Ирина Валерина

НАНГИ

Глава 1

Бог в ней умирал давно и долго, но окончательно замолчал только в нынешний вечер, в день седьмой месяца Трёх Лун. Нанги ещё несколько минут напряжённо вслушивалась в себя и даже один раз тихонько позвала его, обмирая от мысли, что он может отозваться, но ответа так и не получила. На всякий случай она подождала ещё немного — ровно столько, сколько добропорядочным терницам требовалось для того, чтобы прочесть благодарственную молитву, после чего с облегчением вздохнула, отбросила нагретое, связанное из остатков разноцветных ниток одеяло и потопала, шаркая прохудившимися лапотками, в кухонный закуток, чтобы разбудить едва теплящийся огонь и нагреть кипятка. На бодрящий чайнгровый напиток давненько не приходилось рассчитывать, но у Нанги было припасено варенье из забродивших плодов окыса, в меру терпкое и слегка кисловатое. Одной малой мерки, разведённой в горячей воде из сладкого источника, было вполне достаточно, чтобы обмануться. Нанги умела ценить даже иллюзии.

Она была стара и изжила уже третий срок — за погибшую во время последней войны с неверниками младшую дочь. Доживание за среднюю истекло двадцать два праздника Благоденствия тому назад, и Нанги уже готовила поминальную лодку, надеясь отчалить в вечный покой до начала месяца Больших Дождей, но неверники вероломно (уже в который раз на памяти Нанги) напали. Старейшины объявили всеобщий призыв, и последняя дочь ушла, чтобы навеки кануть в гнилых болотах Внешнего Кольца. Нанги не могла вспомнить, как она выглядела. Впрочем, лиц старшей и средней дочерей Нанги не помнила тем более и это очень огорчало её до недавнего времени, пока бог ещё хотя бы изредка играл в ней на оглохшей файте. Особой музыкальностью его мелодии не отличались, обычно он гудел на одной ноте что-то печальное, время от времени перебирая сухими пальцами по отверстиям на корпусе файты, но даже этой немудрящей маны хватало Нанги, чтобы продолжать хоть что-то чувствовать. А потом он заболел. Нанги сразу поняла, что смертельно, но всё же пыталась его лечить и исправно, каждый закат, ходила на побережье, хотя нестерпимо болели застуженные ещё в юности ноги. Она закутывала их в принесённое с собой одеяло и подолгу сидела на каменистом берегу. Смотрела в сереющую даль, на крепко спящие воды, и мысленно разговаривала с умирающим богом, но он молчал, только иногда попискивал что-то жалобное и осторожно водил по её изнанке острым зазубренным когтем. Когда он касался несущих струн, рождался неприятный, медленно затихающий звон. Нанги знала, что бог не причинит вреда, но сердце всё равно болезненно замирало. Хотя, если вдуматься, сердце откровенно глупило, поскольку умереть она давным-давно не боялась.

Её знакомство со смертью никак нельзя было назвать шапочным. Число подруг, оплаканных на полях войны, Нанги перестала считать после пятого десятка. И потом, в уже мирное — для неё, вышедшей в отставку, мирное — время Нанги похоронила трёх бывших неверников, взятых в мужья. Они ни у кого из терниц долго не жили — кто станет с ними возиться? Обычно их держали до рождения дочери, а потом переставали кормить, и неверники быстро захиревали без должного ухода. Нанги так не делала. Харчей ей было не жалко, тем более что неверники старались быть полезными и своё пропитание отрабатывали честно. Да и в пору холодов спать в одной кровати с ними было куда теплее, чем в одиночестве. Так что мужья Нанги прожили намного дольше, чем могли бы мечтать, но всё равно ни один из них не встретил праздник Благоденствия в десятый раз. Заболели чем-то скоротечным и один за другим ушли в промежутке между месяцем Семи Ветров и месяцем Падающих Плодов. Смерть трижды сидела с ней рядом каждую из ночей похоронной недели. Нанги честно рассказывала ей всё, что знала об упокоившихся, но на их недостатках старалась не останавливаться, понимая, что смерти, в общем-то, всё равно, а ей, Нанги, покойники ничем не навредили. Так пускай забирает их, обернув полами своего белого плаща, и уводит в луга вечного сна, раз уж первородные воды даже для раскаявшихся неверников недоступны. Дочери от них, опять же, замечательные получились. Тогда Нанги ещё могла гордиться детьми — девочки входили в силу, и уже было понятно, что их ждёт большое будущее. Вот их, дочерей своих, она мёртвыми не видела и смогла только оплакать. Проводить по обряду не довелось, однако смерть всё равно приходила домой изыскивать память каждой из них. По-хозяйски рылась в вещах, недовольно гремела посудой, требуя внимания, но Нанги запиралась в своей комнатушке, не желая отдавать последние крохи развалившейся жизни. Только вот, несмотря на все её старания, смерть ухитрилась вынести из дома очень многое — поэтому-то сейчас Нанги и не могла вспомнить, как они выглядели: взрывная Матта, лукавая Орса и смешливая Тика.

Девочки родились с разницей в три цикла, в день воздаяния и возврата долгов. Нанги считала, что это справедливо. Здоровые дети — у неё, воевавшей уже с пятнадцатого цикла и прошедшей четыре трёхцикловые войны, многажды раненой, тонувшей в топях Внешнего Кольца, горевшей в беспощадной лихорадке, — чем не воздаяние от судьбы за все её, Нанги, заслуги? Ха! Судьба… Нанги ненадолго позволила себе забыть, насколько она бывает коварна. Вот и вышло, что вышло — не долги судьба детьми вернула, а отвалила щедрый задаток, за который потом содрала втридорога, да по живому.

Тем не менее, дети когда-то были, и одно это являлось бы поводом для благодарственных молитв, совершаемых на ежедневных требах, если бы Нанги не забыла, как это делать. Шутка ли, так долго жить, а потом ещё и доживать за троих детей? Община давно оставила её в покое, справедливо решив, что пользы от неё уже нет, но и вреда ждать не стоит. Так что последние пять праздников Благоденствия Нанги была предоставлена сама себе, на что, в общем-то, и не жаловалась. В молодости она с готовностью отдавала общине всю себя и не представляла, как можно жить в одиночестве, но сейчас, принеся в жертву ненасытной старости последние волосы и зубы, шумному быту общественной спальни Нанги предпочитала убогий уют своей собственной каморки. У неё была сложенная из камней печурка, в которой жил старый и капризный ручной огонь; ещё — закопченный котелок, в котором в лучшие времена Нанги раз в неделю варила похлёбку, а теперь просто согревала воду для напитка. И то дело — зачем ей густой наваристый суп, когда тело истаяло до того, что не понять, как и за что в нём только душа держится? Поднесённого сердобольной молодой соседкой сухаря, размоченного в стакане окысного настоя, вполне хватало, чтобы дотащить опостылевшие мощи из одного угла каморки в другой.

Но этим вечером сухаря не оказалось, да и, сказать по правде, не шибко хотелось мусолить его беззубыми дёснами, не столько открывая вкус хлеба, сколько вспоминая, каким ярким он был во времена молодости. Обошлась одним настоем. Едва успела допить и доковылять до лежанки, как вдруг разболелся низ живота — той нутряной, женской болью, которую она всякий раз забывала, как только брала на руки живой, голодно крякающий кулёк. Нанги, охая и держась за поясницу, полежала ещё немного, надеясь, что всё же отпустит, но боль разгоралась всё сильнее, сжигая последние сомнения. Нужно было идти на берег, время пришло.

Собралась споро, как только могла, — да и что ей было собирать, сирой и ничейной? Откинув полог, закрывающий вход в её берложку, вышла в ночь. Тьма царила безраздельно, до выхода первой луны было ещё далеко. Община крепко спала, лишь в окошках общей детской тлел тихий огонёк, да время от времени принимались мяукать сквозь сон проголодавшиеся дети.

Нанги едва переставляла ноги, но упрямо шла к морю, делая остановки лишь для того, чтобы переждать приливные волны боли. Когда впереди в свете уже взошедшей луны заблестела дремотная морская гладь, Нанги с удивлением обнаружила, что боль втянула свои безжалостные когти и оставила её в покое. «Что ж, — подумала Нанги, — верно, такую старую, как я, даже боли неинтересно терзать».

Теперь, избавившись от муки, добраться до каменной гряды, постепенно сходящей в море, было легче легкого. Тело почти примирилось со скорой разлукой и уже не сопротивлялось намерению.

Подойдя поближе к воде и опершись слабеющей спиной на покатый бок огромного валуна, после нескольких почти безболезненных схваток Нанги исторгла из себя иссохшего бога, несоразмерно большой головой и ухватистыми когтистыми лапами похожего на недоразвившегося птенца. Он лежал, целиком уместившись на её ладони, и она без любопытства разглядывала его, не пытаясь понять, зачем он приходил. Его голая, без единого волоска кожа, густо покрытая желтоватыми пупырышками, уже начала размякать, а недоразвитые мышечные ткани набухли смертной истомой. Но пахнул он приятно, и Нанги почти рискнула лизнуть его маленькую десятипалую ладонь, но в последний момент передумала, побоявшись, что после такой неожиданной ласки он вообразит невесть что и вернётся. Возись потом с ним, словно своя смерть станет ждать вечно! Нанги чуть не рассердилась, но вовремя одумалась. Личико его выглядело умиротворенным, тонкие губы были сложены в улыбку покоя, и она устыдилась своего порыва. В конце концов, он, скорее всего, тоже не виноват и не стремился в этот мир изначально. Потому и заболел, чтобы избегнуть тяжкого бремени. И её заодно от ноши избавил. Появился в ней самочинно и так же ушёл. На какой он сейчас дороге, то Нанги не ведомо. А вот тело отправить домой всё-таки нужно. Ну, что делать, раз у него нет лодки — доберётся и так, великая вода сама знает, кому куда положено.

Нанги осторожно опустила бога в тяжёлые ртутные воды. Вопреки её тайным опасениям, он не пошёл камнем на дно, а, легко качнувшись, медленно поплыл вдаль, ведомый собственным течением. Она шумно выдохнула и неловко переступила широкими, покрасневшими от ледяной воды ступнями. Ноги замерзли и принялись ныть всё сильнее, вот-вот могли начаться судороги. Стоило поторопиться.

Выбравшись на покрытый острыми камнями берег, Нанги медленно поковыляла к темнеющей впереди полуразвалившейся сараюшке. Что поделать, приличный ритуальный домик она не потянула. Впрочем, какая разница? Всё, что ей нужно, находится внутри, остальное не имеет значения. Она сняла с шеи сплетённую из травы кстына бечёвку, изрядно засаленную от долгой носки, вставила резной ключ в замочную скважину замка и с опаской сделала первый оборот. Замок давно не отпирался, и она боялась, что он уже заржавел. Тогда пришлось бы его сбивать, а это лишний шум, да и время. Но ключ, пусть и с небольшим усилием, провернулся, а следующий оборот дался совсем легко, и вскоре дверь в ритуальный домик, недовольно скрипнув, отворилась. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Пахло издохшими водорослями. Море, спящее так давно, что даже Нанги не помнила, чтобы оно шевелилось хотя бы мелкой волной, к источнику запаха точно не могло быть причастно. Значит, это дикие водоросли нашли лазейку, возможно, сделали подкоп, забрались в домик, да и померли вскоре от голода. Однако лодку подпортить могли, и Нанги, кляня себя за легкомыслие (трудно было, что ли, хотя бы изредка проверить?), принялась на ощупь шарить по боковой полке, где, помнится, лежал когда-то огневой камень. Нашла-то она быстро, но он одичал, замкнулся в себе, и пришлось долго отогревать его в ладонях. Своего тепла в Нанги уже не было, но каким-то чудом камень всё же доверился и тихонько загудел, постепенно разгораясь.

Лодка, хвала первородной воде, оказалась цела, но хищные водоросли почти доползли до неё. Нанги поёжилась, представив, во что они могли превратить её сокровище, если бы добрались. Любовно провела скрюченными пальцами по деревянному боку, украшенному плодами дерева ангер, которые она сперва как следует выдержала в пурпурной краске, а потом в течении всего длинного месяца Семи Ветров сушила, каждый день поворачивая на одно деление сорокадневного круга. Хорошо постаралась, вот плоды и отвечали — даже сейчас, в темноте и сырости — прозрачным и долго не утихающим серебристым звоном.

Огневой камень вспыхнул ярко, вслед за чем замерцал, предупреждая, что скоро крепко уснёт. Пора!

Нанги, превозмогая боль в измученных ногах, вытащила лодку из ритуального домика. Согнувшись в три погибели, долго толкала её по больно жалящей босые ноги гальке, постоянно ожидая, что вот-вот какой-нибудь голодный камень вонзится в её безвкусную сухую плоть, требуя крови. Впрочем, лучше уж пусть её ноги терзает, нежели вгрызётся в днище усыпальницы — на ремонт уже не было ни времени, ни сил, а уходить без лодки никак нельзя, кто знает, куда вынесет.

Однако всё обошлось без потерь, и муки Нанги оказались не напрасны. Когда вторая луна выкатила на середину неба свой ущербный бок, лодка Нанги впервые попробовала вкус первородной воды. Ожила, нежно загудела, полнясь счастливым нетерпением. Нанги ласково погладила её, уговаривая потерпеть ещё немного. Достала спрятанные внутри лодки покрова, встряхнула, придирчиво обнюхала, но ничего подозрительного не уловила. То ли нос давно утратил обоняние, то ли в самом деле повезло, и всеядная плесень не смогла прогрызть в хорошо просоленной ткани ходы для своих ядовитых грибниц. Поблагодарив жизнь за этот неожиданный последний подарок, Нанги выстелила днище выкрашенными в цвет молодой травы покровами. Потом сняла с себя рваную хламиду, которую, по уму, давно следовало бы отправить на помойку, да только вот сменить её было нечем. А сейчас в смене и нужды уже не было. Камни неохотно приняли жертву — понятно, кому охота рванину брать? Однако всё же подослали крабов, и те в мгновение ока растянули рубище на лоскуты, споро поволокли в свои норы, чтобы выстелить гнёзда для будущих детей. Нанги пожелала им вечного благоденствия и, не колеблясь, шагнула в ледяную воду. Охая и приседая, наскоро обмыла сношенное до непотребного вида тело, и только после этого полезла в лодку. Забраться удалось не сразу, но даром, что ли, Нанги с рождения была упряма?

Она наконец-то улеглась, сложила на впалой груди искривлённые руки, похожие на сухие ветки, и, глядя на раскинувшееся от края до края созвездие своего нового рождения, принялась считать падающие метеоры. Мыслилось уже тускло, поэтому она скоро сбилась со счёта и стала просто смотреть, как мгновенные яркие вспышки пишут на лиловом бархате неба имя для её новой жизни. Лодка, беременная ею, шла размеренно, слегка покачивая пузатыми боками.

«Хорошая смерть», — подумала Нанги, затихая, и на губах её расцвела блаженная улыбка.

Content

Ирина Валерина
НАНГИ

Глава 1