично, словно и не расставались. Желания притягиваться ближе не было.

Возле нити Шав сплеталось множество других, судя по близости, имеющим к ней прямое отношение, но не связанных глубокими чувствами. Кир понял, что это нити ребят из подполья, и ощутил радость. Но тут же насторожился. Одна из нитей вспыхивала тёмно-красным цветом смятения, который почти вытеснил прежний сочно-зелёный цвет. Причина, похоже, была на поверхности: нить, находящаяся с ней в тесном переплетении, светилась тускло-серым, и по ней то и дело проходили волны судорожных сокращений. Знание пришло само: кто-то в опасности. Кто-то из близких Киру людей. Кто-то из своих…

Он рванулся вперёд, не рассуждая.

…больно…

…холодно…

…страшно… никто не придёт…

…идут… нет!.. не надо!

…боль… боль… боль!.. за что?..

…хочу к Харду… хочу к Харду… хочу домой…

…он не придёт… не придё…

«Эрин. Это Эрин в беде! Почему Хард ничего не делает?».

Кир ещё не успел до конца осмыслить происходящее, как нить Шав буквально взорвалась ярым красным — отвратительным, тревожным цветом артериальной крови. Тут же, на глазах, нить отца сперва посерела, а потом стала почти чёрной. Она ещё пульсировала, но слабо, так слабо, так…

«Не паниковать!». Кир резко выдохнул. Что это было ошибкой, он понял чуть позже, когда услышал встревоженный голос Лии, зовущий его, и открыл глаза.

В помещении центра оказалось светло, вокруг деловито сновали женщины в бледно-оливковой униформе, которым, казалось, не было до него дела. Рядом, прямо на полу, держа его за руку, сидела Лия. Она была непривычно бледна, золотистые веснушки, до этого почти незаметные, проступили на тонкой фарфоровой коже. Глаза её, широко раскрытые, полные беспокойства, смотрели на него с сочувствием.

— Мил… — она словно поперхнулась словом, — ты уже знаешь? Аш-Шер серьёзно ранен.

— Да, я понял. Я хотел помочь, но… Шед! Я не умею полностью управлять всем этим! — Злость на собственную неумелость охватила его.

— Не нервничай, пожалуйста, — в голосе Лии сквозила нескрываемая забота, — с ним Шав. И он жив. Это главное. Она вытянет его.

Кир угрюмо кивнул и потёр лоб.

— Вся надежда только на это.

Потом вскинул взгляд и посмотрел на Лию в упор:

— Я должен вернуться.

Она выдержала взгляд, лишь сильнее сжала его ладони.

— Да, конечно. Я не сомневалась в твоём решении.

Вскоре Кир стоял возле орбитального челнока, ощущая, как непреходящая тревога вынуждает сердце биться быстрее. Лия, стоящая рядом, пыталась улыбаться, но глаза её лихорадочным блеском и расширенными зрачками говорили о том, что ей отнюдь не спокойно. Прилетевшие попрощаться Мади и Самма уже успели пожелать доброго пути, отошли в сторону, и держась на руки, наблюдали за ними оттуда. Нужно было что-то сказать, но слова не шли с языка.

— Я… Мне… — Кир мотнул головой.

— Всё хорошо. Я понимаю. — Лия смотрела пристально, и он, почувствовав её взгляд, посмотрел прямо в глаза. «Золото и мёд… Чудо моё…». Мысль скользнула и исчезла, но Лия, похоже, уловила что-то, потому что взгляд её мгновенно заискрился.

— Возвращайся домой. Ты им нужен. Возвращайся и ни о чём таком не думай. — Губы её дёрнулись в нервной улыбке. Она встала на цыпочки и потянулась к Киру. Прикосновение губ, нежное, мимолётное, застало врасплох. — Всё хорошо. Я буду ждать тебя.

Глава 11

— Возможно, есть некая третья сила, присутствия которой мы не видим, и цели которой нам не понятны. Пока не понятны. На такие мысли наталкивает мутная история с галмой Аш-Шера. — Тан-Дарк задумчиво поскрёб заросший щетиной подбородок, мысленно досадуя на вынужденное отсутствие привычного комфорта. — Он настаивал на том, что выполнил приказ Совета, и галма уничтожена. Я сам видел акт на утилизацию вторсырья. Но мои источники в трущобах утверждают обратное: Шав жива, более того, занимает в иерархии подполья отнюдь не последнее место. Вообрази, — Тан-Дарк воздел указательный палец, — кукле подчиняются мужики! Галма — и подполье. Бред! — В возбуждении он вскочил на ноги и быстро заходил по кабинету. Потом внезапно остановился напротив сидящего в кресле собеседника и вперил в него тяжёлый взгляд. — Я знаю, о чём ты думаешь. Но мой источник не ошибается.

— Мальчик, то, что я позволил тебе обращаться ко мне как к равному, не означает, что ты действительно равен мне. Оставь эти влажные фантазии насчёт чтения моих мыслей при себе. Мне нет никакого дела ни до тебя, ни до твоих информаторов. — Слак-Поц, преисполненный достоинства, неспеша поднялся, и подошёл к окну. Стекло, затемнённое силовым полем, отразило подтянутую фигуру и моложавое лицо. Слак не без удовольствия огладил взглядом своё отражение, после чего провёл рукой по густым жёстким волосам.

Тан-Дарк, наблюдавший эту сцену, сузил глаза, пряча непрошенную усмешку. Ни для кого в Совете не секрет, что Слак-Поц — самовлюблённый павлин. Впрочем, если у кого-то и были другие мнения, то недавно сделанная Слаком операция по омоложению, которую тот приурочил к плановой психокоррекции, развеяла последние сомнения. Тан уже поспорил с несколькими элоимами на то, что дражайший патрон разожрётся до былой бочкообразной формы уже к следующему перигею Ребела. Судя по тому, с каким наслаждением причмокивал шеф, беспрестанно закидывая в рот масляные орешки, шансы на выигрыш Тана были высоки.

— Дальше что? — Слак-Поц быстро повернулся и застал подчинённого врасплох.

— Эмм… — Тан нервно дёрнул плечом, злясь на свою оплошность. — Дальше буду работать с информатором, эффективные рычаги давления у меня есть.

— Хара́к. — Слак-Поц выругался, словно плюнул. Сейчас он смотрел в глаза безотрывно, подавляя взглядом. — Тула́х литаха́тт, что ты мямлишь?! Что ты оправдываешься и зубы мне заговариваешь, сливая протухшую информацию? Да плевать мне на эту бабу — надо будет, из-под земли достану, и все её секреты вместе с кожей наизнанку выверну. Ты лучше расскажи, как Аш-Шер ухитрился сбежать накануне ареста! И где он прячется сейчас, расскажи! И что ты, — он вытянул вперёд руку и упёрся в грудь Тан-Дарка твёрдым пальцем, — глава отдела по эффективной зачистке, будешь дальше делать, тоже расскажи, не стесняйся. Ну, — он вернулся в кресло и потянулся к вазочке с лакомствами, — давай, демонстрируй красноречие и убедительность. А то я начинаю думать, что ты занимаешь не своё место.

Красный от унижения и сдерживаемого гнева Тан-Дарк медленно выдохнул и завёл за спину сжатые кулаки. Врезать, конечно, хотелось, но это желание, пусть и очень сильное, не стоило того, чтобы ради него отказываться от осуществления других, куда более важных. Поэтому он с деланным почтением склонил голову и заговорил, старательно контролируя голос:

— Аш-Шер уже не проблема. Да, он прячется в трущобах, но… Всё уже решено. Я же говорил, что мой источник, — он с опаской покосился на Слак-Поца, но тот всем своим видом выражал довольство, — достаточно влиятельная фигура в подполье. Его всегда отличала некоторая самостоятельность, на которую мы с общего согласия закрывали глаза. Однако с недавнего времени я получил возможность управлять им с максимальной эффективностью. Теперь он предельно послушен и шагу не ступит без моего ведома. Около часа назад я отдал приказ. И он его исполнил, я не сомневаюсь.

— Ты приказал ему устранить Аш-Шера? — Слак-Поц, задрав подол тоги до колена, с ленцой почесал бледную лодыжку. — Ну и нига́т. Причём круглый. Как был ты мелким шмо́ком, так им и остался. А о сыночке его, уже инициированном, ты подумал? — Он резко вскочил на ноги и толкнул Тана руками в плечи. Тот только покачнулся, отводя голову в сторону — то ли уберегаясь от возможного удара, то ли пытаясь удержаться на краю уже полыхавшей в нём ярости.

Слак-Поц хмыкнул, но руки убрал. Потом и вовсе отошёл в сторону и принялся мерить кабинет широкими шагами.

— Ты действительно не понимаешь, что наша главная проблема, равно как и причина всего, что сейчас заваривается в Эл-Малхуте и вот-вот рванёт по всему Зимару, это не галма Аш-Шера и не сам Аш-Шер, а его сын? Ты вообще в курсе, что такое инициированный элоим с коэффициентом эффективности, равным ста?

Тан-Дарк, едва вернувший самоконтроль, избегал смотреть на Слака. Лишь неопределённо пожал плечами, тщательно вглядываясь в несуществующую точку на стене.

Шеф заиграл желваками.

— Это полный, не побоюсь этого слова, цедра́х. Если он выжил после инициации, — а что-то мне подсказывает, что выжил и многому научился, — значит, вернётся на Зимар, где бы ни находился. Был небольшой шанс, что он будет держаться подальше от нас некоторое время, — и мы бы, пожалуй, успели за это самое время разобраться с беспорядками и поправить пошатнувшуюся систему, — но один мстительный торзю́к кетт знает с какого перепуга назначил себя главным решалой, и всё, что теперь может старина Слак-Поц, это молиться Великому и Неназываемому. А веры в то, что он услышит, сам знаешь, ещё меньше, чем у тебя мозгов. А вот ты молись, чтобы Аш-Шер оказался жив. Налажал ты, парнишка, где только мог. На заседание Совета даже не суйся, без тебя разберёмся.

Слак быстро пересёк кабинет и замер у двери, ожидая окончания проверки. Система безопасности кратко пиликнула, через секунду дверь распахнулась и тут же захлопнулась, отсекая для Тана путь в то будущее, к которому он так стремился, и которое почти стало настоящим.

Опять Аш-Шер!! Опять всё летит под хвост бешеному хторгу из-за этого нуписа и его уродского отродья! Надо было сопляка ещё тогда найти и прикончить на глазах у течной хакри, его мамаши! Тан-Дарк в ярости лупил кулаками в стену, не замечая кровавых пятен, оставляемых разбитыми костяшками. Только немного сбив градус злости и ощутив боль, он остановился, содрогаясь в крупной дрожи. Перекошенный рот производил нечленораздельные звуки, переходящие в хрип. Распинав попавшиеся на пути кресла, он дошёл до окна и обессиленно опустился на пол, обхватив окровавленными руками голову.

Этим же вечером он отправился домой — в квартиру, расположенную в элитном небоскрёбе условного центра Эл-Малхута. Прошедшие три недели Тан практически жил в штабе Совета, поскольку Зимар больше месяца трясло, события наслаивались друг на друга, и череда бесконечных совещаний не оставляла возможности часто бывать дома. Порталом пользоваться не стал. Вымотался, да и засвечиваться в непрезентабельном виде возле всегда людных арок не хотелось. Просочился окольными путями на улицу, подозвал первый попавшийся инмоб и, в течение часа покрыв немалое расстояние до жилых районов, вышел за пару кварталов до дома. Хотелось пройтись, обычно ходьба помогала привести мысли в порядок. Тем более что гулять по элитным районам всегда было в удовольствие. Наблюдать этот истинный рай гедониста, полный технологических чудес и дерзких инженерных решений, ощущать, что являешься частью его полнокровного пульса, знать, что от тебя во многом зависит его дальнейшее процветание, — слаще этого чувства для самолюбивого Тана было только желание ещё большей власти. Однако сейчас, когда карьера его, до сих пор резво шедшая в гору, опасно зашаталась на краю пропасти, окружающие виды радости не вызывали. Он быстро шёл по ярко освещённым и пустынным в это время ночи улицам, угрюмо ссутулив плечи и пряча распухшие кулаки в карманах короткого пальто. В отличие от Слак-Поца, рьяно демонстрировавшего на публику приверженность традициям, Тан-Дарк предпочитал деловой стиль одежды и туники-кетонеты надевал только по особым случаям. Он, по сути, ввёл в моду одежду с Земли — разумеется, исключительно элитную линию, вещи из лучших коллекций престижных модных домов. Последователи этого стиля, к которым относились молодые преуспевающие элоимы, считались эпатажными, но ровно настолько, чтобы выделяться и при этом не раздражать традиционное большинство.

Тан зябко поёжился — пальто из тонкой шерсти альпака, ещё недавно являвшееся просто атрибутом, частью тщательно подобранного ансамбля, сейчас оказалось весьма кстати. Странно… На его памяти сбоев в регуляции климата в центре Эл-Малхута не бывало. Для внезапного похолодания должна быть веская причина, и хорошо бы мозглякам-климатологам, заседающим в своих лабораториях на ледяном материке Лавана, её иметь.

Сегодня всё шло не так. Уйдя в невесёлые мысли, он не сразу выхватил резкий диссонанс, мерзкое цветовое пятно, невозможное в этой части унитполиса, где царствовала роскошь в её наивысшем проявлении — выверенной гармонии. Ощутив мгновенный укол тревоги, Тан резко остановился и повернул голову. Глаза его расширились — в первую секунду он не поверил тому, что видит. Возле элитной лавочки, торгующей деликатесами, прямо под ярко освещёнными окнами, съёжившись в грязно-серый комок, притулился… Триб?!

Тигриным прыжком преодолев разделявшее их расстояние, Тан замер, чувствуя, как поднимает голову едва затихшая злость.

— Ш-ш… Что? — Он старался сдерживаться, и от этого воздух как будто продавливался через связки, превращаясь в шипение. — Встань!!

Триб послушно вскочил на ноги. Он оказался одного роста с Таном, широкоплечий, не сутулый.

— Что ты́ здесь делаешь? — Слова по-прежнему давались с трудом, и Тан покрутил головой в попытке освободиться от спазма.

— Ищу работу, господин. У меня документы в порядке, я чистый. — Триб смотрел прямо в глаза, как равный. Нагло смотрел, непозволительно нагло.

Ноздри Тан-Дарка дрогнули. Он прищурился и сжал саднящие кулаки, стараясь не утратить самоконтроль. Конечно, мерзкий недоделок заслуживал хорошей взбучки, но не здесь, не в фешенебельном месте. Нет-нет, Тан не позволит втянуть себя в публичный скандал.

Вопиющее безобразие следовало устранить немедленно. Тан-Дарк медленно выдохнул и, не сводя глаз с наглеца, активировал блок моментальной связи. Оперативный дежурный, уловив ментальный слепок начальника, незамедлительно отрапортовал о готовности. Тан передал «картинку» и отключился. Ровно через две секунды из резервного портала, открывшегося неподалёку от места происшествия, выбежали трое дюжих функционалов, экипированных так, словно собирались подавлять вооружённый массовый мятеж.

— Молодцы, быстро. Воистину, что тренируется, то развивается.

Тан взмахом руки указал на триба.

— В камеру его. Ввиду беспрецедентности случая завтра сам допрошу. Как эта плесень сюда пробралась только?

Старший группы почтительно склонил голову.

— В последнее время вызовы по такому поводу не редкость, господин Тан-Дарк.

Тан изумлённо поднял брови:

— Почему я об этом слышу впервые?

Старший вытянулся во фрунт, преданно пожирая начальника глазами.

— Не могу знать, господин!

Тан-Дарк раздражённо взмахнул рукой.

— Делай, что должно!

Спелёнутый силовой «сетью», триб поплёлся вперёд, понукаемый тычками функционалов.

Едва сдерживая яростную дрожь, Тан извлёк из кармана допотопный коммуникатор и одним касанием запустил набор номера. Услышав ответ абонента, прорычал:

— Слушай сюда, пассай! Ты, смотрю, совсем берега попутал? «Что, что?»! Дайрёв сто! Ты за зверинцем своим смотришь вообще? Шваль до того оборзела, что шляется в элитных районах! Хард, не твоё кайячье дело, чем занимаются функционалы! С них свой спрос будет! А ты хоть из шкуры выползи, но чтобы больше ни одного ублюдка в центре! Я на личный контроль беру, учти! Так, заткнись, вопрос есть. Аш-Шер что? …Ясно. Выжил, значит. Живучая тварь. Ладно. Нет, не трогай. Уродами своими займись. И решай эту проблему так же быстро, как предыдущую, иначе хакри твоя сдохнет! Причём как следует помучившись, это я тебе гарантирую! — С секунду послушав молча, разразился новой тирадой: — Что «но», что «но»? Я тебе ничего не обещал. Обещать можно только равному. Знай своё место, плесень.

Нажав на кнопку отбоя, удовлетворённо выдохнул. Да, в самом деле полегчало. Теперь — домой. Релакс-капсула, порция-другая транс-травы. Галма? Возможно. А завтра Тан будет решать проблемы по мере их поступления. Он справится, в этом нет никаких сомнений.

Пробуждение было тяжким. Тан-Дарк сквозь сон чувствовал, как пульсирует, отзываясь в корнях зубов противным зудом, сигнал экстренного вызова, но вынырнуть из мутной глубины удалось не сразу. К тому моменту, когда он всё-таки проснулся, вызов отменили. Сил не было даже на то, чтобы ругнуться, — язык, непривычно большой, едва ворочался в пересохшем рту. Первая же попытка приподнять пудовые веки спровоцировала приступ сильнейшего головокружения. Вторая увенчалась успехом, но водить глазами по сторонам было страшно: мир качался, плыл и стремился, как минимум, раздвоиться. Тан уставился в потолок, стремясь удержать веки открытыми. В комнате оказалось непривычно тускло. Скашивая глаза вправо, в сторону огромного панорамного окна, боковым зрением он улавливал какое-то навязчивое мельтешение, но для прямого взгляда следовало собраться с силами. Тан медленно выдохнул и поморщился — похоже, с дозировкой транс-травы он изрядно переборщил. А-а, шеед, ещё и ориго было! Ничего не скажешь, знатно расслабился!

Собравшись с духом, он осторожно сел. Картинка качнулась туда-сюда, но в карусельное кружение не сорвалась. И на том спасибо. Поворачивая голову вправо, Тан почти слышал, как скрипят его позвонки. Дико хотелось пить — а потом спать, спать как можно дольше. Однако первый же взгляд в окно разом смёл эти желания вкупе со всеми прочими. Тан-Дарк, резко отбросив одеяло «сон-комфорт», сорвался с постели и подбежал к окну. Долго стоял, уткнувшись лбом в стекло, отказываясь верить собственным глазам. Над всей видимой частью Эл-Малхута сеялся густой пушистый снег; крупные хлопья, вываливаясь из раздутой серой тучи, закрывшей небо, закручивались в бурных потоках воздуха и обрушивались вниз набирающей силу пургой. Город выглядел непривычно безлюдным. Широкие проспекты и торговые бульвары покрывало белое полотно свежевыпавшего снега, вечнозелёные цветущие оазисы заносило позёмкой — похоже, ветер внизу был нешуточный. Тан, живущий в огромной квартире-студии, привык парить над необъятным городом-материком. Именно поэтому внешние стены его пентхауса были стеклянными от пола до потолка. Зрелище великого города с высоты птичьего полёта неизменно восхищало его и наполняло горделивой силой. Но сейчас, голый, с трудом подавляющий дрожь, он смотрел вниз и не ощущал ничего, кроме нарастающей паники. В какой-то момент Тану показалось, что снег заметает не только город, но его самого.

Из оцепенения вывел тревожный сигнал вызова. Тан-Дарк передёрнул плечами и отошёл от окна. Резко выдохнул, потом сделал глубокий вдох — и активировал приём пакета служебной ментал-связи. Ничего хорошего от него он, понятно, не ждал.

Набор моментально сменяющих друг друга образов загрузился в левое полушарие, и через пару секунд Тан уже знал, что за прошедшую ночь нарастающий ком проблем принял лавинообразный характер. По поводу неожиданного климатического взбрыка было назначено экстренное заседание, на которое главе отдела по эффективной зачистке рекомендовалось явиться незамедлительно. С учётом вчерашнего демонстративного запрета Слак-Поца внезапная смена гнева на милость неплохо характеризовала серьёзность возникшей проблемы. Тан, давно не мальчик, видел и знал многое. Но снега он не видел никогда. Снег был невозможен, и точка. Даже дети знали: комфортная температура, отсутствие сильных ветров и неуправляемых осадков в фешенебельной части материка и над островами элиты — это аксиома. Контроль над погодой давно был отдан под управление мощных климатических комплексов, расположенных на Лаване. Сбоев подобного уровня быть не могло, потому что не могло быть никогда — все системы комплексов неоднократно подстраховывались дублирующими системами. Однако снег шёл, более того, всё усиливаясь, и проблему следовало решать без проволочек. И это плюс ко всем прочим напастям, которые за прошедший месяц лишь прирастали. Единственное, что во всём ворохе дурных вестей хоть немного утешало — за ночь трибы в центре не появлялись.

Так, собраться с мыслями, от похмелья чем-нибудь закинуться, ноги в руки — и в Совет на всех парах!

Заморачиваться с подбором одежды было некогда. Натянул вчерашние вещи, предусмотрительно вычищенные домашними ботами. После, невзирая на некоторую слабость в коленях, кубарем скатился с лестницы второго этажа. И замер. Внизу, в большой, минималистично обставленной гостиной, забившись в угол дивана, спала молодая темноволосая галма. Тан озадаченно скривил губы: откуда взялась? Постоянных он давно не держал. Неужто вчера, в хлам укурившись, заказал первую попавшуюся из стандарта? Словно в ответ на его мысли, галма прерывисто вздохнула и подтянула ноги к животу, съёживаясь ещё больше. «Замёрзла, что ли?». Мысль эта была как несвоевременна, так и нова. Удивляясь внезапно возникшему чувству жалости, он шагнул к дивану, поднял упавшее одеяло и осторожно накрыл её. Галма тотчас же открыла глаза, словно и не спала, увидела Тана и резко дёрнулась, закрывая руками голову. Она не издавала ни звука, только тонкие её руки крупно вздрагивали, выдавая напряжение. На запястьях расползлись тёмные пятна синяков.

Тан-Дарк с силой потёр лицо и запустил пальцы в волосы. «Ничего не помню. Я её бил? А хоть и так — бил, и что? Не она первая, не она…». Он не успел додумать мысль о том, что избиения галм отлично вписываются в программу нормального отдыха, как накатил приступ головокружения, и комната завертелась шальной каруселью.

Он кулём осел на пол, сжимая ладонями готовую взорваться голову. Галма испуганно соскочила с дивана, замерла неподалёку, тараща и без того огромные глаза. Потом сделала шаг навстречу, потянула руку, словно желая как-то помочь, но Тан заревел диким зверем:

— Сгинь, болванка, не отсвечивай!

Она сорвалась и выбежала из комнаты, зажимая рот ладонью. Тан, выждав ещё пару минут, осторожно поднялся, стараясь держать голову ровно. Вышел из квартиры, запер дверь личным кодом, исключающим открытие замка кем бы то ни было, кроме хозяина. О том, что в доме осталась галма, он и думать забыл.

Передвигался сторожко, намного дольше обычного. Мыслилось также вязко, поэтому, лишь поднявшись на крышу, где располагалась посадочная площадка инмобов, он додумался вызвать служебный транспорт. Ждать пришлось довольно долго: из-за бурана слетели все привычные маршруты, центрам распределения в спешном порядке приходилось прорабатывать новые с учётом постоянно изменяющейся обстановки. Впрочем, гражданский транспорт сегодня вовсе не работал. Мокрые ледяные хлопья то и дело летели за воротник щегольского пальто, заставляя вжимать голову в плечи. Модные ботинки намокли в мгновение ока. К прилёту инмоба Тан продрог окончательно и стократно проклял собственную тупость.

Совет тянулся долго и муторно. Тан неприкрыто страдал. То воздуха в идеально выверенном микроклимате зала не хватало, то экспрессивная речь очередного докладчика, призывающего обрушить все кары небесные на головы отступников, внезапно растягивалась в лишённую всякого смысла мешанину гласных звуков. Время от времени, выныривая из мутного полузабытья, он пытался осмыслить услышанное: земледельцы Шефы, эти воистину тупые животные, обладающие коэффициентом, который даже меньше, чем у трибов-ремесленников, взбунтовались? Напали на функционалов охраны? Перебили их, захватили инмобы и сейчас прорываются сквозь взбесившийся буран к Эл-Малхуту? Шед знает что! Да это же невозможно! Наверное, он всё ещё дома, валяется в бредовом полусне — после транс-травы такие реальные глюки не редкость. И не вырвешься теперь, пока само не отпустит. Ладно. Главное, не делать резких движений, потому что и дурнота здесь более чем реальная. Тан сидел, тупо уставившись в одну точку, не замечая косых взглядов. В голове творилось чёрт-те что. Совершенно неуместно проявившись из блаженного незнания, прокручивались картинки вчерашней ночи, но сцены насилия, сейчас всплывшие в памяти во всех подробностях, вопреки обыкновению, вызывали только брезгливость. Тан с удивлением осознал, что оценивает свои же поступки как сторонний наблюдатель. И, справедливости ради стоило отметить, вёл он себя ночью как самый что ни на есть законченный пассай. В мозгах при этой мысли что-то бумкнуло, вслед за чем накатила уже ставшая привычной тошнота, но выйти вон не было никакой возможности. Тан сцепил зубы и почти отключился от происходящего.

Он пришёл в себя после резкого тычка в бок. Молодой элоим из недавних скороспелок, которого активно продвигал влиятельный папаша, кивком головы указал на огромный голографический экран, развернувшийся в середине зала заседаний. Судя по хмурым физиономиям всех участников, вряд ли им сейчас доведётся любоваться на растущие графики благоденствия элоимских столпов общества.

Бывший до этого матовым экран вдруг ярко полыхнул голубым цветом такой частоты и яркости, что у Тана мгновенно запульсировало в висках. Похоже, недомогание почувствовал не только он, потому что многие непроизвольно схватились за головы. Вырвиглазное свечение пошло мелкой рябью, и уже через секунду стало понятно его предназначение: за пестрящей сетью помех возникла объёмная фигура элоима, рассмотреть, а уж тем более опознать которого было невозможно.

Зал замер. Тан видел, как подался вперёд Слак-Поц — резко, словно хищник перед прыжком, сокрушающим хребет жертвы. Он даже зубы оскалил, пусть на секунду всего, но от этого зрелища по спине Тана прошла волна мурашек, а ладони непроизвольно сжались в кулаки.

Свечение немного поблёкло, стало вполне терпимым, однако облик таинственного элоима по-прежнему оставался непроявленным. Можно было разглядеть лишь контуры фигуры. Он сидел в кресле, за столом, положив перед собой руки. После недолгой паузы, во время которой в зале заседаний нарастало напряжение, элоим откашлялся и произнёс надтреснутым голосом:

— Правила вежливости предписывают мне поздороваться, то есть пожелать всем вам здоровья. Но я этого не сделаю, потому что единственное, чего я желаю вам, представителям так называемой элиты, это смерть. Вот о ней и поговорим, пожалуй. — Инкогнито, поведя плечами, подался назад, будто ища опору для спины. Пальцы его, сведённые в «замок», едва заметно подрагивали, но голос звучал размеренно и спокойно. — Эл-Малхут погряз в пороках — ваших пороках, тайные и явные правители Зимара. Весь Зимар давно уже трудится не ради общего блага, а сугубо для удовлетворения ваших неуёмных желаний и ублажения извращённых вкусовых рецепторов. Вы жрёте нас, людоеды, жрёте, сыто отрыгиваете — и требуете ещё. Что дают ваши сотворённые миры зимарскому обществу? Ничего. Это ваши игрушки — очень дорогие игрушки, которые для вас зарабатывают тяжким трудом все остальные. Что вы так возмущённо округляете глаза, о самопровозглашённые высшие? Не знали? — Элоим саркастически хмыкнул. — Да, наверняка даже не подозревали. Конечно, что вам тупые и забитые земледельцы? Или отверженные трибы-чернорабочие? Или сосланные в пожизненную ссылку, на край света, в вечный холод Лаваны научники, позволившие себе быть умнее, чем это допустимо для удачной карьеры? Так, пыль под вашими ногами. Но теперь всё изменится. Уже изменилось — бесповоротно. А вы даже не заметили, вы всё так же уверены, что поправите ситуацию одним щелчком наманикюренных пальцев. Глупцы…

— Кто… ты… такой? — Слак-Поц клокотал от ярости, слова давались ему с трудом.

— Ты знаешь меня, Слак. — Голос инкогнито зазвучал приглушённее, в нём прорезалась усталость. — И я тебя знаю. Слишком хорошо знаю, чтобы заблуждаться на твой счёт. Когда-то давно, в другой жизни, немало ориго было выпито вместе. Тогда мы были молоды и глупы, каждый по-своему: я — безоглядным доверием к тебе, а ты — непомерной своей гордыней, которая тебя и пожрала в конечном итоге. Я же, смешно сказать, до последнего верил, что ты спасёшь моего мальчика — даже когда уже знал, кто ты есть на самом деле. Моя главная ошибка заключалась в том, что я судил людей по себе. Я бы спас твоего сына. А ты — походя утопил моего.

— Ах-хр-р… — нечленораздельный рык вырвался из горла Слак-Поца. Он схватился за горло, рванул ворот кетонета. — Так это ты! Не сдох до сих пор? Тварь, живучая тварь!

— Да, я. Ахт-Хтон, сын Хтон-Тера, отец Харда, по воле вашего бездарного Совета лишённого второго имени и судьбы. Тот самый Ахт-Хтон, которого по твоему приказу заразили вирусом метаморфии. Сейчас выгляжу так, что тебе лучше не видеть этого. Ты же у нас эстет. Я отвратительный урод, и продолжаю изменяться. Но я жив, всё ещё жив, и ум мой светел. Праведная ненависть, знаешь ли, отменно поддерживает дух в бренном теле. Долгое время я пытался понять, что двигало тобой, за что ты убивал меня так медленно и изощрённо. Ответа так и не нашёл. Просто потому, что он лежит вне нормальной логики. Но всё же риторический вопрос: зачем ты это сделал? Вот именно это, последнее — вирус? Совершенно же бессмысленное дело. Ведь я не стал воевать с тобой. Я сам написал прошение о переводе на Лавану. А-а, понял — это был прощальный подарок! Благодарю! — Ахт-Хтон с трудом приподнялся в кресле, отвешивая шутовской поклон.

— Зачем? Затем, что мог! Нечего было строить из себя великого умника — тоже мне, перспективный научник, надежда Зимара! Я тебе сколько раз твердил: не лезь туда, не поднимай эту тему? А? Но ты пёр, как безумный биз, тебе правда была всего дороже! Ну так и жри теперь всю правду, не обляпайся!

Ахт-Хтон оборвал его тираду взмахом руки.

— Заткнись, Слак. Тряхнули стариной — и довольно. Будем говорить о деле. Что буран — дело рук моих, надеюсь, теперь уж все сообразили? А раз я сотворил, то я и управляю. Так что и условия — мои. Справиться с перепрошитой системой могу только я, так что в ваших интересах, чтобы вирус меня не добил в ближайшую неделю. Это основной фактор риска для вас, поскольку иное устранение меня вряд ли возможно. Захват комплекса произошёл ещё вчерашним утром, и ситуация целиком под нашим контролем. Но я, наученный горьким опытом, запер управленческую часть комплекса, так что добраться до меня не сможет никто. С нами ребята из подполья, именно они отвечают за силовую часть операции. А, да! Они просили передать благодарность за то, что Совет не поскупился на экипировку функционалов. Вот только тренировать их следовало лучше, ленивые слишком. Да и умом особым не отличаются. Эм… — Элоим кашлянул. — Не отличались. С преамбулой — всё. Теперь о деле. По нашему плану, буран будет продолжаться ещё два дня. Кстати, снег идёт только над Эл-Малхутом. Закончится ли он вообще — зависит от того, как мы договоримся. Хочу заметить, что у меня припасены ещё пара-тройка торнадо. О, идея! Можно поднапрячься и устроить дивное цунами! Как вам мысль?

Ахт-Хтон откровенно глумился, но торжества в его голосе не было.

Слак-Поц, чей цвет лица последние минут пять медленно переходил из багрово-красного в бледный с прозеленью, прохрипел:

— Чего ты… х-хочешь?

— Сына. Сына хочу вернуть. Я знаю, что он жив.

— Х-хха… Да кто его держит? Он же у тебя знатный подпольщик, сам себе начальник, что ему мешает рвануть к дражайшему папочке?

— Один твой выползок и мешает. Вот он, — скрюченный палец Ахт-Хтона обличающе уставился в Тана. — Этот негодяй выкрал любимую женщину Харда и держит его на крючке шантажа. Ты знаешь, что он вынудил моего сына организовать покушение на Аш-Шера?

Собрание, до сих пор пребывавшее в напряжённом молчании, приглушённо загудело. Тан, ощущая на себе возмущённые взгляды, только ёжился да поводил плечами. Ситуация складывалась прескверная: якшания с подпольем ему не простят. Да и покушение на убийство высшего — тоже не шуточки. Хоть бы это в самом деле затянувшийся бэд-трип был, лучше сразу свихнуться.

Слак-Поц неопределённо качнул головой, не то отрицая услышанное, не то желая что-то подтвердить.

— Галму незамедлительно вернут в подполье. Твоему сыну никто не будет препятствовать. — Мгновенно переключившись, зарычал: —Тан! Действуй, ты всё слышал!

Тан-Дарк, с трудом концентрируясь, активировал рабочий функционал и передал ментальный приказ своим исполнителям. Убедившись, что они всё поняли, утвердительно кивнул, глядя на Слака.

Ахт-Хтон пристукнул по столу кулаком.

— Хорошо! Но этого мало. Я требую восстановления справедливости. Мой сын достоин инициации и права на собственное творение.

Зал возмущённо загудел.

— Да! Достоин! Требую вернуть право! — голос Ахт-Хтона, набрав силу, перекрывал шум.

— Не надо. Инициация ничего не даст.

Все присутствующие не сразу осознали, что эти слова произнёс новый голос, негромкий, но звучащий со сдерживаемой силой. Когда Тан вслед за остальными повернул голову к входной двери, он ощутил, что глаза его мимо воли раскрываются так широко, как никогда прежде.

У двери, сложив на груди руки, стоял Кир.

Услышав мерное повторяющееся шуршание, Тан затравленно заозирался — и в который раз за сегодняшний день не поверил своим глазам. В зале Совета происходило невозможное. Оседая в удобных креслах бесформенными кулями, элоимы один за другим отключались от действительности. Самые стойкие, успев осознать, что с ними происходит что-то не то, пытались бежать, но, едва приподнявшись, падали как подрубленные. Только Слак-Поц, вцепившийся побелевшими от напряжения пальцами в край стола, пока держался. «…Отравили! Что-то в воздухе, что-то распылили… бежать, надо бежать!». Ощущая, как внутри поднимается ледяная волна паники, Тан дёрнулся — и тут же замер, будто бабочка на булавку, наколотый на чужое намерение. Тело перестало ему повиноваться. Он с ужасом наблюдал, как его правая рука, обретшая собственную волю, медленно поднимается и замирает на уровне лица. От увесистой плюхи, влепившейся в левую щёку, потемнело в глазах и громко зазвенело в ухе.

— Теперь получше, Тан-Дарк? — голос Кира звучал бы участливо, если бы не плохо скрываемая ирония. — Я «повожу» тебя ещё немного, пока ты не научишься себя вести. Сейчас можешь ни о чём не беспокоиться. Отдыхай. Твоё перевоспитание продолжим чуть позже.

Тан согласно кивнул и застыл бездумным болваном. Отупение, целиком овладевшее им, воспринималось как блаженство. Оказывается, тонуть в сером море безволия может быть даже приятно.

— Браво, молодой человек, браво! — Судя по интонациям, Ахт-Хтон улыбался. — Эффектный выход! Как я понимаю, вы — Кир?

— Именно так. — Кир склонил голову в непринуждённом поклоне. — Рад вам.

Неуловимо быстрым движением руки он вернул на место начавшего вставать Слак-Поца. Тот с готовностью обмяк, сполз по спинке кресла и замер в расслабленной позе. Глаза его оставались открытыми, и по их выражению было понятно, что он осознавал происходящее, но вот владеть своим телом уже не мог.

Кир плавно повёл ладонью, рисуя пологую дугу, потом не глядя сделал шаг назад — и сгустившийся воздух с готовностью принял его в подобие ложемента. Он расположился в удобной позе и удовлетворённо улыбнулся.

— Однако… — произнёс Ахт-Хтон немного севшим голосом, — вы уже и это поняли?

— Да, именно потому и говорю, что в инициации Харда нет смысла. Вы же сами знаете.

— Конечно, знаю. И давно. Я очень дорого заплатил за это знание. Но Хард… Он честолюбив. Он шёл к инициации много лет, очень ответственно готовился и не сомневался в успехе. Результат тестирования его едва не сломал. А я не мог объяснить ему, как всё обстоит на деле — его бы после этого попросту устранили. Видел, как он страдает — и молчал, потому что надеялся спасти. Но надежда была недолгой. Однако мой сын всё же имел шанс выжить — и он им воспользовался, даже в трущобах выжил, более того, стал первым в подполье. Но, насколько я его знаю, от желания стать творцом он никогда бы не отказался. И сейчас я хочу, чтобы он мог реализовать мечту всей своей жизни. Просто потому, что могу дать сыну возможность сделать это. Вы понимаете, как это важно для отца — дать возможность своему ребёнку? Понимаете же?

Кир грустно усмехнулся:

— Понимаю. Прошу вас, не волнуйтесь, поберегите себя. Но… — он сделал паузу, наблюдая за вольтовыми дугами, возникающими на кончиках пальцев, — надеюсь, вы осознаёте, насколько он будет разочарован, когда откроется правда о Сферах?

Ахт-Хтон тяжело вздохнул:

— Я учёный и не могу не просчитывать все возможные варианты. Но на этот раз эмоции берут верх над рассудком. Мне мало осталось, я умираю. Вместо множества слов, время для которых давно прошло, хочу на деле показать сыну, как я его люблю. Пусть создаст свой мир, пусть реализуется как творец. Пусть ощутит себя всемогущим.

— А потом уткнётся лбом в стену Предела? И поймёт, что все элоимские миры — всего лишь неоплодотворённые икринки в маленьком огороженном садке…

— Да. А потом — поймёт. Он выстоит. Когда это откроется, он будет равным среди равных. Он будет просто ещё один бог, осознавший, что все его миры существуют только в виртуальной[28] реальности.

Кир и сам не смог бы сказать, почему именно сейчас его осенило понимание истинной природы Сфер Творения. Оно давно дремало в нём — скорее всего, ещё с момента спонтанного «выхода» сознания во время чистки Фаэра, когда он «увидел» со стороны «виноградную кисть» элоимских миров. Ощущение какой-то неправильности тогда кольнуло его, но что он мог понять, кем был, что знал? Мальчишка… Яркое и странное переживание было приглушено чередой других, не менее ярких и странных событий, и Кир практически не вспоминал о необычном опыте. До недавнего времени. Он не знал, что послужило причиной: возможно, известие о попавшем в беду отце, а точнее, способ, благодаря которому Кир об этом узнал; или же прохождение межгалактических порталов; или же инициация, оказавшаяся совсем не тем, к чему его готовили едва ли не с рождения; а может быть, сами возможности, открывшиеся после неё? Предполагать можно было до бесконечности, и любая из версий могла оказаться верной и в равной же степени бесполезной. Имело значение только одно — идея. И она пришла, пришла в тот небольшой промежуток времени, пока инмоб преодолевал расстояние до орбитального модуля. Кир тогда пребывал в мощном потоке эмоций, главенствовала в котором, конечно же, тревога за Аш-Шера. Но к ней примешивались нечистые ручейки эгоистичных мыслей, за которые он себя корил. А ещё обозначило себя вполне ожидаемое, но от этого не менее неприятное осознание, что в нём отсутствует привязанность к отцу. Тогда он окончательно понял, что уже долгое время любил Аш-Шера по долгу — рассудком, а не сердцем. Мутное эмоциональное состояние гоняло мысли по замкнутому кругу. Возвращаясь вновь и вновь к неприятному открытию, он пытался в воспоминаниях найти нити общности, способные заново связать их души, но все они оказывались непрочными и рвались, лишь усугубляя горечь. Воспоминание о чистке Фаэра и вовсе вызвало прилив злости. Кир так и не простил отцу гибель этого чудесного и наивного мира. Никакой конспирацией такое нельзя оправдать! Однако тут же постарался взять себя в руки, повторяя как мантру: отец в беде, я должен помочь. Конечно, негативные эмоции здесь только мешали, поэтому он закрыл глаза, старательно концентрируясь на нейтральном образе. Золотой лотос возник сам собой, без малейших ментальных усилий. И повторился медленный танец раскрывающихся лепестков, и опять остановилось время. Но прежде чем внутреннее пространство затопил золотой свет, Кир, вместе с уверенностью, что с отцом всё будет хорошо, открыл в себе новое знание — и открыл глаза.

Всё просто, всё оказалось так просто! Его переполняла безудержная, бесшабашная радость, и он расхохотался во всё горло. Ну конечно же! Огромная сфера, замыкающая в себе многочисленные «гроздья» миров элоимских демиургов! Вот она, разгадка! Помысленные миры. Придуманные! Наделённые условной жизнью по воле ограниченного числа пользователей, получивших код доступа в виртуальное пространство. Игровая комната, устроенная хитроумным отцом, надолго оставляющим без присмотра своих непутёвых детей! Энергия, время, масса усилий, вкладываемых элоимами в свои миры, — всё это на деле питало масштабные четырёхмерные иллюзии. Но… Нет, не всё так просто. Ведь, несмотря на иллюзорность, мана с придуманных миров текла исправно… Над этим следовало поразмыслить без спешки, равно как и над тем, что новое знание даёт Киру. С учётом уже открывшихся умений можно было предположить, что он, пройдя настоящую инициацию, получил доступ к некому универсальному коду и теперь по уровню возможностей («Но не навыков и опыта!» — тут же горячо поправил он сам себя) стал равен… Эл Химу? Крамольная мысль настолько горячила, что он даже прищурился, как это делает человек, смотрящий на жаркое пламя. Тут челнок пришвартовался к орбитальному модулю, и Кир дал себе слово вернуться к этой мысли позже.

С момента инициации он менялся так быстро, что большей частью не успевал осознать, когда начинали проявляться новые навыки и умения и что́ служило катализатором для их возникновения. Да и было ли это важно? Владение главным инструментом его чудотворчества — намерением — оттачивалось раз от разу, и он всё более тонко и точно формулировал свои цели. К примеру, когда он в считанные секунды определил главное и единственное заинтересованное в покушения на отца лицо, эффективное решение этой проблемы пришло само. Кир вошёл в пространство «нитей», впервые открывшееся ему с помощью Лии, и, «подключившись» к Тан-Дарку, подчинил его волю. На руку сыграло и то, что Тан на тот момент был в полубессознательном состоянии, поэтому Кир достаточно быстро смог взять под контроль функционирование основных систем его организма. Небольшое вмешательство в работу гормональной системы — и вчерашний агрессор с повышенным уровнем тестостерона превратился в послушную марионетку. Конечно, Кир отдавал отчёт в неэтичности подобных методов, но в ситуации, когда действовать нужно быстро и предельно результативно, хороши и такие средства. Подчинение Слак-Поца и прочих элоимов на Совете далось совсем легко. Кир уже заметил, что достаточно было единожды составить верный алгоритм действий, чтобы в будущем все подобные схемы срабатывали практически без его осознанного контроля.

Разговор с Ахт-Хтоном завершился на вполне дружеской ноте, они расстались, уверенные в дальнейшей обоюдной поддержке. Кир решил вернуться в подполье. Теперь, чтобы переместиться в пределах Зимара, ему достаточно было всего лишь представить нужное место, и в доли секунды он оказывался там. Незначительные изменения реальности удавались также легко, но пробовать что-то посерьёзнее Кир пока не рискнул, понимая, что глобальные изменения могут обрушить всю систему.

На некоторое время утихомирив Совет и тем самым выиграв часов десять на выработку стратегии, он захотел проведать отца, но, поскольку не знал, где его сейчас найти, резонно рассудил, что с ним рядом наверняка будет Шав. Настроился на её образ — и открыл импровизированный портал у входа в палату. Там она его и перехватила и, крепко обняв и расцеловав, сразу же завернула обратно.

— Он в капсуле регенерации. Ему уже лучше. Спит, и часов десять ещё будет спать. Позже поговорите, успеется.

Шав выглядела измождённой и явно нуждалась в отдыхе, но её решимость поставить Аш-Шера на ноги была сильнее усталости. Кир понял, что настаивать нет смысла. Поднёс к себе её ладони и приложил к лицу, как делал это, когда был ещё маленьким. Она мгновенно вспыхнула в светлой улыбке.

— Хороший мой… Я так рада, что ты справился. Очень горжусь тобой. И отец… — она невольно оглянулась на силовую завесу, закрывающую вход в палату, — он очень гордится тобой, Кир.

Кир улыбнулся.

— Да ну. Сомневаюсь что-то. Пусть поскорее поправляется и сам это скажет, тогда, может, и поверю.

Шав, сперва нахмурившаяся, поняла, что он шутит, и негромко рассмеялась:

— Балбес. Но самый-самый любимый.

Потом, стирая с губ улыбку, разом посерьёзнела.

— Теперь давай о деле. Хард… — она замялась, подыскивая слова, но Кир пресёк её попытки, обронив лаконичное: «Знаю». Она удивлённо приподняла брови, но, сразу же взяв себя в руки, продолжила:

— Сейчас иди в штаб, разыщи Орса, руководителя СБ. Пока все полномочия переданы ему. Теперь, когда ты здесь, я надеюсь, что мы всё же справимся.

Кир шагнул к ней, обнял, шепнул куда-то в макушку:

— Справимся. Ни о чём не беспокойся, я всё решу.

Шав порывисто вздохнула и пробормотала, уткнувшись носом ему в шею:

— …Решит он… И когда только успел возмужать? Иди уже, иди. А то не выдержу и разревусь прямо здесь.

Легонько оттолкнув его от себя, она быстро скользнула сквозь «завесу» в палату. Кир сделал глубокий вдох и неторопливо пошёл по длинному коридору медцентра, пытаясь по ходу сориентироваться, но, так и не уловив ничего знакомого и даже не определившись с этажом, решил воспользоваться лифтом. Уже знакомая арка обнаружилась в конце коридора. Через несколько секунд перед ним бесшумно раскрылись двери, но Кир, уже занёсший ногу для шага, внезапно замер, увидев того, кто приехал в лифте.

Знакомый, с лёгкой хрипотцой голос произнёс — устало, выморожено:

— Здравствуй. Вот и встретились.

Кир шагнул в лифт. Двери захлопнулись за его спиной.

Он смотрел на неё — и не узнавал. Похудела, да цвет лица нехорош, землистый какой-то. Губы сложены в скорбную скобку… Глаза потухшие, взгляд постоянно отводит. Что не так?

— Тали, что случилось?

Спросил встревоженно, искренне забеспокоившись, но прикоснуться не рискнул.

Она подняла глаза, полоснула взглядом — и снова в сторону уставилась.

— Ничего. Какое тебе дело до того, что у нас тут случается?

А голос дрогнул. И глаза подозрительно заблестели.

«Сама на себя не похожа. Странно всё это… Неужели узнала о Лие и приревновала?».

— Ну, зачем ты так… Мне очень важно всё, что с вами… с нами, в смысле, у нас происхо…

— Хватит! Не лицемерь. Меня ни в чём не нужно убеждать, я права голоса не имею. Я кукла, которая свою роль в твоём становлении уже отыграла. Не трать на меня время, занимайся судьбами мира.

Тали, упорно избегая его взгляда, разглядывала свои руки, озабоченно тёрла кончик ногтя, с которого слезло аквапокрытие, — словом, вела себя так, будто испорченный маникюр был единственным, что её сейчас волновало. Однако пальцы её мелко подрагивали, выдавая напряжение.

Кир шагнул чуть ближе и быстрым движением взял её ладони в свои. Она дёрнулась, желая освободиться, но он не отпустил.

— Что случилось, девочка? Ты что-то узнала о… Лие? Это тебя беспокоит, да?

Тали крепко зажмурилась, но долго подавляемые слёзы уже текли по щекам. Она вздохнула, выдернула ладони из его пальцев и закрыла лицо.

— Нигат ты. — Голос её звучал глухо. — Думаешь, все женщины только о тебе и мечтают? Да я счастлива была бы, — она погрузила пальцы в волосы и впервые за сегодня посмотрела на него в упор, — слышишь ты, счастлива, если бы дело было в этой твоей… Лие! Да хоть пусть бы их тысячи было, лий этих, только бы… только бы…

Здесь она сорвалась окончательно и разрыдалась в голос, уже не таясь.

Несмотря на сопротивление, Кир прижал её к себе и не отпускал, пока она не начала затихать. Потом, отворачивая заплаканное, пошедшее пятнами лицо, Тали тихо проговорила, покусывая нижнюю губу:

— Вчера умер Дад.

Кир не сразу понял. Переспросил, понимая, как неуместно звучит глупое «что?». Она, глядя на него обвиняюще, повторила, выделяя каждое слово:

— Вчера. Умер. Дад. Помнишь такого?

В ушах зашумело. Разом вспомнился ещё один разговор у лифта и опрометчиво данное обещание. «Не знаю, как, но я скоро это исправлю». Исправил, как же. Шед, как он мог забыть?! Ведь мог же помочь, мог — но забыл, заигрался в демиурговы игрушки и забыл о человеке… Демиу-ург! Хара́к всемогущий, вот он кто! Вообразил о себе невесть что… Как же так, шед, шед, и ведь ничего уже не исправить, ничего!!

Глухой стон вырвался у него, и он поспешно зажал рот ладонью. Глядя на Тали во все глаза, лишь головой качал, отрицая то ли самого себя, то ли услышанное. Она же просто стояла напротив, внешне уже бесстрастная — не обвинитель, не судья. Уже чужая, навсегда чужая.

После она протянула тонкую в запястье руку к панели управления и набрала короткий код. Лифт плавно потянулся вверх, и только тогда Кир заметил, что всё время их разговора кабина не двигалась. Через пару секунд дверь распахнулась на минус втором этаже, и Тали легко шагнула в проём, бросив на прощание:

— Эх ты… бог.

Через несколько секунд он вышел на минус первом, так и не решив, где искать Орса. Разумнее всего было бы наведаться к интелям, но… Перед глазами стояла рыдающая Тали. Вспомнив её обвиняющий взгляд, он болезненно скривился. Внезапно стало жарко от бросившейся в голову крови, и Кир уткнулся лбом в холодную стену, упёрся кулаками да так и стоял с минуту. Мысли были вязкие, будто поросшая ряской вода болотной реки, и так же как эта река петляли и закольцовывались. «Дад умер… Умер вчера… Я совсем немного не успел! Врёшь, — резко осёк он сам себя, — забыл. Обещал — и забыл. Тали никому не скажет. Не ска-жеет. От этого ещё противнее. …Хорошо, а если рассказать всем остальным, кому-то легче станет? Тали? Ребятам? Или Дада это воскресит? Элоки, конечно, выслушают. И даже, наверное, поймут. Поддержат. Психологически, шед, разгрузят! Удобно, ага. …А кетт тебе! Будешь жить с этим. Будешь помнить».

Чувство вины имело ощутимо прогоркший вкус. Кир с трудом проглотил колючий ком и неохотно отлепился от стены. Личное кладбище теперь навсегда при нём, а вот дела не ждут. Некогда раскисать. Время действовать. Нужно разыскать Орса.

…Всё позади. Теперь только бездонное чёрное небо, в которое падаешь до головокружения, до полной потери ориентации в пространстве, падаешь и никогда не достигнешь дна; тонкая плёнка силового поля, заключающая тебя в подобие амниотического пузыря; и ты, парящий в пустоте в этих хрупких пределах, — вот и всё, что есть, а времени уже нет, и не нужно… Осталась одна встреча, последний разговор, после которого либо начнётся новое, либо бесповоротно закончится старое…

Кир стоял, опираясь спиной о бок огромного, нагретого за день валуна, и с удовольствием жмурился, ощущая на коже ласковые касания уходящего светила. Море шептало едва слышно, одна волна за другой катились на пологий берег. К босым стопам уже прикасались вкрадчивые пальцы вечерней прохлады, но это не причиняло неудобства. Всё шло своим чередом. Он не поменял позу, даже когда услышал сухое поскрипывание гальки под чьими-то ногами, лишь повернул голову в сторону звука.

— Что это за место? Дичь какая… — в голосе пришедшего звучало недоумение.

— Ты не спешил. Я уже заждался. — Кир открыл глаза и осмотрелся. Багровое солнце величественно валилось за горизонт, окрашивая море в цвет крови. Он перевёл взгляд выше, вгляделся в лиловую чашу быстро темнеющего небесного купола и вздохнул с притворным огорчением: — Пока медитировал, настройки маленько сбились. Хотя и так неплохо, как по мне. Но если такой антураж тебя раздражает, могу исправить.

Визави только отмахнулся.

— Мальчишка! Не наигрался ещё? Оставь как есть, какая разница.

Кир не обиделся.

— Ну, уже не идиот. Расту, стало быть, в твоих глазах.

— Зачем ты так? Знаешь ведь, почему я так себя вёл с тобой.

Они стояли на расстоянии вытянутой руки: оба стройные, широкоплечие, уже одного роста, в сгущающихся сумерках почти неотличимые друг от друга.

— Знаю. Я — знаю. Но тот пацан, которого ты гнобил столько лет, он, видишь ли, не знал. Он очень любил тебя, но ещё больше — боялся.

Аш неловко пожал плечами:

— П-прости… если сможешь. Сделанного не воротишь. Если бы я мог иначе… Да, несколько лет после психокоррекции я с трудом тебя терпел. А когда память вернулась, ты уже замкнулся, отошёл от меня, и я не знал, как это исправить. Мне остро не хватало Эв… — он словно споткнулся на этом слове, но продолжил, — Эви. Твоя мама знала бы, как нас обратно склеить. Я… Я не умел… Не смог. — Аш-Шер смотрел поверх плеча Кира куда-то в даль, в неспешно затухающий закат. С каждой секундой тени на его лице становились всё гуще. Носогубные складки углубились, выдавая недюжинную усталость. — Что говорить, не знаю. Мои сожаления ровным счётом ничего не изменят, так ведь?

Пытливо вглядываясь в его лицо, Кир молчал. После отвернулся, стал рядом плечом к плечу. Море, уютно баюкаясь в колыбели галечных берегов, медленно засыпало, лишь одеяло лёгкой ряби ещё подрагивало на нём. Тёмный краешек светила, похожий на надкусанную дольку грейпфрута, завис на линии соединения воды и неба, будто зацепившись за плохо забитый в изнанку мироздания гвоздь. Объёмная «картинка» наспех придуманного мира, не получая достаточной энергии от своего создателя, стремилась к статике.

— Переживаешь из-за Дада?

Кир вздрогнул.

— Ч-что? Откуда ты знаешь?

— Не волнуйся, Тали ничего не рассказала. Никто не знает, только мы. Шав «прочитала» её эмо-фон.

Глядя на свои сжатые кулаки, Кир нехотя обронил:

— Переживаю. — После, бросив на Аша пристальный взгляд, спросил: — А ты как, по поводу Фаэра переживаешь или давно списал на производственную необходимость? Зачем ты это сделал?

Аш-Шер резким движением взъерошил волосы.

— Подловил, ага. Вот знал же, что этим вдаришь, а всё равно момент прозевал.

— Зубы не заговаривай, ага. Так что же, готов честно ответить?

— Готов. — Аш сделал глубокий вдох. — Сейчас с тобой только как на духу и можно.

Кир смотрел неотрывно, словно пытался по лицу отца прочесть что-то важное.

— Фаэр… Понимаешь, я же знал, что… — Аш-Шер активно жестикулировал, стараясь компенсировать нехватку слов. — Что они… ну… ненастоящие.

Кир, не сводя с него взгляда, отрицательно покачал головой, и Аш-Шер сдался. Плечи его поникли, он снова заговорил — тихо, медленно, взвешивая каждое слово:

— Ладно. Ты прав. Какая разница, из плоти они были или из электронных сигналов. Они — были. Жили. Любили. Рожали детей. Давали имена им и своему миру. Я убил целую планету. Я её разрушил. Причём при тебе. Почему? — Он поднял голову и посмотрел на сына в упор. — Потому что я тебя хотел разрушить! Так сильно боялся за тебя, что готов был сломать собственноручно!

— Верю. — Кир смотрел на него не моргая. — Верю. Но это ещё не всё.

Аш шумно выдохнул:

— Да! Мне нравилось ломать! Я хотел этого! Получи свою правду! Доволен? После того, как мне перепахали мозги вдоль и поперёк, порой бывало настолько хреново, что я с трудом сдерживался, чтобы не ударить Шав или тебя! Знаю наверняка: если бы только ударил, хоть раз, то бил бы, пока не убил! И когда такое накатывало, я сгонял злость в… «винограднике»! И… и я не хотел, чтобы тебя сделали таким же!

Аша била крупная дрожь. После секундного колебания Кир положил руку на его плечо.

— Успокойся, я тебя не осуждаю. Я… понимаю. Защищая меня, из двух зол ты выбирал меньшее.

Аш-Шер благодарно качнул головой, через силу выдавливая из себя слова:

— Д-да! Примерно так…

После тяжёлого разговора оба долго молчали, бездумно вглядываясь в потемневшее небо. Потом Аш откашлялся, прочищая горло, и спросил:

— Где мы сейчас? Я так и не понял, куда ведёт твой портал, ты мастерски научился провешивать, никаких зацепок…

Кир польщённо усмехнулся — слова отца звучали как похвала.

— Да на Ребеле. Далеко от Зимара не рискнул уводить. Я наскоро иллюзию создал — какая «картинка» первой в голову пришла, такую и воплотил.

— Ишь ты… — Аш обвёл наведённый морок восхищённым взглядом и выдохнул: — Мои гены проснулись, не иначе!

Кир расхохотался:

— Ну, пусть твои! Хотя и… мамины не хуже.

— Лучше! — горячо проговорил Аш, — лучше! Она была потрясающей женщиной.

— Ты мог её спасти?

Аш сердито сверкнул глазами:

— Глупый вопрос. Если б мог, то спас бы. Кругом моя вина. Нельзя её было на Зимар тянуть. Но для влюблённого мужчины не существует ничего невозможного — доводов рассудка тем более.

— Ты жалеешь, что вышло… так?

— Не знаю. О себе, о психокоррекции — не жалею. И сейчас любую цену заплатил бы, чтобы просто её увидеть. Но Эви всё равно заплатила несравнимо больше, за всех нас заплатила, понимаешь? И здесь, и там, на Земле, заплатила. А я не защитил её, не закрыл от мира. — Голос Аша звучал спокойно, но по щекам катились медленные слёзы. Кир, заметив это, отвернулся — потрясённый, взволнованный. Он заговорил, стараясь не выдать свои эмоции:

— Мне почему-то кажется, что… мама не позволила бы тебе решать за неё. Она могла остаться на Земле только в одном случае — если бы разлюбила тебя.

— Думаешь?

— Уверен. Она любила тебя.

Аш-Шер грустно улыбнулся.

— Любила, верно. И тебя любила — больше жизни любила тебя, сын.

Кир медленно раскрыл пальцы. На ладони расцветал бутон золотистого огня. В свете его — маленьком, неровном — тени с лица Аша сошли, и оно выглядело открытым и беззащитным.

— А… Шав? Её ты тоже любишь?

Аш ответил не раздумывая:

— Люблю. Эви — моё счастливое прошлое. Она бесконечно дорога мне, но я ничего не могу изменить. Шав дала мне настоящее. И… надеюсь, что и будущее моё будет связано с ней.

Кир подбросил на ладони огонёк. Он рассыпался на искры, которые взвились в воздух и обратились в птиц.

— Я тоже на это надеюсь. О новых детишках не думали, кстати?

Поймав смеющийся взгляд сына, Аш-Шер усмехнулся.

— Думали, конечно. Но пока не время. Сейчас на Зимаре будет жарко, сам понимаешь. Ломка многовекового уклада без жертв и потрясений не обойдётся. До проекта «Объединение» руки не сразу дойдут.

— Кстати, раз уж зашёл разговор — обрати внимание на Орса. Он отлично владеет ситуацией, я за ним весь вчерашний день наблюдал. В нём ни пустот, ни тёмных пятен нет. Цельный, принципиальный. Он справится.

Аш согласно кивнул:

— Да, временное правительство нужно сформировать в ближайшие часы. Орс будет представлять интересы элоков, так?

— Именно! — с энтузиазмом воскликнул Кир. — А ты — элиты. Ну, и Шав в стороне не останется, будет представлять интересы галм. Их нужно выводить из тени без промедления. Самое время ломать закосневшие традиции. Пока Совет пребывает в прострации, а сами элоимы — в шоке, можно многое переиначить и обойтись при этом малой кровью.

— Ну что ж, всё разумно распределил. Но кое-что существенное упустил. Чем займёшься ты?

Кир ответил не сразу. Аш, ощущая иррациональную тревогу, не торопил его.

— Мне нельзя оставаться. После инициации я представляю собой серьёзную опасность для реальности Зимара. Любое моё вмешательство способно обрушить существующий порядок вещей. Я беспрепятственно, без ограничений оперирую в системе Эл Хима, но не знаю и вряд ли гипотетическим путём смогу узнать, какое из моих действий запустит необратимый процесс, в результате которого, не справившись с энергоёмкостью запроса, схлопнется сама реальность нашего мира. А жить как обычный элоим… Мне просто-напросто не дадут. От меня теперь ждут чуда. Хорошего, плохого — не суть. Мне позволят быть любым богом. Поэтому я ухожу.

Он посмотрел на отца в упор. Во взгляде его странным образом сочетались отстранённость и решимость.

Аш ощутил, как перехватывает горло. Отвернулся в сторону, закашлялся, помолчал немного.

— Возвращаться будешь? — Голос его звучал глухо.

— По возможности. — Кир тоже говорил куда-то в сторону.

Они сидели на гальке, соприкасаясь боками и невольно обмениваясь теплом.

— Но ты же не только поэтому ушёл из подполья?

Шумно выдохнув, Кир вытянул затёкшую ногу и покачал по песку босой ступнёй.

— Не только… Понял кое-что.

— Что именно?

Кир поднял руку, ткнул пальцем в край зависшего светила, и оно незамедлительно ухнуло в воду, не произведя при этом ни малейшего шума. Следом на мир мягко свалилась тьма. Голос его в темноте звучал приглушённо, как будто шёл к слушателю на ощупь:

— Бог должен оставаться идеей, вот что. Крайне желательно — абстрактной. Иначе люди быстро превращаются в перчаточных кукол и ждут, когда ты наполнишь их силой, смыслом, откроешь глаза, задашь направление, расставишь на игровой доске, озвучишь правила, придумаешь им, шед побери, саму жизнь и проживёшь её за них! Я уже «поводил» некоторых: Тан-Дарка, Слак-Поца. Безымянных этих в Совете, которых спать уложил. Больше не хочу. Неправильно это. Какой бы ни был человек — гнилой, дурной, но у каждого свой путь и свой выбор. И ответственность за выбор — тоже своя. Ни отнять, ни прибавить. — Он замахнулся и забросил в дремотное море плоский камешек. Тот упал без всплеска. — Знаешь, лучшее, что Эл Хим сделал для нас, так это ушёл. Мы перестали быть вечными детьми бога, узнали смерть — и только она откроет нам глаза на жизнь.

Аш пару секунд прислушивался к себе, после задумчиво кивнул, выражая согласие. На некоторое время воцарилась тишина. На тёмном бархате неба, как будто одновременно проснувшись, разом вспыхнули далёкие и близкие звёзды, возвращая маленькому миру призрачный свет.

Поёжившись от ночной свежести, Аш спросил:

— И что ты дальше будешь делать?

— Жить буду. Для начала — вернусь туда, где меня обещали ждать. — Кир улыбнулся — застенчиво, уголками губ. — Посмотрим, что из этого выйдет. Если и вправду ждёт, то что-то хорошее должно получиться, как думаешь, пап?

Аш-Шер замер, боясь неловким движением или словом спугнуть невероятное, нежданное слово. Потом осторожно обнял сына за плечи и привлёк к себе.

— Если ждёт — непременно должно получится. Когда нас ждут женщины, мы открываем себя и дорогу.

Наведённый Киром морок медленно таял. Никогда не существовавшее здесь «море» «втягивалось» в поверхность Ребела, как вода в сухую губку, открывая каменистое безжизненное дно.

Ограждённые от стылого мрака безвоздушного пространства прозрачной плёнкой силового поля, они сидели и смотрели, как восходит ярко освещённый Зимар. Благодаря тому, что Ребел находился в перигее, можно было разглядеть в подробностях даже Минакию. Кир указательным пальцем обвёл по контуру родной остров, после чего осторожно сжал кулак.

Над Эл-Малхутом рассеивались снежные тучи. Разгорался новый день.

Эпилог

…я здесь я нигде я мир я никто

я жду в междужизни как прочие люди

в свой срок всё вернётся и свет золотой

вновь скажет да будет…

Сначала был Свет. Всё было светом. В свете не было ничего.

Парение продолжалось бесконечно долго — секунду или вечность. Какая разница? Невозможно объять свет и счесть блаженство.

Потом пришли звуки. Поначалу они звали, вкрадчивым шёпотом змеились в блаженный покой, тревожили туман неведения, но свет поглощал их, растворял в себе без остатка, и продолжался, продолжался, длился, и так было всегда…

Но звуки не сдались — вернулись полными ярой силы, звонкими, зычными, язвящими наотмашь, не знающими жалости. «Дж-ж-ж, дж-ж-ж, ж-ж-з-з-з…», — ввинчивались они в сияющий кокон, ища червоточинку, микроскопический ход, вход. И там, где не было ничего, стало тесно. И туман дрогнул. И тот, кто был в коконе, очнулся.

«Я… есть. Я есть… зачем? Есть… кто? Кто… я? Зачем я здесь?».

— Ты есть, — согласился голос, который был везде. — Ты есть и будешь всегда.

— Кто ты? Кто я?

— Я — Свет. И ты — Свет. А остальное скоро вспомнишь.

— Зачем — свет? Зачем — я?

— Свет ни за чем. Свет есть и будет всегда. — В голосе явственно слышалась усмешка. — Ну, просыпайся уже, соня, хватит детские вопросы задавать в несчётно какой раз!

И она вздрогнула и проснулась.

А Свет рассмеялся и сказал, что это хорошо. И она согласилась: наверное.

Но потом пришли воспоминания, и стало плохо. Страшно… Больно!

— За-чем… — утрачивая опору, шёпотом закричала она. — Я не спрашиваю, за что ты меня сейчас отверг, я хочу знать, зачем ты меня принял?

Свет вздохнул — впрочем, без особого печали.

— Опять двадцать пять. Никогда, мой свет, не бывать такому, чтобы океан отверг свою каплю. Просто пришло время. Оно пришло за тобой. Вот и иди с ним. Стань тропическим ливнем. Или волглым туманом. Стань бурной рекой. Морем жизни. Стань кем хочешь. Будь кем пожелаешь. А потом возвращайся и приноси всё, что сумеешь забрать с собой. А я подожду. Я умею ждать.

Она не хотела уходить, но время уже сгущалось вокруг, подгоняло, тикало забытым пульсом крови в сосудах тела. …Какого ещё тела? Которого из них, бессчётных? Никакого тела давно нет!

— Сейчас нет. Чуть позже — будет. А память всё сохраняет. Выбери любой из предыдущих обликов. Или придумай новый — какая разница, это всего лишь одежда.

Голос звучал приглушённее, как будто Свет уже отдалялся.

— Но как я пойму, куда мне нужно? — в отчаянии закричала она.

— Уф-ф… И вот так каждый раз! Тебя притянет нить, беспамятная моя. Иди же. Тебя встретят. И-ди.

— Не хочу. Мне холодно… — она чувствовала неприятную вибрацию, которая вытягивала её из блаженного слияния со Светом, заставляла уплотняться, съёживаться, принимать неудобную, давно утраченную форму.

— Но это твой выбор. Никто не просыпается раньше положенного срока.

— Постой… — она дрожала всё сильнее, по едва заметным тонким нитям, отходящим от её новой формы, то и дело пробегали яркие искры — пробегали и терялись в свете. — Зачем мне туда?

— Чтобы длить Свет. Пока я был один, я был в себе. И только. А теперь я — в тебе. В вас.

— А зачем тебе… мы?

Она не представляла, что скрывается за этим «мы», но ощущала, что оно много больше неё.

— Чтобы пробовать новое. Чтобы открывать — с вами, через вас и поэтому каждый раз заново. Вы научили меня любви. Я знаю её, всегда знал, я был и остаюсь ею — но именно вы показали мне нити, из которых плетётся её богатый узор. Вы открыли для меня ненависть. Вы дали мне чувственность. Открыли горькую правду страдания. Лишили меня бесстрастия и сделали сложным. И теперь я меняюсь — вместе с вами, с каждым из вас. Я становлюсь… кем-то новым. Хм… Расту?

Свет замолчал и молчал так долго, что она уже не ждала продолжения. Но он снова зазвучал в ней.

— Знаешь что? Расскажи им обо всём, если захочешь. Да, в самом деле расскажи всё, как есть. Давно не шутили. А теперь иди. Твоё время ускоряется.

Нити, удерживающие её в поле Света, лопнули, брызнув ослепительными искрами в местах разрывов. Она мгновенно сместилась в иное, тёмное пространство, но пролетела его так быстро, что не успела осознать. Потом она прошила полосу густого тумана, который не содержал в себе ничего кроме тоски, и уже на излёте, на выходе из него в безразличный космический холод вспомнила, что и тьма, и туман уже были — тогда, прежде Света, сразу после… после последней… смерти? …А сейчас, выходит, в жизнь?..

Космос подавлял. Он, как всегда, был бесконечен. Безличен. Какая из мириадов звёзд — её? Куда стремиться? Кого или что искать? Вселенское одиночество медленно кружило возле неё холодной гадиной, свивало кольца безнадёжности, шептало скользкое «никто никому никогда ничего не…». Она закрылась, ушла в себя, прячась, пытаясь сохраниться, найти силу. Внутри шевельнулось тёплое, маленькое, самое главное. Живое…

Тогда она позвала его — так громко, как только смогла. И одна звезда, одна из бессчётных множеств отозвалась, привлекла, притянула. И приняла в себя, и едва не сделала собой.

С трудом удерживаясь на грани осознания, она прошла зернистую фотосферу и вырвалась, ускорилась и, обгоняя своё взъярённое время, полетела — туда, куда вело живое. Туда, где он. Туда, где помнят.

…Он помнил, как понесло машину, и мерно пыхтевший по встречке автовоз внезапно выскочил прямо перед корпусом его Вольво. Всё сошлось воедино: очередная попытка сбежать от самого себя, от раздирающей душу тоски; произвольно выбранное направление — только бы подальше от города, где нет её, но от горьких воспоминаний не продохнуть; первый день декабря, ознаменовавшийся ледяным дождём накануне; шальная скорость и левое переднее колесо, которое пошло «на выстрел». Он ещё помнил, как пара секунд до столкновения растянулась в бесконечное ожидание, помнил сильный удар, после которого медленно, словно при съёмке рапидом, раскрылась уже ничего не способная изменить «подушка» безопасности, помнил, как с размаху упал лицом в неё: холодную, воняющую какой-то химией, — и сразу же забыл, как дышать. И ещё помнил своё удивление от того, что после удара не было звука. Потом нахлынуло, смешалось: и рёв сигналов других машин, и стылый скрежет металла, и грохот крови в висках, и режущий вой — вытягивающий, выматывающий, уводящий за пределы… А после вспыхнул свет, и всё стало таким, как должно.

Уже потом, почти не помня себя, он зачем-то помнил переход, целую вечность помнил, а вот её лицо — забыл…

Когда он осознал себя, свет удалялся от него, уходил, исчезал в бесконечном мраке, и от этого стало так плохо, что хотелось вывернуться наизнанку. Он чувствовал, что где-то рядом есть настоящий, большой Свет, в котором никогда не бывает плохо, но именно этот — маленький, безудержно стремящийся куда-то, — очень важен для него. А это значит, нужно делать выбор.

И он принял решение.

Она ничего не знала, но никакое знание не остановило бы её сейчас. У неё была цель, и был зов: уже явственно звучащий, влекущий к себе, плавно нарастающий гул, изредка перемежаемый медленно гаснущими вибрациями. Чуть позже и он услышал его, и кажется, понял, что это означает, и поначалу устрашился, поскольку не хотел. Но продолжил лететь — ведь туда стремилась она, и это было единственным, что имело значение.

Гул уже занял всё пространство, он сам стал пространством, разделился на некое подобие сети, тонкие нити которой, подобно струнам, пульсировали в такт непрерывному звучанию. Вибрация возникала всё чаще, и при каждом её проявлении некоторые нити натягивались сильнее остальных. Мгновенно определив нужную, она полетела вдоль выбранной струны. Он последовал за ней, уже не стремясь догнать, но и не упуская из виду. Странное спокойствие снизошло на него. Вступала в силу предопределённость.

Когда нить внезапно раздвоилась, он нисколько не удивился. Дальше они шли каждый своей дорогой, параллельно друг другу, но цель пути по-прежнему оставалась общей.

Их струны одномоментно сильно натянулись, и он испугался, что они лопнут. Но сразу же вслед за этим по нитям пошли волны непрерывной вибрации, гул возрос многократно, стал нестерпимым, неотвратимым, втягивающим в себя — после чего всё залил мерцающий млечными искрами свет.

На этом старое время истекло. Наступила новая эра. Воцарилась тьма.

…Он знал, что ещё недавно являлся частью огромной воды, а потом стал маленьким островом, а потом несколько раз сменил форму, пока не остановился на нужной — и всё это время рос, рос и ширился, открывал новые возможности, узнавал себя заново. Мысль ворочалась в нём — всеобъемлющая, вмещающая всё. Он дал себе зарок, что сохранит её, донесёт до того момента, когда сможет сделать инструментом своего творения. Но вскоре понял, что вырос ещё больше — а вот мысль измельчала. Однако он не расстроился и придумал новую. А после — ещё и ещё. Впереди вечность. Времени хватит на всё. Ему здесь всё нравилось. А больше всего нравилось то, что она всё это время находилась где-то поблизости. Такая же огромная, как он. Целая вселенная.

Она открыла глаза. Большую комнату заливал мягкий рассеянный свет, идущий с прозрачного потолка. Ночь уже вступила в свои права, и усыпанное звёздами небо заглядывало в дом. Смотреть по сторонам было неинтересно, окружающее выглядело мутным и почему-то перевёрнутым. Досадливо вздохнув, она прикрыла веки, прячась от нового мира.

Услышав краткий шорох, Кир замер, боясь сделать выдох. Но никаких других звуков не последовало, и он осторожно переступил с ноги на ногу. Уходить не хотелось. Прошла уже неделя, а он до сих пор не верил, что всё это происходит с ним и на самом деле.

Дети спали — неглубоко, как все новорождённые. Ещё минут пятнадцать, и тихое покряхтывание перейдёт в двойной требовательный крик, на который незамедлительно примчится встревоженная мамочка, переполненная любовью и тёплым молоком. Кир улыбнулся собственным мыслям. Даже год назад всё это казалось невероятным. Они с Лией долго шли навстречу друг другу, но даже когда смогли быть вместе, пришлось непросто. Зимар лихорадило месяцев пять, несмотря на нейтрализованный Киром Совет. Отдельные радикально настроенные элоимы, ещё недавно покорные власти элит, ощутили вкус свободы и рвались установить анархию. Киру пришлось возвращаться и брать на себя часть ответственности за будущее родного мира. Никакого личного воздействия он не оказывал и избегал любого рода чудес, способных нарушить шаткое равновесие системы. К сожалению, инструментарий власти в таких ситуациях сработал, как всегда, эффективно, но безлично, и отдельных жертв избежать не удалось. Конечно, решения о силовом вмешательстве принимал не только Кир, и в случае промедления могло быть много хуже, но… Вспоминать об этом точно не хотелось. Он возмужал и принял как данность, что всё имеет свою цену. У каждого бога, правителя или врача есть личное кладбище, и с этим приходится мириться. Главное, что гражданскую войну на Зимаре удалось купировать в самом зародыше. Установившаяся меритократия[29] пока вполне отвечала запросам общества, радикально сменившего модель развития. Под неусыпным кураторством Шав комитет по защите прав галм медленно, но верно расширял список гражданских свобод для вчерашних игрушек. Конечно, о серьёзном признании речи пока не шло, но прорывом стало уже то, что к проблемам галм удалось привлечь внимание. Подготовительная работа по внедрению программы «Объединение» приносила свои плоды: элоимское общество медленно, но верно созревало для мысли, что в нём могут появиться женщины — при условии, что мужчины изменят себя. Подробности, впрочем, пока не разглашались, эксперты с Зены, тайно внедрённые под видом галм, всё ещё наблюдали и изучали общественные настроения. После некоторых колебаний был-таки запущен экспериментальный проект, и немногочисленные добровольцы, пока только из вчерашних трибов, устраивались на Зене, образовывали пары — правда, детей эти союзы ещё не принесли. За исключением одного — их с Лией. Но и они шли к желанной беременности больше года, так что никаких причин для беспокойства по поводу других пар репродуктологи пока не видели. Тем более что в случае Кира и Лии ожидание было вознаграждено в двойном размере. Вот они, плоды любви и повод для отцовской гордости, сопят себе в колыбели. Королевская двойня. Остро желанный для Зены сын и невероятная, невозможная для Зимара дочь. Чудо? Прощение? Неважно. Счастье для родителей — и будущее для обоих миров.

Кир склонился над колыбелью. В этот момент девочка распахнула громадные васильковые глаза и уставила на него внимательный взгляд. От неожиданности он вздрогнул, но тут же расплылся в счастливой улыбке. Малышка пару секунд смотрела всё так же пристально, но потом её губки дёрнулись в мимолётной младенческой улыбке. Она коротко гукнула и округлила ротик, как бы раздумывая, уже заплакать или ещё погодить. Мальчик продолжал спать, посапывая вздёрнутым носиком.

В этот момент Кир ощутил, как его нежно обвила руками незаметно подошедшая Лия. Сразу же после этого прижалась, потёрлась щекой и шепнула щекотно куда-то в шею:

— Спят?

Он едва заметно качнул головой: нет.

— Эви проснулась. А… сын пока спит.

— Дочь у нас с рождения первая, — усмехнулась Лия. — Даже имя для неё сразу знали. А мальчик до сих пор безымянный. — Тут, спохватившись, она легонько шлёпнула себя по лбу и горячо зашептала: — Вспомнила! Вчера мне снился сон, но захлопоталась и забыла рассказать. Я видела, как на том лугу, где мы с тобой впервые встретились, играли дети — мальчик и девочка. Уже большие, лет пяти. Мальчик убегал, а девочка пыталась догнать его, но отставала и поэтому кричала: «Подожди меня, Паве-е-ел!».

Лия, задумавшись, повторила ещё раз: «Паве́л…» и озадаченно нахмурилась.

— Это похоже на имя?

Кир, поправляя упавший ей на лицо рыжий завиток, улыбнулся:

— Думаю, это и есть имя. Только говорить его лучше так: Па́вел. Эви и Павел… А что, мне нравится. Как тебе?

— Хм… — как обычно, задумавшись над чем-то, Лия накрутила на палец непокорную прядь и слегка подёргала. — Знаешь, и мне нравится. Решено — Павел!

Свеженаречённый глубоко вздохнул, словно хотел тем самым сказать: «Наконец-то!» и закопошился, постепенно освобождаясь от пут сна.

Эви довольно улыбнулась, но этого никто не заметил: родители самозабвенно целовались, Павел медленно возвращался из сонной тьмы, а звёзды, как обычно, были заняты исключительно собой. Всё шло своим чередом и по заведенному порядку.

Убедившись в незыблемости малого мира, она закрыла глаза и посмотрела.

Вверх…

Дом сверху выглядел игрушечным и продолжал уменьшаться, после совсем пропал, растворился в густой зелени Леса. И Лес вскоре слился с тающим лоскутом материка, и материк канул в море, и море превратилось в озеро.

А потом упали звёзды, упали и придавили — но всего на мгновение, потому что она сделала вдох и стала больше, чем это чёрное небо, а после — больше, чем высокое небо, наполненное светом Меру, а дальше расширялась ещё и ещё, уже ничего не боясь.

Крошечная Зена ускорилась неимоверно и принялась описывать виток за витком вокруг всплёскивающей протуберанцами Меру. Потом и Меру, уменьшившись до размера точки, понеслась по спиралеобразной орбите к центру своей галактики. Все прочие звёзды делали то же самое. Эви, наблюдающей со стороны, казалось, что пространство с огромной скоростью втягивается в какую-то гигантскую воронку. Происходящее не несло угрозы — в локальном времени всё шло своим чередом, это Эви пребывала вне общего потока. Она снова расширилась и увидела прозрачную «ягоду» своей вселенной, которая сияла сильно, незамутнённо. Рядом с ней, соприкасаясь стенкой тонкой оболочки, светилась другая «ягода», в которой где-то яркой точкой горело Солнце, согревающее маленькое семечко Земли. В «ягоде», соседствующей со «срединным миром», Эви узнала Зимар. Она прислушалась к себе. Воля и покой наполняли её. «Любовь никогда не перестаёт…», — эхом пришла полузабытая цитата. «Любви хватит на всех», — мысленно ответила она и сделала вдох…

Свет был везде, и в нём играли дети.

— Ну ядна, на, азьми, тойка бойсе не уяни! Он зе мок язьбиться!

Рыжеволосая малышка, пребывающая в чудесном возрасте всё на свете отрицающей трёхлетки, сидела в позе лотоса и тянула пухлую ручонку к русоволосому мальчику, серьёзно глядящему на неё тёмно-вишнёвыми глазами. Немного поразмыслив, он подался вперёд, подставляя ладошки, сведённые «ковшиком». Девочка расцвела в победоносной улыбке и разжала пальчики. На гранях прозрачного куба сверкнуло солнце, на миг он завис, и Эви успела увидеть, как в густой темноте внутри него мерно качнулись три светящиеся «ягоды» миров. Потом куб медленно кувыркнулся и мягко опустился в руки мальчика. Тот осторожно встал, крепко держа сокровище. Свет потянулся к детям, окружил их мягким ореолом. Мальчик разжал пальцы, и куб повис в Свете.

Глаза малышки заблестели, она прерывисто вдохнула, но брат, взяв её за руку, проговорил:

— Не плать. Так нузьно. Пусь тут пока побудет. Выластем спелва, а потом лазбелёмся, сто делять.

Эви рассмеялась — тихо-тихо, чтобы никого не потревожить, и открыла глаза: навстречу надёжным рукам отца, навстречу молочной неге матери, навстречу жизни.

А в это время (точнее, в его отсутствие), сидя у корней дуба, крона которого терялась в облаках, Шивайни смотрел на багровую звезду. Она всё так же, как и целую вечность назад, истекала плазмой и никак не могла умереть. Смерть — слишком большая роскошь в мире вечного покоя. За что ей выпало такое мрачное воплощение, он не знал. Да и какая разница? У каждого свой путь в Свет.

В ветвях зашуршало, потом вниз посыпался мелкий сор, и два быстрых прочерка — сероватый и буро-рыжий — молниеносно проскочили по стволу, вереща пронзительно и возбуждённо. Шивайни провёл их взглядом и ухмыльнулся — не иначе, скоро стоит ждать пополнения в йолупневом семействе. Парочка продолжила резвиться где-то в кроне, ничуть не смущаясь постороннего. Шивайни отряхнулся от древесного мусора и медленно поднялся на ноги. Пора, пожалуй…

Он шёл не торопясь, потому что знал, что не может опоздать. Всё, что должно, уже случилось — и ещё не раз случится вновь. Так было, так есть, так будет. Когда уходят боги — просыпаются люди.

Трава поначалу расступалась, но потом поняла, зачем он пришёл, и принялась ласкаться к босым ногам. Вскоре она едва слышно запела что-то тягучее, на одной ноте, и принялась плести шёлковые сети, но Шивайни мягко оттолкнул первые нити «колыбели». Чуть позже, не торопи…

Он стянул с себя длинную белую рубаху, наслаждаясь ощущением скользящего по телу шёлка, но, едва сняв, без сожалений отшвырнул подальше в траву. Проверяя карманы, провёл руками по широким штанам, держащимся только на кулиске, — и удивлённо хмыкнул, обнаружив что-то в одном из них. Раскрыл ладонь. Пару секунд всматривался в найденное, потом покачал головой, как будто соглашаясь с собственными мыслями.

Жёлудь он посадил здесь же, на поле вечного сна. Что ж, старый дуб намекнул более чем прозрачно. Всему своё время. Прорастёт когда-нибудь.

Вторая находка озадачила его куда больше. Он долго читал, морща лоб от усилий и бормоча себе под нос полузабытые слова чужого языка — одного из бесчисленных множеств, которые сам и создавал когда-то.

Времени нет. Солнце светит. Земля летит.

В тёмных галактиках зреют чужие дети.

В рай силурийский спускается трилобит.

Ветер.

Ветер безумеет. Шива танцует твист,

звёзды грохочут в полосках тигровой шкуры,

знаком змеи замыкается квадратура,

юзом на свет продирается василиск.

Тонны песка заметают мои следы.

Я летописец дней, что упали с дуба.

В этом сценарии прожито столько дублей,

что умирать логичнее молодым,

но…

Времени нет, солнце светит, трава растёт,

дети рождаются, пчёлы приносят мёд —

этот период пока не дошёл до края

плоской Земли. Я пишу, ничего не зная.

«Котики» вербы цветут, вытесняя вайю.

Шива танцует с ветром лихой фокстрот.

Шивайни грустно усмехнулся, вглядываясь в угловатый росчерк подписи. Та-ли… Смешная девочка. Живая.

Нет, танцевать он не будет. Не в этот раз.

Трава приняла не сразу — похоже, обиделась, что недавно отбросил. Но быстро простила, потянулась доверчиво, принялась плести ажурную сеть, запела, уговаривая, упокаивая, убаюкивая…

Он закрыл глаза и уснул, как жил, — с иронической улыбкой.

Примечания

1

Пройдоха-белка, да и сам миф об открытии мира беззастенчиво подбрит из Ланкары Константина Михайлова. Затрудняюсь сказать, был ли он придуман К. М. или так же заимствован из бесконечно богатого мифологического слоя, давно ставшего общечеловеческим достоянием.

2

От анг. «intelligence» — «интеллект» и «mobile» — «передвижной, мобильный».

3

От иврит. «галми» — «моя необработанная форма». Также — «алмах» — молодая женщина.

4

От иврит. «ган эдэн»: «ган» — сад, «эдэн» — нега, наслаждение, «эдна» — блаженство, покой.

5

Искаж. иврит; перевод сочетания Эц а-Даат — «Древо соединения» (слово «даат» на иврите означает «соединение»), плоды этого дерева «соединяли» человека со стремлением к материальному.

6

Icon — Intelligence connecting — интерактивная сеть, подключение к которой позволяет испытать разнообразный спектр ощущений. В зависимости от установок пользователя возможны как простое и безопасное наблюдение, так и прямое участие в происходящем — правда, без возможности влиять на события. Погибнуть в Айкон невозможно, но испытать ощущения погибающего — вполне. Данное развлечение крайне популярно в среде трибов (неудачников) — и уже только поэтому презираемо элоимами-демиургами. Впрочем, демонстративно презирая, многие из них не отказывают себе в удовольствии побродить по трущобам унитполиса. Аш-Шер утверждает, что это прекрасно снимает напряжение, — нам же только остаётся поверить ему на слово.

7

«А затем оказывается, что мягкий свет в конце туннеля был всего лишь товарняком, несущимся навстречу». Песня «No Leaf Clover» от «Metallica».

8

«Привет, привет, привет, насколько низко?». Песня «Smells Like Teen Spirit» от «Nirvana».

9

«Я никогда не видел тебя столь прекрасной, как в этот вечер, никогда не видел тебя такой яркой…»

10

«Леди в красном танцует со мной…»

11

Чешс., буквально «пузатый».

12

Чешс. — сумасшедший.

13

Чешс. — балбес.

14

Шакти (санскр. сила, мощь) — имеет много значений. В индуизме Шакти называют вселенскую бесконечную энергию, которая является творящей и исполнительной силой бога Шивы. Шакти — это Богиня-мать, Мать-природа. Шакти — это проявленный мир. Также — имя богини, супруги бога Шивы. Шакти — это внутренняя энергия человека. Шакти — космический женский принцип. Шакти — женское начало человека, его женская половина. Шакти — это женщина-партнёр практикующего тантрическую йогу. Шакти — это майя, энергия, которая одновременно скрывает истинную природу мира и обеспечивает многообразие его проявлений.

15

Игра смыслов: Павел — лат. — малый, небольшой; Крал — чешс. — король.

16

Данте Алигьери, «Божественная комедия», перевод Михаила Лозинского.

17

Санскрит: tr̥tīyaḥ — третий (-ая, — е); svarga — небо.

18

Лат. Аве, цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя!

19

От анг. flexible — гибкий и metal — металл. Особо прочный и при этом лёгкий металл, способный к самовосстановлению.

20

Ёлупень — белорус. — олух.

21

Санскр. — «медитация»; перс. — «женщина».

22

Санскр. «независимая».

23

Санскр. «богиня утренней зари».

24

Санскр. «движение».

25

Санскр.: «тару» — «дерево»; Тара — имя богини, в переводе «Спасительница». «Аюс» — «жизнь».

26

Санскр. — «игра Бога». Материк, с которого началось заселение Зены.

27

Санскр. — «цель жизни; точка равноденствия», название центрального материка Зены.

28

Слово «виртуальный» берёт свои истоки от слова vir (с лат. — «мужчина»). Римляне образовали от него другое слово — virtus, которое использовали для обозначения совокупности всех превосходных качеств, присущих мужчинам (физическая сила, доблестное поведение, моральное достоинство). В английском с появлением вычислительной техники слово virtual приобрело дополнительный оттенок «не существующий в действительности, но появляющийся благодаря программному обеспечению».

29

Меритократия (от лат. meritus— достойный и греч. — власть), букв. — власть, основанная на заслугах.

Content

Ирина Валерина
КОГДА ШИВА УСНЁТ

Пролог

Часть I. Почти как боги

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть II. Совсем как люди

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть III. Трита Сварга

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Эпилог

Примечания