Ирина Валерина

ВСПОМИНАТЕЛЬНОЕ

Первооткрывательское

Хлеба насущные цвели,

в тон василькам носились платья.

Год первый вышивался гладью,

и утро с запахом оладий

влекло меня на край земли.

Да, край земли тогда был близко,

но тесен был манежный плен —

хоть я до маминых колен

и доросла, до перемен

не доросла ещё Ириска.

Что ж, в утешители призвав

нос целлулоидного зайца —

а чем в манеже утешаться? —

точила зуб на домочадцев

и думала, как мир неправ.

Ведь я тогда постичь могла

закон земного притяженья —

и был разломанным печеньем

пол заманежья сплошь усеян,

но вновь сердитая метла

внеся по-быстрому поправки,

сметала начисто мой труд.

Я поняла потом — не ждут

моих открытий.

Мир зануд — «сиди в манеже

и не мамкай!»

Но время шло, и я росла,

учась по ходу притворяться —

хоть тяжек груз цивилизаций,

но детству свойственно смеяться —

и, в общем, выросла мила.

А вскоре тягостный манеж

преодолён был между делом.

Мир показался твёрдым телу,

но тело оказалось смелым,

и не подавлен был мятеж.

Я помню этот сладкий миг

прорыва за черту запрета —

потом ни поцелуй брюнета,

ни дым от первой сигареты

того триумфа не затмил.

Там за порог звала судьба,

дышало небо васильково,

мне, низвергающей основы,

мир открывался гранью новой,

и спели жёлтые хлеба...

Пчёлы

У прадеда были дети. Сначала их было много,

но к возрасту патриарха остались лишь дочь и сын.

У прадеда были пчёлы — он был для них добрым богом,

и часто терялись пчёлы в пространствах его седин.

Младенец, без года ангел, мой брат, вызволял их смело

из дебрей колючих прядей взлохмаченной бороды,

и мама — почти девчонка — тревожилась и немела,

не зная ещё касаний прожорливой пустоты.

А прадед смеялся басом и целовал ладошку,

и пах молоком и мёдом день старшего из мужчин,

но время брело к закату, серело ничейной кошкой

и вышло совсем в итоге к полудню сороковин.

Я видела бы всё это, когда родилась бы прежде,

чем прадед мой лёг на лавку и сделал последний вдох,

но, выждав четыре года, поймал меня частой мрежей

в бездонной пучине света уже не пчелиный бог.

Нет брата, а я осталась — не лучший хранитель рода,

во мне много слов и хлама и мало родной земли,

но видела — шёл мой прадед по мостику над Смородой.

...А может, не шёл он вовсе, а пчёлы его несли?..

Снегири

Корми синиц, синицы — суть зимы.

Конечно, сцену делают детали,

но снегири давным-давно пропали,

и некому их вспомнить, горемык.

А я, представь, всё помню, как вчера:

мой третий год, и хрусткий снег, и санки,

и злой мороз, и мама спозаранку

меня везёт, а времена утрат

так далеки, что кажется — не тронут,

пройдут по краю, мимо, стороной...

Сижу, мотаю круглой головой:

платок, две шапки...

Тощие вороны в борьбе за корку;

полутьма и свет —

в ряду фонарном прочерки морзянки,

а рукавички так пропахли манкой,

что хочется не есть её вовек.

И тяготит утерянный совочек —

а без совочка как, скажи, зимой?

Но вспыхнут вдруг, не виданные мной,

в рябинных пальцах алые комочки.

И я в порыве: «Ма-маа! Пасматли!

А это кто?» — и сердце бьётся шало.

И смотрит мама, после, одеяло

поправив: «Вот смешная... Снегири...»

И ясень

И ясень в дедовом дворе,

и муравейник суетливый,

и паданцы под старой сливой,

и август в дождевом ведре,

настоянный на спелых звёздах;

и липовый тягучий воздух;

и колосок незрелой ржи,

засушенный в пространствах книги;

и подкрыльцовые ежи —

несуетливы, темнолики;

и песни, свитые дроздом,

и яблоневый сад,

и дом,

и полумрак пустых сеней,

и страх,

и бег густых теней,

и взгляд взыскательный с икон,

и вздох лампадного огня —

всего лишь миг, минутный сон

того, кто сроду отрешён,

того, кто выдумал меня

на склоне дня...

Детское

Человек, лицом чёрен,

на плече ворон,

приходит в тихую полночь.

Взгляд его — вскипевшая щёлочь,

поцелованная кислотой.

У ворона глаз пустой,

на голове фригийский колпак

(выглядит как дурак,

но это, пожалуйста, между нами, —

ворон властвует над именами

и знает моё, самое тайное,

спрятанное за седьмой печатью).

Человек садится на край кровати.

У него ладони Каина,

ещё не открывшего грех —

в мозолях размером с лесной орех.

Человек чинит земную ось —

от века так повелось,

он не помнит иной судьбы.

На его плечах и небесный быт,

и земное мироустройство.

Ворон сердит, гневливо вопит:

невермор или мементо —

мне не понять.

Человек ему :

— Успокойся,

не начинай опять.

У неё за душой ничего нет,

разве что свет,

да и в том — моменты:

стёклышки,

бусины,

яркие ленты,

беспечный смех,

перепачканные черникой ладошки,

царапины,

оставленные соседской кошкой,

и ещё один,

пока неявный для тьмы предмет.

Впрочем, всему своё время.

Гладит по голове, целует в темя:

— Спи, дитя, спи, нелёгкое бремя.

Вырастешь — разберём.

Встает в оконный проём

и соскальзывает в густую ночь.

Ворон чистит перья,

недобро смотрит:

— Спи, ничейная дочь.

Вырастешь — разбер-р-русь.

Щёлкает клювом,

переламывая побеги мысли — хр-р-русть!

Засыпаю послушно.

Боюсь.

Муравьиное

Наш мир был юн и жесток — мы были юны и жестоки,

на лекциях ты рисовал тела обнажённых дев,

а я на песке вела замки, мосты, дороги,

и в жерле львиного зева жил муравьиный лев.

Он пожирал живьём зашедших за край букашек,

а я всерьёз опасалась, что лев очень много ест,

но взгляд фасеточных глаз надменен был и вальяжен,

и я покорно несла по жизни свой тяжкий крест.

Мой жертвенный коробок был ужасом мух наполнен.

Я жрица была, он — бог, дарующий в жвалах смерть.

Нуждался ли он во мне?

Вопрос, безусловно, спорный,

но стоит ли смысл искать, когда тебе только шесть?

Я поклонялась тогда прозрачным ячейкам крыльев,

и сердце срывалось вниз, когда прикасалась к ним,

и я умащала их отборной цветочной пылью,

и бог принимал мой дар, воистину терпелив.

А в мире, таком большом, мололись зерно и будни,

в набросках корявых «ню» читалась в грядущем я.

Но ты-то пока не знал — свободен ещё и блуден,

а мне муравьиный лев был центром всего бытия.

Я выросла, ты созрел, пришёл к пониманью сути,

а я приняла давно, что каждый из нас — термит.

...С учётом моих заслуг и скормленных мушьих судеб,

когда забредём за край — как думаешь, пощадит?

Всем нам, зашедшим далеко

Всех нас, зашедших далеко

за край мифического счастья,

вскормили тёплым молоком

с добавкой нежного участья.

И были мы тогда малы,

носили майки и колготки,

ломали механизм юлы,

лупили в днище сковородки.

Мир был огромен и открыт

и для познания доступен,

и не был вычерпан лимит

чудес и макаронин в супе,

а гормональный дикий шквал

дремал тихонечко под спудом,

и ты в семь вечера зевал,

и я спала лохматым чудом.

А нынче — что-то не до сна,

гнетёт избыток кофеина.

Моя волшебная страна,

ты вечно пролетаешь мимо,

и мне, ушедшей далеко

за призраком пустой надежды,

сейчас не видно маяков —

хотя их не было и прежде.

Нам всем, потерянным в себе,

уже не светит,

и не греет

алмазный блеск седьмых небес

под песни ветреных апрелей.

О памяти

Память странно устроена: одно хранит до конца, до «тоннельного» зрения, до ощущенья Отца рядом «ныне, и присно, и вовеки», а другое, которое суетливые человеки считали важным ещё вчера — то, что на деле тлен, вербальный мусор, чужая игра — теряет побуквенно в течение часа.

...Помню диванчик, обтянутый канифасом; вечно сонную кошку по имени Мяо, свернувшуюся калачом; запах горячей сдобы и свежесваренного какао; подагрические охи старого шкафа; обтянутый бежевой замшей альбом, хранящий в картонных ладонях страниц время, зафиксированное в стабильной форме: в прядях младенческих тонких волос и поблёкших фото — все это в совокупности представляло собой дом, который построил кто-то, давно ушедший, для одной из Богом целованных женщин, умевших любить... Женщина, чьего имени не сохранила моя безответственная во все времена память, была седа, величественна и красива особой, теперь уже утраченной красотой.

А дальше — момент пустой: прерывается нить — тогда мне было четыре, и я ещё не научилась хранить важное подальше от сиюминутного, поскольку не догадывалась о душе, да и была беспечна вообще, но зато у меня был потрепанный мишка с пуговичными глазами, в кармане таяли леденцы, и я знать не знала о Лао-цзы... Женщина, обнимая себя за плечи, говорила: «Беги, малышка. Приходи ещё» — и ёжилась зябко — даже в июле... Почему я ни разу не обняла её — порывисто и горячо, как умела тогда, когда всё было первым, а пулей выскакивала за дверь? Маленький глупый зверь...

Времена потерь, пришедшие позже, не примирили с Богом, но научили многому: смирению проживать время, в котором утрачены ориентиры, умению прощать безразличие миру, идущему сквозь тебя, и терпению отделять плевела от созревших зёрен.

Допускаю вполне, что вывод мой спорен — впрочем, я ни для кого не примерна — и все же, все же... Всё-таки память устроена верно, и я сохраню до логического конца наряду с царевичем, не уходящим с крыльца, тусклый блеск ободка венчального, дорогого её кольца, старый, разношенный на большое семейство дом, и нервно подрагивающие пальцы, открывающие альбом...

О дроблении тщеты

1.

В природе вещей и физических тел

заложен предел и белковый распад.

2.

Колодезный ворот тоскливо скрипел

о том, что в работе такой почернел,

и, охая влажно, срывалась назад,

в опасную темень, в лягушечью стынь,

вода из дырявого чрева ведра,

а где-то, укрытый в седую полынь,

полёвкам звенел сиротливо «динь-динь»

бубенчик, потерянный мною вчера

и в голос оплаканный — разве в пять лет

иначе выносится горечь потерь?

Но страшный, пузатый, прадедов буфет,

хозяин сервизов, хранитель конфет,

артритом затёкшую тёмную дверь,

проникнувшись горем моим, отворял,

и падала манна: подсохший ирис

и «Взлётных» стекляшечный минерал.

3.

... Но всякий, кто вырос, уже опоздал.

4.

Познав суть строительства биссектрис

из центра угла, постигаешь процесс

дробленья тщеты на сомножество дел,

возводишь раёк из кустистых драцен

и самообмана, забыв, что в конце —

белковый распад и слепящий предел.

Юзеф, Иосиф, Юзик

Мой дед, которого я боялась

(почти не знала из-за болезней),

ругмя ругал за любую шалость,

но вскоре миловал.

Ветх и тесен

пиджак был,

мелко дрожали пальцы,

в петлю тугую «дурніцын гузік»[1],

четвёртый сверху, не шёл сдаваться.

Юзеф, Иосиф, по-свойски — Юзик,

был грузен, грозен, неразговорчив,

страдал закрытым туберкулёзом,

хрипучей астмой

и мог пророчить —

когда не рвался входящий воздух

в его измученных альвеолах.

В песке царапал засохшей веткой

начало мира — овал.

«Аb ovo»

узнала позже, тогда же в клетке

гортани билось другое слово —

просилось в люди, чтоб стать вопросом,

но дед был жизнью почти доломан.

Он добывал из кармана просо

и сыпал птицам, сипя натужно,

а я пугалась и замолкала

на робком слоге «де...».

Поздний ужин

был данью времени вне страданий —

не знавший голода не оценит,

да и не всякой закрыться ране.

За час до сна, где дневные цели

уже утратили притяженье,

хотелось чуда — и чудо было.

Моргала свечка, сгущались тени,

сгибалась плоскость листа, и следом

шуршало тихо и шестикрыло

всегда правее и сзади деда.

Взмывали птицы, бежали звери —

так оживала в руках бумага,

и пусть он знал, кто за чёрной дверью,

но я не помню светлее мага.

Ундина

...И воздуха было больше — тогда, в неполные восемь,

а в облаках водились сильфиды и прочий сброд:

смешной, озорной, бродяжный, и с Тонькой рыжеволосой

мы к ним отпускали время, как змея — в свободный лёт.

И я озёрной ундине шептала о всяком-разном,

ладошкой едва касаясь роскошных её волос.

Она же мне пела плавно — угольчатый плен согласных

её не держал от роду — о свадьбе в семье стрекоз.

И думалось мне, что счастьем, блуждающим в землянике,

делиться куда приятней, чем просто собрать в кувшин,

поэтому горстку ягод своей небольшой толики

дарила лесным мурашкам — несуетным и живым.

Когда-то, в том светлом мире, мне воздуха было много,

и к небу — подать рукою, и к звёздам — всего лишь шаг.

...Вернулась. Пустые избы — хозяйки гостят у Бога,

а озеро стало меньше, и в лес заросла дорога,

и плачет моя ундина в некошеных камышах.

И цвёл каштан

И цвёл каштан, и белый дождь цветков

к утру, в котором в теле было тесно,

кончался, оставляя старый стол

застеленным,

и не хватало места

для всей приезжей, свойской ли родни —

меня опять сажали на коленки.

Недели три он был со мной, моим —

любимый дядька.

После: свадьба, Ленка —

красивая заносчивая тварь,

что через год свинтила с лучшим другом,

ничейный сын и жизненная хмарь,

и времена, идущие упруго

по битым в хлам надеждам и мечтам,

и зрелость с долговой распиской смерти.

Всё после.

Обо всём узнает сам.

Я промолчу.

Пусть он опять начертит

на влажной к ночи дедовой земле

мне карту звёзд и скажет: «Видишь, Ирча,

вот здесь твой дом»,

и подмигнёт: «Секрет!»,

и кто-то вышний этот час не вычтет,

а нам отдаст,

и будет дождь идти

до самого утра — цветочный, звёздный,

и всё у Юрки будет впереди,

хотя я знаю — глупо верить.

Поздно.

Безыскусное

«Когда деревья были большими»,

мама умела взахлёб смеяться.

Лето дремало в черничном кувшине.

Кот, к вящей радости домочадцев,

носил мышей и седых капустниц,

а также минуты иного счастья.

Мир пятого лета был безыскусен

и монолитен.

Растил фломастер в альбомной глади

цветы и страны.

Торились тропы в полях пшеницы,

шептались с ветром вьюнки-смутьяны,

и васильков молодые лица

смотрели радостно и открыто.

День предстоящий дышал разбоем,

набегом в яблоки, пыльным зноем,

и чем-то тёплым, уже забытым.

* * *

Зачем держусь я за этот тесный

мирок, пошитый по мне тогдашней?

...Возможно, слышу, как дышит бездна,

и быт мой пыльный, писчебумажный,

давно не в силах противовесить

тому, что спросится в ночь ответов.

* * *

...Глаза откроешь на счёте «десять» —

в черничных россыпях бродит лето...

Предшколярское

Псы приходили на порог,

ловили мух, зевая громко,

и лучшая из ста дорог

стелилась жёлто камнеломкой.

И дни текли, как водопад,

и груши падали на землю.

Шёл август маршем на закат,

по ходу обрывая стебли

беспечных сарафанных дней.

...Стотонно надвигалась школа.

Рабов рюкзачных сентябрей

толкали в строй по протоколу:

фальшиво-астровый букет —

зачатки звёзд, пленённых нагло,

подъём в шесть тридцать,

липкий свет,

«линейка» и дурак-сосед

с упорством рыжего онагра.

Но это после... А тогда

трава дышала росным утром,

и плоть стрижиного гнезда

грустила о сиюминутном:

росли птенцы и рвались вон.

Листки с календаря слетели,

и мир, что бременем гружён,

вдруг наступил на самом деле.

Но псы ступали на порог,

но травы принимали росы,

и я в трезвонящий звонок

вошла, не чувствуя угрозы...

Дары

1.

Сокровища просты:

баранка,

карамелька,

сеть ниточек «кошачьей колыбельки»,

цветное стёклышко,

пластмассовый голыш,

велюровый лоскут,

речная галька.

Июль, текущий зноем с тёмных крыш,

напоминает пламя зажигалки,

в которой газ закончится вот-вот,

но раз огонь пока ещё живёт,

то воздух и танцует, и струится.

На яблоне в гнезде сидит жар-птица

и к пятнице ждёт новеньких птенцов,

жар-птиц курлычет до стесненья зоба

в манере доспевающих отцов.

Все волки серы, сказочны, беззлобны,

едят с руки и подставляют лбы

под узкую чумазую ладошку,

и жизнь течёт как будто понарошку,

но формирует будущую быль.

2.

Давно прошел далёкий тихий год,

в котором я не знала большей боли,

чем ссадины, полученные от

избытка жизни,

времени

и воли,

в котором так просторны были дни,

и танцевать, как Эльмовы огни,

являлись сильфы на ушко иглы,

рождались саламандры из золы,

и эльфам, обживающим чердак,

и гномам, что освоили подполье,

хватало сил держать голодный мрак

на дальних подступах к благому лукоморью.

Теперь я ближе зрелости, чем те,

такие дорогие и родные,

оставшиеся в полной темноте

страниц альбомных.

Очень молодые —

отец и мама.

Мама ждёт меня,

мечтает о смешливой пухлой дочке,

кудрявой, как соседское ягня —

и только тем уже любимой очень,

ещё не зная, что придёт подменыш,

угрюмица, молчальница, чужак.

Прости мне, мама, всё, что я не так...

А впрочем, если ты в меня не веришь,

то я темна, невидима, вольна,

как берег позабывшая волна.

3.

Дары волхва щедры:

потёртый бублик

и с праздника спасённая конфета,

неразличимо чей, но медный тугрик,

четыре неопознанных предмета,

запчасти Лего к чудо-кораблю,

беспарные носки,

дыра в кармане,

сакральный миг встречальных целований

и сотое с утра «тебялюблю».

Время идёт

Как всякая девочка, состоящая из

бутылочных стёклышек, гольфов, бантов,

я каждое утро слетала вниз

по лестнице (пугая кота-педанта,

методично обходящего весь подъезд

для проверки целостности вчерашних меток)

со скоростью, делающей невозможным любой протест.

Меня звало великое множество тайных мест,

а также открытых свету беседок.

Мир был голосист, и я была в нём,

конечно, не самым пронырливым воробьём,

но достаточно шустрым воробышком.

Время тогда не приходило с обыском

для изъятия из памяти лиц просроченных,

а для яблочных пикников хватало друзей, обочины

и старого бабушкиного одеяла.

Но однажды время меня поймало

и сказало:

— Пора и тебе взрослеть.

Сегодня будем смотреть на смерть.

Смотреть не хотелось — там плохо пахло

то, что недавно было двоюродным дедом.

На прошлой неделе он учил меня искусству беседы

и показывал в книжке древнюю драхму,

а сегодня на его глазах лежали медные пятаки.

По дому топали чужие туфли и сапоги,

и день под столом тянулся, как грушевая смола.

После время пошло быстрей, и я много чего смогла:

повзрослела, не наделав критичных глупостей,

но чуть позже дошла до клинической близорукости

от любви с первого взгляда,

соблазнила умудрённого лиса виноградом

стадии восковой зрелости,

а также ещё раз увидела смерть

так близко, что в годы серости

провалилась и принялась неметь.

Как всякая женщина, состоящая из

силы, воли и глупой веры,

я каждое утро слетаю вниз

в ритме зажигательной хабанеры

и улыбаюсь, даже когда болит

ампутированная любовь,

и за это в день любой и в час любой

быт сохраняет привычный вид,

благотворно влияющий на дичающую надежду.

Но время, которое всегда находится где-то между,

смотрит в упор, ухмыляется и молчит.

Есть что-то тягостное в марте

Есть что-то длительное в марте

и запредельное, как смерть.

...Ты нацарапаешь на парте

пронафталиненное «мреть»,

а твой сосед, дурак ушастый,

покрутит пальцем у виска,

и ты, отверженная каста,

зевнёшь.

Вселенская тоска,

что Цезаря душила, может,

в его последний стылый день,

навалится и подытожит:

— К доске!

Превозмогая темь

от неученья душных формул,

взойдёшь Болейн на эшафот,

но грянет, соблюдая норму,

звонок и вновь тебя спасёт.

Сосед, ухмылисто-щербатый,

с печатью тлена на челе,

опять порадует цитатой

о самом древнем ремесле,

но ты с величием матроны

всандалишь в низкий лоб щелбан

и, осчастливив гегемона,

вернёшься в мир фата-морган....

Альбом о прошлом.

Стынь в мансарде.

И больше некуда взрослеть...

Есть что-то тягостное в марте

и неизбежное, как смерть.

Здравствуй, хороший мой

Здравствуй, хороший мой — если там,

где ты, дозволяется здравствовать.

Я за семнадцать лет без тебя

повидала немало рек,

приняла воду пяти морей,

провожала закаты багрово-красные

на берегах песчаных и галечных,

где время сдерживает свой бег.

Пересыпала в ладонях песок своей жизни,

в небо смотрела.

Верила.

Много молчала.

Тобой молчала.

Растила детей и слова.

Но ни разу, слышишь, ни разу

гости с другого берега

не сказали мне, мой далёкий,

что я была неправа.

Я вырастала из боли.

С болью перерастала.

Выросла.

Извлекла все горестные уроки

из дней густой тишины.

Научилась не слышать,

приняла неудобную правду за вымысел

и отпустила на волю тобой забытые сны.

Ты вспоминаешь меня, конечно, —

но светлым облаком

обнимает тебя забвение,

и на водах Леты настоян чай.

Я ещё пишу тебе изредка,

отправляя письма с прохожим мороком,

и не жду ответов,

но верю — ты выйдешь меня встречать...

Письма в тёмное никуда

Он был единственным, кто знал меня без купюр,

и лишь ему удавалось вот это протяжное «Ир-р-ка-а»,

и он иногда называл меня дурой,

но чаще сравнивал с Деми Мур

и при этом учил не выглядеть «под копирку».

У моего сына его характер, его глаза,

и хоть они разминулись на десять лет и ещё два дня,

но ребёнок уже настолько мужчина, что умеет сказать

«я люблю тебя» — так, что слова звенят

совершенно в его манере — больших мужчин,

от которых исходит сила и множит свет.

Их всё меньше в мире несостоявшихся величин,

их всё больше там, в разлившейся синеве.

Я любила его, люблю и буду любить всегда —

и пусть эта любовь не приумножит небо,

но пока не обнимет меня густая, как мёд, вода,

брат во мне укрыт, как мякиш под коркой хлеба.

Да, я пишу каждый год эти письма в тёмное никуда,

и слова плывут по вязкой, как сон затяжной, реке

в непрочном кораблике сложенного листа,

чтоб прикоснуться к тающим пальцам его, губам, щеке...

Девятнадцатый февраль

Здравствуй.

Впервые не знаю, о чём писать в твои двадцать семь

из моих тридцати девяти, из нежгучей зрелости.

Я не то чтобы очень состарилась, но стала другой совсем.

Ничего не осталось: ни в теле бутоньей прелести,

ни во взгляде тепла неподдельного.

Я теперь

до тебя дотянусь едва ли, мой светлый, мой приснопамятный.

Как ни кормишь голодное время, но оно норовит — за дверь.

Вот и ловишь вдогон секунды, как всякий маятник.

Суета сует, ничего не попишешь, но я пишу,

только вряд ли ты помнишь, что значат крючки, овалы

и пробелы меж ними.

Прими же меня за шум.

Если можно, белый — не так подчеркнёт усталость.

Если знать бы, что ты услышал, то легче жить.

Если верить, что ты за краем, то край не страшен.

...Твой мохеровый серый свитер по мне ушит.

Я ношу его весь февраль.

Он не греет, старший...

Здравствуй, старший мой младший

Памяти Сергея Адамовича

Здравствуй, старший мой младший.

Так глупо — никак не привыкну,

что давно стала старше тебя и теперь углубляюсь

в темноту лабиринта, теряя в его поворотах

с каждым годом всё больше.

Всё глуше твой голос, всё тоньше

нить причастности нашей, но ты отзываешься в детях —

пусть не ставший им дядькой, однако глядящий открыто

их глазами на мир.

Дочь моя (архаично звучит, ты б, конечно, смеялся

и сказал бы: «Балда, ну балбеска, ну что тебе стоит

говорить как нормальные люди: „роднуля“, „дочура“,

„мой котёнок“ хотя бы, ну Ирка, ну что ты за страус,

до сих пор удираешь от жизни по книжной Сахаре?»).

Не умею быть нежной. Учусь. Я почти преуспела.

Знаешь, мать крайне редко рождается вместе с ребёнком.

Я потратила годы, пока осознала, как просто

обнимать, целовать, утешать, дуть на свежую ранку,

но слова до сих пор мне даются усилием воли —

и пишу оттого, что немтырь, ты же помнишь...

Конечно, не помнишь.

Ну так вот, моя девочка выросла, но не влюбилась,

потому что умнее меня и талантливей тоже,

и в создании личного мира она преуспеет,

обойдясь без светил привлечённых и ложных кумиров.

Мы с тобой не такие — но правильней все-таки: были.

Ты инклюз в янтаре моей памяти, ты неизменен,

ну, а я так болезненно кожу меняла, что вряд ли

захочу присмотреться к душе проходящего мимо.

Мы горели, мы были сверхновыми, мы обжигали,

обжигались и сами, мы... Правильней все-таки — были.

Ну, и хватит о нас.

А про сына — уже говорила:

он умеет любить и поэтому он под ударом.

Да, они непохожи, но вместе и рядом — похожи,

так похожи на нас, до полночи читавших Хайнлайна —

одного на двоих — и тянувших растрепанный томик

на две стороны света, под сонную старую лампу.

...А твоих — неслучившихся — я никогда не узнаю.

* * *

Пройдёшь свой старый двор насквозь, навылет,

в нём никого, по счастью, не узнав.

В колясках мелкий люд слюну пузырит.

До хрипоты о том, кто больше прав:

тот, кто по праву, или — кто по силе,

«пикейные жилеты» дребезжат.

Лет тридцать пять назад они басили...

А мы таскали уличных котят

домой и всякий раз с надеждой ждали,

но приговор был краток и суров.

Эх, вспомнить бы, какие мнились дали,

когда за три квартала убегали

от наших продуваемых дворов!

Но помнится: февраль, мороз, сугробы,

сопенье в шарф, вспотевшая спина

и старший брат, тянувший санки, чтобы

из морока детсадовского сна

перевезти меня в покой домашний,

где нет молочных пенок, нянек, зла...

Просила леденцов сквозь приступ кашля —

актрисой драматической была,

но мой талант, к печали, не ценили,

поэтому не в диво был отказ.

Бесился ветер, колкой снежной пылью

сёк по лицу. На кончик языка

садились перелётные снежинки,

и было, в общем, весело, но вот

из тёмной бездны варежкиной дырки

явил брат палец: «Веришь в волшебство?

Лизни, — сказал, — железку: будет вкусно,

конфеток наготовил дед Мороз».

Родная кровь! — доверилась искусу.

Итог известен. Соль горючих слёз

не растопила прочного сцепленья —

прохожие спасали. Брат бледнел,

губа кровила.

Всякий опыт ценен,

особенно преподанный извне.

Да, было больно, но — куда обидней,

что обманул, подставил, не сберёг.

Мир скалился злокозненной ехидной,

не радовал брусковый сахарок,

а брат шептал: «Малая, ну прости мне...»

и гладил по зарёванной щеке:

отчаянно ревнующий, противный,

любимый мой десятилетний шкет.

С тех пор прошло немало колоколен.

Февраль снежок скуднеющий вихрит.

Пройди свой двор и выдохни «не больно»

и слёзы перезревшие утри,

уже давно ничейная «малая»:

волшебная, жестокая, смешная —

всё это жизнь, а в ней любовь такая —

солёная и горькая внутри.

* * *

Жизнь проходит мимо, сторожкая, как слепая,

пока я рифмую пустое, хтонически недосыпая,

а пока я проверяю уроки, лечу мигрени, начиняю блинчики нежным фаршем —

словом, с упорством перепелихи смерть увожу от гнезда своего подальше,

жизнь сокращается, съёживается, как пересохшая кожа.

Прости, Серёжа,

что я всегда о себе, в каждом письме к тебе складываю себя из обрывков,

зная, что там нет меня, тебя, деревьев, помнивших нас детьми, и сумасшедшая Ривка

не кричит на гоняющих мяч мальчишек — точно кукушка, выныривая из окна каждый час.

Прошлого нет в нас, а в будущем нет нас.

Всё, по итогу, иллюзия, и только смерть — предмет определенней некуда,

без права на пересдачу, хотя вряд ли кто-либо прошёл в неё без единого «неуда».

Если бы ты мог рассказать, я бы о многом спросила.

Иногда ты ещё зовёшь меня гаснущим голосом: «...има? ...ина? ...ила?»,

но уходишь всё дальше или, вполне возможно, это я безнадежно теряюсь,

нанизывая на паутинную нить смысла слова, холодные как стеклярус.

Примечания

1

«Дурніцын гузік» — в вольном переводе «дурацкая, идиотская пуговица».

Content

Ирина Валерина
ВСПОМИНАТЕЛЬНОЕ

Первооткрывательское

Пчёлы

Снегири

И ясень

Детское

Муравьиное

Всем нам, зашедшим далеко

О памяти

О дроблении тщеты

Юзеф, Иосиф, Юзик

Ундина

И цвёл каштан

Безыскусное

Предшколярское

Дары

Время идёт

Есть что-то тягостное в марте

Здравствуй, хороший мой

Письма в тёмное никуда

Девятнадцатый февраль

Здравствуй, старший мой младший

Примечания