Довмонтов меч

Отверженный

не было ему места на своей земле.

Только конь, только меч, доспехи да одежда княжеская остались при нём. И дружина — три сотни воинов. Им тоже не стало места на родине... И теперь брели они — кто верхом, а кто в пешем строю, — словно стая усталых зверей, в чужую землю, на милость иного народа. Узкий, извилистый лесной путь то поднимался на песчаные холмы, где стояли, слегка покачиваясь, прямые высокие сосны, то проходил среди гиблых болот, в низинах, по хлипким, подгнившим гатям, из которых сочилась рыжеватая мутная влага. Странный вид они являли собой: войско не войско, толпа не толпа, народ не народ. Были среди них и опытные богатыри воины со старинными шрамами на лицах, и отроки — те, что ещё не успели вкусить счастье боя и пристальный взгляд смерти. Но были и жёны — с малыми детьми, с немногим скарбом, нагруженным на повозки, на спины худых лошадей. И потому если бы кому довелось увидеть всех их с высоты дерева, растянувшихся на неширокой лесной дороге, он бы и понял: было это и войско, и толпа, и народ одновременно. Уходили они с литовской родной земли в русский город Плесков, что всё чаще прозывался чуть покороче — Псковом. А вёл их всех князь Довмонт.

Являлось же это действо, если по новому исчислению, в первых днях июня 1266 года.

По округе ходила весть: на лесной дороге, что вела от литвинов во Псков, в дупле дерева свил гнездо человек — людского языка не знает, каркает, словно ворон, обличья мужеского, хотя уж больно дик. Ещё говорили, что каркает он на судьбу, на золото, захочет — накаркает счастье, захочет — погибель. Мутны были слухи, однако находились прохожие, что заговаривали с дупляным жителем и уверяли, будто отвечает он вполне разумной речью.

Псковский посадник, боярин Гаврило Лубинич, всё собирался послать своих людей на беседу к человеку-ворону. Хорошо, если это и в самом деле обыкновенное чудо, каких на Руси происходило и происходит немало. А ну как не чудо вовсе, а лазутчик от немцев, шпион придорожный? Давно пора было бы порасспросить эту птицу залётную, кто она, из каких краёв и зачем у них на пути свила гнездо. В простое время Гаврило Лубинич и послал бы, но заботы потяжелее легли в эти дни на его плечи.

Псков остался без князя. Два месяца назад в центре крома-кремля, на площади у собора Пресвятой Троицы, поднялись вблизи его каменных стен, под вечевой колокол на овальное возвышение — что называли во Пскове «степенью», — построенное из белого псковского камня, он, степенной посадник, воевода Давид Якунович и недавно присланный молодой князь — Святослав Ярославич. Недолго они там стояли под крики и гогот вольных жителей города — представителей от улиц. Да и любому понятно: не подходит присланный им князь. Ума по малолетству — что у посадской курицы, а спеси — словно он царь и земной и небесный. За короткое время сумел разобидеть многих псковских бояр. А уж обиды посадских — не считали. Так и ушёл к отцу, утирая слёзы вперемешку с соплями, в окружении Ярославовых дружинников.

— Дело ли мы затеяли, Гаврилушко? — Воевода иногда обращался к степенному посаднику и по-родственному.

— То не мы затеяли, то вече решило.

Молодой князь приходился племянником Александру Ярославичу Невскому. Но коротка память у горожан. Забыли уже, как двадцать с небольшим лет назад, после того как дружина Александра Невского освободила Псков от немецкого плена, после Чудского озера, поднялся князь Невский на ту же степень, а рядом с ним как раз был отец Гаврилы Лубинича, новый степенной посадник Лубок Мишинич, выкрикнутый горожанами вместо изменника Твердилы. И клялись псковичи князю, что всегда примут его потомков, в годины и радости и несчастий. А теперь — погнали прочь его племянника. Хотя попроси тот же племянник убежища у города, откажись от княжеского стола, и был бы он немедленно прощён, укрыт. И уж если Новгород недавно отказал самому сыну славного Александра Невского, Димитрию Александровичу — будто бы по малолетству, а на самом деле чтобы впустить к себе брата покойного Александра Ярославича, Ярослава Ярославича, — то Пскову сам Господь велел поступать по справедливости. Если Димитрий Александрович не годится княжить в Новгороде по малолетству, то как же тогда может сгодиться Пскову Святослав Ярославич, который ещё на шесть лет моложе?

Без таких рассуждений тоже не обошлись на вече. А многие псковичи и вовсе были уверены, что, изгоняя посаженного Ярославом сына, они тем самым показывают верность клятве, которую дали Невскому. Ведь это из-за тайных посул Ярослава новгородцы отказали сыну Невского. Псковичи же только восстанавливали правду.

Все понимали, что этот князь — не князь, но и без князя нельзя. Только где его найти — достославного мужа с крепкой дружиной. Таких мужей на Руси по пальцам пересчитать.

У всех свои уделы. И при каждом баскак — татарский усмотритель. Пожалуй что один Псков только и волен сам себе князя выбрать, хотя тоже сделал для ордынцев перепись каждого двора и с каждого дань отсылает.

А время такое: промедлишь с выбором князя — и города лишишься вместе с православной верою. С одной стороны напирает Литва, с другой — рыцари-немцы. Да и татары — те тоже могут заявиться для страшного гостевания. В любой день поглядывай во все стороны и жди напасти. И если придёт такая напасть — с кем оборонишь город? Или гонцов к тому же Ярославу Ярославичу посылать: «Прости за оскорбление сына, великий князь, спаси нас и прости»? А он возьмёт да и не простит. Соберёт новгородцев, прихватит низовские полки и вперёд иноземцев явится взять виру с псковичей за позор, что причинили сыну.

Вот так. Вече наворотило, а он, посадник Гаврило Лубинич, разравнивай. С тех пор прошло почти три месяца. И ждал Гаврило Лубинич в эти дни важных гонцов кое от кого. Ждал он с большим беспокойством, а новостей всё не было. И это начинало страшить. Наконец и новость пришла. Только с другой стороны.

Князья меняются, а город стоит. И с каждым годом разрастаются его посады. Приспосабливают жители окружные земли для человеческого житья. А на дальних подступах устанавливают посты. Если с какой стороны нагрянет враждебное войско — город хотя бы ворота успеет закрыть. Так когда-то ижорский староста Пелгусий упредил новгородцев о приходе шведов на кораблях. Шведы думали, что они Новгород да Псков застанут врасплох, а оказалось, юный князь Александр Ярославич, тогда ещё не Невский, их самих захватил врасплох. Не сумей — хорошо погуляли бы шведы на русских землях. Правда, им было что припомнить, потому как и новгородцы с псковичами гуляли на землях шведских. Даже ворота на главном новгородском соборе — Святой Софии — однажды пригуляли, лет сто назад, когда жгли тогдашнюю шведскую столицу.

Но это было в древние времена, когда нынешние старики ещё не родились. А теперь другие поются песни. С полоцкого края примчались, едва не загнав лошадей, трое посыльных с недоброй вестью. Степенной посадник Гаврило Лубинич и воевода слушали их, и тоскливо от этой вести становилось у них на душе.

Полоцкий князь Герденя, поставленный недавно новым великим князем Литвы Войшелгом, собирает силы и бахвалится, что идёт на Псков. Прослышал, что город без князя, и желает присоединить его земли к своей земле.

— Вот и дождались, — только и сказал степенной посадник.

Похожее Псков знал не так и давно. Уже отдавались немцам, а потом молили князя Александра Ярославича Невского, чтоб спасал от иноземцев. Ещё не состарились те, что вместе с посадником Твердилой сами открывали городские ворота рыцарскому войску, а потом бежали к Александру Невскому в ополчение, стерегли тех же рыцарей у Чудского озера.

— Что делать будем? С кем станем город оборонять? — спросил степенной посадник воеводу, хотя ещё более спрашивал он об этом и самого себя.

— Три сотни воинов у города есть. Да ополчение по всем улицам соберём — тысячу. По селениям — ещё сотен пять. А ведь и изгнанный князь не помог бы.

Гаврило Лубинич не спорил. Хотя и сам он и воевода понимали: не прогони вече князя, уже спешили бы в Новгород посыльные за помощью. Отец обязательно прислал бы сыну новгородский полк, а с ним подошли бы ещё и низовские — от иных русских городов. Ту неделю, пока подошла бы подмога, город продержится. А вот как без подмоги?

— Ждём два дня вестей от Довмонта. Не будет — к вечеру снаряжаем гонцов в Новгород к Ярославу Ярославичу. Иначе и нам погибель, и городу. — Степенной посадник знал, что воевода с ним спорить не станет.

Однако весть скоро пришла. Только не та, которую они ждали.

Вечером на посадников двор принесли парня. Был он в одной изодранной, окровавленной нательной рубахе, бос. К голове присохла грязная перевязь.

— Димка! — ужаснулся посадник. Три дня назад снаряжал он Димитрия, дальнего своего сродственника, вместе с сыном и псковскими боярами для почётной встречи литовского князя. Было тогда под Димитрием красивое новое седло, а под седлом — молодая резвая кобыла диковатого нраву, сам же Димитрий браво улыбался, лихо закинув назад голубой плащ, чтобы не мешал во время верховой езды.

— Где подобрали?

— На краю посада, в Завеличье. Добрел до первых домов, там и упал.

Женщины попытались снять клочья рубахи, но они словно вросли в израненное тело.

Пока дожидались лекаря, посадник сам острым ножом аккуратно разрезал её по частям, и глазам его предстала страшная картина. И спина и плечи превратились в единую гноящуюся рану, которая начинала уже смердеть. Тело парня осторожно обмыли, прибежавший лекарь приготовил питьё, другим настоем смазал воспалившиеся места.

— Кто напал на вас? Где остальные? — несколько раз подходил с вопросами посадник.

Но Димитрий не слышал их. Всякий раз, когда он вскидывал голову и произносил иссохшим от внутреннего жара ртом невнятные слова, посадник напряжённо вслушивался в его речь, но смысла не находил. Хотя и без объяснений было понятно, что с теми, кто выехал навстречу Довмонту, случилась беда.

— Что задумал, Гаврило Лубинич? — спросил воевода Давид Якунович, когда посадник в первый раз рассказал ему о тайных переговорах с Довмонтом. — Такой князь сложа руки сидеть не будет. Он или друг, или враг.

И степенной посадник не стал притворяться, будто не понимает, о чём речь. Упаси Господи от опасного врага внутри детинца.

— Кроме как другом, ему больше быть некем. Сам подумай — в литовской земле ни ему, ни его роду жить невозможно. Немцам он насолил так, что и на их земле ему не жить. Остаёмся мы да Новгород.

— А если он с хитростью... чтобы пожечь да пограбить? Или не слыхал, как он в битвах неистов? Сам немецкий магистр мечтает о его погибели.

— На тебя надеюсь. Будешь за ним тайно приглядывать. А там и посмотрим, как они с дружиной себя поведут. Или дадим от ворот поворот, или поселим на земле. — Посадник говорил спокойно, однако сам хорошо понимал, что такого прежде не знали во Пскове, — никогда иноземный князь, не из Рюриковичей, не садился в их городе княжить. Да и на Руси об этом не слышали. Так что Псков и в этом был первым.

С жёнами и детьми малыми строем не пойдёшь — у всех своя скорость. И потому люди его хотя и поспешали, но за день много не проходили. Однако Довмонт отрядил дозорных. И пусть была на душе страшная тьма, но воинские порядки он не забывал. Несколько пар лазутчиков, кто верхом, кто пеший, шли впереди, обогнав основной отряд, и несколько пар замыкали шествие. И были ещё по три десятка воинов, при доспехах и оружии, — отряды эти тоже шли спереди и сзади. В доспехах много, особенно по жаре да морозу, не погуляешь. Доспехи в сече хороши. Их везли на повозках посредине обоза. И несколько раз в день одни воины сменяли других. Остальные шли в кольчужных рубахах. Также и князь — менялся с воеводою, но кольчуги не снимал.

Ещё недавно эту землю они считали почти что родной — Великое княжество Литовское, а теперь именно тут и подстерегала самая опасность.

Воевода, дядька Лука, крещённый до рождения Довмонта, неожиданно остановил коня рядом с Довмонтовым.

— Уж скоро Змей-камень, граница. Я чего боюсь: а ну как там передумали и не пожелают нас к себе пропустить? Ежели мы на границе псковских бояр не встретим, идти нам далее или стоять и ждать?

— Я и сам думаю о том. Мы идём к ним как друзья, не враги. А потому их границу нам пересечь не можно. Будем стоять, пока нас не примут. Ты же поедешь подтверждать уговор. Мы их не идём воевать, мы убежища ищем. Взамен предлагаем дружбу и свой меч.

Будущее было темно и страшило. С родной земли изгнанники, примут ли их где в чужом доме?

Со стороны леса к воеводе поспешил один из лазутчиков, что-то сказал негромко, с тревогой.

— Хотели тихо пройти, князь, — не получится. — Лицо воеводы стало озабоченным. — Впереди отряд рыцарей, на нашей дороге нам навстречу, с большим полоном. Двух наших лазутчиков повязали.

— Хороши же лазутчики, что дали себя полонить! — сурово проговорил Довмонт. — Много их, рыцарей?

— Десятка полтора-два.

Небольшие рыцарские отряды время от времени бродили по землям соседей, захватывая по пути любое добро: хоть конское снаряжение, хоть людскую обувку, а хоть и владельцев этой обувки. Людей можно было продать на любом торге. Да и самим рыцарям всегда требовалась прислуга.

На случай такой встречи у Довмонта с дядькой Лукой был план. Немедленно часть всадников подалась влево, другая часть вправо. Негромко лязгнули доспехи.

— Я буду держать спереди, ты — ударишь сзади, — напомнил князь.

Воевода согласно кивнул, и по взмаху его руки часть воинов, разобрав оружие с повозок, отправилась вслед за ним.

На узком пути боевым строем не развернёшься. И когда на тебя со всех сторон неожиданно и остервенело нападают опытные бойцы, а тебе и коня не повернуть, — конец предрешён.

Едва удалось воинам Довмонта врубиться клином между теми, кого гнали в плен рыцари, и самими рыцарями, как началась недолгая битва, в которой князю Довмонту ударить как следует не пришлось. Разве что помял он пару-другую шлемов своим длинным мечом. Скоро тот, кто гнал в плен, сам оказался пленником.

Лишь один из рыцарей оборонялся умело и яростно. Нескольких Довмонтовых воинов он сбил на землю, у двух сквозь кольчуги, надетые поверх рубах, проступили кровавые пятна. Лошадь под ним крутилась во все стороны, скалясь, словно дикий зверь. Оказавшись позади воеводы Луки, рыцарь уже занёс меч для удара, и тогда скорей всего воевода распрощался бы с головой, но тут подоспел Довмонт. Подхватив у одного из пеших своих воинов копьё, он ударил им рыцаря в сверкающее металлическое оплечье, и рыцарская рука с мечом бессильно упала. А через мгновение на него навалились со всех сторон пешие и стянули его с бешеной лошади на землю.

Когда же поснимали с рыцарей доспехи, оказалось, что большинство из них ещё и к настоящему мужескому возрасту не подобралось. Младшие сыновья из семей обедневших германских баронов. Дешёвые железные панцири, наспех выкованные городским оружейником, да худая кобыла — вот и всё, что при них. Потому и победа над ними досталась не столь трудно. Опояшут рыцарским мечом, наденут поверх доспехов белый плащ с чёрным крестом — и вперёд. Там, впереди, на чужих землях, всё может быть — и богатства с замками, и смерть. Только богатств и замков, как всегда, на всех не хватает, зато смертей и увечий — сполна многим.

Воины Довмонта, быстро и умело увязав им руки за спиной, другой верёвкой связали их попарно — так будет лучше гнать.

— К конским хвостам привязать, пусть бы тащились, — пошутил молодой Довмонтов воин. У старшего из рыцарей, высокого, тощего, длиннорукого, через всю щёку шёл старинный шрам, возможно полученный ещё где-нибудь на палестинских землях. Этот старый немец чуть не лишил воеводу головы. Теперь вторую его щёку тоже украсила красная полоса, — видимо, когда стаскивали на землю, кто-то приложил к нему своё оружие. Лошадь у него была хороша, да и всё конское снаряжение выглядело побогаче. Левую руку свою он прижимал к правому предплечью — это уж Довмонт копьём приложился.

Два Довмонтовых молодца, завернув ему здоровую руку, поставили его перед князем, но сначала он лишь гордо мотал головой, не желая отвечать на вопросы.

А вопросы были обыкновенные: кто такие, как зовут, послал их кто или сами разбойничали, какие места пограбили.

Вопрошал сам Довмонт. Язык немцев и русичей знал он с юных лет.

— Не вашим холопам держать меня, князь! — наконец проговорил старый рыцарь гордо. — Прикажите отпустить. Надеюсь, и на варварских землях известны обычаи благородных рыцарей. Или вам будет недостаточно моего слова?

По кивку Довмонта молодцы отпустили его. Рыцарь сразу выпрямился, принял благородную осанку и представился:

— Барон Лукас из Зальцбурга.

— Дядька Лука, мы тебе тёзку нашли, — засмеялся Довмонт.

— Кому обязан своим пленением? — Барон Фридрих, в отличие от своих полумолокососов, не сильно волновался. Возможно, он уже не в первый раз оказывался пленником, так же как и сам брал супротивников в плен.

Дело житейское: сегодня ты пленил врага, завтра тебя пленили. Будешь вести себя с разумным достоинством — освободишься.

— Князю Довмонту.

— Сам князь Довмонт! — От изумления старый рыцарь даже забыл о своей пораненной руке. — Я немало слышал о вашей доблести. Скажу лишь, что стать вашим пленником — высокая честь.

— Да, был я в битвах с вашими рыцарями. В мой удел они бы не сунулись.

— Ваш удел на Руси? Вы разве не литвин?

Довмонт угрюмо молчал. Сколько раз его станут вот так спрашивать! И что он ответит им?

— Не прикажете ли перевязать моих раненых? — попросил старый рыцарь.

— Им помогут.

Довмонту не нужна была эта морока — пленные молокососы с дешёвыми доспехами. В другое время он с большей радостью потащил бы их за собою, как это и делают с пленниками. А потом, получив выкуп, отпустил бы на волю. Но в эти дни — самому бы скорей уйти за границы земли, которую недавно считал родной. Потому, не иди они со Псковской земли, он бы, возможно, взяв с них слово не воевать против себя, отпустил их на все четыре стороны. Но оттого, что они нанесли урон земле Пскова, приходилось теперь тащить за собою и повязанных рыцарей.

— Вам повезло, князь, мы передаём большую добычу, — сказал позже рыцарь, усмехнувшись, — владейте ею.

— Вы путаете меня с разбойником, Лукас. Вашей добычей я не воспользуюсь.

По всем законам она впрямь переходила в собственность Довмонтовой дружины, вместе со всем скарбом и доставшимися пленниками. Да только уведена она была с тех земель, где надеялся найти пристанище князь со своими людьми.

Среди этих псковских пленников было десятка два простых баб и мужиков с детьми — не успели укрыться в лесу, и прихватили их прямо среди работы или в домах спящими. Простая изношенная одежда из грубого домотканого холста была на них — даже нищие рыцари на неё не позарились. Всех этих людей уже по приказу воеводы развязали. Увидев, что чужеземный князь смотрит на них, они наперебой принялись кланяться, хлопая из-за спины по затылкам сразу расшалившихся детей.

Отдельной кучкой стояли мужи, раздетые едва ли не донага. Босые, со сбитыми ногами, у каждого повязка с запёкшейся кровью — где на голове, где на руке. Видно, что не даром достались рыцарям. А были на них одни длинные перемазанные исподние рубахи, и тоже с кровавыми пятнами. Но по стати их Довмонт сразу угадал воинов. Да и кланялись они ему, не скрывая достоинства.

— Кто такие? — спросил Довмонт самого пожилого, уже догадываясь, что это за полураздетые люди.

Но неожиданно выступил крайний детина, с огромным синяком в пол-лица и перевязанным лбом:

— Не гневайся, князь, псковские бояре тебя вышли встретить с почётом, да вот... Я же посадников сын, Лубок. А сам Гаврило Лубинич, отец мой, поджидает тебя во Пскове.

— Вышли путь показать да оберечь от глупостей, — добавил старший, к которому поначалу обратился Довмонт, — только глупость и случилась... Заночевали в моей деревне. Так, спящих, нас и брали... И тебя вот не встретили...

— Зато я вас встречаю. — Довмонт невольно улыбнулся, потом повернулся к рыцарю со шрамом: — Вернуть боярам всё у них отнятое!

Старый рыцарь шагнул к своим, смущённо переговорил с ними негромко. Те стали указывать тюки на деревенской повозке, куда запихнули воинское снаряжение псковичей.

Заполучив свои платья, кольчуги, псковские бояре поспешно оделись в сторонке и скоро предстали перед князем совсем в другом виде.

— Что, посланники, говорите, ждут меня во Пскове?

— Ждут, князь, принимает тебя Псковская земля со всем твоим родом.

— А сродника моего почему с вами нет? Димитрий где? — спросил обеспокоенно воевода.

Через этого-то двоюродного племянника дядьки Луки, который приходился одновременно таким же двоюродным племянником и нынешнему степенному посаднику Гавриле Лубиничу, и велись все тайные переговоры.

— Или он не с вами?

— О сроднике своём, Лука Нежданович, спроси этих. — И пожилой боярин указал на рыцаря. — И твоего сродника и моего... Оба вчера стояли в дозоре...

Услышав объяснения псковичей, пожилой рыцарь виновато опустил голову.

Воевода хмуро посмотрел на него, горестно крякнул и удручённо махнул рукой.

Молодые воины подвели ещё двоих недавних пленников. За спинами у них были странные коробы с яркими узорами из нездешних цветов. Один, с длинным лицом умной собаки, был лыс, седобород, желтокож, он встал перед князем, ссутулив тощую спину, другой, помоложе, светловолосый, был широк в плечах, он нахально улыбался. Настоящая разбойничья рожа.

— Ты не лыбься, ты князю кланяйся, он — спаситель ваш, — хмуро проговорил воевода. — Что за люди? С вами шли?

— Из города с нами вышли, понадеялись на нашу охрану, — ответил посадников сын Лубок.

Светловолосый в это время сказал несколько коротких фраз на непонятном языке седобородому, и тот немедленно склонился почти до земли, прижав правую руку к сердцу.

Сам же светловолосый продолжал стоять прямо.

— Не сочти за обиду, князь, не могу я кланяться, спина у меня ломана, а коли надо — могу на колени перед тобой пасть. И не насмехаюсь я над людьми, а рот у меня дран.

— Кто такие? — спросил Довмонт.

— Сказались лекарями, — ответил за них посадников сын.

— Врачеватели мы и есть, князь. — Светловолосый продолжал улыбаться, но теперь уже и Довмонт и воевода разглядели вовсе не улыбку, а гримасу у него на лице.

— Давно тебя так?

— А давно, князь, когда мальчишкой был, в Орде.

— Так вы из Орды?

— Я из Орды, а уважаемый Ибрахим ибн Хафиз, он знаменитый врачеватель на своей земле, он из самой Бухары. Ибрахим ибн Хафиз, по-русскому Авраам или Ибн Хафиз, кому как проще.

— А ты сам? Что у тебя за имя?

— Я его ученик и за толмача, потому как в Орде рос и на многих языках могу вести речь. По имени Убайд, обращён в мусульманскую веру.

Знаменитый лекарь в этот момент снова учтиво поклонился.

Где находится такое место — Бухара, Довмонт не знал, но понял, что далеко.

— Спроси, каким ветром принесло их в наши края? — попросил воевода.

— Были званы к самому королю Миндовгу, на службу. Король Миндовг, когда женился снова, хорошего испрашивал врачевателя, вот нас и...

— Так ты к Миндовгу, собака? — Довмонт разъярился мгновенно от этого напоминания про Миндовга и про новую женитьбу, словно хлыстом его ударили. — Вязать обоих!

Лекари испуганно переглянулись. Их сразу оттащили, вновь стали закручивать за спиной руки. Старик что-то лопотал на своём языке, но Довмонт уже на них не глядел.

— А надо ли так, князь? — миролюбиво заговорил дядька Лука. — Подумай сам, им что ты, что Миндовг, что филин ночной. Не их вина, если кто-то где-то там предложил им выгодную службу. Прости уж ты их, пусть теперь тебе служат.

Отряд уже снова двигался, когда Довмонт сказал негромко:

— Ладно, пусть развяжут.

— Ну, лекари, молитесь своим богам, не знаю, какие они там у вас. Говорят, Аллахи. А ещё лучше — благодарите князя! — проговорил воевода, лично, собственным ножом, разрезая их путы. — Дарует князь Довмонт вам обоим жизнь, хоть и ехали вы к его страшному врагу. Только и врага уже нет. Ваше лекарское умение ему теперь не потребно. Да это умение ещё испытать надо, а то назваться легко, служить тяжко. Будете пока при князе.

Седобородый снова склонился в низком учтивом поклоне. И сказал несколько слов.

— Уважаемый Ибн Хафиз говорит, что рад встрече не только с отважным воином, но и мудрым мужем. И ещё он говорит, что часто мучит тебя внутренний огонь — изжога, а ночью под утро ты просыпаешься от боли в животе, — перевёл его напарник.

— Ну есть такое. Откуда вызнали? — удивился воевода.

— Несчастья и радости человека написаны на его лице, отважный воин. И я готов тебя вылечить, потому что эти напасти малые. — Седобородый заулыбался, согласно закивал головой и полез было в короб.

— Потом, — отмахнулся воевода: не тот нынче день, чтобы думать о хворях. Воевода вскочил на коня и отправился проверять дозорных, что шли впереди.

Отъезжая, он с неодобрением покосился на странных животных, которые состояли при лекарях, — вроде бы и лошадь, да не лошадь: ростом не вышли, уши длинные. На животных были нагружены плетёные коробы, они шли спокойно, по дороге схватывая губами молодые листья берёз.

— То ослы, — объяснил Убайд, помогая старику усесться на спину животного, а потом садясь и сам на другого.

Боярский сын Онфим сидел в дупле громадной липы. Липа росла с прадедовских времён, и про неё говорили, будто посажена она была едва ли не самим великим князем Святославом Игоревичем во времена его дикой охоты, когда высмотрел он себе в Псковской земле невесту — будущую княгиню Ольгу. Да в честь этого события будто бы и посадил совсем юное тогда дерево. В последние годы судьбу липы этой стали сравнивать с судьбою самой Руси: была когда-то и Русь юной, так что даже приблудный печенежский князь в конце концов смог завладеть головой того самого Святослава, зато потом, во времена его внука Ярослава Мудрого, Русь стала видной державой среди других стран. Так же и липа выделялась среди других дерев своею могучестью. Но прошли века, и обветшали обе — что великая Русь, что громадное дерево.

Боярскому сыну Онфиму однажды привиделся чудесный сон. Прежде жил он в Великом Новгороде, но голос Господень послал его через дикие чащи, и он долго брёл, обдирая в клочья одежду, пока наконец тот же голос не приказал ему стать на жительство в дупле старинного дерева. С тех пор питался он лишь ягодами, грибами да кореньями, изредка спускаясь из дупла на мягкую травяную землю. Если шли по дороге добрые путники, делились и они с Онфимом своими припасами. Влагу же для пития присылал ему с неба сам Господь. Однако наступила великая сушь, и последнее время приходилось ему вылезать из дупла и спускаться на ближнее болото. Толстый тёплый мох колыхался там под его босыми ступнями, и кое-где из него выдавливалась влага. Эту-то влагу он и пил, словно зверь.

Его спасло питие. Когда он снова спустился в болото, мимо в сторону Литвы проследовал отряд немецких рыцарей, уводя пленённых христиан православных. Сиди он в своём пристанище и будь обнаружен, как знать, не увели бы в полон и его? Из чащи лесной Онфим прокаркал им во след, пожелав рыцарям беды, а православным — освобождения от узилища.

«Князя бы полечить, не меня, — подумал воевода после разговора со стариком лекарем. — Только тут нужны особые настои, да и лекари особенные. А самый верный лекарь его болезни — время».

Довмонт же после напоминания о Миндовге снова стал сумрачен. А ещё недавно при одном только имени «Миндовг» освещалось его лицо радостью и любовью. И знали об этом все. Род человечий уходит вглубь, и не разглядишь его в сумраке прошлых времён. Кому нужна память о предках холопа, если и самого его скоро забудут, едва закроется за ним дверь жизни. Предки княжьих родов помнятся долго, и каждый из них славен делами, о каждом сложена песня. Княжьи роды — они от богов, это достоверно известно. Потому и власть им над простыми воинами дана богами, и женятся они на таких же, как сами, — дочерях князей. У Довмонта и Миндовга было немало общих предков, и род их был един.

— Тебе ли терпеть оскорбление от Миндовга! — уговаривал Тройнат. — Он достоин смерти и получит её!

Оскорбление. Если бы только это. Но в тот миг, когда стало известно о странном конце похорон великой княгини, перевернулся мир.

Довмонт мог перетерпеть многое. В молодости кто не бросает за пьяным столом слов, о которых поутру, на трезвую голову, горько жалеет? Кто по глупости не совершает такого, в чём раскаивается долгие годы? Для того человек и становится взрослым, чтобы научиться прощать. Но го, что совершил великий князь Миндовг с жизнью Довмонта и его красавицы Анны, было не подвластно прощению.

А когда-то всё было иначе. Довмонту было лет шесть, когда в их округе появился громадный вепрь. Незадолго перед этим Миндовг принял крещение, и очень скоро главный римский священник, которого христиане называли отцом, прислал ему грамоту. По ней языческий князь Миндовг превращался в короля литовского. Из-за того крещения среди князей, оставшихся в вере дедов, ходило много споров, даже Довмонт в свои шесть лет слышал их отголоски. Многие князья, и литовские и русские, подвластные Миндовгу, были недовольны.

— Лучше принять христианство от Римского Папы и тем сберечь наши земли от немецких рыцарей, — сказал тогда отец Довмонта. С ним согласились многие.

— Теперь нас не тронут ни татары, ни немцы, — рассчитывали они, — мы же сохраним веру отцов.

Тогда в самом деле пришло несколько мирных лет. Потому князья и устроили большую охоту на чудовищного вепря, потому и съехались к отцу Довмонта.

Шестилетний Довмонт находился при женщинах, а ему, княжичу, смертельно хотелось быть рядом с князьями. И как раз когда слуги подводили уже осёдланных коней, а князья усаживались на них, Довмонту удалось вырваться из-под женского пригляда и оказаться между лошадиных ног. Он прихватил маленький детский лук, игрушечный меч и наивно надеялся: вдруг взрослые, увидев, как он вооружён, тоже возьмут его на охоту.

— Ух какой богатырь! — рассмеялся Миндовг. — Тоже на вепря хочешь?

Великий князь подхватил Довмонта на руки, вместе с игрушечными мечом и луком, и подбросил его высоко.

— Вырастешь вот таким, возьму на охоту!

Довмонт звонко смеялся от счастья, и также счастливо улыбался тогда отец. Отец не зря считал Миндовга близким своим другом. Через десяток лет отец погиб в тяжелейшей битве всё с теми же меченосцами, и Довмонт, справив, как полагалось по заветам дедов, тризну, вокняжился в отцовских владениях.

— Считай, что отец у тебя есть, — сказал тогда Миндовг. — Это я.

То были годы, состоявшие из одних битв. Чужому могло показаться, что Миндовг воевал против всех. Он замирялся с одними князьями, чтобы вместе с ними нападать на других. Подчинял их себе и тут же шёл войной на недавних друзей-соседей. И каждая битва добавляла ещё хотя бы небольшой отрезок к вырастающему на глазах Европы и Золотой Орды новому могучему государству — Великому княжеству Литовскому. Сколько-то лет оно называлось королевством, а потом Миндовг, к негодованию Папы Римского, распростился и с ним, вновь перешёл в языческую веру и отправился громить немецких рыцарей, не забывая посылать своих князей с набегами и на других соседей.

И всюду рядом с Миндовгом был молодой князь Довмонт. Даже жену для Довмонта высмотрел и высватал Миндовг. Юная красавица Анна приходилась двоюродной сестрой жене Миндовга. Литовские князья обыкновенно женились на русских и выдавали замуж своих дочерей за князей из Руси. Вот и дочь свою Миндовг тоже выдал за сына Даниила Романовича Галицкого, Шварна.

— Я старался быть тебе за отца, а теперь прихожусь почти как братом, — пошутил Миндовг, когда отшумели свадебные пиры. — Но скажу тебе по чести: ты мне ближе моих сыновей и дороже брата.

Сказал, да только вышло иначе.

Было ли когда на Руси такое, что каждый день творилось теперь? Ни отцы, ни деды не знали о том. Потому и во Пскове пусть лучше литовский князь, но сильный воин, чем рабство и стыд унижения.

Об этом часто думал степенной посадник Гаврило Лубинич, когда неожиданно в доме его появился впервые дальний сродственник Димитрий. Прибыл он из Литвы не ради безделицы, а с важной просьбой, которая поначалу и самого видавшего многое посадника ошеломила.

Князь литовский Довмонт просил принять его с людьми и дружиной на жительство в город, обещал оборонять его, как родной дом, и не искать для себя ни пустых забав, ни тщеславных утех.

На псковскую сторону в последние годы явилось немало пришлых людей от немцев, пруссов, шведов, литвы. Человек в иноземной одежде не диво для Пскова. На него не оглядываются на улицах, за ним не бегут малые дети, как это бывает в других городах. Только одно дело — просто именитый человек, другое — сам князь Довмонт. Пустила лисица медведя в свою нору пожить. Однако новгородский посадник намыслил когда-то гостей — и тем приумножил величие Новгорода. Такой пример из начальной истории Руси с Гостомыслом и варягом Рюриком не раз вспоминался Гаврилу Лубиничу в эти дни. Новгороду от иноземного князя хуже не стало. Не будет и Пскову.

С князьями Пскову не везло давно. Говоря по чести, кроме Всеволода Мстиславича, что княжил более века назад и чьи мощи поначалу захоронили в соборе Димитрия Солунского, в застенье, то есть за стенами крома, приличных городу князей не было. А жил Всеволод Мстиславич более ста лет назад и уже семь десятков лет как объявлен общерусским святым, а потому и торжественно перезахоронен в Троицком соборе, что построен внутри самого крома-кремля. Князь Всеволод Мстиславич являл городу многие свои добродетели, не то что недавние псковские князья. Взять хотя бы нынешнего великого князя, Ярослава Ярославича, — он тоже покняжил во Пскове словно взбалмошная пролётная птица.

Поначалу псковичи с новгородцами его жалели. Да и как было не жалеть. Когда самонадеянный и горделивый брат Александра Невского Андрей Переяславский поднял мятеж против Орды и Батыевы полчища, руководимые воеводой Неврюем по прозвищу Храбрый, снова обрушились на Русь, грабя или сжигая всё, что стояло у них на дороге, тысячами уводя в полон русских людей, убита была татарами и супруга Ярослава Ярославича, а дети тоже попали в плен. Ярослав Ярославич сидел тогда князем в Твери, и княжество его не избегло разорения. Сам Андрей Переяславский, толкнувший русские княжества на эти бедствия, потеряв всё, бежал в Новгород, только новгородцы его не приняли. Тогда он укрылся во Пскове и жил здесь на странном положении — без чести, без имени, дожидаясь жены. Псков был последним местом, где он мог спасти свою жизнь от татарской расправы. Псковичи терпели его, зная, чем рискуют сами.

Но беда тогда пришла с другой стороны. К городу в который уж раз подступили немецкие рыцари. Князь Андрей, брат доблестного Александра Невского, униженный, потерявший всё — почёт, дружину, власть, — глухо пьянствовал в те дни, когда все мужи псковские отражали внезапное нашествие. Положение спас новгородский полк. Узнав, что он идёт на подмогу, рыцари поспешили убраться. Освободил и князь Андрей от себя их город — бежал дальше, в Швецию.

В Новгороде в то время княжил молодой сын Александра Невского, Василий. Псковский и новгородский полки под его водительством хорошо наказали немецких рыцарей, разбив их в окрестностях Наровы. В те месяцы сам Александр Невский смирял гнев Орды на русичей, ему удалось восстановить мир и покой, так что люди, прятавшиеся в лесах многие дни, стали возвращаться в дома. Живи и радуйся жизни, но нет — теперь забаламутил другой брат, Ярослав Ярославич. Рассорился с жителями Твери и переехал во Псков. Псковичам было неудобно отказать ему во княжении — всё же брат самого Александра Невского. Однако от его княжения остался лишь стыд. Ничего путного не сделав для города, он решил стать заодно и князем новгородским. Наобещал жителям всяческих вольностей, те поддались на его уговоры и объявили своим князем.

Каково же это было узнать Александру Ярославичу?! Огорчившись от неверности тех, кого он столько раз защищал, Александр Невский с дружиной отправился к Новгороду. Узнав об этом, взбалмошный брат его Ярослав Ярославич немедленно сбежал.

И вот он-то скоро после смерти Александра Невского сделался великим князем.

Пусть Александр простил его, когда Ярослав во всём повинился, пусть снова отдал ему в удел Тверь, но, кроме как со стыдом, псковичи не вспоминали тот год.

Димка наконец пришёл в себя, и из горячечных его слов степенной посадник понял, что вместо достойной встречи литовского князя добавилось Пскову новое несчастье. Если верить тому, что он рассказал, получалось, что какой-то шалый отряд рыцарей, которые и в самом деле постоянно забредали на Псковскую землю пожечь да пограбить — хотя сколько уж договоров было писано между их магистрами и Псковом с Новгородом, — наткнулся именно на группу встречающих бояр с малой дружиной, захватил на постое в деревне и повёл вместе с деревенскими жителями неизвестно куда.

Хотя чего уж там неизвестного: не пройдёт и месяца, как оттуда явятся гонцы с предложением о выкупе. И если лучшие люди угодили в плен к разбойникам рыцарям, то уж рыцари возьмут с города свою долю серебра. И конечно, дознаются, что и сын посадника среди пленных. Тут всё вместе — и отцовская боль, и позор, и семейное оскудение.

И теперь надо снова думать, кого послать навстречу литовскому князю.

— Лихие времена, на своей земле, а без дружины дальше посада и не выйти, — сказал с тяжким вздохом воевода, когда посадник всё ему пересказал. — Но за сына ты не терзайся, сына мы выкупим. А может, кого послать вдогон? Я бы и сам пошёл, да нельзя оголять город.

Посадник хотел было сказать ещё об одной боязни: как бы Довмонтовы молодцы, идя одни через Псковскую землю, тоже не наделали бы где беды. Но удержался, а только спросил: — Будем кого нового посылать им навстречу? Надо бы.

С древних времён, когда и людей ещё не было в этих лесах, стоял на звериной тропе этот громадный валун. Возможно, что первый человек, проходящий по той тропе, наткнулся на камень в конце лета, когда змеи выползают на солнце, чтобы, последние разы понежась на нём, добрать тепла да и уйти на спячку в зимние норы. Потому и назвал первый человек этот камень Змеиным. Постепенно и другие люди, что селились в округе, стали звать его Змей-камнем. А века два назад сделался он условленной границей между землями набиравшего силу Пскова и тех, кто тяготел к литам. Граница эта была никем не прочерчена, но все о ней знали и старались попусту не беспокоить друг друга, не залезать в чужие охотничьи и рыболовные угодья, жить, как и положено добрым соседям.

За те века звериная извилистая тропка превратилась в протоптанную лесную дорогу от Литвы на Русь. По ней и двигались Довмонтовы люди. Дойдя до Змей-камня, псковские бояре приостановились, стали советоваться.

— А не послать ли нам в город гонцов? — спросил князя посадников сын.

О том же думал и сам Довмонт. А потому отрядил он вместе с пожилым псковичом и молодым боярином несколько своих воинов, что отличались не только силой да храбростью, но и разумом.

Лучше, если всё будет по-доброму и город приготовится заранее к приходу его людей. Привыкший ко всему воин найдёт себе постель под любым деревом, но жёнам с малыми детьми нужна какая-никакая крыша.

День и место встречи вблизи города они тоже обговорили.

Странна диковинными явлениями Псковская земля.

— Карр! Карр! — кричал с огромной липы ворон. Посмотрели наверх — не ворон это вовсе, а мужик, обросший, дикий.

— Что ещё за птица? — спросил Довмонт, когда поставили перед ним боярского сына Онфима. — Или оборотень? — встревожился князь. Об оборотнях он слышал немало мрачных историй.

— Не птица я и не оборотень, — обиделся человек-ворон, — а раб божий Онфим, человек земной.

— Зачем на дереве поселился? Или крова другого нет?

— Подвиг у меня такой. Желаю служить людям и Господу на путях человеческих.

— Драть его или отпустить? — спросил воевода Лука Нежданович. Довмонт вопрошающе посмотрел на псковского боярина. — Обыкновенное дело. — Боярин пожал плечами. — Слыхали мы о таком во Пскове, рассказывали нам — человек-птица. Живёт в гнезде, каркает на золото, на судьбу.

— Волхв, что ли?

— Кто его знает. Думали, не шпион ли немецкий?

— На лазутчика не похож. Да и смердит от него чересчур, — засомневался дядька Лука. — Отпусти ты его, князь. Не было бы худа: это дело псковское, псковичам и разбираться, пусть его каркает.

— На удачу, на победу в битве накаркать способен? — спросил придирчиво Довмонт.

— Тем и занимаюсь, служу человекам и Господу.

— Ну полезай в гнездо, каркай. — И Довмонт приказал его отпустить.

Боярский сын сноровисто залез на липу и громко, на весь лес, закаркал.

В прежние времена Новгород, Псков и Полоцк брали богатую дань с земель, где живут ливы, куры, латыши и эсты. От Двины до моря ходили дружины русских князей в полюдье. А чтоб было где отдохнуть от походов и где укрыться, построили русичи в те же древние годы крепости и одну из них, выросшую в большой город, назвали Юрьев. В честь князя Юрия Владимировича, который её и выстроил в 1030 году. Земля эта звалась Ливонией, и постепенно северная её часть навсегда отошла к Новгороду со Псковом, южная же — к Полоцку. Однако ничего в человеческой жизни не бывает навсегда.

Через полтора века, летом 1158 года, на Балтике разразилась страшная буря, и корабль бременских купцов нашёл убежище в устье большой реки. Те купцы завели с местными жителями, не знавшими денежного обращения, меновую торговлю. Обменом обе стороны остались довольны, и купцы поставили два небольших поселения, огородив их деревянной стеной.

Торговля развивалась успешно, и бременские купцы ежегодно стали снаряжать корабли, наполняя их всем, что может дать культурная страна диким нехристианским народам: сукнами, топорами, бочонками с вином, яркими украшениями для местных дам. Спустя тридцать лет бременскому архиепископу пришла счастливая мысль послать католического монаха Мейнгардта для проповеди Святого Евангелия среди туземцев. Монах получил разрешение у полоцкого князя, построил посреди поселения маленький храм и даже обратил несколько язычников. К печали его, язычники крестились неохотно, а окрестившись, тут же грабили немецких купцов и вновь впадали в язычество. Монах решил обратиться к Папе Римскому за помощью.

Папа Римский Целестин III объявил крестовый поход для приведения в веру Христову диких народов и во главе поставил епископа Бартольда. Крестоносцы высадились в том же месте, куда сорок лет назад буря загнала бременское судно, но язычники встретили их недружелюбно. Было большое сражение, после которого души многих рыцарей отошли в рай, в том числе и самого епископа. Однако рыцари привели туземцев к покорности. Новый епископ, присланный Папой Иннокентием III, основал в 1200 году на месте недавней битвы город Ригу, а спустя два года — и орден рыцарей меча, который называли также Ливонским орденом.

Полоцкие князья, увлечённые вместе с другими русскими князьями междоусобными спорами, оказались слабыми, чтобы воспротивиться немецким рыцарям, обосновавшимся на их территории. Каждый год рыцари захватывали у них новые земли, а скоро уже и Новгород со Псковом с трудом оборонялись от них. Так внезапно, на глазах враждующих между собой русских князей, в их северных землях появилось новое мощное государство, оно называлось Ливонией и подчинялось Священной римской империи. Управлял же им магистр из Риги.

Множество рыцарей из Европы, которые прежде гибли под ударами сарацин в дальней Палестине, потянулись на более близкие места. Здесь было не так жарко и не столь опасно. И если бы не Александр Ярославич Невский от Пскова и Новгорода да Миндовг от Литвы, не было бы уже ни городов этих русских, ни княжеств литовских.

Так одновременно с двух сторон надвинулись на Русь беды. С одной стороны — Орда. В Орду на поклон и унижение ездили высокомерные князья русские, чтобы предстать перед ханом или ханским чиновником и получить у него ярлык на владение своим родовым уделом. Орда не терпела самовольства, каждый двор был переписан татарами и каждый человек мужского пола платил ей дань. Даже Новгород, город вольный и гордый, смирился и дал татарским счётчикам пройтись по всем улицам для исчисления поголовной дани. Смирился и Псков. Однако Орда быстро поняла, что народ русский послушен и второй власти — церковной. Лишь при первом нашествии, когда татары не предполагали жить рядом с русскими княжествами, они с одинаковой свирепостью уничтожали дома, терема и церкви. Уже через несколько лет они перестали обижать православных священников, не брали с них налогов и даже разрешили в столице своей открыть православную епархию. Церковь продолжала объединять людей, разломленных по разным враждебным друг другу княжествам, в единый русский народ.

Не то было с другой бедой. Для рыцарей православные схизматики были хуже язычников. Рыцари желали не только покорить их земли, но и владеть их душами.

Александр Ярославич в последний год жизни, перед отъездом в Орду, послал к новгородскому князю и своему сыну, Димитрию Александровичу, крепкую дружину и повелел идти на ливонских рыцарей. Новгородцы собрали ополчение, на пути к ним присоединился князь полоцкий, племянник Миндовга Товтивил, и вместе они явились перед стенами города Юрьева, который теперь и Юрьевом не звался, а носил имя Дерпт.

Этот старинный русский город долго не поддавался пришельцам рыцарям, да и местные племена эстов и финнов помогали ему, но силы были неравны, и после жестокой осады рыцари захватили его. Они восстановили старые и построили новые укрепления. Теперь город был окружён тройной каменной стеной, и сам магистр ордена, пройдя по ней, назвал город неприступным.

В той битве участвовал и Довмонт. Рыцари всё более напирали на Литву, и Довмонт порешил проучить их, хотя бы на несколько лет отбить желание воевать на чужих землях.

План был обсуждён с Товтивилом, и князь Димитрий Александрович, узнав про него, сердечно обрадовался. Теперь он был уверен, что город возьмёт.

Сначала литовские конники уничтожили несколько мелких отрядов рыцарей на подступах к Дерпту, потом приблизились к его стенам. Но были они не столь многочисленны, чтобы взять город, и рыцари принялись их преследовать. Когда же они узнали, что ведёт воинов сам Довмонт, то поклялись преследовать до тех пор, пока не изловят его и не отвезут в железной клетке к магистру ордена.

Довмонт, постоянно нападая на них и бросаясь бежать, заманивал рыцарей всё глубже в леса. Рыцари были уверены, что если не сегодня, то уж завтра обязательно поймают ненавистного князя. И никто из них не мог догадаться, что идут они в обыкновенную мышеловку.

Лишь тогда они поняли, что нет им выхода из литовских лесов, когда ночью со всех сторон на их лагерь обрушились воины с факелами. Факелы Довмонт приказал изготовить своей дружине, пока с небольшим отрядом водил рыцарей по лесным дорогам. В темноте трудно различить, кто друг, а кто враг. А потому каждый воин Довмонта, пеший и конный, держал в левой руке горящий смоляной факел. Правой же он разил едва пробудившихся, неодетых врагов копьём и мечом.

Так были уничтожены главные силы рыцарей. В тот же день дружины князей Димитрия Александровича и Товтивила штурмом взяли одну за другой все три городские стены. На помощь им Александр Невский прислал и брата своего, всё того же неудачливого Ярослава Ярославича. Длинный, сухопарый и нескладный Ярослав Ярославич большим воинским умением не отличался. Чтобы случайно его не поранили в битве, племянник поставил дядю стеречь обозы. Дядя, уговорившись о своей доле в добыче, честно просидел всё время штурма с десятком воинов посреди составленных в одно место повозок. Добыча была велика, и Ярослав Ярославич поделил её вместе со славой между собой, племянником и Товтивилом.

Довмонту же достался недолгий покой — рыцари не решались появляться в его землях.

Тогда-то, узнав о многих подробностях битвы и восхищенный ими, степенной псковский посадник Гаврило Лубинич впервые и сказал полушутя воеводе о литовском князе:

— Такого бы князя да к нам! А то бы и на Русь, в пару Александру Ярославичу.

— Мечтала курица о соколе, — ответил воевода, — быть ему великим князем литовским. Попомни мои слова!

Оно к этому и шло, да не вышло.

К вечеру с литвинской дороги примчались посыльные. Был среди них и Лубок, сын, которого посадник собрался уж выкупать из немецкого плена.

— Наказать бы тебя, чтоб другие узнали, как исполняют важное дело, да радость не позволяет, — сказал счастливый отец.

Воевода же, когда подступило вплотную то, что казалось далёким, несбыточным, помрачнел.

— Не знаю, Гаврило Лубинич, то ли мы с тобой делаем! Может, вече собрать?

— Он от нас не власти ищет, а обыкновенного крова. Если мы его будем ставить на княжий стол — тогда и вече, и напишем договор. Только поначалу ему придётся креститься. А как крестится, так и смирение обретёт.

— А ежели не станет он менять веру? Как можно язычника допускать к дому Святой Троицы?

— Тут-то мы его и испытаем. Ежели веры не поменяет, тогда ему место на краю Завеличья, пусть там строится со своими людьми, обживается. Уж свой дом он в любом случае станет оборонять, заодно и город. Недолго ему придётся в покое понежиться. Сначала Герденя заявится, потом и рыцари. Лишь бы они не спелись и не пришли вдвоём. А ежели Довмонт заговорит про крещение, тогда можно про княжение думать.

— Да как ты об этом самому великому князю Ярославу Ярославичу скажешь? Или думаешь, он унижение стерпит?

— Тут уж как жизнь повернёт, — ответил посадник. — А пока, Давид Якунович, готовься, завтра встречать выйдешь.

Огненная встреча

еревни пошли чаще, — как всегда, когда город близок. Довмонт приказал остановиться для отдыха около небольшого озера. Женщины воспользовались этим и принялись приводить себя в порядок. Всем хотелось выглядеть перед горожанами получше, даже если и выбрали они судьбу изгнанников. Неожиданно к Довмонту подошёл Лукас фон Зальцбург. Весь путь он проделал пешком, как и остальные пленники, но, в отличие от них, шёл свободно, без конвоя. Да и куда он мог деться на чужой земле — без оружия, доспехов и коня. Никому он здесь был не страшен такой. Иногда он попадался на глаза Довмонту, и каждый раз князь удивлялся гордой осанке стареющего рыцаря. Наверняка было ему нелегко — и рана, и долгая пешая ходьба, — но по-прежнему рыцарь держался прямо, нёс высоко голову.

— Позвольте, князь, переговорить с вами по делу, которое меня весьма беспокоит, — начал он церемонно.

— Говорите, — позволил Довмонт.

— На прошлой стоянке я посоветовался со своими рыцарями и прошу вас об одном: не отдавайте нас горожанам, возьмите в свою дружину.

И хотя Довмонт сам задумывался о том, как быть с этими невезучими вояками, когда они окажутся в Пскове: делать они ничего толком не умеют, даже холопья из них никудышные. Выкупа тоже за них не дождаться. Да и неизвестно, как с ними обойдутся псковичи, могут и казнить. В дружине же они будут как бы под защитой. И оружие с доспехами назад получат. Однако слова Лукаса фон Зальцбурга прозвучали неожиданно. Так сразу в дружину, где проверен каждый воин, недавних врагов не берут.

— Нет, Лукас, то не я решаю. Но обещаю слово за тебя где нужно замолвить.

Опять же были они хотя и добычей Довмонта, но всё же разбойничали на Псковской земле, потому и отвечать должны перед Псковом.

Пока отдыхали, дождались псковских бояр. Их было трое, да ещё сам воевода Давид Якунович. Они подъехали не спеша, сопровождаемые тремя десятками ратников.

Довмонт к тому времени давно уже спешился, с удовольствием прошёлся по зелёной мягкой траве. В стороне ото всех на песчаном мелком берегу, отогнав рукой стаи юрких мальков, испил свежей воды из озера, омыл лицо, руки.

Давид Якунович тоже соскочил на землю, чтобы не разговаривать с князем сверху, с коня, и не торопясь, чувствуя, что за каждым его движением наблюдают все, пошёл навстречу князю.

— То сам воевода, Давид Якунович, — успел прошептать Довмонту посадников сын, но Довмонт догадался и гак.

Они встали рядом — Довмонт был высок, плечист, псковский же воевода оказался ещё шире, зато на полголовы пониже. Был он широколиц, лоб переходил в лысину, которую окружали седеющие волосы.

— Здоров будь, князь! — приветствовал он. — Иных приключений не случилось?

— И ты будь здрав, воевода! Примет нас город?

— Что сам попросишь — то и будет. Погостить ли, навсегда поселиться. Будь спокоен, и людей твоих не обидим, однако и на твою помощь надеемся тоже.

Что ж, такие слова и желал услышать Довмонт.

— Хочу, чтобы ваш город стал домом моим. Будь уверен, понадобится — отдам жизнь за Псков. И люди мои со мной согласны. Спасибо, что нам веришь, Давид Якунович.

Воевода тоже желал услышать именно эти слова, однако насчёт веры молодой князь ошибся. И хотел бы верить ему воевода, да слишком уж много повидал измен и обманов. Не только иноземцы, а брат предавал брата — наводил на родной город чужое войско. А потому был воевода настороже, но вида не подавал.

Князь с воеводой отошли на край поляны, и Довмонт, теперь уже не через посыльных, рассказал о малой схватке с рыцарями на лесной дороге.

— Просятся ко мне в дружину, но это как рассудите с посадником. Скажешь — они ваши.

— Большой вины у них, может, перед городом нет. Оставим их заложниками, а там, смотришь, обменяем на наших.

На том они порешили.

— Для людей твоих место выделено, захотят селиться — пусть строятся. И лес им будет, и камень. — Воевода посмотрел в сторону Довмонтова отряда: — Для баб с малыми детьми и сегодня крыши найдём, не звери. Самого же, если не побрезгуешь, приглашает тебя посадник.

Люди уже были готовы и ждали знака Довмонта.

Поначалу воевода думал сразу сказать про князя Герденю. Но в последний миг себя удержал.

Хорошо ли, едва встретившись, рассказывать о своей слабости, просить помощи. Хотя Довмонт понимал, что не на посиделки и не на распевки его приглашают. А коли он воин, так и придётся ему воевать, защищая новый дом.

Не знал воевода, что первое испытание их уже ждёт. Дорога шла через светлую берёзовую рощу, берёзы стояли не часто, как это бывает в гнилых местах, дорога стала шире, и чувствовалось, что город совсем рядом. Неожиданно ветер принёс запах дыма.

Довмонт ехал теперь впереди отряда, рядом с Давидом Якуновичем. Чуть позади были дядька Лука, псковские бояре.

Они тоже ощутили дым, взглянули друг на друга и заторопили лошадей.

А когда кончилась роща и дорога вышла на широкое поле, вдоль всего дальнего края которого стояли высокие рубленые избы, они увидели и пламя. В лучах солнца огонь, поднимавшийся над крышами, был бледным и накрывал несколько домов.

— Завеличье горит! — крикнул Давид Якунович и, оглянувшись на гостей, погнал коня к пожару.

Псковские бояре, ратники бросились за ним врассыпную по полю. Довмонт оглянулся на свою дружину. Дядька Лука мгновенно понял и согласно кивнул. Долгая сушь сделала своё дело. Как бы ни береглись люди, если неделями палит жаркое белёсое солнце — жди беды. А может, и нечисть какая, пожелав отомстить человеку, наводит на него огонь. Взметнувшись над одним домом, пламя быстро начинает пожирать и соседние.

Так было и теперь. Хотя они спешили, гнали коней, но когда приблизились — уже с десятком домов можно было навсегда проститься. Да и стены соседних, рубленные из толстых брёвен, тоже начинали дымиться.

По наплавному мосту через реку бежали на помощь люди с крючьями, топорами. Вокруг стоял бабий визг и вой, диким ором кричали животные, что были заперты в горящем хлеве. Люди, с перемазанными сажей лицами, вытаскивали из изб, что стояли поблизости, пожитки. А к горящим домам было невозможно приблизиться — такой от них исходил жар. Воздух был раскалён, и пламя, словно передразнивая плачущих баб, упоённо подвывало.

Довмонт понял: стоит немного промедлить, и сгорит весь конец — все дома, что построены напротив возвышающегося детинца на берегу реки Великой.

Ратники, дружинники, оба воеводы, сам князь, не сговариваясь, бросились растаскивать избы — но не те, что уже дымились, к ним и приблизиться было невозможно, и даже не соседние с ними, а те, что стояли чуть дальше. Хорошо, что у каждого воина есть при себе боевой топорик, который и в битве поможет, и в любом деле выручит. Впятером, вонзив топоры в сухие толстые брёвна, они раскатывали избы, оберегаясь от падающей кровли, и оттаскивали брёвна подальше, где им было не страшно пламя. Хозяева жилищ помогали в этом разрушении, потому что только так можно было спасти хоть часть своего добра, а главное — не превратить всё поселение в пепелище.

Неожиданно Довмонт увидел и стареющего рыцаря. Лукас фон Зальцбург, такой же грязный, как многие, упоённо вместе со всеми растаскивал брёвна, выкрикивая яростные немецкие ругательства.

Развалив дальние избы, они пошли на те, которые были ближе к огню, прикрываясь от жара. Рядом с Довмонтом орудовали оба воеводы — дядька Лука и Давид Якунович, оба с почерневшими от гари и блестящими от пота лицами.

— Что, князь, не ожидал такой встречи? — выкрикнул псковский воевода. — Да и я тоже не ждал.

На некоторых дымилась одежда, они бежали к реке, окунались и возвращались обратно. Мокрое платье высыхало мгновенно. Неожиданно рядом с ними оказалась старуха, прибежавшая по мосту с другой стороны реки, оттуда, где высилась крепость и стояла другая часть города.

— Тимофей! Тимофея моего кто видел?! — выкрикивала она, расталкивая людей.

— Где он был, твой Тимофей? — спросил воевода, распрямившись после очередного бревна.

— Где же ему быть, как не в избе! Люди, помогите, сгорит Тимофей.

— Которая тут твоя изба? — спросил Довмонт.

— Да вот же! — И старуха показала на один из дворов, к которому и приблизиться было невозможно.

— Попробуем вытащить его! — Довмонт оглянулся, отыскивая своих воинов. Одному в такое пекло было не войти.

— Стой, князь, — остановил его воевода, — твой немец уже успел.

Лукас фон Зальцбург, только что окунувшийся в реку, замотав голову чем-то мокрым, в обгорелых ошмётках, уже входил в дымящийся дом. Все приостановились, приумолкли, напряжённо ожидая, появится ли он назад.

И рыцарь появился, держа на руках короткое, без ног, тело.

— Тимофей! Добрый был воин и щитник знатный, — проговорил воевода, по-прежнему следя за немцем.

Рыцарь, держа безногого старика на руках, сделал несколько шагов, пошатнулся и упал вместе с ним на сухую, горячую землю.

К ним сразу подскочили, оттащили их в сторону. Постепенно пожар стал затихать. Дома, которые загорелись первыми, превратились в огромные кучи мерцающих красным углей. Дойдя до пустого пространства, огонь останавливался, лишь горели кое-где нестрашным пламенем прутья и палки, брошенные на земле.

Но не зря рассказывали в других русских городах об удивительных особенностях псковского житья-бытья.

— Мало что все улицы и дворы замощены, всякая улица там — словно единый дом, словно братья и сёстры! — изумлялся какой-нибудь рязанец или суздалец, побывав во Пскове.

А и верно: то ли установил так в забытые древние времена какой мудрый человек, или сами жители порешили однажды, но только главные дела исполнялись во Пскове вместе — улицами и концами. Вместе строили деревянные мостовые, копали канавы, потому Псков и гордился особенной чистотой. А уж если в каком дворе случалась беда — отец семейства погибал по ратному делу, старики ли оставались одни беспомощные, или многодетный вдовец хоронил жену, — улица никогда не бросала их. На то были уличанские старосты, которых выбирали каждый год, да и просто сосед заботился о соседе.

Потому едва одни стали отходить от пожара, а другие даже со смехом вспоминать о своих нелепых поступках во время тушения, как тут же стали и расселяться по дворам, сбережённым от огня. А таких в Завеличье было много больше, чем сгоревших.

— Литвинов надо благодарить, не пошли Бог вовремя литвинов — все улицы бы спалились, — повторяли жители, а потому стали звать их под свои крыши, хотя бы на первую ночь.

Десятка полтора человек — псковитяне и из Довмонтовой дружины — сильно пострадали во время тушения. У некоторых вместо обгоревших волос на голове зияли водянистые раны, у других были обожжены плечи, спины, ноги. Но особенно обгорели немецкий рыцарь и безногий старик, которого он вытащил из дымящегося дома.

И тут перед Довмонтом возник Убайд:

— О страдальцах не думай, князь, мы с учителем поможем им.

— Я помочь, помочь, — согласно закивал старик Ибн Хафиз.

— Кто такие? — удивился псковский воевода.

— Лекари, у рыцарей отбили. Говорят, у себя в стране знаменитые люди, — объяснил дядька Лука.

Ибн Хафиз снял с ослика, который послушно стоял рядом, свой большой соломенный плетёный кузов, раскрыл его, расстелил на земле кусок ткани и, приговаривая что-то под нос на своём языке, выставил несколько глиняных горшочков, покрытых цветной эмалью.

Убайд, со своей разбойничьей рожей, тоже склонился над горшочками, о чём-то спрашивал учителя, тот ему отвечал. А потом Убайд принялся обходить всех обгоревших, что сидели у реки, слегка постанывая. Осторожно касаясь пальцами, он принялся наносить им мази на раны.

С этими мазями разбойничья рожа подошёл и к князю. У Довмонта тоже было слегка обожжено плечо: упал сверху горящий кусок дерева, взметнувшийся к небу вместе с пламенем. И когда Убайд коснулся пальцами его раны, Довмонт ощутил приятную свежесть, а на лице ученика знаменитого лекаря была такая нежность, какая бывает лишь у матери, баюкающей младенца.

— Беда, совсем беда, — показал он Довмонту на рыцаря-немца, который сидел, полуприкрыв глаза, в забытьи, — такой сильно обгорелый не живёт. Другие живут, и безногий живёт, а рыцаря к себе зовёт его Бог. Но мы будем стараться.

— Всё в руках Божиих, — подтвердил воевода слова иноверца.

Посадник Борис отдал прежний свой дом старшему сыну, а сам переселился в новые хоромы, недавно выстроенные. Как все улицы и дворы во Пскове, посадников двор тоже был замощён, и в дальних углах дерево ещё не потеряло свежести.

Главная часть города располагалась на мысе между реками Великой и Пековой. Там стояли хоромы псковских бояр, пустующий княжий терем. Вблизи высилась каменная стена крома-кремля. За боярскими хоромами было знаменитое место — торг. А дальше, до Усохи — старинного русла реки Псковы, — дома посадских людей.

Смыв сажу и переодевшись в новое, Довмонт с дядькой Лукой и знатными своими дворянами проехали по наплавному мосту, под которым плескались воды, поднялись по высокому берегу и вошли в городские ворота с двумя сторожевыми башнями по бокам. Это была деревянная стена, она охраняла старинную часть посада. Довмонта сопровождал воевода с псковскими боярами. На них глазели псковские жители: не каждый день просят у города убежища литовские князья со своим родом. Так они и приблизились к посадниковым хоромам.

Степенной посадник Гаврило Лубинич вышел встречать их к воротам, слуги приняли коней, а он сам повёл гостей в летний дом к застолью.

Едва они взглянули друг на друга — как сразу друг другу и понравились.

— Что, князь, — улыбаясь, пошутил посадник, когда удобно рассадил почётных гостей по лавкам, — ещё и в город не въехал, а уже помощь подал? Помощь твоя нам понадобится, и скоро, только об этом поговорим поутру, а сейчас отдыхайте после дальней дороги.

Было видно, что хозяин старался ублажить гостей яствами. Возвышался здесь и жареный лебедь на подносе, чудесно убранный перьями, словно живой, и молочные поросята, принесённые слугами прямо с вертелами, на которых они запекались, и кой-какие заморские кушанья, которые Довмонт пробовал впервые.

Довмонт с удовольствием оглядывал добротный новый дом, крепкие широкие лавки с узорами по бокам, выбеленную скатерть с красными цветистыми узорами. И так ему захотелось домашнего уюта — того, что устраивали они в своих хоромах вдвоём с его девочкой, с его красавицей Анной.

Только гости с хозяевами расположились к доброй беседе, только появились гусляры, как на улице послышался конский топот, шум голосов, кто-то требовал хозяина, а кто-то его не пускал.

Потом появился слуга, и по лицу его было понятно, что он должен сказать посаднику важное.

— Простите, гости дорогие, — извинился, улыбнувшись, степенной посадник, — что там у тебя? Комары заели или блоха загрызла?

Слуга приблизился к самому уху хозяина и принялся что-то шептать.

— Ладно, ступай, скажи, чтоб собрали уличанских старост, — отпустил его посадник, нахмурясь.

Довмонт взглянул на другую половину стола, где сидел воевода Давид Якунович, и увидел, как напряглось его лицо.

Воевода как бы слал посаднику через стол вопрос, и тот понял, согласно кивнул.

— Вот так, гости дорогие, хотели мы об этом деле завести разговор не сегодня, да только время не позволяет ждать.

— Неужели так-таки выходят? — не сдержался и перебил посадника кто-то из молодых псковских бояр.

Но посадник остановил его одним движением ладони.

— Вы и сами поняли, что из-за пустяка в нашу беседу вламываться не стали бы... — Хозяин помолчал, — видимо, подбирал слова, которыми собрался сообщить важное известие.

А известие, как догадывался Довмонт, было срочное и не из приятных.

— А всё твой недруг, князь, Герденя, да и наш тоже. Как другой твой враг, Войшелг, поставил его княжить в Полоцке, так он и развоевался. Теперь выходит на Леонтия со своим войском.

Сидевший рядом с князем дядька Лука, сведущий в христианских праздниках, тихо подсказал:

— Завтра Тимофея, — стало быть, десятое июня, Леонтия же — через восемь дён после Тимофея.

— Хорошо, что вовремя прознали и лазутчики к нему засланы. Вот и вся наша новость, гости дорогие, — закончил посадник. — Неловко вас просить с коня на коня, да кроме вас, помочь сегодня некому.

— Лазутчики не напутали? — спросил дядька Лука.

— Лазутчики — люди верные.

— Мы готовы, — проговорил Довмонт, однако так не хотелось ему не то что на битву, а даже от застолья подниматься. Но уж если напросился на чужой угол, изволь и дом хозяина защищать.

— Другого от тебя и не ждали, князь.

Если собрать по посаду всех мужчин, способных нести оружие, считая и Запсковье и Завеличье, то наберётся побольше тысячи. Так что город оборонить есть кем. Да если ещё Довмонтовы добавятся люди — то не так и страшно.

План у воеводы был такой: завтра объявить на вече о военной угрозе, за три-четыре дня собрать ополчение из ремесленных людей, а там как раз войско Гердени и подойдёт. Дружину же Довмонта можно поставить в засаду. Люди заодно передохнут от похода.

План этот был хорош тем, что можно за родными стенами отсидеться.

Довмонт видел, что и бояре, и старшины с концов — все были с таким планом согласны. Дело привычное — мало, что ли, врагов к городу подходило. Постоят и уйдут.

Правда, обычно посылали на выручку за новгородцами. Город городу всегда помогал. А тут дела складывались иначе. И отсидеться тоже не всегда удавалось. Впустили же немцев при Твердиле Иванковиче, а потом молили о помощи великого князя Александра Ярославича Невского.

Воевода договорил, и все повернулись к Довмонту.

— Я так понял, что от Полоцкой земли до Псковской по сухой погоде дней пять-шесть пути? Так стоит ли нам дожидаться их здесь? Я бы по ним на их же земле и ударил!

Предложение было необычным, и не все сразу поняли, о чём сказал князь.

— Завтрашний день на сборы, послезавтра, как рассветёт, выходим. К Гердене у меня и свой счёт. Лазутчики говорят, где он назначил место сбора? За Полоцком, в охотницком урочище? Пусть они там и собираются. А мы по их городу ударим. И заставим их выступить против нас в беспорядке. Пускай они не посады псковских жителей жгут, а свои тушат.

Теперь, услышав неожиданное предложение литовского князя, все снова повернулись к воеводе.

— Хорош план, да уж больно смел. И кто пойдёт за тобой, князь? Одной твоей дружины мало. Я могу сотни три ратников дать, сам вместе с ними. А жители — они привыкли родные стены защищать, их на чужие земли никаким не заманишь подарком.

— Их и не надо, от них только помеха. Если же твои ратники готовы, так и я готов. Я бы и завтра вышел, только есть у меня одна причина.

— Ну, завтрашний-то день так или иначе на сборы, — вставил степенной посадник. — И что у тебя за причина, князь?

Степенной посадник спросил с улыбкой, но Довмонт почувствовал, как все остальные насторожились.

— Такая причина, что о ней тоже неловко сразу заговаривать. Если бы не спешить, так сегодня бы и смолчал. Причина у меня и у дружины важная — хотим стать одной с вами веры.

Присутствующие на совете с облегчением задвигались, заулыбались.

— Доброе решение, князь, — продолжая улыбаться, произнёс посадник. — А то, пока ты говорил, я чего не передумал.

— Если вы селите нас на своей земле, а мы её станем оборонять и хотим верить друг другу, надо, чтобы во всём было согласие. А раз послезавтра уходим на битву, остаётся один день, завтрашний, чтобы креститься. Пусть же он не пропадёт впустую.

Ещё только посветлело небо и раздвинулась ночная тьма, как войско вышло. Стояла всё та же сушь, что и последние недели. Болота пересохли, реки, которые прежде преодолевали вплавь, тоже усохли, и потому воины двигались быстро.

Не думал Довмонт, что так быстро их сведёт судьба с Герденей. Порой даже считал, что расстались они навсегда. И вот — случай расквитаться за все обиды, унижения и несчастья последних лет.

Именно он, Герденя, верный прислужник Миндовга, больше всех виноват в печалях последних лет. Именно он прибыл тогда посыльным от великого князя.

— Привёз вам скорбную весть, — сказал тогда Герденя, — тебе, Довмонт, и тебе, Аннушка.

Довмонт знал, что старшая сестра его жены последние месяцы болела.

— По воле богов земные страдания твоей сестры закончились.

Довмонт готовил дружину к походу на Брянск и не мог покинуть замок — через несколько дней он должен был выходить.

— Великий князь понимает, что важное дело не отпустит тебя, Довмонт, попрощаться с его покойной женою. Но ждёт, что Анна срочно отбудет для прощания. Такова была последняя воля умершей. Она просила не хоронить её, пока не приедет Анна.

Лицом своим Герденя показывал тогда такую грусть, такое изображал сочувствие, что и Анна и Довмонт во всём ему поверили. Неужели это было притворство? Неужели тогда и началось исполнение мерзостного, коварного плана?! И Анна, видимо, что-то почувствовала: «Не хочу без тебя ехать». Довмонт и теперь помнил огромные её глаза, полные слёз и печали. Словно знала она о скорых бедах.

— Не пускай меня одну. Возьми хоть малую дружину, но поедем вместе! — уговаривала она.

И Довмонт тоже заразился её тревогой, собрался проводить её, но Герденя, быстро отошедший от скорби, похохатывая, стал отговаривать:

— Ты, князь, словно баба, ещё подпусти слезу! Или за меня боишься, что от соблазна перед твоей красавицей не устою? Так я на чужих жён не падок, со своей еле уживаюсь.

Он ходил по их замку, недавно построенному немецкими мастерами, перетрогал каждую вещицу, руки у него были всегда жадные, — об этой его привычке брать без спросу чужое знали многие. Потом выпросил у Довмонта кинжал, сделанный в дальних заморских странах, — про кинжал знающие люди говорили, что он выкован по древним рецептам, называли индийских мастеров. Об Индии рассказывали много чудесного: что вместо лошадей люди там ездят на громадных, но смирных чудовищах — слонах, причём устанавливают на спину слону целый разукрашенный дом да так и едут. Или, например, что леса там полны диких людей, заросших косматой шерстью. Те люди не знают языка, не имеют разума и зовут их потому обезьянами. Не всем таким россказням Довмонт доверял, но что кинжал индийской работы — поверил сразу. Даже и рукоятка была у него необычная — из кости того самого чудища, на спину которого можно установить целый дом. Кинжал этот достался Довмонту в битве, владел им прежде поверженный Довмонтовым мечом немецкий рыцарь. У кинжала и лезвие было не прямое, а изогнутое месяцем, так что удобно им было не только колоть, но и резать. К тому же лезвие это никогда не затупится — так уверяли знающие мастера. И Герденя едва дотронулся до редкостного оружия, словно прилип к нему. Всё трогал, гладил лезвие, возвращал со вздохом в богатые, отделанные драгоценными каменьями ножны, снова вытаскивал.

— Подари ты ему, — шепнула тогда Анна, — видишь, как мучается!

Хорошо же он отплатил Довмонту за этот подарок!

— А помогает нам погода, князь, — сказал на третий день пути воевода. — Хаживал я и прежде этой дорогой, но столь быстро полоцких земель не достигал. В другие годы путь этот и вовсе не бывает проезжим.

Лазутчики, которых воевода регулярно высылал вперёд, докладывали: впереди всё спокойно. Дважды попадались им небольшие шайки разбойников. Первую изрубили псковичи — за теми разбойниками давно уже охотились, много зла они причинили и путникам, и окрестным сёлам. Сопротивлялись разбойники остервенело, потому и были изрублены. Вторые, наоборот, сдались сами и даже вызвались проводить более коротким путём. Дорога была проложена вокруг великих болот, из-за суши можно было пройти через недавние топи насквозь. Люди эти были не из пропащих — обычные мужики-горемыки из ближнего селения, которое дотла сожгла другая шайка, делавшая набеги с Полоцкой земли. Всё их нажитое добро увели, угнали и жён с детьми, и скотину. Но шестеро мужиков ловили рыбу на озере и спаслись. А теперь стали промышлять на большой дороге. Они запросились в псковское войско, воевода согласился их взять, но Довмонт на всякий случай велел за ними присматривать. Главное — подойти неожиданно, самим не попасться в ловушку, а потому ни за что их вперёд себя не пускать, чтобы никто не сумел донести Гердене.

Вместе с князем в соборе Святой Троицы крестились все его люди.

— При крещении душа человеческая обретает Господа, тело — сосуд, в котором душа содержится, как бы рождается заново, и потому следует взять тебе, князь, новое имя. Сегодня день памяти святого Тимофея Газского, сотворившего множество добрых дел, а потому советую взять его имя. И будет он тогда твоим небесным покровителем, — так наставлял его отец Кирилл, священник.

Слова его звучали и сурово и добро, а смотрел он на князя так, словно видел все его прошлые дни и предвидел будущие.

У народа литовского были свои старинные боги. Род Довмонта, как и многие другие роды, поклонялся небесному громовержцу Перкунасу. Знающие люди утверждали, что Перкунас — тот же старый, свергнутый бог русичей, которого те называли Перуном.

Литовские князья издавна женились на русских. И когда русская жена молилась своему Христу, ей не мешали. Но сыновей, едва они начинали уверенно бегать, отдавали на воспитание мужчинам. В туманной памяти о первых годах у Довмонта всплывали рассказы матери о подвигах и жертве Христа. Она даже в храм его приводила. Да и сам он несколько раз с любопытством заглядывал. Однако больше доверял оберегам. Только не уберегли они его от несчастий.

После крещения его воины получили тоже новые имена. Странно, смешно, непривычно звучали они — на них откликались те же люди, только под рубахами у них теперь были кресты. Один лишь дядька Лука остался при своём христианском имени. Правда, чтобы не путать его с другим Лукой, псковичом, уличанским старостой, ему уже дали прозвище Лука Литвин.

В тот же день, ближе к вечеру, Довмонт навестил немецкого рыцаря. Рыцарь лежал в доме у молодой вдовы. Муж её, как сказали князю, был зимою убит такими же рыцарями на Псковской земле. У вдовы была девочка лет семи. Она занималась рукоделием, одновременно отгоняя берёзовой веткой мух от воспалённого тела рыцаря. Немец глаз не открыл, хрипло дыша, он лишь негромко постанывал.

— Ты его береги. Жив будет, награжу, — сказал ей литовский князь.

— Всё, что бусурманами велено, всё исполняю, — отвечала молодая вдова, скорбно опустив глаза. — Только боюсь, он не жилец.

— Что ещё за бусурмане? — удивился Довмонт.

— А лекари бусурманские — старик да этот, с разбойничьей рожей.

— То не разбойник, то его ученик и толмач.

Навестил он и мать. Мать едва вставала, но счастливо улыбнулась, увидев его.

— Покажи-ка крестик, — попросила она его, словно малого ребёнка.

Он тихо засмеялся, обнажил грудь, и она перекрестила его.

— Да помогут тебе святые угодники. Ежели Евпраксия станет проситься с гобой, ты её послушай, — сказала она на прощание, — возьми сюда. И себя, себя побереги.

Княгиня Евпраксия была сестрой матери Довмонта.

Город Полоцк, как и Псков, стоял при слиянии двух рек. Воды небольшой реки Полоты втекали в более широкую и полноводную Двину. Полоцк и назвали в честь Полоты. Стоял этот город ещё в дорюриковы времена. И два века, после варяжского князя Ригволода, правили в нём Рюриковичи, следовательно, полоцкие земли входили в Киевскую Русь. Последний русский князь, Брячислав, выдал свою дочь замуж за молодого видного красавца Александра Ярославича Невского. Свадьба была назначена на дни, когда неисчислимое Батыево войско, уничтожив множество русских городов, направилось селигерским путём к Великому Новгороду. Молодые сомневались — не отменить ли свадьбу, а потом решили устроить её назло врагу. И свершилось чудо: татарское воинство, не дойдя ста вёрст до Новгорода, повернуло назад. Однако Брячислав был последним из русских князей, кто правил в Полоцке долго и на радость жителям. Единая Русь рвалась на огрызки — удельные княжества, Миндовг же был рядом, он собирал литовские земли, нацеливался на русские, и его князья в набегах доходили до Твери. Брячислав последним из князей не только дожил до старости, но и умер в Полоцке своею смертью. Похоронив его, жители пригласили на княжение племянника Миндовга Товтивила.

— Добрее Товтивила я человека не знаю. — Эти слова отца Довмонт помнил хорошо.

Государство, которое создавал Миндовг, состояло вперемежку из русских и литовских земель. Создавал, да не создал. Не поддайся на старости лет любовной похоти, не забудь обо всём из-за Анны, другая бы у него была слава и другая кончина. Теперь же ни Товтивила не стало, ни брата его Тройната.

Полоцку же и вовсе не повезло. Герденя, который был поставлен в город на княжение, мог принести только несчастье.

Не дойдя немного до края лесов, войско остановилось. В пути воевода несколько раз подбирал своих людей, которые тайно присматривали за тем, что делалось в городе. По их словам получалось, что в городе всё спокойно, Герденя же дожидается в дубовых рощах подхода ещё нескольких бояр с дружинами, чтобы скорым броском достичь Пскова и, неожиданно набросившись на соседей, присоединить их к Полоцкой земле.

— А всё жадность, — неодобрительно проговорил воевода, — не даёт дураку покоя.

Сговорились ли Миндовг с Герденей обо всём раньше, или мысль о мерзком предательстве пришла им, когда Анна прибыла на похороны? Теперь и это можно будет выпытать у князя Гердени, если Довмонту удастся потрогать своим мечом его горло. А также и казну обратно забрать. Войшелг, отняв княжество у Довмонта, передал за верное прислужничество Гердене и большую часть его казны. Хорошо, дядька Лука малую казну всегда берег при себе, а то бы были они теперь нищими князем и воеводой над нищей дружиной.

Войско встало на отдых, а Довмонт решил сам лично осмотреть подходы к городу и, если удастся, побывать в самом городе.

Дядька Лука тоже пожелал с ним ехать, но вдвоём-то их обязательно кто-нибудь бы узнал.

— А ежели что с вами обоими приключится, дружину свою на кого оставите? — Этот вопрос воеводы Давида Якуновича всё и решил.

Прав был воевода. Он и князя отговаривал соваться волку в пасть.

— Не княжеское это дело — быть соглядатаем в чужом городе, князья дружины на битву ведут, а не шастают в одежде простых воинов по вражеским местам, — сердито внушал воевода.

И он был прав, но прав был и Довмонт — слишком малы у них были силы, чтобы лезть в битву, не зная местности.

Довмонт выбрал себе напарника — молодого шустрого дружинника, при крещении взявшего имя Василий. Он давно уже нравился Довмонту за весёлую храбрость и скорый ум. Третьего же дал сам воевода. Это был один из лазутчиков, который, как он сказал про себя, знает в городе все ходы и выходы.

Пришлось оставить и своего вороного, да и воинскую одежду взять победнее, и они выехали из леса. Решили назваться они воинами того самого боярина, дружину которого поджидал Герденя. Дескать, приотстали, потерялись, а теперь ищут место, где собирается войско.

Купол полоцкого храма виднелся на другом берегу реки, но до реки надо было преодолеть широченное поле.

Однако им через поле идти было не надо — нехорошо мозолить глаза тем, кто на том берегу, — и они прошли лесом вниз по течению реки, так чтобы из города во время переправы их не видели. Туда, где высокий лес переходил в кусты орешника, потом ольхи и вплотную примыкал к реке. В этом месте они, быстро скинув одежду, связав её в узлы и нагрузив оружие на коней, и переплыли реку.

Теперь надо было объехать по полукругу, чтобы появиться перед городом с другой стороны. Город был окружён высокой деревянной стеной.

— Тоже пока не строят каменной кладки, ленятся, — проговорил Василий.

Платье на них было то, что носили в Литве, и потому, когда они появились перед городскими воротами, никто и не удивился.

— Кто такие? — спросил для порядка стражник.

Объясняться было поручено Василию. Он и сказал, кто они и зачем.

— Так вам надо вон в ту сторону ехать. — Стражник рассмеялся и показал рукой сторону, куда им следовало повернуть. — Вот нескладыки, среди трёх дубов заблудились. Поспешайте, не то завтра утром войско уйдёт псковичей бить.

— Мы ещё хотим должок с его брательника получить, — Василий кивнул на лазутчика, — с горшечника, Петруся.

— Есть такой. Горшками станете брать или чем?

— А чем даст, тем и возьмём, хоть бы и брагой.

— Коли брагой — мне поднести не забудьте, иначе не выпущу, — то ли пошутил, то ли пообещал всерьёз стражник. Я, мол, сказал, а вы понимайте, как желаете.

Пока стражник с Василием перебрасывались шутками, Довмонт незаметно оглядывал стены, устройство ворот.

«Спросить бы его, где Герденя и княгиня Евпраксия, — думал Довмонт. — Хорошо бы, удалось захватить князя».

Только спрашивать об этом было опасно: а ну как заподозрит что?

Пришлось войти в город, хотя главные сведения — подтверждение того, что войско выходит завтра, — были получены и можно было вернуться. Однако и поворачивать назад после разговора со стражником, от самых ворот, тоже было невозможно. Теперь, даже если ничего в городе не делать, всё равно надо было где-то хоть немного побродить.

— А пойдёмте и в самом деле к брату, — предложил лазутчик.

Но не успели они сделать несколько шагов, как на Василия кто-то радостно бросился. Это был верзила дружинник с откормленной, толстой рожей.

— А я слышал, ты со своим князем на Русь подался!

— Скажешь тоже! Князь, может, и подался, не ведаю, а я тут. Чего я на Руси не видал?

— Ну люди врут! Мне-то всё равно — что одному князю служить, что другому, лишь бы уговор соблюдал. Я и сам князя поменял, сейчас служу у Войтылы. А ты у кого?

— Я-то?

Довмонт почувствовал, как Василий напрягся, соображая, чьё бы имя назвать. Стражнику у ворот они сказали, что служат у Войтылы.

— Так мы у самого у Гердени служим, — вставил скорее он, чтобы не была видна заминка Василия.

— Ну и как он? Не слишком лютый?

— Да нет, он не лютый, только жадный.

— Про это мы слыхали, — согласился верзила и всмотрелся повнимательней в лицо Довмонта: — Где-то я тебя видел, парень. Точно, где-то мы с тобою встречались.

Довмонт и сам вспомнил этого толсторожего. Два года назад, когда покойный князь Тройнат назначил тайную встречу, этот верзила был тогда среди тех дружинников, кто охранял его. Вот, значит, к кому он переметнулся. И видеть мог он Довмонта не раз и не два.

— Ещё бы не видеть, если он тут только и толчётся, ты его в городе и видел, — подхватил Василий, — скажи лучше, сам-то сейчас куда?

— Куда все, — рассмеялся толсторожий, — уж заждались. Удивляюсь, почему вы не там?

— До заката будем, а даже если и до рассвета, никакого худа не будет. — И Василий подмигнул верзиле. — Нам главное, чтоб ночь не прошла впустую!

Довмонт мысленно похвалил парня. Так ловко подвести разговор к завтрашнему утру!

— Где же я тебя видел? — не обращая внимания на слова Василия, вдруг снова повторил верзила.

— Ладно, завтра свидимся и вспомнишь. У нас ещё есть тут малое дельце одно. — И Василий со смехом тронул лошадь. Продолжать разговор было опасно. Как повёл бы себя толсторожий, узнай он князя?

— Ну, князь, надо с этого места быстро уходить, — проговорил лазутчик. — Как бы не было худа. Бражки возьмём для стражника, и назад. У моего брата всё и узнаем про завтрашний день.

Лазутчик повернул лошадь в узкую улочку, где с трудом могли бы разойтись повозка со всадником. У дома с горшком на вывеске они остановились. Сошли на землю, привязали лошадей к толстому бронзовому кольцу. Двери дома были открыты, внутри на земляном полу лежала небольшая кучка красноватой глины, на лавке стояли в ряд несколько сырых горшков и откуда-то сблизи тянуло запахом очага. Сам же хозяин стоял прямо в дверях перед гончарным станком и, нажимая ногой на педаль, крутил гончарный круг.

— Кого принесло! — сказал он, обрадовавшись. — А это кто такие? Приятели или с делом?

— Приятели, привёл к тебе бражкой разжиться. Ты нам дай кувшинчик с собой, а завтра я с тобой разочтусь.

— Завтрашняя цена на товар всегда дороже будет, — пошутил горшечник.

Он остановил круг, соскрёб ножом с ладоней глину, ополоснул руки в большой миске с водой и отошёл в глубину мастерской.

— Уж ты, князь, его не обидь, как всё кончится. А завтра я ему передам. Он брат мне двоюродный, но словно родной.

— От себя отрываю, последний кувшин, — сказал горшечник, вернувшись. Нёс он объёмистый сосуд.

— Как там у Гердени, когда войско выходит, не слыхал?

— Почему не слыхал, если весь город об этом говорит. Он, Герденя, думал завтра дружины своих бояр дожидаться, а послезавтра выйти. Да какая-то сорока принесла на хвосте, будто там, во Пскове, уже Довмонт и сам собирается на нас напасть. То ли вышел уже из Пскова, то ли скоро выйдет. Сегодня у них совет был и решили: если утром бояр не дождутся, то в полдень и так и так выйти. Герденя хвалился, что псковское войско в лесу окружит — сейчас всюду сухо, — а Довмонта на цепи приведёт к Войшелгу. — Тут неожиданно горшечник посмотрел на Довмонта. — Где-то я твоего приятеля видел.

— А если и видел, так и что? — спросил Довмонт. — Знаю только, что горшки я у тебя не бил.

— Попробовал бы. Я б тебе сразу горшок на голову надел. Узнал бы иную жизнь.

— Брат мой, он такой, — подтвердил лазутчик с гордостью.

— И надел бы, не посмотрел, кто ты есть и кем сегодня зовёшься. — При этих словах горшечник лукаво подмигнул.

— Нам ехать надо, — решил вмешаться Василий.

— Ты вот что, добрый человек, — Довмонту захотелось как-то отблагодарить горшечника, по крайней мере сберечь его, — завтра мало ли что может быть, а потому тебе мой совет — мастерскую с утра не открывай, на двери же, едва станет светать, начерти белым большой горшок — он тебе будет вместо оберега, если здесь что случится.

— Вот я и говорю, что тебя раньше видел, — ответил хитро горшечник, — да только это один я знаю, а за совет — спасибо. Всё сделаю, как велели.

— Не дело столько браги отдавать стражнику, — сказал лазутчик, когда они снова сели на лошадей, — добра жаль: ему не на пользу и для нас подозрительно. Мы-то ему ничем не обязаны. Тебя, князь, не потчую, тебе тоже ни к чему, — указал на Василия лазутчик, — а мне в самый раз. — С этими словами он запрокинул кувшин и сделал отменный глоток.

— А ну стой, — воскликнул Василий, — сначала дело, потом веселье!

И Довмонт вдруг ощутил, насколько он сейчас находится во власти этих людей. Прав был псковский воевода. Здесь он как бы и не князь, а вовсе неизвестно кто. Даже приказать лазутчику не может толком.

Когда они подъехали к воротам, их встретил тот же стражник с длинным копьём.

— Держи, помни нашу доброту, — сказал Василий весело и перебросил ему с коня кувшин. — Мы тут немного побаловались, но и тебе осталось.

— Ого! Добрый был должник, — обрадовался тот, встряхнув жидкость в кувшине. — Чаще навещайте. Тут ещё один ваш проехал, толсторожий такой.

Можно было вздохнуть спокойно, так легко прошла вылазка в город. Они направили лошадей по тому же пути, по которому прибыли из-за реки, но успели отдалиться от ворот совсем немного. Только Василий, расслабившись, проговорил:

— А ведь хорошо сошло! — как тут же со стороны из-за стены выскочило пятеро всадников. Угрожающе выкрикивая что-то, всадники во весь опор мчались в их сторону. Переднего Довмонт узнал сразу. Это был тот самый мордоворот, который попался им, когда они только въезжали в город, и о котором говорил стражник.

— Стой, кому говорят! — злобно кричал он.

Под Довмонтом и лошадь была не та, и меч простоват, но, если других не было, приходилось испытывать их. А заодно, в который раз, и свою судьбу.

Река была уже близко.

— Ты — за реку и в стан, — скомандовал он лазутчику, одновременно перебрасывая из-за спины ножны и вытаскивая меч. — Сообщишь воеводам — нападать завтра, с рассветом. А мы — тут. Василий, ты готов? — Он повернулся к верному своему сопроводителю, который сегодня уже показывал дар изворотливости, а сейчас должен показать и другие свои умения.

Василий тоже быстро перебросил ножны и держал меч, испытывая остроту лезвия.

— Я-то готов, да не лучше ли и тебе, князь, за реку? Там ты нужнее будешь. Я бы один тут.

— Вдвоём отобьёмся. — И Довмонт послал коня навстречу всадникам.

— Ну, что вам? — громко спросил он.

— Взглянуть на тебя ещё раз надо, уж не сам ли князь Довмонт к нам пожаловал?

— Ну а если бы Довмонт, так и что?

— Будто сам не знаешь. Ежели ты Довмонт, мы тебя к князю Гердене доставим, — вполне миролюбиво объяснил старший из их компании, седоусый дружинник.

— Довмонт он, Довмонт! Говорю, признал его! Герденя серебра за него отсыплет! — Мордатый направил в сторону князя копьё. — А помнишь, князь, я тебя спросил, сколь долго будет ваша беседа с Тройнатом длиться? Ты меня даже взглядом не удостоил! Бросай меч, слезай с коня, пешим у меня пойдёшь! — вдруг закричал он, всё более разъяряясь.

— Ты сначала до него дотянись, до меча моего, — насмешливо ответил князь.

Длиннорукий, сидящий на худой лошади, не спеша стал готовить аркан. Зря он это сделал. Довмонт выхватил боевой топорик и бросил ему в лоб. И то ли железо на шлеме у воина было непрочно, то ли сила, с какой ударил топорик, была столь велика, но только топорик, пробив шлем, вошёл ровно посреди лба в голову, и несчастный воин стал медленно съезжать вбок с лошади, а топор, словно вогнанный в пень берёзовый, так и торчал у него изо лба.

Жаль, под Довмонтом был не его Неистовый, посбивали бы они сейчас на землю всех этих вояк, сдуру возмечтавших получить за него серебро от Гердени, потоптали бы их копытами. А сейчас приходилось рассчитывать только на себя да Василия.

— Слышь, князь, не дури, а то ведь зарубим! — всё ещё миролюбиво крикнул седоусый.

— Так ты ему нянькой быть захотел! — И мордоворот слегка хлестнул лошадь седоусого.

Лошадь рванулась вперёд, налетела на Василия. Василий слегка пошатнулся, но тут же взмахнул мечом и ударил по щиту неожиданного противника. Довмонт не стал дожидаться, пока трое окружат его, и сам ринулся на них. Первым он мечом достал мордатого. Удар пришёлся по правой руке, пониже плеча, и сквозь кольчугу проступила тёмная кровь.

— Сбивай, сбивай его с коня! — закричал мордатый, зажимая руку.

Но Довмонт успел развернуться, слегка отклонился от копья, которым молодой парень собирался его сбить. Парень не ожидал этого, замахивался со всею силой. Довмонт добавил к этому замаху совсем немного: очутившись за спиной парня, как бы погладил её мечом, а парень рухнул носом в землю. Лошадь его сделала несколько неуверенных шагов и отошла в сторону.

Довмонт, пока он не успел оправиться, слегка потоптал его копытами своего коня.

В это время седоусый каким-то образом сбросил с лошади Василия, но тому удалось сразу вскочить, он выхватил боевой нож и снизу ударил им в живот лошади седоусого, налёг на рукоятку, и лошадь не заржала, нет, она закричала, словно женщина, от отчаяния и боли, сразу хлынула парящая кровь, за ней внутренности. Василий успел отскочить, седоусый тоже пытался высвободить ногу с валящейся на бок скотины, но был ею подмят.

Василий резво вскочил на лошадь того, кто пытался ударить копьём Довмонта, и бросился догонять мордатого, который, увидев, как складывается дело, зажимая по-прежнему правую руку, начал пятиться, а потом и вовсе повернул коня. Он хотел погнать его в сторону ворот, но Василий удачно подрезал и стал оттеснять к реке.

Оставался пятый. Он ни разу не ввязался в сечу, даже меча не вынул.

— Лови своего мордатого, не то изрублю и тебя! — приказал Довмонт.

Пятый мгновение помедлил, а потом бросился наперерез мордовороту, сбил его с лошади, сам соскочил на землю и помог Василию связать его.

— Уж ты, князь, помилуй нас. Не хотели мы твоей крови, — проговорил седоусый.

Весь перемазанный в крови и земле, он выбрался из-под своей умирающей лошади.

— И я здесь не за вашей жизнью, — ответил Довмонт. — Да только сегодня отпустить не могу.

— Так и не отпускай. Повяжи и веди куда хочешь. Потом отпустишь. Век буду твоих богов молить за тебя. Баба у меня, деток трое, я бы и не впутался, если б не этот. — Седоусый показал на приближающегося повязанного мордоворота.

— Псы безродные! — заругался на него мордоворот. — Не послушались меня, были бы и живы-здоровы, и при серебре!

— Вяжи их тоже и веди к реке, — приказал Довмонт Василию.

— Вяжи, вяжи, слушай, что князь приказывает, только не убивай! — заторопился седоусый.

Вязать пришлось лишь троих. Первый, с топором во лбу, был мёртв. Тот, которого потоптал Довмонт конём, сам идти не мог, его взвалили на лошадь.

— Надобно ли тебе, князь, вплавь, если тут есть тайный брод? — спросил седоусый, когда они подобрались к реке. — Герденя о нём не знает, потому что он пришлый, дружинники его тоже не ведают, а я — я здесь мальчишкой раков ловил. — Он подвёл их к большой ольхе. — От этой ольхи к вербе на том берегу, узенько, по цепочке, по одному, в сушь — по подводным камушкам, всегда перебраться можно.

Его и послали переходить первым, предварительно развязав.

— Не убегу я, слово даю. У меня к нашему князю свой есть счёт, — уверил седоусый. — Он моего брата отправил на смерть.

Перешёл он широкую реку спокойно, и вода едва достигла его груди.

Скоро перебрались и остальные. Седоусый перебрался назад, на полоцкий берег, к остававшемуся Довмонту и перевёл свободных лошадей, с потоптанным ратником и привязанным оружием.

— Уж ты не гневайся, князь, — повторил он снова. — Своей волей я бы против тебя никогда не пошёл. И против Пскова с Новгородом не пойду. Отпусти нас с сотоварищем.

— Поможешь нам, отпущу, и никакой тебе обиды не сделаем.

...В лесу в условном месте их поджидали дядька Лука и псковский воевода Давид Якунович.

— Ну, князь, заставил ты нас здесь о тебе Бога молить!

Мордоворота с пораненной рукой и потоптанного конём воина они отдали Ибн Хафизу с Убайдом:

— Врачуйте, а то небось заскучали без дел.

В лесу под деревьями повсюду спали дружинники. Под огромной елью собрался военный совет: Довмонт и оба воеводы.

— Полочане на Псков нападать не хотят, это Герденя придумал, ему и нести ответ, — сказал Довмонт, — а город обижать не станем.

Псковский воевода с радостью поддержал:

— О том и хотел просить, князь. Пскову с Полоцком рядом ещё жить и жить...

— Герденя выходит в полдень, едва соединится с боярами. А потому нам надо войти в город, едва рассветёт. Последнюю ночь он станет проводить в своих хоромах. Я его привычки знаю. Нам надо тихо войти в город, не чиня обид жителям, захватить его покои, взять Герденю, казну и быстро удалиться за реку.

— А ежели Герденю в покоях не отыщем? — спросил дядька Лука.

— Лучше бы отыскать, — засмеялся Довмонт, — но, ежели не отыщем, беда небольшая, сам объявится.

— Это как же он так объявится? — с удивлением спросил Давид Якунович.

Было видно, что план ему не понравился.

— А вот как: Герденя едва узнает, что у него казну из города увели, так и вовсе обезумеет, бросится за нами вдогон. Мы же изобразим, будто бежим с казною ко Пскову. Герденя захочет нас догонять и кинется через реку с дружиной. Тут-то на реке и будет сеча. Они — раздетые, в беспорядке, мы — при всём оружии и доспехах.

Пока Довмонт рассказывал, лицо Давида Якуновича постепенно менялось и теперь выражало полное удовлетворение.

— Ну, князь! — сказал он с восторгом. — Придумал отменно. А ежели Герденю нам в городе захватить удастся, тогда как? Нам же не он сам нужен, нам нужно, чтобы его дружина на Псков не зарилась.

— Так же и будет. Узнав, что мы захватили князя в полон, целёхонькая его дружина бросится за нами. Нам только важно не показывать главные наши силы. Пускай их думают, что нас не более сотен двух.

Битва на двух берегах

ыл у Довмонта ещё один интерес в Полоцке. Об этом знал только дядька Лука, но и тот помалкивал. Жена Гердени, княгиня Евпраксия, приходилось ему тёткой по матери. Последний год Евпраксия жила словно в заточении, умоляла освободить её из плена, а также и от нелюбимого мужа.

«Не муж он мне, а мучитель, истязатель души и тела моего», — писала она в коротких весточках.

Евпраксия тоже была на тех похоронах. Миндовг рассчитывал на её помощь более всего. Но она с гневом отвергла его просьбы. Первая тайно послала она слугу к Довмонту с известием: «Приезжай скорей за супругою, здесь творится неладное». Ничего более сообщить она не могла, да и сообщать тогда было нечего. Сколько раз, вспоминая те дни, Довмонт корил себя за то, что не бросил дела, не помчался на выручку Анны. Известие он получил. Сам слуга княгини другого добавить не мог, лишь твердил своё: «Евпраксия зовёт, приезжай!» Он и не вскочил на коня, не отправился к Миндовгу. Решил, что пустяки пришли в голову тётке, — и как он предстанет вдруг перед великим князем?

Не окажись тогда под рукой у Миндовга её услужливый муж, миновали бы их многие страдания. Говорили, что с тех пор Евпраксия и Герденя живут словно враги, что он всюду держит её под замком.

Стоял град Полоцк при впадении Полоты в Двину ещё с дорюриковых времён. И кривичей, что селились в этих местах, называли полочанами. А если кто вспоминал годы великого князя Владимира Святого, то помнил и неудачное его сватовство к дочке полоцкого князя Рогнеде. Отцом красавицы Рогнеды был знаменитый варяжский князь Ригволод, и полоцкие земли ему достались в награду за верное служение великому воину Святославу. После гибели Святослава в схватке с печенегами Рогнеда была просватана за старшего его сына Ярополка, который воссел на великокняжеском столе в Киеве и отправил дружину в Новгород, пожелав изгнать оттуда Владимира. Но младший, Владимир, совершив у варягов ратные подвиги вместе со своим дядей-богатырём Добрыней, отвоевал у Ярополка киевского назад Новгород, а потом решил отнять и державу вместе с невестой.

Невеста была прекрасна, но кичлива. Она не видела прежде ни Ярополка, ни Владимира. Однако один сидел в Киеве и звался великим князем, другой только-только вернулся, и хотя подчинил себе Новгород, даже о самом появлении его на свет ходили смутные слухи. В Полоцке говорили, что матерью его была Малуша-ключница — то ли пленная дочь древлянского князя Мала, то ли просто обыкновенная рабыня. В любом случае Владимира можно было считать сыном рабыни, и ровней он Рогнеде никак не мог быть. Так считала красавица дочь Ригволода. Так послам Владимира и объяснила. Она только не успела разобраться, за кем сила.

Через несколько недель Владимир сам явился под стены Полоцка. Ригволод был уже стар, и в дружине его были всё больше постаревшие былые вояки. При Владимире же было огромное войско из варягов, новгородцев, чуди и кривичей. Варяги Ригволода соединились с варягами Владимира и сдали город без битвы. При взятии был убит сам князь с двумя сыновьями. А Рогнеда, теперь уже насильно, стала женой Владимира.

Однако с тех пор повелось непокорство полоцких князей великим князьям киевским. И уже во времена правления Владимирова сына, Ярослава Мудрого, пришлось тому воевать со своим племянником Брячиславом. Брячислав был молод, храбр, но не мудр. Сдуру он решил отвоевать себе независимость, а для того напал на новгородцев, когда те услали свою дружину в Киев. Ограбив город и набрав пленных, он, отяжелённый добычей, медленно возвращался назад. Он уже радовался победе и не догадывался, что недалеко от Пскова его поджидает Ярослав, прозванный Мудрым. Ярослав наказал грабителей, новгородцев отправил домой со своим добром, но самого юного князя пожалел и отпустил в Полоцк.

С тех пор город расстроился. Был в нём и детинец, почти как во Пскове, построили полочане и Софийский собор по примеру новгородского.

Даже когда после Брячислава занял княжий стол язычник Товтивил и то присоединял Полоцк к Великому княжеству Литовскому, то вновь становился сам по себе, в городе держалась православная вера. А потом и сам племянник Миндовга Товтивил стал православным. Хотя никто не мешал и язычникам поклоняться своим идолам. Так было и когда Миндовг сам был язычником, так оставалось, когда он поменял язычество на христианскую веру и принял от Папы Римского звание короля. И когда он снова отказался от христианства, обратившись к вере предков, полочане продолжали собираться на богослужения в собор Святой Софии. Так же было и теперь, при православном Войшелге, который оказался лютее лютого волка, карал направо и налево, не разбирая ни крестов, ни оберегов.

Незаметно переправиться через Двину нескольким людям можно и вблизи города, но не большому войску. Большому войску нужен простор. И как бы люди ни старались двигаться тихо, лошадям не прикажешь — обязательно три-четыре заржут, а ещё кто-нибудь громыхнёт оружием, кто-то щит уронит. Поэтому пришлось пройти в отдалении от реки лесом, далеко вниз по течению.

Место для переправы показал седоусый. Он всё больше нравился Довмонту, и даже Василий разговаривал с ним по-дружески, не как с врагом. Довмонт и отдал его под присмотр Василия.

Переправлялись по очереди. Сначала переправилось два десятка воинов Довмонта. Лошадей с навьюченными доспехами вели рядом. Так же рядом и плыли. Переправившись, быстро надели доспехи, и под их охраной пошла в воду вся дружина. Потом пошли псковичи. Довмонт никогда не переправлялся с дружиною без охраны на обоих берегах. Река как раз то место, где любой отменный воин превращается в мокрого безоружного голого мужика. И даже на своей земле при переправах князь выставлял охрану.

Над рекой клубился туман, расползался по полю. Некоторое время они шли вдоль реки, чтобы приблизиться к спящему городу.

— Не растерять бы нам друг друга, — с тревогой проговорил псковский воевода.

Туман и в самом деле, с одной стороны, скрывал их от врагов, но и делал невидимыми друг для друга.

— Думаю, встанете тут в засаде, за высоким кустарником, — сказал Довмонт. — Здесь он привык переправляться. Ежели Герденя прознает про нас, вы быстро уходите за реку. Герденя от этого и вовсе растеряется, не поймёт — то ли надо город спасать, то ли за вами гнаться.

— Если же он пойдёт к нам за реку? — спросил псковский воевода.

— Тогда мы ударим его сзади. Сами же мы двумястами войдём в город. Одну свою сотню с дядькой Лукою оставляю при вас.

— А ежели город он замкнёт?

— Отобьёмся, — уверенно сказал князь.

Воевода Давид Якунович был юным воином, когда полоумный сын покойного псковского князя Владимира Ярослав Владимирович, полюбивший рыцарство, навёл немцев на Псков. А посадник Твердило, тайно сговорившись с ними, открыл им среди ночи городские ворота. И псковичи, готовые стойко держаться, оказались под рыцарями. В белых плащах с большими чёрными крестами, рыцари считали православных язычниками и обращались с ними словно с диким стадом. Немало сынов из лучших семейств угнали они тогда как заложников. Давиду Якуновичу удалось укрыться, уйти в Новгород, где он присоединился к дружине князя Александра Ярославича Невского. Не подоспей молодой князь, не было бы ни Пскова, ни Новгорода, а стояли бы на их месте немецкие поселения. Уже в дневном переходе от Новгорода грабили и жгли деревни немецкие рыцари.

Скорым маршем дружина Александра Невского выбила тогда их из Пскова, а потом была тяжкая битва на Чудском озере. От той битвы остались навсегда у Давида Якуновича шрам на затылке да по шраму на плечах. А всё началось с измены.

Потому и сейчас тяжко думал псковский воевода, вглядываясь в ночную тьму. А ну как сговорился заранее обо всём Довмонт с Герденей? Нарочно запросил приюта у Пскова и увёл подальше от родного города псковских ратников, чтобы здесь их извести. Чего стоит обрушиться ему вместе с герденевскими воинами на него — и нет у Пскова защитников. Хорошо, что он повёл лишь две сотни, и если суждено им тут погибнуть на чужой стороне, так их и будет только две сотни, в городе же мужеского населения, способного взять оружие, ещё хватит.

Этим своим страхом не мог он поделиться ни с кем. Ни со своими, ни с Довмонтовым воеводой. Успокаивало лишь то, что оставил Довмонт во Пскове свою матерь да и у других литвинов остались матери, жёны, дети.

С тяжкими мыслями он вглядывался в белёсую гущу тумана, стараясь уловить хотя бы какой звук, какое движение. Но, кроме негромкого плеска речных волн, не слышалось ничего.

Ночью город спал. В темноте из-за стен слышно было лишь мычание скота, лай собак да покрик ночной стражи, которая обходила улицы с факелами в руках. Но в эту ночь факелы помогали мало. Почти до полуночи небо оставалось светлым, а потом с рек, озёр, низинных мест пополз на землю туман, клубы его словно растворили городские стены, дома.

Довмонт со своими двумястами воинами уходил от города, чтобы как можно дальше от посада выйти на главную дорогу, которая вела к городским воротам. Шли они медленно, почти ощупью. Седоусый вместе с Василием двигались первыми, за ними — сам князь, а следом и вся дружина.

Седоусый несколько раз слезал с лошади, осматривал землю, почти что обнюхивал её, снова садился на лошадь, а потом и вовсе решил идти рядом с нею пешим.

— Я ж только днём тут ездил, — виновато оправдывался он, — а чтоб ночью да в тумане — можно и дорогу упустить.

Этого Довмонт боялся не меньше, чем выйти прямо на лагерь Гердени.

— Не долго ли мы идём? — не выдержал наконец и Василий. — Смотри, ежели дорогу упустим.

— Что делать: твой меч, моя голова, — ответил седоусый. — Земельку понюхаю и скажу.

Он зачерпнул пригоршню слегка влажноватой земли, в самом деле понюхал и покачал головой:

— Не тут.

Пройдя ещё немного, седоусый снова остановился и снова зачерпнул землю.

— Пришли, — сообщил он Василию с князем и тихо рассмеялся. — Нашёл я дорогу, не потерял. По ней овец взад-вперёд гоняют, и она вся пропахла. — Он уверенно топнул ногой: — Вот она, дорога, стоим на ней. За поворотом роща.

Небо уже стало немного светлеть. Довмонт посмотрел туда, куда показывал седоусый, и увидел выделяющуюся в тумане тёмную стену. То был небольшой лес. Там можно было устроить короткий отдых.

Горожане ещё спят, а неподалёку за стенами начинается жизнь. Чьей-то корове медведь вырвал бок, хозяин успел вовремя зарезать её и везёт тушу на торг. Кто-то набрал молодых опят и грузит кузова на старую, с обвислой спиной, неспешную кобылу. С рассветом он уже у ворот, чтобы задолго до дневной жары удачно расстаться с добычей. Другие везут бьющую хвостами рыбу в корзинах, третьи — летние овощи, а кто решил, что самое время выгодно продать своё рукомесло, — грузит на воз плетёные кузова, белёные холсты. На торгу можно купить всё — от жеребёнка, который пока бежит свободно рядом с кобылой-матерью, до кольчужных рубах, кожаных подшлемников и могучей булавы с массивным навершием, из которого во все стороны торчат шипы.

У многих горожан хотя и есть свои огороды, да руки не доходят до землицы, всякий занят своим делом, при котором в городе состоит. Они тоже просыпаются, едва светать начинает, готовятся к началу торга.

А когда ночная стража, совершив последний обход, оповестит о начале дня, открываются дубовые, обитые железом ворота и начинается всем привычная жизнь.

В это утро в Полоцке жители просыпались спокойно. Князь Герденя увёл дружину к дубравам, что росли вдоль Двины. Князь собирался в полдень пойти на Псковскую землю. Он поджидал лишь нескольких бояр, которые задержались со своими дружинами. К походу Гердени полочане относились по-разному. Те, у кого были родственники на Псковской земле, — не одобряли.

— Нам что, своей земли мало, — ворчали они, — всё им, князьям, неймётся, всё на чужое зарятся.

Псков и Полоцк как-никак были соседями, хоть и лежали между ними безоглядные топи, а с соседями воевать негоже.

Но были и другие — те, что пришли в город вместе с Миндовгом и Герденей.

Они понимали, что лучшего времени повоевать Псков нет. Псковичи князя своего прогнали, он ушёл с дружиною к отцу, умываясь слезами. Отец же — великий князь Ярослав Ярославич, брат Александра Невского, скорее не по заслугам получил великое княжение, а по старшинству. И стоит он теперь где-то за Владимиром, хоть приняли у себя новгородцы его княжение. Так что те, кто уходит в поход, с пустыми руками не вернутся. И добра привезут, и людишек пригонят, а то и вовсе присоединят к Полоцкой земле псковские угодья.

Литовский то ли боярин, то ли князь, который приближался не то чтобы слишком быстро, но нельзя сказать, что и не спеша, к городу по дороге в окружении десятка двух дружинников, тревоги не вызвал. Стражники увидели его издалека. В эти дни много литовских бояр присоединялось к войску Гердени. Подъедут, спросят князя, а им ответят, что Герденя у дубрав. Они и повернут туда. А могут заглянуть и в город: перед походом мало ли у кого какие надобности.

В отдалении пылила ещё одна группа всадников, побольше, тоже в литовском платье, — все спешили до полудня соединиться с князем. Вот их-то обязательно надо повернуть к дубраве, чтоб не набедокурили чего, не надо им всем сразу быть в городе. И когда первая группа литовских воинов подъехала ближе, стражники им указали в сторону дубравы, но в город их пропустили. А дальше произошло невообразимое. Несколько воинов ловко соскочили с лошадей и бегом бросились по узким деревянным ступеням вверх на сторожевые башни. Пока парни, смотревшие на башнях вдаль, разбирались, что к чему, их уже скрутили, повязали и, оставив на башнях, заменили своими. То же случилось и внизу. Никто из горожан не успел понять толком, что произошло, как у ворот была поставлена новая стража. Тут как раз подъехала и новая группа — та, что пылила следом.

— В город, к терему Гердени! — приказал Довмонт, оставив часть людей охранять ворота.

Первая часть его замысла удалась. Они вошли без шума, и горожане на них даже особого внимания не обратили. На торгу, в мастерских шла обыкновенная жизнь. Узкой вереницей они мчались по улицам мимо открытых дверей, в которых сидели ремесленники, мимо баб, шедших в храм, быть может, помолиться за удачу в походе на Псковскую землю мужа, отца или брата. Несколько воинов попались им навстречу и, увидев, что они спешат в сторону княжьих палат, посторонились, дали дорогу.

Князь Герденя с годами всё более любил нежиться на перине, а не на сырой земле, подложив под спину пук сена и под голову — седло. Потому и последнюю ночь он проводил в городе, оставив войско на своего воеводу.

Княгиня Евпраксия спала на своей половине. С тех дней, как она оскорбила Миндовга, отказалась услужить ему, он не приходил к ней. Да и прежде не больно-то он нуждался в ней. Любую красавицу, которую он высматривал на улице, могли притащить к его постели. Как-то раз православный поп, желая просветить его душу, рассказал ему историю про царя Соломона. Но вышло наоборот. Герденя теперь на пирах время от времени сам вспоминал ту сказку и горделиво повторял:

— А я как царь Соломон.

Он и сам толком не мог сказать, с чего ему вдруг захотелось пойти с войной на псковские земли. Уж чем-чем, а ратными подвигами он прежде не отличался. Это он про себя знал. Но как-то в недавней беседе совпали рассказы про великую сушь, которая сделала доступными псковские болота и реки, и про то, что вольный город себе на беду опять прогнал князя с дружиной. Что если придут к ним рыцари, их и оборонить будет некому.

— Их кто хошь сегодня голыми руками взять может, — смеялись над глупостью псковичей на том пиру его бояре.

— Так мы и возьмём, — проговорил Герденя. — А что, — повторил он, смелея, — почему бы нам и не попользоваться?

И с утра начались сборы. После того пира прошли две недели, и был лишь один небольшой дождь.

— Везёт же тебе, князь, — говорили бояре, собиравшиеся вместе с ним на войну, — все псковские болота и реки пересохли, словно колесо докатимся.

Теперь сборы закончены, войско готово, и днём они перейдут через Полоту. Те бояре, что были из русских, хотели ещё отслужить в своём храме молебен. Но он решил, что достаточно и тех жертв, которые были принесены богу-громовержцу Перкунасу. Уж сколько лет он вместе с Миндовгом сколачивал из отдельных литовских и русских княжеств сильную державу. Но до сих пор ему смешны были привычки русских бить поклоны и шёпотом клянчить у своего Христа каких-нибудь радостей, ничего в обмен ему не давая. Когда-то вместе с Миндовгом он крестился. Миндовг правильно сделал, что вернулся к вере отцов. А Герденя, приняв крещение и несколько раз заглянув в церковь, сразу решил от прежней веры не отворачиваться. Можно весь день, стоя на коленях, вымаливать у богов себе помощи, но если сам им ничего не дал, не принёс никакой жертвы, будет ли толк от твоего шёпота? Но жена Гердени Евпраксия так и осталась православной, до сих пор ходит молиться в свой каменный храм. И что совсем уж плохо — сыновья, двойняшки, без молитвы Христу жить не могут.

А Гердене помогал во всех делах Перкунас, поможет и в этом походе, который сделает его имя знаменитым.

Князь поднялся с постели и подошёл к узкому окну. Недавно в его княжество прибыли мастера-итальянцы. Они привезли драгоценные прозрачные зеленоватые плитки. Плитки эти при падении разбивались на острые осколки, только их никто не ронял — они были дороги, и приобрести их могли короли да князья. Мастера вставляли свои плитки в окна богатых замков и дворцов вместо бычьего пузыря. Герденя заказал мастеров ещё зимой, едва услышал о них, а теперь мог всегда подойти к окну и увидеть, что делается в его городе. Он посмотрел в окно и увидел множество литовских всадников, подъезжающих к палатам.

«Чьи же это дружинники?» — успел подумать он и всмотрелся в них. А всмотревшись, не поверил самому себе. Один из первых всадников соскочил с коня, поручил его другому воину и стал отдавать команды остальным. Был же это князь Довмонт!

Герденя чуть было не крикнул стражу. Но в следующее мгновение подумал, что если Довмонт с дружиной свободно прошёл до середины города, то не спасут от него ни десяток-два воинов, ни толстые двери. Довмонт проломится через всё, чтобы дотянуться до его жизни. А потому Герденя, схватив в охапку платье, устремился по лестнице вниз мимо недоумевающего стражника и выскочил через дверь, в которую ходили холопы на двор. Там он перебросил своё пухлое тело через ограду, выскочил на улицу и бросился вдоль домов. Услышав позади лошадиный топот, он, не оглядываясь, рванул на себя первую попавшуюся дверь, на которой был отчего-то начерчен большой горшок.

Это была мастерская горшечника. Ставни были закрыты неплотно, сквозь них пробивался свет с улицы. Сам мастер сидел в полутьме на лавке среди горы горшков и попивал из кувшина брагу. Он с недоумением воззрился на внезапного гостя.

— Я князь твой, помоги мне укрыться от изменников, и я отблагодарю тебя. — Герденя старался говорить твёрдо, но голос был жалок и просителен.

— Да? — удивился горшечник. — Не в моих обычаях предавать тех, кто просит помощи, только скажи, кто угрожает тебе?

— Князь Довмонт, изгнанный из державы и лишённый всего. Теперь он просто бродяга, занялся разбоем и явился в мой город.

Горшечник привстал и удивлённо присвистнул:

— Так это его дружина?

Лошадиный топот раздался у самой двери и стих.

— Спрячь же меня! — прошептал Герденя.

— Ложись за горшки, под лавку! — скомандовал горшечник.

Герденя послушно, стараясь не кряхтеть, полез под лавку. Горшечник поднялся и несколькими большими горшками загородил его.

— Сам видел, он сюда юркнул, в эту дверь. Надо бы проверить, а? — говорили в это время за дверью.

— Князь же приказал: если увидим дверь с начерченным горшком, её не трогать! Или забыл?

— А если он здесь отсиживается? Сам подумай!

— На то князь и приказал, чтобы ты своей глупой башкой чего ненужного не измыслил, а исполнял!

Снова раздался лёгкий топот копыт, и голоса стали стихать.

— Удалились! — проговорил Герденя, выползая из-под лавки.

— Ну, князь, теперь и ты удаляйся, — горшечник привстал и протянул кувшин, — хлебни на дорогу браги, больше угостить с утра нечем, и удаляйся! Христом-Богом прошу!

Он приоткрыл дверь, выглянул из лавки:

— Иди, князь, нет никого.

Герденя, босой, в нижней рубахе, выскочил на улицу. Улица была пуста.

Соскочив с коня у палат Гердени, Довмонт послал часть людей окружить пространство вдоль всего княжеского двора. Другая часть его воинов должна была проламывать двери в ограде. Но двери проламывать не пришлось. Они распахнулись сами. Однако два стражника, которые были внутри, увидев чужих, мгновенно подняли тревогу. А потому двери в дом пришлось уже выбивать тараном. Им стало могучее бревно, которое лежало у ограды. После нескольких попыток двери с треском вылетели, и воины Довмонта устремились внутрь.

В разных углах покоев началась сеча с охраной. Довмонт же с несколькими своими дружинниками бросился наверх на княжью половину. Путь им попытались преградить ещё два стражника, один — огромного роста. Но оба они легли там, где стояли. Ударом ноги Довмонт распахнул дверь в княжью опочивальню. Постель была не убрана, но пуста.

— Ищите всюду, по углам, за занавесью! — приказал он.

Гердени нигде не было. На женскую половину Довмонт решил идти один.

— Ваша княгиня — тётка моя, я ей зла не сделаю, не рубить же мне тебя, — сказал он стражнику, возможно уже последнему из оставшихся, когда тот нерешительно заступил путь. — Скажи лучше, где князь?

Однако стражник от внезапного отчаяния не мог произнести ни звука, лишь, выпучив глаза, мотал головой. Да и что он мог сделать один против полутора сотен, когда вся охрана уже порублена.

— Узнал меня? — спросил его Довмонт, глядя на то, как дружинники продолжают обшаривать мужскую половину. — Спрашиваю тебя, князь сегодня тут ночевал? Он сюда убежал?

— Здесь князя нет, там он, — наконец заговорил стражник.

— Зови тогда или княгиню, или кого там ещё. Да не бойся, не сделаем мы им зла!

Через мгновение из своей половины вышла княгиня Евпраксия, одетая так, словно ждала его с ночи.

— Что ещё за топот? — спросила она громко и строго, но внезапно словно озарилась радостью. — Уж не ты ли это, Довмонтушко? Ты откуда тут взялся? И уж не за мной ли? — Она обняла любимого своего племянника и похвалилась: — Я тебя в оконце разглядела, едва ты подъехал! Думаю, как похож на князя Довмонта!

— А если согласна ехать сразу, так и за тобой. Мне и матерь моя велела тебя забрать.

— Это куда же? Не в лес дикий? Я слыхала, знаю, ты на Русь подался.

— На Русь и пойдём, во Псков.

— Погоди, на Псков я не пойду. Туда этот, — и она брезгливо взглянула на мужнюю половину, — собрался воевать.

— Он с войной, а мы — с миром. Я от Пскова и пришёл, с дружиной своей да с их ратью.

— Коли так, скажи, чтоб запрягали лошадей в повозку да грузили платье. Чего раздумывать? Я готова. Мне с ним всё равно не жизнь. Заодно свою казну прихвати, она там, на его половине. Только его самого пощади, если найдёте.

— Ну что, нет князя? — спросил Довмонт своих дружинников.

— Словно сквозь стены прошёл!

— Пускай! Объявится, ещё свидимся.

— Погоди! Сыночки мои оба, Андрюшечка с Петечкой, в храме Святой Софии на молитве, надо их привести. Без них не поеду.

— Да кто ж их из храма выведет?

— Мамку пошлю. Их не брошу.

Розовощёкая дородная мамка скоро выбежала из хором и бегом направилась к недальнему собору. Довмонт вовсе забыл про казну, которую Герденя захватил у него с благословения Войшелга. Казна была не так уж и велика — то, что накопил его род: золотые и серебряные кубки, блюда, серебряные деньги, драгоценные камни. Хранилась она в шести сундуках. Возле них со связкой тяжёлых ключей уже возился его ключник, Артемий. Свои сундуки Довмонт узнал сразу. И ключнику ломать замки не потребовалось — замки были те же, что раньше.

— Я уж проверил — всё на месте, — сказал ключник.

— Запрягайте скорее и грузите на повозку, — скомандовал князь.

Если Гердене уже удалось выскользнуть за ворота, он может скоро навести войско. Потому из города надо было выбираться живее.

— И мои сундуки прикажи прихватить, Довмонтушко! — попросила старая княгиня. — Нечего ему на них любоваться. Да и остальные возьми, пусть хоть чем-то за твои муки поплатится! А вот и Андрюшечка с Петечкой! — обрадовалась она.

Довмонт помнил их лишь двойняшками-младенцами. Белёсенькие слабенькие мальчишечки. Они и теперь были тощенькими беловолосыми отроками, с прозрачными личиками, то ли от испуга, то ли от смущения смотрящие в пол. Во всём одинаковые. Об обоих говорили, что они не желают и слышать о ратном деле, а дни постоянно проводят в молитвах. Видимо, так и было. Это у Гердени-то! Которому что Перкунас, что Христос — всё равно.

Князю стало вдруг неудобно перед отроками за тот разгром, который учинили они в палатах, но отроки смотрели по-прежнему вниз так, словно это их не очень-то и касалось.

— В Псков едем, деточки. — Княгиня говорила с ними так, как обычно говорят с убогими. — Князь Довмонт с собой нас забирает. Там нас ваша тётка ждёт, и монастыри хорошие, будет где помолиться...

— Я вот тоже принял православную веру, — проговорил Довмонт и почувствовал, как грубо, неловко звучит его голос рядом с этими небесными отроками. А потому, стараясь, чтобы это звучало помягче, добавил: — Меня именем новым нарекли, христианским — Тимофей.

За то недолгое время, что Довмонт был в Герденевых палатах, город словно вымер. Едва услышав о внезапном налёте на палаты, жители на всякий случай попрятались за плотно закрытыми дверьми и ставнями. Даже бояре, что ночевали в городе, предпочитали до поры не высовываться из своих теремов. Однако, пока Довмонт с дружиной, с княгиней, с несколькими её служанками, с повозками, груженными скарбом, поспешали к воротам, князь чувствовал, что сквозь щели в ставнях, воротах за ними наблюдают сотни людей.

Удалась и вторая часть замысла. Теперь, выйдя за городские стены, надо приманить Герденево войско, чтобы решило оно без оглядки мчаться вдогон Довмонту.

А для того князь приказал снять путы со стражников, что были поставлены охранять ворота. Их посадили на худых лошадей.

— Скажите воеводе своему, а ещё лучше самому Гердене, что Довмонт с княгиней и казной направился во Псков, откуда и пришёл. Жителям же он обид не чинил, — приказал князь.

Всё это время седоусый был вблизи от Довмонта. Он даже помогал в сражении со стражниками в палатах.

— Ты тоже свободен. Иди куда хочешь.

— Куда же мне, князь, теперь без тебя идти, сам подумай? — взмолился неожиданно седоусый. — Да и родня моя вся на псковской стороне. Так что я с тобой, князь.

— Смотри, как знаешь, ты мне не холоп. Ежели скажешь, сразу отпущу.

При ярком свете то расстояние, которое они проходили в предутреннем тумане, оказалось намного короче.

В кустарниковом лесу, при надетых доспехах, пряталась и вся псковская рать, и часть Довмонтовой дружины.

Оба воеводы выехали навстречу князю.

— Принимайте добро, — весело сказал князь, — и пополнение не обидьте.

Разглядев обоз, Давид Якунович спросил о чём-то дядьку Луку, а услышав ответ, счастливо заулыбался:

— С успехом тебя, князь! Я так понял, семью свою собираешь? Здорова будь, княгиня, и вы, княжичи! Ежели во Псков собрались, встретим с почётом.

— Ну ежели с почётом, так и собрались! — проговорила княгиня Евпраксия и сама спрыгнула с кобылы.

— А мы зря время не теряли, навязали плоты, Давид Якунович всё допытывался, для какой надобности, — весело сказал дядька Лука. — Теперь сам видит, для какой. И княгинюшка, словно пёрышко, на тот берег переплывёт, и казна.

— Переправляться будете сразу. Надо вам дальше от Двины уйти, — проговорил Довмонт.

Воины, помогая друг другу, быстро расстёгивали латы, навьючивали на лошадей.

— Давай, Давид Якунович, простимся на этом берегу. Доверяю тебе и княгиню с княжичами, и казну. Мы тут станем поджидать Герденю. Оставь мне, как переправишься, полсотни ратников. С тобой пойдёт дядька Лука.

— Не лучше ли всем вместе ударить, князь? — запротестовал было псковский воевода.

— Тут не число надо, а хитрость. Числом их не побьём, а только себя выдадим.

Довмонт отрядил сотню своих воинов, они тоже уходили вместе с дядькой Лукой.

— Ежели что, будь уверен, Довмонтушко, я при твоём семействе — вечный слуга, — проговорил, прощаясь, Лука Нежданович.

Все понимали, что сеча будет нелёгкая.

— Смотри на тот берег, — сказал князь Василию, — следы уходят в лес, их хорошо видно. Значит, Герденя устремится туда. Даю тебе полусотню, да полусотня псковских переминается на том берегу. Ты уводишь их в лес. С краю леса оставляешь дозорных. Едва войско Гердени подходит к реке, они подают сигнал. Это чтобы вы готовились. Но из леса не показываться, пока его войско не разделится на три части. Часть первая — те, что вылезли из реки, без доспехов, полуголые. Этих — бить тебе. Часть вторая — те, что всё ещё раздеваются на моём берегу. Это — все мои. Срединная часть — те, что в реке. Этих будем бить вместе. Не высовывайся из леса, пока они не разделятся на три части. Ежели пройдёт наша хитрость, быть им битыми, ежели мы раньше времени себя обнаружим — быть битыми нам. И тогда все тут поляжем. Сумеешь своих удержать?

— Всё сделаю, князь, как сказал.

— Теперь быстрее на ту сторону и в лес. Латы наденете там. Но и промедлить вам тоже нельзя. Весь наш расчёт — на три части.

...Прошло немного времени, и пространство у реки стало пустынным. За густым мелколесьем Довмонт ссадил свои полторы сотни и разрешил, привязав коней, передохнуть. Молодого ловкого воина он послал на вершину высокой ели, ветви которой были увешаны шишками. У края гущи положил несколько сигнальщиков. Теперь оставалось лишь ждать, чтобы проверить, сколь правилен был расчёт.

Время тянулось долго, но у реки никто не показывался.

Весь его план мог сломаться от одной простой причины — Герденя в погоне за казной и княгиней устроит переправу в ином месте. Что ж, тогда остаётся запасной план: после полудня переправиться самим и ударить по ним ночью в лесу, с факелами в руках. Бить всякого, у кого не будет факела. Однако при такой битве легко и своих перепутать с чужими.

— Ну что там? — несколько раз, задирая голову, нетерпеливо спрашивал Довмонт парня, устроившегося верхом на толстой еловой ветке.

— Никого, — отвечал парень.

— Смотри не засни у меня!

Наконец сам парень зашевелился наверху и обрадованно сообщил:

— Едут! Сюда едут! Много-то как!

— Ты прикинь, сколь много.

— Сотен пять, а то и семь! Торопятся! Мне слезать?

— Ещё посиди. Взгляни вдаль, там следом никого нет?

— Там-то нет, а эти уж близко.

— Тогда слезай, — разрешил Довмонт и крикнул, как уговаривались, три раза селезнем.

Дружинники сразу повскакали с травы, принялись подтягивать доспехи.

— Выходим по моей команде с трёх сторон, по трём проходам. До тех пор — не высовываться.

Он всё-таки не удержался сам и встал за крайними кустами. Ему важно было разглядеть, кто ведёт войско — сам Герденя или какой-нибудь боярин.

Войско вёл незнакомый боярин, быть может новый, назначенный недавно воевода. Но неожиданно где-то посредине Довмонт разглядел и жирное тело Гердени. Под стать ему была и лошадь — не слишком высокая, но с могучими, слегка мохнатыми ногами. Таких лошадей привели с собою из своих земель татары.

— Ну вот, Герденя, мы и встретились, — тихо проговорил князь и отошёл в гущу, за кусты.

Войско ещё не приблизилось вплотную к реке, как Герденя нагнал передовых.

Берег, разбитый многими копытами, не надо было и особо оглядывать, чтобы понять, что все Довмонтовы воины вместе с казной и княгиней спешно удалились в сторону Пскова. Даже плот, на котором переправляли повозки и сундуки, зацепившись за упавшее дерево, колыхался на том берегу.

— Всем туда! Туда! Далеко ему не уйти! — гнал своих ратников Герденя.

— Может, какую-никакую охрану выставим, князь? — спросил было боярин, который поначалу был впереди войска.

— Какая нужна тебе тут охрана? Или думаешь, они с казной нам навстречу выйдут? Догнать их надо, а не охрану от них ставить!

На то Довмонт и надеялся! Теперь лишь бы какой нетерпеливый из своих не высунулся и не сорвал весь расчёт. Герденево воинство в беспорядке, ведя за собой лошадей, полезло в реку. Одни уже добрались до глубинных мест и плыли рядом с лошадьми, другие только входили в воду, зябко переставляя ноги, третьи и вовсе толклись на берегу. Ещё чуть-чуть — и вперёд!

Князь Герденя понимал: Довмонт в городе не задержится. А если и попытается задержаться, войско, что стоит в дубовых рощах, его вышибет. Покинув мастерскую горшечника, он сначала было бросился к воротам, но быстро сообразил, что если Довмонту удалось сюда проникнуть, он и стражу у ворот поменял. Но и жителям показываться в том виде, в каком он сейчас был, гоже не стоило. К счастью, поблизости на дворе верного его боярина клали сруб, там он и отсиделся. А когда Довмонт со своими разбойниками промчался по улицам, увозя казну и княгиню, Герденя понял и смысл его налёта. Вот что ему нужно было в городе! Не месть исполнить, а обыкновенный грабёж.

Всё ещё таясь, Герденя подобрался к собственному двору. Кроме израненных и убитых, там никого не было. Наскоро одевшись и крикнув прислугу, которая попряталась при первом появлении разбойников, он приказал седлать любую лошадь, лишь бы добраться до своего войска.

Не успел Довмонт покинуть город, как и бояре повылезали.

— Что же вы, или не князь я вам, — начал стыдить он их, — или отбить меня не могли?

Однако разговоры разговаривать было некогда. Бояре дали ему своих десяток воинов, чтоб сопроводили князя. Рассказывать же о том, как и где прятался, он не собирался. Получилось, что отбивался от разбойников до последнего, а потом ловко их обманул.

— Ну подожди же, поплатишься у меня! — приговаривал он, погоняя лошадёнку, которая несла его из города в сторону дубовых рощ. Проехал он лишь половину пути, а там встретил своё войско, спешащее ему на выручку, пересел на привычную лошадь да наскоро объяснил воеводе, что и как было.

— Казна ему далеко уйти не даст, возле первых топей нагоним! — успокоил воевода.

Подхода бояр с их дружинами решили не дожидаться. Главное — казну с княгиней отбить, а там можно и назад к реке подойти, чтобы встретиться.

На реке всё было так, как Герденя и предполагал. Следы разбойников были свежими, оставалось только быстрей очутиться на том берегу.

— Скорей! Скорей! — погонял он своих ратников, толкущихся у воды.

И когда увидел всадников, выскочивших из-за леса, в первое мгновение подумал, что это один из бояр со своей дружиной — заблудился в незнакомом месте, а теперь спешит к ним присоединиться. Но тут же разглядел среди них Довмонта. А на том берегу из леса тоже выскочил строй дружинников.

Его же ратники растерянно переминались с ноги на ногу, а когда разобрались, беспорядочно принялись хватать доспехи.

Трудно да, пожалуй, и бесполезно командовать людьми, стоящими по горло в воде. Воевода сразу охрип, крича, что им делать. К тому же он и сам в первое мгновение не понял, какого берега держаться. С обеих сторон мчалась на них лава конников. Да и те, что были в реке, тоже заметались. Одни бросились к ближнему берегу, другие к дальнему.

Нет, не за казну бились воины Довмонта, и даже не за обиженную княгиню — жену Гердени. Бились они за поруганную честь своего князя, мстили за отнятую землю и родину. Один лишь Довмонт наивно думал, что история об отнятой у него Анне известна только ему. Историю эту передавали из уст в уста, и всякий уважавший правду и законы человеческие был на его стороне. Потому они и пошли добровольно за ним, тихо гордясь своей долей.

Да и псковичам было что защищать. А потому без сомнений налетели они на мокрое воинство, и уже покатились первые головы и первые отрубленные руки попадали под ноги коней.

Лошади, с влажными гривами, в одно мгновение ставшие бесхозными, отбегали в сторону и громко ржали, подзывая людей. Люди ползли на четвереньках, едва ли не друг по другу, надеясь найти спасение в реке. На это Довмонт тоже рассчитывал: куда же им, почти безоружным, растерянным, прятаться, как не в реку? Не подумал он только об одном: о той давке, тесноте, в которой будут биться его дружина и войско Гердени.

А в этой давке терялось преимущество конников. Лошади оступались и, споткнувшись, валились на помятые тела, размахнуться мечом было тоже не просто — можно поранить своего же. Да и у Гердени в дружине были вовсе не малые дети. И когда прошла первая растерянность, когда они поняли, что ещё немного — и все они окрасят своей кровью воды реки, стали они сопротивляться отчаянно.

Всё же число их было раза в три больше. И хотя сотни две-три Довмонтовым воинам удалось вывести из боя, остальных ещё оставалось не меньше четырёх сотен.

Герденя тоже повёл себя неожиданно храбро. Вспомнив былые сражения, когда все они шли за Миндовгом, он отбил меч рослого воина, и ратники, что были на берегу, окружили своего князя плотным концом, помогли ему надеть доспехи. Новый воевода у него тоже оказался распорядительным. Выставив копья, ратники по его команде расширяли круг, а те, кто был в середине круга, наспех цепляли доспехи и выходили на помощь своим.

Уже и Довмонтовы воины, порубленные мечами, поколотые копьями, начинали отползать с боя.

И тогда Довмонт, рядом с которым всегда рубился десяток его любимых воинов, скомандовал:

— За мной! К их князю и воеводе!

Он понял: сумеет достать их мечом — будет и победа. Им удалось прорубить коридор среди рядов копьеносцев. Однако этот коридор быстро за ними сомкнулся. И теперь только от их умения да везучести зависела их жизнь. Промедли они — сомнёт их сотня Герденевых ратников.

На пути у Довмонта встал рыжебородый звериного вида ратник, он замахнулся копьём, но тут же меч Довмонтова воина отсёк ему руку, и копьё вместе со сжавшей его рукой, неуверенно вихляясь, немного всё же пролетело в сторону Довмонта, однако Довмонт уже не следил за ним и не видел, как упало оно на землю, потому что теперь он сам ударил своим мечом по сбившемуся набок шлему воеводы и успел добавить второй удар. Воевода, который специально заскочил вперёд, чтобы остановить движение прорубавшегося отряда, стал медленно сползать со своей лошади.

— Иди ко мне, Герденя! Я жду! — хрипло прокричал Довмонт.

Но неожиданно ратник слева с огромной силой бросил в Довмонта боевой топор. В последнее мгновение Довмонт успел прикрыться щитом и слегка лишь покачнулся от удара. А топор, прорубив насквозь щит, повис в нём, и у князя не было времени вытащить и отбросить его на землю. Этого ратника затоптали те, кто следовал за Довмонтом.

Теперь путь к Гердене был свободен. Он и сам почувствовал это, заметался, направил было свою мохноногую лошадь к воде, но понял, что в латах мгновенно пойдёт ко дну.

— Иди же ко мне! И пусть свершится над нами суд! — снова крикнул Довмонт.

Остальные телохранители Гердени из тех, кто не был порублен, расступились, образовав новый круг внутри внешнего. И Довмонту показалось: все, кто бился рядом, остановились, следя за начавшимся поединком.

Довмонт направил своего вороного верного друга на лошадь Гердени, и конь, словно мощный таран, ударил грудью и по ней, и по вражескому всаднику. Лошадь под Герденей зашаталась. Герденя в этот миг пытался замахнуться своим мечом, рука его нелепо задралась, конь Довмонта снова ударил по его мохноногой лошадке. И Герденя упал вместе с нею на заваленную стонущими телами землю, выронив меч.

Но тут же, высвободив ноги, он проворно вскочил и выхватил кинжал. Это был тот самый кинжал, который когда-то он так любовно гладил в доме у Довмонта. Тот самый, который Довмонт подарил ему, уступив словам Анны. А Герденя скоро и отблагодарил.

Теперь Герденя стоял хищно пригнувшись и, слегка раскачиваясь, метил в Довмонтова коня. Он был мастер по боям с ножами и не собирался считать свою жизнь законченной.

Довмонт тоже перенёс ногу через круп своего вороного и соскочил на землю. Не собирался он подставлять под кинжал друга.

— Ну давай же, иди! — крикнул он снова хрипло. И теперь уж точно прервалась вся битва на том и другом берегу реки. Все смотрели, кто упадёт, а кто выйдет живым из этого смертельного поединка.

В щите Довмонта по-прежнему торчал боевой топор, к тому же от удара лопнул ремень, притягивающий щит к локтю, и щит довольно неловко болтался на руке. Меч у него был слегка погнут, и большой точности князь от него не ждал.

— Зачем ты взял мою казну? Она мне досталась по закону. Мне её Войшелг отдал! — вдруг слезливо выкрикнул Герденя.

Он ещё считал себя несправедливо обиженным. И это даже слегка рассмешило князя. Но он не стал перечислять, нет, не обиды, а беды, несчастья, которые принёс Герденя его роду. Он ударил мечом раз, другой, целясь в оплечье, чтобы обессилить правую руку врага. Но Герденя удачно отразил удары щитом.

Оба они стояли на чьих-то телах. Довмонт на мгновение взглянул вниз — Герденя топтал тело собственного воеводы. Князь снова взмахнул мечом, и снова противник отразил его удар. И одновременно бросился сам с кинжалом вперёд на раскрывшегося Довмонта.

Как знать, возможно, этот удар и достиг бы цели. Герденю обучал боям на ножах человек, пришедший в Европу с татарами, чуть ли не из Китая. О тех землях рассказывают немало удивительного. Но только в этот раз искусство кинжального боя не помогло. Герденя резко бросился с кинжалом, зажатым в руке, вперёд, но споткнулся о ногу своего воеводы и сам повалился на землю.

Довмонту ничего не стоило добить его. Однако в это время те, что стояли в воде, подтащили плот, на котором прежде переправляли повозки со скарбом Довмонтовы воины. Плот этот ратники предназначали своему князю. И Герденя, быстро, как ящерица, отбросив щит, расстегнувшийся пояс с ножнами, выронив кинжал, пополз по телам к воде, зацепился за мокрый ствол руками, ратники подтащили толстое тело и оттолкнули плот от берега.

Довмонт нагнулся и поднял свой кинжал с ножнами.

— Догнать? — спрашивал кто-то из его воинов, указывая на уплывающий плот, на который всё ещё затаскивали Герденю.

— Пусть его плывёт! — отмахнулся Довмонт. — Мы своё дело сделали.

Оставшиеся без воеводы и своего князя, ратники Гердени бросали оружие, выходили сдаваться. Живых, пригодных продолжать битву, их оставалось немного. Самые неистовые из них бросались с берега в реку, надеясь уплыть по течению вслед за князем. Но долго в кольчугах они плыть не могли. Некоторые, теряя силы, уходили под воду, другие выкарабкивались на берег. Воины Довмонта преследовали их вдоль реки, а потом приводили по одному и соединяли с общей толпой.

Первым делом Довмонт послал трёх гонцов, дав им запасных лошадей, чтобы догнали они отряд.

— Пусть встанут на удобном месте и ждут.

На пленных ратников он зла не держал. Можно было увести их с собой, сделать холопьями. И держать, пока не будет выкупа. Так поступали с врагами часто, особенно если враги успели причинить немало зла той земле, на которую заявились. Здесь был случай иной. Они лишь желали пойти воевать псковичей, но были взяты в полон на своей же земле.

— За всех живых расплатился Герденя да те, что уже не встанут. Дадут честное слово, что не будут врагами Пскову, всех отпущу, — повелел князь.

Ратники, которым повезло остаться в живых, клялись — каждый своими богами.

— Немощных унесёте сами, а лошадей я забираю, лошади мне нужны.

Довмонт распорядился осмотреть место побоища, собрать всех своих — убитых и раненых — и переправить их через реку на плоту. Плот пришлось вязать заново, но до того, как он был готов, к берегу из леса выехали на своих ослах врачеватели.

Сам князь уже переправился и с удивлением смотрел на старика Ибн Хафиза и Убайда. Он был уверен, что они ушли с основной частью войска.

— Слава Аллаху, ты здоров и меч врага не коснулся твоего тела! — проговорил старик. И его слова перевёл Убайд.

— Откуда вы тут взялись? Разве я приказывал вам меня ждать?

— Врачеватель не может оставить место, где потребуется его помощь.

— Мы набрали в лесу трав, они останавливают кровь и хорошо залечивают раны. Позволь нам, князь, взяться за своё дело немедленно, — добавил Убайд уже от себя.

Пока старик раскрывал свой плетёный сундучок, Убайд осматривал раненых, не отделяя своих от врагов.

К этому времени на плоту переправили и первых раненых с того берега.

Старик горестно посмотрел на палящее солнце:

— Надо много времени, чтобы помочь всем. Прикажи перенести их в тень.

— Нет, старик, ты поможешь самым тяжёлым, и то лишь нашим. Полоцким ратникам отсыпь своих трав, покажи, как их прикладывать. Пусть они сами озаботятся о своих пораненных. Нам же пора выступать. Своих убитых похороним на псковской земле.

Из своей дружины Довмонт потерял пятерых. Да столько же от псковичей. Тяжёлых раненых, что сами не могли сидеть на лошади, было десятка полтора. Врачеватели присыпали их раны своими травами и показали, кого как привьючить к лошади.

— Дойдём до наших, устроим роздых, — сказал князь. И хотя полоцкие ратники поклялись больше не ходить на них с оружием, он всё-таки поставил впереди и сзади десятка по три воинов с оружием и в доспехах. Передний отряд он повёл сам, во главе заднего поставил Василия.

Гонцов в город они послали сразу, как встретились. Это был отряд десятка в два молодых воинов, псковских и Довмонтовых, у каждого по запасной лошади.

— И чтоб встретили князя как подобает, так и скажи степенному посаднику, — наставлял своих Давид Якунович.

Перед этим он отвёл Довмонта в сторону и заговорил просительно:

— Прости меня, старика, князь, как перед Богом скажу тебе, — Давид Якунович даже перекрестился, — сначала плохо я верил тебе, сомневался, а ну как ты зло против города замыслил! Теперь я до гроба друг тебе, и другого князя мне не надо. Так и объявлю со степени.

Отдых решили сделать позже, на своей земле. Довмонт подозвал Ибн Хафиза, спросил, не повредит ли раненым продолжение езды.

— Как на Псковскую землю заедем, так в первой деревне их и оставим под присмотром хозяев. Это лучше, чем с лошади на землю да обратно.

Врачеватель тяжко вздохнул, но с князем согласился.

Теперь они могли бы и не спешить. Однако победа всегда торопит домой победителя. А потому, оставив раненых на попечение сельских жителей, а также приказав встать на постой в той деревне и небольшому отряду, войско скорыми переходами приближалось ко Пскову.

Их встречали с колокольным звоном. Жители разоделись в праздничную одежду, и вечером у воеводы был пир.

Княгиня, тётка Евпраксия, обняла свою старшую сестру, и они обе поплакали над своей несладкой судьбой.

На месте домов в Запсковье, пострадавших от пожара, клали уже новые срубы. Лишь кучи полуобгорелых брёвен напомнили Довмонту о бедствии, которое могло случиться в первый день его прибытия и от которого он спас город.

Довмонт навестил и Лукаса, немецкого рыцаря. Тому уже стало легче. Девчушка, дочка хозяйки, старательно отгоняла от него берёзовой веткой мух. Рыцарь раскрыл глаза, узнал князя и улыбнулся. Улыбка вышла мученической, но всё же это была улыбка, а не стон беспамятного человека.

А через три дня Довмонт стоял на степени рядом с вечевым колоколом у стены Софийского собора посреди детинца. С ним вместе были степенной посадник Гаврило Лубинич и воевода. Окружали их горожане, собравшиеся по зову колокола на вече, и среди них Довмонт видел немало знакомых лиц. Это были ратники, ходившие с ним на Полоцк.

— И не надо нам другого князя, кроме него. Никого лучше Довмонта я не знаю! — выкрикивал в толпу свою речь воевода. — Как перед Господом Богом это вам говорю!

И ратники громкими голосами поддерживали своего воеводу. А Довмонт принимал княжью присягу, ставил свою печать на договоре и целовал крест.

— Князю не пристало ютиться в простой избе, занимай хоромы, что в детинце, — сказал посадник Гаврило Лубинич, когда горожане разошлись после веча. — И дружина пусть из Запсковья перебирается. А то расселились по чужим углам.

Раковор

ля хорошей битвы нужен хороший меч. Такой меч был у Довмонта когда-то. Но его не стало.

Однажды Миндовг в схватке с немецкими рыцарями отбил у них пленников. Разные там были люди, но один сразу обращал на себя внимание. То был странный старик, а быть может, и не старик вовсе, просто двенадцатилетнему Довмонту он мог таким показаться. Старик был чёрен, плохо говорил по-немецки, других языков не знал, кроме своего, на котором по вечерам долго пел протяжные песни. Правая рука была у него заметно длиннее, хотя обе ладони, когда он выставлял их вперёд, выглядели одинаково огромными. И правое ухо, если всмотреться, тоже было длиннее. Довмонт это заметил сразу.

Старший из рыцарей, попавший Миндовгу в плен вместе с собственными пленниками, говорил, что этот старик — важный кузнец, его выкрали у арабов, а те вывезли его из Персии.

— Мы хотели подарить его нашему королю, — объяснил рыцарь Миндовгу.

В те дни Миндовг в ковалях не нуждался, он нуждался в хороших воинах, которые убивали рыцарей и шли дальше на битвы с их мечами.

Отец же устроил пир, все ему подносили подарки — кто кубок, кто арбалет, а Миндовг подарил коваля.

У них был свой коваль, из литовцев, он жил одиноко в избе, — широкоплечий выпивоха и весельчак. Жены у него не было, но от этого их коваль не страдал, потому что поблизости жили две не старые ещё вдовы, их-то он и навещал.

Всё это Довмонт узнавал из разговоров прислуги и тут же забывал — что ему было до житейских сплетен.

Иногда из кузницы по нескольку дней не поднимался дым и не было стука, то тяжёлого, басовитого, так что рядом сотрясалась земля, — это когда коваль работал большим молотом, то звонкого, частого — когда в работу шли маленькие молоточки.

Отгуляв, коваль подвозил уголь, разжигал огонь в горне — делал всё сначала медленно, со вздохами, а потом скорее, наконец входил в работу, и руки его начинали мелькать в воздухе так, что превращались в сплошную расплывчатую полосу.

Немало вещей он сработал для семьи Довмонта, и Довмонт в раннем детстве, особенно зимой, часто прибегал к нему в кузню. Он наблюдал за ковалём, поворачивая к горну то одну щёку, то другую, и одной щеке было жарко, а другой — холодно. А коваль в это время выхватывал огромными щипцами из дышащего жаром горна раскалённую заготовку, быстро клал её на металлическую наковальню и, придерживая теми же щипцами, взмахивал молотом.

Но мечи у коваля получались обыкновенные. Коваль и сам знал это, оттого жаловался Довмонту: «Пустили бы меня по миру погулять на год, а то на два, отыскал бы я искусного мастера, пал бы ему в ноги и перенял бы его секрет».

Однако коваль был нужен тут, и никто его не отпускал.

Отец в первое же утро подозвал подаренного коваля и показал ему меч Миндовга, отобранный у знаменитого маркграфа.

— Сделаешь лучше такого, отпущу на волю. Понял меня?

Подаренный коваль умело вынул из роскошных ножен меч Миндовга, осмотрел его клинок с извивистым рисунком внутри чернеющего металла, уважительно покачав головой, как бы показывая, что и он оценил хорошую работу, согнул клинок почти пополам, отпустил, так что тот распрямился с мощной пружинистой силой.

Кое-как по-немецки коваль сообщил, что ему известны тайны, как делать такие клинки, и он будет стараться исполнить волю пожилого отважного воина.

— То не мне, то для сына. — И отец показал на Довмонта.

Довмонт тогда взволновался от этих отцовских слов, он уже мечтал о настоящем мужском вооружении.

— Но делай как на меня, не смотри, что он отрок.

Коваль ответил, что из смелых отроков вырастают хорошие воины, и спросил разрешения осмотреть кузню. Местному ковалю сказали, что подаренный будет жить у него и делить с ним хлеб, а он, тутошний, пусть перенимает его тайное умение.

— Ещё проверить надо его умение, а то наплетут баек, — обиделся было тутошний.

Но отец строго на него посмотрел:

— Другие проверили. Из края в край не стали бы возить. Великий князь пустяковину не подарит.

Подаренный коваль не сразу стал делать клинок Довмонту. Кое-что он переделал в кузне, пробовал на вкус и на ощупь древесный уголь, который лежал кучей под навесом, сортировал его, приговаривая что-то на своём языке. Потом стал сортировать обломки мечей, которые тоже лежали кучей рядом с углём.

У простых воинов и мечи простые: одни гнутся от каждого удара, и в схватке их распрямляют, наступая ногой, другие — ломаются при сгибе, третьи — также разламываются пополам, стоит по ним резко ударить другим, хорошим мечом. Любой воин мечтает о мече, который рубит железный доспех, легко рассекает ткань и перерубает другие мечи. Только хороший меч стоит столь дорого, сколько у простого воина и за жизнь не накопится.

И какой коваль не мечтает познать тайны, как куются такие мечи. Только большинство так и умирает, не познав этих тайн, а познавшие уносят с собой в могилу.

— Ты присматривай да сам пробуй, — наставлял тутошнего коваля князь, Довмонтов отец.

— Я и так смотрю, князь, мне бы ещё знать, что он там бормочет, заговоры его. А то всё вроде бы приготовили, он же говорит, что неделю обождать надо — луна не та.

— А ты и запоминай, какая луна.

Из кучи обломков мечей дарёный коваль отобрал те, что при щелчке по ним давали звук ясный и звонкий. Раскалив их до белого свечения, бил по ним, перекрещивая друг с другом и вдавливая один в другой. Потом, раскалив добела снова, остужал в куче угля, вновь раскалял и засовывал в кувшин с льняным маслом, так что оно бурно вскипало. Всё это он делал по многу раз, напевая на своём языке то ли молитвы-заговоры, то ли песни.

Отец Довмонта и сам заглянул в кузню:

— Ну, где меч?

— Он говорит, обыкновенный меч можно сковать за утро, а хороший — куётся месяц, от луны до луны.

— Ты смотри, не дурит он тебя? — теперь уже сомневался сам отец Довмонта.

— Не дурит, — убеждённо ответил тутошний коваль, — толк он понимает.

Оба коваля выходили и ночью. Когда на небе появилась нужная луна, они взобрались на вершину холма и, нараспев повторяя молитвы, размахивали в холодном ночном воздухе почти готовым клинком, а под утро обмывали его в росах.

В тот же день был готов и серебряный с позолотой эфес с тонкой пластинкой, украшенной идущими навстречу веточками благородного лавра. На другой день — рукоять из твёрдого дерева, привезённого из южных стран. Рукоять была обвита серебряной проволокой и ею держалась. В те дни Довмонт заходил постоянно в кузню. Он был уже не ребёнок, исполнял каждый день поручения отца, втягиваясь во взрослую княжескую жизнь. Однако не мог он упустить момент, когда на ножны был надет серебряный позолоченный оконечник, украшенный такими же ветками благородного лавра, что и эфес.

Отец удивился тому, что на месте привычной выемки посредине клинка шла небольшая выпуклая грань.

— Не тяжёл ли от этого станет? В сечи рука не должна уставать.

— Меч лёгкий, а рубить будет всё — хоть доспех, хоть пух, — горделиво объяснял тутошний коваль.

Он и перед вдовами тоже начал гордиться:

— Князь дал мне парса, горного человека, тоже коваля, поучили мы друг дружку помалу — что он знает, что я, так я теперь и королю меч выкую.

Он и язык дарёного коваля стал понимать, уже не жаловался, что не разбирает его молитв-заговоров, они складно пропевали их вместе. Но и своему языку научил нездешнего человека.

Ночью, когда все спали, Довмонт тихо вышел из своих палат, молча кивнул стражникам, показав, что за ним следовать не надо, и пошёл в кузню. Там в темноте он застал дарёного коваля. Склонившись над мечом, тот пел ему свою молитву-заговор, тихо и протяжно. Увидев Довмонта, он обрадовался, они вместе вышли под высокое, в ярких звёздах, небо, коваль передал меч в ножнах Довмонту, показал, что нужно вынуть его и размахивать, изображая сечу. Довмонт вынул, ощутил уют и тепло рукояти и стал со свистом, резко рубить воздух, а дарёный коваль пропел ещё одну свою песнь, глядя то на узкий острый месяц, то на нового владельца меча.

Наутро оба коваля доставили меч отцу. Отец вынул его из ножен, положил серединой на затылок, оба же конца пригнул к ушам. Это было самое страшное испытание для клинка. Редкий из них выдерживал такой перегиб. Но меч с мелодичным звоном выпрямился. Потом отец несколько раз щёлкал по нему пальцем — меч отзывался прозрачным звуком. Потом он подбросил клок шерсти и рубанул его в воздухе, разрезав шерсть пополам. Меч был обоюдоострый, червлёный, а внутри металла, переплетаясь, складывались узоры в очертание человеческой фигуры.

Наконец принесли помятый доспех, отец рубанул и его, оставив новую вмятину. Потом тутошний коваль сбегал за обычным мечом, отец одним ударом перерубил его, на новом же не было ни зазубрины.

— Знатная работа, — похвалил отец, — сегодня отдыхайте, празднуйте, а с утра, — он повернулся к дарёному ковалю, — ты свободен, как я обещал. Дам тебе лошадь, еды, денег в дорогу, поезжай в свои края.

Только дарёный коваль не обрадовался: он заморгал, ухватился за руку тутошнего и сказал несколько слов на своём языке.

— Говорит, идти ему некуда. Просит не гнать его. У них там гоже воюют, и дом его поломан, а родных увели рабами в чужую землю.

Отец развёл руками:

— Ну, живи где хочешь. Хочешь, прикажу дом тебе поставить. Ты же ещё один такой меч мне сделай, для меня самого.

Коваль снова сказал несколько слов.

— Говорит, такой больше нельзя. Такой — он единственный, в нём вложенная душа живёт, а другой — можно.

Через несколько дней Довмонт с отцом отправились в поход, но, пока бились они вдали, пришли немецкие рыцари большим отрядом и перебили всех, кто оставался при доме.

Они и зарубили обоих ковалей. Довмонт же гордился своим мечом, который перерубал в схватках всё — лишь бы рука была быстра да удар резок. Он дал ему тайное имя — Палван, что значило на языке дарёного кузнеца «богатырь». Так советовал назвать сам дарёный кузнец, которого теперь уже не было...

Меч не раз выручал его, и Довмонт, оставшись один, порой ласково прижимал клинок к щеке, а клинок в ответ нежно холодил кожу.

Но недавно (хотя казалось, что это было давно, словно в другой жизни), на последнем пиру у Миндовга, когда они сидели рядом — старый богатырь и молодой — и Миндовг произносил в честь него хвалебные речи, Довмонта опоили чем-то хмельным, и он лишился своего меча с тайным именем Палван. Слуги по слову Миндовга унесли молодого князя в постель, и никто не помнил, был ли тогда при нём его знаменитый меч. Проснувшись с больной головой и дурным чувством во всём теле, Довмонт не сразу вспомнил про меч, а когда схватился — его не было во всём замке. Миндовг послал холопов обыскать углы — всё было впустую.

— Не горюй, — утешал он Довмонта, — бери у меня любой. У меня есть мечи от известных рыцарей.

Но Довмонту был не нужен чужой, доставшийся неизвестно от кого, он хотел свой.

С тех пор он перепробовал немало разных мечей, однако ни один не мог заменить ему собственного, загадочно утраченного, с тайным именем Палван.

Князь Димитрий Александрович помнил и ещё один разговор, с младшим братом своим Андреем. Андрей был моложе на десять лет, но сейчас быстро взрослел. В детстве он был обидчив, мгновенно ярился, если было что не по его желанию, и часто набрасывался на Димитрия, колотя его в живот маленькими острыми кулачками. И теперь, после смерти отца, Андрей постоянно ощущал себя обиженным. Заодно он обижался и за своего брата.

— Не поезжай ты в Новгород, что тебе там! — внушал он Димитрию Александровичу во время сборов. — Не они ли тебя оскорбили?

— То не оскорбление было, Андрюша, то их право, — пытался объяснить Димитрий.

— Их право выбирать себе князя, а твоё право — проучить их. Пусть под датчанами посидят, небось погорше им будет, чем нам под Ордой.

Димитрий Александрович представил вольные великие города Псков да Новгород под рыцарями, и страшно, муторно ему стало.

— Не бывать этому никогда. Ради того мы и едем.

— Будь вместо тебя я, поучил бы их за обиды. Чтоб поползали перед тобой. Пока грозы нет — им князья что гнилушки, и дед и отец наш.

— Ну, про Псков такого не скажешь, Псков — благодарнее.

— Учить их всех надо. И дядю тоже. Как княжить в Новгороде — так ему, а как полки вести — так тебе.

— Дядю не хули, он княжение получил по лествичному праву. Сам знаешь: кто следующий брат отцу, тот и великий князь. Такой закон не нами придуман, не мы его будем и рушить. А с великим князем и вольному Новгороду удобнее.

— Когда надо, рушили.

— Потому и единения нет, что рушили.

Так спорили они, и лицо у брата было красным от злости, не был он ещё терпелив к обидам. И как ему было объяснить, что сам князь Димитрий Александрович был ещё острее унижен, когда новгородцы дали ему от ворот поворот. И как! — после взятия Дерпта, когда повозки трещали от обилия добычи, когда все наперебой славили своего князя. А наславив вдосталь, отказали ему по причине малолетства. Был бы отец жив, понятно, что ни одна вошь в Новгороде не посмела бы заикнуться про молодость князя Димитрия! Да и какая молодость. Отцу, Александру Невскому, ещё меньше было лет, когда он на Неве победил шведов. И что интересно, история повторяется. Отец, разгромив тогда шведское войско и получив мировую славу, скоро тоже вынужден был покинуть вольный Новгород.

Да так получалось после каждой его победы. Всё оттого, что новгородцы ставили дороже всего — и уж тем более благодарности — свой интерес. И всякий раз боялись, что победивший шведов, немцев, чудь, литву князь сразу начнёт забирать волю себе.

И при всём при этом Димитрий Александрович любил Новгород. Никакое другое место на Руси не было ему так дорого, как этот бесшабашный город, говорящий на разных языках, где на улицах прохаживаются люди в самых диковинных одеждах, с огромным крикливым вече, где всегда найдётся хоть один, кто зычным голосом уязвит тебя на потеху остальным. И чем сильнее был князь, тем опаснее он для них становился, тем острее они его унижали и ради воли да ради выгоды своей могли отвернуться в любой момент, так же как и снова в любой момент позвать его, будучи уверены, что уж кто-кто, а князь-то от них не отвернётся.

«Прямо как взрослеющее дитя! — подумал с любовью князь. — Само родителям грубит и злобствует, от них же требует любви, да ласки, да денег».

Такого количества полков давно не знал Новгород. Конные воины десятками мчались по улицам посада, обозы из многих саней подвозили доспехи и провиант. Снег на большом пространстве вокруг города был истоптан, изъезжен, всюду находились следы от людей и животных. Вместе сошлись полки суздальский, тверской, войско из Пскова, ополчение отчуди и татарская сотня.

На митрополичьем дворе искусные мастера, из русских и немцев, строили большие стенобитные орудия, которые собирались везти на санях. Сани для них тоже готовили непростые, так чтобы и лошадей запрягать помногу.

Новгородский степенной посадник Михаил вместе со старостами от концов, именитыми боярами сбились с ног, устраивая на постой столь огромное воинство. Лошадям требовался корм, людям — крыша.

Особенно мешали татарские конники. Они разъезжали по городу и брали всё, что могло приглянуться. Как-никак друзья пришли на помощь, разве можно от друзей прятать добро?

Дружинники Димитрия Александровича ехидствовали, слушая жалобы новгородских ратников:

— Теперь-то видите, каково нам — и тронуть нельзя, и добро, ежели просит, отдай. У вас так неделя, а у нас — годы.

Князья обсуждали, как обезопасить себя от внезапного удара других рыцарей — немецких.

— Они часто в одном союзе выступают, — говорил Юрий Андреевич, оставленный княжить Ярославом Ярославичем в Новгороде. — А потому предлагаю всю немецкую слободу взять в залог. Пусть посидят в темнице до конца похода.

— Такое делать нельзя, — разумно отвечал князь псковский Довмонт. — Жители не виноваты, они рыцарей знать не знают. А вот ежели их, невинных, всех в темницу, так уж после этого не только немцы на нас поднимутся.

Князь Димитрий Александрович Переяславский был с князем псковским согласен. Ему всё больше нравился Довмонт своею разумностью.

Вдруг нагрянули послы из Ливонии, от Риги и Дерпта. Словно угадали, что спорили как раз о них.

— Прослышав о ваших сборах в поход на датское рыцарство, ливонское рыцарство заявляет, что желает остаться в дружбе с Великим Новгородом и ему нет никакого дела до ваших с ними распрей. Помогать датскому рыцарству немецкое не станет.

— Какая-то здесь хитрость, — сказал Довмонт после встречи с послами.

— И мне их слова подозрительны. Не ходили прежде немецкие рыцари так на поклон, — подтвердил Димитрий Александрович.

— А пусть клятву дадут, — предложил новгородский тысяцкий Кондрат. — Хотят — крест целуют, или на Библии своей.

Послы, назвавшиеся именитыми баронами, поклялись на Библии в долгой дружбе.

— Что делать? Протянутую руку не отталкивают, — сказал посадник Михаил.

На княжеском совете составили ответную грамоту, обещали дружбу и мир и отправили в Ригу и Дерпт своих именитых людей послами.

— Я татар назад отсылаю, объяснил их баскаку, что с датчанами и так легко управимся, своей силой, — объявил Димитрий Александрович.

Собрались выходить, но запуржило, и решили переждать непогоду. Наконец тучи раздвинулись, появилось солнце, оно уже заметно грело щёки. Тогда и двинулись.

Чтобы двигаться быстрее, договорились идти тремя путями, огибая Чудское озеро, вдоль балтийского пути. Новгородский полк тянул за собой обозы с башнями и орудиями для пробивания крепостной стены.

Довмонту эти места были неизвестны, с датскими рыцарями он прежде не сталкивался.

— Пошли, князь, вместе, двумя полками, — предложил Димитрий Александрович.

Перед выходом старый воевода Лука Литвин, так теперь его звали в Пскове, проверил ещё раз у каждого дружинника шубу, тёплую обувку. В долгих зимних переходах в худой одежде на победу и не надейся.

Довмонт вспомнил, как против него однажды просидел в засаде со своим войском молодой литовский князь, который не желал подчиниться Миндовгу. Они стерегли дружину Довмонта с ночи, и под утро неожиданно ударил мороз, те же, что были в засаде, оделись кое-как, наспех и пролежали на заледенелой земле, не двигаясь, всю ночь. А когда появилась дружина Довмонта, им навстречу вышло странное, посиневшее от холода войско — и руки и ноги у них едва двигались, сами они были задумчивы и угрюмы. Такими их и взяли в плен.

Псковичи хорошо снарядили и своих ратников, которых вёл посадников сын Лубок, и дружину Довмонта. Кожухи-шубы, мехом внутрь, тёплые рубахи, сапоги, рукавицы были у каждого. А если кто нечаянно потерял или прогулял — Новгород город большой, соблазнов много, — тому Лука Литвин, строго выговорив, вручал новое, что было в запасе.

Князья часто ехали вместе, лошадь к лошади. Хотя войско было велико и можно было не опасаться внезапного нападения, они, как и подобает, выставили охранение спереди и сзади. Но ни один враг не пересёк их путь, даже местные жители на всякий случай прятались при их приближении, уводя в лес скотину, а потом с облегчением возвращались в свои дома.

Князья о многом переговорили, пока были в пути. «Такого бы мне брата Бог послал, — думал Димитрий Александрович, — с ним бы вдвоём и Русь подняли из пепла да унижения».

— Ты на великого князя обиду не держи, — просил он, — сам пойми, каково ему было, когда псковское вече его сына прогнало, а тебя поставило. А едва увидел, как псковичи тебя полюбили, так и смирился.

— Да я и не держу. Скажу только, что и мне теперь Псковская земля дороже родной. А раз так, то и брата Новгорода я всегда обороню.

Вблизи Раковора, на берегу реки Кеголи, встретились все полки. Серые башни и стены крепости были хорошо видны на горизонте. Осталось перейти реку по заснеженному льду, обложить крепость и пробить стены.

Все они шли не таясь: датские рыцари наверняка узнали заранее об их приготовлениях, а столь большое войско зимой спрятать невозможно. Не переходя реку, остановились на ночной отдых в палатках. Князья в большой палатке Димитрия Александровича обсудили ещё раз, кому идти к воротам встречать вражескую вылазку, кому с какой стороны штурмовать стены.

Поздно вечером Довмонт снова вместе с Лукой Литвином и Лубком проверяли, кто как снаряжен на завтрашний день. Лука нашёл, что у тех ратников, что шли с мечами, не все мечи острые.

— Меч ногтем пробуют, остёр или нет, — поучал он молодых парней, — доставай камень да точи скорей, пока тебе глупую башку не срубили.

Ратники с виноватым видом потянулись за точильными камнями и принялись затачивать свои мечи.

— Ты и щиты проверь, — посоветовал Лука Литвин. — Нет хуже, если ремень сорвётся.

Сам же дядька Лука неожиданно заболел. То ли холод его где пронизал, то ли съел не то. Он долго крепился, но, когда остались вдвоём, всё же не выдержал:

— Неможется мне, Довмонтушко, не будь завтра сечи, залёг бы.

— Ты и так заляг. В обозе ляг, накроем тебя шубами, или боишься, без тебя крепость возьмём?

— А тебя кто обережёт?

К ночи, выставив дозорных, большой лагерь заснул. А проснувшись, увидели то, чего не ожидали никак.

— Княже! Княже! — будили Довмонта испуганные дозорные. — Вставай, посмотри, что на холмах делается!

На другом берегу, на плоских, невысоких заснеженных холмах, выстраивались полки немецких рыцарей. Почти все они уже были одеты в доспехи, уже развевалось знамя самого магистра ордена Отто фон Роденштейна, и князь Довмонт и Димитрий Александрович, тоже разбуженный в своей палатке, сразу узнали его.

— А это что ещё за хоругвь? — удивился Довмонт, указывая на другой стяг, с кровавыми крестами.

— То стяг епископа дерптского Александра.

— Поверила курица топору, что больно не будет, — с горьким смехом проговорил новгородский посадник Михаил, — вот и все их клятвы про мир да про дружбу — перед нами выстроены.

— Откуда их столько набралось? — удивился Димитрий Александрович, отсчитывая на глаз сотни. — Долгие у нас были сборы, они же сумели тайком собраться, да ещё и нас провели. А я татар во Владимир отослал! Что делать будем, князья?

— Биться, — ответил спокойно Довмонт, — или не затем мы пришли? Указывай, Димитрий Александрович, где кому вставать, когда реку перейдём, чтоб потом сумятицы не было.

Реку по заснеженному льду переходили быстро, так же спешно, помогая друг другу, надевали доспехи и сразу вставали на заранее намеченные места. Князь Михаил Ярославич на левом крыле, князь Юрий Андреевич в центре, князья Довмонт и Димитрий Александрович встали на правом. Святослав Ярославич, заняв было центр, подвинул свою дружину поближе к Довмонту.

«Зря он это», — подумал Довмонт, но было уже поздно. Одетые в панцири немецкие рыцари, выставив копья, ряд за рядом, прижавшись плечом к плечу, надвигались на них, и перестраиваться было уже поздно.

Довмонт успел оглянуться ещё раз назад, чтобы увериться, стоит ли ополчение чуди с Ладоги. Ополчение стояло между левой рукой и центром, как и уговаривались. Спасибо, хоть они не напутали!

— Как ты, дядька Лука? — спросил негромко князь своего воеводу. — Ежели неможется, шёл бы в обоз.

— О моей немочи забудь, — ответил также негромко старый воевода, — буду биться с тобою рядом.

Железные полки рыцарей медленно спускались с холмов, теперь их отделяло широкое снежное поле.

— Ежели мы готовы, так и не пойти ли нам навстречу?! — нетерпеливо прокричал князь Юрий Андреевич.

Довмонту и самому хотелось скорее ринуться на врагов и смять их железный строй. Но впереди была снежная целина.

— Нельзя нам первыми: кто первый пойдёт, тот из сил выбьется! — сказал он Димитрию Александровичу. Димитрий Александрович, который только-только собрался дать команду идти вперёд, сразу понял и прокричал иное:

— Пусть их идут к нам по снегу, а мы угощение приготовим!

В полках засмеялись, и ждать стало легче. Рыцари же немецкие продолжали месить сугробы, хотя спускаться вниз было им всё же легче.

— Хорошо ещё, суздальский полк да тверской не отправил по домам, что бы мы были с тобой против этакой силы! — проговорил Димитрий Александрович, наклонившись к Довмонту и наблюдая за приближающимися рыцарями. — Ну хитрецы, специально послов направили, чтобы нас сюда заманить! Свиньёй выстраиваются! — крикнул он войску. — А мы их челом нашим!

Рыцари, спускаясь вниз, вытягивались острым клином. Они двигались не спеша, хорошо обученным строем, выставив вперёд пики.

И вот осталось совсем немного; сделалось тихо, только перестук многих ног лошадей да негромкий лязг доспехов, когда кто-то задевал мечом или пикой собственный панцирь или соседский.

— Бей их! — прокричал Димитрий Александрович, скорее уже для себя. — Лучники!

Между всадниками выбежали на шаг-два вперёд лучники — новгородские, псковские, а то и из чуди. Стрелы у них уже были на тетивах. Мгновенно натянув луки, они пустили их в надвинувшихся врагов. Многие стрелы, проскребя по металлу, бессильно упали на снег и были тут же растоптаны, но несколько десятков попали в цель, пробили железо и торчали из доспехов.

Лучники успели пустить ещё по нескольку стрел, выведя из строя новых десятка два врагов, и также быстро попятились назад. Дружины мгновенно сомкнули строй.

Первые ряды железных рыцарей вклинились в центр строя. Уже кого-то сбили с лошади, а кто-то упал, но вскочил и пытался стянуть врага.

Довмонту никогда прежде не приходилось видеть столь огромную рать. Да и русским князьям тоже.

Разве что отцам их, а скорее дедам, когда они осмеливались вступать в единоборство с десятками татарских тысяч и растворялись, словно капля, уроненная в озеро.

«Не отобьёмся — тут все и ляжем! — подумал он и ударил по первой пике, направленной ему в грудь. — Эх, жаль, меч не тот!»

Пику удалось отбить, но сам всадник сидел крепко. Однако пластинчатый металлический доспех, что прикрывал голову лошади, слегка сдвинулся. Довмонт резко рубанул мечом по лошадиной голове, лошадь прошла ещё несколько шагов, сделала неуверенный шаг в сторону, мешая рыцарский строй, и рухнула на колени. Рыцарь же полетел через её голову вниз — под копыта своего войска.

Довмонт ощутил прилив весёлой ярости, которая всегда приходила в разгар сечи.

Его дружинники, ратники держались стойко, сбивали рыцарей с лошадей, но взамен подступали новые.

— Довмонтушко! — предостерегающе крикнул где-то слева и сзади дядька Лука.

Довмонт быстро повернулся на крик и увидел направленный на себя арбалет.

Вслед за рыцарями шли арбалетчики, каждый из них выбирал себе противника, чтобы уничтожить его. Один из них, поместившись между лошадьми, и нацелился в князя.

Арбалет не лук, он пробьёт любой доспех. Дядька Лука успел достать своим копьём стрелка: копьё, ударив сзади, проломило ему мгновенно шею.

— Так мы их, как тараканов! — крикнул старый воевода. Он тоже был весел от ярости.

Но тут сбоку на него налетел важный рыцарь в богато украшенном плаще поверх доспехов. Рыцаря со всех сторон оберегали всадники.

Он что-то выкрикнул по-немецки и мгновенно наехал своим конём на лошадь дядьки Луки. Воевода покачнулся, и тогда второй всадник, появившийся неожиданно с другого бока, рубанул по шее старого воеводу.

Довмонт в это время отбивался от двух рыцарей, наседавших на него с разных сторон, и, если бы не дикий вороной его конь, не быть бы ему в живых. Лишь на одно мгновение он мог взглянуть в сторону дядьки Луки и увидел, как седобородая голова воеводы отделилась от туловища и, переворачиваясь, стала падать на землю, под лошадиные копыта.

— Да что же это! — прокричал Довмонт, словно прося справедливости у неба.

Кто-то из его дружинников тут же сбил с лошади убийцу дядьки Луки, а Довмонт вдруг увидел свой собственный меч.

Сначала он не поверил этому. Тот самый богато украшенный рыцарь — у него и конь был одет в золочёный доспех — держал в руке меч, который принадлежал прежде Довмонту, который столько раз выручал его в сечах и которому почти в мальчишестве Довмонт дал тайное имя Палван, что значило на языке коваля, привезённого из далёких земель, «богатырь». Довмонт узнал его по ножнам из зелёного бархата, с золочёными лавровыми ветками.

Рыцарь в нарядном плаще уже выбрал себе жертву, и этой жертвой был он, Довмонт. На Довмонте тоже развивался сзади, поверх доспехов, плащ, русские его называли «корзно». Он был княжеского окраса — алым. И рыцарь собирался убить князя собственным его же мечом.

Что-что, а свойства своего меча князь знал хорошо. Он перерубал всё. Нет, он не станет подставляться под собственный меч. Довмонт немедленно направил своего широкогрудого коня на врага, одновременно, перебросив меч в левую руку, ухватил кий — булаву с тяжёлым навершием и острыми шипами. Своею-то булавой он не раз проламывал доспех врага, проломит и этот. Только бы не споткнулся конь его об извивающиеся под копытами человеческие тела.

И конь не подвёл, не споткнулся, как черпая молния он налетел на врага. Вражеский рыцарь ожидал боя на мечах. Его конь от удара слегка присел на задние ноги, это было мгновением, нужным для размаха кием. Отведя правую руку с булавой вширь, Довмонт резко ударил ею чуть ниже золотого рыцарского оплечья и почувствовал, как булава, прорубив металл, вошла в тело.

Правая рука рыцаря сразу бессильно повисла. Он перехватил меч Довмонта в левую руку, но Довмонт сразу понял, что левой рыцарь владеет хуже.

Рыцарские телохранители уже оттеснили его, но и Довмонтовы дружинники, ратники не дремали тоже, бой пошёл между ними. Довмонт же снова стал пробиваться к рыцарю.

То, что надумал он, было не только опасно, но и невозможно. Однако как раз все рыцарские телохранители были заняты, сам же рыцарь потерял увлечение боем, да и правая рука у него была обездвижена.

Довмонт почти поравнялся с ним, чёрный дикий конь встал вплотную с рыцарской белой лошадью, пытаясь укусить её в защищённую холку, и Довмонт, крепко обняв рыцаря, словно близкого друга, сдёрнул его с лошади и перебросил вперёд себя, на своего коня.

Рыцарь попытался ударить металлическим затылком, но Довмонт, по-прежнему обнимая его правой рукой, выхватил левой тот кинжал, который когда-то дарил Гердене, и, отклонившись назад, размахнулся, с силой ударил, пробил доспех и всадил клинок в рыцарскую спину. Тело, которое он держал впереди, мгновенно обмякло. Он успел выхватить из руки его, а теперь снова свой меч. Конь в это время отбивал, страшно скалясь, чью-то атаку. Довмонту было некогда смотреть по сторонам, он расцепил пояс, на котором висели ножны — те самые, зелёного бархата, с серебряным позолоченным наконечником, — спихнул рыцаря вниз, сразу нацепил ножны на себя и, ощутив знакомые тепло и уют рукояти, взмахнул обретённым мечом.

И вовремя взмахнул, потому что один из телохранителей, срубив пешего псковского ратника, нацелился копьём как раз в него. Довмонт сумел откачнуться от копья и, сблизившись, старым своим другом Палваном прорубил ему доспех. Сеча была жестокой.

Ратники, и новгородцы и псковичи, падали рядами. Но, упав, даже на грязном с большими кровавыми пятнами снегу они продолжали сражаться. Оттуда, снизу, раздавалось и яростное рычание, и стоны, и мальчишеский визг. Кто-то кому-то кусал ухо, кто-то кому-то вцепился зубами в нос.

Неожиданно Довмонт увидел поблизости князя Димитрия Александровича. На него наседали сразу два рыцаря. Князь отбил одного, увернулся от второго, но тут же появился третий.

Третьего сбил на землю Довмонт. Вместе они добили и второго.

— Спасибо тебе! — прокричал Димитрий Александрович. — Давно такой сечи не видел. Твои хорошо держат!

— Да и твои молодцы!

— Юрка не удержал — бежит!

Молодой Юрий Андреевич поставлен был в центре со своей дружиной. И напора не выдержал.

— Нажать надо бы! — крикнул снова князь Димитрий Александрович.

Хорошо сказать — «надо бы», когда у Довмонта уж и воеводы не стало.

— Нажмём! — прокричал он в ответ и стал искать глазами Лубка. Потом скомандовал своим. Нашёл наконец Лубка, тот кивнул и тоже прокричал что-то яростное псковским ратникам.

Обретённый меч прибавил силы, давно Довмонт не бился так уверенно. Он снова врубился в гущу рыцарей, его дружина, чтобы не потерять своего князя, врубилась за ним. Справа бились воины князя Димитрия. Один из них, высокий, широкоплечий богатырь Павша — Довмонт ещё прежде запомнил этого боярина, — без доспехов (в доспехах же он выглядел ещё больше) крушил рыцарей направо и налево.

Но постепенно порыв прошёл, и силы стали кончаться. Правда, и ряды рыцарей поредели. И, замахнувшись на очередного врага, князь вдруг услышал от него из-под доспехов отчаянный и стон и плач одновременно.

— Братья! — снова крикнул он. — Победа! Вперёд! Вперёд!

Пересиливая себя, он погнал храпящего коня на новую кучку рыцарей. Но те уже пятились, а потом стали поворачивать лошадей и направлять их в сторону города.

— Гони, гони их! — упоённо прокричал поблизости князь Димитрий.

И вот другие рыцари тоже стали заворачивать лошадей, отступали, пятясь. Уже все их пешие воины в лёгком вооружении, толкая друг друга, спотыкаясь, падая, устремились к воротам крепости. Откуда-то слева появились тверские ратники, они соединились с псковскими и новгородцами и, выставив копья, гнали последних своих врагов. Так они взобрались на плоский холм, где стояли поутру железные рыцарские полки.

До крепости было неблизко — огромной ширины поле. Рыцари, врассыпную, обгоняя пеших, удалялись, пешие воины устали сильнее и бежали не столь быстро. Но и ратники тоже устали, а потому двигались не быстрей отступающих.

«Только бы не было засады!» — с отчаянием подумал Довмонт, вглядываясь в темнеющий лес на краю поля. Вырвись сейчас из укрытия свежий, с правильным строем, засадный полк, и всё могло быстро перемениться. Однако, судя по всему, о засаде рыцари не подумали.

Довмонт не гнал своего вороного коня. Ему и так сегодня досталось. Часть дружины опередила его. Мимо промчался Василий. Шлем его, как и у многих, оброс инеем. В битве дыхание было столь горячо, что влага не успевала намерзать. Здесь же, среди открытого широкого поля, шлемы быстро заледенели.

— Луку Неждановича-то, а? — горестно посочувствовал Василий.

— Отыскать его надобно, чтоб захоронить с честью, — сказал князь. — Ты там попридержи наших, чтоб в ворота не сунулись. Мы их и так побили несчётно.

Издалека было видно, как магистр Отто пытался восстановить у ворот порядок. Кое-как ему это удалось. Из части отступивших рыцарей он построил ряды, и под их прикрытием остальные бежали в открытые ворота. Но уже было понятно, что успеют не все. Часть вражеских воинов продолжала ковылять к стенам даже сзади Довмонта. Пока их никто не трогал, да и шли они без оружия, лишь некоторые опирались на обломки пик.

Магистр всё ещё распоряжался у ворот, и Довмонт снова погнал слегка отдохнувшего вороного к воротам. Опередив многих дружинников, он уже сблизился с державшими оборону рыцарями, уже врубился в их строй, но магистр, узнав его плащ, расталкивая беглецов, сам рванулся в ворота. После него толстая железная решётка ворот обрушилась вниз, вмяв тела отступавших в снег. Те, кто не успел уйти в крепость, побросали оружие. Дальше биться было им не за что.

Пока их вязали, пока собирали целое оружие, брошенное у крепости, день стал заканчиваться.

Медленно они возвращались назад, нагруженные воинской добычей и перечисляя убитых братьев.

— Посадника Михаила на моих глазах рыцарь на пику взял, — говорил новгородец.

— Тысяцкий где? Тысяцкого кто видел? — спрашивал князь Димитрий. Но его никто не видел с тех пор, как он упал с лошади, а потом вскочил на чью-то другую.

Чем дальше они отходили от крепости, тем больше лежащих, стонущих тел было на снегу. Небо закрыли густые тучи, и темнело от этого всё скорее. Теперь уже трудно было и отличить, кто лежит на снегу: раненый или убитый, свой или враг.

— Надо скорее обойти поле, подобрать наших. Нельзя оставлять их на ночь — замёрзнут, — сказал Довмонт. — Василий, Лубок, отрядите крепких ребят.

Другие князья те же приказы отдавали своим. Но когда стали спускаться с холмов и взглянули на другой берег реки — туда, где был их ночной лагерь и стояли обозы, — поняли, что битва ещё не закончена.

Не зря Довмонт так опасался засады. Засада всё же была. Или какой-то рыцарский полк, который должен был выйти им в тыл, да опоздал. Подоспел он только теперь, когда наступили сумерки, в обоз.

Отдохнувшие ратники устремились с холмов вниз, к реке, чтобы схватиться с ними.

— Да мы так своих поубиваем вместо чужих! — сказал осторожный Юрий Андреевич.

И хотя остальные князья были злы на него за то, что он не сдержал напора и побежал вместе со своею дружиной, но сейчас он был прав, и они должны были с ним согласиться.

В темноте без факелов поди разбери, что перед тобой за тень.

— Стой, стой! — закричал Димитрий Александрович. — Далеко они не уйдут, утром их добьём!

Рыцарей было явно меньше, и они отступили в редкий лесок без боя, а там вроде бы и остановились.

Ратники упрашивали князей пустить их, чтобы отучить от разбоя, кто-то даже побежал, но его вернули.

В палатках эту ночь почти не спали, несмотря на усталость. Пожалуй, отдыхали лишь кони. Люди же, самые опасливые, ждали внезапного ночного нападения, тот, кто был беспечен, — с нетерпением дожидался рассвета, чтобы схватиться с рыцарским отрядом.

Однако, когда рассвело, рыцарей уже не было. В темноте они решили бежать и, обойдя стан, перешли реку, ушли в крепость.

Довмонт продолжал думать о раненых, оставленных на поле в кровавом снегу. Он велел сделать факелы, и с факелами в руках добровольцы стали обходить каждого поверженного воина, отделять стонущих раненых, складывать отдельно убитых своих и убитых врагов.

Стонущих раненых переносили к отдельным палаткам, которые поставили на вражьем берегу, чтобы не таскать их через реку. Там снаружи с них снимали доспехи, а внутри укладывали на кожухи, постеленные мехом вверх, перевязывали раны.

С рассветом стали ждать, не выйдут ли враги на вылазку. Но вокруг крепости было пусто. Даже тела врагов, которые были порублены у ворот, по-прежнему продолжали чернеть на снегу. Рыцари боялись выйти за ними.

Три дня воины стояли у крепости. Три дня сменялся их передовой полк — то это были новгородцы, то псковичи, а то суздальцы. Полк этот стоял на холме в полном вооружении, но вражье войско не появилось.

Довмонт предложил было пустить к ним послов, чтобы рыцари забрали своих убитых и раненых, но другие князья решили иначе:

— Не хотят о своих заботиться, зачем уговаривать.

Некоторых потерянных сколько ни искали, так и не обнаружили. Среди них был и тысяцкий Кондрат. А быть может, голова его где-то лежала отдельно, как и голова старого дядьки Луки. Его тело отыскали и положили на повозку вместе с головой. Другие тела сложили тоже — хоронить их решили на своей земле.

Убитых всегда больше у тех, кто бежит. А потому особенно много было у новгородцев из дружины Юрия Андреевича. Тела новгородцев собирал пожилой боярин — богатырь видного роста и сложения, которого сразу отличали все.

— То Гаврило Олексич, у отца моего был именитым дружинником.

Довмонт уже не раз успел услышать рассказы о Невской битве. В тех рассказах молодой Гаврило Олексич поразил копьём самого Биргера, нынешнего шведского короля. Теперь лет ему было примерно столько же, сколько и воеводе дядьке Луке. Возможно, они даже в одних битвах сталкивались, только с разных сторон. Отец Довмонта по приказу Миндовга доходил до Твери вместе с другими литовскими князьями, да хорошо, успел спастись от дружины Александра Невского. Другим тогда повезло меньше. Их долго выкупали из плена.

Гаврило Олексич и привёл в полон трясущегося, промерзшего насквозь того рыцаря в дорогом плаще, которого сбросил с лошади Довмонт, предварительно отняв у него собственный меч.

Довмонт-то подумал, что рыцарь мёртв, сбрасывая его тело с коня, рыцарь же лишь притворился убитым. На снегу ему удалось спрятаться под телами убитых и там пролежать до ночи. Ночью же он поднялся, чтобы уйти в крепость, но наткнулся на Гаврилу Олексича.

Рыцарь оказался юным племянником самого магистра; едва согревшись, он потребовал, чтобы о нём сообщили в крепость дяде.

— Я уверен, он поможет мне, ведь я ещё так мало жил!

— Скажите мне лучше, как попал к вам мой меч? — допрашивал его Довмонт.

— Его купил мне дядя, он стоил целое состояние.

— У кого купил?

— У кого? — удивился юный рыцарь. — Все рыцари знают об этом. Дядя купил его у литовского короля, у самого Миндовга!

— Ты хочешь сказать, собака, что Миндовг продал ему этот мой меч?! — не сдержавшись, вскричал Довмонт. И рыцарь испугался, потому что крик князя был похож на рык раненого зверя.

— Как же ещё получают мечи, если не покупают?

— Их добывают в бою или заказывают доброму мастеру. Этот меч ковали на моих глазах.

— Владейте им, — равнодушно ответил рыцарь, — он всё равно не принёс мне удачи. Прекрасно гнётся, рубит железо и сталь, но каждый раз, когда я хотел замахнуться им в схватке, он или не желал вылезать из ножен, или цеплялся за мой плащ.

— Ты правильно это заметил, сопливый рыцарь, мой меч не желал тебя слушать, — сказал Довмонт по-литовски, — он выкован для меня. Когда же ваш дядя купил его? — спросил князь уже по-немецки.

— Это была большая история. Мой дядя не покупал за деньги, у него был прекрасный бриллиант, который дядя добыл в крестовом походе. Литовский король захотел подарить бриллиант своей юной супруге, а дядя не желал за него ничего, кроме меча, который принадлежал одному литовскому князю... — Рыцарь примолк, а потом проговорил с удивлением: — То есть вам? Я как-то не сразу понял...

— Да, этот меч был моим. Его у меня похитили. Тебе достался краденый меч.

Больше Довмонт не хотел ничего добавлять. Да и спрашивать было больше нечего. Только снова вспомнился старый Миндовг, который так притворно переживал, когда Довмонт утром, после того как его опоили, искал свой меч.

Три дня князья спорили, штурмовать ли крепость или разойтись по домам.

— Спросят в Новгороде, что им ответим? — говорил Димитрий Александрович. — Шли на датчан, встретили немцев, побились, своих положили, крепость брать не стали, повернули домой.

Довмонт тоже предлагал брать крепость.

— Лист оборвали, надо и о корне подумать.

Но остальные князья говорили о возвращении.

— Не те силы, чтобы штурмовать, а ну как к ним ещё полки подойдут? — убеждал осторожный Юрий Андреевич.

Довмонт посоветовался со своей дружиной, с псковскими ратниками:

— А не пройтись ли нам хотя бы вдоль берега, там рыцари понастроили осиных гнёзд, сейчас самое время их разровнять. Крепости порушим, всех, кто есть, заберём в полон. Не скоро они воспрянут.

И Василий и Лубок были согласны.

— Я бы тоже пошёл с тобой, — проговорил Димитрий Александрович, — да не могу — надо возвращаться, без нас Переяславль совсем обезлюдит. Там, пока нас нет, любой татарин князем покажется.

Сборное войско уходило к Новгороду, увозя на санях и псковских убиенных воинов. Довмонтовы же ратники, распростившись с ними, пошли вдоль реки, к морскому берегу.

Не думал Довмонт, что так простится с дядькой Лукой. Отец, Миндовг да старый воевода — вот кто были главными его учителями. Когда отец погиб, остался рядом лишь дядька.

С ним Довмонт, тогда ему было лет пятнадцать, до изнеможения тренировался в бое на мечах. Уже рука еле работала и глаза щипало от пота, а Лука Нежданович гонял его по утоптанной траве от берёзы к берёзе.

— Будет схватка, и там некогда думать, какой приём лучше, там рука сама работает, — говорил дядька Лука, — для того она должна научиться и запомнить.

Потом по указу воеводы приволокли огромный пень, воевода сам углём начертил на нём круг, и сколько раз в этот круг Довмонт перебросал боевой топор! Наконец, когда дюжину раз подряд топор резко вонзался в центр круга и замирал, воевода принёс копьё.

— Теперь работай с копьём. Сила копья зависит от резкости: резкий удар — пробитый доспех. Но если бьёшь с коня и промахнулся — держись ногами, чтобы самому не свалиться с лошади.

Однажды дядька сказал:

— Всему, что мог, я тебя научил, дальше тебя станут учить враги.

Однако учил он и дальше. И отец, до гибели своей, уже брал его в схватки. Но всегда Довмонт чувствовал вокруг себя защиту. Крепкие дружинники были постоянно рядом, и даже если падал один, на его месте сразу появлялся другой. А если становилось совсем тяжко, Довмонта могли быстро увести с поля.

— Ты береги его, — сказал Миндовг воеводе после отцовской гибели, — он один, ему надо продолжить род.

— Я ли не берегу! — ответил воевода. Но в первой же схватке без отца Довмонт увлёкся, устремился в центр, воевода с досадой махнул дружинникам, и все они бросились за ним следом, стараясь выстроить защитное кольцо.

— Ты — князь, не простой воин и должен биться с умом, — поучал его воевода после той сечи. — На тебе забота о всех. Сегодня поранят твою дружину, а то и убьют, — где найдёшь добрых воинов? Князь — он и душа и ум дружины. Без князя и дружины нет. В центр безделицы ради, как сегодня, не рвись. Чтобы тебя не порубили, три дружинника полегло.

Так воевода сначала делал из него просто хорошего воина, а потом учил направлять битву.

И Довмонту казалось, что воевода рядом будет всегда. А уж если и умрёт, то тихой, печальной смертью — не так.

— Об убиенных не думай, — сказал на прощание князь Димитрий, — их прикажу доставить из Новгорода в Псков с почётом.

Рыцари покоряли земли вдоль моря. На них жили эсты, чудь, и прежде земли те принадлежали Пскову да Новгороду. Дань брали с местных народов небольшую, у них и земля была нещедра, но высадились рыцари — и дань увеличили в несколько раз. Потому и приходили тайно старосты во Псков и Новгород за помощью, потому и послали ладожане своё ополчение под Раковор.

Рыцари успели за несколько лет понастроить с десяток небольших крепостей — где с деревянными стенами, а где начали ставить уже и каменные.

— Только крепости помогут нам справиться с непокорным местным населением, — говорил магистр.

Сейчас главные их силы сидели в Раковоре, и Довмонт рушил стены без особых потерь.

Всё в этих крепостях, что было из дерева, дружинники его сжигали.

На пожарище собирались иногда и местные жители. Они помогали рушить каменные стены. Довмонт раздавал им часть награбленного рыцарями добра. Другая часть доставалась дружине.

Пленных набрали несколько десятков.

— С таким полоном быстро не пойдёшь, — ворчал Василий, поставленный Довмонтом вместо дядьки Луки, но тут же шёл к новой крепости, за новым полоном.

— Всех псковичей, что сидят у рыцарей по темницам, выменяем! Да ещё с запасом, — смеялись дружинники.

Наконец крепости были порушены, и войско Довмонта с великим обозом отправилось знакомой дорогой сначала к Чудскому озеру, потом и ко Пскову. По дороге, как и уговаривались, они соединились с теми, кто вёз убиенных под Раковором.

Сто лет назад в Новгороде Великом случилось чудо, о котором и до сих пор говорят. Да и как не говорить, когда вот оно — всё чудесное по-прежнему бережно сохраняется.

Инок Кирилл был послан игуменом Исидором в Великий Новгород. Шёл он вместе с Довмонтовым войском в тот монастырь, в основании которого и лежало то самое чудо из чудес.

Жил в прошлом веке в Риме некто Антоний — молодой человек, сын богатых родителей, исповедовавших православие посреди латинского верования. К семнадцати годам он успел прочитать немало книг, писанных святыми отцами Церкви, и тем ещё более утвердился в вере. Похоронив родителей, он решил уйти в монастырь. Продав имущество своё, он половину раздал бедным, другую же половину сложил в бочку и, хорошо забив её, бросил в море. Несколько лет, подвергаясь гонениям от латинян за своё православие, он переходил из обители в обитель, из скита в скит. Все говорили о нём как о примере любомудрия и воздержания.

Наконец Антоний выбрал для поселения камень на берегу моря, где провёл некоторое время в посте и молитвах. Но однажды на море разыгралась буря невиданной силы, камень вырвало волнами и уволокло в морскую пучину. Несчастный Антоний, не переставая молиться, крепко держался за камень обеими руками, словно в нём и была надежда. Так три дня носились по бурлящим водам камень и человек, и наконец камень был выброшен на берег неизвестной, но довольно широкой реки.

Это Антонию Римлянину река была неизвестна, но местным жителям, новгородским гражданам, известна она была хорошо. Новгородцы, встав однажды рано утром, к удивлению своему, обнаружили в трёх верстах от княжьего двора большой камень на Волхове, а на камне — незнакомого мужа странного вида. Муж тот заданных ему вопросов не понимал, но не переставал кланяться и креститься. Знаками же он пытался рассказать, что прибыл на камне с моря.

Тогда новгородцы сходили за ремесленником, который знал не только немецкий и греческий, но и латынь. Человек с камня сообщил ему, что прибыл сюда из Римской Италии, и поинтересовался, что здесь за река. Когда же ему объяснили, что река эта вовсе не Тибр и называется она Волхов, а место — Великий Новгород, человек был столь потрясён, что долгое время молчал.

Наконец Антония Римлянина повели к собор Святой Софии к святителю Никите, и тот, выслушав его историю, подтвердил всё сказанное ремесленником. Наутро святитель Никита вместе с дьяком-летописцем лично посетили камень Антония и подробно осмотрели его. Святитель хотел оставить Антония при кафедре, но римлянин испросил благословения жить на том месте, где определил ему Господь. Святитель благословил преподобного основать при том камне монастырь в честь Рождества Пресвятой Богородицы.

К Антонию стали приходить местные жители за благословением, от них довольно скоро он научился русскому языку. Испросив у посадников место, он построил и освятил небольшой деревянный храм. Даже перечисленных событий хватило для того, чтобы о них говорил весь город и чтобы сведения о них были вписаны во все новгородские летописи. Так и было. Все до одной летописи пишут о чудесном прибытии преподобного Антония на камне в Новгород. И рассказывают это не выдумщики затейливые, а сами свидетели событий и хорошо Антония знавшие.

Но чудеса на том не пресеклись. Однажды рядом с камнем рыбаки ловили неводом рыбу, а выловили бочку. Римлянин сразу узнал в ней ту, куда вложил он своё имущество.

— Бочка эта моя, — сообщил он рыбакам.

— Так всякий может сказать, — ответили рыбаки, — мы поймали её, стало быть, она наша.

— Пойдёмте на суд к посаднику, — предложил Римлянин.

Рыбаки вместе с Римлянином погрузили тяжёлую бочку на воз и доставили её на суд.

— Ежели ты перечислишь подробно, что в этой бочке, а я прикажу её открыть и сказанное тобой подтвердится, значит, она твоя. А нет — стало быть, бочкой будут владеть рыбаки.

Антоний Римлянин перечислил священные сосуды из домовой церкви родителей и даже вспомнил надписи, что были сделаны на тех сосудах. Ещё в бочке были золотые монеты. И Антоний точно знал сколько.

Посадник при свидетелях приказал бочку вскрыть. И рыбаки, и сами свидетели с нетерпением ждали, что же там обнаружится.

Да, странный человек, чудесно прибывший на камне, был прав — в бочке были аккуратно уложены церковные сосуды с надписями, о которых говорил Антоний, и размокший кожаный мешок с золотыми монетами. Правда, одна монета оказалась фальшивой: морская вода смыла с неё тонкую позолоту.

Антоний завладел вновь обретённым имуществом и на золотые монеты купил у посадников землю вокруг будущего монастыря и рыбные ловли. Скоро он построил в монастыре каменный храм взамен деревянного, который освятил епископ Новгородский Иоанн. Монастырь разрастался, братия поставила Антония игуменом, и до глубокой старости чудесный человек управлял основанной им же обителью, постоянно её благоустраивая, закупая редкие книги в монастырскую библиотеку и лично участвуя в их переписывании.

В тот-то монастырь Антония Римлянина и был послан инок Кирилл за кой-какими книгами, чтобы обогатить ими псковские обители.

На долгом пути он часто размышлял о чуде. А потом записал свои размышления, ибо князь исполнил своё обещание о пергаменте. Чудо же, как и всякое проявление Божией воли, нельзя толковать и мерить земными мерками, ибо людскому уму оно не подвластно, — так намыслил инок Кирилл на пути в обитель Антония Римлянина. То же, что толкуемо, — то и не чудо вовсе, а творения изощрённого ума. А потому чудо и должно восприниматься одною душою, без долгих размышлений.

А ещё инок Кирилл записал плоды многих своих исчислений. Путём сложных расчётов, доступных немногим, он определил, сколько прошло месяцев от начала сотворения мира, сколько дней и сколько дневных часов.

«Об обновлении неба, — записывал инок Кирилл, экономно лепя строку к строке, чтобы больше осталось места. — Небо обновляется через 80 лет. Таких обновлений от Адама до 6775 года — 84. От последнего обновления протекло 55 лет. А от рождения князя Довмонта до настоящего времени 26 лет, а месяцев 312, а недель 1354, а дней 9500 без трёх дней, а дневных часов 113960 и столько же ночных».

Инок Кирилл, дойдя вместе с войском князя до Великого Новгорода, удалился в Антониев монастырь, где игумен Нифонт лично подвёл его к чудесному камню, что хранился как святыня в Рождественском соборе обители, показал купчую и духовную грамоты за подписью Антония Римлянина. Да и сам игумен был учеником преподобного Нифонта, Нифонт же являлся учеником преподобного Андрея, а уж тот был учеником самого Антония и преемником его.

Библиотека обители была богата. Инок Кирилл составил подробную запись её и испросил десяток книг сроком на год для переписки во Пскове.

Когда наступил оговорённый срок возвращения, инок присоединился к печальному обозу, что вёз убиенных псковских воинов, погибших в войне против латинян, а там они встретились и с самим княжьим войском.

Так вместе как выходили, так и вошли они в дом Святой Троицы.

Псков их встречал звоном колоколов. И для одних день этот стал праздником: счастливые жёны обнимали супругов, дети висли на плечах отцов, а старцы были рады видеть возмужавших своих сыновей. Другие же умывались слезами и долго думали о странных путях человеческих, поведших воинов в чужие земли, чтобы воспрепятствовать чьим-то чужим детям, мужьям и супругам разбойничать на здешней земле, и о тех близких, что сложили по такому делу свои головы вдалеке от дома.

Закоченелые тела павших воинов перенесли в храм Пресвятой Троицы, отпели, как положено по православным канонам, и захоронили в мёрзлой земле на краю посада.

Столь долгая осада

о Пскове узнал Довмонт печальную новость. Пока он был в долгом походе, мать его, которая много болела, тихо скончалась. Она умерла на руках сестры, княгини Евпраксии.

— А я ухожу в монастырь, Довмонтушко, — сказала княгиня, отведя Довмонта к могиле матери.

А князь со стыдом подумал, что не успел он как следует проститься с матерью. Когда уходил в поход, она лежала — снова болела — и потянулась к нему с улыбкой, а он уже торопился, его ждали, и потому не расслышал, что она сказала на прощание, быстро ушёл.

Знал бы, что это последний был её разговор! Так же и с дядькой Лукой — дядька Лука так и погиб, спасая его. И не успели они сказать друг другу прощальное важное слово.

— А я постригаюсь, — повторила княгиня Евпраксия и показала в сторону реки Великой.

Там на другом берегу стоял женский монастырь. Довмонт уж знал, что основала его псковская княгиня Евфросиния, супруга полоумного князя Ярослава Владимировича. Того самого, что ушёл в рыцари и даже навёл рыцарей на Псков. После Ледового побоища ему удалось скрыться, он женился на дочери немецкого графа да так и бродил где-то вместе с другими рыцарями. Супруга же основала женскую обитель. На судне из Нидерландов ей привезли обожжённый в каменном угле кирпич. Этим кирпичом вперемежку с псковской белой плитой артель выложила стены храма Святого Иоанна Предтечи.

А спустя несколько лет — после того как бывший муж пригласил её на свидание в ливонский городок Медвежья Гора, а пасынок умертвил — мощи её захоронили в том же храме, который она и построила.

В эту обитель уходила теперь княгиня Евпраксия.

— Мирская жизнь моя кончена. Дети постриглись иноками, и я за ними, — сказала она Довмонту.

Близнецов-братьев Довмонт увидел на службе в церковном хоре, которым управлял инок Кирилл.

За год они подросли, лица их ещё более посветлели, и в монашеской одежде они выпевали псалмы тоненькими голосами.

— Ты не путаешь их? — спросил Довмонт Кирилла.

— Нет, князь, как можно! Вглядись: у одного родинка на правой щеке, у другого — на левой. Один больше прилежен в духовном пении, зато другой — книгочей.

Инок Кирилл подружился с басурманскими врачевателями Ибн Хафизом и Убайдом.

В марте, перед началом весенней распутицы, пришёл в Псков из Новгорода последний санный обоз.

Обоз охраняла конная стража, саней было не меньше дюжины — разные там везли товары; одни же сани были аккуратно прикрыты рогожами. Первым, к кому обратился старший из стражников, был инок Кирилл. Он как раз шёл из храма в Завеличье.

— Слыхал ли ты здесь об иноземном лекаре? — спросил старший из стражников, в крашеном кожухе с длинным мехом вовнутрь.

— Это какой же? — осторожно поинтересовался инок. — Не из басурман ли?

— Из них.

— У нас тут два лекаря от басурман. Ты про какого спрашиваешь?

— Ибрахим ибн Хафиз — есть такой тут у вас?

— Старый который? — уточнил инок. — Борода седая?

— Не знаю я, какая у него борода — седая или пегая, мне имя сказано, и сундуки вот велено ему доставить.

— В немецкой живут слободе, с краю за корчмой, — сказал инок, — давай отведу, так не найдёшь.

Инок Кирилл притулился на санях с уголка, возчик подхлестнул лошадь, и вместе со старшим стражником они направились к дому, где жили врачеватели-басурмане.

Изба, в которой поселились они у бездетной семьи, была просторная, внутри её тот, что помоложе, с разбойничьей рожей, Убайд, толок травы, замешивал их на нутряном барсучьем да медвежьем жирах, готовил на всякую болезнь свою смесь. А на дворе теперь всегда толклись болящие — с утра собирались. На это тоже свой был вопрос у инока Кирилла. Вопрос такой: возможно ли принимать лечение из рук иноверца? Не воспримет ли тело болящего вместе с травами да мазями дьявольское наваждение?

Возчик остановил сани, старший стражник слез с лошади.

— Эй, позовите сюда Ибрахима ибн Хафиза! — крикнул он.

Скоро появился сам старый врачеватель. Он, как всегда, поклонился, прижав руку к сердцу.

— Груз ждёшь? — строго спросил стражник.

— Жду, жду, — согласился Ибн Хафиз.

— Откуда ждёшь?

— Из Бухары жду.

— Так, — удивился стражник и почесал шею, — мне-то сказано, что из Орды.

— Бухара тоже Орда, — объяснил врачеватель.

— Твои? — Стражник сбросил рогожу, и под ней оказались четыре сундука.

— Мои, мои.

— Коли твои, так и скажи, что в них?

— Новый халат, штаны, коврик, книги, много книг, калямы.

— Что ещё за «калямы»? — придрался стражник. — Я такого слова не знаю.

— Перо, чем пишут книгу.

— Тогда откроем, проверим. И ты тоже смотри, — сказал он иноку. — Коли книг не будет да халата, значит, не твой груз, потому как мне сказано — из Орды.

— Бухара тоже Орда, — снова объяснил старик, — была не Орда, стала Орда.

— Это дело знакомо, мы тоже были не Орда, а сделались под Ордой.

Стражник открыл сундук. Инок вытянул шею, чтобы увидеть через его плечо, что же за груз такой доставлен сюда, а увидев, разволновался: сундук был полностью набит книгами.

— Твой груз! — с облегчением подтвердил стражник. — Принимай.

— Другие смотри! — потребовал старик. Было похоже, что он обиделся на стражника и теперь хотел доказать ему свою честность.

— Да чего смотреть, коли твои. Ты вот что, соли отсыпь горсть, а то своя вся ушла.

Пока возчик и стражник сгружали тяжёлые сундуки с книгами, старик вынес им соль в туеске.

«Разложатся, приду к ним читать, — радостно думал инок Кирилл, направляясь в свою обитель. — Это же сколько в них должно быть полезных сведений!»

Едва сошёл лёд на реке Великой, как по воде повезли камень для стены, заготовленный ещё летом. Каждая улица отрабатывала свой урок, командовал же всеми посадников сын Лубок. Стена со сторожевыми башнями-кострами росла на глазах. Ставили её вдоль линии, которую когда-то провёл копьём Довмонт. Дни делались длиннее, и князь радовался тому немалому, что успевают сделать с утра. Горожане слегка ворчали, но больше по привычке — нужность стены понимали все, да уж и обсудили это на вече. А потому от каждого двора раз в неделю на стройку приходил человек. Довмонт же с посадниковым сыном ближе к закату проверяли ровность кладки, хорошо ли схватилась известь.

Гости, пришедшие от Риги и Дерпта, рассказывали, что магистр ордена Отто поклялся сровнять с землёй Псков, а князя Довмонта казнить лично. Для того Папа Римский призвал всех рыцарей собраться под знамя магистра.

— Стену достроим, пусть приходит, — шутил Довмонт, — и напоим, и накормим, и в землю уложим.

Шутить-то он шутил, да задумывался: одно дело воевать с отдельными отрядами, другое — с такой силой, какую магистр собрал под Раковор.

А потому каждый день старый рыцарь Лукас гонял молодых ратников, наставляя их в воинской науке. Иногда они собирались прямо в детинце, на площади у Троицкого собора, чаще же уходили в Запсковье. Возвращались ратники утомлённые, потные.

— Устал — хороший воин, — говорил рыцарь, — когда не устал — тот ленив.

Внезапно пришла весть: полк немецких рыцарей вошёл во псковские пределы, разоряет пограничные селения.

— Говорил князьям зимой: взяли бы Раковор — и жили бы спокойно! — пожаловался князь посаднику.

Весть принёс сын сельского старосты.

— Родители ушли в лес со скотиной, а кто не успел — того в полон.

По его словам, рыцарей было аж несколько сот.

— Разбойники, им бы лишь на людей охотиться! И много так!

— Привиделось со страху! Утром выхожу с малой дружиной, — сказал Довмонт.

Большое войско собирать долго. Сколько ни проверяй, ни учи, всегда у одного одежда порвалась, другому оружие не сыскать, третий сам лежит хворый. Малая дружина готова всегда. С большим войском и траты большие: думай, чем кормить людей и чем лошадей. А для рыцарского отряда, который разбойничает по окраинам, и малой дружины достаточно.

Довмонт, когда жил в Литве, торговлей людьми почти не занимался. И другие литовские князья, даже сам Миндовг, людьми не промышляли. Они строили державу. А пленных и так хватало после битв, порой, когда не знали, что с ними делать, — отпускали, если же много было пролито крови, то их тоже лишали жизни. Другие же князья и народы только тем и живут, что уводят большой полон и в дальние страны поставляют на невольничьи рынки.

В последние годы рыцари на чужих землях тоже занялись добычей людей. Сбывают их перекупщикам, а те, смешно сказать, — рыцарским же врагам, против кого сражались более ста лет за Гроб Господень. Сначала подержат недолго в полоне; не успеешь обменять своего человека — ищи его потом по всему свету, на нём, уж где-то в далёкой земле, стоит клеймо: он за хозяйскими конями ухаживает, верблюдов стережёт или ласками по ночам хозяина ублажает, потому как на рынках юные девицы без изъяна в теле тоже ценятся.

Однако для того и князь, чтоб не допускать разбоя на своих землях. Уведут людей с земли — кто на неё сядет? А земля опустеет, не понадобится и князь.

До места, где разбойничали рыцари, добрались к закату. Путь указывал сын старосты той деревни, которую полностью взяли в полон.

От бывшей деревни уже издали тянуло горелым. А как приблизились, увидели порушенные огнём дома. От одних почти ничего не осталось, кроме большой кучи ещё горячих углей да черепков посуды, на месте других лежали обугленные брёвна.

— Как же это, княже! — потерянно воскликнул сын старосты. — За что? Худа мы им не делали!

Скоро показался и сам староста с остатками людей, успевший спрятаться в лесу.

— Туда поехали, там ловите, — показал староста, — большое войско.

В той стороне было большое селение.

— А не станут ли они там на ночь, князь? — предположил Василий, который был теперь почти всегда рядом с Довмонтом. — Съезжу-ка я взгляну, что и как.

Довмонт отпустил с ним ещё одного воина, остальным же, выставив дозорных, приказал отдыхать.

Ночь прошла беспокойно. Дружинники, тревожно прислушиваясь, вглядывались в темноту. В лесных людей-оборотней — волкодлаков — они, может, и не очень верили, но тревога не уходила. Василий же так и не возвращался.

Довмонт не знал, на что решиться, — посылать новых лазутчиков, ехать самому?

Неожиданно они услышали конское ржание. Несколько человек, стараясь двигаться бесшумно, отправились на зов лошади. Скоро они привели её к Довмонту. Это была лошадь Василия. На голове её возле правого уха виднелась рана. У седла висел кистень, которым Василий любил пользоваться в схватке, да в этот раз не успел. Теперь всем стало понятно, что где-то там, в темноте, была схватка, Василий же или убит, или попал в полон сам.

Первым желанием Довмонта было вскочить на коня и мчаться на выручку. Однако если там ночная засада, то рыцари только этого и ждут.

— Есть обходной путь? — спросил князь у сына старосты.

— Там озеро — дорога ведёт по левому берегу, но можно пройти и по правому.

— Тогда веди, как станет светать.

Воины надели доспехи и, едва только тьма стала сереть, неслышно, готовые в любую минуту к нападению, тронулись в путь.

Скоро они достигли озера и повернули к правому его берегу. Неожиданно сын старосты остановился и молча указал на противоположный берег.

По тому берегу, также осторожно, ехали рыцари. Это был большой отряд, около сотни, но следом за ним показался и второй. А был наверняка ещё и третий — кто-то ведь стерёг пленных с обозом.

— Ты был прав, — сказал князь, — их немало.

По-видимому, рыцари охотились за ними. Что ж, пусть поохотятся, особенно если их столь много.

— Есть тут большое топкое болото? — спросил Довмонт.

— Болот у нас много, князь.

— Мне нужно такое, чтобы посредине был остров, а к острову вели с двух сторон узкие тропы, так чтобы сошедший с тропы тонул.

Сын старосты немного подумал.

— Есть и такое.

Довмонт разделил отряд. Отобрал тех, у кого были самые быстрые лёгкие лошади. Велел остаться им только в кольчужных рубахах.

— Затеем лёгкую сечу, ты держись в стороне, потом изображаем, что бежим, и заманиваем рыцарей в болото, к острову. Тут ты будешь первым, нас поведёшь. Лошадь тоже поменяй.

Сын старосты быстро понял план, радостно заулыбался и сменил свою маломощную лошадёнку на кобылу Василия.

— В том болоте они все и перетонут.

— Кто не утонет, того мы добьём, — добавил Довмонт. — Вы, — князь повернулся ко второй части малой своей дружины, — себя не выдавайте, чтобы рыцари вас не видели. Но как они за нами устремятся, так и вы за ними к болоту. А там уж встретимся. Доспех наш тоже подвезёте к болоту. И готовьте луки со стрелами.

Довмонт повернул свою часть дружины навстречу рыцарям. Встреча произошла невдалеке от озера. Лёгкий отряд напал на передовую часть рыцарского войска. Рыцари дрались отчаянно, князь быстро понял, что это были не те молокососы, которых когда-то легко удалось пленить. А когда часть рыцарей стала уходить в лес, чтобы взять в кольцо воинов Довмонта, князь подал сигнал к бегству. Тут уж должен был не подвести Старостин сын. Он таки ввязался в сечу, огрел какого-то всадника палицей и чуть было не получил в ответ мечом по голове. Хорошо, Довмонт успел оттеснить того всадника.

По узкой тропе — звериной ли, человечьей — они мчались вслед за сыном старосты и слышали за собою топот рыцарского войска. Наконец лес расступился, пошли чахлые берёзки да сосенки, утопавшие в высоких кочках.

— Ступать только следом за мной! — приказал Довмонт.

Сначала под копытами лишь легко хлюпал влажный мох, потом началось более вязкое место, вокруг были лужи, покрытые рыжей, застойной водой.

Им удалось оторваться от рыцарского воинства, и, когда они выбрались на остров, рыцари как раз подошли к берегу болота. Посовещавшись недолго, они продолжили преследование.

Довмонт приказал дружинникам изображать растерянность. Бежали, мол, бежали и вот забежали на остров, а куда далее — никто не знает, если всюду топь.

Рыцари сначала рассыпались по болоту, но, когда некоторые стали вязнуть, тоже выстроились цепочкой.

— Не пора ли уходить, князь? — спросил сын старосты.

— Пусть все войдут, в болоте места хватит.

Отсюда, с возвышенности острова, ему была видна подходящая вторая часть его дружины. Передние рыцари уже выбирались на сухое место, их заталкивали копьями назад в болото.

— Пора! — наконец скомандовал Довмонт.

Вторая половина пути через топь была труднее. Лошади, проваливаясь, с трудом выдёргивали ноги. Последние человек десять еле выбрались.

Зато преследовавшие их рыцари, в тяжёлом своём вооружении, и вовсе застряли. Но и развернуться им тоже было невозможно.

— Теперь сочтёмся, — засмеялся князь, наблюдая со своего вороного, как в разных местах топь засасывает рыцарских лошадей.

Некоторые всадники решили добираться пешим образом, но и они, провалившись по пояс, уже едва держались. Те рыцари, что наблюдали с острова, наконец поняли, в какую ловушку их завёл князь, и заспешили назад, к противоположному берегу. Но и эта часть бывшей тропы, непригодная для переправы столь большого войска, уже была вся разрыта лошадьми. Один за другим всадники проваливались в топь и здесь.

— Здесь нам делать Нечего, они утопнут и без нас, — сказал князь, — будем искать тех, кто стережёт полон.

Если Божии дворяне, рыцарей называли ещё и так, ночевали в большом селении, то и полон должен быть неподалёку. Пленников приходится и укрывать, и поить, и кормить, иначе какой смысл на них охотиться.

— Веди к селению, — приказал Довмонт сыну старосты. Тем более что и Василия надо было искать где-то там.

Поблизости от селения, когда дорога сделалась шире и утоптанней, остановились.

— Дозорных отыскать и тихо убрать, — приказал князь.

Четверо его дружинников спешились и, чутко ступая, направились дальше. Скоро в той стороне трижды прокуковала кукушка.

— Можно идти, но не быстро.

Князь ехал вслед за сыном старосты. Скоро они встретили и своих лазутчиков.

— Были дозорные, князь, двое их было, убрали, как сказал.

Селение просматривалось сквозь деревья. У крайней избы рядом с колодцем-журавлём поили лошадей несколько человек без доспехов, в немецком платье.

— Совсем забылись, живут будто у себя при замке.

Довмонт сделал несколько шагов вперёд и разглядел на другом краю, за скотьей загородкой из нескольких жердей, десятков пять людей, сидящих и лежащих на земле. Это и был полон.

Неожиданно сбоку от них кто-то негромко свистнул. Довмонт оглянулся и увидел Василия. С избитой, в синяках рожей, но живого!

— А я сбежал, князь, от них. Недавно уполз, — сообщил счастливый Василий. Он взглянул на сидящего верхом на его лошади сына старосты и сказал удивлённо: — И лошадь моя, голубушка, с вами! Ужели сама нашла?

— Сама, — сказал сын старосты. Было видно, что он не очень-то хотел пересаживаться на свою, которую привела к болоту вторая группа.

— Ты драться-то можешь, не слишком они били? — засомневался князь. — Не полежать ли тебе?

— Ой, князь, что-что, а драться я всегда могу, дай только чем, а то, видишь, всё отняли!

Василию дали запасной меч.

— А где их другой отряд? — забеспокоился он. — У них большой отряд с рассветом пошёл по этой дороге.

— Считай, их больше нет, — засмеялся Старостин сын, — в болоте друг дружке тонуть помогают.

— А эти сидят, ни о чём не ведают.

— То нам и нужно, сколько их, знаешь? — спросил князь.

— Полусотня наберётся, а больше вряд ли.

— Тогда все будут наши. Заходим в селение с двух сторон, по крику кукушки. Всех, кто в немецком платье, с оружием, рубим. Кто бросит оружие, тех на середину, вы, — Довмонт указал на сына старосты и Василия, — станете их стеречь, чтоб не разбежались. Потом решим, что с ними делать.

— Князь, позволь и мне подраться, хочу сквитаться за спалённую деревню, — запросил сын старосты, — я страсть как люблю подраться.

— Да уж ты никак сквитался, на болоте, — засмеялись дружинники.

— Дайте ему меч тоже, — приказал Довмонт. — А кто из рыцарей без оружия в лес побежит, туда ему и дорога. Ты, Василий, веди свою половину в обход, ежели тоже желаешь сквитаться. Как изготовишься — крик кукушки.

Племянник магистра Ливонского ордена Зигфрид фон Роденштейн тоже хотел сквитаться.

Лишь несколько месяцев назад его выкупили из новгородского плена, а перед этим подвергали всевозможным унижениям. Достаточно сказать, что в первой же схватке какой-то то ли русский, то ли литовский князь отнял у него меч, уверяя в присутствии свидетелей, что меч этот был украден. И хотя дядя утешал, что даже за то, что он просто остался живым в той битве, уже надо благодарить Господа, Зигфрид смиренно считал, что от Господа он кое-чего недополучил, например рыцарской славы. И решил, что возьмёт её сам. Да и за зимние унижения следовало отомстить. А потому и отправился на земли того самого князя в поход, обещающий неплохую добычу и множество пленных. Сейчас он уже довольно устал от этого похода и затосковал по уюту в родовом замке, но ничего не поделаешь — долг есть долг, и его надо нести до конца, как и свой крест.

Селяне здесь жили весьма убогой, дикой жизнью. Узнав о приближении рыцарей, они стремились убежать в лес, поэтому пленных было не такое уж множество. Дорогих украшений и вовсе не было никаких. И даже ни одной юной красотки, за исключением толстозадой, кривоногой, перемазанной в золе невежественной девки, которая не успела сбежать из селения. Что ж, пришлось, несмотря на её сопротивление, удовольствоваться чем послал Бог.

Теперь же он прогуливался по единственной улице селения в ожидании рыцарского отряда, который выехал на рассвете, чтобы поймать шайку каких-то воинов, якобы появившуюся вчера в окрестных лесах.

Рыцарь Зигфрид был весьма удивлён, когда с двух сторон с дикими воплями в селение неожиданно ворвались чьи-то воины. Он даже не мог оказать сопротивление, ибо свой новый меч оставил внутри дома. На его глазах воины диким, варварским способом расправлялись с выбежавшими из домов рыцарями. Вместо того чтобы вызвать на честный поединок или, в конце концов, дать надеть доспехи и приготовиться к битве — а именно так должны поступать благородные люди, — воины, словно разъярённые кентавры, приросшие к лошадям, топтали своими конями и по-мужичьи избивали благороднейших рыцарей, словно перед ними был скот.

Когда же перед ним появился тот самый литовский князь, что зимой отобрал у него меч, оставалось только, воздев руки к небу, прокричать в ужасе:

— Мой Бог! Вы опять здесь?!

— Этого фона не трогать, я с ним поговорю потом! — крикнул Довмонт на ходу, устремляясь к центру селения.

Скоро те из рыцарей, что не пожелали сдаться, были уничтожены, остальные жалкой кучкой растерянно толпились посредине улицы.

Всех, кто был в полоне у рыцарей, отпустили немедленно. А были это местные мужики да бабы, согнанные из соседних сел.

— Кормильцы, спасители наши! — причитали счастливые женщины, расходясь по домам.

— А вот и знакомец мой, — сказал Довмонт, подъезжая к кучке пленных, — что вас снова принесло на эту землю?

— Только провидение, князь! Моя жизнь снова, как и тогда, в вашей власти!

— Жили бы себе спокойно в замке... а теперь что с вами делать? Надеюсь, меч у вас в этот раз не краденый?

— В это мгновение у меня просто нет меча...

Дружинники Довмонта окружили их, слушая, о чём говорит по-немецки князь с пленным разряженным рыцарем.

— Послушайте, барон, я отпущу вас без выкупа, но если попадётесь ещё раз — считайте себя мёртвым.

— Уж лучше убейте меня сейчас, князь, — ответил Фридрих. Кругом были его же товарищи по оружию, и он не желал показывать при них свою слабость.

— Как сказал, так и будет. — И Довмонт повернулся к своему помощнику с избитым, распухшим лицом: — Дать этому барону лошадь, пусть возьмёт свой меч и пусть уходит в любую сторону. Остальных гоним в Псков.

Кто-то из дружинников сходил в дом и принёс Фридриху меч.

— Лошадь сам оседлаешь, мы тебе не холопы.

И все повернулись к нему спиной, словно такого рыцаря больше и не было. Но Зигфрид был и держал меч свой в руках. Сжав меч, он почувствовал, что настал миг его славы. Пусть он поступит не вполне рыцарским образом — немало подвигов и прежде совершались с помощью хитрого ума. Зато он отплатит за прошлые унижения и сегодняшнее. А те, что останутся живы, расскажут об этом его поступке всему рыцарству. Его же удар мечом скорей всего будет для него и последним. Лишив жизни опасного врага, он потеряет и свою. Что же, он готов. Довмонт разговаривал о чём-то с дружинниками, и они громко смеялись. Никто из них не смотрел на него.

— Так вот же тебе за всё! — выкрикнул рыцарь Фридрих фон Роденштейн и взмахнул мечом.

— Берегись, княже! — услышал Довмонт крик сына старосты и быстро обернулся.

Он бы не успел защититься от удара меча, и здесь в этот миг закончилась бы его жизнь, но успел сын старосты. Длинной своей толстой дубиной он выбил меч из руки рыцаря. И правая рука несчастного Фридриха снова, как зимой у Раковора, беспомощно повисла.

Дружинники хотели зарубить Зигфрида сразу.

— Как я сказал, пусть так будет, — заслонил его князь. — Пусть уходит отсюда, но уже без меча.

Несколько дружинников отвели Зигфрида — вместе с лошадью, но уже безоружного — на край селения и, не удержавшись, дали ему пинка.

А на пути у князя стоял Старостин сын.

— Князь, молю тебя, возьми ты меня в свою дружину.

— Как же я могу взять тебя, ежели ты чей-нибудь человек? — удивился Довмонт.

— Мы с отцом вольно на земле сидим, и долгов у нас нет. Возьми меня, князь!

Конечно, схватка в селении была лёгкой, но сын старосты показал себя в ней неплохо. Двоих рыцарей обезоружил. Да и только что самого князя уберёг.

— Возьмём? — Князь повернулся к Василию.

— Можно, — ответил Василий, и все с ним согласились. — Тебя звать как, Старостин?

— Так ведь я тоже Василий.

— Будешь Василий Старостин.

Инок Кирилл пришёл в дом бездетной семьи, где жили старик Ибн Хафиз и Убайд.

— Проходи, — сказал ему Убайд, — в этот час мы с учителем не принимаем больных, но хорошему гостю рады всегда.

— Что есть час? — спросил инок Кирилл. — Отчего мера длины и веса остаётся неизменной, а мера времени столь текуча? Не потому ли, что текуче и само время? И если можно взять в собственность место и вес, то почему нельзя стать собственником времени?

— Садись, почтенный, не хочешь ли простокваши? — приветствовал его старый Ибн Хафиз. — Ты другой веры, иначе бы знал, что пророк Мухаммад однажды остановил и время. Но это было только однажды. И я не собираюсь испытывать тебя. Однако ты задаёшь серьёзные вопросы. Господь отдал людям место, однако временем распоряжается только он сам. По виду ты здоров, скажи тогда, что привело тебя к нам? Неужели только желание задавать вопросы?

— Сказать честно, не только, Ибн Хафиз. — Инок Кирилл не так часто бывал дома у людей другой веры и потому старался разговаривать осторожно и уважительно, словно нёс ломкий предмет. — Я знаю, у тебя много книг, быть может, ты уделишь мне хотя бы одну для прочтения?

— Эти книги, которые я получил недавно, написаны моим великим учителем Абу Али Ибн Синой. Но разве ты можешь читать по-арабски?

— Откуда же мне знать вашу грамоту? — удивился инок Кирилл. — Многих удивляет уже то, что я разбираю греческое письмо и латинское. Один из наших первоучителей, Кирилл, именем его я и назван, знал арабский. А что сделал твой великий учитель, что ты так ценишь его книги?

— Я назвал его своим учителем, так же как ты можешь назвать Кирилла. Абу Али Ибн Сины нет уже более двухсот лет, но его размышления и науку о врачевании по-прежнему чтут все, кто пытается сделать человека здоровым.

— Так он был лекарь?

— Он был великим врачевателем. Тебе простительно не знать его имени, ведь он жил столь далеко отсюда. Но я вижу, что ты образованный человек, и буду рад многому у тебя научиться.

Так беседовали они в тот день. А потом часто стали встречаться. Иногда старик приходил к иноку. В монастырь, естественно, он не входил, но неподалёку — под берёзой на лавочке, срубленной из бревна, — они часто сидели и вели учёные беседы.

— Смотри не обасурманься, — сказал ему однажды игумен Исидор, — пойдём-ка вместе помолимся на коленях перед ликом Спасителя.

И они оба смиренно молились до утра. О чём молил Господа игумен — инок Кирилл мог догадываться. Игумена сильно тревожило многое — и судьба обители, и самого Дома Святой Троицы. Инок же Кирилл молился о просвещении своего разума, ибо со всех сторон его одолевали мучительные, тревожащие душу вопросы, на которые не мог найти он ответа ни в книгах старинных учителей, ни в разговорах учёных.

К концу лета главная часть новой стены была отстроена. Внутри же крома, который ограничивала стена старая, Довмонт предложил сделать амбары и хранить там городские запасы хлеба, а также и запасы именитых людей.

Бояре на совете это только приветствовали. Зимой внутри Довмонтовой стены, так прозвал её сам народ, строили дружинную избу, посадниковы хоромы. Позволил город построить каменные хоромы и самому князю.

Строила своя артель из такого же псковского камня, что и стену. Однако приказал Довмонт под большим секретом прорыть из подвала хором два тайных хода — оба спускались под стены и выходили в разных местах берега реки Великой.

— Даст Бог, никогда не понадобятся, — объяснял князь артельному старосте, — но иметь всё же надо.

Старый рыцарь Лукас был приставлен к установке ворот. На своём веку он немало перевидал крепостей. Одни брал штурмом, другие — оборонял. И мог с закрытыми глазами рассказать об устройстве крепостных механизмов. Он даже поссорился с италийскими мастерами, которые предложили было свой механизм.

— Тот механизм старинный, медленный, — доказывал Лукас князю, — теперь строят другие. С тем механизмом ты или останешься за воротами, или врагов впустишь.

— Надо ли верить ему, князь? — настороженно спрашивал воевода, который в эту зиму всё болел. — А не заслан ли он к нам рыцарями? Рыцарь от рыцарей запоры ставит — не потеха ли?!

— Посмотрел бы ты, Якунович, чему он твоих ратников научил, не спрашивал бы.

Ратники и в самом деле могли теперь без опаски сходиться с дворянами Божиими.

— Теперь один наш ратник трёх рыцарей побьёт и четвёртого с коня сбросит.

Воевода послушался, кряхтя выбрался из своих хором и взглянул на потешный бой, который ратники учинили специально для него вечером на торгу, чтобы старику далеко не ходить. Посмотрев, воевода остался доволен.

— А пускай будет, как этот твой Лукас советует.

Рыцарь не отходил от кузницы, когда ковали решётку. Работа эта была нелёгкая. Для неё рядом с пустым проёмом будущих ворот построили специальную кузню. Решётку по команде кузнецов приподнимали и поворачивали несколько здоровых парней.

Лукас сам пробовал её крепость, ворчал, в двух местах заставил перековать. Когда работа была исполнена, он собрал десятка три ратников, чтобы установить её в приготовленный заранее механизм.

Механизм испытали — он и в самом деле работал на славу. Ворота быстро открывались и закрывались, решётка опускалась и поднималась.

В Завеличье, в немецкой слободе, стояла корчма. Там потчевали хорошим пивом. Иногда корчмарь, если заходили почётные гости, доставал скрипку и наигрывал простые мелодии.

— Это песни моей родины, — объяснял он посетителям. Порой посетители сидели за крепкими столами, обнявшись, корчмарь наигрывал им на скрипке, и они все дружно пели песни его родины. Песни эти были и их песнями — многие из них пришли на Псковскую землю из земли немецкой.

Однажды в корчму зашёл и Лукас. Он послушал, опираясь о бочку, как корчмарь наигрывает на скрипке песни их родины, потом подошёл, молча взял у него скрипку и заиграл так, что все поняли: вот истинный шпильман!

Лукас фон Зальцбург играл весь вечер то весёлые песни, то грустные, а то и такие, словно их напевали сами ангелы, и корчмарь тихо плакал от наслаждения, а гости тоже плакали, заказывая пиво за пивом.

— Если ты согласишься играть здесь хотя бы изредка, возьми себе эту скрипку, она твоя. После твоей игры я всё равно не смогу больше слушать свою.

Иногда после учения, когда ратники, утомившись, рассаживались на тёплой земле, Лукас играл на скрипке и им. И ратники с удивлением слушали манящие, таинственные звуки чужой земли.

Проходила зима со своими зимними праздниками. Её прожили в спокойствии, даже веселии, лишь однажды очередной отряд рыцарей нарушил границы Псковской земли и был там же разбит. Но с весной, когда прошло половодье и отцвела черёмуха, получили такую весть, которая встревожила всех.

От Новгорода к посаднику с князем явились гонцы. Князь Юрий Андреевич советовал готовиться к тяжкой осаде: его лазутчики передали ему из Риги, что магистр ордена Отто фон Роденштейн поклялся наказать князя Довмонта и уничтожить Псков.

— Забудьте имя этого князя и название этого города, к осени они перестанут существовать, — заявил магистр.

— Хвалится спьяну, — отмахнулся посадников сын Лубок, услышав новость, — мало мы его били у Раковора.

Довмонт всё же выставил усиленные посты на границах земли.

Гаврило Лубинич, хоромы которого были защищены стеной, благодарил Бога за то, что успели её достроить. Случись осада — посад уж точно выгорит.

— За стену я не боюсь, стена выдержит, посадское добро жалко, — как бы подтвердил его слова Довмонт. — Весь город за стену не перенесёшь.

Что-то тревожное было заметно и в немецкой слободе. Некоторые гости, что годами жили в Завеличье — и к ним так привыкли, что чуть ли не считали их псковскими гражданами, — вдруг засобирались, погрузили имущество на суда, срочно распродали дома и отправились неизвестно куда. Даже хозяин корчмы засобирался было в путь, но потом передумал, остался.

В тревоге прошёл весь июнь.

— Не засадить ли в темницы наших немцев? Будут заложниками, — спросил посадник князя при очередной встрече. — Новгородцы так делали со своими шведами.

— Только уберегало ли их это? Как знаешь, однако я бы не стал. Они магистру не родня и даже не знакомые. Ты только напугаешь этим гостей, и кто к нам поедет потом?

— Я и сам думал так же. Да и как мы посадим в темницу нашего Лукаса? Камни, смолу, дрова — это всё я наготовил. Ежели рыцари не придут, хватит на много лет.

— Уж лучше бы не пришли, — ответил Довмонт, — а пойдут, буду их перехватывать, к городу не подпущу.

Две недели князь, продутый ветрами, насквозь пропылённый, носился на своём вороном с десятком дружинников через лесные гати по селениям. В каждом говорил мужикам о грозящем нашествии. Чтоб не только бежали в лес сломя голову, но и соседям помогли. Все прячутся, один к соседям скачет. А после, когда войско рыцарское пройдёт, тоже чтобы не дремали. В большом войске всегда кто-нибудь да отстанет. Вот этого-то отставшего да жердью по голове.

Всё, казалось бы, сделал, что мог, но неспокойна душа.

Старый рыцарь Лукас пришёл звать князя в крестные отцы.

— Не поздно ли перекрещиваться? — поинтересовался Довмонт.

— Хочу быть с вами не только телом, но и душой. Ты, князь, ещё молодой, ты не знаешь, как холодно в старости. Ты не знаешь тоски по детскому звонкому голосу. Я много бродил по свету, натворил немало такого, от чего сейчас больно и совестно, и теперь стану отмаливать грехи той своей жизни.

— Согласилась ли твоя хозяйка?

— Её долго пришлось уговаривать. Да, она согласна теперь, но желает, чтобы я принял её веру. К тому же, — старый рыцарь неожиданно смутился, — кажется, скоро я стану отцом.

— Потому ты и решил?

— Князь, я был плохим христианином в той вере, не отгоняй же меня теперь от Бога!

— Я согласен, — ответил Довмонт.

На другой день в храме Пресвятой Троицы принял православие старый рыцарь Лукас фон Зальцбург, и тут же прошло его венчание. Со стороны невесты был только брат, две соседки да невзрослая весёлая девочка, со стороны Лукаса пришли сотни полторы здоровых парней — псковских ратников. Они истово крестились и любовно смотрели на своего учителя.

После венчания все двинулись в Завеличье, к дому вдовы, Лукас выкатил несколько бочек пива. Довмонт тоже побывал в самом начале свадьбы, а потом из-за широкой реки ещё долго доносилось хоровое басовитое пение ста пятидесяти мужских глоток.

Сколько ни готовились, а враг появился внезапно. И когда Довмонт приблизился к Изборску — древней крепости на Псковской земле, город уже горел. Силы рыцарей были велики — тысячи в три, — но говорили, что это только первый отряд, что второй идёт по другой дороге, а там появится и третий. Дать им бой лоб в лоб значило потерять дружину. Это не придурковатый толстый хитрец Герденя. Три тысячи и в болото за собой не заведёшь.

И всё же Довмонт решился: он обойдёт рыцарское войско, ударит сзади и увлечёт их за собой. Главное, отвести от Пскова. А там что-нибудь да получится.

Но неожиданно из Пскова примчались гонцы. Лица их были полны тревоги.

— Князь! Посадник зовёт скорее назад. По реке идут корабли, на них стенобитные орудия. Спаси нас, князь!

Битвы не получилось. Пришлось заворачивать дружину и спешить на Псков. Знать бы, подумал он, как те корабли пожечь. Но не додумал, не предугадал.

Посадские поспешно свозили свой скарб в детинец. Жители окрестных деревень тоже решили, что будет вернее укрыться за стенами.

Посадник уже приказал разобрать наплавной мост. На том берегу Великой остались монастыри, многие горожане.

— Корабли будем жечь, пока они далеко, — сказал Довмонт. — Нужны поджигатели.

Стать поджигателями были готовы все. Князь отобрал десятка два псковичей из тех, кто хорошо плавал. Ими вызвался командовать Лубок.

Корабли со стенобитными орудиями, преодолевая течение, поднимались по реке Великой. Поджигатели приготовили котлы со смолою, факелы. Ночью корабли пристали к берегу, до Пскова им оставался один дневной переход. В ту же ночь поджигатели спихнули спрятанные в прибрежных кустах челны, погрузили заранее расплавленную смолу и, бесшумно подгребая вёслами, пригибаясь к бортам, направили челны к кораблям. На первом челне плыл сам Лубок. Ночь была ветреной, на Великой разгулялась даже небольшая волна, и Лубок радовался: за шумом ветра не слышно шума от вёсел.

У него была и другая радость в тот день — родился сын. Приближаясь к рыцарским кораблям, он думал о том, как окрестит сына, каким именем его наречёт. Думы эти были так сладостны, что Лубок невольно улыбался.

С этою улыбкой он и подплыл к рыцарскому кораблю. Над кораблём чёрным силуэтом возвышалось стенобитное орудие. Лубок уже приготовился поджечь первый факел, чтобы метнуть его за борт корабля, как неожиданно один за другим с корабля стали прыгать в воду люди. Вынырнув, они все устремились к его челну. Он ещё попробовал отбиваться веслом, но сразу несколько человек ухватились за борт, чёлн накренился, зачерпнул воду, котёл со смолой опрокинулся, жидкая смола потекла, обжигая посаднику босые ноги — посадник невольно поджал их, — пловцы ещё сильнее качнули чёлн, и посадник полетел за борт.

Он долго бился в воде, хватал врагов за скользкие руки, рвал их волосы, бил ногами, потом чья-то сильная рука надавила сзади ему на затылок и погрузила его под воду. Он вынырнул, хлебнул вместе с воздухом горькой речной воды, снова вынырнул, снова хлебнул воды с воздухом, его потянули за ноги ко дну, он ещё раз хлебнул, уже одной только воды, и силы покинули его. Тогда-то и вытащили его, неживого, на берег. Грубо подняв за ноги, вылили воду, что набралась внутрь. Слегка покачали руки. И Лубок ожил, одурело осмотрелся, изрыгнул из себя остатки речной воды, поднялся на ноги. Его шатнуло. Вражеские воины связали его руки и, грубо толкая, повели к своему магистру.

Лишь последнему из поджигателей удалось бросить один-единственный факел, но его тут же отшвырнули назад в воду, где он, зашипев, и потух.

Последний поджигатель не стал ждать, пока его утопят. Он повернул чёлн к другому берегу, ему удалось выпрыгнуть незамеченным и добрести до города. Утром он обо всём, что видел и что не разглядел, но представил, рассказал князю:

— Первым утопили Лубка Гаврилыча, сам видел!

Степенной посадник, узнав о гибели сына, посерел лицом. Князь тоже посуровел и был угрюмым весь день.

— Ещё сочтёмся с ними, Гаврило Лубинич, увидишь, — сказал он, когда они спускались с новой стены, откуда смотрели в Завеличье.

На другой день стенобитные орудия приблизились к городу. Подошли к городу и рыцарские отряды. Стояли они в основном в Завеличье, наводя новый плавучий мост.

Под защиту стен собралось немало жителей с той стороны реки. Пришли иноки из Мирожской обители, и князь снова увидел двух своих племянников. Принимая иноческий постриг, они взяли имена друг друга, и Довмонт вовсе запутался, кто из них Андрей, а кто Пётр. Но иноки постоянно были вместе, и князь так и обращался к ним:

— Ну, Пётр и Андрей, подите сюда.

Пришла и мать их, княгиня Евпраксия. Ещё ранее перебрались врачеватели, перевезя на осликах в несколько походов свой скарб. Привёл и старый рыцарь Лукас свою беременную супругу, ведя за руку дочку.

— Князь, времена наступают худые, прошу тебя, возьми в дружину! — запросился он, едва остался наедине с Довмонтом. — Поверь, я тебе пригожусь.

— Ладно, возьми лошадь из моих запасных, — согласился Довмонт. Не хотелось ему брать Лукаса. И стар он, и бывшая вдова — а ныне молодая супруга — на сносях, да и рыцарю против рыцарей драться несподручно.

— Не хмурься, князь, — догадался Лукас, — ты же не старого разбойника принимаешь, а молодого православного, вчерашнего жениха!

— Потому и хмурюсь, — отозвался Довмонт.

Скала, которая возвышалась над рекою Великой и на которой стояла древняя стена крома, называлась «перси», то есть грудь крепости. Это место было неприступным, так огромен был каменный обрыв. Со стены хорошо просматривалась даль другого берега. Но не думал Довмонт, что однажды увидит там столько вражьего войска. Весь простор Завеличья был забит разъезжающими на лошадях, сидящими вокруг костров у палаток, снующими по каким-то надобностям рыцарями.

Магистр ордена хвастался, что собрал под свои знамёна восемнадцать тысяч воинов. И все эти восемнадцать тысяч пришли под Псков только для одного — стереть с лица земли Псков и уничтожить его князя.

Когда Довмонт с посадником и боярами всмотрелись пристальней, то поняли, что там, в Завеличье, не одни только конные рыцари — пришло немало и пеших: из эстов, латов, ливов — их пригнали рыцари силой под стены крепости. Самих же рыцарей набиралось тысяч на пять, но и такое войско было против Пскова немалым.

— Коли Господь так рассудил, будем отбиваться, — сказал князь.

Всю ночь в храме Пресвятой Троицы длился молебен. Храм был забит клириками, прихожанами из граждан. Молились за победу псковского оружия над врагами латинянами. Довмонт привёл дружину под утро, когда его место на стенах заняли ратники.

Князь положил свой меч перед алтарём и долго молил Бога, чтобы были дадены ему силы для отражения вражеского нашествия, чтобы удары его были для врагов смертоносны.

Воинов благословлял сам престарелый игумен Исидор. Собственными руками игумен надел заново на князя освящённый молитвами меч.

Днём Довмонт, наблюдавший со стены за действиями врага, решился на отчаянную вылазку.

Стенобитные орудия, подвезённые по реке, были перетащены на берег и стояли все вместе. Их было шесть. В шести местах одновременно магистр собирался проломить крепостную стену, в шести местах его рыцари должны были прорваться в русский город.

Теперь он важно ехал верхом, в окружении телохранителей, вдоль нового рва, прокопанного у стены, ведущей от Великой к Пскове, и намечал места, где эти орудия устанавливать. Остановившись на берегу Псковы, он о чём-то заговорил со своими приближёнными, указывая вдаль мечом. Это был наилучший момент для нападения на осадные орудия.

Довмонт быстро сбежал со стены, махнул сигнальщику-трубачу, чтобы тот трубил тревогу, и приказал быстро раскрыть ворота.

Полусотня его дружинников переминалась верхом наготове вблизи узкого прохода внутри стены.

Довмонт вырвался за ворота первым и галопом направил своего вороного к Великой — туда, где торчали стенобитные орудия. Следом за ним мчалась его дружина. Не отставал и Лукас. Сразу за ним устремились ратники, которых вёл старый воевода. К орудиям они добрались почти без сопротивления. Ошеломлённые внезапным налётом, пешие воины — эсты, латы — растерянно смотрели на их бешеную скачку. Но у орудий была своя охрана, и здесь сразу завязалась схватка. Потому Довмонт и взял две силы в прорыв: дружинники дрались с охраной, ратники, спешившись, топорами рубили и валили орудия.

Одно удалось завалить скоро. Нелепо перекувырнувшись, оно полетело в реку, и тут же его понесло течением.

Это была первая большая схватка у стен крепости. Рыцари, зная свою силу, дрались уверенно. Первые моменты неожиданности прошли, к ним со всех сторон спешили новые отряды.

«Завязнем тут, тяжко будет пробиваться», — подумал Довмонт.

Одновременно рухнули в реку два следующих орудия, за ними ещё одно. Остались лишь два. Его дружинники разбили охрану, но всё новые отряды наваливались на них. Надо было немедленно уходить назад, под защиту стен, но штурмовые орудия были порушены не все, а если они станут действовать, то и стены могут не устоять. Ратники же, мешая друг другу, никак не могли их развалить.

Лукас бился одновременно с двумя рыцарями. Довмонт стал пробиваться к нему, чтобы помочь старику, но неожиданно рядом с Лукасом оказался воевода. Он и сбил на землю одного из противников Лукаса. Однако и на него тут же нашёлся противник. Рыцарь, примчавшийся со стороны, прямо с ходу ударил его копьём. Воевода покачнулся, выронил меч.

— Заслоните воеводу! — крикнул князь ратникам. Они заваливали уже два последних орудия.

Воевода схватил левой рукой протянутый ему кем-то из ратников меч и хрипло прокричал князю:

— Пора бы и назад!

Довмонт понимал это и сам. Только путь к воротам был уже не столь открыт, как сюда. На них направлял рыцарские отряды сам магистр.

— Назад! Назад! — командовал князь, но рыцари наседали на них со всех сторон.

Уже и ему самому досталось чьим-то мечом по голове. Удар пришёлся вскользь, но в ухе гудело. Он сбивал своим вороным рыцарских лошадок, бил мечом направо и налево, рубя чужие доспехи, однако продвинулись они к воротам едва-едва.

Ещё немного, и рыцарская сила удвоится, удесятерится, их же будет всё меньше, — из полусотни дружинников и теперь многие поранены. Даже старый Лукас держится еле-еле и не машет мечом так ретиво, как в начале схватки. Да и дружинники тоже слабеют.

На этот случай был с Василием уговор — им навстречу на помощь вырвутся из ворот свежие силы. Только что-то он медлит, а князю уж и знак о помощи не подать. Орудия-то порушены, только будет ли кому оборонять крепость?

И в этот последний миг надежды увидел Довмонт, как распахнулись ворота и две сотни его всадников вырвались из них, чтобы пробить проход своему князю с дружинниками.

Почувствовав подмогу, и дружинники стали драться так, словно только вступили в бой. Лишь старый Лукас совсем обессилел и хрипло просил по-немецки:

— Чёрт побери! Не бросайте меня, князь.

Он уже валился на бок, и тогда кто-то из дружинников подхватил его и пересадил на свою лошадь вперёд себя. Рыцари продолжали напирать, но до ворот оставалось немного, и дружинники Довмонта, отбивая их, держали узкий проход, чтобы дать уйти сначала раненым, потом ратникам с воеводой. Потом проход стал смыкаться, и князь, в числе последних прорвавшись в ворота, тут же приказал их захлопнуть. Гулко бухнула о землю решётка, которую ковали под присмотром старого рыцаря Лукаса, заскрежетал подъёмный мостик через ров.

Несколько рыцарей прорвались вслед за князем в проход, они тут же под хохот дружинников были сброшены с лошадей. Их повязали и вывели на стену для показа врагам.

Довмонт тоже поднялся на стену. Стенобитные орудия больше не торчали на берегу.

Воин и сам приучен свои раны залечивать. Сколько их у бывалого дружинника — не счесть. Бывало, сядет дядька Лука свои шрамы пересчитывать, Довмонт прежде любил слушать его рассказы: этот шрам за эту битву, этот за эту, тот за ту. И обязательно найдутся один-два, о которых уже и не вспомнить, где ими наградили. Но если есть рядом хороший лекарь, то воин ему не сопротивляется. С лекарями раны проходят быстрее.

Старого Лукаса сразу отнесли к врачевателям. Довмонт отдал им часть своих хором, понимая, что при такой осаде раненых будет немало. Только не ожидал, что первым туда попадёт бывший рыцарь.

Лукаса положили на дубовом полу, сняли доспех, пробитый в разных местах. Ран у него было несколько, по виду не опасных. Но Ибн Хафиз озабоченно сказал несколько слов Убайду на своём языке, отодвинул крест и прильнул ухом к седовласой груди старика. То же сделал после него и Убайд. После этого они по очереди подержали старика, определяя, как бьётся пульс.

— Что там? — спросил князь.

— У него было старое, рваное сердце. С таким сердцем сидят посреди домашнего уюта в окружении любящих родственников, а не идут воевать, — ответил Ибн Хафиз. — Этот человек уже давно брал у меня лекарства, чтобы успокоить сердечную боль. Боюсь, оно больше ему не понадобится.

— Так плох?

— Очень плохо, — скорбно ответил врачеватель, — думаю, надо позвать супругу.

Довмонт приказал осторожно перенести Лукаса в иное место, сюда же сами пришли другие раненые.

Врачеватели немедленно стали ощупывать, обрабатывать их раны. Пришёл и воевода.

— Ну, князь, не думал, что вырвемся! — сказал он весело.

— Что рука?

— Да я и левой могу драться — не впервой, — ответил воевода, морщась, потому что в это время Убайд обрабатывал ему рану каким-то густым настоем. — Едко!

— Едко, зато заживёт скоро, — словно ребёнку, стал объяснять воеводе Убайд. — Такого лекарства у вас нет, это — мумиё, его собирают в горных пещерах.

— По мне, где угодно, лишь бы зажило скорей.

— Дней через пять сможешь взять меч.

— Ну, за пять дней или они нас, или мы их, — сказал воевода и оказался не прав.

Скоро привели супругу Лукаса. В княжеские хоромы она вошла боязливо, сложив руки на большом животе. Следом тоже испуганно, словно спотыкаясь, шла девочка.

Супруга, которая уже раз оставалась вдовой, увидев лежащего на полу Лукаса, всё поняла и сразу запричитала. Лукас услышал её, приоткрыл глаза и, медленно приподняв руку, перекрестил.

— Прощай, жена, береги наше дитя и прости за то, что ухожу столь скоро, — слабым, но торжественным голосом проговорил умирающий рыцарь.

Он поводил глазами, увидел князя, стоящего в стороне, и позвал его.

— Князь, прошу тебя, не забудь о моём ребёнке. — Ему трудно было говорить, он замолчал, чтобы отдохнуть. — И спасибо тебе, ты позволил умереть старому Лукасу мужской смертью!

Прежде Довмонт никогда крепости не оборонял, только штурмовал их. Он знал, что осаждённые за стеной мучаются, но лишь радовался этому. «Пусть помучаются посильнее!» — говорил он, смеясь. Да и осады обычно были короткими: дня два-три, и можно праздновать победу.

Не то было теперь. Когда он проводил линию, вдоль которой строили новую стену, многие бояре удивлялись: нужно ли такое пространство? Теперь они же жаловались на тесноту.

— Не слишком ли князь добр, кто просился, всех и укрыл! — ворчали некоторые. Но что было делать — не отдавать же беззащитных людей рыцарям. Теперь все они жили скучившись, многие спали на земле, бок к боку, знакомые и незнакомые, с малыми детьми и старухами. Кто-то из первых, когда ещё пускали со всем имуществом, и скотину сумел провести. Теперь всюду под ногами носились куры, и орали дурными голосами коровы — го ли от голода, то ли от страха. Ибо так тесно один лишь человек может жить, да и то недолго.

Посадник, ещё не отошедший после потери сына, сбился с ног, чтобы накормить их и напоить. Хорошо, Довмонт зимой предложил запасы хлеба хранить в стенах крома, да колодец обширный был в кроме тоже.

Стенобитные орудия удалось развалить, но осада только начиналась.

Довмонта позвали на башню, и он увидел, что мост наплавной достроен. Более узкий и более хлипкий, чем делали для себя псковичи, но его и делали не надолго — только на время штурма, а после, когда сотрут город, будет и мост ни к чему. По нему узкой цепочкой уже переходили Великую новые рыцарские отряды. Но шатёр магистра пока оставался на той стороне. Сшитый из больших кусков красной и белой ткани, он выделялся яркостью и размерами.

— Где же новгородцы? — спросил посадник у князя так, словно князь должен был это знать.

В Новгород дважды посылали гонцов за помощью. Быть может, их перехватывали в пути? Ответа от князя Юрия Андреевича не было. Не мог он не ответить, если сам предупреждал об опасности.

— И мы им всегда помогали, и они нам, — как бы оправдываясь за непонятное молчание новгородцев, проговорил посадник. — А теперь и гонцов не послать.

С башни хорошо был слышен стук топоров. Рубили в междуречье, со стороны У сохи — старинного высохшего рукава Псковы.

— Лестницы ладят, — догадался Довмонт, — как подтащут, так начнут штурм.

— Ты, князь, поспи, а то тебя не хватит, уже почернел. Говорят, тебе мечом по голове досталось.

— Голова цела, значит, мало досталось, — отшутился Довмонт.

— Я серьёзно прошу, поспи. Город на тебя надеется.

Но Довмонту некогда было думать о сне. Надо было перетащить камни на стену и сложить их кучами для метания. Могут понадобиться и котлы со смолой, но тогда и дрова надо на стене сложить. А как поворачиваться? Ещё неплохо выставить лучников со щитниками. Один прикрывает щитом себя и товарища, а второй стреляет. Магистр тоже додумался о лучниках и призвал своё пешее воинство из побережных народов. Похоже, скоро уже по стене не погуляешь. Главное же, надо думать о ночной вылазке.

Лестницы ладили тоже люди из побережных народов. Все они были плохо одеты и рядом с рыцарями выглядели неказисто. Даже пограбить дома посадских у них не получилось — всё, что могли, взяли рыцари.

Довмонт выставил на стены ратников с луками и щитами. Когда лестницы стали подтаскивать ко рву да ещё и строить мостки через него, в рыцарское воинство полетели стрелы. Некоторые попадали в цель, и работа их замедлилась.

Потом по приказу магистра лестницы так и оставили в куче и стали обстреливать с земли всех, кто стоял на стене. Когда Довмонт созвал защитников вниз, в каждом щите торчало по нескольку стрел.

К счастью, стало темнеть.

— Была бы зима, было бы легче отбиваться, зимой и темнеет быстро, — сказал воевода.

А Довмонт снова с досадой вспомнил Раковор: не решились тогда князья штурмовать, а там главные силы и немецких и датских рыцарей собрались. А взяли бы крепость — не стояла бы сейчас палатка магистра в псковском Завеличье.

Ночью Довмонт решил сделать вылазку сам. Если рыцари собрались утром штурмовать, то магистр ночью даст им поспать. Самое время для вылазки. Он ещё раз поднялся на башню; всюду — и в Завеличье и в Запсковье — горели костры. Воинство готовило пищу.

Для вылазки князь приказал приготовить три сотни факелов.

Полторы сотни дружинников да сотню ратников отобрал он сам. Да ещё полсотни мужиков из посадских.

— Факелы не роняй, чтобы под меч не попасть, будем рубить каждого, кто без факела. На всякий случай, ежели факел погаснет, кричи дурным голосом, что свой, и беги к воротам, — учил он свою дружину и ратников. — После сигнала «назад» — не задерживайся, но давку у ворот не создавай.

Поначалу князь думал дождаться, пока погаснут костры. Но костры не гасли, хотя тени возле них исчезли. Воинство разбрелось по палаткам, под навесы, у костров же оставили дозорных. Он ещё помедлил немного, а потом тихо, без сигнала трубы, дал команду выходить.

Первыми вырвались из ворот его дружинники. Они проложили путь к огромной куче из мостков и лестниц тем пятидесяти, что были набраны из посадских. Следом показались и ратники.

Ратники с факелами в руках оберегали посадских. Те крушили построенное рыцарским воинством до заката. Довмонт со своими дружинниками, с факелами в руках, спешил вдоль линии костров и рубил каждого, кто попадался под руку. Скоро откуда-то от дальнего костра сигнальщик протрубил тревогу.

Рыцари выскакивали полуодетые, и поначалу, пока они разбирались да соображали, что происходит, с ними было справляться легко. Но скоро все они похватали копья и, ощетинившись ими, выстроились кругами.

Несколько дружинников, увлёкшись охотой за бегающими в полутьме людьми, едва не напоролись на эти копья.

Довмонт приказал трубачу, который был поблизости, дать сигнал к отходу.

Их даже никто не преследовал, не то что днём. Посадские вместе с ратниками порушили всё, что было свалено, и даже успели эту кучу поджечь. К ней тоже никто из воинства не бежал, не тушил. Даже раненых у них было лишь несколько человек, но и это были посадские, которые в суете попали топорами друг в друга. Штурма сегодня под утро можно было не опасаться, однако Довмонт понимал, что другой столь удачной вылазки уже не получится.

Магистр, рассвирепев, приказал поставить лучников вдоль всего рва и стрелять в каждого, кто только высунет голову над стеной. Теперь наблюдать за воинством можно было только из башен.

В то утро после отпевания похоронили у стены храма старого Лукаса. И жена его, снова ставшая вдовой, с тяжёлым животом, с лицом, опухшим от слёз, держа за руку молчаливую девочку, долго не отходила от могилы супруга.

— О будущем ребёнка не тревожься, — сказал ей князь, когда вернулся после ночной вылазки, пришёл в храм и увидел её в дальнем приделе у гроба покойного мужа, — это станет моей заботой.

Днём снова стучали топоры в стороне Усохи. В узкое окошко башни Довмонт видел, как воинство подбирает тех, кого порубили ночью, уносит их по мосту в Завеличье.

Почти все дружинники отдыхали, готовые по первому зову вскочить и бежать на стену или к воротам.

Заново сколоченные лестницы складывали теперь в разных местах вдалеке ото рва. Довмонт насчитал их более двух десятков. Потом по мосту стали прибывать новые отряды рыцарей. Все они шли без лошадей, при лёгком снаряжении.

«Будет штурм», — понял князь.

Рыцари собирались у лестниц, уже почти не таясь. Князь решил выставить против них ратников и горожан.

Воевода быстро расставил их вдоль стены. Наблюдателям на башнях было приказано сигналить, едва расступятся лучники. «Не станут же они стрелять по своим, — рассудил князь, — уход лучников — сигнал к штурму».

Скоро князь и сам поднялся на башню. Дружинников он решил поднимать в последний момент, если не отобьются ратники. Не успел он взойти по узкой каменной винтовой лестнице с высокими ступенями, как со стороны рыцарей затрубила труба и с разных сторон, с лестницами в руках, побежало к стене их воинство.

В тот же момент ратники с луками взлетели на стены, и воздух посерел от обилия стрел.

Кое-кто из нападавших тут же споткнулся, и бег их замедлился. Но замедлился лишь на мгновение. Упавших заменили новыми воинами. Лучники со стены пускали стрелу за стрелой, стрелы пели, разрезая воздух, воины магистра продолжали падать, пронзённые стрелами, однако лестницы уже были рядом со рвом.

Уже по первой переброшенной через ров шаткой переправе бежали рыцари, заполняя узкую полоску земли у крепостной стены. Тут же им перебросили лестницу, они поставили её на стену, одни стали держать её, другие полезли наверх.

«Что же воевода?!» — подумал Довмонт. Он хотел уже сам спускаться скорее из башни вниз, чтобы распоряжаться теми, кого поставил на стену.

Но в это время несколько молодцов на стене налегли на лестницу. И, стоявшая слишком круто к стене, полная карабкающихся по ней рыцарей, лестница поднялась стоймя, а потом опрокинулась назад, сминая людей.

«Молодец воевода!» — теперь уже с гордостью подумал Довмонт.

Лучники уже были заменены. Теперь рядом с ратниками стояли обычные горожане, они швыряли камни на головы рыцарей, пытавшихся установить новые лестницы. Довмонт увидел и своих племянников — двух светлых отроков в иноческой одежде. Они бросали камни вместе со всеми.

Однако магистр не зря нагнал столько воинства. Словно муравьёв, он посылал на смену раненым и павшим десятки, сотни новых. И там, где недавно рухнула лестница, ставили её уже заново другие воины, а третьи опять лезли на стену. Лестницу опрокидывали вновь, она разламывалась. Но тут же следующая сотня бежала с другой лестницей, и снова воины магистра карабкались наверх. Кому-то из них удавалось прорваться на стену. То в одном месте, то в другом завязывались схватки. Рыцарей сбрасывали вниз, но вместо них появлялись новые.

Штурм продолжался, и уже казалось, что он не кончится никогда. Ратники стали заметно уставать, а сила врагов, казалось, не иссякала.

«Подниму дружину», — решил Довмонт. Но в этот момент он почувствовал, как что-то произошло. Как же он пропустил это! Перед рвом снова с разных сторон набежали лучники, хотя последние рыцари ещё карабкались по лестницам на стену.

— Вниз! Всем вниз! — закричал князь: он уже понял, что будет через мгновение.

Только его никто не услышал. Защитники крепости, разгорячённые схваткой, не смотрели вдаль, а если кто и смотрел, не придал этому значения. Стрелы летели в них густо и выбивали в разных местах сразу по десятку людей.

Довмонт услышал старавшегося перекричать общий гвалт воеводу. Он тоже не догадался!

Штурм был отбит, но несколько десятков людей оказались поранены из-за пустой оплошности. Из-за оплошности князя и воеводы!

Довмонт некоторое время ещё выстоял в башне, чтобы убедиться, что магистр не приготовил других неожиданностей. Потом спустился вниз. Навстречу ему несли на руках со стрелою в груди одного из светлых юношей — его родича. Он был уже мёртв.

Но и второй юноша, в иночестве принявший имя Андрей, едва живой бился на руках у инока Кирилла. Словно пронзённый стрелою лебедь, закричал он, когда увидел своего подбитого вражеским выстрелом брата. И упал рядом с ним. Когда же инок Кирилл поднял его и понёс на руках со стены, то с благоговейным ужасом увидел, как спина, которая только что была здоровой и чистой, наливается вдруг кровавой раной!

Убитого юношу положили к мёртвым, а второго, трепещущего у него на руках, инок Кирилл отнёс в хоромы князя, чтобы занялись им басурманские врачеватели. Там он бережно уложил его рядом с ранеными и объяснил старому Ибн Хафизу, как было дело.

Услышав объяснение, старик растерялся:

— Никто, ни великий Ибн Сина, ни другой великий — грек Гиппократ не рассказывали о подобных болезнях.

И всё же старик взялся лечить его, влив для начала обеспамятевшему юноше успокоительное снадобье.

— Если мне удастся перевести боль его в сон, если он проспит несколько суток, думаю, он станет снова здоровым, — сказал старик учёному другу своему, иноку Кириллу.

Князь Юрий Андреевич слал гонцов за гонцами во Владимир к дяде своему, великому князю, но ответа не получал. Сам же по себе идти на Псков он не решался. Дядя и так был недоволен тем, что случилось под Раковором. Лучших новгородских людей полегло тогда и в самом деле немало. Когда ещё была такая битва, чтоб погибли степенной посадский и тысяцкий. Хотя среди мёртвых тысяцкого не нашли, но и среди живых — тоже.

В ту зиму объединёнными силами едва справились с рыцарскими полками. А теперь магистр Отто собрал, говорят, войско раза в два больше, и возможно ли его победить одним лишь Псковом да Новгородом?

Князь редко выходил на улицы, а вышел, увидел бы, как неспокойны горожане, как шумно разговаривают между собой.

Уже от Пскова и гонцов больше не было. Это могло значить только одно — магистр Отто обложил его со всех сторон своей многочисленной ратью. Если бы отбились — сразу прислали бы весть. А сдались бы, сровняй магистр город с землёй, как обещал, весть дошла бы сама.

Как поступить в нынешнем положении, князь не знал. Не пойти на подмогу — магистр рано или поздно управится со Псковом, а следующим будет Новгород. Но возможно и решить дело миром, чтобы город спасти. Если же выйти сейчас, тогда уж точно война. И тогда почти наверняка он останется без дружины, без города, без княжения.

Юрий Андреевич решил переждать ещё, а там, смотришь, как-нибудь всё само образуется.

Но переждать ему не дали. С утра загудел, позвал на общий сбор вечевой колокол. Граждане со всех концов устремились на площадь, чтобы в который раз решать судьбу города.

— Псков обливается кровью, нас заслоняет от рыцарей, а мы для чего отсиживаемся? — кричали один за другим новгородцы князю, поднимаясь на степень. — Или ты поведёшь дружину, или мы призываем другого князя.

— Да я что, я готов, я всегда с вами, — оправдывался князь.

Было решено отдать два дня на сборы и немедленно выходить.

Новгородцы сами за счёт города снаряжали полки, так и не получив ответа от великого князя.

Странное дело, но после дневного неудачного штурма рыцари так устали, что забыли о прошлой ночи. И Довмонт решил её повторить.

Снова посреди улиц горели костры у палаток, а кто-то спал и в домах за высокими изгородями. Снова невдалеке были брошены превеликой кучей лестницы, по которым днём карабкались штурмовавшие стены.

За полночь Довмонт собрал у ворот две сотни дружинников, сотню ратников. Задание было таким же. У каждого в левой руке горел факел.

Ворота открылись, и так же, как в прошлую ночь, дружинники густым строем промчались через проход, по опущенному мосту перескочили ров, устремились рубить всякого, кто попадался. А дальше случилось неожиданное.

Только две сотни его воинов отошли от стены, как из-за всех частоколов хлынули на улицу всадники. Они пропускали дружинников Довмонта, обтекали их и направлялись к воротам.

Вот оно, где столкнулась одна хитрость с другой.

— Назад! Назад! — кричал князь. И горнист рядом с ним трубил сигнал за сигналом. Хорошо, на пути рыцарей встала сотня ратников. Да воевода со стены разглядел, понял, в какую западню угодил князь, и выставил у ворот вторую сотню.

А могло бы случиться иначе: растеряйся, захлопни ворота, подними мост — лежать бы всей княжеской дружине изрубленной. Довмонт, пробившись к воротам, звал и звал своих воинов. Рыцари напирали на них, и с трудом удавалось удерживать их натиск, пока все псковичи ушли назад.

Ратники успели-таки поджечь кучу из лестниц. Но и это оказалось напрасным. Высокое колышущееся пламя осветило ров и стену, в свете его Довмонт понял, что магистр приказал немедленно начать штурм. Рыцари, оказывается, не дремали. Пока во время штурма одни таскали лестницы, вновь и вновь их ставили, другие в лесу ладили новые.

Теперь, когда конные расступились, из-за их спин выбежали пешие с лестницами в руках. Они были длиннее, и карабкаться по ним было проще. Опрокидывались же лестницы с трудом. Довмонтовы дружинники оставили коней и поднялись на стены. Посадник приказал бить в набат, чтобы звать жителей на защиту города.

Снова повторялось то, что уже было днём. Один за другим карабкались наверх воины магистра. Их сбрасывали вниз, но на смену им поднимались другие. Дружинников Довмонта сменили разбуженные ратники, горожане. Прямо на стене кто-то разжёг костёр, нагрел в большом горшке смолу и опрокинул её на воинов, копошащихся внизу. Там закричали от боли, на время прекратили штурм. Но скоро поблизости стояла новая лестница, и другие воины карабкались на стену.

На небе из-за туч появилась большая луна. В бледном свете её Довмонт увидел всё застенье. И повсюду сновали, суетились воины магистра.

Наконец и это наступление прервалось. Уже наученные, ратники схлынули со стен, но в этот раз из луков стены никто и не обстреливал.

— Я всё думаю, князь, — сказал посадник, когда они сошлись после штурма в башне, — где наши новгородцы? Не могут они не прийти.

Но не было новгородцев и на четвёртый день. А штурм повторился утром, потом ближе к вечеру, потом снова ночью. У магистра людей было много. Пока спали одни, нападали на стены другие. А Довмонт даже вылазку не мог устроить. Надо было дать роздых и дружинникам, и ратникам.

На пятый день магистр перенёс свой шатёр из Завеличья в застенье. Он не захотел вселяться в чьи-нибудь опустевшие хоромы. А возможно, хоромы так успели загадить его воины, что магистру и вселяться было некуда.

Довмонт давно, затаясь, ждал этого и молил Бога, чтобы такое случилось. Теперь оставалось стоять на крепостной башне и дожидаться своего момента. Он знал, что такой момент обязательно наступит.

Инок Кирилл постоянно навещал раненых воинов, помогал обихаживать их. Дай не один он был такой в хоромах Довмонта. Андрей, а в миру Пётр, принявший при постриге имя брата, как и обещал старый Ибн Хафиз, не прерывал своего сна. Лишь свежую влагу подносил инок к его губам и вливал понемногу внутрь тела из глиняного сосуда.

Рана его на спине, почти такая, как у убиенного брата, стала к третьему дню медленно исчезать.

— Более держать во сне его не могу, — сказал Ибн Хафиз на четвёртый день.

Инок Кирилл пришёл в назначенный час пробуждения юноши. Он сел рядом с ним на дубовом полу и, когда тот открыл глаза, ласково, словно с ребёнком, заговорил:

— Вот и проснулся, Андреюшко! А хочешь, можешь ещё поспать, только своим сном.

Светлый юноша снова смежил веки и некоторое время был в полудрёме. За эти три полных дня сделался он бледен, худ, словно после смертельной болезни. Да она и так была у него, эта смертельная болезнь.

Когда же юноша решил подняться, чтобы выйти из хором на свет Божий, иноку пришлось поддержать его, ибо шатало юношу, как травинку.

Они не разговаривали о гибели брата. Юноша не спрашивал, инок Кирилл не напоминал. Лишь спустя время увидел он юношу плачущим и молящимся на коленях у братовой могилки.

Три следующих дня магистр штурмовал стены беспрерывно. Ломались одни лестницы — вместо них сразу приносили новые. По-прежнему людей у магистра хватало.

Защитники же шатались от усталости. Стены отстаивали уже все. Довмонт с удивлением обнаружил однажды княгиню Евпраксию, свою тётку. Она азартно швыряла камни в нападавших. Рядом, выкрикивая текст из Священного писания, бился за город инок Кирилл. Но особенно Довмонт удивился, когда во время вылазки к нему из-за частокола выскочил боярский сын, человек-ворон, поселившийся в дупле липы. В руках он держал здоровенный кол. Был он ещё более обросшим, диким. Князь только потому его и узнал.

— Ты тут откуда?

— Позволь, князь, крепость оборонить, не могу в дупле отсиживаться. Мне голос был, он и послал к тебе.

— Ежели голос, беги к воротам.

Но человек-ворон тут же испытал свой кол на голове пешего воина, который думал убежать от Довмонта. Потом вдвоём они одолели и конника.

— Я уж третий день тут отсиживаюсь. В поленнице угнездился, но ежели какой враг мимо — жалую его колом, всё думаю, может, магистра к моему гнезду принесёт, — похвастался ворон, — я бы его ублажил. Только магистр ночью спит, штурм идёт сам собой, а он спит в шатре.

— Ты точно знаешь — он ночью в шатре? Не ошибся?

— Я тут которую ночь коротаю.

Довмонт специально и устроил вылазку, чтобы посмотреть, сколько стражи у шатра магистра да что он делает по ночам. Увидев сотню окруживших шатёр воинов, князь повернул назад. Вылазку эту он сделал сразу после очередного захлебнувшегося штурма. Она была неожиданной для рыцарей, и Довмонт с сотней дружинников легко пробился назад.

Помощь от Новгорода так и не появилась, и князь понял, что момент настал.

— Простимся на всякий случай, — сказал князь посаднику, — сегодня ночью пойду в гости к магистру. Ежели я его не убью, значит, меня убили. Беру полсотни своих дружинников, больше мне и не надо.

— Не спеши, князь, — взмолился посадник, — прошу тебя, подумай. Без тебя мы пропали.

— Вы и со мной пропадёте. Нам не выстоять против такой силищи. Если магистра не убью, пропадём.

— Ты скажи, что задумал.

— Не могу, то мой секрет. А только скажи воеводе, чтоб во время ночного штурма, если услышит какой шум у шатра магистра, пусть приготовится мне ворота открыть. Дружина пускай их удерживает, без факелов придём, они меня и так узнают. А ежели Бог не даст вернуться, скажи, чтоб берег дружину. Другой такой не будет.

— Прошу тебя, подумал бы, прежде чем чудовищу в пасть...

О том же предупреждён был и Василий. В одной из недавних схваток его сильно поранили, и левой рукою он с трудом ворочал. Но кто из них не был поранен за эти дни!

— Построишь дружину у ворот. Всех, кто будет. Сам стой на стене, в драку не ввязывайся. Смотри. Увидишь сумятицу у шатра — мы дошли. Тогда открывайте ворота. Мы будем без факелов, но вы нас узнаете.

Чего у него не было и что стало в этом городе? Выстроил он себе хоромы, но они стоят пустые. Князю в них чересчур просторно. Пришёл он сюда пустым и уходит таким же. Но только тогда душа была полна отчаяния, а теперь успокоилась. Да недолог был покой. А ещё — не был он тогда, когда входил сюда, ни к чему привязан, теперь же в душе его незаметно поселился этот город. Да тоже, так получается, ненадолго.

Он зашёл в храм. Здесь было тихо, спокойно. Князь не успел достроить новый храм в честь своего небесного покровителя Тимофея Газского. Успеет ли теперь?

Ночью, когда начался очередной штурм, князь тихо провёл в хоромы полсотни самых верных своих дружинников, которые где только не были вместе с ним. Они спустились в подвал, а из подвала — в узкий подземный ход.

Когда копали его, сам над собой посмеивался, думал, что блажь это — подземные ходы. Теперь же неожиданно и ход понадобился. Ход был неширок, князь шёл по нему первым, пригнувшись, сузив плечи. В тихом подземном сумраке слышалось только шипение факелов, громкое дыхание да неровный топот шагов. Когда показался кусок неба со звёздами, факелы потушили.

Дружинники следом за ним вышли на берег Великой. Рядом, у ног, плескались её волны. Незаметно они прошли вдоль берега, перебрались через ров. Здесь они чуть не напоролись сразу на отряд рыцарей. Те куда-то волокли очередную лестницу. Князь тоже решил было найти какую-нибудь лестницу или сладить свою, но тут же эту мысль отбросил. Он представил, как они бегут с этой лестницей навстречу общему течению, к шатру магистра и каждый, кто натыкается на них, спрашивает: «Какого чёрта вы её туда тащите?» А он каждому вопрошающему объясняет, какого чёрта. Проще будет, если они пойдут так, не таясь. В темноте, когда защитники обороняют стену, а рыцарские отряды снуют в разные стороны, никто и не разберёт, кто они.

Довмонт взмахнул рукой и побежал по улице между частоколами. Дружинники бежали следом. Мимо им навстречу тоже бежало несколько людей, и никто их не остановил.

Наконец один рыцарь около них приостановился.

— Почему здесь? Вам сказано бежать к восьмой лестнице! — заговорил было он, но тут же, коротко охнув, присел и завалился на землю. А один из дружинников отёр о штанину нож.

Так они добрались почти до самого шатра. И только там на пути у них встали силуэты.

— Какого чёрта и что вам здесь надо? — спросил их какой-то рыцарь удивительно знакомым голосом.

Довмонт надеялся пройти без шума хотя бы немного. Спрашивающий приблизился и неожиданно произнёс:

— Опять вы, князь?

Довмонт молча выбил у него меч:

— Говорил, в третий раз не попадайся!

Рыцаря повязали, воткнув ему в горло кусок его же плаща. Дружинники уже бились с охраной. Их было не меньше сотни, а надо было дойти до магистра. К счастью, магистр выскочил из шатра сам. И вместе с ним ещё десяток рыцарей.

— Рубите мне коридор! — хрипло скомандовал князь. Он шёл первым, прорубаясь к магистру, а дружинники следом, направо и налево рубя тех, кто хотел напасть на Довмонта сзади, с боков. С ним не было его вороного, но был меч, который разрубал любой доспех и перерубал мечи тех, что пытались ему противопоставить своё оружие.

Но и противники его тоже были не детьми малыми. И всё же магистр, окружённый телохранителями, медленно отступал, князь подходил к нему всё ближе. Только хватило бы их жизней. Уже один из его дружинников рухнул поблизости, стал медленно оседать другой, повалился на бок третий. Навстречу Довмонту выскочил какой-то знатный рыцарь, это было видно по одежде и вооружению. Он задумал устроить тут, в ночи, урок фехтования. За спиной кричали защитники стены, отражая очередной штурм. Они были замучены бесконечными схватками и бились, преодолевая усталость. Кричали и нападавшие. Как и при первом штурме, они лезли наверх, валились со стен и лестниц, карабкались заново. До магистра было уже рукой подать. Уже он и сам приготовился к сражению с князем, видимо догадавшись, что князь явился за его головой.

Рыцарь отбил несколько ударов меча Довмонта, и тогда князь, набрав силы, просто рубанул по его мечу и развалил пополам. Им тут же занялись дружинники, а Довмонт уже бился с самим магистром.

«Пора бы ворота открыть!» — подумал Довмонт. Ему некогда было смотреть в сторону стен, он знал: стоит открыться воротам — изменятся в той стороне крики.

— На помощь! Измена! — прокричал вдруг племянник магистра. Видимо, ему удалось выплюнуть кусок своего плаща.

Дружинники Довмонта падали один за другим. Их оставалось всё меньше. С разных сторон к ним бежали рыцари — спасать своего магистра. Оставалось лишь несколько мгновений, когда они ещё были один на один.

Ворота не открывались. Магистр же был знаменитым рубакой.

Немало поверженных тел, отрубленных рук и голов лежало у него на пути.

— Ты пришёл за моей жизнью, Довмонт, но сначала отдашь свою! — крикнул он, оскалившись по-звериному.

Отражая удары, он даже попробовал наступать на князя. Все удары меча Довмонта едва лишь касались его, так умело он ускользал от них.

А рядом рухнул ещё один из дружинников. И в этот момент что-то переменилось.

— Довмонт! Довмонт! — И под этот вопль сотни рыцарей бросились в сторону ворот.

«Открыли!» — понял князь. На мгновение и магистр с искривившимся от изумления лицом оглянулся в сторону крепости. И тогда Довмонт, захватил меч двумя руками, собрав последние силы в один бросок, прыгнул на него, ударив мечом сверху вниз.

На этот раз удар не был скользящим. Довмонт услышал звонкий хруст проламывающегося доспеха и почувствовал, как мягко вошёл меч в тело магистра. Магистр начал медленно оседать.

Довмонт уже не видел, упал ли на землю он сам, подхватили ли его на руки подбежавшие рыцари. Ему надо было спасать остаток дружинников.

Здесь, рядом с шатром магистра, оставлял он с мукой душевной раненых своих бойцов ради того, чтобы спасти оставшихся.

В первые моменты общей сумятицы, когда магистр повалился на землю и кто-то по-немецки истошно кричал: «Измена!»; когда набежавшие рыцари не могли разобрать в бликах костра, кто здесь свой, а кто враг; когда охрана, вместо того чтобы преследовать дружинников, занялась телом магистра, Довмонту удалось вывести тех, кто был рядом, из тесной кучи толпящихся людей. Здесь, в центре рыцарского лагеря, во время штурма никто не ожидал появления дружинников, да ведь и ворота не открывались. Все были уверены, что это — свой, какой-нибудь ополоумевший граф решил отплатить магистру за старые свои обиды.

Теперь же все обратили внимание на ворота, все рыцари, кроме охраны магистра, устремились к ним.

Рядом с ними бежали и дружинники Довмонта. У ворот же смешалось всё. Воевода ещё продолжал отражать натиск тех, кто лез на стены по лестницам. Эти люди никак не ожидали, что ворота внезапно откроются и на них ринется княжеская дружина. Кто-то поспешил перебраться назад через ров, другие, те, что были от ворот вдалеке, продолжали упорно карабкаться наверх.

Дружинники понимали, что от них зависит спасение князя, и рубились отчаянно. Все они были на лошадях, при доспехах, масса же нападающих — при лёгком вооружении, пригодном только для лазания по лестницам. Вслед за дружинниками воевода послал и полторы сотни ратников — всё, что у него было.

Вместе им удалось довольно далеко уйти от ворот. Все они прорывались на выручку князю. И когда Довмонт увидел рядом с собою своего же дружинника — верхом, с коротким факелом в руке, — который замахнулся на него мечом, примериваясь, как бы ловчее срубить ему, своему князю, голову, он, разъярившись, крикнул:

— Назад! Кто повелел отходить от ворот!

Дружинник в последнее мгновение остановил удар.

— Княже! — растерянно улыбаясь, проговорил он.

— Смотреть надо, пень осиновый! Чуть князя не задел! — ругнулся кто-то из пеших.

— К воротам! — скомандовал князь.

Он ссадил с коня неудачливого рубаку, сам легко вскочил на его лошадь и снова прокричал, поднимая меч кверху:

— К воротам!

А так хотелось навалиться всем вместе и гнать растерявшихся рыцарей к шатру магистра, потом дальше. Но он-то понимал, с каким трудом воевода отбивает натиск тех, кто прёт на открытые ворота, и спешил теперь воеводе на помощь.

Пешие, конные, они прорубились назад. Кому-то из пеших, кто был без факела, досталось-таки от своих же. На них наседали рыцари, и, пятясь, дружинники вошли в узкий коридор. Ворота не захлопнулись, решётка не упала, рыцари продолжали продвигаться вперёд.

Зигфрид фон Роденштейн, племянник магистра, перенеся многие муки и унижения, добрался-таки до Риги живым и здоровым. Единственный племянник, он был встречен дядей с прежней любовью. Когда же дядя услышал печальную повесть, несколько приукрашенную, о похождениях Зигфрида в Псковской земле, он успокоил племянника:

— Всё преходяще, мой Зигфрид: вчера тебя брали в плен, завтра берёшь ты. И это завтра скоро наступит, мой мальчик. Я стоял перед выбором — кого проучить летом: Новгород или Псков. После твоего рассказа решение будет одно — мы идём на Псков. Силы наши будут столь значительны, что против них не устояло бы ни одно государство. Мы собираем в единый кулак всё рыцарство. С Довмонтом и его городом надо покончить. Один раз и навсегда. Считай, что ты уже вернул себе свой «Бальмунг».

Дядя дал ему важное поручение — провести по рекам штурмовые орудия. И он с честью исполнил: охрана, состоящая из отличных пловцов, его выдумка. Кто виноват, что потом те же орудия так бездарно сторожили на суше.

Зигфрид и в схватках несколько раз успел отличиться — зарубил уже двух псковских ратников.

— Если каждый наш воин убьёт хотя бы одного псковитянина, — рассуждал дядя, когда они оставались вдвоём, — города больше не будет. А мы покроем себя неувядаемой славой.

Однако город продолжал держаться, и некоторым из знатных рыцарей возня с его стенами уже наскучила. Тем более что полу варварский князь сумел изрубить несколько знаменитых воинов.

О коварстве и злобе кровожадного князя рассказывали легенды. Говорили, что он питается мясом христианских младенцев и юных дам, что меч ему заколдовал знаменитый волшебник.

Зигфрид слушал эти россказни с мрачной улыбкой. Уж он-то, дважды столкнувшийся с князем, знал его лучше многих.

В эту страшную ночь последнего штурма он заступил свою смену, чтобы охранять шатёр своего дяди. Ничто не предвещало никаких неожиданностей. Озарённые лишь светом костров, рыцари привычно гнали воинов из эстов, латов и прочих на штурм крепостной стены, сами лезли по лестницам. Это стало столь привычным, что казалось, только так и должна проходить жизнь.

Дядя уверял, что ещё день-два и город падёт, что силы защитников-варваров слабеют, все они уже изранены, плохо спят.

— Немного терпения, и князь сам, с низким поклоном, откроет перед нами городские ворота.

Зигфрид даже задремал слегка, и когда внезапно, словно из-под земли, перед ним появился князь, он с улыбкой подумал о странностях человеческих сновидений.

Однако сновидение было вооружено и нанесло ему несколько настоящих ударов. А потом он снова подвергся унижению со стороны князя: его новый меч был выбит из рук, сам он связан, в рот же ему запихнули кусок отвратительно грязной ткани.

Вся жуткая сцена убийства любимого дяди прошла у него на глазах. Но что он мог сделать — только крутить головой и, задыхаясь, таращить глаза. Потом же, когда разрезали его путы, он схватил чей-то меч и бросился в гущу сражения, ибо осаждённые распахнули ворота и бросились всей гурьбой на выручку своего варвара князя.

По-видимому, у них заело механизм, запирающий крепость. И когда они, сжатые со всех сторон отважными рыцарями, отступили назад, ворота так и не запахнулись. Счастливый Зигфрид в первых рядах штурмующих прорвался в крепость.

Бедный дядя! Неужели Бог рассудил ему погибнуть всего лишь за несколько мгновений до падения крепости?!

Нужны ли были все эти дни и ночи бесконечного штурма, когда вот же — провидение само сделало им подарок: доступ в крепость открыт и сотни рыцарей свободно могут войти в неё для того, чтобы навсегда уничтожить и саму память о крепости, и её так трудно произносимое славянское название.

Чувство уверенности в победе переполняло душу Зигфрида. Но в этот момент ворота захлопнулись, и небольшая горстка рыцарей из нападавших сразу превратилась в обороняющихся. Теперь только безумец или самоубийца стал бы продолжать схватку.

По приказу князя рыцари побросали оружие. Бросил свой меч и племянник магистра.

— Никогда не видел столь невезучих людей, как вы, — сказал ему варварский князь по-немецки, когда его, снова обезоруженного и связанного, повели в подвал.

Эта мысль — набрать заложников — пришла князю в последний момент, и он успел дать команду захлопнуть ворота не сразу.

Там, возле шатра магистра, осталось немало его дружинников. Да и по другим местам на земле лежат раненые псковичи. Прежде он не мог набирать в полон рыцарей — самим-то негде повернуться. Но теперь, предчувствуя, что битва заканчивается, можно было подумать и о полоне.

Теперь оставалось дождаться конца ночи, чтобы понять, что решили рыцари.

Видимо, в стане врага начались споры. Едва рассвело, несколько рыцарских отрядов во главе с предводителями двинулись к хлипкому наплавному мосту, перешли в Завеличье и скрылись из глаз. На их место пришли было другие. Но и они побыли здесь недолго. Нового штурма не начинали.

Поспи, князь, поспи, — уговаривали его посадник и воевода, — и так то, что ты сделал ночью, свыше сил человеческих.

— Уйдут — высплюсь, — отговаривался князь. Где-то, ещё, вероятно, в схватке у шатра, ему поранили голову. Шлем был слегка пробит, кровь на затылке запеклась. Но он не помнил, в какой момент боя это случилось.

Ибн Хафиз чем-то посыпал пораненное место, перевязал белой тряпицей. Весь первый этаж хором был занят ранеными. Одни в забытьи беспокойно стонали, другие, сидя прямо на полу, с завязанными по плечо руками, с перевязанным туловищем, перешучивались с Убайдом. К старому Ибн Хафизу они относились с молчаливым почтением. Врачевателям помогала княгиня Евпраксия.

Не успел Довмонт выйти из хором, как его позвали на башню.

К наплавному мосту несли на носилках окружённого плотной охраной магистра. Значит, он не убит, лишь ранен. Следом перенесли и шатёр. Теперь снова, как в первые дни, шатёр стоял посреди Завеличья. Но, и это особенно всех возрадовало, отряды рыцарей тоже один за другим стали уходить за реку.

— А не конец ли осаде? — счастливо спросил воевода Давид Якунович.

— Поглядим, что завтра нам скажет. — Князю так хотелось тоже счастливо улыбаться, но, пока войско рыцарей стояло за рекой, не рано ли было радоваться победе?

Но сказало даже не завтра, а ночь. Среди ночи Довмонта внезапно позвали на башню.

В центре вражьего войска происходила какая-то замятия, смута. Словно одно войско дралось с другим.

— Делаем вылазку! — приказал Довмонт. Хотя новгородцами те, что дрались в центре лагеря, быть не могли, но выйти им на подмогу полезно. Только бы не было это вражеской хитростью.

— Далеко от ворот не отходим!

Довмонт с дружинниками налетел на тех, что были поблизости. Те, обороняясь, стали пятиться, потом расступились.

И вдруг через них навстречу Довмонту бросились парни в рваных рубахах, босые, в синяках, израненные!

— Да вы никак из полона! — поразился князь. Но ещё больше он удивился, когда увидел того, кто пленённых привёл: — Лубок! Ты живой! Отец твой чуть панихиду не отстоял по тебе!

Когда беглые из полона зашли в крепость, воины Довмонта приготовились, как обычно, отступать, обороняя ворота, но на них никто не стал наседать. Отбили вылазку и тем уже рады, что живы.

Сразу, едва вошли в крепость, подняли посадника. Он встал, моргая покрасневшими глазами и не понимая, зачем его, едва только прилёгшего, растолкали. Тогда поставили перед ним Лубка.

Знаешь, князь, что я подумал, — сказал он утром Довмонту, — другого такого подарка мне не было и уж не будет!

Весь день рыцарское воинство переходило по мокрым, скользким брёвнам наплавного моста на другой берег. К счастью, пошёл дождь, он сохранил дома посада от огня. Иначе могли бы пожечь.

Некоторые из посадских даже запросили князя выпустить их за ворота, чтобы посмотреть, что осталось во дворах.

— Выпусти их, князь, что им теперь тут, а там — всё имущество.

Только недолго гуляли посадские. Скоро вернулись, потерянные.

— Всё унесли с собой Божии дворяне. Лапти были — и те унесли. И горшки, и упряжь конскую.

Да это было видно и по тому, сколь нагруженным воинство переходило по мосту.

— И скотинки никакой не оставили. Одни только косточки по двору валяются.

Вечером воинство по-прежнему стояло на том берегу, — возможно, ждало слова магистра.

На ночь, как и прежде, Довмонт поставил дозорных. Как знать, а вдруг всё это хитрость, чтобы захватить врасплох.

Но утром, вскоре после рассвета, разглядели вдали ещё одно войско.

— Новгородцы идут! — уверенно сказал посадник, даже не став ждать их приближения, чтоб разглядеть точно. — Больше, кроме них, некому. Уж и не знаю, то ли кланяться им, то ли горькими клясть словами.

Это и в самом деле были новгородцы с князем Юрием Андреевичем. Они встали лагерем неподалёку от рыцарей.

Рыцари, увидев новую силу, запросили мира. Два трубача, сидя верхом, протрубили на своём берегу реки, а потом перешли через Великую по наплавному мосту. С ними был третий всадник — сухопарый и длинный, с седеющей узкой бородкой.

Перейдя мост, они выстроились в ряд, так что сухопарый оказался посредине, и трубачи снова протрубили отбой.

— Поезжай, Давид Якунович, спроси, что им надобно, — предложил князь.

Воевода вместе с Василием и пожилым ратником выехали из крепости. Коротко переговорив, они повернули лошадей. Рыцари же остались ждать.

— То маркграф Фридрих фон Зальцбург, — сообщил воевода, вернувшись. — Мира хотят. Магистр Отто тяжело заболел, и фон Зальцбург готов подписать с нами мир.

— Знаем его болезни, — посадник повернулся к Довмонту, — сразу захотелось им мира.

— Пусть говорят и с Новгородом, — предложил Довмонт, — ежели Новгород примет их мир, примем и мы. — Князь вопросительно посмотрел на посадника и воеводу: — Так?

Воевода вместе с Василием и ратником снова спустились к Великой, сказали несколько фраз, фон Зальцбург согласно кивнул.

— Не хотелось бы этого маркграфа пускать к нам за стену, не к чему показывать, как мы тут бедствовали.

Князь был согласен с посадником и потому предложил место для главных переговоров в шатре у Юрия Андреевича. Юрий Андреевич с малой дружиной беспрепятственно проехал через рыцарский лагерь и уже у них побывал.

— Заждались вас, — всё-таки не сдержал упрёка посадник.

— Как вече решило, так и пошли, — оправдывался князь.

Говорил он негромко, неуверенно, словно извиняясь за каждое слово, княжеская одежда сидела на нём мешковато. Глаза от земли поднимал редко. Ему бы игуменом быть, а не великого князя представлять в Новгороде.

Зато новый степенной посадник, Павша, был боярином видным, с могучим басом. Он и заговорил, когда сели в хоромах у Довмонта.

— Что поздно подошли, то наша вина. Долго ждали вестей от великого князя. А как поняли, что вести будут не скоро, так вече собрали и вышли. С рыцарей будем требовать, что и раньше, — река Нарова наша. Через наши границы не переступать.

— Чужого нам и не надо, — подтвердил и псковский посадник.

С этим и отправились в шатёр к Юрию Андреевичу. Скоро туда прибыл маркграф. Слуги накрыли походное угощение.

Маркграф, стоя, торжественно прочитал грамоту о мире. Грамоту уже успел подписать и магистр. Две грамоты — для Пскова и Новгорода — составили тут же дьяки.

По договору обе стороны отпускали немедленно пленных.

— Только надолго ли этот мир? — угрюмо спросил псковский посадник Гаврило Лубинич.

— Боюсь, что надолго, вы порубили столько знатных рыцарей, что никто не захочет более подобной войны, пока не подрастут их сыновья...

Маркграф радостно почёсывал бородку. Был он весел, словно сбросил тяжёлую ношу с плеч.

— Наконец у вас на земле будет покой, а я возвращусь в свой замок, — проговорил он, — пролито столько крови, и зачем? Молодость не задаёт себе этих вопросов, но к старости... И скажите, князь, — он повернулся к Довмонту, — племянник магистра у вас?

— Куда же он денется. Он только и делает, что попадает ко мне в полон.

Да, очень уж увлекающийся юноша. Магистр беспокоится за его жизнь, и это известие станет бальзамом на раны... И позвольте, князь, ещё один вопрос очень деликатного свойства.

«Уж не о том ли, как я появился у шатра магистра?» — подумал Довмонт.

Но вопрос был иным.

— Я слышал, что несколько лет назад вами пленён был мой родственник, рыцарь Лукас фон Зальцбург...

— Лукас? — переспросил удивлённый посадник Гаврило Лубинич. — Он же помер на днях.

— Как жаль! Когда-то он был хорошим шпильманом. Надеюсь, с ним вы тоже не обошлись слишком жестоко?

— Не беспокойтесь, маркграф, Лукас фон Зальцбург умер достойной смертью, — ответил Довмонт, — вместе с ним мы сбрасывали ваши орудия в реку...

— Вот как? — печально усмехнулся маркграф. — Следовательно, наши мечи могли скреститься. Он был моим братом.

Рыцари ушли на другой день, и можно было снова заняться мирными делами.

Князь Димитрий Александрович узнал о походе рыцарей на Псков поздно. Боярин Гаврило Олексич ездил во Владимир и принёс эту весть.

— У великого князя на дворе новгородские бояре, Мишиничи, просят подмоги, а он им одно: еду в Орду, сами Довмонта звали, пусть сами и управляются.

Гаврило Олексич, отслужив в юные годы при деде, перешёл на службу к отцу, подумывал, не вернуться ли в Новгород, да так пока и служил при князе Димитрии Александровиче. Стал он уже грузен, хотя силу старую почти не утратил.

— Сказали, сила такая, какой и не видели никогда, — ежели не врут, то все восемнадцать тысяч.

— А великий князь?

— Говорит же, в Орду еду.

— Уж мог бы понять, что лучше Довмонта Пскову князей не иметь, или гордыню не переступить? Так не до гордыни сейчас, когда гибнет Русь.

При Гавриле Олексиче князь Димитрий мог говорить свободно, что думает. Они и не такое говорили друг другу.

— Соберём полк за день? Надо же делать что-то.

— Теперь-то уж поздно, князь. Они там или отбились, или все сгинули. Тогда не полк, тогда нужна рать. А рать — это дело великого князя.

На другое утро, едва дождавшись рассвета, князь Димитрий вместе с малой дружиной кинулся во Владимир. К закату на взмыленных лошадях добрались.

И тут же, едва увидев брата отца, разгорячённый князь Димитрий высказал ему все злые слова, что повторял в пути.

— Ты указывать мне брось! — рассердился и великий князь.

Они стояли на высоком крыльце, невдалеке прохаживались, разговаривали их бояре, слуги, и Димитрий Александрович едва сдерживался криком не закричать на великого князя.

— Уж три десятка прожил, а ума словно у малого, — чуть успокоившись, произнёс Ярослав Ярославич. — Не под нос смотри, а вперёд. Сам подумай, Новгород поучить надо за их вольности? Надо. А Псков? А ежели завтра все города так сделают? Нас, Рюриковичей, — на сторону, а литвинов, немцев себе в князья? Тебе скажут: ступай, князь, куда хочешь, а нам литвин милее. Как ты? Поклонишься и уйдёшь? Или станешь своё родовое право оборонять? Теперь понял, почему я не поспешал? Поезжай спокойно назад, а я завтра сам еду в Новгород.

Новгородские смуты

еликий князь прибыл в Новгород, и началась замятия, смута.

И каждое слово степенного посадника Павши о геройстве псковского князя только уязвляло его душу. Длинный, нескладный, он разъезжал по городу в окружении малой дружины и оставался всем недоволен.

— Столько крови пролили, а добились чего? — выговаривал он племяннику, словно мальчику, прилюдно. — Раковор не взяли, под Псковом рыцарей отпустили.

То же он сказал и на вече:

— Князя Юрия Андреевича отсылаю в Торжок и даю новых тысяцкого и посадника.

— Мы Павшу выбирали, за ним и стоим! — кричали бояре.

— А коли это не любо, так и я не люб. Я за Новгород не держусь, завтра со двора съеду. А послезавтра, когда рыцари придут, кому станете кланяться? — грозил великий князь.

— Не придут рыцари, не придут больше, выдохлись! — убеждали Мишиничи, сыновья знаменитого боярина Миши, стоявшие за Павшу.

Но большинство вече призадумалось.

— Ты, князь, посадника не меняй, но и сам не выезжай. Немцы придут, куда нам без тебя?

Но князь слово своё сказал. Не хотелось ему выезжать с княжьего двора, однако горело в душе его сладостное чувство: отъедет недалеко и остановится. Новгородцы же, спесиво гордящиеся своими вольностями, скоро явятся умолять. Им от рыцарских полков не отбиться, когда рыцари явятся. Тут уж он свою правду станет им диктовать.

На виду у всех обиженный князь вместе с дружиной покинул Новгород. Но и до Торжка не доехал, остановился в селении.

Вече спорило два дня, решали и снова перерешали. Даже кого послать за великим князем и то обсуждали. Степенного посадника Павшу — нельзя. А тогда кого же? Хорошо, вызвался сам владыка, архиепископ. Он и уламывал Ярослава Ярославича.

Но и тот понял: Великий Новгород воли своей не уступит. Лучшие люди, именитые бояре, не приехали. И, поддавшись на уговоры архиепископа, вернулся.

Снова спорило вече, но теперь и те и другие хотели мира.

— Тысяцкого у вас нет, Кондрат Олексич, по всему видно, пропал, а потому ставлю вам Ратибора.

Ратибор особыми подвигами не отличался, но приходился родственником боярину Юрию Михайловичу, тестю великого князя.

— А пусть ему, — примирились все.

Скоро пришла весть — какой-то рыцарский отряд снова разбойничал у Наровы.

— Вот и война, — объявил Ярослав Ярославич, — и договор, что вы подписали с магистром, недействителен.

Великий князь разослал гонцов. Скоро стали прибывать полки из Суздальских уделов. Привёл свой полк и князь Димитрий Александрович. Но главное, вместе с великим баскаком Амраганом пришло татарское воинство.

Новгородцы снабжали их провиантом, овсом и ворчали:

— Не люди, прорва. Одних лошадей сколько на мясо переводят!

Однако войны не получилось. Неожиданно прибыли послы от рыцарей датских и немецких.

— Разве мы не подписывали договор? — удивлялся маркграф фон Зальцбург. — У меня есть с собой экземпляр. Там стоят подписи ваших князей и посадников.

— Но рыцарский отряд снова разбойничает.

— Мы их уже поймали, они примерно наказаны. От имени магистра я уверяю: мы честно соблюдаем всё, о чём договаривались.

— И река Нарова наша? — допрашивал великий князь.

— Река Нарова тоже ваша, — пожал плечами маркграф, — договор, подписанный нами во Пскове, действует двадцать пять лет, и нарушать его мы не желаем.

Спустя несколько дней великий князь отпустил все пришедшие полки, а новгородцы не знали, то ли радоваться, то ли потешаться, то ли самим стать причиной потехи.

Но смуты продолжались и в Литве. Что ж, Довмонт мог бы сказать, что тоже причастен к тем смутам, точнее, к их началам.

Почти десять лет назад, иногда же кажется, будто вчера, но иногда — словно в другой жизни, Миндовг собрал всех князей и повёл на битву с ливонскими рыцарями. Ещё только что он сам называл себя верным католиком, и Папа Римский с легатом прислал ему титул короля, а теперь он повернул все свои силы против цвета немецких рыцарей.

Тогда и запомнили рыцари имя молодого литовского князя — Довмонт. Скольких они порубили! Но ещё больше взяли в плен. И Миндовг показал, как надо разделываться с побеждёнными. Он оставил рыцарей на конях при полном вооружении. Только приказал связать ноги коням да рыцарей привязать к седлу. Лошадей же ещё и подпёр железными кольями. А потом под каждым из пленных рыцарей на большом поле разожгли по костру. И рыцари кричали страшными голосами, поджариваясь внутри своих доспехов. Их вопли смешивались с криком кричащих лошадей.

«Вот как смешно кричат и как жалко выглядят эти бесстрашные, самодовольные рыцари, любуйтесь! — словно говорил Миндовг. — Вот оно — Христово воинство».

Папа Римский, который недавно называл короля Миндовга своим верным сыном, отменил крестовый поход против татар и объявил другой — против отступника Миндовга, а заодно и против русских городов Пскова и Новгорода.

Тогда и Войшелг, сын Миндовга, получив от отца Новогрудское княжество, тоже начал жечь христиан.

Сам Довмонт никогда бы не стал поджаривать на кострах людей. Довольно, если побеждённые покорились. Но тогда он был юн и гордился всем, что делал Миндовг.

Королева Марфа, жена Миндовга, была православной. Однажды, когда она узнала, что её сын согнал в каком-то захваченном русском городке людей в церковь, поджёг её и, пока они горели, сам отплясывал на площади, бросила всё и пошла к сыну босиком.

В тот день в месте, где остановился Войшелг, началась страшная гроза. Небо было черно, а воздух озарялся молниями, которые одна за другой били в дом. Испуганный Войшелг перебрался из воспламенившегося дома в другой, но молнии попали и в него, и тогда какой-то христианский священник объявил князю, что это сам Бог гневается на него и князь не спасётся от гнева, пока не покается. На другой день Войшелг бросил княжество, оставил дружину, крестился и ушёл в монастырь.

Тогда Миндовг и сказал Довмонту:

— Кроме тебя, у меня больше нет сына.

Несколько лет Войшелг отмаливал грехи в монастыре, который основал в собственном княжестве.

— Но великим князем станет Войшелг, — напоминал Довмонт Тройнату, когда тот уговаривал его повернуть свою дружину из-под Брянска.

— Зачем монаху княжеский титул, его Бог даёт ему большую радость. — Тройнат был уверен, что Войшелг назад из монастыря не выйдет. Но ошибся.

После того как был зарублен Миндовг, многие его воины перешли к Тройнату. Он-то был уверен, что они станут так же верно служить и ему. Они же лишь подстерегали Тройната — того очень скоро отправили догонять Миндовга. Тогда же был убит и Товтивил. Многим казалось, держава рухнула.

Войшелг ещё при первом известии о смерти отца покинул свою обитель и ушёл на Русь, в Пинский монастырь. Православные давно уже простили ему былые жестокости — раскаяние его было искренним.

Князья собрались в Кернове. И удивительно — не передрались, а дружно решили призвать на великое княжение Войшелга. В Пинск прибыло от них посольство. Войшелг долго отказывался, послы убеждали, что без него литовская держава погибнет. С одной стороны — рыцари, с другой — Польша, с третьей — русский князь Даниил Романович. Разорвут на части то, что собирал Миндовг. И тогда он согласился, объявив, что принимает великое княжение на три года, пока не отомстит всем врагам отца, а поверх доспехов и богатой княжеской одежды будет носить чёрную монашескую мантию.

Едва заявившись в столицу, он собрал на пир князей и знатных бояр — друзей и врагов отца, а утром после пира всех жмудских, ятвягских и литовских панов, которые числились в отцовских врагах, нашли задушенными. В следующие дни люди, верные Войшелгу, убивали тех, кто попроще: дружинников Тройната, бояр, которые просто радовались в день смерти отца. Любой мог подойти к Войшелгу и нашептать на своего врага, и Войшелг убивал.

Довмонта он сначала не тронул, да Довмонт на том пиру и не был, засел у себя. Но скоро дал выбор: остаться и быть убитым вместе с дружинниками и домочадцами — или уйти куда глаза глядят.

Уходим, князь, и быстро, — сказал тогда дядька Лука, — опоздаем — не жить нам.

— Куда же идти нам? Мы не волки, нам не в любом лесу дом родной, — угрюмо ответил Довмонт.

Он тогда твёрдо решил своего княжества не покидать, а ежели Войшелг захочет начать с ним войну, что ж, он готов, хоть со всею Литвой.

— Есть у меня сродственник, не близкий, дальний. Он же сродственник и нынешнему псковскому степенному посаднику, Гавриле Лубиничу. Вот мы и договорились...

Дядька Лука оберег его и тогда, всё за его спиной обговорил, ради своего молодого князя.

Войшелг же слово сдержал: от тамошних хором Довмонта оставил лишь угли.

Но теперь дошла до Довмонта весть, что и Войшелг уже не великий князь. Выполнив свой обет отомстить за гибель отца, он снова сбросил с себя доспехи и снова ушёл в обитель, отдав литовский стол Шварну Даниловичу, своему зятю. Шварн Данилович, пятый сын галицкого князя Даниила Романовича, Войшелгу поначалу очень помог своею дружиною. Без него да без князя Василька Романовича Волынского Шварн, возможно, Литвою бы и не овладел. Это потом, почувствовав за ним силу, к нему потянулись литовские княжества. Теперь Войшелг усыновил взрослого мужа своей сестры и, отказавшись от престола, опять решил отмаливать свои грехи. Только непонятно, старые или новые?

Но одновременно с той пришла ещё одна весть. У Шварна был старший брат, Лев Данилович. Он ожидал, что Войшелг передаст ему литовское княжество, не получив же, задумал коварную месть. Лев уговорил Войшелга встретиться в городе неподалёку от монастыря святого Михаила. В том городе знатный вельможа немец Маркольт устроил для князей обед. Князья много выпили, дружески распростились, и Войшелг отправился ночевать в монастырь. Однако скоро туда же приехал и Лев со своими боярами.

— Открой мне, Войшелг, друг мой, повеселимся ещё! — воскликнул коварный Лев.

Войшелг открыл, и Лев, обнажив меч, пьяным, но грозным голосом перечислил все обиды, которые Войшелг когда-то нанёс Руси и Православной церкви. А потом отрубил ему голову.

Скоро умер и бездетный Шварн. Теперь же Литву разрывали на части в междоусобных спорах князья так же, как и на Руси.

Можно ли доверять народной любви? Только что новгородцы умоляли великого князя не покидать город, но едва уверились, что страхи пусты, что рыцари не собираются больше идти войной, как тут же сбежались на вече.

Но пока одни бежали на вече, другие спешили во дворы любимцев великого князя. Тысяцкий его, Ратибор, чудом спасся от несправедливой расправы, спрятавшись на митрополичьем дворе.

— Для чего, — спрашивали всё те же бояре с Прусской улицы, Мишиничи да Якуновичи, — для чего выводишь из города иноземцев, мирно живущих с нами? Для чего твои люди отнимают у нас реку Волхов, а звероловы — поля? Для чего взял ты серебро с бояр Никифора, Романа и Варфоломея?

Трудно перекричать вече. Был на такое способен один брат, Александр Ярославич Невский. Своим голосом, точно трубой, перекрывал он множество крикунов, но и то не раз покидал город с обидой.

Однако великий князь пытался объяснить. Эти его объяснения только разожгли злобу.

— Не хотим мы тебя! — кричали с разных сторон толпы. — Удались лучше сам, не то будешь сегодня изгнан.

Так с позором великий князь первый раз покинул город. Новгородцы отправили послов в Переяславль к Димитрию Александровичу.

— Уж этот согласится, он давно мечтает вернуться в Новгород.

Князь Димитрий Александрович Переяславский принял послов сурово. Не он ли с детских лет, пока был жив отец, не задумываясь считал, что Новгород — это его, то, что никто не отнимет. Не он ли с того дня, как после кончины отца новгородцы заявили ему, что должен по малолетству уступить место дяде, мечтал вернуться в этот город с почётом? Но только законным путём, а не воровским, как произошло бы сейчас, прими он приглашение послов. Без лествичного права, созданного дедами, жизнь князей на Руси давно превратилась бы в хаос.

И хотя послами были братья да родственники его же бояр — все с Прусской улицы, верно служившие при его отце, он ответил им с укоризной:

— Сами подумайте, могу ли я взять престол при живом-то дяде?

Особенно ему важно было, что говорил он это в присутствии младшего брата Андрея, сидевшего в Городце. Брат заехал погостить, а тут и послы.

— Прими! — уговаривал младший брат. — Догони бояр, скажи, что передумал, что согласен!

— Андрюша, но так — не по Правде!

— Какая Правда? Какое лествичное право? Всё это выдумали для слабых. А сильный приходит и берёт. Или не так?

— Такого не было, Андрей. А если и было, так всякий их и презирал.

— Это кого же? Великого князя Владимира — равноапостольного святого, который убил старших братьев, чтоб завладеть Киевом? Или вещего Олега, заманившего Аскольда и Дира? Или Ярослава, которого мы зовём Мудрым и который дал Правду? Хватит перечня? Или я не прав?

— Прав, но умом, а не душой.

И, как бы подтверждая правоту Андрея, а вовсе не князя Димитрия, стал действовать другой дядя, самый младший, князь Василий Ярославич: «Будьте спокойны, уж я-то знаю, где моя отчизна. И я жизнь положу, чтобы услужить святой Софии и вам».

Такие письма отправил он в Новгород. Только в Новгороде ничего не утаишь. Там все бояре — родственники и кумовья.

Узнав, что великий князь направил в Орду изгнанного вече тысяцкого своего Ратибора, князь Василий кинулся за ним вдогон.

Уже татарские полки были готовы идти на Новгород, чтобы управиться с непокорными жителями.

— Новгородцы изгнали нас только за то, что мы стали требовать с них для тебя дань! — уверял тысяцкий. — Они объявили себя твоими врагами, а когда я взялся убеждать их, едва не убили, разграбив моё имущество.

— Хан, тебя обманули! — воскликнул князь Василий Ярославич. — Новгородцы любят тебя и готовы платить дань. Но великий князь каждый день нарушал установленный договор.

В Орде хватало и своих смут. А потому хан остановил полки.

Теперь князь Василий был уверен, что новгородский престол — его.

Однако так не думал сам великий князь. Не дождавшись помощи от Орды, он собрал собственные полки и отправился с ними на Новгород.

Заодно на всех путях в Суздальской земле, в Торжке, Твери задержали новгородские обозы. Купцы, которые везли хлеб, стали заложниками. Новгороду угрожал голод. И уже шли убытки.

Но воля была дороже. Новгородцы спешно готовились к обороне. Окружили город высоким тыном. Свозили в детинец всё ценное. Пришли послы за помощью и во Псков.

— Князь, надо помочь братьям, — сказал старый воевода. На Прусской улице жили и его настоящие братья — сыновья тысяцкого Якуна. Да и старший брат воеводы, Сбыслав Якунович, побывал в степенных посадниках.

— Был бы кто другой — выступил не задумываясь, — стал объяснять Довмонт. — Но сам реши: междоусобицы меня заставили уйти из Литвы. Кроме как тут, у меня больше дома нет. Не могу я пойти с дружиной на русских князей.

Воевода понимал и не обижался. Однако кое-кого из знатных ратников в Пскове стало не видно.

Когда великий князь подошёл с войском к городу, его встретило другое войско. Полки новгородцев, конные и пешие, преградили ему путь.

Ярослав Ярославич повернул на Старую Руссу, начал переговоры. Словно он был чужеземец какой и не княжил в Новгороде.

Новгородцы упорствовали, и, если бы не светлый старец — митрополит Кирилл, неизвестно, чем бы та смута и кончилась.

Но в конце концов великий князь снова въехал на княжий двор. Не мог он отомстить новгородцам, даже это было вписано в новый договор. Однако отыграться на Пскове — мог. И решил послать в город своего князя. Чтобы неповадно было псковичам вмешиваться в новгородские дела.

Посадник с воеводой во Пскове только горестно ухмылялись да загадочно покачивали головами.

— Ты наш князь, а другого мы не знаем. Тот же, что послан, до города не доедет, это уж наша забота.

Доехал ли тот человек или затерялся где, Довмонт так и не узнал. Но больше об этом никто и не вспомнил.

Самого великого князя в Новгороде уже не было. Теперь он боялся оставить Владимир надолго, увидев посягательства своего младшего брата Михаила. Тут же он поставил наместником своего человека, Андрея Вратиславича.

Едва ушли рыцари, инок Кирилл переселился вместе с братией назад в обитель. Андрея он переводил по хлипкому мосту через Великую за руку, юноша, с тех пор как очнулся от сна, в который вогнал его Ибн Хафиз, двигался неуверенно, словно утерял какой-то стержень в теле. Мог он споткнуться на ровном месте, мог пошатнуться, когда и ветра не было.

— Ты присматривай за ним, — попросил игумен Исидор.

Да и как было не присматривать. Стал светлый инок Андрей келейником у Кирилла. Часто вечерами они сиживали да вели беседы. У Кирилла было немало забот, он и в обычные дни уходил во храм Святой Троицы затемно. Певчие тоже прибавляли хлопот. То лучший, ангельский голосок в его хоре замуж подастся, то прихожанин Пахом, коего в нужный миг духовного пения вводил с его трубным гласом Кирилл, вдруг запивал. И всё же каждый Божий день находил Кирилл время и для разговора с иноком Андреем.

Андрей же не чурался никакого послушания. Сам, добровольно, при кухне исполнял чёрные работы. А то его застали ночью — платье братии решил постирать. Кирилл не бранил его: чем тяжелее телу, тем легче душе.

А беседовали они с Андреем о разных предметах. Например, о том, что одна лишь Церковь православная и объединяет нынче Русь. Не стань её — князья русские сделаются врагами друг другу хуже татар и народы свои тоже сделают врагами. Рассказывал о тяжком служении митрополита Кирилла. Митрополит Кирилл, словно Божие око, надзирает над князьями, сводит их и мирит почти три десятка лет подряд. А принял он посвящение от греческого патриарха в Никее самым геройским образом. В те годы герцог Балдуин, предводитель крестоносцев, воевал с императором Византийским, митрополит же Кирилл поначалу поехал на посвящение обычным путём, через Царьград. Однако в дороге он узнал, что путь этот для него закрыт. Обычный смертный повернул бы домой, полный растерянности и скорби. Но не таков наш митрополит. Он вернулся на Русь, принял вид простого паломника и пешим отправился на высокие Кавказские горы. А горы там столь высоки, что достигают пределов небесного чертога, и на их вершинах всегда лежит снег, всегда зимний холод. Через эти-то горы, по звериным тропам, где, говорят, вместо наших волков дикие страшные барсы, а разбойников — видимо-невидимо, над безднами, прошёл-таки митрополит земли русской Кирилл и пришёл в Никею на посвящение к патриарху!

А ещё и книги они вместе читали. Андрей, будучи при матери в Полоцке, постиг вместе с братом греческую грамотность. Это тоже радовало Кирилла. Вдвоём они разбирали писания древних отцов Церкви, а то и заговаривали о любителях премудро мыслить.

Такой светлый ум, как у Андрея, инок Кирилл редко встречал. И когда вели они беседу, любовно смотрел на своего келейника Кирилл, но одновременно и печалился, что пропадает он, как зарытый талант, в их монастырском уединении. Для умственного же развития нужны беседы не с одним только рабом Божиим Кириллом, а с людьми, познавшими душою многие мудрости и печали.

Потому, набравшись духу, он и подошёл к старому игумену Исидору:

— Надо бы нашей светлой голове мир поглядеть. Пошли-ка ты его в Новгород, в тамошние обители. Пусть перепишет для нас древние книги да грамоты.

Больно было Кириллу отрывать светлого юношу от своей души, однако понимал: и ради самого юноши, и ради учения православного это необходимо.

Очередной обоз в Новгород отправляли скоро. Светлый юноша простился с князем, что когда-то доставил его на Русь, простился и с матушкой своей. Распростился, утирая слёзы, с наставником — иноком Кириллом и ушёл на служение людям и Господу в большой мир.

Вскоре после Ильина дня, в 1272 году, по дороге из Орды преставился великий князь Ярослав Ярославич.

Ездили в Орду втроём, не считая бояр: Ярослав Ярославич, младший брат Василий и племянник Димитрий Александрович.

Великий князь успел простить брату его недавние происки. Ощущая нездоровье и оставаясь в редкие мгновения один, он задумывался, кому перейдёт суздальский великокняжий стол. Уже не то что Киев или Галич, а даже Рязань вышла из подчинения великому князю. Не будь Новгорода со Псковом — не то что назвать державой, а разглядеть было бы трудно откуда-нибудь от Рима или Царьграда его великое княжество. Суздаль, Владимир, Переяславль да Тверь, с которой он начинал княжение и которой дал возможность расти, да ещё почти что селения — Москва и Торжок, — вот, пожалуй, вся его держава. А всё же и её обидно отдавать нелюбимому Димитрию Александровичу. Племяннику он не мог простить нечаянно подслушанные слова.

Разговор шёл между Димитрием и его младшим братом Андреем.

— А дядя каким полком командовал, когда Дерпт брали? — спрашивал младший брат.

— Дядя? Он обоз сторожил.

Потому и заставил он себя забыть искания младшего брата в Новгороде. В Орде за несколько лет многое переменилось. Ещё предыдущий правитель, хан Берке, наговорившись однажды вдоволь с бухарскими купцами о вере, объявил наутро, что принимает магометанскую веру. Берке, который почти равнодушно относился к вере своих предков — идолопоклонству, любил слушать разговоры о новых для него разных верах. Кто только не перебывал у него в шатрах! Латинские легаты ездили взад-вперёд между Ордой и Римом, иудейского учителя он тоже внимательно выслушал. Рядом с его шатрами шли уже православные службы, а потом появился и митрополит Сарский. Уже воевода его, Ногай, женился на христианке, и все ждали, вот-вот воссияет над дикими язычниками свет православия и повернёт их на путь добронравия.

Однако возлюбил Берке лжеучение Алькорана, а вслед за ним и большая часть татар повернулись к этой вере.

Брат Берке, хан Мангу-Тимур, воцарившийся теперь в Орде, и вовсе утвердил эту веру. И когда князь рязанский Роман Олегович попробовал хулить новое для татар учение, то жестоко поплатился жизнью. Озлобленные свежеиспечённые магометане изрезали тело несчастного князя на куски, с головы содрали кожу и выставили её на копье — как раз к приезду великого князя с братом и племянником.

Все трое сразу уразумели, сколь опасной может стать невоздержанность в речениях.

Мангу-Тимур принял от князей обычные подарки — меха, серебро. Эти подарки утонули в горах других подарков, от других небольших властителей с обширных его территорий.

Ярлык на великое княжение Ярославу Ярославичу был подтверждён, да не попользовался в этот раз ярлыком от хана великий князь.

Мёртвое тело Ярослава отправили для погребения в Тверь, а оба князя — племянник и дядя, — едва закрыл очи покойный, поспешили в свои вотчины, сославшись на неотложное дело. Василий — в Кострому, Димитрий — в Переяславль. Оба немедля направили послов в Новгород и снова заспешили — успеть к похоронам.

Князь Димитрий на этот раз считал себя правым. Девять лет назад он уступил новгородский престол дяде без спора. И даже обиду проглотил, это объяснение — «по малолетству». А и то верно: попробуй докажи, мало это или много — двадцать четыре. Для княжеского возраста. Рядом с сорокалетним Ярославом Ярославичем. Хотя и те, кто тогда решал на вече, могли сказать бы проще: «Ты был за отцовскими плечами, и мы тебя разглядеть не успели. За ним же — великое княжение».

Теперь и дядя был не тот — всего тридцать восемь, а погрузнел, на коня без подсадки не сядет. Да и сам князь Димитрий тоже другой — за ним теперь кроме памяти об отце победа под Раковором.

Сразу после похорон князь Димитрий направил послов и в Псков. Князь Довмонт, боевой товарищ, посылавший ему слова дружбы и подарки в Переяславль к каждому Рождеству, был обязан помочь.

Да и посадник Павша, тоже ходивший на Раковор, был на новгородском вече за князя Димитрия. Высокий, плечистый, он голосом и осанкой сам бы сошёл за князя. Вече его любило. Даже в тяжкие, смутные мгновения, когда народ стоял затаив дыхание или, наоборот, кричал без разбора яростные слова, он мог пошутить, и все сразу, как бы взглянув на себя издалека и осознав, в сколь глупом положении могли бы только что очутиться, начинали смеяться вслед за ним. А там, как бы уже сами собой, и находили как поступить.

Однако были и те, кто на вече кричал за князя Василия.

— Кто нас в Орде от татар уберёг, или забыли? — вопрошали они. — Были бы сейчас под полками, что хотел вести Ярослав Ярославич. А князь Димитрий молодой, ещё успеет накняжиться.

Опять ему поминали его молодость. Теперь уже по привычке, потому не намного моложе был своего дяди. Просто у дяди живот да зад, словно на откорме, дядя на крыльцо взберётся, сразу пот отирает, он же — на любую гору бегом вбежит, на скаку в седло запрыгивает.

На Ярославовом дворе жило на радость и веселье новгородцев два посольства. Бояре одного и другого князей, едва здороваясь друг с другом, тайно встречались с лучшими людьми, склоняли их на свою сторону.

Большинство вече кричало за князя Димитрия, его признали князем новгородским.

Но дядя, как несколько лет назад в происках против Ярослава, показал неожиданную прыть.

Зачем городу князь? Чтоб надёжная защита была. Если враг какой захочет границы пересечь, тут и князь с дружиной. Если кто выйдет разбойничать, людей в полон уводить — снова князь.

В вольных городах Пскове да Новгороде князя нанимают только на службу. Всеми землями владеют сами города, и князьям здесь ничего не принадлежит. При найме с князем посадники заключают договор: сколько княжеских артелей могут рыбу ловить и в каком месте, сколько ватаг могут идти на море и бить морского зверя, а сколько — лесного, сколько нужно прокорма для его людей. Этот договор читают на вече. Потом князь подписывает и ставит свою печать. Степенной посадник тоже подписывает и ставит печать города. Вече ещё может потребовать, чтоб князь крест целовал в знак твёрдости договора или поклялся на кресте.

Если же кто договор нарушил — город или князь, — снова выходи на вече.

В Пскове и Новгороде привыкли менять князей. Как что не по договору — иди, другого себе найдём.

Кроме князя есть в городах и своё ополчение — тысяча. Во главу тысячи вече выбирает тысяцкого, воеводу. Тысяцкий — главный помощник степенному посаднику, которого тоже выбирает вече, только на срок, чаще на четыре года. Кроме степенного посадника ещё есть и просто посадники — бояре от городских концов из лучших семейств. Их выбирают уже сами концы — части города. Чаще бывает так: сначала боярина выберут просто посадником, потом город его узнает и выберет степенным.

После срока он снова становится обычным посадником или входит в боярский совет. Годы пройдут — смотришь, его снова выбрали в степенные.

Потому-то во Пскове совпали два события. Первое было печальным — умер неожиданно воевода Давид Якунович. Умер смертью лёгкой, доброй. Рассказывал весёлую историю, вдруг поперхнулся и навзничь откинулся. Дети, жена смотрят — а он уж и мёртв.

Оплакивал его весь город. А на поминки приехали и новгородские Якуновичи — бояре с Прусской улицы, — дети новгородского тысяцкого Якуна, что водил полки ещё с князем Александром Невским. Сбыслав Якунович, бывший степенным посадником в Новгороде скоро после Чудской битвы, немало помог разорённому тогда Пскову. И Гаврилу Лубиничу странно было видеть богатыря, которого он помнил с детства, немощным тощеньким старичком — так усох знаменитый когда-то степенной посадник.

В те же дни кончился срок самого Гаврила Лубинича. Со степени он, сняв соболью шапку, кланялся Господину Пскову, прощался с должностью. Псковичи обид на него не держали, помнили за ним только добро. Однако долго рядили, кого же поставить из новых. Собирались на улицах, громко спорили.

— А давайте тысяцким Лубка, — предложил кто-то. И имя его зазвучало всё чаще.

— Не можно Лубка, Гаврило Лубинич только что правил! — возражали другие.

— Вчера правил, а сегодня — другой будет править!

В прежней своей жизни Довмонт всего, что происходило в те дни, не видел. Да и на Руси тоже видел не каждый князь. Во многих городах давно уж забыли, когда собиралось вече.

Наконец собрали вече, чтоб решить окончательно. Князю тоже было положено сидеть на скамье степени. И у него была одна привилегия — не снимать перед гражданами шапку. Все сидящие на скамье, хоть и под палящим солнцем, сидели не снимая шапок. Однако, вставая, чтобы сказать слово, немедленно оголяли голову. Князю же оголять голову на степени было не положено. Степень — это не церковь. Там все прихожане перед Богом равны, тут помнили — княжеский род, он тоже от Бога.

И всё же Псков более разумен, чем Новгород. Тут такой замятии, чтобы шла с оружием улица на улицу, не бывает. Всё решили мирно и полюбовно: воеводой выбрали Лубка Гаврилыча, степенным посадником — боярина Селилу Олексича.

После веча в городской избе собрался боярский совет и так же полюбовно решили: всему, что есть, быть, что задумано — делать.

Только боярский совет разошёлся, как к Довмонту явились гонцы от князя Димитрия Александровича. То был старый боярин Яков, которого Довмонт узнал четыре года назад по пути к Раковору: «Подъезжаем к городу, такой вепрь на дорогу вышел! Глаза уставил на нас и стоит. А потом как бросился на нас. Пришлось завалить. Освежевали его».

Довмонт принял старого боярина Якова с честью, в хоромах отвёл ему лучшие гостевые покои. И удивился догадливости князя: Яков, герой Невской битвы, был когда-то литвином и прибыл к молодому князю Александру Ярославичу в свите невесты из Полоцка.

«Мог бы послать любого боярина, так нет же — тоже литвина, всю жизнь проведшего на Руси», — подумал с восхищением Довмонт, пока Яков крестился на богато украшенный двухъярусный иконостас, перед которым всегда горела лампада из цветного италийского хрусталя.

Просьба у князя была такая, что передать её возможно было только изустно. Это боярин и сделал, когда слуги — его и княжеские — были отпущены.

Просил князь Димитрий помочь обойти своего дядю, ежели Новгород призовёт на княжение не дядю, а его, Димитрия.

Пока старый боярин Яков, в свои шестьдесят лет не потерявший весёлой резвости, отдыхал, Довмонт думал над ответом Димитрию Александровичу.

И здесь на него надвигалась княжеская междоусобица. Казалось бы, Псков стоит на отшибе от остальных княжеств, да и делить ему, единственному не Рюриковичу, с князьями русскими нечего. На великокняжеский стол он не заглядывается, уделов, вотчин не ждёт. Честно служит Господину городу Пскову. Душою он за то, чтобы княжил Димитрий Александрович. Но только возможно ли ему вмешиваться? Когда-то, в первые месяцы княжения во Пскове, воевода дядька Лука спросил его:

— А будут просить в свои распри вмешаться, тогда как, Довмонтушко?

— Ни в одну никогда, — ответил Довмонт.

И когда по пути к Раковору то один из князей, то другой, оставаясь с ним наедине, начинал честить других, заглядывая в глаза и ища Довмонтовой поддержки, он отвечал дружелюбно, но твёрдо:

— То ваши дела, моё же — Псков оберегать.

И сколько те же Мономаховичи ни ходили брат на брата — всё равно каждый при княжестве, каждый, стоит ему повиниться, получает прощение. Его же не простит ни один, и некуда будет ему приткнуться. Разве что пойти какому-нибудь дальнему государю в услужение со своим мечом. Мысли были невесёлые, и Довмонт не находил для князя Димитрия верного ответа. Однако боярин Яков, переговорив с псковскими боярами, сам нашёл ответ:

— Тебе, князь, несподручно помогать впрямую, я это и сам знаю. А бояр своих ты отпустить можешь. Знать же тебе не дано, в Новгород они направились или на пути повернули и устремились к Торжку, — у каждого свой может быть интерес.

На это князь Довмонт согласился.

Узнав о том, что Новгород ему отказал, Василий Ярославич поначалу рассвирепел.

— Князя Димитрия по дороге на Новгород перехвати, — приказал он воеводе.

Сам же решил идти с дружиной на Переяславль и занять его. Это было несложно — какой боярин без Димитрия станет сопротивляться великому князю?

Однако октябрьские ветры с косым проливным дождём охладили его. Стоит ли прибегать к мечу, когда можно добиться своего словом? Он повернул на Тверь, занял Торжок, входивший в новгородские владения, оставил там своего тиуна и приехал в Тверь как бы проведать племянника, получившего после смерти отца Тверское княжество.

Князь Димитрий, с малой дружиной, с четырнадцатилетней дочерью, приближался в это время к селигерскому тракту.

Дочка в Новгороде не была никогда, и князь хотел её порадовать всяческими заморскими украшениями, обилием тканей со всех концов света, — ни в одном городе Руси не увидишь такого, только в Новгороде. Везли дочку в небольшом возке, а в местах, которые совсем развезло от осенних дождей, пересаживали на лошадку с нарядным, шитым золотыми нитями по краям седлом, в возок же впрягали дополнительных лошадей.

Димитрий Александрович хмурился, оттого что путь получался не так скор, как рассчитывали, но любимица его дочка так радовалась каждому малому впечатлению, так счастливо всплёскивала руками, что невольно и он отвечал на её улыбку.

Началось Тверское княжество, а там и земля Новгородская, о которой он столько мечтал и которая достаётся ему нынче законным путём, по Правде, которую дал Новгороду сам Ярослав Мудрый.

Когда на его пути возникли незнакомые бояре с небольшой дружиной, он не удивился: мало ли служивых бояр разъезжают от князя к князю и не всех же их помнить!

— Здоров будь, Димитрий Александрович, — уважительно заговорил старший из них, и князю стало приятно, что при дочке вот так его узнают сразу. — А только дальше по этой дороге тебе ехать нельзя! — продолжил боярин.

— Это почему же? — Князь уже готов был сердиться: уж не двоюродный ли брат Святослав Ярославич подготовил ему подарок?

— Там, через две версты, стоит заслон, тебя отлавливают. Только мы тебя проведём стороной.

— Да сами-то вы откуда? — удивился Димитрий Александрович.

— Как тебе сказать? По правде или как должно? — И боярин ухмыльнулся.

— По правде, как иначе.

— Лучше как должно. Мы князем Довмонтом из Пскова отпущены в Новгород. Да только по пути узнали, что вот у него, — старший боярин показал на более молодого, — у троюродного племянника в Москве сын родился, а крестить его некому. Вот мы и подались на крестины...

Бояре вежливо препроводили князя по объездному пути и дружно пожелали удачного княжения в Новгороде.

«Ай да дядя! — думал князь Димитрий. — Все ругали его: «Рохля, рохля», а он вон как повернул».

Через несколько вёрст снова возникли бояре, один из которых был князю Димитрию известен по Раковору. Эти ехали в Руссу, да тоже завернули в Москву.

И вновь пришлось ехать обходным путём, который указали они.

Остальную дорогу до Новгорода князь с юной княжной проехали беспрепятственно, среди ярко-багряных осенних лесов.

В Новгороде юной княжне Марье Димитриевне нравилось всё: богато убранные палаты Ярослава, в которых поселились теперь они; особая вежливость новгородских жителей, которые не испытали татарских притеснений, а потому были все вольны и одновременно друг к дружке по-особому уважительны. Она увидела настоящие парусные корабли, которые как раз спешили отойти от пристани, чтобы вернуться до морозов в родные гавани. Иноземные гости разложили перед нею столь прекрасные ткани, которые не носила, возможно, ни одна из нынешних русских модниц княжон. А потом, когда ударили первые морозы и застыла земля, но снег ещё не выпал, отец свозил её в Псков, где их принял мужественный друг отца, князь Довмонт.

Она знала страшную историю, которая случилась с женой князя, юной красавицей. И так ей жаль стало этого храброго человека, жившего одиноко посреди Пскова в больших каменных, очень уютных хоромах, предназначенных для семьи и детского смеха.

— Это ничего, что он литвин, всё равно нашей веры, — говорила ей вечером старая её нянюшка, которую тоже перевезли из Переяславля и которая отправилась вместе с ней в это путешествие.

Отец, уединясь с князем, о чём-то говорил серьёзно и долго, князь то соглашался с ним, то спорил.

Потом они вернулись назад, и её удивила перемена в новгородских боярах, которая произошла за этот десяток дней.

Князь тверской Святослав Ярославич вместе с дядей, великим князем, решили перехватывать всех торговых людей, которые направлялись в Новгород или, наоборот, из Новгорода.

Им, княжеской семье, не было от этого ни хорошо, ни плохо, зато граждане, которые жили торговлей, стали от этого страдать и терпели урон.

Хлеб, который как раз везли из Суздальской земли после первого снега, был не привезён, старый — почти весь съеден, запасов — никаких.

— Тогда такое же учинил один дядя, теперь — другой, — говорил отец, собираясь на вече.

Вече стояло за него, новгородцы вооружались, в палатах у отца постоянно толпились новгородские бояре, а стоило им выйти, как отец уединялся с посадником Павшей.

Наконец войско было готово, и отец выступил с полками на Тверь.

Но до Твери он не дошёл. Войско заняло Торжок и остановилось.

Новгородские бояре отправили послов к великому князю. Князь принял их с честью, как любимых людей. Однако, когда стали предлагать ему мир, ответил:

— Разве я не хочу с вами мира? Не я ли отвёл от вас татар, когда мой брат был готов натравить их на Святую Софию. Или я не мог сейчас привести татарские полки? Но я стою только со своей дружиной. Отпустите Димитрия, я стану княжить в Новгороде и прощу вас, как прощает отец любимых своих сыновей.

— Не лучше ли нам согласиться с великим князем? — стали убеждать отца те же самые новгородские бояре, которые призывали его на княжение. — Купцов наших, словно воров, сажают в темницы во всей Суздальской земле, мы лишены подвозов и терпим нужду в хлебе. Не лучше ли вместо кровопролития исполнить желание Василия? Это будет и для народной пользы.

В Новгороде бурлило вече.

— В конце концов, какая разница, кто князь, лишь бы выгода с этого шла, — доказывали многие.

Те же, что были за отца, на вече не пришли, они стояли с полками в Торжке.

Вече сменило посадника Павшу, просило князя покинуть город и призвало Василия Ярославича.

Отец был грустен, но решил не мстить новгородцам.

— Новгородцы что дети, — сказал он княжне, — кто поманит конфетой, за тем и идут.

Они быстро собрались и с малой дружиной выехали с княжьего двора, а скоро и купола Новгорода скрылись за зимними тучами. Препятствий в пути до Переяславля им никто не чинил.

Весной, на Пасху, заговорили в доме о женихах.

— Да кто тебя возьмёт, такую вертушку? — смеялась мама.

— А хотя бы и князь Довмонт! — вдруг выпалила она и смутилась. Вечером же, когда одна осталась, вспомнила несчастного одинокого князя, и так грустно, так сладко ей стало! Она утирала слезу рукавом тонкой льняной рубашки, а она всё лилась и лилась...

Великий князь Василий Ярославич оказался не зол на новгородцев и в знак милости даже согласился, чтобы народ новгородский вернул на место посадника Павшу. Несчастный Павша стоял с войском в Торжке во время междоусобицы, а оттуда убежал в Переяславль. Но что хорошего на старости лет стать изгнанником. Узнав о милости великого князя, он вернулся в Новгород и с тех пор до смерти князя Василия был во всём с ним согласен.

Довмонт поначалу думал, сумеет ли он избежать гнева великого князя, если раскроются его хитрости с боярами. Но то ли великому князю было не до того, то ли он был и в самом деле столь милостив, что Довмонту ни разу не вспомнил.

А было Василию Ярославичу не до Довмонта, потому татары снова решили сделать перепись по всей Руси. Князь Василий помнил, как долго приходилось его старшему брату, Александру Невскому, убеждать жителей городов при первой переписи, как, было согласившись, неожиданно восстал Новгород. Большой кровью заплатил вольный город за ту перепись! Что же станет теперь?

В Псков тоже приехал баскак от татарского хана, по имени Бавши. С ним было несколько десятков татар. Они поселились в Завеличье. Князь приставил к ним бояр, ратников, чтобы, не дай Господь, никто не обидел переписчика.

Татары были уже не те дикие, жестокие пришельцы. Одни крестились, у других были русские жёны.

— А лошадь едят, как и раньше, — говорил старый друг, Гаврило Лубинич.

Переписчики ездили из улицы в улицу, от двора ко двору и записывали каждую мужскую душу. Налог, для всех равный, брали они с каждого мужчины. Потому и бунтовали в Новгороде, что боярам такой налог был едва заметен, а для бедного человека — непосилен.

Однако в этот раз и в вольном Новгороде, который не перестал гордиться подвластностью одному лишь Богу, перепись прошла гладко. Русь постепенно привыкала относиться спокойно к своему рабству.

А ещё недавно, когда в Ярославле появился монах-вероотступник именем Зосима, его бросили на съедение псам. Монах тот съездил в Орду со своими пастырями, но там поддался проповеди других пастырей — мусульманских.

— Мы тоже чтим вашего Христа и мать его Мариам. И это про нас говорил Бог, когда обещал Другу Божиему праотцу Аврааму произвести от него великий народ. Не сами ли вы утверждаете, что первенец Авраама родился от Агари? Не потому ли вы и зовёте нас агарянами? — внушали монаху в Орде проповедники. — И если вы не отрицаете закон первородства, стало быть, из наших уст звучит истинное слово Божие. Моисей, Христос — великие пророки, но люди, словно глухие, едва услышали, что говорил Аллах устами этих пророков. И тогда пришёл Мухаммад. Вы зовёте его Магометом, пускай. Он очистил слово Господа от скверны непонимания. Приди же к нам, услышь истинное слово Божие! — так говорили мусульманские проповедники, и монах Зосима поверил им.

А поверив, принял мусульманскую веру и сделал себе обрезание. Приняв же религию агарян и вернувшись в Ярославль, принялся громогласно хулить православные святыни.

— Иконы всего лишь обычные доски, на которых смертный человек пытается изобразить лик того, кто не имеет лика, потому что он — весь мир.

Обозлённые горожане убили монаха, и ярославские псы несколько дней бегали с его костями по городу.

Так поступали с людьми русскими, но бывало и наоборот. Могли и татарина жаловать и миловать.

В Великом Устюге, городе, откуда Новгород брал ежегодную дань, появился татарский баскак по имени Буга. Однажды, когда он совершал объезд дворов, чтобы составить число жителей города, он наткнулся на дочь горожанина, Марью. Баскаку она приглянулась, вечером он велел своим слугам-татарам отыскать её и привести к нему в дом. Марья стала сначала наложницей, но была так хороша собой и мудра душой, что постепенно стала ему как бы женой. Их разделяла вера, и по правилам обеих религий брак их был незаконен. Буга драл с города по три шкуры, всё записанное отправлял в Орду и любил свою Марью сильнее с каждым месяцем. Жители долго терпели, наконец решили Бугу убить.

— Невозможно, чтобы Орда собирала столь большие налоги! Невозможно, чтобы татарин уводил из отцовского дома русскую деву и делал её наложницей.

Марья, прослышав об этом, накануне намеченного убийства рассказала всё своему сожителю.

Буга прибежал к вечевому колоколу и ударил в него. Он бил упрямо и долго, до тех пор, пока не собрал вокруг себя устюжан.

— Я люблю Марью и желаю на ней жениться, — объявил он городу, — а для этого завтра надумал креститься. Дань же от вас я стараюсь брать наименьшую, причём для себя ничего не утаиваю. Это подтвердит и Марья. Если вы убьёте меня, хан пришлёт войско, оно спалит город. Потом хан пришлёт другого баскака, другой баскак будет брать с вас по полной мере.

Устюжане в тот же вечер, почувствовав истинное покаяние, простили Буге все грехи. А крестившись и став мужем Марьи, он приобрёл всеобщий почёт.

Ехал однажды летом князь с полусотней дружинников, стремясь поймать шайку разбойников, что прятались в густых псковских лесах, и наткнулся на озеро. Озеро это звалось Голубым. Летом, под ясным солнечным небом, оно и в самом деле сверкало голубизной. Стояла выматывающая жара, и князь, отправив дружину в селение, которое было поблизости, решил искупаться. Подошёл поближе к воде — а там девица. Стоит по горло в воде, длинные волосы распущены, плывут по воде.

— Уж не русалка ли ты? — пошутил князь. Хотя откуда знать, в каком озере русалки живут, а где — не завелись.

— А ты не князь ли Довмонт?

— Нет, — ответил Довмонт, — я боярин его.

— А коли боярин, так и накажи моих обидчиков.

— Сейчас накажу, только скажи, где они?

— Эх ты, а ещё боярин! Оглянись на кусты!

Довмонт оглянулся, а там, за кустами в леске, пятеро мужиков — по описаниям как раз те разбойники, за которыми он гонялся.

Они меня выследили и платье взяли, я тут и отсиживаюсь. Я плаваю хорошо, они же не умеют, тем и спасаюсь. Они людей ловят и продают, тем и живут.

Князь оглянулся — его вороной был рядом, свободно щипал траву. При нём меч, кинжал, при седле — боевой топор. Можно вскочить на коня, догнать дружину и привести сюда, куда разбойники денутся? Даже если перепрячутся, всё равно их отыщут. Да только девицу в озере одну оставлять неловко.

— Вылезай, прыгай ко мне на коня, я тебя до дому доставлю. — Так разморила жара, что и драться не было желания. Да и опять же князю с разбойниками сразиться — не слишком ли велика честь?

— Нет, боярин, я срама не перенесу. Ты лучше отними моё платье и оставь мне.

Тут уже и разбойники явились сами из-за кустов. Смотрят на князя, как охотник на дичь, соображают, как бы половчей его изловить, не слишком поранив, чтобы большой выкуп запросить или куда в дальнюю землю продать.

Хочешь не хочешь, придётся с ними затевать бой.

— Отдайте платье подобру, чтобы худа не было! — приказал он разбойникам.

Но разбойники лишь над ним надсмеялись:

— Ты, боярин, ступай, куда шёл. Мы бояр не трогаем, с ними мороки много, но ежели смерти хочешь, её и получишь.

Довмонт снова на коня оглянулся: вороной отошёл далековато.

Князь позвал его условным свистом. Умный конь сразу подбежал, встал рядом, забил землю копытом.

— Коня нам оставишь. — И один из пятерых, хлипкий, но юркий, протянул руку к поводу.

Князь ударил его по руке, и тут же остальные четверо выхватили ножи.

Князь мгновенно выбил нож ногой у одного и, развернувшись, коротко, резко ударил кулаком в живот справа, пониже, другого. Тот с искажённым от боли лицом упал на траву и задёргал ногами.

— Режьте его скорей! — выкрикнул маленький юркий и снова потянулся к коню князя.

Но конь, оскалившись по-звериному, вдруг извернулся и укусил его в плечо.

— Да режьте его! — снова выкрикнул юркий, схватился за плечо, а потом на мгновение отнял ладонь, которая была вся в крови.

Неожиданно сзади князя что-то пролетело, и тонкая, но крепкая петля-удавка стянула его горло.

Ему рассказывали об этом оружии разбойников — удавках, сплетённых из конского волоса, но в действии их он не видел. Вот она — теперь на его горле.

Князь выхватил меч, чтобы перерубить её, но удавка, стянув горло, поволокла его назад. Он неуверенно махнул рукой, удавка стянулась сильнее.

«Так и уводят они, — вспомнил князь рассказы, — накидывают петлю и уводят».

— Что, боярин, теперь и ты у нас будешь в холопах! — засмеялся разбойник в рваной рубахе, сквозь дыры которой видны были густые рыжие волосы на груди.

Ему дали вдохнуть воздуха.

— Пустите боярина, я выйду! — крикнула девица из озера и уже направилась к берегу, оголяя из-под воды груди.

— Назад иди! — прохрипел ей Довмонт. Умереть вот так, не в сече, а в схватке со случайно встреченной шайкой бродяг, не то чтоб неразумно — постыдно. Но откупаться девицей ещё постыдней.

— Иди повяжи боярина, — сказал тот, что с рыжими волосами на груди, другому своему товарищу. Пятого, того, кто набросил сзади петлю, кто и сейчас стягивал её при каждом движении, Довмонт не видел. Петля едва ли не перерезала горло, стоило ему дёрнуться. И князь понял, что делать. Он не знал, вырвется ли ото всех, но так просто связать себя не позволит.

Не зря столько учил его дядька Лука! На мгновение расслабив ноги, он резко оттолкнулся обеими и почти плашмя, затылком вперёд, пролетел по воздуху. Уже в прыжке он ощутил, что петля ослабла.

Все, кого ловят такой петлёй, пытаясь вырваться, тянут от ловца и лишь затягивают её туже на горле. Он прыгнул к ловцу. В воздухе князь и развернулся, даже успел увидеть, как изменяется рожа ловца, как вместо весёлой наглости заступает растерянность и испуг.

Довмонт перехватил руками тонкую, режущую петлю, успел расширить её так, чтобы просунулась голова, потом резко крутнулся, чтобы не получить нож в спину. И вовремя — нож уже был занесён. Тот самый, у которого князь выбил в начале схватки нож, успел подобрать его и едва не всадил в спину. Но не всадил, потому что, пригнувшись, князь резко перехватил его руку и вывернул её.

Сколько раз когда-то в учении с дядькой Лукой шли на него с разных сторон вот так, зажав в руке потешный кинжал. И хотя кинжал был невсамделишный — зарезать им было невозможно, — дядька Лука снова и снова заставлял молодых парней идти на князя, а князя — побеждать в тех схватках. Довмонта уже шатало, а дядька насылал на него всё новых парней.

Мужик, которому Довмонт вывернул руку, закричал дурным голосом от боли, но Довмонт довернул её, чего никогда не делал на учении, — после такого доворота редкий костоправ сумеет заставить руку снова работать.

— Говорил, режьте его! — теперь уже завизжал юркий, по-прежнему зажимая плечо ладонью, из-под которой сочилась кровь.

Довмонт снова резко крутнулся — от разбойников можно было ожидать подарков в любой миг.

Тот, которому он сунул кулак глубоко в живот, в печень, продолжал сидеть на траве, нелепо суча ногами, юркий, укушенный конём в плечо, тоже только визжал, оставались двое: накидывавший петлю и другой — с рыжими волосами на груди, торчащими из-под рваной рубахи.

«Уж с ними-то справлюсь!» — подумал князь и пошёл на рыжегрудого.

Только теперь он вспомнил про меч, быстро подобрал его, а рыжегрудый, зажав нож, пригнувшись и ловя каждое его движение, начал отступать.

Довмонт быстро достал его мечом, снова развернулся, ударил и по другому разбойнику — как раз он накидывал на князя удавку. На мгновение он увидел девицу, которая, не послушав его, прикрыв срам ладонями, продолжала идти к берегу по отмели — гибкая полногрудая красавица. И в этот миг ощутил яркую вспышку, словно солнце вспыхнуло у него в голове, а потом что-то большое и чёрное навалилось на него, и князь упал на траву, ударенный толстенной дубиной по голове.

Он открыл глаза и увидел над собою низкую крышу из еловых лап. Посмотрел вниз — под ним на земле подстилка из сухой травы. Через узкий проход видна была поляна, берёза, кусочек неба. Где-то неподалёку заржала лошадь.

— Вот и очнулся, боярин! — Голос был девичий, звонкий, весёлый.

«Да я вроде как и не боярин, — подумал Довмонт. — Тогда кто же я? — Он напряг голову, внутри её сразу появилась тупая боль. Но всё же вспомнил: — Князь я, вот кто!»

— Ты не напрягайся, полежи ещё хоть денёк, тебе сейчас напрягаться нельзя, — сказала заботливо девица.

Довмонт слегка повернул голову и увидел наконец её. Она сидела на сухой траве у задней стенки шалаша и снова засмеялась:

— Тут, тут я.

«Ты-то — да, но я почему тоже тут?» — хотел спросить он, однако почувствовал, как навалилась тупая дремота, и закрыл глаза.

Он очнулся снова среди ночи, в узкий проем увидел чёрное небо с несколькими яркими звёздами и почувствовал, как прибывает в теле сила.

— Что, боярин, понял, как на девиц заглядываться? — спросил его тот же звонкий, весёлый голос. — Вернёшься, жена и спросит, где был, что ответишь?

— Не спросит, — глухо сказал Довмонт. — Жена моя давно уж убита.

— Убита?! — испуганно переспросила девица. — Ох, бедный ты мой. У меня матушку с батюшкой в полон увели, у тебя — жена. Разве так по-божески? Я и за тебя боялась: думала, а ну как не отойдёшь?

— Скажи, что разбойники? Почему тут хоронимся?

— Разбойников четверых ты сам на траве разложил, пятого — я, грех на душу взяла и твоим мечом рубанула. Их ещё твой конь потоптал. Хороший конь: пока я на него тебя взваливала, стоял смирно, даже подгибал ноги, а ты тяжёлый, боярин, еле забросила. — Девица снова засмеялась.

— Почему в селение не отвезла? — удивился князь.

— В селение, — пропела девица, слегка передразнивая его, — тоже скажешь. А ежели ещё разбойники придут? Мы с гобой друг дружку спасали, так уж до конца. А про этот схорон знаю одна я. Мы с матушкой и батюшкой всегда тут прятались от рыцарей. Не были б они тогда на поле! Через топь не дойти сюда никому, одна я и знаю путь.

— Ты что же, сидела так весь день возле меня да смотрела?

— А и смотрела, так что? — смутилась девица. — На доброго молодца и посмотреть не грех. Ещё твою голову заговаривала. У нас в селении все знают заговоры. — И девица возложила тёплую ладонь ему на лоб. — Так держу и нашёптываю.

Довмонт полежал немного спокойно, ощущая приятное тепло от девичьей ладони, потом приподнялся. Попробовал нащупать свой меч, но его не было.

— Полежи ещё, — девица мягко положила тёплую свою ладонь ему на плечо, — всё твоё тут: и меч, и конь, слышишь, топчется. Да и я тоже рядом прилягу — смотрю, ты отошёл.

Утром, когда солнце уже поднялось довольно высоко, девица провела его и коня через топь, показала, в какой стороне селение.

Князь пригнулся, девица поднялась на цыпочки, он крепко поцеловал её в губы и поехал отыскивать своих дружинников.

Уже подъезжая к селению, Довмонт легко дотронулся до затылка и сразу нащупал затвердевшую корку.

Он посмотрел вдаль и увидел, что через поле в другую сторону мчатся его дружинники.

— А мы собрались в Псков — всю дружину поднять! — возбуждённо, радостно рассказывал Василий, после того как, услышав зов, повернул всех к князю. — Ох и приладили же тебя! — И он испуганно взглянул на княжеский затылок. — Выручил кто или сам управился?

— Выручил, — неопределённо сказал князь. Не говорить же, что спасла его обычная девица. Однако недели две спустя, когда князь уже вернулся во Псков, его потянуло на те места. И, взяв несколько десятков дружинников, он отправился проверить, все ли разбойники переловлены. В селении, выставив дозорных, дружина остановилась переночевать. Сам же князь ночевал в ветхой избушке с земляным полом — у девицы.

Разбойники в округе перевелись. Может быть, оттого, что князь стал часто навещать то селение.

Вдова Лукаса Анастасия родила мальчика. Скоро мальчика окрестили, назвав его Лукой в честь отца. Крёстным отцом согласился быть сам князь. Крёстной же матерью — вдова воеводы. Это было первое крещение в новом храме, который построил Довмонт-Тимофей в честь небесного своего покровителя Тимофея Газского. Храм стоял в Довмонтовом городе — так прозвали псковичи к тому времени всё, что находилось между двух стен — древней и новой, построенной князем. Едва храм освятили, ещё иконостас не полностью был готов, как уже и крестили нового человека Луку, в правом его приделе.

Довмонт дал вдове серебра, чтоб она не жила в бедности и растила мальчика добрым воином.

Сам же он едва гасил завистливый взгляд при виде отцов, идущих в храм с малыми детьми.

— Жениться тебе надобно, князь, вот что, — сказал однажды старый друг, отец воеводы Лубка, перехватив очередной завистливый взгляд.

Они оба как раз возвращались из храма.

— Ты прости, что я прямо это тебе бухнул, да только не мог иначе. Скажи только слово, мы и невесту тебе найдём по достоинству, и сами сосватаем... Невозможно глядеть, князь, на твои муки.

— Где ж найти по достоинству? — Не думал Довмонт, что и об этом зайдёт когда-нибудь разговор.

— Сколько жить бобылём! — продолжал бывший посадник. А скажешь, так и найдём. Русь велика, невест в ней богато.

Та боль душевная, которую он нёс с собою, когда шёл сюда, давно уж притихла. Князь и сам иногда подумывал о женитьбе. Да только не представлял, с какого конца за это взяться.

— Что ж ты, князь, меня обманул! — сказала ему девица укоризненно, когда он в первый раз навестил её. — Или боялся, думал, посчитаю себя недостойной княжеской любви? Для боярина ещё сойду, а для князя — нужна королевна? Или не так? Только в любви не мерят знатность. Ольга, когда выходила замуж, была простой лодочницей, а стала великой княгиней. Она тут неподалёку жила.

Так она ему говорила, и он был с нею согласен. При чём тут богатства, княжье достоинство, когда любишь? Разве Бог пускает в рай за достоинство?

Уже прошло года два, как он ездил к ней постоянно, и те, что знали, делали вид, будто не ведают, а кто лишь догадывался — те обсуждали княжью прихоть за его спиной, да так тихо, что он никогда бы и не заметил.

И всё же легко говорить, да трудно жить. Когда снимал он у неё свои красные из тонкой замши сапожки, расшитые золотом, и ставил рядом с её разношенными мокроступами, когда оставался в своей рубахе тончайшего льна, привезённой откуда-то от агарян, а рядом была её рубашка, домотканая, домошитая. Уж как старалась девица, когда её вышивала, но и вышивка та была убога рядом с княжеским золотым шитьём. Вот и все их разговоры. И лишь когда они оставались только в нательных крестах, тогда и не лезла в глаза разница.

Князь сразу решил её одарить. Привёз и сапожки и платье, даже панёву, какую только боярышни надевали. Девица всё расхвалила, однако отодвинула в сторону.

— Сам подумай, куда я надену? Разве перед тобою здесь походить. Выйду на поле в дарёной тобою рубашке, а, скажут все, вот чем князь за любовь платит! А любовь, она не продажная.

— Давай я тебя в город перевезу? — предлагал князь.

— Чтоб меня там твоей наложницею считали? Да ни за что! Кем я буду там, в твоих хоромах, — поварихой, вышивальщицей, ключницей?

— У Святослава была Малуша в ключницах, а родила великого князя.

— То-то его Рогнеда и позорила робиничем, сам мне эти байки рассказывал.

Оставалось одно — назвать её княгиней.

С тем и ехал Довмонт после разговора с Гаврилой Лубиничем.

«Приеду, буду умолять войти в хоромы хозяйкой, — думал по дороге князь. — И то правда, кто спрашивал у Ольги о её достоинстве, когда она выходила замуж за великого князя? А как станет княгиней, тоже никто уж не спросит».

Только пусто и холодно было в низкой её избушке. Хотел уже выйти князь, но догадался запалить лучину, а запалив, увидел прижатую дешёвой глиняной миской грамотку на бересте:

«Прощай, князь! Ты слишком долго раздумываешь и тем доказываешь, что я тебе не ровня. А и в самом деле, какая я тебе ровня! Тебе невеста нужна из княжон, на ней и женись, её и люби. А я, князь, ухожу отсюда. Не ищи, всё равно не найдёшь. Да хранит тебя и невесту твою будущую Господь!»

Князь сунул бересту в суму, распахнул дверь избушки ногой, вскочил на коня.

— В Псков! — приказал он удивлённой дружине. Ветер с дождём мочили ему лицо, он гнал коня, вытирал рукавом влагу со щёк, а когда она попадала на губы, то казалась солёной и горькой.

Не останавливаясь у своих хором, он подъехал ко двору Гаврила Лубинича, и когда тот вышел навстречу, бросил в его полное недоумения лицо:

— Ищи невесту! Согласен.

Между скорбью и радостью

ватовство — дело непростое, особенно если разговор о княжеской дочери. Так просто приехать: «ваш товар, наш купец», а после получить от ворот поворот — это и своего князя оскорбить, и семье невесты причинить большую неловкость. Так можно друзей сделать навек врагами. И там, где родители молодых не договорились, когда будущие жених с невестой ещё люлюкались в колыбели, разговор заводят как бы нечаянно, исподволь, осторожно, чтобы и тем и другим можно было уступить, не уронив своей чести.

Боярин Гаврило Лубинич поехал навестить друга своей молодости боярина Гаврилу Олексича. Когда-то стояли они, два архангела Гавриила, на Чудском озере плечом к плечу, один выручал другого. С тех пор и жила между ними приязнь. Не только чтоб вспомнить старую дружбу, пустился в дальнюю дорогу из Пскова в Переяславль Гаврило Лубинич, ещё было у него поручение от князя — присмотреть добрых лошадей среди тех, что завезли татары на Русь. У Орды все народы ходят под рукой — и лошади тоже со всего света. И князь Довмонт решил дать свежую кровь своим лошадям. Поэтому Гаврило Лубинич приискивал трёх-четырёх высокопородных жеребцов да пяток кобылок.

Присматривал и скорбел: не те стали русские города, после Батыева нашествия так и не восстановились во всей былой красе. И меньше и тише. Во Пскове с утра во всех сторонах стучат топоры, здесь же — в столице немалого княжества — как дом опустеет, так и стоит безлюдный, бесхозный.

— У нас-то что! — грустно подтверждал Гаврило Олексич. — Ты бы взглянул, что с матерью нашей стало — городом Киевом. Он, как татары его пожгли, так и стоит, скоро совсем превратится в сельцо. Уже митрополит Кирилл подумывает навсегда перенести свой престол из Киева во Владимир. Так уж и Владимир тоже не тот.

Так беседовали они, а заодно и про своих князей разговаривали.

— Ваш-то литвин как — уговоров с городом не нарушает? Не женился всё ещё?

— Лучше князя Псков не видал! Я как сказал это почти десять лет назад, когда сам был посадником, так и до сих пор повторяю.

— Повезло вам с князем, что говорить. Ему б при Александре Ярославиче! Под Раковором он хорошо стоял.

— Не женится! — тише, словно боясь, что их подслушают, продолжал Гаврило Лубинич. — И хотел бы, да попробуй сыщи ему невесту. А уж чадолюбив! От детей глаз не оторвёт!

— Наш-то Димитрий Александрович, как его в Новгороде во второй раз обидели, съездил к Ногаю, с ним дружит теперь. А Ногай, этот ханский воевода, он же себе в жёны взял дочь самого византийского императора! Его вся Орда боится! А наш с ним теперь лучший друг. И тоже думает, за кого б дочь замуж выдать. Со мной советовался. Я говорю: «А возьми да за Довмонта псковского и выдай».

— А князь?

— А князь говорит: «Как же я могу выдать, если он дал зарок больше не жениться».

— Нет, таких зароков Довмонт не давал, я это знаю. Даже, наоборот, говорит: «Ищи мне, Гаврило Лубинич, невесту. Не могу больше жить бобылём». Так и сказал. А уж чадолюбив! И про вашего говорит: «Жаль, не успел много друзей на Руси приобрести, но один друг есть — князь Димитрий Александрович». Так и сказал.

Дня через два боярин Гаврило Олексич, знаменитый герой Невской битвы, как бы невзначай переговорил со своим князем. Князь обрадовался, что может помочь делу, с которым прибыл псковский боярин: он недавно сам привёз из Орды несколько отличных жеребцов ахалтекинской породы и одного готов был подарить Довмонту. А ещё добавил, что дочь его, княжна Марьюшка, часто вспоминает поездку во Псков и про князя несколько раз отца спрашивала, есть какие о нём вести?

— Так что если со своим сговоритесь, то и засылайте сватов, — добавил от себя знатный боярин.

Гаврило Лубинич возвращался в Псков, и душа у него была полна радости.

Очередной обоз из Новгорода привёз для Ибн Хафиза ещё один сундук с книгами.

Сундук открывали при иноке Кирилле.

— Убайд, взгляни, что прислал мне почтенный Натили! — радовался старик, вынимая одну книгу за другой, писанные на пергаменте цветными чернилами. Жаль только, что не разбирал инок Кирилл их буквы, хотя и ценил красоту написания.

— У нас есть знатные каллиграфы, бывают даже состязания в красоте письма, когда десять юношей упражняются в написании одного и того же рубаи. Среди каллиграфов есть известные визири.

Инок уже знал, что такое рубаи, — старик даже напел ему несколько рубаи великого Омара Хайяма, который тоже считал себя учеником Ибн Сины. И одно — о пользе вина — он повторил на своём языке, по-персидски.

— Веселие на Руси есть питие, — ответил инок известной пословицей, а сам с грустью подумал, что и там, в ихней Бухаре, тоже, стало быть, попивают. Хотя говорят, что их Алькоран так же бранит такое веселие, как и Священное писание.

Удивило же инока не обилие книг — у них в монастыре не было столько, сколько у Ибн Хафиза в доме бездетных хозяев. Удивили инока грамоты, писанные от учёных друзей на странных листах. Он и на ощупь пробовал эти листы, и на зуб. Не папирус, не пергамент, не береста — исхитряются же люди в выдумках своих!

— То китайский папирус, мы зовём его так. Для писания очень хорош и дёшев, но жаль, размокает. Его к нам привозят караваны из Китая, и он стал моден у нас. Некоторые называют его «бамаг».

Кирилл же пришёл слушать рассказы старика Ибн Хафиза о Ветхом Завете. Даже отречённые, запретные, Церковью книги не рассказывали этих историй, и Кирилл не знал, как отнестись к тому, о чём говорил учёный старик. А ну как это дьявольское искушение? Змий, убеждающий вкусить от Древа познания? И всё же не мог он ничего с собою поделать — приходил к старику, зазывал его на заветную скамейку и слушал, слушал.

Старик же вовсе не убеждал поверить в свои истории. Он даже слегка подсмеивался над ними, но если Кирилл просил, то рассказывал.

Говорил же он, что Адам и Ева не сразу оказались вместе, когда Бог их выгнал из рая. Сначала Бог разлучил их, и Ева сто пятьдесят лет жила на Цейлоне. Лишь потом, когда Адам с помощью архангела Гавриила построил первый храм Господу, он воссоединился со своею женой. Или тот же Ной, — Бог не сразу устроил людям великий потоп. Несколько сотен лет Ной убеждал, уговаривал жить людей праведной жизнью. И лишь когда Бог увидел, что все попытки Ноя образумить людей добром не кончаются, лишь тогда-то он на потоп и решился.

Этих историй старик знал множество.

— Их знает каждый хафиз, — сказал однажды старик.

— Каждый кто? — переспросил инок Кирилл. — Уж не назвал ли ты своё имя?

— Наши имена, как и ваши, имеют свой смысл. Хафиз значит то же, что греческий Теофил, или ваш Боголюб. Хафиз — это тот, кто выучил весь Коран наизусть.

— Прежде, когда на Руси было мало книг и не было пергамента, иноки тоже заучивали их наизусть, — рассказывал Кирилл.

Он уже знал, что старик все их беседы записывает, как и местные названия трав.

— Великий Бируни, он, кстати, был другом Ибн Сины, побывав в Индии, написал ценнейший труд об этой стране. Почему бы и мне не написать свой труд о Псковском княжестве времён правления князя Довмонта? — сказал как-то раз старец.

Инок же подумал о том, как повезло ему, иноку, что Бог дал возможность вести беседы со столь разнообразными людьми!

Правда, сейчас он боялся, как бы басурмане не съехали навсегда. Вместе с грамотами к старику была и грамота для Убайда. В ней его извещали, что человек, которого он не предал когда-то врагам, хотя пытали его и железом и рвали рот, тот человек, умирая, завещал свой богатый дом, слуг, наложниц и утварь Убайду. Убайду же следует прибыть в город Бухару, где он по воле Аллаха будет иметь удовольствие завладеть прекрасной жемчужиной для своего ожерелья жизни.

Убайд немного поколебался — было невозможно бросить учителя.

Но и старик и инок убедили его ехать за наследством в неведомую иноку Бухару, где в садах гуляют райские птицы павлины.

И боялся инок Кирилл, что и учёный старец последует за своим помощником, прервав их столь занимательные беседы.

Однако врачеватель Убайд уехал один, пообещав учителю прислать молодого помощника.

Сватами в Переяславль выехали лучшие бояре из Пскова. У свадьбы свои правила и законы. И ежели кто исполнит лишь христианский обряд венчания, но не будет ни плачей невесты с подругами в бане, где она очищается, ни свадебных поездов, ни игрищ, не говоря уже о пирах, то любой скажет, что это и не свадьба вовсе, а непонятно что.

Инок Кирилл часто думал об этом и даже советовался с митрополитом Новгородским, самим Далматом, не грех ли исполнять все эти языческие обычаи.

На что Далмат, муж многомудрый, ответил, что христианская Церковь, утверждаясь на Руси, часто себе задавала этот вопрос. Взять тот же Иванов день — праздник русалок, всеобщих ночных игрищ и купаний в летний солнцеворот. Церковь могла назвать любое число и месяц, чтобы праздновать память Иоанна Крестителя. Предание не сохранило в точности дня и месяца. Но Церковь выбрала именно этот, чтобы не идти против старинных народных традиций. Иоанн, как известно, крестил купанием в реке Иордан, так пусть же и среди лета на Руси будет свой Иордан.

Напомнил Далмат иноку и приезд апостола язычников Павла на первый Вселенский Собор. Язычники из греков, латинян согласны были принять веру Христову, но не желали проходить обряд обрезания. Однако для жителей Палестины обрезание, со времён Авраама, — знак соединения с Богом. Павел задал апостолам один лишь вопрос:

— Как быть? Возможно ли стать христианином без обрезания?

Это стал, быть может, решающий для всей Церкви Христовой момент. Апостолы, ближайшие ученики Христа, спорили весь день, Павел же томился за закрытыми дверями.

Реши они: нет христианина без обрезания, и Церковь Христова осталась бы Церковью только для иудеев, не сделалась бы вселенской.

Наконец дверь распахнулась, и, утирая пот после горячих споров, из комнаты вышли апостол Пётр и брат Иисуса Христа Иаков.

— Дело твоё решено положительно. Отныне, чтобы стать христианином, достаточно соблюдать главные заповеди Господа нашего: не желать другим того, чего не желаешь себе, и не есть пищи, пожертвованной идолам.

— Так со времён апостольских Церковь примеряется к местным народным обычаям, а потому свадебный весёлый обряд не грех и освящается присутствием иерархов, — объяснил митрополит, многомудрый Далмат, прибывший специально на свадьбу князя Довмонта с княжною Марьей.

Невесту доставил в Псков целый поезд — там были и бояре вместе с Гаврилой Олексичем и дружиною. Были подружки. На отдельных возах везли приданое.

— Годы летят, — рассуждал по дороге Гаврило Олексич, — кажись, вчера только женил молодого сына Александра Ярославича князя Димитрия, а уж и внучку выдаю.

В Пскове к свадьбе готовились загодя, а невесту встретили с колокольным звоном. В прежние годы горожане жалели своего князя за его пустые хоромы и при каждом его взгляде на псковских боярынь сразу радовались: перерешил, снял зарок! Теперь же, когда прибыла внучка самого Александра Невского, ещё бы не радоваться было всем городом! Потому и праздник этот стал не княжеский, а всех жителей, со всех концов.

Юная Марья Димитриевна никогда такого не видела — чтобы радовался, гулял целый город. Чтобы все ходили нарядными и весёлыми. И это было в её честь. Стоило ей проехать на санях по улице, как вся улица ей улыбалась, все кланялись, поздравляли.

Свадьба шла несколько дней, так что уж под конец приустал не только боярин Гаврило Олексич да друг его боярин Гаврило Лубинич, а и сами молодые.

А когда Марья Димитриевна в наряде невесты стояла перед священником на венчании и он надел на неё золотой венец, стало ей вдруг так страшно, словно в тёмную прорубь надобно было ей нырнуть.

Но с этим страхом она справилась. И поклялась сама для себя, не для кого более, что постарается всегда быть супругу любящей женой и верной подругой.

Князю Довмонту тоже сделалось страшно. Так похожа княжна оказалась на ту его юную Анну! Только тогда и он был юным. Каким же он кажется теперь этой девочке? И он поклялся, также для себя, что постарается беречь её и ничем никогда не обидеть.

Событие это почти совпало с другим — радостным и печальным. Великий князь Василий вместе с отцом Марьи был срочно вызван в Орду к хану Мангу-Тимуру. И по дороге назад князь Василий почувствовал себя нехорошо. Едва доехав до Костромы, он скончался. И следовательно, князю Димитрию Александровичу понадобилось срочно снова ехать в Орду, чтобы подтвердить законное своё право на великое княжение.

Новгородцы, едва дошла до них эта весть, сразу признали его и своим князем.

— Говорят, у тебя во Пскове хорошие есть артели каменщиков? — встретил новый великий князь своего зятя Довмонта, когда тот с молодой женою прибыл на Пасху в Новгород.

Димитрий обнял дочь, шёпотом спросил:

— Внука скоро ждать?

Дочь, покраснев, кивнула утвердительно.

Довмонт поздравил тестя с законным вокняжением.

— Артели у меня добрые — и каменщики и плотники.

— Хочу в Копорье вместо рубленой крепости ставить каменную, — объяснил великий князь, — чтобы ни один немец и швед не пристал к нашему берегу на заливе.

Так мечтал князь Димитрий походить на отца, так желал продолжить славные дела его! Не о чести он мечтал великокняжеской, хотя честь молодцу не помеха. Нет, глядел он на правление своих дядей, и печально ему становилось: что один, что другой — лишь бы получать с богатого вольного Новгорода свою долю; о том же, чтобы стать защитой Руси, твердыней каменной на западе от латинян, от шведских, немецких, датских дворян Божиих, не думал из них никто. И если бы он и Довмонт не разбили рыцарей под Раковором, а потом Довмонт не обескровил бы их в десять дней псковской осады, не было бы уже никакой Руси. Дядья смиренно раболепствовали перед Ордой и ни о чём более не задумывались. Князь Димитрий сразу решил, что покроет крепостями всё побережье залива и берег Наровы.

— Есть тут и для тебя дело, — говорил он Довмонту, — крепости наши будут не из ветхих брёвен, а из непробиваемого кирпича. Меня хан Мангу-Тимур снова призвал к себе, а я — сюда, здесь дела поважнее, чем у него в Орде.

А только зря не поехал князь в Орду. Не знал он ещё тогда, что тем допустил роковую ошибку.

Другие князья — Ростовский, Белозерский, Ярославский — и младший брат его, Андрей Городецкий, — все предстали перед ханом в шатре, все дарили подарки и заискивали перед ханом.

— Что же друг мой не приехал, почему князя Димитрия нет? — спросил Мангу-Тимур.

Все князья, словно сговорившись, посмотрели на Андрея Александровича: пусть-ка он держит ответ за своего брата.

— У князя Димитрия дело в Новгороде, — ответил младший брат, — там снова рыцарь хочет напасть.

— Совсем плохо, — покачал головой хан, — Ростовский есть, Ярославский есть, Белозерский есть, — говорил он и загибал пальцы, словно высчитывал количество князей, — Городецкий есть. Нет великого князя. Ай-ай, плохо. Ты скажи брату, если надо рыцаря бить, хан войско даёт.

— Князь тоже дружину прислал.

— Дружину кто поведёт? Ты поведёшь?

— Ну я, — подтвердил Андрей Городецкий, хотя об этом они с братом не договаривались.

— Дагестан пойдём воевать.

Князья с дружинами сходили на всё ещё не подчинившийся Орде Дагестан. Там они завоевали для хана ясский город Дедяков.

Взяли большой полон, богатую добычу, а после этого город сожгли. Хан остался русскими князьями доволен и с дарами отпустил их домой. Князьям обедневших земель так понравилось грабить чужое добро, что они уже сами пришли на другой год помогать хану в войне.

— Плохо, совсем плохо, снова нет князя Димитрия, — расстроился хан, — забыл князь Димитрий хана.

— Не забыл, — опять оправдывал Андрей Городецкий брата, — он каменную крепость строит в Копорье.

— Зачем каменная крепость? От меня? — удивился хан. — Не надо ему крепость, пусть берёт тысячи моих воинов.

А князь в это время достраивал Копорье. Когда же построил, возник у него первый с Новгородом раздор.

Решил князь, что стоять в новой каменной крепости будет его дружина.

— В договоре такого нет, — спорили новгородцы, — тебе, князь, в Новгородской земле ничего не должно принадлежать.

— О вас же думаю, — доказывал князь, — придут рыцари, кто крепость оборонит? Потому там и нужна сильная дружина. Я и другие крепости выстрою.

— Крепости строй, мы мешать не станем, а только все они нашими будут.

От досады князь уехал во Владимир, стал собирать полки.

«Как увидят с войском, сразу придут к согласию», — говорил он. «Ой, зря, — говорили во Пскове Довмонт с посадником и воеводою. — Словно он новгородцев не знает». Но великий князь оправдывался: «Всё, как с отцом: к ним с добром, а они тебе как врагу. Отец укрощал, и я укрощу».

Он собрал полки, пришёл на границы Новгородской земли и принялся разорять селения.

Новгородцы стояли упрямо:

— Ничто на нашей земле, особенно укрепления, князю не принадлежит. Всё — наше.

В раздор вмешался новый архиепископ Климент. Он дважды ездил убеждать князя, но и князь стоял твёрдо.

Наконец новгородцы смирились. Да и спорить-то было не о чем. Однако показалось им, что князь посягает на их права.

Княжеская дружина заняла Копорье. А новгородцы затаили на князя зло.

— Вышел на вече — всё новые лица! — жаловался князь Димитрий Довмонту. — Неприветливые, недружелюбные.

Не подумал князь, что годы ушли. И те, кто знал его юным и смелым, те, кто дрался рядом с его отцом, давно уж состарились, умерли. Вместо них на вече пришли другие. Для них князь Димитрий дважды был неудачником — дважды был зван и дважды Новгородом отвергнут.

У инока Кирилла новый появился вопрос, который он задавал многим:

— Почему Господу так неугодно, чтобы сын обогащался опытом отца? Отчего молодые снова и снова повторяют ошибки своих родителей? А все вместе люди не могут запомнить глупости, которые насовершали ранее? — спросил он у старика Ибн Хафиза. — Уж если столь велика вина человека, почему Господь не позволяет людям учиться, чтобы не повторять её? Говорит ли что об этом твой Алькоран?

— Что могу я ответить тебе? Только словом пророка Мухаммада, он же говорил так: «Не в том благочестие, чтобы вам обращать лица в сторону востока и запада, а благочестие — кто давал имущество, даже несмотря на любовь к нему, давал близким, и сиротам, и беднякам, и путникам, и просящим». Вот как учил пророк. И заметь, что ваш Иса, которого вы зовёте Иисус Христос, говорил так же. Но многие ли прислушались к словам обоих? Почему же ты ждёшь, что взрослеющий сын должен слышать отца и мать, если он не способен расслышать слова самого Бога?

Инок Кирилл записал этот вопрос в свою пространную книжицу. Её он стал составлять после того, как получил от князя новый пергамент. Листы пергамента щупать приятно — ощущаешь их крепость, стойкость во времени. На них приятно лежать руке и буквы сами выписываются, одна красивей другой. Книжица, которую составлял Кирилл, была названа им «Вопрошание». На каждый вопрос, что лишал его даже и сна, он записывал ответы многомудрых людей.

Иногда он получал весточку и от светлого юноши, Довмонтова племянника Андрея. Андрей, преуспев в книжном учении, переходил из обители в обитель, всюду находя новые ключи к кладезям познания мудрости. Это и радовало Кирилла, и печалило. Ему бы так же взорлить над телесными немощами ради пищи духовной!

«Увы мне! — думал Кирилл. — Отягощённый болезнями, я способен лишь совершать походы от обители к храму, не далее».

Обиженный новгородцами, великий князь Димитрий Александрович срочно отъехал в столицу свою — Владимир. И прервалось строительство крепостей, задуманное так славно. Во Владимир срочно звали и распри князей. Перессорившись, они стали изгонять друг друга из вотчин. Во Владимире, в палатах великокняжеских, жалкий, словно побитая собака, его поджидал юный князь Михаил Глебович Белозерский.

— Едва скончался отец, как князья Борис, Димитрий и Константин, вооружившись злобою, отняли у меня наследственную мою белозерскую область! Кроме как ты, кто поможет мне!

Великий князь вместе с епископом Ростовским Игнатием кинулся устанавливать справедливость и мир.

Но уже и три брата — три князя перессорились, собирали полки, грозились идти друг на друга войной, разоряя деревни.

Кто, кроме великого князя, мог блюсти старинную Правду? Князь Димитрий то и дело скорбно думал о междоусобице, что продолжала разрушать некогда великое государство Русское. Он ещё не догадывался, что нависла секира и над его головой.

Сколько раз в прошлые годы спорили два брата — князья Димитрий и Андрей Александровичи!

— Власть, как лошадь, она уважает сильную руку, — говорил юный князь Андрей, — лошадь не спрашивает, по праву ли она досталась тебе. Удалось тебе её оседлать, она и везёт.

— Андрюша, вспомни же сказанное отцом перед Невскою битвой: «Не в силе Бог, а в правде». Или Ярослав Мудрый зря дал нам Правду — свод законов, по которым и нам следует жить? Или отец сказал пустое?

Так спорили они при каждой встрече, а потом младший брат, раздосадованный, уезжал в свой Городец. В те времена Андрей убеждал Димитрия объединиться, чтобы спихнуть с великокняжеского престола дядей.

«Слабый он, потому и прикрывается своей Правдой, — думал младший брат о старшем. — Не видать нам великокняжеского стола. Побеждает лишь сильный. Он и устанавливает свою правду. Как сам Ярослав Мудрый. Позволь ему посадник Константин сбежать из Новгорода к варягам, не поруби его суда, не быть бы ему великим князем и Мудрым. И был бы у нас в святых Святополк, он бы дал свою Правду, и его звали бы не Окаянным, а Мудрым».

«За силой и правда» — так думал младший брат, когда решился на разговор с ханом.

Старый боярин Семён Тониглиевич жизнь свою провёл на службе великому князю Василию Ярославичу. В Орде были у него и друзья и сродственники, за что князь Василий ценил его и слушался дельных советов боярина. Семён Тониглиевич выстроил в Костроме, на высоком берегу, прямо над Волгой, обширные хоромы, не хуже княжеских. Князя Василия, когда тот коротал век в Костроме, он учил уму-разуму постоянно. Не будь боярина, так и остался бы Василий князем костромским, не только Новгород, а и сам великокняжеский стол перехватили бы у него два волчонка — сыновья Александра Невского. У Семёна Тониглиевича были свои лазутчики в каждом русском княжестве, немало бояр передавали ему тайны своих князей, немало хитроумнейших планов, выношенных в костромской тиши, претворили они в жизнь Суздальского, Ростовского и Белозерского княжеств. И ни разу никто не догадался, кто настоящий управитель Руси — не великий князь, а он, не знатный, не видный из себя костромской боярин.

Когда князь Василий получил долгожданный ярлык на великое княжение, вышел на свет и боярин. Не рассчитал боярин лишь одного: и четырёх не прошло лет, как не стало его великого князя.

Все паутины, которые столько лет искусно он плёл, в один момент омертвели, превратились в пустой и жалкий комочек пыли.

Боярин сразу, ещё на похоронах, предложил хитрый ум свой князю Димитрию. Именно против него чаще всего он и расставлял свои сети, чтобы не подпустить его к Новгороду. И молодой князь не раз в них запутывался. Ну так и что ж? Теперь так же искусно он мог бы расставлять ловушки, чтобы охранить самого князя Димитрия на высоком престоле.

Однако князь Димитрий с презрением от него отшатнулся. Что ж, решил костромской боярин, не хочешь, чтобы служили тебе, послужим твоему брату. Он и стал снова главным советчиком при младшем брате. Точно так, как было при Ярославичах.

Только на этот раз младший брат был столь нетерпелив в своём властолюбии, что боярину с трудом удалось его сдерживать.

По его совету три года подряд князь Андрей с дружиной, которую присылал великий князь, ходил на Кавказ, в Болгарию и слал старшему брату успокоительные вести: «У тебя столь важные и большие дела в Новгороде, будь же там, а я уж тут за нас обоих отслужу в Орде».

Сколько за это время было надарено подарков всем, кто увивался вокруг хана, сколько им шёпотом песен напето!

— Не пора ли? — нетерпеливо спрашивал князь Андрей.

— Подожди, князь, немного подожди, овощ не вызрел.

Но однажды он сам сказал князю:

— Вот он, наш час!

— Вижу, твой старший брат не хочет ехать в Орду, — сказал при последней встрече хан, — друзьям не надо прятаться от хана, твой брат не считает себя моим другом.

Князь Андрей, едва сдерживая волнение, потому что всё уже было решено, ответил:

— Мой брат строит крепости в Новгороде, он думает, что этим оградит себя.

— Зачем строить крепость? Моя конница — вот лучшая крепость. Ты каждый год водишь свои дружины и приносишь мне победу. Ты — великий князь, а твой старший брат больше не друг Орде, пусть он строит свою крепость. За стену от хана прячется тот, кому есть из-за чего бояться.

Князь Андрей Александрович выходил от хана задом, пятясь и низко кланяясь, но руки у него мелко дрожали от счастья. Он достиг своей мечты, и теперь никто не сможет остановить его.

С многими тысячами татарского войска князь Андрей подступил к Мурому и велел всем удельным князьям явиться к нему в татарский стан для подтверждения права на свои владения.

Князья, дела которых только что так справедливо судил Димитрий Александрович, один за другим потянулись на поклон к новому великому князю.

— Так не по закону! — пробовал остановить их старший брат. — Или вы забыли Правду и лествичное право?

— За тобою лествичное право, а за ним — татары, — отвечал старик князь Стародубский, который уж десять лет никуда не выезжал и по причине дряхлости с трудом держался на лошади.

— Разве я только что не вернул тебе отнятое княжество? — вопрошал Димитрий молодого Константина князя Ростовского, — зачем же тебе ещё одно подтверждение права?

Тот отводил глаза в сторону и молча собирался с боярами в Муром на поклон.

Князь Димитрий, оставив Владимир, примчался в Переяславль. Он перехватил нескольких переяславских бояр, те, также молча и виновато, отъезжали из города. И он знал, к кому они отъезжают!

— Будем обороняться! — приказал Димитрий Александрович. — Нельзя, чтобы сила победила Правду.

Оставив вместо себя старого героя боярина Гаврила Олексича, князь устремился в Тверь. Святослав Тверской уже был в Муроме. Оставалась одна надежда — на Новгород, на его полки.

Стоял декабрь. После ранних морозов выпало много снега. Дороги лежали пусты, неезжены. Ни один обоз не попался Димитрию Александровичу навстречу. Кони пробивались через сугробы, небольшая дружина была измучена.

Дочки, жена оставались в Новгороде на княжьем дворе. Казну он упрятал в Копорье, и о том знали только верные люди. Хотя бы это успокаивало князя.

«С новгородскими полками займу Тверь. Самого младшего брата, Даниила, трогать не буду, ещё годами не вырос, да и сил у Москвы никаких. Потом поставлю свои дружины в Ростове, Белозерске — князья сразу придут на поклон ко мне. Вызовем Андрея на суд, позову митрополита...» — так рассчитывал князь, подъезжая к Ильменю.

До Новгорода оставалось подать рукой. На озере его встретили хмурые новгородские бояре:

— Стой, князь, нельзя тебе дальше.

— Да вы хоть поздоровайтесь, или я не князь ваш?

Димитрий Александрович так и остался в седле. Позади, за боярами, стояло большое войско. Бояре, не спешиваясь, на заиндевелых лошадях загораживали князю к нему путь.

— Давно, видать, поджидаете, лошадей застудите, да и сами окоченели. Пустите к войску, с ним говорить буду.

— Ты не князь нам больше, что тебе до нашего войска?

— А вече?

— Вече нас и послало. Поворачивай назад, князь.

— В Новгороде у меня жена, дочки.

— Они у нас в залоге. Уйдёт твой зять из Копорья — сразу и получишь дочек.

Хоть это известие обрадовало князя Димитрия.

— Поворачиваем на Руссу, — скомандовал он дружине. На пути в Руссу, в небольшом селении, они остановились, заняв несколько изб, отогрелись. Несколько верных бояр совещались с князем, как быть.

В те недели Псков был взбудоражен новостями из Низовой Руси — так называли всё, что было дальше Твери и Владимира.

Довмонт с боярами совещался каждый день. Новости же приходили одна страшнее другой. Во Псков — через Волок Ламский, через заваленные снегом леса, замерзшие болота и реки — бежали из-под Суздаля, Мурома, Ростова, спасаясь от нового нашествия, люди. Добирались те, что шли на лошадях. Пешие позже станут подходить, если кто дойдёт, не сгинув на пути. Они и несли с собой печальные вести.

Из Пскова трудно было понять, что там случилось между князьями. На поклон к Андрею Александровичу, как слышали, явились все удельные князья. Но это не уберегло их земли от нового нашествия. Старые, знаменитые русские города — Суздаль, Ростов, Юрьев, Переяславль были взяты татарами как неприятельские. Тех, кто не успел попрятаться в лесах, сгоняли в сотни и уводили в Орду. Дома стояли разграбленные, пустые. Никто точно не знал, где сам великий князь Димитрий Александрович.

Из Переяславля, едва не загнав лошадей, примчался старик — боярин Гаврило Олексич.

— Хороши у татар лошади, да и наши не хуже, — ушёл-таки от погони, а думал, что уж не жить!

— Что город?

— Город? — переспросил старый воин и неожиданно заплакал: — Считай, нет города. Спалили татары Переяславль. Кто успел — тот убег, остальных убили.

— Князь где?

— Я потому к вам и гнал, что думал, он у вас. Если и у вас его нет, то не знаю, где и искать.

Княжна Марья, едва муж появлялся в доме, молча, умоляюще смотрела на него, ждала хоть какой-нибудь утешительной вести. Лишь сын, четырёх летний малыш, не чувствуя общей беды, весело бегал по дому.

— Еду спасать княжью казну, — наконец сказал ей Довмонт решительно. — Новгород никогда не стоял за чужой интерес. Князя Димитрия они к городу не допустят.

Ещё недавно вместе они строили крепость Копорье, вместе говорили, как, выставив в ряд такие крепости, сделают неприступной границу для рыцарских воинов. Рухнули их мечтания.

Он взял малую дружину и для каждого воина запасных лошадей. Дул встречный ветер, лошади тонули в сугробах, пробиваясь к далёкой крепости. Люди пересаживались с одной лошади на другую, давая им отдохнуть, но сами не отдыхали.

В Копорье уже стояло новгородское войско. Но столь неожиданным было появление князя, что стражники растерялись, пустили в крепость. А дальше все они были повязаны.

— Вытолкать их за ворота? — спросил Василий.

— Нельзя, пусть тут отсиживаются. Накорми, напои. Ежели кому наставили синяков — пусть простят. Скажи, мы им не враги, мы княжью казну пришли выручать.

Им самим тоже пришлось отсиживаться. Уйди он сейчас с великокняжеской казной назад в Псков, выглядел бы грабителем.

Оставалось ждать новостей из Новгорода. Они пришли скоро.

— Ну не идти же нам войной друг против друга, — сказал ему малознакомый боярин с Прусской улицы, кто-то из рода Мишиничей, присланный от Новгорода для переговоров. — Мой отец с тобой, князь, под Раковором стоял, шлёт привет, а я — словно враг.

— Да и я вражды не желаю, — ответил Довмонт. — Если ещё мы развоюемся, Руси не останется.

— Так порешим, — предложил боярин. — У нас княжья семья в залоге, у тебя — крепость. Меняем залог на залог. Ты нам — крепость, мы — князю семью.

Боярина впустили в крепость, дружину его пока оставили за стеной.

— Все ваши тут сидят, их не обидели, только повязали, — сказал Довмонт, — никаких обид Новгороду чинить не хотим, у каждого свой расчёт.

— Ты объясни, как тут появился? По моим расчётам, ты ещё должен быть только на подходе к крепости. По воздуху летел?

Довмонт с гордостью улыбнулся:

— Для того лошадей подбирал, чтобы быстро бегали. Князю там передайте, что в Пскове дом у него всегда. Псков заветы Александра Ярославича помнит.

В недальних псковских селениях начался мор. Или какие пришлые занесли эту страшную хворь, или наколдовал кто, а только жители, дом за домом, покрывались страшными язвами, ложились на пол, не в силах подняться, изо рта у них вместе с кровью и гноем выходил смрад, и так, в полном осознании своей обречённости, они умирали. Сёла эти обходили стороной. И некому было ни пищу принести, ни воды подать умирающим, ни утешить их, ни соборовать.

Кирилл, будучи иеромонахом, стал исполнять всё необходимое. Каждый день отправлялся он в эти сёла — верхом на древнем мерине с провислой спиною, — прихватив с собою икону, запасные дары, освящённую воду, хлеб.

Когда он приехал в самый первый раз и увидел на улице неубранных мёртвых людей, страшно ему было перейти порог дома, с которого решил начать свой обход. Но, перекрестившись, прочитав шёпотом слова молитвы, он шагнул-таки в промороженный, казавшийся вымершим дом, а там на полу лежали вперемежку с мёртвыми и живые.

Инок вынес мёртвого старика, двух маленьких детей, затопил дымную печь, отворив дверь; натаял снега, напоил и накормил болящих — мужа и жену, закутанных во всё тёплое.

— Как на Руси, остался ли кто живой? — спросили его. И вопрос этот порадовал инока: если спрашивают, значит, не потеряли ниточку жизни.

— На Руси живы многие, если не считать тех, кто гибнет сейчас от нашествия в Суздальских землях.

— А в Пскове? Что слышно про Псков? Или и там мор?

— В Пскове нет, а Бог даст, то и не будет. Мор только у вас да у соседей.

— То-то к нам никто и не ходит. Ты первый, кто посетил нас с зимы.

Эти муж и жена, попив тёплой воды с накрошенным хлебом, почувствовали себя почти что здоровыми. Они заболели раньше всех, но вот же — смогли выжить.

Но в двух других домах были все мертвы. Зато в доме по соседству никто не болел, однако хозяева не пустили инока, крикнув, что сидят, затворившись, давно, но им ничего не надо.

Так он обходил за домом дом. В одном из домов две женщины находились на пороге смерти и просили причастия. Он причастил их — у него было с собою всё необходимое.

Облегчив участь болящим, инок сложил тела мёртвых в один из домов и припёр колом дверь, чтобы никакой зверь не стал рвать из них мясо.

— Болезнь, подобную той, что ты видел, описывал великий Ибн Сина, — сказал ему вечером старый Ибн Хафиз. — Он предположил, что невидимые в воздухе мельчайшие частицы разносят эту болезнь. Однако, если ты мне позволишь, я поеду с тобою завтра и, быть может, тебе пригожусь.

К тому времени осёл, на котором, к радости посадских детей, старец ездил в прошлые годы, давно уж издох. Инок дал старику своего мерина, сам же оседлал молодую кобылу, и при тусклом рассвете они выехали в другое селение.

— Лекарства от этой болезни не знает никто, — сказал старик, когда они вместе помогали болящим в первом же доме, — однако я прихватил с собою питьё, оно облегчает участь.

Вдвоём они отделяли живых от мёртвых, растапливали печи, кормили немощных. В этом селении особенно много было умерших детей. Также вдвоём они сносили их закоченевшие тельца в пустую избу, и старик иногда начинал тихо всхлипывать.

Когда же инок приступал к необходимым православным обрядам, старик деликатно переходил в другой дом.

— Я составлю подробное описание этой болезни, возможно, когда-то люди отыщут от неё и лекарство, — сказал старик на обратном пути. А потом задал вопрос, который мучил постоянно и самого инока: — Неужели смерть невинных детей — это промысл Божий? Но за что, почему?

Через несколько дней старик неожиданно ощутил слабость. Пока ещё сохранялись силы, он взобрался на мерина, которого, с разрешения игумена, передал ему инок, взял свою неоконченную книгу и поехал по знакомой дороге в селение, поражённое мором. Там он поселился в пустой избе, сумев даже протопить её, и, попрощавшись со всеми живыми, описывал до последнего вздоха, как съедал его старое тело этот страшный недуг.

Инок, ни о чём не догадываясь, войдя в то селение через неделю, нашёл старца уже мёртвым, закоченевшим. Раскрытая книга лежала рядом с ним на полу.

«Возможно ли поганого хоронить вместе с христианами? Не станет ли это великим грехом?» — спросил себя инок.

Но потом сам нашёл и ответ. Ответ этот заключался в притче, которую рассказал сам Господь о добром самаритянине. Эту притчу инок знал с детства.

«Можно ли называть дальним того, кто жил как ближний? И ежели он жил словно христианин, то пусть и захоронен будет вместе с христианами. А ежели я обижу этим его Аллаха, пусть простит он моё прегрешение, ибо я не унизить желаю Ибн Хафиза, а только возвысить. Правил же похорон, согласных басурманской вере, не знаю».

Так решил инок Свято-Мирожского монастыря, священник и регент хора из храма Пресвятой Троицы Кирилл и так поступил.

Рождество в 1281 году было на Руси днями ужаса и страданий. Новый великий князь, сын знаменитого Александра Невского Андрей Александрович, наведя татар на Суздальское княжество, возможно, и сам ужаснулся тому, что он сотворил.

Воины из Орды, разорив старинные города, вывезя из домов всё, что было возможно, разграбили и храмы. Не только иконы, сосуды и свещницы уносили они с собой — отрывали даже дорогие переплёты от книг. Любая женщина, увиденная ими, будь то монахиня, жена священника, сразу становилась жертвой гнусного насилия.

Тут и наступил праздник Рождества. Города стояли пустые. Жители прятались в лесах или бежали куда глаза глядят. Ободранные храмы выглядели убого и сиротливо, прежде наполненные в эти дни верующими, теперь они тоже были пусты.

Посреди разорённого государства новый великий князь отпраздновал вместе с татарами свою победу над старшим братом.

Князь Димитрий Александрович жил в эти дни в псковских хоромах князя Довмонта вместе с женою и дочками. Несмотря на все ужасы этого месяца, именно во Пскове он почувствовал себя неожиданно спокойно и твёрдо.

Едва пришла весть об уходе ханских полков, князь Димитрий отправился в Переяславль собирать жителей своего княжества.

Едва князь Димитрий с небольшой дружиной появился в Переяславле, потянулся в город и народ. Даже те, кто в прежние времена таил на князя небольшое зло, теперь, испытав настоящий ужас, готовы были стоять за него.

Люди сами шли в полки, которые собирал князь. Оружие было самое простое, но и оно могло стать полезным в умелых руках.

Удельные князья были в растерянности — кого поддерживать?

Не будь ханской силы, они бы и не подумали переметнуться к младшему брату.

Но младший брат снова поехал в Орду и второй раз за зиму привёл на Русь татарские полчища. Теперь ему была нужна только победа, чтобы никто не обращался с ним как с преступником.

И снова горели селения, снова люди бежали в леса. А кого отлавливали, гнали в татарский полон.

Все дороги на Псков были перекрыты. Димитрию Александровичу оставался один путь, уже протоптанный младшим братом, — но не к хану в Орду, а к бывшему ханскому воеводе Ногаю.

Ногай, создавший собственное огромное государство от Днепра до Дуная, куда входили и многие области русские, держал в страхе и хана, особенно нового, только что заступившего, — Тудан-Мангу.

Любитель соколиных охот, женившийся на византийской принцессе, Ногай помнил время, весело проведённое с русским князем Димитрием Александровичем.

— Даю тебе грамоту, — говорил он, — здесь сказано, что ты, а не младший брат — великий князь. Ослушавшиеся будут мною наказаны. Об этом тоже говорится в моей грамоте.

С этою-то грамотой на руках Димитрий Александрович сделал то, чего не мог, опираясь на Правду, закон и наследственное право. Он показал грамоту татарским военачальникам, и те сразу повернули в Орду.

Без ханских полков князь Андрей Александрович оказался гол и слаб. У него хватило ума немедленно повиниться, покаяться и поцеловать крест в знак будущей верности настоящему великому князю — своему старшему брату.

Димитрий Александрович вновь вокняжился в стольном граде Владимире. В Переяславле артель, присланная зятем из Пскова, восстанавливала княжьи хоромы. На Руси вновь застучали топоры — на месте пожарищ люди ладили новые избы. Все считали, что на Русскую землю вновь пришли мир и покой.

Они и пришли, но только на несколько лет.

Хороши новгородцы — всегда блюдут свой интерес. Соблюли и теперь.

Только-только в Торжке они с князем Андреем клялись жить или умереть друг ради друга. Да и князь Андрей тоже хорош. У него тоже свой интерес — не великое княжество, так хоть жизнь. И снова была встреча на Ильмене. Только теперь великим князем был снова Димитрий, а рядом с ним сидел на кауром коне брат его Андрей. А за ними — не малосильная дружина, а ханские полки.

Что поделаешь, наука пошла впрок и старшему брату. Он Русь бережёт от разорения, но татарские полки тоже за собой водит.

Новгородцы вновь признали его своим князем и в знак примирения уступили ему Волок.

Только не было теперь уже у Димитрия молодых мечтаний — строить крепости. Что с них пользы ему? Не было и счастливой гордости при виде Господина Великого Новгорода. Одна горечь на душе.

Горько даже оттого, как отдаёт на расправу ему своих бывших наперсников младший брат. Отдал даже боярина Семёна Тониглиевича.

Боярин Семён понимал, что попал от князя да в грязь. Только что был он правой рукой при великом князе. А теперь сидел тихой мышью в своих костромских хоромах. Одна надежда — братья помирились, старший брат не мстителен, авось и забудется.

Старший брат не мстителен, зато бояре его хорошо помнили, как грабили их терема ханские воины под приглядом Семёна да как девиц у частокола насиловали, а он сидел верхом на лошади, деликатно отворачиваясь.

Всё тот же верный старец Гаврило Олексич с сыном явился в Кострому.

— Я что, моё дело верно служить моему князю, — оправдывался перед ними боярин Семён. — Призовёт меня Димитрий Александрович, и его указы тоже исполню.

— Думаешь, я князю не верно служил? — не сдержался герой Невской битвы. — Ты оглянись — не тянется ли кровавый след за тобою по всей Руси? Молись Богу, это будет последней твоей молитвой, потому как нас бояре прислали казнить тебя!

С некоторых пор решено было выбирать на вече в Пскове сразу двух степенных посадников. Одному уже было не справиться с городскими делами — так город разросся.

После нашествий войск из Орды насколько уменьшились города в Низовых землях, настолько и вырос Псков. Особенно полюбили во Пскове селиться артели — с каждым годом уже не дома вырастали новые, а улицы. Мастера, собираясь со всей Руси, были столь искусны в своём деле, что их немцы, франки и италийцы к себе заказывали. Вернувшись же после дальних странствий, мастера приносили на Русь новые секреты для своих искусств. А потому любой иноземный гость искренне убеждал, что красивее Пскова ныне в Европе города нет.

Инок Кирилл, который прежде всё побаливал и несколько раз подсчитывал срок до своей кончины, перевалив за макушку жизни, вдруг окреп, поздоровел и считал, что макушка только-только настала и что проживаемый им ныне год как раз и является лучшим.

Свои исчисления он продолжал, — например, исчислил Пасхалию на ближайшую тысячу лет. Столь важной, искусной и многотрудной работы до него на Руси не делал никто. Даже сам престарелый митрополит всея Руси, который многим уже казался вечным, запросил его исчисления и, проверив, не знал, как к ним отнестись. С одной стороны, всякому известно, что намного ранее, чем через тыщу лет, наступит на земле конец света и Страшный суд. А с другой — день и год Страшного суда смертному знать не дано, известно то лишь самому Господу Богу. Вон как латиняне триста лет назад готовились встретить конец — но пронесло. Теперь же и на Руси появились такие, кто предрекает скорое окончание земной жизни и способствует душевному переустройству.

И решил мудрый митрополит отнестись к учёному труду инока как к плоду хитроумнейшего дела: в канон не вводить, но и не запрещать. Пусть лежат его счисления в митрополичьей библиотеке, а кому надобно, тот их и найдёт.

Иноку же Кириллу была на днях большая радость. Он узнал, что тот светлый юноша, которого инок направил когда-то в большой свет познаний, брат двоюродный псковского князя, поставлен недавно епископом Тверского княжества. А ставил его уже новый митрополит всея Руси — Максим. Ибо вечного ничего нет на земле, кроме Духа Божия. Закончил свою земную жизнь и митрополит Кирилл, столь много сделавший для согласия среди русских князей и, увы, почти не преуспевший в этом.

Ехал князь по улице в Завеличье. Увидел мальчика — сидит на крыльце, на скрипочке играет.

— Ты чей? — спросил князь.

— Настасьин я.

— Ты не Настасьин, ты Лукаса сын, я твоего отца знал, когда ты ещё не родился.

Так и познакомились они. Думал князь вырастить из сына Лукаса доброго воина. Хотел для учения взять его в дружину. Однако получилось не совсем так, как он желал.

Мальчик пришёл со скрипкой к старому корчмарю и попросил поучить его игре на инструменте. Вместо старого корчмаря скрипку взял его сын и поводил немного смычком по струнам. Потом приблудившийся скоморох, побывавший и в немецких землях, поучил недолго мальчика. А дальше учение пошло само.

Корчмарь предложил ему играть за ужин по вечерам для дорогих гостей. А мальчик бы и без ужина согласился, лишь бы кому слушать нашлось.

Он подрастал, и князь привёл его таки в дружину, поставил к Василию Старостину, бывшему когда-то сыном сельского старосты. Василий Старостин стал к тому времени добрым воином. Сын Лукаса кое-что от него перенял, а потом снова удалился в корчму — играть на скрипке.

Однажды в Псков заявились скоморохи. Князь их терпел — пусть народ радуют, но священники, предполагая, что скоморохи — дети волхвов, гнали их прочь. И сын Лукаса отправился вместе с ними. Довмонт, помня обязательство перед рыцарем, пытался его найти, однако долго никаких вестей о юноше не было.

Потом он снова появился в доме вдовы. Довмонт снова звал его в дружину. Обычно в дружину к нему просились, считали за большую честь служить у князя. Парень пришёл, и Довмонт сделался им доволен. Однако повсюду он таскал за собой свою скрипку. А по вечерам в дружинной избе забавлял воинов своими мелодиями. У Довмонта были в дружине и другие музыканты — играли на свирелях, дудках. Что ж, подумал он, кому-то от отца передаётся честь, кому-то лицо, а кому-то и скрипка.

Псков всё больше расширялся, князь задумал выстроить уже третью стену, снова от Великой до Псковы, и примеривался, где провести черту.

Эти годы были для города счастливым временем передышки. Познав на себе силу князя, на город больше двадцати лет не нападал никто.

— Этак и драться разучишься, — шутил Довмонт. Литвины, то и дело доходя до Твери, псковские земли обходили стороной. Немцы иногда спорили с Новгородом из-за Ладоги. Но стоило Довмонту выйти со своей дружиной из города, как там, на Ладоге, рыцари сразу предлагали мир.

И лишь иногда отряды их нарушали границы, захватывали в полон сельских жителей и словно таяли в воздухе. Налёты их были внезапны, и, сколько князь ни ставил охранных отрядов, рыцарям время от времени удавалось уводить псковских людей.

Однажды, когда сыну его как раз исполнилось десять лет, князь, получив очередную весть, как всегда, сразу вскочил в седло и с малой дружиной помчался отлавливать бродячих разбойников.

— Остался бы, — сказала жена, — пошли Василия.

И князь в который раз подумал, что жена права. Не княжеское это дело — гоняться за шайкой разбойников. Однако ничего он с собой поделать не может: только позовут — и он уж в седле.

Жену он любил спокойно и ровно. Она так и осталась в его глазах той же девочкой, которая радовалась всему, что видела, когда отец, князь Димитрий, привёз её погостить. Сначала он был осторожен с ней, боялся её задеть нечаянно грубым словом или жестом. Потом, когда она родила ему сына, он полюбил её больше. Теперь же, по прошествии десятка лет после свадьбы, и дня не желал провести без неё.

Но несколько дней он пробыл в седле, загораживая рыцарскому отряду выходы со своей земли. Наконец после короткой схватки несколько рыцарей были убиты, остальные побросали оружие. Эта мода среди латинян на рыцарские подвиги вовлекла молодых людей из разных стран, и поди скажи, настоящий он рыцарь или самозваный. Купивший на прихваченные у отца деньги дешёвый доспех, напяливший его на себя и отправившийся по миру искать приключений. Каких только бродяг не заносило к ним на Псковскую землю! Даже просто сбежавших из ордена и занявшихся собственным промыслом.

Так было и в этот раз. Довмонт теперь их не отпускал, всех отводил во Псков, а посадник уж с ними и разбирался.

Был у рыцарей и полон — жителей двадцать. Всё больше из сел — местные мужики и бабы. Князь эти несколько дней, пока гонялся за шайкой, продолжал томиться по жене и сейчас решил порадовать себя и её быстрым возвращением.

— Я отправляюсь в город, полон весь распускай, разбойников сдашь посаднику, — приказал он Василию Старостину. — Тут не задерживайся.

С этими словами князь послал коня вперёд мимо псковских людей, что ему сейчас низко кланялись, потому как могли спокойно возвращаться в деревни. Лишь одна из баб поклонилась едва-едва, и князь на скаку заглянул ей в лицо.

Он узнал её сразу. То была та самая бывшая девица, которую он навещал когда-то в её убогой избушке и которую едва не сделал княгиней.

Как же огрубела, как опростилась она за эти более чем десять лет!

Беззубая, с погасшими глазами, она попробовала гордо тряхнуть головой, но даже и это движение выглядело грубо, а может быть, нагло.

Всё же он осадил коня, подъехал к ней, желая увериться, что не обознался, что она это, та самая.

— Узнал ли, князь? — спросила она. И тот голос, который когда-то казался ему сладкой музыкой, тоже звучал неприятно.

Князь вынул серебряный рубль, молча протянул ей.

— Не себе беру, детям, — проговорила баба и постаралась снова гордо тряхнуть головою, — они у меня там голодные.

Последняя битва

может быть, и прав был Миндовг, когда не оставлял побеждённых врагов. «Нет опаснее, чем побеждённый, прикинувшийся другом враг, он хуже оборотня-волкодлака, — учил когда-то юного Довмонта Миндовг, — он таит злобу и ударит в самый важный момент. Никогда не прощай врагов, их надо уничтожать сразу и навсегда». Один раз простил Миндовг своих племянников, и скоро они доказали его ошибку. Доказательством стала его смерть. Однако невозможно жить без прощения. А потому великий князь Димитрий Александрович всё простил брату своему князю Андрею Городецкому: и разорение русских княжеств приведёнными татарами, и желание обездолить самого великого князя. Всё простил ради покоя в остатках державы. Но недолго русичи наслаждались покоем и миром. Не прошло и десятка лет, как всё тот же Андрей Александрович снова пожелал добыть себе великокняжеский стол. И если старший брат сумел вернуть своё право с помощью Ногая, то Андрей с той же помощью решил это право отнять.

Несколько лет он потратил на постепенное обхаживание зятя Ногая, князя Фёдора Ярославского. И хотя старший брат вовсе не думал отнимать у ярославского князя его права на княжение, Андрей сумел вбить в несчастную голову князя, что брат готовится идти на него войной и отнять княжество.

Вдвоём они съездили к Ногаю и жили при нём несколько месяцев. Ногаю надоели эти постоянные жалобы русских князей друг на друга. Каждый из них требовал от него, правителя, справедливости и успокаивался только тогда, когда брат и сосед был ограблен, унижен. Он давно перестал понимать, кто у них прав. Да это и невозможно было установить, пожелай он разобраться. Это как у мальчишек в драке, где каждый твердит, что прав именно он и настаивает на своей правде. Тогда и решил Ногай: пусть будет так — кто сильнее просит, тот и прав, потому что от него всё равно не отстанешь.

Князь Андрей Александрович Городецкий к 1293 году выпросил у него несколько туменов воинов и в который раз повёл вражьи полки на Суздальские земли. А воинам что — они застоялись, им бы лишь пограбить там, где сопротивляться пугаются, лишь бы чужих женщин позорить.

По слову Ногая полки нового хана Тохты вёл его брат Дюденя. Князь Андрей ехал впереди войска рядом с Дюденей и с радостным нетерпением подсказывал дорогу, как скорей, удобней подъехать к какой столице. Димитрий Александрович находился в то горестное время в Переяславле. Сопротивляться было невозможно, и, оставив город, он отправился к зятю во Псков. Все остальные княжества тоже подчинялись без боя и признавали Андрея великим князем. Они готовы были признать его самим Господом, если бы он захотел, лишь бы не стали вновь опустошаться их земли.

Но ханским воинам любая чужая земля была вражеской. Теперь это были не только татарские полки. Если русские князья ходили доблестно завоёвывать для хана Дагестан, а завоевав, сжигали город, то почему было бы, например, и завоёванному дагестанцу не потешиться? Не своя земля, не свой язык, не свой народ — никто не остановит, не пристыдит. К тому же сам русский князь привёл их на эти земли.

Земли снова были разграблены, опустошены. Женщины заново опозорены, пойманные мужчины уведены на рынки рабов. Из владимирского собора воины хана выломали даже медный пол, который считался едва ли не чудом света. Переяславские жители, предупреждённые своим князем, ушли из города все. В столице княжества их не встретил ни один человек. Князь Даниил Московский пустил своего брата князя Андрея как близкого родственника. Даниил никогда не был врагом братьям. Но вместе с Андреем вошли ханские воины и разграбили Москву.

Следующей была богатая Тверь. Однако брат двоюродный князя Довмонта — епископ Тверской Андрей вспомнил, как он оборонял осаждённый Псков и в отсутствие князя стал душой сопротивления. Город вооружился. В Тверь сбежались воины из соседних княжеств. Позже явился и едва не попавший в плен юный князь.

Почувствовав твёрдую силу, ханские полки откатились от Твери и, разграбив Волок, ушли в Орду. Они потребовали было от Андрея указать им дорогу к Великому Новгороду. Однако новгородцы собрали богатые дары ханским воеводам, Андрея же уверили, что всегда хотели видеть его своим князем. На том и разошлись. Андрей приехал в Новгород. Один из его союзников решил взять себе Переяславль и поехал его занимать. Андрею же хотелось увидеть во Пскове брата и напомнить их споры, длившиеся с юных лет: что главнее — сила или Правда?

Но ханские полки он уже отпустил, а без них до Пскова было бы ему не дойти — Довмонт не допустил бы его до города.

Обоим — зятю и тестю, сидящим во Пскове, — оставалось лишь вспоминать славные дни общей победы под Раковором. Окончательно погибла живая нить единства Руси, и установится ли когда новая, никто не знал. Князь Довмонт готовил вместе с посадниками к обороне город. Как и любое крупное дело, решение это принял сначала боярский совет, потом подтвердило вече. Князь Димитрий, узнав, что полки хана покидают Суздальские земли, приготовился ехать в Переяславль. За эти недели он сильно сдал.

— Что тебе это княжение — ни почести, ни радости, одно горе, — убеждала его дочь. — Оставь дяде, пусть ему властвует. Он ведь не знает, что значит каждый год собирать дань для Орды, когда всё разорено. Живи тут, с нами.

— Но я должен доказать. Я докажу ему, — загорался постаревший князь, — отец мой всё равно был прав. Бог не в силе, он — в Правде, в законе.

— Твоё доказательство сегодня никто не услышит, зачем оно ему, твоё доказательство, — настаивала дочь.

Этот-то спор нечаянно услышал инок Кирилл, принёсший для князя переписанное в обители Пятикнижие. Разговор был не для его ушей, и он предпочёл тихо удалиться, однако в который уж раз задал себе вопрос, обсуждавшийся и с покойным заезжим учёным человеком Ибн Хафизом: отчего Господу так неугодно, чтобы люди учились на своих ошибках? Почему печальный опыт свой человек повторяет снова и снова, ничему не учась?

Князь Димитрий, не послушав уговоров дочери и зятя, поехал в дорогой сердцу Переяславль, но был перехвачен Андреем у Торжка.

Наконец-то братья могли наговориться вдоволь. А то прежде раздосадованный Димитрий всегда обрывал спор, ссылаясь на неотложное дело. Теперь у него никаких дел не будет. Димитрию удалось уйти в Тверь. Там юный князь Михаил Тверской принял его со всею честью. А митрополит Андрей, бывший светлый юноша, призвал в город и князя Андрея. Но снова ушёл от разговора князь Димитрий. Предчувствуя близкую смерть, он постригся в иноки, тем отказавшись от любых притязаний на светскую суету. Когда князь Андрей вошёл, чтобы докончить с ним спор жизни, старший брат был уже бездыханен.

Их спор решился сам по себе. Отныне князь Андрей, согласно установленному предками лествичному праву и Правде, был признан великим князем. Отстаиванию этой Правды он и посвятил последние десять лет жизни и бесславного своего правления.

Но Довмонт признал его право сразу — теперь оно было законно.

С обозом из Новгорода прибыл во Псков молодой человек, по виду басурманин, едва говорящий по-русски. В Завеличье, в немецкой слободе у бывшего дома бездетных хозяев, который давно был покинут ими и продан, он спрашивал какого-то Абу Али Ибрахима ибн Хафиз ибн Хасан ибн Абдаллах Бухари. Столь долго произносимое имя никто из прохожих разобрать не мог, и басурманский гость долго искал бы нужного человека, если бы не наткнулся на инока Кирилла. Инок Кирилл, благообразный старец с большою седой бородой, по-прежнему был преисполнен добро любил и интереса к непознанному.

Разобрав в неродной речи знакомые звуки, он осведомился, не старого ли учёного из Бухары Ибн Хафиза разыскивает уважаемый молодой гость. Гость радостно и согласно закивал.

В это время в немецкой слободе жило уже немало приезжих басурман — купцов из южных земель. Можно было зайти в дом к любому из них, потому как в православную обитель иноверцу вход был закрыт. Но те гости прибыли после кончины учёного Ибн Хафиза и мало о нём знали. Инок предпочёл повести гостя в немецкую корчму, место, правда, тоже не очень-то угодное Господу, особенно во время поста. Но с возрастом инок Кирилл стал всё более прощать земные грехи — другим и себе. Уж если сам Господь нарушал субботнюю заповедь ради важного дела, то почему бы и рабу Божию однажды не совершить похожее ради просвещения ума и помощи странствующему. Ведь именно здесь, в корчме, соединялись все языки и все веры.

Корчмарь понимал, что только неотложный разговор мог привести к нему духовное лицо в начале Великого поста, и указал им на тихий угол, где они сели за дощатый, потемневший от времени стол.

Инок рассказал о последних днях старика Ибн Хафиза, сообщил, что с разрешения игумена хранит все книги в библиотеке обители, и хотя две из них погрызли мыши, остальные — в целости и сохранности. Он даже сказал, что пытался переписывать, а точнее, перерисовывать недописанную книгу старца, ибо знал, что она полна наблюдений за жизнью их города. Однако знакам чужой грамоты он так и не успел научиться и бросил это занятие, чтобы своим невежеством не замутить смысл написанного.

Молодой человек весьма оживился, услышав о недописанной книге, и сказал, что он будет счастлив, если Аллах позволит ему эту книгу продолжить. Ещё он сказал, что другие книги Ибн Хафиза у него на родине читают, переписывают и хранят у себя в домах многие образованные люди. А в одной из последних книг есть имя его постоянного молодого собеседника — инока Кирилла. И что на родине учёного будут рады прочесть о том, что собеседник великого Ибн Хафиза жив, здоров и по-прежнему живёт в далёком русском городе.

Инок Кирилл помог найти молодому гостю временное пристанище и отправился в обитель, чтобы подготовить бережно сохранённые им книги учёного старика.

Это был день 3 марта 1299 года. И никто не знал, что, когда он закончится, во Пскове вновь начнутся события тревожные и печальные.

Тридцать лет и три года княжил на Псковской земле литвин Довмонт. Никогда тут такого не знали: за всю долгую жизнь города ни один князь не правил во Пскове столь долго и, что важно, ко всеобщему удовольствию граждан.

В Пскове, в окрестных селениях только что отгуляли Масляную. Досыта наелись блинов из привозной гречневой муки. Дети на снежных, слегка подтаявших улицах, несмотря на начало Великого поста, продолжали водить хороводы.

Десятилетия покоя и мира заставляют забыть о страхах земных и злокозненных врагах. Более двадцати лет на Псков ни разу никто не нападал! Такого не было в тот скорбный век ни с одним другим русским городом. Потому и проглядели тайный, лисий подход врага.

Всё те же ливонские рыцари, сняв дозоры, которые выставлял Довмонт на границах Псковской земли, а дозоры те состояли из парней, ни разу не воевавших, быстро и незаметно подкрались к городу и в полночь стали грабить посады.

В ту ночь инок Кирилл при тусклом свете лампады, стоящей у иконы Пресвятой Богородицы, долго перебирал книги учёного человека Ибн Хафиза. Он трогал пергаментные листы и навсегда прощался с ними.

Инок так и не прочитал сам ни одной строки, помнил лишь то, что вычитывал из них ему Ибн Хафиз, но тайно надеялся на чудо: вот он однажды помолится и Господь озарит его необычайной ясностью ума, так что все письмена агарянские и прочие станут ему понятны. Снизошёл же на простых рыбаков и мытарей, учеников Христовых, Дух Святой, и заговорили они на языках всего мира. Мечтать так было ой как нельзя, инок лишь иногда давал себе волю помечтать, а потом ночью же и отмаливал этот грех.

Ещё и потому ему было скорбно расставаться с книгами Ибн Хафиза, что считал он его имущество почти своим. Старик, умирая, не оставил никакой духовной, хотя у них, у басурман, завещания тоже пишут. Инок и считал, что за книгами этими никто уж и не придёт — кому вздумается искать мёртвого безвестного врачевателя из Бухары, которая находится, можно сказать, на другом краю мира? Но вздумалось. И оказался он не безвестным, а очень даже известным. Другой бы скрыл от приезжего юноши, не сказал хотя бы про книги, но такого у инока не было в голове. А если бы и было, слишком он уважал учёного человека, чтобы решиться на обман.

Распростившись навсегда с книгами, инок Кирилл вышел на воздух — он любил среди ночи смотреть на небесные светила. Тут-то он и услышал неслаженный топот многих ног, а услышав, мгновенно понял, что это за топот, бросился к звоннице и забил в набат. Из келий один за другим повылезали монахи. Сначала кое-кто подумал, не пожар ли, но скоро все они расхватали колья, и одни побежали к воротам, другие в храм, в ризницу, чтобы успеть спрятать всё, что есть ценного, от воровских рук.

Инок же бил и бил в колокол. Ему важно было, чтоб услышали на том берегу Великой, чтоб пробудился князь и вся его дружина, чтоб повскакали с пуховых постелей обленившиеся, как старые сытые коты, ратники. Чтобы жители успели схватить что есть в доме дорогого и спрятались бы за Довмонтову стену.

Звон его колокола подхватил другой — тот, что был в женской Иоанно-Предтеченской обители. Кирилл хорошо знал его звук, более высокий, острый. Потом забил колокол и Святого Тимофея Газского, храма, что Довмонт выстроил тридцать лет назад, а там и все другие колокола.

Дюжина немецких рыцарей уже давно, обхватив толстое бревно, била с размаху торцом его по воротам мужской обители, ворота трещали, медленно поддавались. Наконец, обломив петли, рухнули на снег к ногам тех, что стояли с дубьём. Рыцари, жадные до добычи, словно они не бедный монастырь взяли приступом, а сам Царьград, ворвались за ограду. Игумен Василий преградил им дорогу и был тут же зарублен.

Рыцари Сватали всё, что невозможно было так быстро припрятать. Одни выламывали серебряные подсвечники, другие, вбежав на монастырскую трапезную с кухней, хватали медные котлы.

«Книги! Книги оставьте!» — хотел было крикнуть инок Кирилл, затаённо наблюдая, как они приближаются к библиотеке, раскрывая подряд все двери.

— О, — удивлённо крикнул первый вбежавший, — смотри, сколько книг у этих варваров!

— Оставь, зачем они нам! — ответил второй.

— Дурак, пергамент дорого стоит. Можно соскоблить, что на них написано, и продавать по листу нашим монахам.

И, словно дрова, они стали нагружать друг другу самое ценное, что было в этой жизни у инока Кирилла, и таскать за ограду.

Инок бросился на них. Они швырнули его об пол. Он ударился головой, вскочил, снова бросился.

— Зарежь ты его, как свинью, — посоветовал один из уносящих книги.

— Не надо, будет много крови, поскользнёмся.

Инока ещё раз ударили головой о толстую бревенчатую стену, потом пнули ногой, и он лежал под стеной, тихо скуля от бессильного отчаяния, скребя дощатый пол ногтями.

Довмонт вскочил сразу, едва услышал звон колокола. Сначала он было решил, что звонят к пожару, но, когда выбежал на воздух и ни в одной из сторон света не заметил озарённого пламенем неба, заподозрил неладное. За стеной крома разъярённо лаяли лютые кромские псы, которых он сам и завёл. Там вдоль стен были теперь склады, в них город, бояре и знатные гости хранили зерно, ценные припасы. В кроме больше не жил никто, он стал крепостью внутри крепости, но ранним утром его открывали, чтобы всяк, кто желал, мог помолиться в соборе Пресвятой Троицы. У собора, рядом со степенью, у которой собирались на вече, была по-прежнему клеть, где хранились лари с городскими грамотами и городские печати.

Колокола в Завеличье смолкли. Здесь же били не переставая. Это могло значить только одно — тех, кто звонил в колокола на том берегу, больше нет. Князь бросился к кострам — башням, стоящим у ворот.

— Княже, что-то не то в посадах! — крикнул парень с правой башни, который наблюдал за городом ночью.

Что уж там «не то»! Довмонт понял сразу, это парню, ни разу не ведавшему сечи, надо было долго соображать.

По узкой каменной винтовой лестнице он взбежал наверх.

— Поднимай дружину, тысяцкого сюда, посадника тоже! — распорядился князь, решив остаться пока здесь.

Бывшая его могучая дружина, с которой он пришёл когда-то во Псков, перед которой сами трепетали и пугали своих детей соседние государи, рассказывая о ней страшные байки, уже сама превратилась в байку. Воины, словно вросшие в лошадей, готовые сутками без сна преследовать врага, отчаянные рубаки, — все они давно уж состарились, некоторые похоронены здесь, в крепости, другие — сложили кости по разным углам Псковской земли. А молодые, новые, как их ни гоняли тоже уже старые Василий Литвин да Василий Старостин, уж не те — не та закваска, другой пирог.

Но придётся драться с теми, кто есть, — это их город, только они его и заслонят.

В лунном свете он хорошо разглядел снующих по улицам между домов рыцарей. Посадских тоже можно было отличить по исподним белым рубахам, в которых они выскакивали из тёплого жилья. Рёв и стон доносились из посада.

На башню поднялся тысяцкий, недавно выбранный степенным посадником тридцатичетырёхлетний Гаврило Лубинич, внук того, уже захороненного.

— Кто такие? — спросил тысяцкий. Рыцарей он видел впервые.

— Божии дворяне. Пока посады грабят, потом стены штурмовать станут, дело известное.

И посадник и тысяцкий были в шубах, Довмонт же — в чём из постели выпрыгнул.

— Кожух мне принеси! — крикнул Довмонт дружиннику, уже сидевшему в седле. И удивился: то был сын Лукаса, шпильман. Заговорила отцовская кровь — успел первым оседлать коня, первым оказаться у башни.

— Что будем делать, князь? — волнуясь, спросил посадник. — Их и не разглядеть сколько. Скорей бы рассвело, чтобы хоть прикинуть.

— Рассвета ждать не буду, надо посад спасать. Как дружина станет готова, так и откроем ворота.

— Князь, одумайся! — испуганно заговорили и тысяцкий и посадник. — Что нам посад, если детинец потеряем?!

— А зачем такой детинец, если уберечь посада не может? Людей надо спасать, бояре.

— Ой, князь! — простонал тысяцкий. Тысяцкий был тоже новый, недавно выбранный. Все они новые — родившиеся и выросшие уже при нём, потому и слишком спокойные.

— Ты ратников готовь, оружие проверь, чтоб к рассвету у меня тут стояли! — приказал Довмонт. — Едва станет светать, погоним отсюда их всех.

— Ой, князь! — снова простонал тысяцкий. — Не лучше ли в Новгород, за подмогою? А самим тут запереться?

Князь даже и отвечать не стал, лишь посмотрел сурово.

Плач, вой, стон продолжали лететь из посада. В разных краях загорелось несколько домов. Ещё не хватало, чтоб пожгли!

Дружинники подъезжали один за другим.

— Все? — нетерпеливо спросил князь у Василия Старостина и повернулся к своей дружине. — Мы тут с вами стоим, а там Божии дворяне грабят ваших матерей и отцов, сестёр на снег волокут, — заговорил он громко, чтобы слышали все. — Сейчас откроем ворота, сделаем вылазку. Надо пробить проход для посадских. Спасём их — души свои спасём. Первая сотня за мной, остальные — запас. Ежели нам к воротам назад станет не пробиться, тогда выходите вы.

Ворота открылись, и первая сотня дружинников вырвалась под лунное небо.

Рыцари этого не ожидали. Ночью они собирались пограбить добро. Утром, предварительно отделив мужчин от женщин, думали связать жителей и перевести на другой берег реки, а там, не дожидаясь штурма, с небольшим отрядом гнать их к себе.

Хотя один из предводителей, престарелый Зигфрид фон Роденштейн, уверял, что князь Довмонт — большой любитель ночных вылазок, ему никто не верил. Какой дурак раскроет ворота своей крепости настежь перед врагом?! Особенно если враг подошёл ночью.

Едва перейдя на этот берег реки, все разбегались по улицам в надежде найти ещё нетронутый большой и богатый дом. Лишь отряд Зигфрида стоял вблизи ворот, выставив вперёд копья. Пробегавшие мимо бросали в их сторону насмешливые замечания.

— Терпите, мальчики, скоро вы увидите, кто был прав.

Когда дружинники Довмонта на полном скаку вырвались из ворот, первым делом они наткнулись на отряд Зигфрида. Этот отряд спас остальное рыцарство. Не будь его, рыцарей бы переловили, как зайцев, уже в первую ночь. Дружинники врубились в строй рыцарей и стали теснить их от ворот. Посадские бабы и мужики, с детьми, в сероватого цвета исподнем, бросились к воротам.

Быстрей! Быстрей! — торопил их князь.

Напрасно он бранил своих воинов и не напрасно гонял их во время учения. Дрались они хорошо. Князь и сам несколько раз схватывался то с одним, то с другим подвернувшимся под руку рыцарем. Мечи у них были уже иные — не с закруглённым концом, как в прежние годы, а с острым, которым хорошо было колоть.

«Отобьёмся, закажу ковалю», — подумал князь. Однако железо по-прежнему никудышное. Он успел уже дважды перерубить их мечи. Однако рыцари сбегались со всех сторон, бросая награбленное добро, спотыкаясь о домашнюю утварь, валявшуюся на снегу, и с ходу ввязывались в сечу. Дружинники, прорубив узкий проход, продолжали удерживать его. Почти все посадские успели, пробежав по нему, укрыться за стены.

— Уходим! — крикнул князь, когда ручеёк посадских совсем истончился.

Пятясь, они отступали к воротам.

— От ворот! Мальчики, от ворот! — услышал Довмонт до удивления знакомый голос какого-то рыцаря. — Эта хитрая бестия схватит вас в плен!

«Уж не Зигфрид ли?» — с удивлением подумал Довмонт.

Хасан ибн Каус проснулся от странного шума. Нельзя сказать, что долгое путешествие сильно утомило его. Однако после стольких дней, которые он провёл среди диких лесов и снегов, не встретив ни одного постоялого двора, среди людей, язык которых понимал с трудом, он с удовольствием вытянулся в постели, которую предоставила ему старая женщина в своей довольно чистой избе.

Изба, как и все дома в этой стране, страдающей от изобилия лесов, были сложены из толстых отёсанных брёвен. Брёвна эти хорошо сохраняли тепло, и местные жители считали, что жить в таких домах намного здоровее, чем в каменных. Это наблюдение он уже успел записать в дорожную свою книгу, едва только въехал в страну. С вечера он успел наконец изучить устройство печи. Глиняная печь, на которую при желании даже можно поставить горшок с едой, топилась дровами, заполняя помещение дымом. Поэтому все здешние дома имели внутри особенный дымный запах, как пахнет одежда путника, проводящего ночи у костра. В крыше же дома имелась задвижка, которая открывалась во время топки печи, чтобы дым из неё выходил. Потому-то избы и столь высоки, чтобы дым собирался вверху, не мешая жизни хозяев.

Всё это молодой путешественник не только записал, но и зарисовал. А также и настенные полки над головами, на которые падает с потолка сажа.

Хасан — сын богатого купца, который не раз приезжал на Русь, — решил посвятить свою жизнь путешествиям и наукам. Прекрасно снаряженный, он начал с пути Ибн Хафиза, пожелав пройти его до конца.

Основную часть багажа он оставил в Новгороде, налегке же, с кошелём на груди под одеждой, в котором были упрятаны золотые и серебряные монеты, он отправился в этот город.

Ему повезло — в первый же вечер он встретил человека, хорошо знавшего Ибн Хафиза, любознательность которого почтенный учёный даже отметил в своей книге.

Юный путешественник в эту ночь крепко спал, и сон его был полон приятного чувства. Внезапный шум, грубые крики, топот заставили приподняться его с постели. А дальше стало происходить что-то невообразимое.

Какие-то воины, вбежавшие в дом, вытолкали его и старую женщину на улицу, начав одновременно обшаривать дом. Он хотел объяснить этим воинам, что он всего лишь мирный путешественник из дальней страны, но момент был вряд ли удобный для объяснений.

— Позовите же своего начальника! — крикнул он двум выскочившим из дома, с полными руками домашнего скарба, рыцарям. — Я хочу говорить с вашим начальником!

В ответ он получил лёгкий удар по уху мечом. Ухо, хвала Аллаху, осталось, отсечь его рыцарю не удалось — он был слишком нетрезв, но кровь понемногу текла.

Так в одно мгновение он оказался в самом отчаянном положении — без крова, без личных вещей, в чужой стране, посреди заснеженной ночной улицы, лишь с несколькими припрятанными монетами.

Судя по всему, с другими жителями поступили так же — они тоже бегали по улице в грубой нательной одежде, громко переговариваясь. Что за страна? Уж не происходит ли у них такое каждую ночь?

Внезапно к нему подбежал вчерашний знакомый. Он был местным священнослужителем. Каждый, кто смотрел на его лицо, заросшее седой бородой, понимал, что этого человека только что сильно избили. Возможно, те же самые воины.

Человек, крича что-то невразумительное, поволок его в свою христианскую обитель, куда Хасану ни за что нельзя было входить. Всякий правоверный, войдя сюда, нарушал немедленно запреты двух религий. Однако священник продолжал тащить его в свой дом, и юноша наконец разобрал его причитания. Старик плакал не о себе, не из-за пораненного уха юного путешественника, нет, он плакал о книгах, которые только что унесли грабители. Вот где проявляется истинная высота духа!

— Если князь не спасёт, погибнет всё! — добавлял старик после каждой своей фразы.

Боярский сын Онфим, старый ворон, проживший в дупле дерева тридцать лет и три года, спешил по снегам через дебри лесные во Псков-город. Однажды он уже прибегал-прилетал в этот город, спасал вместе с князем-воителем святое место от злобствующих пришельцев. Благодарные жители уговаривали его после тех дней поселиться у них.

— Что тебе дупло в старой липе у дороги посреди леса? Живи с нами, определи себя в иноческую обитель. Надо, чтобы поблизости у человека был другой человек, который всегда сможет подать воды.

— А хочешь, выбери место у города, — говорил посадник, — где понравится, там и селись. Мы его за тобою запишем.

Но Онфима тянуло назад, в своё дупло. Тот навес, что он сплёл из соломы, хранил его от ненастья. Тот пух, что собрал он от лебедей, согревал его в зимние холода. Пищи же ему было достаточно — редкий путник не делился с ним своим припасом.

— Пусть живёт словно птица, — порешил тогда князь Довмонт, — будет у нас на дозоре. За то мы ему станем посылать соломы для крыши над гнездом и прочего, о чём ни попросит.

Так и было. Несколько раз за последние двадцать лет человек-ворон бросал своё гнездо и мчался через лес одному ему известной тропою, чтобы жители седлали лошадей и поспешали с тревожной вестью во Псков, — это когда очередной приблудный десяток рыцарей приходил из-за Змей-камня.

Но состарился боярский сын. Крепко стал спать. Не заметил, как появилось на дороге чужое войско. А когда проснулся, было поздно выскакивать из гнезда. Скоро войско ушло, и боярский сын помчался через заснеженную чащу в соседнее селение. Только вместо селения нашёл догорающие кучи брёвен да полуслепого старика с малым дитём, чудесным образом спасшихся от угона в полон. Тогда и решил боярский сын мчаться через лес напрямую сам. По звериным тропам среди сугробов, в прохудившейся одежонке и дурных сапогах.

Только одно дело подумать, а другое — исполнить. Не те стали у него силы. И на последнем издыхании, чувствуя, что поздно, что не успел, уже не подлетал, а подползал он к городу.

У первых домов боярский сын увидел злобствующих иноземцев, местных жителей в исподнем посреди зимней улицы. Один из рыцарей слегка поранил своим копьём его плечо, потом вместе с жителями, захваченный потоком, он устремился к воротам крепости, туда, где держал проход сам воитель-князь.

— Узнал ли ты меня, князь? — спросил он, не удержавшись, когда пробегал мимо.

Но князю было не до него в тот миг. Князь на своём вороном коне рубился с конными рыцарями.

Вбежавшие в крепость жители мужеского пола получали по княжескому указу кожухи, чтоб прикрыться, и всяческое оружие — булавы, кистени. Баб же с детьми, стариков определяли в тепло под крыши. Боярский сын тоже прихватил хороший кистень, несколько раз взмахнул им для пробы, как станет крушить врага, и остался доволен своим молодечеством — когда-то ведь и он хорош был в драке на кулаках.

Едва стало светать, Довмонт оглядел окрестности. Рыцари сновали повсюду. Особенно же встревожили князя три осадные машины, которые стояли в Завеличье, готовые к спуску с берега на заснеженный лёд.

— Ратники готовы? — спросил он тысяцкого.

— Не погодить ли, князь? — Тысяцкий был немного напуган силой, которая привалила ночью.

— Сейчас не начнём, потом поздно будет. Потом они закрепятся.

И вновь, неожиданно для рыцарей, в рассветной туманной мгле распахнулись ворота. На этот раз Довмонт собрал всех, кто был в детинце. Вооружил посадских мужиков, наскоро их приодев.

— Изгоним одним ударом! — сказал он так, чтобы его хорошо слышали. Первыми снова вырвались его дружинники. Все три сотни. За ними — пешие ратники с копьями, топорами, булавами. Затем — мужики, кто с топором, а кто с кистенём и дубиной. Им было велено хватать знатных рыцарей в плен, вязать их и утаскивать в крепость. Рыцарские отряды не успели построиться, и Довмонт оттеснял их к реке. Ратники, посадские хватали отдельных рыцарей.

— Мальчики! — услышал неожиданный крик Довмонт. — Захватите в плен русского князя — и победа наша!

Рыцарь в роскошных доспехах, сидя на коне, указывал мечом на Довмонта. Его защищало тесное кольцо телохранителей.

— Ты снова пришёл, Зигфрид! Сколько же раз надо тебе говорить! И Довмонт пал прорубаться к нему.

Как давно он не был в настоящей сече! Как давно не испытывал этой радостной, возбуждающей ярости!

— Я иду к тебе, Зигфрид! — крикнул князь и направил своего вороного — правнука того, на котором он въехал когда-то в Псков, — в гущу схватки.

Дружина, не оставляя своего князя, круша рыцарские доспехи, врубилась за ним.

— Возьмём его, — князь указал на Зигфрида, — возьмём и победу!

Инок Кирилл после ограбления обители, прибрав тела убиенных монахов, первым делом бросился отыскивать юного путешественника. Ему казалось, что он должен держать ответ за жизнь нового знакомца.

Инок отыскал его среди многих. Юноша в тонкой нездешней рубахе, зажав окровавленное ухо, смотрел на всё происходящее диким взором. Поняв, что инок ведёт его в обитель, он попытался сопротивляться.

— Не могут чистые помыслы осквернить то, что уже осквернено грязными, — втолковывал ему инок, ведя по утоптанному снегу в ночи, где лишь луна освещала их путь.

В обители инок перевязал серой домотканой тряпицей ухо и голову, ибо само по себе ухо завязать не получилось.

Время от времени инок, таща за собою юного путешественника, взбирался по деревянной лестнице на ближнюю крышу, вглядывался в даль, но, что там делалось за рекою у князя, было отсюда не разобрать.

Едва стало светать, как инок решился.

— Ежели князь не предпримет вылазку, то я плохо знаю нашего князя, — объяснил он и в который раз, несмотря на свой возраст, вскарабкался на ближнюю крышу.

— Князь! Да князь же дерётся! — закричал он оттуда радостно.

И все действия инока теперь были полны радостного воодушевления.

— Ты, знакомец, бери кол, пошли с нами, драться будешь. — Инок протянул длинную тяжёлую палку. — Станем отбивать книги, чтоб рыцари с ними не сбег ли.

По тому, как умело юноша прихватил данную ему палку, было видно, что дрался он не раз.

Скоро инок Кирилл вооружил почти всех монахов разного возраста, он-то был среди них самым старым. У кого была дубина — тот вышел с дубиной. Кому достался даже топор, а кто решил отбить оружие у врага.

Такими они и выбежали из обители.

И хотя не в правилах путешествующих вмешиваться в распри местных народов, юноша решил пренебречь этим законом.

— Князь! Князь бьётся на том берегу! Князю поможем! — продолжал выкрикивать инок, встречая каждого жителя. Скоро собралась довольно большая толпа на мужчин и женщин. Их оказалось больше, чем рыцарей, находившихся на этом берегу. Жители по команде инока вступили с ними в схватку.

Юноша тоже крутил свою длинную палку, злобно крича заклятия на своём басурманском наречии. Паре рыцарей палка эта попала по голове.

Скоро появились первые раненые. Жители, отняв у рыцарей оружие, спешили повернуть его против них. Рыцари, сбившись в кучу, отступали к берегу.

Меч Довмонта продолжал крушить рыцарские доспехи, и кольцо, сжимавшееся вокруг Зигфрида, становилось всё у́же.

Дружина напирала на рыцарский отряд, и он медленно пятился к речному обрыву. Ратники рядом тоже дрались отчаянно. Да и не только ратники — все жители Пскова, предназначенные по замыслу Зигфрида для огромного плена, с дубьём в руках шли на своих врагов.

— Да помогите же нам, чёрт побери! — раздался истошный крик по-немецки с другого берега.

Довмонт оторвал на мгновение взгляд от противника и увидел, что и там жители теснят врагов.

Этого мгновения Зигфриду хватило, чтобы сделать выпад и воткнуть меч между пластинами княжеского доспеха.

Меч вошёл неглубоко, но там и застрял. Пластины доспеха сжали его, Зигфрид нелепо дёргал на себя рукоятку.

«Боже мой, я опять остаюсь без меча!» — едва не воскликнул Зигфрид.

— Князь, не ранен ли ты?! — тревожно воскликнул сын Лукаса, который рубился поблизости. — Помогите князю!

— Не надо, я сам!

Довмонт ухватил рукой за клинок вражий меч, выдернул из своего доспеха и почувствовал, как влажное тепло стало медленно разливаться под рубахой. Превозмогая внезапную тошноту, князь бросил меч Зигфрида за лезвие назад, и меч безвольно звякнул, ударившись о крепостную стену. Кто-то из молодых рыцарей попытался сунуть Зигфриду свой меч, но Довмонт мгновенно выбил его, и тот упал на грязный снег.

— Я снова отдаю себя на вашу милость, князь! — воскликнул старый рыцарь Зигфрид.

— На этот раз я отошлю вас к великому князю, — ответил Довмонт. — Вяжите его!

Кольцо, окружавшее Зигфрида, распалось, и рыцари, бросая щиты, мечи, беспорядочной толпой помчались по берегу вниз.

Такого полона у Пскова, пожалуй, не было никогда. Князь, с уже завязанной раной, повелел рассортировать их и самых знатных направить в Новгород, а оттуда во Владимир к великому князю. Об этом Довмонта просил сам великий князь при встрече в Новгороде. На остальных, попроще, можно было выменять всех, кого шатающиеся вдоль границ рыцарские отряды уводили с собой.

До вечера собирали вооружение, брошенное врагами, сносили за ворота Довмонтова города и сложили из него громадную кучу. Кузнецам теперь надолго хватало работы. Ещё несколько дней жители бродили по улицам посада в поисках украденного имущества, а нужно было ещё прибрать в домах. Все вместе отпели убитых и с почётом захоронили их.

Инок Кирилл отыскал едва не погибшие книги Ибн Хафиза и вернул их юному путешественнику.

Путешественник же описал подробно все события нескольких дней в собственной книге путешествий.

«Пройдут годы, — думал он, — и эти записи станут читать так же, как записи Бируни, Ибн Фалдана и других знаменитостей».

И он оказался прав в своём предположении. Книга его с успехом читалась и переписывалась, дошла до Багдада, а впоследствии её перевели и на латынь. Однако после каждой из многочисленных войн количество экземпляров её с веками стало убывать. И сегодня, возможно, в каком-то из мусульманских книгохранилищ ждёт своего открытия последний, ещё не прочитанный её экземпляр.

В тот момент во Пскове не было опытного врачевателя, и никто не мог сказать, опасна ли рана князя. Рана стала подживать, хотя у старых воинов все рубцы заживают дольше.

Но спустя всего лишь три месяца князь неожиданно поздно вечером ощутил пронизывающую тело боль, схватился за грудь и мгновенно скончался.

Нет нужды говорить о том, что великого воина и любимого правителя оплакивал и провожал весь город. Многим казалось, что с этого дня закончится жизнь, а будущее представлялось ужасающей тьмой.

Однако жители, помня о славных делах Довмонта, постарались достойно продолжить их и уже через несколько лет сумели построить третью каменную стену, которую не успел поставить он.

Супруга его, княгиня Марья, отплакав положенный срок, постриглась в монахини под именем Марфа. Будучи много моложе, она не могла представить жизни без мужа и год спустя ушла вслед за ним. Мощи благоверной княгини можно отыскать в Иоанно-Предтеченском монастыре, у южной стены храма.

На земле, кроме Господа, всё имеет конец. Закончился и один из тревожных, но славных периодов в истории Господина Великого Пскова. Время, знаменитое страданиями Руси, но и годы, когда возвеличился Псков. И никто не знал тогда, не знает и сегодня, что стало бы с этим юродом, если бы жители его не решились однажды на невозможное дан приют молодому князю-литвину с крепкой его дружиной. Да и не только с городом. Этот небывалый в истории Руси случай тридцать три года оберегал её границы от наседавших с запада рыцарей, да тем и сохранил её как державу.

Имя же самого князя Довмонта стало национальной псковской святыней. На его останки, а точнее, святые мощи, благородный читатель, вам и сегодня укажут в главном кафедральном Свято-Троицком соборе города. Там же долгое время бережно сохранялся и меч Довмонта, ныне перенесённый в исторический музей города. Меч этот тоже был свят в последующие века, и многие из князей давали клятву верности горожанам, возложив на него руку.

Если вы приедете в город Псков, вас проведут и к Довмонтовой стене, и к Довмонтову городу. Кому-то он может показаться поразительно маленьким рядом с сегодняшними монстрами строительных технологий. Не удивляйтесь — и в малом таится великое.

Вспомните лучше о том, что именно он, этот маленький город, стал надёжным щитом и заслоном для княжеств, из которых потом составилась наша земля. Вспомните и поклонитесь князю Довмонту.

Content

Довмонтов меч

Отверженный

Огненная встреча

Битва на двух берегах

Раковор

Столь долгая осада

Новгородские смуты

Между скорбью и радостью

Последняя битва