Денис Блажиевич

ХРОНИКИ ОНОДАНГИ: ДУША АЙЛЕКА

ГЛАВА 1

ДВА КАПИТАНА

26 мая 1995 года по землистому Охотскому морю, с окоченевшими от утренней прохлады буграми волн, катил в сторону Камчатки катер пограничной службы. Серый, приземистый, с раздирающей небо и землю тревожной крякалкой на низенькой мачте, он вышел из бухты Магадана в ночи. Провожали его темная глыба Евразии и несколько сурового вида людей с крепкосжатыми кулаками и лицами. Они подошли к катеру на моторной лодке. Забросили на палубу деревянные зеленые ящики и улыбчивого человека с солнечными волосами и расплывчатыми неопределенными глазами. Оказавшись на борту, он тут же поздоровался со всеми до кого мог дотянуться его неожиданно глубокий прокуренный басок.

— Здрасти Насти, я Карась.

Ему слабо мимоходом ответили те, кто находились в то время на палубе. Разве что Мия широко улыбнулась и толкнула Егора.

— Смотри, какой смешной.

В ответ Бекетов нахмурился и отвернулся. Разговаривать совсем не хотелось. Хотелось дышать морским солоноватым воздухом и чувствовать как тело еще недавно отзывающееся болью наливается силой. Так не нужной ему и так нужной земле.

Деревянные ящики разместили у носовой пушки. К ней было привязано школьное пианино «Красный Октябрь». Солнечный Карась взобрался на ящики, прислонился к пушечному лафету, потуже завязал вокруг себя свои руки и закрыл глаза. И ничуть ему не мешало то, что Мия открыла крышку пианино и скользнула несколько раз по желтым клавишам легкими тонкими пальцами. Мия разминалась, как и окружающее ее утро. Вслед за оранжевой полосой на далеком горизонте, в прохладном тающем воздухе повисли хриплые с колымской беломоринкой, разноуровневые звуки, в конце концов сложившиеся в увертюру Малера. Поднявшийся около 8, налившийся теплом, зюйдовый ветерок не только вытянул за шкварку, заспавшийся за горизонтом, солнечный диск, но и смахнул с клавиш, сковывающую их прошлую зековскую осторожность. И да… Черт его побери. Бени Гудман. Бени, мать его Алабамский Соловей, Гудман, проник со всем своей невозможностью между молекулами океанского воздуха и оставался там еще долго после того как Мия закрыла желто-черные клавиши расцарапанной лакированной крышкой. Карась покивал головой. Он спрятал в карман длинную бумажную трубочку.

— Ух, ты Бах-Барабах даже Кутх заслушался.

— Кто?

Егор выстроил себе местечко между ящиками с помидорами напротив компактной горки из клетчатых сумок. Их охраняли две широкоплечие тетки в химических завивках и китайских артериальных куртках перетянутых поясными сумочками.

— Кутх — повторил Карась и показал на плоскую короткую мачту над капитанской рубкой. Там в перекрестье, на сером репродукторе тревожной крякалки утвердился жирный с черным полированным опереньем ворон.

— Он… Бродяга… У Бога Камчатку свистнул. А мог бы Сочи, обалдуй. Кинь-ка, помидорку, человече. — позвал Карась маленького тщедушного кавказца, сидевшего рядом на складном рыбачьем стульчике.

— Свои надо иметь, братишка. — проворчал кавказец. Он встал со стульчика, покопался и выбрал самый плохонький. Бросил его Карасю.

— У меня своего нет — ответил Карась. — Я из старого закона пророс. Все твое-мое, когда надобность встанет.

Карась прицелился и метнул помидор в ворона. Не попал, но ворон захлопал крыльями и тяжело, словно с одышкой, поднялся вверх. Он облетел идущий катер по кругу, что-то высматривая. Наконец снизился, пролетел мимо капитанской рубки, где за маленькими квадратными окошками виднелась фигура капитана в идиотской новопринятой фуражке с высокой тульей. Эту пиночетовку ввел министр Грачев, человек с лицом оставшегося на сверхсрочную Бориса Абрамовича Березовского, развернувшего свои интриги во вселенских масштабах вещевого склада. Плохо, когда страной управляют вкусы. Безнадежно, когда у страны вкуса нет вовсе. Ворон опустился на ящики, так чтобы его не заметили. Поднялся вверх и снова по тому же сложному маршруту облетел катер и замер на какое-то мгновение над Карасем. Крепкий, среднего размера ананас попал точно в цель. Прямо в голову с солнечными волосами.

— Ах, ты, цица. — Карась поднял вверх смеющееся лицо. Он взял ананас. Прицелился, широко размахнулся и вместо того чтобы бросить, быстро спрятал ананас за пазуху.

— Вот тебе… А это тебе, малята.

Он протянул Мие, которая смеялась заливистым круглым смехом, батончик Сникерса.

— Можно — спросил Карась у Егора.

Бекетов коротко кивнул.

— Какой у тебя, батька, смурной — сказал Карась. — Что тебе застит, человече?

— Жизнь.

— Жизнь… Смысл. Параллелепипед. Творожок «Буренка». Коли позволено жить, живи и не пыхти в седалище. Бестолковое это дело.

Егор кивнул.

— Я подумаю.

— Смурной — повторил Карась и затих.

Егор обнял Мию за плечи и притянул к себе. Какое-то время они сидели молча, разглядывая простенький с избытком акварельных красок пейзаж, где небо и море переливались друг в друга, обтекая со всех сторон желтый поросячий пятачок солнца.

— Егор! Гляди. — Мия привстала и показала рукой вперед. Далекий рыбацкий сейнер заметила не только Мия. Катер неожиданно стал притормаживать и поворачивать в сторону незнакомого судна.

— Браконьеров идем хапать — сообщил Карась. — Дай им Бог здоровья.

По палубе, загруженной ящиками, коробками, сумками забегали матросы. Ожила крякалка и триколор на мачте тоже задвигался как-то неожиданно энергично и бодро. Катер заложил круто вправо и пошел на сближение.

— Эх — сокрушался Карась. — Догоним ведь! Что же они… Кнопка… а…

На сейнере катер заметили. Суета началась крупная. Побегом руководил капитан. Сильная, миловидная женщина, одетая в ушитый выстиранный полевой комбинезон. Она отдавала краткие, опытные, но с женской размытостью по выметенным углам, приказы:

— Сеть, Яремчик, сеть! Не порви, дьявол!

Лебедка выбирала из воды мелкоячеистую сеть. Подбирал ее, подтягивал к борту длинный косматый парень в турецком с золотыми вышитыми на пузе буквами.

— Че ей станется сетке этой. Не авоська тещина.

— Кофту не порви! Ленка за ней в Петропавловск гоняла. Ким, Ким! Володя! Что там?

Сидящий на носу пухлый кореец обернулся.

— Кажись 25-й. Савельевна.

— Точно говори.

Кореец снова поднес бинокль к глазам.

— Точно. Точно тебе говорю. Петрович идет.

— И че ты лыбишься! Че лыбишься? Ким. — закричала капитан — Бегом к Рушничке. Сваливай рыбу поживей.

Ким и Рушничка, бородатый, мордатый мужик, широкими снежными лопатами сгребали и бросали за борт рыбье еще живое чешуйчатое серебро. На палубе появился худой мальчишка в черной бейсболке с американским орлом и облупившимися буквами USA.

— Семка. Дуй вниз, кому сказала.

— Там что, папа идет? — спросил мальчик.

— Папа. Я тебе дам, папа. Дуй, говорю с палубы, кому сказала.

Капитан старалась не смотреть в сторону приближавшегося катера.

— Что? Что? Коля, родненький.

— Не, Савельевна… — из трюма выбрался перемазанный механик в вдвешной тельняшке.

— Сдох наш, япошка. Как есть сдох.

— Коленька, ты же можешь…

— Не, Савельевна. — механик уселся на палубе, вытащил пачку бело-коричневого Памира.

— Вот если бы наш Краснопартизанский машиностроительный… А здесь нет. Сгорела хренотень и сдох Мицубиси. Сгорела хренотень а КАПМАШ тока пропердится. Восток и Запад и вместе им не сойтись — неожиданно Киплингом закончил свое выступление механик. Окутался клубами сизого пахучего дыма. Сидел неподвижно пока катер не подошел совсем вплотную. Сейнер качнулся с одного борта на другой, но его капитан устоял на месте. На катере открылось окошечко. Оттуда сначала появился сильный локоть, а затем победное лицо с грустными запорожскими усами.

— Здорово, ребята. Че, не клюет?

— Здравствуй, Аркадий Петрович — нестройно отозвались рыбаки.

— Капитан у вас какой-то невеселый. Че, капитан, обломилось? Обломилось…

— Чего ты лыбишься, Парамонов? — Савельевна перешла в наступление.

— Прыгаешь на своем драндулете. Вот и прыгай.

— Это ты, Катя, зря…

— Прыгай, прыгай… Водитель помидоронесущей маршрутки.

— Привет, пап…

— Семка, я где тебе сказала быть?

— Сынок… — запорожские усы пошли в разные стороны. Аркадий Петрович снял пиночетовку и вытер лоб.

— Гляди, что у меня есть…

Капитан вытащил яркий сверток и бросил его сыну. Это была модель боевого корабля.

— Ух, ты. Клево.

— Что сказать надо, Семка — вмешалась мама.

— Спасибо, папа.

— Скажи-скажи ему сынок… Просто зла на тебя не хватает, Парамонов. Если бы мы эту рыбу продали уже бы в следующем году в новый дом въехали. А теперь…

— Ты меня, Катя, на слезу не бери…

— Да ну тебя… — отмахнулась Катя — Когда дома будешь?

— Недельки через две… Вы теперь куда?

— К Лебяжьей Балке… Ваших там нет?

— Катя!

— Дурак ты, Парамонов.

— Сема.

— А?

— Не сломай боевое судно… И это мамку нашу это… Понял? Касатонов! — крикнул капитан. Молодой матрос с пачкой цветных листовок, перекрещенных бечевкой, подбежал к борту и бросил ее на палубу сейнера.

— Что это? — спросила Катя.

— Наглядная агитация.

— Все голоснем. — отозвался механик. — Москва для Шершавкина это то что надо. Это такой человек. Даже тюрьма от него бегает.

Механик с кривой улыбкой смотрел на листовку в своей руке. Там был изображен довольно молодой человек с припухлыми детскими щеками и взрослыми пожилыми глазами. На Шершавкине был двубортный пиджак цвета консервированных оливок и узкий атласный змеиный галстук. От плеча Шершавкина шла вверх рука с бело-розовым кулачком зефирной консистенции. Тем не менее надпись под портретом была брутальна и щетиниста.

— Вор знай свое место!

— Дорогой ты наш, — окурок Памира с тихой невозмутимой медлительностью жег лицо Шершавкина. — Одно-мандатник.

— Куда? А ну подбери. — закричала Савельевна. Механик скомкал проженную листовку и бросил ее в мятую топливную бочку.

— Не дома, Савельевна, — огрызнулся механик.

— Так и не в гостях. — двусмысленно срезала его капитан. — Давай в трюм. Качай япошку или сколько мы будем здесь табанить. Сил на вас нет. Парамонов?

— Ась. — капитан катера высунулся из окошка вслед за неизменным локтем.

— Все. Уходишь, Парамонов?

— Ухожу, Кать…

— Уходит. — проворчала Катя. — А шарфик где?

— Вот.

— Горло замотай. Не хватало еще ангину в дом принесешь… Чего ржешь?

— Ничего… Спасибо, Катя.

— За что?

— А за все… Семка.

— Ай.

— Мамку береги.

Катер отходил от сейнера деликатно, почти не качаясь. На палубе стояла Катя и просто смотрела непростым взглядом. Карась взглянул на Мию.

— Так оно, кнопа…

— Что? — спросила Мия.

— Ромео и Джульетту знаешь?

— Конечно.

— Забудь. Мы сейчас с тобой что-то настоящее видели. Я знаю.

— Откуда? — недоверчиво спросил Егор.

— Откуда? — Откуда и все, человече. Из далекого оттуда, конечно. Так что смирись, смурной..

В плавноизогнутую бухту порта Крашениникова с зелеными выветренными скалами-одинцами на входе пограничный катер пришел к вечеру. Швартанулся у флотской пустой высеребренной лунной пристани.

— Негустой у вас багаж. — сказал Карась, когда они очутились на пристани. У Егора за плечами был солдатский вещевой мешок а у Мии школьный ранец с желтым катафотом на пряжке.

— Нам в геологоразведку надо — сказал Егор.

— К Понедельнику что ли?

— Да.

— Ну это с утра… А сейчас чего?

Егор пожал плечами.

— Есть же здесь гостиница.

— Не думал?! — восхитился Карась.. — Вот ты каравай от слова корова. Про себя ладно… А малая?

— Она со мной?.

— Это, конечно, железобетон… О, мои подъехали…

На набережной остановились несколько больших черных машин. Из них вышли люди, почти такой же внешности и темперамента, как и те, что провожали Карася. Впереди широко шагал крепкий невысокий мужчина с пудовой головой, вросшей в широкие вислые плечи. На нем был кожаный распахнутый плащ и желтый пиджак с черными брюками, которые заканчивались обрезанными резиновыми сапогами. На ходу мужчина развесил в стороны свои толстые сильные руки.

— Карась. — мужчина крепко обнял Карася.

— Добрался?

— Есть такое. — ответил Карась.

— Не один. — мужчина скользнул по длинным деревянным ящикам.

— Впятером мы.

— Хапай, мужики.

Подошедшие мужчины подхватили ящики и поволокли их к машинам.

— А вы чего? — спросил мужчина у Егора. — Пойдем у нас переночуете.

— Мы в гостиницу. — сказал Егор.

— А я про что…

— Пойдем — улыбнулся Карась. — Вы Барселонова Григория Степановича не бойтесь…

— Это пока — рассмеялся Барселонов.

— Разве что… — Егор не хотел соглашаться, но посмотрел на озябшую Мию.

— Мы до утра.

— А забесплатно кто вас дольше держать будет. Ты не Чубайс а я не электорат чтоб за фуфу работать.

Порт Крашенинникова от края до края проехали в минут пять по горбатой с треснувшими пятками подъемов дороге. Потом были железные ворота в свете сильных ламп и длинный сад, взявший темно-синее небо в венозную сеточку дрожащих ветвей. Когда выбрались из машины, Егор увидел здание блеклой архитектуры со стенами, выложенными крохотными квадратами плитки. Такие строили в 70-е годы и размещали в них жилые дома, цеха, пансионаты и пионерские лагеря. Скорее всего это был бывший пионерский лагерь. Прямо у широкого низкого крыльца в круглой чаше на постаменте стояла крупная спортивная девушка в длинных свободных шортах. В таких Мария Лазутина выиграла олимпиаду 1956 года а слесарь Вострецов гонял по коммунальной кухне свою жену. А еще было весло.

— Нравится? — спросил Барселонов, увидев интерес Егора.

— Черт его знает.

Хорошо отвечаешь. Пристрелочно.

Егора с Мией разместили на первом этаже. Если это и был когда-то пионерский лагерь, поработали над ним изрядно. Лепнина, позолоченные плинтусы и люстры похожие на перевернутые канделябры, свисающие с потолка. Общее впечатление портило разве что батарея парового отопления, по какой-то неведомой причине зависшей в немом недоумении под потолком.

— На память оставил. — сказал Барселонов Егору, когда они шли по коридору. — Шабашка — это кака.

Барселонов открыл дверь с бронзовой львиноголовой ручкой.

— Поесть принесут. Это пульт от телека.

Барселонов указал на палку с захватом на конце.

— Нам бы утром в геологоразведку. — сказал Егор.

— Отвезут. — ответил Барселонов.

В дверях стоял Карась и подмигивал Мии пока его своим плечом не закрыл Барселонов.

— Все. Спите. — Барселонов закрыл дверь. Егор и Мия остались одни.

ГЛАВА 2

ОН, ОНА И КОЕ-ЧТО ИЗ ГИПСА

На втором этаже, в кабинете Барселонова, прямоугольной, отдававшей канцелярией комнате, раскрыли ящики.

— Еле перехватил — хвастался Карась. Он сидел за столом и ел впопыхах с мятой серой газетки колбасу и хлеб.

— Чечены теперь все подряд гребут.

Барселонов держал в руках узкую зеленую трубу с робким едва заметным раструбом. В открытом ящике рядом с пустым отделением лежала стройная желтая с плоским кончиком и низкой талией граната. Барселонов вставил ее в трубу, поднял вверх планку прицела и прицелился поверх Карася в темное окно.

— Хорошо. — с наслаждением поцокал языком Барселонов и снял гранатомет с плеча.

— Чеченам значит Слон продает? — спросил Барселонов, укладывая трубу и гранату назад в ящик.

— Я бы не продавал. Нет здесь того что надо.

Барселонов не согласился.

— Что ж. Они деньги дают.

Карась вытирал тонкие губы пальцами.

— Телевизор ты смотришь? Пацанов наших столько положили.

— Это не мой мир. Я за него не в ответе.

Барселонов закрыл ящик и поднялся на ноги.

— Сами разберутся. У нас своих дел. Вот где!

Барселонов отодвинул стул и сел напротив. Карась вытер руки о куртку и достал из нагрудного кармана бумажную трубочку перевязанную ниткой. Он протянул ее Барселонову.

— От Слона.

Барселонов поддел ногтями нитку и развернул узкую бумажную ленту с одним неровным краем. Первый раз прочитал быстро, почти не вдумываясь, потом посмотрел на Карася, прищурился и еще раз внимательно перечитал полученное послание. Сложил бумажку и положил ее в карман.

— Нехорошо — заметил Карась. — Жить маляве долго нельзя.

— Я сам решу… — отозвался Барселонов. — Давай лучше выпьем. Банджо! — крикнул Барселонов..

Высокий парень с бессмысленным лицом принес на жостовском подносе бутылку «Финляндии», два старорежимных лафитника и горсть ирисок «Золотой Ключик». Барселонов разлил водку. Карасю по краю, а себе вполовину. Выпили стоя. Карась ухнул как в трубу. Барселонов в два широких глотка. Карась развернул ириску, положил в рот, а фантик скрутил жгутом и бросил на поднос.

— 25-й завтра обратно пойдет.

— Мг. — рот Барселонова связал Золотой Ключик. — Пусть идет. Мы и ему кое-что докинем. Слону в обратку.

— Хорошо. — Карась широко зевнул. — Если правильно обернемся. Завтра к вечеру домой.

— Зачем? — Посидишь тут. Я как раз на рыбалку собрался. К каперангу на СОПЛО.

— Слон написал?

Барселонов покачал головой.

— Проблемы там у него… Следующие недели может быть неспокойно.

Карась вцепился взглядом в лицо Барселонова. Изучал внимательно. Барселонов взгляд-удар держал крепко как боксер-перворазрядник.

— Как скажешь — наконец улыбнулся Карась. — Ты за все мазу держишь.

— По закону так.

— Так я и не возражаю.

Барселонов и Карась снова выпили и Карась спустился вниз, прошел мимо двери с львиноголовой ручкой, в конец коридора, где у него была своя комната без такой ручки. Когда все начиналось году эдак в 1988, Карась вместе с Барселоновым были двумя авторитетными ворами. До того как государство крякнуло и понеслось вниз. Воровали, мошенничали и бегали от Левиафана, чтобы не сгубить живую воровскую душу. Но все начало закручиваться в другую сторону и это не нравилось Карасю. Не так…

Карась захватил свитер крестом и снял его через голову. Татуировками был разделан от шеи до талии. Купола, звезды и изуродованные расплющенные пальцы в перстнях. Карась расстелил узкую пружинную койку накрылся тонким синим одеялом с черными полосами. Засунул руки за голову и сделал слоновьи ушки. Думал. Надо было ему крепко думать.

Не так… Они подмяли рыбзавод в 1989 и после этого началось расстроение в голове Карася. Барс завел себе бухгалтера, костюм, узелок тупых английских слов и Шершавкина. Через него проник и заполонил собой всю администрацию, подсадил милицию на денежный крючок. Карась совсем перестал узнавать старого друга. Нет, в общак, Барс платил исправно и воровской порядок вроде бы держался. Но, как для себя понимал Карась, скорее по обычаю чем внутренней убежденностью. Более того, Карась замечал как из Барса, знакомого старого Барса, с которым вместе вытянули все 5 лет в солнечном полярном Карачуе вырастал Барселонов Виктор Степанович хозяин Порта Крашенинникова. Державный муж с неясным прошлым, но светлым государственным будущим. На протяжении нескольких лет наблюдал Карась как врастает Барс в ту самую страшную вражескую машину, по собственному желанию, радостно и со свистом. Когда на материке подвернулся Слон со своими ребятами и нулевым километром контрабандного золотого пути через Камчатку в Америку, Карась сам попросился уехать и Барс его не держал. Но и у Слона Карасю было неуютно. Зря он туда мылился. Перечеркивали старый закон. Человеческая жизнь стоила не больше чем пуля на нее потраченная. Воры больше не боролись с государственной силой. Не мешали ей. Смывали с себя воровской стародавний смысл…

Скрипнула кровать и Карась опустил на пол ноги. Не спалось. На столу нашел сигареты. Пододвинул к окну табуретку, вырвал из глянцевого показательного журнала лист с полуголой бабешкой в фиолетовых легинсах. Свернул бабешку в рожок, сел у окна и закурил. Серые хлопья пепла сощелкивал в рожок. За окном вокруг гипсовой девушки густела особая камчатская ночь. С гладкой сияющей чернотой и здоровенной луной желтого ньюйоркского цвета. На голову девушки сел черный ворон.

— Опять ты — восхитился Карась. — Не спится…

Он постучал костяшками пальцев по стеклу.

— Димедролу с пивом лясни. Я знаю.

Ворон как будто его услышал. Прохлопался крыльями и втянулся в ночь. А дальше папироса изо рта Карася упала прямо в рожок.

— Что такое?

Он увидел как гипсовая статуя сняла с плеча весло. Покачала головой, разминая шею и спрыгнула с постамента. Большая ладонь коснулась влажной с камешками земли. Девушка поднесла ладонь к лицу и с улыбкой, разомкнув наконец свои губы, вымазала щеку. Она увидела пустое окно с горящим светильником. Это немного смутило гипсовую девушку, но все же она решилась. Закинув весло на плечо, она зашагала в сторону сада. Девушка остановилась на берегу искусственного пруда с темной водой, расчерченной пополам лунной пунктирной дорожкой. Весло легло на траву, потом послышался треск и в облачке белой пуховой пыли рядом с веслом упали гимнастические шорты, а за ними и майка. С затаенным восторгом и внутренней дрожью шла девушка по глинистому дну, погружаясь в холодную, едва ли нулевую воду. Наконец, когда вода покрыла плечи, девушка остановилась. Вытянула руки лодочкой и бросились вперед, утонув на какое-то мгновение в стаях встревоженных брызг. Девушка умела плавать. Сделав несколько сильных взмахов, она повернулась на спину и медленно, едва шевеля крупными ступнями поплыла к противоположному берегу, в сладкое никуда. Блаженство закончилось внезапно. Черное беззвездное небо разрезал серебряный узкий клинок. С невероятной для любого метала гибкостью, он связался в широкую петлю, нырнул в воду. Петля затянулась на теле девушки и вырвала ее из воды. Подняла вверх и поверх сада по широкой дуге понеслась назад. Постамент вздрогнул, просев под вновь приобретенной тяжестью. Клинок унесся назад к пруду, чтобы почти мгновенно вернуться назад, хлопнуть веслом по гипсовым мокрым ягодицам и бросить к ногам гипсовую майку. Когда входные двери открылись и по ступенькам вниз сбежал всполошенный Карась, девушка стояла неподвижно на постаменте, весло закинув на плечо.

— А?А? — закричал Карась.

— Что а? — Барселонов в тапочках и в японском халате, расписанном драконовскими лебедями, стоял на крыльце и отчаянно пытался запахнуть разбегающиеся из-под пальцев полы халата.

— Говорю же тебе! — взвился фальцетом голос Карася. — Стояла, стояла, а потом спрыгнула.

Барселонов, наконец, справился с недисциплинированным халатом. Он сошел вниз и приобнял Карася за плечи.

— Ладно, братан… Переутомился… Понимаю. Пойдем еще вспрыснем.

— Это Кутх. Точно он. Он ко мне еще на катере привязался. — Карась освободился от объятий Барселонова.

— Кутх? Какой Кутх?

— Кутх бросил в океан землю и получилась Камчатка.

— Остановись, Карась… Ты что, в самом деле. Потешки тюленя Кешки закончились во втором классе.

Барселонов посмотрел на Карася, кружившего вокруг постамента, и добавил.

— Ну у тебя после первой ходки… Карась… Да, постой ты.

Барселонов хотел остановить Карася, но тот остановился сам.

— А? А. Что я говорил. Сюда, сюда, гляди.

— Да что с тобой такое…

Барселонов подошел к Карасю и посмотрел туда, куда показывал Карась.

— Трусы где? Где я спрашиваю? У нее здесь трусяки были.

— Глохни, ты… — Барселонов смотрел на статую. То что он видел было по-настоящему бесстыдно. Округлые сильные бедра ничего не скрывали. В изгибе идущем вверх от сомкнутых колен были беззащитная смелость и манящий призыв.

— Что? Как?

— Как. Как. — проворчал Барселонов — Не по-пионерски. Как?

Егор не спал. Лежал в темноте и смотрел ОРТ. После убийства Листьева на нем не было рекламы, а передачи и фильмы стали мрачны и злы как времена вокруг. Горизонт 305-Д с выпуклым кинескопом и горбатой задней крышкой светился ядовитым, туманящим голову, светом. Показывали черно-белый глухой от безнадеги американский фильм времен Великой Депрессии. Егор опустил руку вниз. Нашарил дистанционный пульт с захватом. Нужно было дотянуться до выдвижного ящика с продольным рядом кнопок. Егору нужна была 4 кнопка. По ночам на НТВ крутили боевики. Переключиться удалось, но изображение «снежило» и шло полосами. Егор подошел к телевизору. Вытащил ящик и стал крутить колесико настройки.

— Эй. Эй. Геолог. — услышал Егор негромкий голос. В дверях стоял Карась и махал рукой. Егор прошел мимо кровати, на которой лежала, накрывшись с головой, Мия. Вышел в коридор и прикрыл за собой дверь.

— Что-то случилось? — спросил Егор.

— Как сказать?

Егор посмотрел направо. В коридоре стоял Барселонов.

— У вас все нормально? — спросил Барселонов.

— Нормально.

— Покушали?

— Спасибо. Все было очень вкусно.

Возникла пауза, когда Барселонов, Карась и Егор смотрели друг на друга одинаковыми ничего на понимающими глазами. Егор полез в карман.

— Вот… Конечно денег у меня немного. За постой.

— Да положи ты этот кошелек. — брезгливо поморщился Барселонов.

— Ничего необычного не заметил.

— Заметил. Тут все необычно.

— Ага — тихо заволновался Кирилл.

— Говори. — сказал Барселонов.

— Глухой порт… Жопа так сказать мира… И такое богатство вокруг.

— А — махнул рукой Кирилл. — Ничего он не знает.

Барселонов заметил.

— И что… Ты в суть гляди а не в географию. Иное лицо как жопа, а тут жопа как лицо.

— Это надо обдумать — ответил Егор.

— Вот. Вот. Жми жмикалку во славу науки… Пойдем, Карась.

— А нам завтра… Нам в гео…

— Машина в девять. Не опаздывайте.

Барселонов и Карась пошли к лестнице.

— Так в чем дело-то. — окликнул их Егор.

— Если бы мы знали. — неопределенно отозвался Барселонов.

В комнате Егор сел напротив кровати Мии. Отбросил в сторону одеяло. Егор старался говорить тихо, но так чтобы это выходило очень громко. Воспитательно.

— Если бы не Мужик. — в руках у Егора был широкий нож в потертых неприметных кожаных ножнах и ручкой обмотанной синей удушливо пахнущей изолентой.

— Этот Барселонов… Да он бы эту гипсовую дуру из гранатомета расстрелял… Я же просил, Мия.

Мия тоже шептала в ответ. Почти также громко.

— Я думала никто не увидит. Она так хотела искупаться.

— Искупаться. Искупаться. Я запрещаю. Слышишь. Я запрещаю. Никто не должен знать.

— Кудахтахтах. Ты такой смешной, Егор.

— Значит так — разозлился Егор. Он лег на кровать и пытался выдернуть из-под себя одеяло. У него ничего не получилось и тогда он накрылся дистанционным управлением.

— Егор. — позвала Мия.

— Молчи.

— Я больше так не буду.

— Вот я тебе и поверил.

— А себе?

Егор услышал короткий смешок. Он повернулся к Мие спиной и накрыл голову подушкой.

ГЛАВА 3

ЭТОТ ПРОСТО ДУШНЫЙ ПОНЕДЕЛЬНИК

Утром Мия проснулась первой. Чтобы не разбудить Егора, она осторожно прошла мимо его кровати и выглянула в окно. Намечающееся утро рисовало в водянистом небе грязным серым снегом городских обочин бесформенные завалы дождевых облаков. Мия увидела Карася. Он сидел на ступеньках крыльца в бежевом караульном тулупе с кучерявым воротником и скорее всего не ложился вовсе. Мия умылась в ванной с готическим смесителем и круглой розовой ванной по ошибке вместо веселой сауны въехавшей в бывший пионерский лагерь. Мия вернулась в комнату. Натянула джинсы, свитер с высоким горлом и джинсовую вареную куртку. Оставалось только влезть в ботинки и осторожно прикрыть за собой дверь. Мия уже была на полпути к успеху, когда услышала.

— Мужик следит за тобой.

— Я буду вести себя хорошо.

— Сомневаюсь — сказал Егор.

— Это твоя вечная проблема, Егор.

— Очень самоуверенное заявление для двенадцатилетней девочки.

Мия лукаво подмигнула Егору.

— Но мы то знаем, что у этой девочки большое прошлое.

Егор поморщился.

— Фу. Ты говоришь как…

Мия притворно закрыла уши…

— Не хочу. Папа не разрешает мне слушать такие вещи.

— Тогда слушайся, папу.

— Я буду вести себя хорошо. — повторил Мия.

Егор не ответил, лег на кровать и стал смотреть в потолок. Он сомневался. Мия вышла на крыльцо и присела рядом с Карасем.

— Что это с ней. — рассмеялась Мия, показывая рукой на статую.

— И я о том же… Удивляюсь. А я не хочу удивляться.

— Почему?

— Я хочу понимать. — откликнулся Карась.

— Зачем?

Карась наконец посмотрел на Мию.

— Ты кем хочешь быть?

— Почему хочешь? Я уже есть.

— Ага.. — Кирилл помолчал. — Ты это… Я с детьми не очень… Как с бурундуками… В смысле не часто сталкивался.

— Это плохо.

— Теперь уж и не знаю… — Кирилл поднялся.

— Пойду… Днем все равно они побоятся вернуться.

— Кто? — спросила Мия.

— Кто… — Кирилл хотел сказать «трусы» но подумала, что у них и так вышел какой-то сумасшедший разговор, поэтому покривил душой.

— Кто? Кто? Не трусы же…

— Почему нет. — невинно поинтересовалась Мия.

— В смысле — переспросил Карась.

— Раз они ушли. Должны когда-нибудь вернуться.

— Ты сейчас по серьезке?

— Мне 12 лет. Мне можно серьезно. — ответила Мия.

Медленно оплывающий невыспавшийся мозг Карася спас салатовый «козлик» с брезентовым верхом и надсадным громким двигателем. Он въехал на площадку перед крыльцом, обернулся один раз вокруг статуи и остановился прямо перед Карасем и Мией. Из машины выскользнул человек в армейском камуфляже и белой рубашке с рябым коровьим галстуком.

— Кирилл Андреевич.

— Карась — Карась молча осмотрел протянутую бело-розовую руку.

— Ты что это, сявка… Помни с кем толкуешь. Какой я тебе, Кирилл Андреевич.

Человек в камуфляже не смутился, лишь бережно спрятал руку в карман. Как хрусталь бархоткой окутал.

— А я вас знаю. — сказала Мия. — Вы Шершавкин?

— Все так.

— Иди. Зови батьку — сказал Карась Мие. — Вместе с Шершавкиным поедете.

— Вам в город?

— Мы в геологоразведку.

— Гут. Через полчаса махнем.

— Вы очень полезный человек. — сказала Мия. — Вор знай свое место… Кандидат. Самое то, чтобы колбасу заворачивать.

Карась громыхнул особым кастрюльным смехом. Обидным и злым.

— Иди, иди. — подтолкнул он рукой Мию. — Буди батьку.

Мия побежала к Егору, а Шершавкин обойдя полукругом Карася в тулупе, побежал к Барселонову. Тот сидел в кабинете, по-утреннему расшпиленный, но всегда деловитый. Шершавкин приоткрыл дверь и выскользнул из коридора в кабинет.

— Виктор Степанович. На секундочку.

— Заходи. — махнул рукой Барселонов. — Стул цепляй.

Шершавкин взял у стены стул и поставил его напротив стола Барселонова.

— Слышал, что у нас было? — спросил Барселонов.

— Нет.

— Бабу гипсовую видел?

— Конечно.

— Трусы у нее пропали. Прикинь.

— Кошмар. — делано восхитился Шершавкин. — Ищете.

— Черт его знает. А надо?

— Для порядка, обязательно. — ответил Шершавкин. — Виктор Степанович… Мне на недельку в Медвежий Бор. Вот так.

— Что такое?

— Бабка померла. Квартиру надо оформить пока сеструха не перехватила.

— Вот ты… Когда наешься… Все мало…

— Так ведь моя бабка.

— И сеструхина.

— Но и моя. Как так. За ради памяти должен расстараться… Виктор Степанович.

Шершавкин сделал жалостливые глаза.

— Убери их к лешему. — увидев это Барселонов замахал руками. — Неделя?

— Никак больше… — клятвенно прижал к груди Шершавкин. — У нас избирательная гонка. Сами знаете.

— Знаю. — Барселонов открыл выдвижной ящик стола и бросил на стол бумажную трубочку.

— Читай. Хочу знать, что думаешь.

Шершавкин развернул маляву, пробежал взглядом, аккуратно вернул ее на стол. После этого Шершавкин сложил руки и положил их на сжатые крепко колени.

— Виктор Степанович…

— Ну…

— Решать, конечно, вам…

Барселонов раздраженно стукнул по столу.

— Да не телячь, ты…

— Слон достаточно нужный человек, чтобы его уважить. — осторожно заметил Шершавкин и заторопился, чтобы забросать словами, как камнями, чтобы не осталось у Барселонова ни сил, ни желания что-то возразить.

— Как здорово все у нас проворачивается, Виктор Степанович. Если изберусь. В Москву пролезем, будь она не ладна… Зачем нам со Слоном раскардаш и палево.

— Палево… Ты феню не трогай, комсомольский.

Шершавкин сделал вид что держит в руках что-то тяжелое и с бережением поставил это на стол.

— Все. Видите поставил…

Замолчали. Барселонов спрятал фабульную бумажку в ящик.

— Я тебе зачем это сказал. — Барселонов закинул локти на стол. — Ты, Шершавкин, пока гешефт свой знаешь, кремень, не отрицаю.

— У нас выгода общая, Виктор Степанович.

— Потому и делюсь с тобой.

Лицо Шершавкина стало твердым и серым как у преподавателя информатики в областном вузе.

— Надо уважить Слона, Виктор Степанович. Нам это очень нужно.

— Специально так говоришь?

На мгновение больше чем нужно оставалось твердым лицо Шершавкина. Потом оно разлетелось в улыбке.

— Конечно, специально, Виктор Степанович. Что ж мы, звери? Это я так. Для дискуссии. Ну вы понимаете?

— Нет, Шершавкин, уже полсуток ничего не понимаю.

У козлика Шершавкина ждали Мия и Бекетов.

— Бекетов — представился Егор. — Это… моя дочь Мия.

— Уже знакомы. Острые у тебя зубки. Забирайтесь.

— Значит к Понедельнику? — кричал Шершавкин, заглушая шум мотора. — А чего во вторник? — и смеялся глупой шутке. — А зачем?

Егор отвечал.

— На Пенжин.

— Так зачем? Кому сейчас это нужно? У Понедельника с 93 живых денег никто не видел. Если бы я ему чебуречную не помог открыть, накрылась бы вся ваша геологоразведка.

— А вы кто здесь? — спросила Мия.

— Почти все. Правда. Правда. По комсомольской путевке приехал. Комсоргом работал. На 19 партконференции сидел в партере.

— А теперь?

— А теперь капитализм… Ха-ха-ха. Гляди, кнопа, как шерсть лезет я и кепку не снимаю, боюсь рога вылезут. Тпру. — издал губами предупреждающий звук Шершавкин. Он остановил машину.

— Приехали? — спросил Бекетов.

— Погоди… Слышь, ребята. А почему я это вам все рассказываю? А?

Шершавкин переводил недоуменный взгляд с Егора на Мию. Мия пожала плечами. Егор отвернулся и стал смотреть в окно. Шершавкин снова завел машину и до самой Геологоразведки не произнес ни звука.

— Приехали.

Они остановились у желтого здания с треугольным портиком. На нем висел круглый ветшающий герб..

— Странные вы, ребята. — бросил на прощание Шершавкин.

— Как все. — ответил Егор.

— Как все — повторил Шершавкин.

Начальник Геологоразведки Иван Понедельник был скор на разлуки и быстр на встречи. Не смотря на годы, был он по-студенчески худ и быстр, а когда говорил то нервно поглаживал энергичную шкиперскую бородку и не всегда доверял тому, что говорил.

— Стойте! Вы же Бекетов? — после крепкого рукопожатия и разглядывания документов вскрикнул Иван. — Тот самый Бекетов? Стойте. Ничего не говорите. Дайте лично пошурую.

Понедельник задумался.

— Не клюет. Опять мимо. Обойдем мозжечок. В сторону гипофиз. Нырнем в левое полушарие. И… и… есть! — Иван радостно открыл глаза. — Есть. Таинственные минералы Памира. Геологический Вестник 94 год. Номер 5.

— Номер не помню. А так все верно. — согласился Егор.

— Стойте. Стойте. Стойте. Страница 137. — зажмурился Иван. — Наличие слюдяных оконцев косвенно подтверждает теорию профессора Минского. А?

Понедельник уселся за стол, на котором на нескольких Шершавкиных, те которые Вор знай свое место, лежала кучка разноцветных резиновых сланцев, чтобы тут же вскочить.

— А они еще мне… Вам. Не верили маловеры-мыловары. Все же подтвердилось?

— Опытным путем установлено. — кивнул Егор.

Понедельник снял трубку телефонного аппарата. Покрутил диск.

— Бердяев, ты? — в сторону Егору. — Мой бывший заместитель. Теперь мыло варит. — и снова в трубку — Знаешь, кто у меня? Бекетов. Таинственные минералы… Есть, есть там слюда, лавочник. Что мне твои выкладки, когда у меня Бекетов.

Понедельник бросил трубку.

— Вы не смотрите, что я его предателем. Это я так. В рамках дискуссии. Он отличный геолог. Про авачиты слыхали? Он в том числе. А мыло? Что мыло? Наукой сыт не будешь.

— Деньгами тоже — заметил Егор.

— В точку. Прямо по дну зашкрябали. — подхватил Понедельник. — Вы себе вообразить не можете… Что, Егор Юрьевич, начальником пенжинской экспедиции, а? Народ там лихой, опытный, но без царя какого-либо самого завалящегося в голове. Полгода требовал от них образцы горючих сланцев и видите? — Понедельник указал на кучу китайских тапочек, лежащих на столе. — Что они мне презентовали. А места там миллионные. Золото, платина в россыпях. Шлихтуй не хочу. А авачиты? Камчатские копи царя Соломона… Камчатка, Камчатка. Зыбкий, мифический край. Не пожалеете, Егор Юрьевич.

Понедельник быстро превратился в вербального живописца и проглатывал окончания.

— А горы, а вулканы. Гейзеры. Все же доверчивое, как собака ластится. Воздух, кувалда не возьмет. Охота, рыба и земля, земля, Егор Юрьевич. Для геолога это Эдем. — провозгласил Понедельник.

Егору стало душно. Он потянул воротник своего лирически растянутого свитера. Понедельник наяривал дальше.

— В экспедиции домики щитовые. Будет где с дочкой разместится. Печка есть, стены есть, окна есть. Крыша!.. Есть. А виды, виды. — зачастил Понедельник. — Третьяковка сдохнет от зависти.

— Техническое обеспечение экспедиции? — спросил Егор. — Оборудование, люди. Там ведь шахта?

Сразу стало прохладней. Понедельник замолчал, обошел стол и сел. Наверное перебирал бумаги. Было такое обиженное молчание, что Егор не выдержал. Ему стало жаль престарелого романтика.

— Вы не беспокойтесь. Я примерно представляю: полумертвая техника, дрянная связь, люди с обочины, деньги, конечно, будут.

— Конечно.

— Конечно — мягко и не веря, повторил Егор. — А знаете я почему то согласен.

Понедельник искренно удивился. Немного сдулся и толстыми сильными пальцами сгреб нестриженую челку в сторону к правому уху.

— Да?

— Да. — под Егором заскрипел исцарапанный стул с тощей подушкой. Он поднялся.

— Да!

— Почему? — Понедельник не верил своему счастью.

— Так иногда бывает. Когда виды решают все.

Когда Егор вышел из кабинета, он сказал Мие.

— На самолете полетим.

— Здесь есть аэропорт? — спросила Мия. Они вышли из желтого с колоннами здания. Егор огляделся. Они стояли на вершине асфальтированного холма и весь Порт Крашенинникова был перед ними. Город просыпался на холмах вокруг бухты щитовыми домиками, кирпичными трубами котельных и рядами серых хрущевок.

— Мне кажется здесь нет аэропорта. — заметила Мия.

— Мне кажется, самолеты сбрасывают с воздуха все необходимое и летят дальше.

— Забыл у Понедельника спросить. — сказал Егор.

— Спросишь у вторника. — повторила глупую шутку Шершавкина Мия.

Егор закинул вещмешок на спину и они пошли вниз мимо асфальтовых амебных пятен разбросанных на пыльной и узкой пешеходной дорожке. Навстречу им шла пожилая женщина в драповом пальто и белом пуховом платке. В руках она держала авоську с буханкой черного хлеба, куриной ножищей торчащей наружу и потрепанной книжкой «Нового Мира».

— Извините. Не подскажите где здесь аэродром?

— Здравствуйте! Вы из Москвы? — спросила женщина, предварительно настраиваясь на лирический лад.

— Почему из Москвы? — высунулась Мия. — Из Череповца.

Легкая тень сожаления скользнула по лицу женщины.

— Тогда вы как дома. Это вам на футбольное поле. Сейчас повернете направо и все время прямо мимо-мимо. А вы и вправду не из Москвы? У вас такой интеллигентный вид. — не сдавалась женщина.

— А что в Череповце нет интеллигентов? — опять высунулась Мия.

— Мия! — Егор зло посмотрел на девочку.

Женщина пожала плечами.

— Мало ли куда кого надует. Меня вот тоже занесло. 38 лет назад. И все никак не прорасту… — жалко улыбнулась она. — Почва негодная… А вам на футбольное поле. Извините.

Женщина пошла вверх к желтому дому. Весь ее вид, сломленная спина, покачивающийся бело-голубой уголок «Нового Мира», россыпь мелких пятен засохшей грязи на полах пальто выражали разочарование и покорность.

— Негодная почва. — проворчала Мия. — Негодные мысли.

— Ты можешь помолчать. — зло бросил Егор. — Ты такая циничная что иногда мне кажется это я должен быть тобой.

— Я просто говорю правду.

— Твоя правда ранит сильнее лжи.

— Приятно познакомиться товарищ Сборник Афоризмов. Я госпожа Коллекция Смыслоффф. Ой, Егор. Смотри какие…

Прямо перед Мией на дороге, вокруг железного штыря, вбитого в землю, гуляло нескольких белых лохматых коз и двое крохотных потешных козлят.

— Мия. — Егор посмотрел по сторонам. Рядом никого не было. Тогда он заговорил погромче.

— Мия! Ты где? Я за Мужиком.

Егор раскрыл куртку и сделал вид, что достает из ножен, висящих на поясе, нож с ручкой обмотанной изолентой. Козы шарахнулись в сторону, но не из-за Егора, а потому что один из козлят вдруг встал на задние лапы, прошелся ламбадой и сказал.

— Может останемся… Смотри как здесь здорово.

— Ну и оставайся! А я пошел. Он широко зашагал в сторону зелено-желтого неровного поля, на котором стояли ржавые футбольные ворота и между ними несколько старорежимных самолетов. Егор не оглядывался. Он знал. Мия идет за ним.

ГЛАВА 4

ШЕРШАВЫЕ ДРИМЫ

Пилот Уклонов — грузный человек с вислым носом и железными (как советская мясорубка и программа Время в 21:00) зубами должен был доставить в Тайшин 500 неспокойных пассажиров — желтых короткоклювых цыплят. Их вырастили в Оклахоме, документами снабдили в Сингарпуре, а на Камчатку ввезли из Словакии как партию широкоузких подшипников для сталелитейного комбината в городе Кондрово Калужской области. В Тайшине Барселонов замыслил птицефабрику и прямая честная поставка через таможню и льготы общества слепых обезденежили бы все предприятие в самом начале. Цыплята в квадратных рештчатых ящиках второй день пиликали а тонких нервических струнах Глущенко Екатерины, приставленной Барселоновым к пернатым космополитам. С мешком комбикорма, в туфлях а шпильке, газовом платке и длинном пальто (Екатерина трудилась в секретариате рыбзавода), ходила вокруг поставленных друг на друга ящиках, кормя прожорливых министервятников и свое воображение. Как она ловко развернется на 75 долларов. Их посулил ей Барселонов, за сопровождение ценного груза. Цыплятам было все равно. Они только что кругосветку впилили не хуже Крузнштерна. За это его сделали памятником, а цыплята могли рассчитывать в лучшем случае на вертел в арабской шаурме с дагестанским акцентом. Но не на это пеняла Глущенко Екатерина Шершавкину, когда тот объявил, что он забирает не только пилота Уклонова но и ЯК.

— Як ЯК? — выговаривала Глущенко Екатерина. — Виктор Степанович… Цыплята..

— А вы на Птеродактиле… Сели и вышли в Тайшине. — всякую гадость Шершавкин компенсировал честным искренним лицом.

— Как сели? Как вышли? — Глущенко Екатерина выдирала шпильки из футбольного поля, пытаясь нагнать Шершавкина и Уклонова. Те шли к Яку.

— Коля. Коля. — Глущенко Екатерина обратилась к Уклонову.

— А что я могу, Катя. — ответил Уклонов. — Я лошадь. Кто сел тот и съел. Как то так…

— Екатерина Пална вам налево. — Шершавкин указал а облупленный По-2. Он выполнял функцию рейсового автобуса между Портом Крашенниникова и Тайшином.

— Серегин. — крикнул Шершавкин. — Прибери пассажиров.

Серегин — высокий нестриженный мужик в короткой летной куртке, заматывал скотчем деревянную стойку, разделявшую верхнее и нижнее крылья биплана.

— Ой — тихо ойкнула Глущенко Екатерина, прикрывая рот газовым платком.

— Что хотите? Я на этом не полечу. Он на скотче?

— Не на честном слове же? — обаяшка Шершавкин скользнул по Глущенко Екатерине святой своей простотой. — Возьмешь Серегин.

— Билеты есть? — откликнулся Серегин. Без билетов не возьму. Я на Россию работаю.

Шершавкин вздохнул. Были иногда и для него непреодолимые препятствия.

— Вот. Екатерина Пална. — обернулся Шершавкин и Глущенко Екатерине. — Это вам на билеты. Серегин, корешки проверю!

— Себя проверяй. — огрызнулся Серегин. — А меня Уголовный Кодекс проверял. Не чета тебе, парняга.

— Вот и славненько. — сказал Шершавкин. — Ну, ну, Екатерина Пална.

— Я боюсь. — всхлипнула Глущенко Екатерина.

— И я боюсь. Не боится Екатерина Пална только Серегин и звездное небо под ним.

Шершавкин и Уклонов пошли к красавцу Яку, а к Глущенко Екатерине подошел Серегин.

— Пойдем Катя. Я тебе помогу. Будете у меня как шпроты в банке. В смысле без волнений.

Серегин таскал веселые говорливые ящики, когда к нему подошли Бекетов и Мия.

— Вы на Пенжин? — спросил Егор.

— На Тайшин… В Пенжин мне не зачем. — буркнул Серегин.

— Я новый начальник экспедиции. Вот направление.

Серегин ознакомился с направлением Понедельника.

— Что ж раз так. — согласился Серегин. — Закину вас на Пенжин. Раз так. Только не одни полетите. В компании.

— Помочь? — спросил Егор.

— Помоги. Дочка?

— Дочка. — вместо Егора ответила Мия.

— И ты хватай. — распорядился Серегин. — Они балаболистые, но легкие.

— Я два возьму.

— Хоть три.

По футбольному полю бродил низкий, прибитый к земле, усталый ветер. Шершавкин закрывался от него капюшоном. По спутниковому телефону он разговаривал с Барселоновым. Эта машинка появилась у него пару месяцев назад. Несколько штук прислал Слон с материка. Нужный человек. Нужный. Как такого не уважить.

— Что? Виктор Степанович… Трусы нашли? Какие?… Наверное купаться захотела… Шучу, шучу… Так я 28 к вечеру буду. Я позвоню из Медвежьего Бора. Кирилу Алексагдровичу привет.

Шершавкин вздохнул, положил трубку в отделение раскрытого ящика туда же вставил маленькую спутниковую антенну. Соединил две открытые половинки, получился пластиковый синий чемоданчик. Весил всего ничего. Нужный человек Слон. Нужный. Шершавкин летел на Яке. Самолет принадлежал Геологоразведке, но у Понедельника не было топлива и запчастей. Пилота Уклонова оплачивал рыбзавод Барселонова. Поэтому эти странные люди: молчаливый здоровый мужик и его дочка со школьным ранцем летели на Птеродактиле. Это почему-то сильно обрадовало Шершавкина. Он влез в Як и сидел напротив Уклонова. Пилот щелкал приборами, а Шершавкин как частый пассажир, уверенно полез под кресло и вытащил оттуда сложенный вчетверо розовый плед. Он укутал им ноги, откинулся назад, натянул капюшон пониже закрываясь от света, бьющего в передние стекла. Вдруг Шершавкин повернулся. Совсем неосознанно, будто какая-то сила потянула. В иллюминаторе Птеродактиля увидел дочку этого здорового мужика. Бекетов, кажется. Новый начальник Пенжинской экспедиции. Еще утром Шершавкин все прояснил у Понедельника. Это его город Порт Крашенинников. Мало кто еще знает, что это его город. Но, как говорится, дело за делом. Это Шершавкин понимал крепенько. Девочка в иллюминаторе показывала Шершавкину козу или победу. Думай, что хочешь. Шершавкин помахал в ответ рукой. Думать не хотелось. Спать хотелось. Желудок Шершавкина округлился в тяжелый чугунный шар и покатился вниз, спрямляя пищевод. Шершавкин сделал несколько сухих глотков. Самолет набирал высоту. Он чиркнул кружок вокруг аэродрома и лег на курс. Шершавкин одобрительно похлопал по плечу Уклонова и повторил безнадежную попытку вытянуть ноги. Сны у Шершавкина всегда выходили нездешними, не про жизнь. То есть не про его жизнь, а вообще… Глобально и трансцендентно. Такая куролесина стоеросовая, что и проснутся поскорей бы из-за непонятной жути. Но нет никакой возможности и желания. Затягивает. Интересно добраться до того чем все дело в конце концов закончится. Сегодня Шершавкин и заснуть толком не успел, как началось… Москва. Перрон Казанского вокзала. Шершавкин был в столице пару раз во время школьных каникул. Он так рассказывал… Выходит Шершавкин на перрон в черном костюме и леопардовой шкурой на плечах. На голове каракулевый пирожок как у Горбачева и завскладом из операции Ы. На груди 33 звезды Героя Советского Союза (по количеству прожитых лет). У Шершавкина ленинская бородка, сталинские усы и черная могучая шерсть на груди, как у актера Еременко в «Пиратах 20 века». Шерсть настолько бескомпромисна и мужествена, что пробила белую рубашку и растет себе на воле, подняв вверх галстук чуть ли не параллельно земле. На перроне, покрытым сусальным золотом, встречает Шершавкина все высшее общество. КГБ прикатило причем вместе с Лубянкой. Натурально вместе со своим мечтательным зданием. В окно вывесились, в парадном стоят. Все в серых костюмах, все серьезные, все толстолобики. Слева космическая станция «Мир» барражирует с нашенско-ненашенским экипажем. Приветствует Шершавкина самодельным плакатом: «All we need is CherChavkin». Частушки поют, на баянах из тюбиков жгут. Идет Шершавкин по перрону, а перед ним Ельцин и Клинтон красную дорожку раскатывают. Ликование кругом всеобщее. С неба плитки шоколада «Аленка» падают. Иногда кому-то в голову. Тогда поднимают бездыханное тело и санитары в костюмах австралийского металлического коллектива «ACDC» и оттаскивают в сторону. Раскладывают в живописном порядке на перроне. Создают натуру для художника Никаса Софронова. Тот малюет энергично и хватко. Полнит деталями картину: «Шершавкин и падшая Аленка». Но что это? Замерло безудержное веселье. Грациозно изогнул брежневскую бровь Шершавкин. Нахмурился и словно тень легла на светлый июльский день. На пероне хамит бездомный пес. Вертит куда хочет лохматым, похожим на саперную лопатку, хвостом. Резвится незапротоколированная душа. За псом с кривой хворостиной бегал коротенький пухлячок в ондатровой шапке и махеровым полосатым шарфом на голое тело. Пухлячок путал лохматого гуляку бантиками чмокающих губ и непонятными словами.

— Вот уд я тебя приватизирую, ваучер недоделанный.

И подошел тогда к нескладному пухлячку Шершавкин. Грозную поступь его шагов услышали и в далеком, заливаемом дождями и слезами, колумбийском городе Маконго и в сельпо деревни Трунцы Волковысского района и даже толстенький пухлячок их услышал.

«Эх, ты Егорка, нашь Гайдар, дорогой… Хорошо, что дедушка не дожил… Пожалела пуля старика… Кто ж так дела делает. Ты или бей или жалей. А ты на или залез и сидишь».

Шершавкин присел перед псом. Почесал за встревоженным ухом и гавкнул несколько раз осуждающе. Пес, как будто все понял, качнул несколько раз головой и удалился парадным шагом в сторону кипучих привокзальных ларьков. Сказал Шершавкин.

— Вот оно как надо Егорка. С людями на людском, с дворнягами на дворняжьем, с Америкой на боксерском, а ты хворостиной…

Хрустнула ветка и полетела вниз на голубые рельсы. Тут все закричали, зашумели флажками, захлопали. Громче всех хлопал Казанский вокзал. Он отрывался от земли и вместе с фундаментом подпрыгивал вверх. Шершавкин поднял вверх руки, пытаясь утихомирить всеобщее оживление.

— Друзья. — сказал Шершавкин и от его голоса треснуло далекое Маконго, а сельское сельпо в деревне Трунцы Волковысского района было погребено под завалами продавщицы Юлии Викарьевны Торбашинович.

— Друзья. — повторил Шершавкин. — У меня нет слов. Лучше послушайте классику.

Он достал из пиджака тонкую книжку «Из библиотеке культработника» и зачитал граду и миру 40 минутный разминочный доклад тов. Заборова «Об империалистических перегибах в ранних работах А. Б. Пугачевой на 23 конференции нелюбителей рыболовов».

Безудердюжные овации, вставания, обмороки и неконтролируемые процессы мочеиспускания прерывались чеканными формулировками доклада. На площади Трех Вокзалов Шершавкина ожидал торжественный кортеж. Вереница из свадебных карет, бронированных верблюдов, километровых мерседесов и разношерстные стада из арабских шейхов, тонконогих финансистов Уолл-стрит и много еще всякой шушеры. Шершавкин оглядел кортеж. Остановился на лимузине с открытым верхом. Оттуда проворно выскочил жирный шейх с бородой, черными очками в накинутой на голову простыней. Под возлюбленный стон московских толп. Шершавкин взобрался на плечи жирного шейха, сказал.

— Цоб цобе. — и поехал между красочными шевелящимися берегами из московского радостного люда. За собой на веревочке тянул Шершавкин международную станцию «Мир». Кортеж направлялся в Кремль на новогоднюю елку. От наслаждения Шершавкин почти проснулся. Смахнул каплю слюны накопившуюся в уголке губ. Посмотрел вниз. Летели над океаном в высоком безоблачном небе. Океан был нежным, не штормовым, как яблочный мусс в эмалированной глубокой миске. Шершавкин снова заснул, чтобы во сне проснуться. Он был у себя в доме на Зое Портновой 17. Снаружи это была обычная панельная хрущовка на три подъезда. На первом этаже одного из трех подъездов. Шершавкин выкупил все квартиры и устроил себе восьмикомнатную резиденцию. Ремонт сделал из того что осталось после ремонта Барселоновского лагеря. Очень и очень вышло. У дверей спальни была львиноголовая ручка той самой которой не хватило для комнаты Карася. И вот проснулся Шершавкин в этой спальне на круглой кровати с персиковыми простынями. Был он один. Хотя не один. С раскидистой люстры ползла вниз, прямо в его постель сестра его Лиза. С привычной головой в химической завивке и непривычными паучьими лапами. Лиза покачалась на шнурке выключателя и прыгнула вниз на кровать. Забороздила по кровати мелькающими быстрыми лапками, бормоча себе под нос.

— Опять в носках спит… Я же говорю идиот. Не дом, а помойка.

— Отвали — лениво сказал Шершавкин и бросил в паука Лизу подушку. Та в ответ взяла и исчезла. Шершавкин поднялся и подошел к высокому зеркалу в богатой завитушками раме. Из одежды на Шершавкине были только носки. Шершавкин осмотрел себя и поморщился, развернулся к зеркалу спиной и посмотрел назад. Вид был еще хуже чем спереди. Мягкое, слабосильное тело это полбеды. В нем Шершавкин ходил целыми сутками. Но сегодня он обнаружил кое-что новое. У него не было ягодиц. Вместо привычных посидевших везде и всяко полушарий, Шершавкин видел два лица Лиза разделенных срамной бороздкой. Не обращая никакого внимания на то, что происходит вокруг, они ругались друг с другом.

— Такого урода… Я тебе говорю.

— Да что ты мне рассказываешь. — возражала другая. — Какой урод. Хуже… Вырос до неба и козявки из носа до сих пор везде развешивает до чего палец дотянется. Фу. Зараза.

Шершавкин не выдержал. Хлопнул по Лизам ладонями. Раз. Два. Подпрыгнул и повернулся к зеркалу.

— Мотал я вас… Чики чики пук.

Шершавкин хотел показать зеркалу как и где он решил мотать, но до похабного жеста его не допустили Лизы. Они переехали на ладони Шершавкина и продолжали переругиваться прямо на его глазах.

— А теперь бабкину квартиру захотел.

— И не говори — подтвердила левая ладонь.

— Как сдристнул на Камчатку так и не навестил ни разу.

— Ты блин… Вы навещали — огрызнулся Шершавкин.

— Каждый месяц — завопили единовременно ладони.

— 10 числа… — не сдавался Шершавкин. — К пенсии.

Не желая слушать дальше, он сильно сжал ладони и понес их в ванную комнату под придушенный неразборчивый гул.

— Козел неблаго… — Шершавкин быстро скрутил кран с горячей водой и взял кусок малинового турецкого мыла и начал активно намыливать руки. Лизы стирались, медленно но неизбежно. Их лица растягивались, голоса становились медленными и в конце концов разъезжались в разные стороны, дробясь на слога, а потом и вовсе на неразборчивые звуки пока не вкрутились вместе с мыльной водой в дырку умывальника. Шершавкин похлопал свежевымытыми ладонями.

— Оп и нету поросяти. — сказал он сам себе.

Шершавкин с удовольствием почистил зубы, вытерся досуха, наконец, снял мокрые носки. Шершавкин открыл дверь ванной комнаты. Сделал шаг и провалился в глузую черную пустоту. Он оказался в длинной узкой трубе. Шершавкин расставил руки и ноги. Это остановило падение Шершавкина. Он ничего не видел. Было темно. Пахло противно, но чем-то знакомым.

— Эй! Эй! Где я? — закричал Шершавкин.

Сверху, далеко-далеко, ему ответили с хохотом.

— Ты дома Шершавкин.

Сверху на Шершавина надвигалось молчаливое темное страшное нечто.

Шершавкин проснулся. По-настоящему проснулся. Шершавкин освободился от капюшона и несколько раз глубоко вздохнул. Он промокнул рукавом потный лоб. Пилот Уклонов увидел, что он проснулся и крикнул.

— На месте.

Шершавкин увидел Медвежий Бор. 17 серых панельных пятиэтажек в пунктирном окружении отдельных частных домиков и административных параллелепипедов.

— Где садится? — крикнул Уклонов, оглядывая местность.

— Где хочешь.

Уклонов высмотрел вроде бы ровную площадку и умело посадил самолет. Шершавкин выбрался из самолета и курил, отгоняя сигаретнцм дымом последний бестолковый сон.

— Далековато. — сказал Уклонов.

— Что.

— До города говорю далековато. Пешком рубить.

— Подвезут — ответил Шершавкин. — С мигалками поедем.

Через некоторое время появился желто-синий уазик. Он подъехал к самолету.

— Кто такие? — спросил высокий мужчина в милицейской но навсегда дурацкой пиночетовкой.

— Шершавый? Ты?

— Я. Вот Уклонов знакомься. Одноклассник мой Горшков Серега. До города вощьмешь, Серега?

— Что ж раз так. — согласился Горшков.

— Это тебе.

Шершавкин достал блок Голден Америка.

— Тебе Серега. По 25 штук в пачке.

— Дело. Спасибо, Шершавый.

В машине когда ехали в город Шершавкин спросил.

— Дом Нефтяника свободен? Разместится на денек другой-третий.

— Сделаем. Поздно ты, Серега. Бабку твою схоронили уже.

— Не смог… Я в Думу иду. Делов.

— А сейчас чего?

— Квартира осталась.

— А. — протянул Горшков. — Понял.

Уклонова сбросили у Дома Нефтяника одноэтажного строения с длинным во весь фасад дощатым навесом. Шершавкин вручил пилоту деньги.

— Сильно не пей.

— Сильно не буду — честно признался Уклонов.

Горшков остановился у серой пятиэтажке.

— Рановато ты приехал — сказал Горшков.

— Чего так.

— Нотариус наш Ливер в Оху к дочке уехал.

— Ерунда. У меня самолет. Слушай. Ты к сеструхе моей не зайдешь. Ключи взять.

— Зачем?

— В квартиру надо как-то… влезть…

— Так Лизка твоя там. Как бабушку схоронили так и живет там всем семейством.

— Да — протянул Шершавкин.

— Да — подтвердил Горшков.

— Тогда лады. Давай Серега.

Шершавкин вылез из Уазика, хотя очень не хотелось. Он помахал рукой Горшкову, поздоровался с приподъездными бабушками и вышел в темный черный подъезд. На него надвигалось темное, страш…

— Тьфу ты — сплюнул зло Шершавкин и поднялся по выщербленной лестнице на второй этаж. Позвонил. Дверь ему открыла… Шершавкин помотал головой, отгоняя давешний сон. Дверь открыла Лиза, но пятилетняя с мышиными косичками и вяло повисшими бантиками. То что это была Лиза не было никакого сомнения.

— Явился? — строго спросила девочка. — Мам?

Из коридора вышла женщина в халате. Вытирала руки кухонным полотенцем.

— Кто там? — строго спросила женщина.

— Здравствуй, сестра — сказал Шершавкин и быстро шагнул в квартиру, чтобы успеть пока сестра не захлопнула перед ним дверь.

ГЛАВА 5

ПТЕРОДАКТИЛЬ

Цыплятами заставили хвост Птеродактиля и закрыли проход к самодеятельной уборной: круглому люку в полу с кольцом и надписью белой краской «без дна». Егор и Мия сели на железную лавку, прикрученную болтами к левому борту. Напротив них на такой же лавке между двумя хмурыми тягловыми женщинам челночницами сидел местный этнографический старик в чем то вроде малахая. Егор не совсем представлял себе как на самом деле выглядит малахай. Но слово было емкое и к такому наряду подходило куда как лучше других. Это было что-то вроде тонкой конусообразной шубы, подбитой коричневым крашенным мехом и грехами неизвестных шубоделов. Гнилые нитки рвались и было видно, что если не озаботится то эта шуба благополучно и мирно развалится на части, как и страна, где эту шубу выделали. Так представлял себе Егор, а у него была склонность к необычным сравнениям и еще куче всяких ненужных в обычной жизни вещей. На худой с прыгающим кадыком шее старика висел красный магнитофон Весна-221.

— Я Куэро — сказал старик, когда увидел с каким интересом смотрит на него Егор. Бекетов представил себя и Мию.

— Я Куэро — повторил старик и повторял это мерно, как всесъедающее время, качая склочной редкой бородой. Птеродактиль вздрогнул.

— Ой, мамочки — тихо ойкнула Глущенко Екатерина.

— Развалимся.

— Не развалимся — ответила одна из челночниц. — Нам в Тайшин во как надо.

— Я Куэро — подтвердил Куэро и его голова резко приложилась к железной голой обшивке Птеродактиля. Самолет шел на взлет. Серегин крепко держал в руках штурвал. Его лицо, прищуренный взгляд, темная сосулька жирных волос, вылезшая из-под шлема и фиолетовая обезьянка, сплетенная из оболочки электрического провода, болтающегося на стекле перед Серегиным — все говорило о том, что Серегин штурвал не выпустит. Птеродактиль может разлететься в пыль, а Серегин штурвал не выпустит, а долетит до конца маршрута. Прокатившись по полю, несколько раз подпрыгнув на земле и в воздухе Птеродактиль пошел вверх, как пущенный из рогатки камень. В небе он выпрямился и загудел ровной спокойной нотой. Серегин постучал пальцем по бумажным иконкам на приборной доске. Он обернулся назад. Старик Куэро качал головой. Челночницы развернули томики кроссвордов. Геолог — суровый, по виду, правильный мужик с русой пошейной бородой и олимпийской шапочке петушке прижимал к себе дочку. Глущенко Екатерина распласталась в хвосте Птеродактиля, удерживая от падения ящики с цыплятами. Все было в норме. Серегин вернулся к штурвалу. Егор опустил Мию, но девочка не отстранилась. Его голова осталась на плече Бекетова. Она закрыла глаза и, наверное, уснула. Бекетову спать не хотелось. Он, как всегда в таких случаях, выбрал точку напротив себя, сегодня это был полукруглый скат фюзеляжа поверх головы старика. Так Бекетов концентрировался и в тоже время отстранялся. Уходил далеко далеко в себя. Сейчас это было особенно нужно. Бекетов знал. Ему необходимо принять окончательное решение. После того как в его жизни появилась Мия, он думал что все закончилось. Несколько лет так оно и было. Егор затерялся в России. И в Череповце жили тоже. Бекетов опутал себя приличиями. Мия ходила в школы. Егор писал, нанимался искать месторождения. Не сказать что все шло гладко, но жизнь шла ровно, без болота рефлексии и внутреннего расхождения с самим собой. И Мией? Егор усмехнулся. И Мией тоже— утвердил он прошлую мысль. Почти забытая тревога и нервное возбуждение обрушились на Егора внезапно. Началось утром. Они тогда жили в Хабаровске. Бекетов проснулся около 6-ти. Их арендованная квартира была на первом этаже. Прямо под окнами стоял ржавый турник. Каждое утро Егор смотрел на турник и шел курить и готовить кофе. Потом принимал душ. Вода была приемлемая где-то в районе «брюхо дю котэ» наощупь. И в тот день он зажарил омлет с подозрительно розовыми сосисками. Открыл форточку. В нее полез утренний морозный воздух. Неприятный, как влажная и холодная рука. Егор потянулся через стол. Раздался хруст закрываемой форточки. Егор помахал рукой, отгоняя в сторону кусман пойманного уличного воздуха. Егор разбудил Мию. Как обычно с трудом и переругиваниями, Мия прошлепала в ванную комнату. Егор поставил на плиту чайник. Необходимость в еде Мия не испытывала, но ела, потому что была дотошна и к миссии своей относилась ответственно.

— Не опоздаешь? — Бекетов посмотрел на железный его походный будильник с шапочками-колокольчиками.

— Не могу — Мия, стоя, допивала чай. Батарейка сегодня про теорию относительности будет рассказывать.

— Да ты что? — удивился Егор — В 6 классе.?

— Я упросила. Послушаем легенды и мифы древней физики.

— Все-таки — сказал Егор — Эйнштейн не так прост. Кое-что он объясняет.

— Егор — удивилась Мия — Ладно бы кто другой. Но ты… Ты же точно знаешь.

— Ничего я не знаю и знать не хочу. Эйнштейн это уютно. Это тепло. Это как правильно работающая батарея за кремовыми плотными шторами.

— Вот как?

— Вот так.

— Ладно — мягко согласилась Мия. — А как тебе вот это…

Типовая советская кухня вокруг Егора начала оплывать. Стены, кухонные ящики, плита, холодильник и стены в белой кафельной плитке размякли и начали таять. Егор схватил руками столешницу.

— Стол… И табуретку тоже.

— Ладно — опять согласилась Мия. — Все я побежала.

— Мия! — закричал Егор. — Мия! Верни все обратно. Я тебе говорю.

Он выбежал в прихожую, но Мия успела раньше закрыть за собой дверь. В кухне Егор сел за стол и попытался спокойно допить свой кофе. Насколько это было возможно на сцене Кремлевского Дворца Съездов в окружении поющего и танцующего ансамбля песни и пляски имени Александрова. Бекетов стоически выдержал, когда у него под ухом сотня горластых мужиков грянула «Вы слыхали как поют дрозды», но когда вокруг закружился хоровод из статных румяных красавиц, а манерные танцевальные солдатики стали через него прыгать раскидывая ноги в шпагате. Бекетов взял кружку двумя руками. Он пил кофе короткими бескомпромиссными глотками. Терпение Бекетова вышло, когда дебелый солист, полковник барабанных войск затянул по-бабьи, со слезным надрывом: «Smoke on the water» Бекетов поднялся, извинительно обогнул дирижера, спустился в оркестровую яму. На ходу колупнул ногтем большого пальца тубу (детская мечта). Перелез через бортик и по темному проходу зрительного зала пошел вверх. На выходе пришлось тихо но яростно поскандалить с билетершей.

— Куда вы? — шипела, улыбаясь, пожилая тумбовидная дама. — Еще не пел Альбицкий. Мало того, что пришли растрепанным, так еще отказываетесь слушать Альбицкого.

— Да идите вы к лешему со своим Альбицким. — Егор подтянул свои пузырящиеся на коленях треники. Это прямо и направо, а мне туда. Егор приоткрыл тяжелую высокую дверь, вышел в прихожую. Тогда все началось. Неясная тревога начала подниматься по телу вверх пока не схватила короткопалой ладонью с нестрижеными ногтями сердце. Бекетов оперся о стенку рукой. Отпустило также внезапно как и началось, но Бекетов знал, что это начало. Начало невыносимой муки. Он не заслужил ее. Никогда к ней не стремился. Но от этого его страдания не становились меньше. Он побежал в зал. В стенке, среди арендованных книг, нашел Буало и Насержака «Путь на эшафот». Там он прятал от Мии тревожные таблетки. Взял сразу несколько. Зашел и свернулся калачиком на продавленном диване. Ни в коем случае нельзя было закрывать глаза. Бекетов протиснул руку между диванными валиками. Схватился за железный подъемный механизм дивана. Его начинала бить крупная потная дрожь. Егор вцепился зубами в край тонкого стеганого одеяла и начался приступ. Заныли кости. Все тело стало одним гнилым зубом. Егор делал глубокие вдохи, задерживал воздух между губами и резко выдыхал. Его тело расстреливали острозаточенные сгустки боли. Голова, желудок, спина, ноги. По кругу и хаотично. Егор выгибался дугой и бессильно падал на диван. На глазах выступили пологие мелкие слезы. Сердце все сильнее сжимала безжалостная рука. Все кончилось внезапно. Егор едва шевелился. Он перевергулся на живот и его стошнило на пол. Егор едва успел убраться к приходу Мии.

— Что с тобой? — спросила девочка, когда вошла в квартиру.

— Как Эйнштейн? — вместо ответа спросил Егор.

— Он умер? — ответила Мия — Похоже ты тоже.

— Простыл — попытался улыбнуться Егор.

Конечно, Мия не поверила.

— Началось? — спросила она едва не хлопая в ладоши.

— Говорю же простыл — Егор попытался хлюпнуть носом.

— Понятно — Мия не верила ему напрочь.

— Куда едем?

— Никуда мы не едем.

— Ага — сказала Мия — Пойду собираться.

Остаток дня Егор крепился, а ночью приступ повторился с еще большей силой. Из последних сил он пытался не закричать. Накрылся одеялом с головой, чтобы не разбудить Мию. Но кого он пытался обмануть? Мия выключила свет. Преодолев слабое сопротивление Егора отбросила одеяло в сторону.

— Хватит Бекетов. Закрой глаза.

— Нет — Егор катал свое посеревшее лицо на подушке.

— Ты же знаешь. Это единственный способ.

— Говорю тебе нет.

— Твои таблетки не помогут.

— Дай мне воды. Пожалуйста.

Егор так жалобно посмотрел на Мию, что она не выдержала.

— Сейчас. Но предупреждаю Бекетов. Это не поможет.

— Много ты знаешь.

Пока Мии не было, Бекетов широко открыл глаза, ворочал ими по кругу. Спать хотелось ужасно. Вернулась Мия. Бекетов осторожно взял стакан. Принюхался. Подозрительно посмотрел на Мию.

— Здесь все нормально. Ничего не подмешала?

Мия отобрала у него стакан. Сделала несколько показательных глотков.

— Где таблетки?

Мия нашла таблетки. Высыпала их в руку и дала Егору.

— Спасибо — Егор выпил воду и выпрямился на диване.

— Я выключу свет?

Мия погасила свет. Легла напротив на раскладном кресле. В наступившей темноте, как обычно, Егор выбрал свою думательную точку. Круглый краешек багета чуть повыше окна. Глаза слипались. Бекетов протирал их руками, но тяжесть утвердилась в висках и веки закрывались сами собой.

— Мия! — позвал Егор — Ты что подмешала в воду?

— Ты параноик — отозвалась девочка. — Я просто подменила таблетки.

Ответить на такую безудержную наглость Егор не успел. Утром он ничего не рассказал Мие, а проснувшись два дня из-за повторяющихся приступов, он сказал.

— Собирайся.

— Едем. Куда. — вспыхнула от радости Мия.

— Я позвонил профессору Мирбаху. Нас ждут на Камчатке.

Егор поднял свое изможденное выжженное страданием лицо. Голос его был совсем больным и жалким.

— Не хочу. Там не будет ничего кроме боли.

Девочка стала серьезной. Она погладила Егора по голове.

— Что мы можем поделать, Оноданга.

— Там опять будет Перекресток.

— Будет — подтвердила девочка. — Но ты справишься. Ты Оноданга.

Мия присела, чтобы видеть глаза Егора.

— Земле плохо, Бекетов. Стань Онодангой. Помоги ей.

Тем же вечером они сели в поезд, идущий на восток. Для Бекетова дорога к цели стала облегчением. Чем ближе к месту назначения тем реже повторялись приступы, а сейчас, сидя в Птеродактиле, физически он чувствовал себя превосходно. Если бы не предчувствие неизбежного. Земле было плохо — сказала Мия. Но разве нет других таких как он? Да полно — возмутился про себя Бекетов. По крайней мере он знал двоих. Как знал… Но ведь должны же быть? Как так? 7 миллиардов и один Бекетов? Разве я один знаю, что она хранит в себе не только нефть, газ и кошачьи какашки? А он… — Бекетов сжал губы. Он начал усиленно жалеть себя как одинокую жертву заговора всего семимиллиардного населения планеты Земля. Но хорошенько пожалеть себя не получилось. В него попал салатовый шарик для большого тенниса и отскочил назад. Он был привязан парашуткой к рычагу в кабине пилота. Из-за шума во время полета Серегин использовал шарик вместо голоса. Серегин звал Бекетова к себе в кабину. Пошатываясь, Бекетов пробрался к Серегину.

— Штурвал держи! — крикнул Серегин и тут же опустил руки.

— Ты что? — кричал ему Бекетов. — Ты что делаешь?

Он схватил штурвал и посмотрел вперед. Птеродактиль летел низко, между двумя черными отрогами волнистых низких гор.

— Правее — крикнул Серегин. Он качнул штурвал вправо. — Подправим кое-что!

Из-под сиденья Серегин вытащил аэрозольный баллончик.

— Рот закрой! — крикнул Серегин.

— Что? — заорал от такой наглости Егор. Серегин открыл окно и в широко открытый рот Бекетова ворвался камчатский холодный ветер. Бекетов увидел широкую длинную стрелу, нарисованную на правом отроге. Серегин выставил из окна руку с баллончиком и лихо, скорее всего не в первый раз, подновил стрелу свежей краской. Серегин закрыл окно.

— Спасибо, мужик — проорал Бекетову Серегин. — Через минут 10 посадка. Буди дочку.

Прошло совсем немного. Может быть и вправду 10 минут. Бекетов увидел в иллюминатор, что они закладывают широкую дугу над жменей щитовых домиков с вышкой.

— Пенжин — сказал Егор Мие.

Глущенко Екатерина встала с лавки. Добралась до ящиков с цыплятами и распяла саму себя между округлыми стенками самолета. Птеродактиль шел на посадку.

Когда самолет благополучно остановился, Мия захлопала в ладоши. Бекетов открыл люк и выпустил наружу короткую лесенку. Их ждали. Перед самолетом выстроилась вся экспедиция. Имела она настолько дружелюбный вид, что Егору захотелось немедленно вернуться назад в Птеродактиль. Но между ним и спасительной темнотой кабины стояла Мия.

— Давай. Чего же ты. — подтолкнула она Бекетова.

— Мы ничего не забыли? — продолжал малодушничать Бекетов.

— Ничего. Да иди же ты…

Егор вздохнул и опустился вниз. Вперед выступила длинноногая худая но строгая женщина в черной телогрейке. Она протянула Егору твердую узкую руку.

— Тюменцева. Страший геолог. Надеюсь вы сделали правильный выбор, товарищ Бекетов.

— Почему вы так сказали? — насторожился Егор.

Старший геолог оставалась серьезной.

— Наверняка у вас были веские причины переехать в наше Безнадежье.

— Надеюсь на это. Мия!

Девочка спрыгнула с лесенки. За ней из кабины Птеродактиля показался Куэро.

— Дочь? — Тюменцева неодобрительно осмотрела на девочку.

— Как бы… — вырвалось у Егора. — То есть… Я удочерил ее.

— И вам позволили?

Бекетов попытался соорудить из того что было свой особый «бекетовский» победительный взгляд.

У меня с этим не было никаких проблем, старший геолог.

Тюменцева промолчала. К ним подошли Мия и старик Куэро.

— Приветствую тебя Земляничное Мыло.

Тюменцева и чувство юмора, казалось существовали в параллельных реальностях.

— Почему Земляничное Мыло? — спросила Мия.

— Потому что мужа моего он называет Розовая Мыльница.

Муж Тюменцовой был плотным низеньким мужчиной с чистым гладким и румяным как детские пяточки лицом. У него были рыжеватые волосы и маленькие с масляной поволокой глаза.

— А я не обижаюсь. У нашего старика особый взгляд на жизнь. Да и розовая мыльница не так обидно как Вечный Почечуйка.

— Это я. Засентябрилло.

Перед Егором появился худенький лохматый человек в гуманитарной кепке бундесвера.

— Я возьму ваш рюкзак.

Егор не согласился, но Засентябрилло Вечная Почечуйка мягко но непреклонно тащил из его рук солдатский вещмешок. В конце концов ему помогла Мия. Вместе с Засентябрилло ей удалось вырвать из рук Егора мешок.

— Что же. Можем идти, товарищ Бекетов. Я покажу вам вашу квартиру.

По пути к домикам экспедиции идя в неровной толпе пока еще незнакомых людей, Бекетов принял решение. Чтобы сделать шаг вперед ему пришлось обернуться назад. Птеродактиль отдыхал перед новым взлетом. Челночницы разминали ноги. Глущенко Екатерина сидела на лестнице-трапе и неодобрительно смотрела на пилота Серегина. А тот неумолимо, без микроскопической капли сомнения, приматывал скотчем деревянную распорку между верхним и нижними крыльями биплана.

ГЛАВА 6

КРОВАВЫЙ АВАЧИТ

Егору и Мие отвели недовыкрашенный щитовый домик. Как предсказывал Понедельник в домике были стены, окна, и крыша. Был деревянный расходившийся пол и четыре пружинные кровати. Скользкая камчатская весна заставила протопить печь глянцевыми брикетами торфа. Оставив Мию обустраиваться, Егор пошел в камералку, где было назначено общее собрание экспедиции. В камералке длинном кирпичном здании с брезентовой крышей. В сытой буржуйке потрескивал огонь. Во всю длину были развешаны лампы-колокольчики. У входа стоял длинный стол. За ним, постукивая карандашом по стеклянному графину, сидела Тюменцева. Егор присел рядом и огляделся. Кроме старика Куэро Тюменцева и Засентябрилло, перед ним сидело несколько человек. Впереди всех монументальная женщина. Жар-Баба в строительной робе. Егор не выдержал призывного, не смотря на май, мартовского взгляда и опустил глаза. Он прокашлялся. Тюменнцева подала ему стакан с водой.

— Вот, Егор Юрьевич, это так сказать костяк нашей экспедиции. Есть еще подсобные рабочие, но я их отпустила. Завтра рано на работу.

— Правильно сделали, Зинаида Петровна. — согласился Егор. — Так товарищи. Работал на Памире и Штокмане. Возглавлял изыскания на Байкале. Звать меня можно Бекетов, можно Егор Юрьевич, а можно совсем просто: начальник пенжинской экспедиции Камчатского отделения геологоразведки департамента геологии министерства недр и природных ресурсов Российской Федерации.

— О, как — всплеснула руками жар-баба.

— А молодой человек, можно?

— Молодой можно, а человек не совсем конкретно… А конкретно вот что… Почему по горючим сланцам опаздываете, старший геолог?

Вместо Тюменцевой поднялся человек с большой похожей на Австралию без Тасмании лысину.

— Я Барклай. Я буровой мастер. А Понедельник… Понедельник — мечтатель. Для него наша экспедиция как мешок с новогодними подарками. Бери не хочу. А у нас даже с основными направлениями трудности. С оловом. Ведь по старинке бурим. Без смесей.

— Что за трудности? — Бекетов был рад услышать толкового человека.

Ответила Тюменцева.

— Наткнулись на особо твердые базальты.

— Авачиты? — спросил Егор.

— Они самые. Выход довольно мощный с ответвлениями.

— Надо пробиваться.

Жар-Баба сказала.

— Чем пробиваться? Пневмоударниками? Так после этого в легких будет как на чердаке. За год не выветришь.

— Она хоть и Ровняшкина а дело говорит. — заметил Барклай. Его поддержал Куэро.

— Дело, дело… — неразборчиво гундосил он себе под нос. — Дева Вездеход это тело.

Ровняшкина не обратила внимания и все также жгла Бекетова взглядом из-под густо накрашенных ресниц. Егору снова понадобилась вода.

— На улице я видел комплекс ККС. Почему не используете? — спросил Бекетов.

— Почему не используем? — проворчала Ровняшкина. — Используем. Белье развесить. Самое оно…

Егор посмотрел на Барклая.

— Его как привезли 7 лет назад. Так и стоит. Пены Гукса нет, а потом Засентябрилло влез с гаечным ключом… И все. Поминки всей экспедицией справляли.

Засентябрилло быстро вскочил со стула.

— Засентябрилло это я.

— Значит будем воскрешать — решил Егор. — Авачиты, конечно, проблема, но решаемая. Засентябрилло. Завтра поступаете в мое распоряжение.

— Нельзя авачиты трогать, позабытый Чайник. — сказал старик.

Егор недоуменно посмотрел на Тюменцеву.

— Теперь вы в нашей команде, Егор Юрьевич.

— И не Стоптанные Сапоги — добавил с места Тюменцев. Он сидел сразу за Ровняшкиной. Так близко, что иногда, невзначай касался ее округлого плеча.

Барклай поднял вверх два сложенных пальца.

— Стоптанные Сапоги — это я.

— Совсем не похоже. — Егор вопросительно посмотрел на старшего геолога.

— Куэро местный житель. Помогает нам в масштабировании местности.

Егор обратился к старику.

— Почему нельзя, уважаемый Куэро.

— Плохо вам будет. Очень плохо. Нельзя трогать. Не мы закрывали не нам открывать.

— У вас есть факты?

— Есть начальник.

Старик затянул что-то сверх заунывное на местном диалекте. Закрыл глаза, отрешился. Потом внезапно сорвался и начал кружиться, похлопывая в ладоши и по красному магнитофону, висящему на шее. Старик выдохся. Он остановился.

— У меня много фактов есть, начальник.

— Представите их завтра. В письменном виде. Все, товарищи. На сегодня…

— А бурить? — спросила Ровняшкина.

— Будем бурить. — твердо сказал Бекетов. — Мы обязаны пройти авачиты.

— Стоптанные Сапоги, Вечная Почечуйка. — жаловался вечером Мие Егор.

— А как он назвал тебя?

— Не важно… Егор открыл дверцу круглой иссине-черной буржуйки и разрушил ржавой кочергой несколько красных идеально квадратных брикетов торфа.

— Позабытый Чайник — помолчав сказал он. — Бред какой-то.

— А Куэро соображает.

Мия вешала на стену плакат с Куртом Кобейном, разделенным на части ореховым светлым изгибом акустической гитары.

— Меня, например, он назвал Будтобыда.

— Серьезно? — Егор подошел к Мие.

— Он что-то нибудь знает?

— О чем?

— Да о тебе.

— О Егор. Это просто старый старик. Он говорит, что видит. Как дождь или ветер. Он меня спросил. Это твой отец?. Я сказала — будто бы да. Чтобы посмеяться. Понимаешь. И хватит кипятиться. Ты куда?

— Нужно кое-что проверить. — расталкивал Егор по карманам сигареты и зажигалку.

— В шахту?

— Я готов свернуть горы, а значит это случится со дня на день.

— Егор — позвала Мия. — Мужик.

Она протянула Бекетову его нож в потертых ножнах. Бекетов прицепил нож к поясу.

— Пошел.

— Может быть вместе?

— Нет — ответил Егор. — Сегодня это точно не понадобится.

Шахта сверху была покрыта дощатым навесом с выцветшим прошедшим лозунгом. Шахта была экспериментальная неглубокого залегания, но ветвистая, как вешние рога молодого оленя. Егор спустился вниз по лестнице, сделанной из тесаных тощих северных бревен. С собой у Бекетова был фонарь, он подцепил его по дороге на столбе, стоявшем у камералки. Бекетов разжег фонарь. Он светил ровным и плавным керосиновым пламенем. Под ногами Егора шевелился песок. В слабом рассеянном свете перед Егором пьяненько пошатывались неровные стены. Забытая радость, энергия и желание жить разливались по телу Бекетова. Такое безбрежная наполненность счастьем в преддверии страданий многих людей. Это разрушало веру Егора в правильность своих действий. Бекетов знал что может терпеть. Однажды он выдержал около месяца. В новое путешествие его погнал может быть единственный страх, который он испытывал. Тогда Бекетов додержался до того, что его начало рвать кровью, отказали ноги, а от постоянного недосыпа в голове поселились не меньше чем полк гвардейских вентиляторов. Эти гвардейцы шумели и шумели, кружили и кружили, выдувая последние жалкие крохи рассудка. Бекетов понял чего он боится. Он боится умереть. Он кто знает и умеет, то чего, наверное, не знает и не умеет никто. Такой человек. Егор мысленно дважды подчеркнул второе слово. Только в этом случае эта формулировка имела хоть какой-нибудь смысл. А впереди был неотвратимый Перекресток. Не этот узкий проход, открывшийся слева. А тот самый, который делал Бекетова самым могущественным человеком на земле и в тоже время превращал в жалкую игрушку неведомых ему желаний, воль и поступков. На перекрестке перед Бекетовым открывалось неведомое то от чего зависит жизнь каждого существа и самое главное было: не сорваться, делать что от него требовала неизвестная сила. Слушать себя! Не слушать себя!

Эти мозговые качели… Егор ударил ботинком по стене шахты. Он поднял фонарь. Через десяток метров проход заканчивался огромным выпуклым камнем мутновато-желтого цвета. Это был настоящий камчатский авачит. Егор подошел ближе. Прикоснулся рукой. Предчувствия не оправдались. Камень был холодным и твердым, каким и должен быть камень. Никакого сомнения. Очевидный миллионолетний старпер из класса минералов. Ровесник зернистого колчедана, динозавров, Иосифа Кобзона и плавленного сырка «Дружба». Егор поставил фонарь. Вытащил из кармана мягкую пачку Лаки Страйка. Настоящих. Прямиком из Кабардино-Балкарии. Нет это где-то здесь — размышлял Егор — Мне так хорошо, как будто это я убил Гитлера… Что же это будет? Что у них тут есть на Камчатке? Из фольклора? Пернатые моржи. Киты сороконожки, плюющиеся огненными косяками хамсы. Он снова осмотрел камень. Со всех сторон авачит. Что же так легко и покойно? Бекетов плюнул в ковшик ладони и потушил сигарету. Ботинком сделал ямку и бросил туда окурок. Разровнял землю. Делать не делать? Мужик не мужик? Покурить не покурить? Что за многополярный мир? Если не трогать может все обойтись. Так уже бывало. Но если не трогать, тогда может быть хуже? А может… У Бекетова зачесалась ладонь. Он несколько раз провел ей по грубому шву своей куртки. Бекетов вынул нож. Мужик не требовал заточки. Он вообще не был подвержен внешнему влиянию. Его форма, движения за все в ответе был Бекетов и только он. Как хороший пес он слушался только своего хозяина. Егор стоял перед камнем, держа клинок перед собой. Лезвие разделилось на две части и охватило камень. Егор подумал немного и разделил Мужика еще на две части. Теперь камень был захвачен с четырех сторон. Егор повернул рукоять вправо-влево. Вокруг камня затрещала стена. На пол сыпалась мелкая острая крошка. Егор шагнул назад. С хрустом свежей зеленой ветки камень отделился от стены. Егор оттащил его в сторону. Взял фонарь и присел на корточки перед образовавшимся отверстием. Ничего интересного. Бекетов потрогал внутреннюю поверхность. Холодно, скользко и буднично. Егор поднес фонарь ближе. Ничего. Разве что в углу справа как будто нора. В палец толщиной и примерно такой же длины. Егор захватил горсть земли и заделал нору. Потом вставил камень обратно. Поднялся на ноги и отряхнулся. Может быть не вообще, но здесь обойдется? — решил Егор. Он взял фонарь и пошел к выходу. На главной аллее шахты он постоял, раздумывая, но потом начал подниматься по лестнице. Это может появится где угодно. Скорее всего, конечно, в шахте, но и горы, река и болото, да и просто поле. Земля была домом не только для людей. Жаль что знали об этом немногие. Егор Бекетов был одним из них.

Через некоторое время в шахте вспыхнул свет. На стенках загорелись сцепленные белым двойным проводом электрические лампочки в защитных оплетенных проволокой плафонах. В шахту спускались Дева Вездеход и Розовая Мыльница. Оказавшись внизу Тюменцев тут же крепко, как пиявка, прижался к Ровняшкиной. Влажно, сладострастно задышал ей в селезенку.

— Катя. Катя. Что же ты мучаешь меня, Катя?

Дева Вездеход оторвала от себя Розовую Мыльницу. Он болтался на вытянутой руке, пытаясь дотянуться. Ровняшкина хорошенько как пыль из ковра его встряхнула. Посмотрела в мокрые от тайных желаний глазки.

— Жены не боишься?

— Нет — мотал головой Тюменцев.

— Подумай-.

— Потом думать будем — Тюменцев смог рукой дотянуться до Ровняшкиной.

— Пусти Катя.

— Гадостей всяких хочешь? — допытывалась Ровняшкина.

— А ты не хочешь?

Ровняшкина промолчала, брезгливо искривила губы, но внутреннее природное оказалось сильнее. Она поставила Тюменцева на землю. Сорвала с волос узкую красную ленту. Натянула почти до подбородка Тюменцеву вязаную шапочку до подбородка и обвязала ее лентой в районе глаз.

— Тогда догони — засмеялась Ровняшкина. Она побежала вперед по коридору, иногда останавливаясь и хлопая в ладоши.

— Я здесь. Я здесь.

Ослепленный во всех смыслах, Тюменцев топал вслед за ней, выставив вперед руки. Ровняшкина свернула, пробежала и прислонилась к камню, выходящему из стены. Бежать было некуда. Да и особенно не хотелось.

— Я здесь. — сказала она.

Тюменцев издал жеребячий громкий звук. Сорвал повязку, шапку и онемел. Желтоватый камень, на который оперлась Ровняшкина, наливался кровью и пульсировал. Наперегонки Ровняшкина и Тюменцева бросились к выходу из шахты. Теперь их объединяло совместное желание. Кто быстрее унесет ноги от этого странного происшествия.

ГЛАВА 7

ОДИН В ГОРОДЕ

Шершавкин думал. Скрипел мозгами и пружинами горбатой бабушкиной кровати, застеленной домотканной льняной простыню. Шершавкин завалился на нее, не разуваясь, в знак протеста и свободы человеческого самовыражения. В конце концов… — сказал себе Шершавкин, но долго не продержался. Закинул туфли на кованую перекладину кровати между двумя отполированными шишечками. Ими заканчивались кривые клюкообразные ножки. До 15 лет это была и его комната. Шершавкина после смерти родителей растила бабушка, сестра Лиза и вот этот вот книжный шкаф. До какого-то времени, пока не поступил в кулинарный техникум, Шершавкин был вполне тихим, начитанным мальчиком. Он читал и мечтал нужные вещи. Хотел быть Маратом Казеем. Пионером-героем… А стал… Шершавкин провел рукой по тонкому ковру, на котором растянулась между неровными гвоздями картина «Три охотника». Буратиной хотел быть тоже… И не стал. — порадовался про себя Шершавкин. — И не стал. Они все хотели, а он не стал. А ведь больше всех хотел. Ура! Слава гопникам-кулинарам. Показали как верными подворотнями выйти на правильный путь. Что значит столкнуться с жизнью. Что за идиотское выражение. Это Буратины-Герои придумали. Зачем? В жизнь стоит входить короткими осторожными шажками и, если повезет, через какое-то время перейти на уверенный, печатающий брусчатку Красной площади, шаг. Идет, значит, он такой в ботфортах как у прусского короля Фридриха Великого и Глущенко Екатерины с барселоновского рыбзавода. Красная площадь вместо брусчатки выложена голыми Барселоновыми вперемешку с одетыми Карасями. Эти жалобно стонут и плачут на перебой, когда ступает на них подбитый толстыми гвоздями каблук. Солнце светит. Между Шершавкиным и небом. Розембаумы в стайку сбились. Вальс-Бостон на все голоса чирикают. А под ногами Жириновские воркуют. Во всем на голубей похожие. Владимир Ильич Ленин между елками вокруг Мавзолея бегает прячется от китайской провинции Шаосян, в полном составе прибывшей поздравить его с днем рождения Элтона Джона. И такая глобализация вокруг что…

Шершавкин вскочил, похватал во все стороны разлетевшиеся мечты, сунул их наскоро туда, откуда они выбрались.

— Что? — спросил Шершавкин, подойдя к двери.

— Жрать будешь? — голос у Лизы был противным и липким, как прошедший все тренинги продавец супермаркета. Толстый дядька с бакенбардами на лице похожим на задумчивую курячью гузку. Таким был голос Лизы.

— Жрать будешь? — повторила Лиза.

— Только не капусту. — буркнул через дверь Шершавкин.

— С подливой. — ответила Лиза.

Шершавкин представил себе эту ржавую подливу и эту капусту.

— Родные мои — хотел сказать он — Как я вас не навижу.

— Ты что там?

— Дверь открой — Шершавкин подергал ручку. — Как я тебе есть буду. Телескопически?

— Вот тупица! — услышал Шершавкин голос племянницы. — Телепатически. В телескоп микробов рассматривают.

— Не умничай! — Шершавкин явственно услышал звук подзатыльника.

— Отойди от двери — скомандовала Лиза. — К окну отойди.

Шершавкин подчинился.

— Подержи. — услышал он сестру.

Дверь открылась. В комнату вошли Лиза и Лиза. Девочка держала тарелку с тушеной капустой, похожей на перепутанные волосы Засентябрилло.

— Ешь — приказала сестра.

— О, нет. — возмутился Шершавкин. Сестра достала из кармана передника бельевую веревку выловила в воздухе его руку привязала к ножке стола.

— Теперь не выберешься. Ешь, холера.

Племянница протянула Шершавкину ложку.

— Вкусно? — спросила она.

— Скажем так. У меня этот вкус в печенках. Лиза? Я ни за что на претендую кроме своих кровных 22 метров.

— Что? — возмутилась сестра.

— Я как бы наследник. Завещания нет. Ливер в Охе.

— Лиза — сказала сестра дочке. — Ты видела когда-нибудь мудака обыкновенного.

— Нет, нет, нет. Не слушай Лиза. — заволновался Шершавкин. — Это плохое слово.

— Это хорошее слово для плохих людей. — ответила сестра.

Шершавкин демонстративно подергал руку, привязанную к ножке стола. Узел был слабым. Это давало неплохие шансы.

— Ладно — неожиданно милостиво согласился Шершавкин. — Чего ты хочешь?

— Лиза. Выйди.

— Мам.

— Выйди кому сказала. 2-й закон Ньютона с вечера лежит.

Девочка недовольно запыхтела, но из комнаты вышла.

— 2-й закон Ньютона? — скривился Шершавкин. — Это в 6 лет.

— Пока не поздно — ответила сестра. — А иначе кулинарный техникум.

— Ну это не так уж и плохо. Если собрать — Шершавкин повращал растопыренными пальцами. — Все ингредиенты в одну миску.

— Короче. Нам нужен Засентябрилло — отрезала сестра. — И пока он здесь не появится с нашими деньгами. Ты отсюда не выйдешь.

— Лиза. Сестра. — Шершавкин подергал ножку стола и сложил молитвенно руку.

— Ты не можешь. Я же брат твой. Брат. Родственник первой очереди. Ведь если с тобой что случится. Ведь это все. Все, что ты любишь. Это все достанется мне. Мне!

Рука завуча средней школы города Медвежий Бор была плоской и твердой как плоская и твердая рука завуча средней школы города Медвежий Бор. Подзатыльник был фирменным. Патентованным. С сухим почти пистолетным звуком.

— Угрожаешь?

— Рассуждаю — Шершавкин потер ушибленный затылок. — Тебе нужен Засентябрилло?

— Именно.

— Но я то здесь причем. От роддома до райкома я Шершавкин. Или я что-то не знаю… Лиза? Вы обманывали меня?

После второго подзатыльника Лиза села напротив.

— Нам нужен Засентябрилло.

— Это я уже понял. Драться то зачем?

— Все знают что Засентябрилло — твой дружок. Все знают, что Засентябрилло — подставной. Все знают что МММ в Медвежий Бор это твоя подлая мерзкая… твоя обычная работа.

— Наговоры — не сдавался Шершавкин. — Факты. Где ваши факты? Бумажку мне покажи. Где написано, что это я?

В праведном гневе Шершавкин приподнялся, настолько высоко, насколько ему позволил деэспешный стол. Лиза его не слушала, а говорила свое.

— Как же я поверила… Засентябрилло. Да он до 9 класса в набивных женских колготах в школу бегал. Маму боялся. И такую подлость закрутить. Нет это ты. Ты холера. Указательный крепкий палец Лизы ввинчивался в открытый пылающий от несправедливости лоб Шершавкина.

— Как же я поверила… Совсем народ до ручки довели. Да понимаешь ты, что я бабушкину пенсию, свою зарплату. Все вам, подлецам, отнесла.

Шершавкин попытался округлыми правильными словами раздробить гнев Лизы.

— Ты пойми. Я здесь, конечно, ни при чем. Но, если ты позволишь…

— Жри капусту. Вот что я тебе позволю.

— Это без всяких сомнений. Шансов у меня никаких. Но вы здесь у себя в Медвежьем Бору… Как будто в прошлый лед вмерзли. Это раньше когда мы в выкидыше эпохи жили человек человеку был человек. А теперь слава богу все на правильные рельсы вернулось. Так что следи за собой. Будь осторожен. Следи за собой.

— Это ты — не унималась сестра.

— Это Витя Цой.

— Это ты. Ты. Ты. Ты. — повторяла сестра и била Шершавкина сжатыми кулачками туда куда могла попасть.

— Ты.

Лиза села. Положила подбородок на выставленный на стол локоть. Смотрела в треугольник окна, перекрещенный облупившейся рамой.

— Ботинки хотели Лизке справить. На курорт в Ольховку свозить.

Лиза плеснула по воздуху ладонью.

— А? Что говорить.

Лиза встала и подошла к двери.

— Лиз…

— Чего тебе.

Шершавкин сконструировал из имеющихся в его распоряжении ушей, носа, бровей, глаз и нежных всхлипов осенний пейзаж.

— А к бабушке. На могилку. Не отпустишь?

— Какой же ты… — Лиза поискала в своей словесной с бахромистыми шнурками картонной папкой завуча.

— Какой же ты непохожий.

Дверь за собой Лиза закрыть не забыла. Шершавкин остался один. Нужно было как-то выбираться.

— Засентябрилло — думал Шершавкин, развязывая зубами, узел бельевой веревки. — Растрепался где-то. Урежу вполовину. Куда вполовину. Лиза и сама могла догадаться. Все — окончательно решил Шершавкин — Отдам четверть. Это по божески.

Год назад увидел по телевизору Шершавкин Леню Голубкова и подпрыгнул едва е до потолка от простоты решения. Элегантно и грандиозно. Через неделю в Медвежьем Бору в двух комнатах кирпичной котельной обосновалось городское отделение ММИ. Заеведующим Шершавкин назначил Засентябрилло — одноклассника, но руководил всем сам. По телефону из Порта Крашенниникова. Засентябрилло только складывал денежки в джутовые мешки из-под картошки. Раз в неделю прилетал пилот Уклонов на серебристом Яке и отвозил деньги Шершавкину. Ни с каким Мавроди Шершавкин понятно не связывался. Делится? Еще чего. А бесплатной рекламой день и ночь крутившейся по всем телеканалам пользовался во всю. Бизнес пальчики оближешь. Закончилось все, когда в Москве из подъезда неприметного дома в наручниках вывели невысокого человека с лицом пожилой обезьяны в круглых очках и мерцающей загадочной улыбкой Моны Лизы. Этого человека под крики и вопли собравшейся массы адептов его посадили в затрапезные Жигули 3 модели. Адептская масса эластичная и плотная заполонила собой весь двор. Залила сломанную песочницу. Вылепила из себя протест. Жигули с арестантом медленно ползли к выезду со двора. В тот же вечер эту картину увидела вся страна. До Медвежьего Бора эта новость добралась не как обычно через столетия а всего через неделю. Но к этому сроку Шершавкин все оперативно ликвидировал. Последним вывез Засентябрилло. Схоронил его Понедельник среди геологов Пенжинской экспедиции. Полученные деньги расчетливо обменял на доллары и три квартиры в городах транссибирской магистрали. Ах какая же была операция. Пальчики оближешь. И вот проходит год. Нормальные люди. Солидные и интеллигентные, как на Западе или в Москве, давно бы все забыли. Поплакали бы конечно. Не из-за этого. Пожалели об упущенных деньгах, но потом то. Потом то… Чем мы хуже рыбок гупий. Шершавкин пролистал свой компактный опыт ловких махинаций. Нет, ничем не хуже, каких то аквариумных рыб. Шершавкин старался передвигаться по бабушкиной комнате так, чтобы не скрипнули половицы рассохшего паркета. Он осторожно приблизился к треугольнику окна. Отодвинул в сторону черепашьего цвета штору. Это был третий этаж. Метров 8–9.Шершавкин знал сестру. Не отцепится ни в коем случае. Ну, может быть через месяц. С отвращением представил себе Шершавкин как на протяжении месяца… Изо дня в день он будет есть эту синюю капусту со ржавой подливой. Этого не будет. Никакой пионер герой этого бы не выдержал. А он давно уже не Марат Казей. И не боксерская груша терпеть за просто так. Шершавкин стянул с кровати домотканую простынь. За дверью послышался шум. В дверь пару раз стукнули и Шершавкин замер.

— Что делаешь? — услышал он голосок племянницы.

— Ничего не делаю.

— Мама! — закричала маленькая Лиза. — Он ничего не делает. Лентяй!

— Лиза. Отстань от дяди.

Шершавкин прислушался. Вроде никого. Лиза ушла к маме в кухню. Шершавкин связал бельевую веревку и свернутую жгутом простынь. Привязал то, что получилось к столу. Пошевелил ручкой и оооочень медленно открыл окно. Шершавкин перебросил ноги через подоконник. Шумно выдохнул и начал спускаться, мягко отталкиваясь ногами от стены дома. В открытой форточке второго этажа. Шершавкин увидел то, что могло поставить под сомнение так удачно складывающееся предприятие. Здесь жили жирная и глупая мартышка Бася и семья Бембеков. Болеслав Бембек ходил в Японию. Привозил оттуда всему городу трепаные всеми японскими богами праворульки. Если бы в форточке разлегся Болеслав — мужик размером с ЧСВ дальнобойной фуры, это было бы удивительно но не так огорчительно. Болеслав человек размеренный и последовательный. На горе Шершавкина это был не Болеслав. Глупая жирная мартышка прыгнула, не раздумывая. Закачалась на штанине, царапая острыми плотными коготками кожу. Шершавкин терпел, стараясь не выдать себя голосом. Мычал, сдувал с носа хвост мартышки. Нюхал… Лучше не вспоминать, что он там нюхал. По лицу Шершавкина Бася забралась ему на голову и сидела там как ни в чем не бывало. Будто заплатила 2 цены вперед за арендованную площадь. Когда до земли оставалось метра два сверху постучали. Это были Лиза над Лизой. Они высовывались из окна кухни. Младшенькая колотила блестящей поварешкой по панельной серой стене. Шершавкин прыгнул. Приземлился на ноги. Не упал. Шершавкин победно расхохотался, глядя на родственниц.

— Лиза. Закрой глаза. — крикнул Шершавкин. — Да не ты. Младшенькая.

Тогда Шешршавкин показал сестре давно желаемый, выстраданный жест, а потом побежал. Широко и свободно. Он бежал по широким улицам родного города. А с тротуаров на него молча осуждающе смотрели редкие прохожие. Они знали Шершавкина и Шершавкин их знал. Был мягкий майский день, заполненный морским воздухом и трепетом слабосильной пробившейся листвы. Все складывалось просто отлично. Шершавкин освободился. Впереди он видел милицейский желто-синий уазик, перегородивший дорогу. В волосах Шершавкина качалась глупая жирная Бася. На капоте уазика сидел Горшков старый боевой товарищ. Сколько пройдено вместе. Сколько через соломинку надуто жаб. Сколько водяных бомб из воздушных шариков на головы мирнопроходящих сограждан. Разве это можно забыть? Добежав до уазика Шершавкин твердо решил накатать на сестру не одно, а два заявления. Незаконное удержание и оскорбление действием. Получит она теперь — мечтательно думал Шершавкин.

— Привет Горшков — сказал Шершавкин.

— Привет — ответил тот ленивым разомлевшим от набирающего жар дня голосом и съехал с капота вниз.

Минут через 15 в дверь бабушкиной квартиры позвонили. Старшая Лиза открыла дверь. На площадке стоял Горшков.

— Привет Лиза — сказал он.

— Ну — выгнула Лиза в боках руки и стала похожа на сервизную сахарницу.

Горшков двинул рукой и в проеме двери показался понурый Шершавкин.

— Заводи. — сказала Лиза и хлестнула брата по спине сложенным полотенцем. В комнате Бабушки Горшков приковал Шершавкина к кровати табельными наручниками.

— Эх, — глядя на бывшего друга, говорил Шершавкин. — Надо было тогда горчицы в штаны насыпать. Хотел же. А насыпал Роликову.

— Я бы тебе насыпал. — Горшков подергал наручники. — Вы уроды весь город обобрали. Меня, брата, тещу мою. Короче, Шершавкин. Гони Засентябрилло и наши деньги. Это тебе не большие города. Мы здесь живем как надо а не как хочется.

Грустный Шершавкин просидел на кровати до вечера. Складывал в голове планы неминуемого отмщения. Открылась дверь.

— Жрать будешь? — спросила племянница.

— Нет.

— Жрать будешь — подошла на помощь сестра.

— Сказал нет.

— Лиза. Тащи капусту.

— Мне нужен мой спутниковый телефон.

— Зачем?

— Позвонить. Вам же нужен Засентябрилло.

— И деньги.

— С деньгами может выйти заминка.

— Попробуешь крутить. — погрозила пальцем сестра.

Шершавкин покорно принял на колени поднос с едой.

— Телефон — напомнил он сестре.

— Завтра утром получишь. Уже девять, а у нас режим. Нечего чтобы ты здесь как оглашенный.

— Еще…

— Что?

— Снимите наконец с меня эту проклятую мартышку! — возопил Шершавкин и схватился за ложку. В тарелку упала мутная колючая слеза и хвост мартышки Баси.

ГЛАВА 8

ОСТЫВШЕЕ СОПЛО

На рыбалку выдвигались как на русско-японскую войну. Если бы рыба умела не только плавать, но и капитулировать, она бы капитулировала не переставая. Около 7 утра от широкого крыльца барселоновского пансионата, лязгая гусеницами и фыркая сизым дизельным дымом, отъехало две армейских амфибий и целый БТР охраны. Барселонов самолично вел первую амфибию. Карась, крайний раз плюнув в сторону забывшей про стыд гипсовой девушки, уселся на амфибию Барселонова сверху. Его кучерявый тулуп образовал круг на поверхности амфибии. В руках Карась держал японский раскрашеный зонтик из рисовой соломки. Чтоб не увлечься тянувшимися по бортам пейзажами, Карась доставал солдатскую флягу в брезентовом мешочке. Скручивал пробку на цепке и набулькивал себе в горло, разведенный чистейшей водой озера Крамольного, медицинский спирт из продолговатых цистерн. Пунктом назначения значилось СОПЛО-129. Станция обслуживания подводных лодок. Когда то там был оживленный военный городок вокруг романтического причала. По нему толпами друг за другом бегали мордатые гарнизонные собаки, дети и бабьелицые похожие на польские шпикачки прапорщики. Иногда к причалу приставала, в смысле отдать швартовы, стройная с круглыми боками дизельная или атомная красавица. Тогда на причал выходили визажисты в погонах. Все как один в подбритых кантиках и нежногрубыми руками. Они подчистую срезали заусенцы ревущих сороковых и ледяных семидесятых. Чистили носовые стремглавые перышки. Наращивали торпедные аппараты. Педикюрили корму и подкрашивали седые, облетевшие бока стойкой краской #5 «Go Russian Go». И все это: эти лодки, собаки, прапорщики казались такими прочными, такими монументальными, что они просто не могли не слинять в три дня. И они слиняли. В начале 92 года. Для этого хватило одной, потерявшей всякий стыд, ночи. Из Владивостока пришел ледокол «Амурыч». Туда погрузили все движимое имущество: семьи моряков, кое-каких собак и прапорщиков. Трюмы ледокола набили оружием и то по чистой случайности. Барселонов и зампотыл Полукараваев Ака Мухаевич не сошлись в цене. Ака Мухаевич справедливо рассчитывал, что прогрессивное человечество: Хезболла, Аль Каида, Хамас дадут много больше. Барселонову удалось отжать буквально крохи. В ту штормовую ненастную ночь Ака Мухаевич стоял на борту Амурыча. Погрузка почти завершилась, когда на причал выехали Барселонов со своими ребятам. Ака Мухаевич плакал как голодная гиена. Он ничего не мог поделать, потому что был голодной гиеной. Жалким падальщиком, который убирается в свою гиенскую Геену как только вблизи появится настоящий хищник. Тем более что хищник честно заплатил за то, что хотел приобрести: амфибии и БТР и полуразобранная подводная лодка, причал и жилой микрорайон — за все Барселонов насыпал Полукараваеву в полиэтиленовый пакет с застиранными грудями Саманты Фокс почти два килограмма почти честнозаработанного золотого песка. И за это Ака Мухаевич почти развел его Барселонова. Его! На его земле!.Барселонов задумчиво накручивал на руку толстую якорную цепь «Амурыча», когда к нему подвели дрожащего от страха Аку Мухаевича Полукараваева. Барселонов ожег его взглядом и якорной цепью. А потом Барселонов подозвал одного из своих парней со снайперской винтовкой Драгунова и Бам! сделал то, что должен был сделать. Он отобрал у Полукараваева его офицерскую шапку с перламутровым мехом. Молнии били желтыми зигзагами и камнепадом грохотал близкий гром. Амурыч навсегда покидал романтический причал. Разгромленный Ака Мухаевич Полукараваев, привязанный к якорной цепи, ритмично бился о борт уходящего корабля. Барселонов прощался с ним. Он махал ему его же шапкой с перламутровым мехом. В ушах этой шапки Ака Мухаевич прятал почти два килограмма. Ну вы знаете…

Амфибия Барселонова взобралась на поросший жестким ежиком северного кустарника холм. Они шли без дороги. Вдоль плавных женских переливов морского берега с пенной тонкой кромкой, в которую убегали без остатка вся ширь и сила изумрудных быстрых волн… Разомлевший от спирта и кучерявого тулупа Карась лежал на спине и покалывал японским зонтиком мягкое серо-белое брюхо небесного кашалота. Барселонов остановился но мотор не глушил. Ждал, когда подтянется отставший БТР или Буся как его называл ласково. Барселонов из кабины выбрался на сучковатый нос машины. Он посмотрел на Карася. Какое-то время считал дырки в небе, а потом отвернулся и стал рассматривать зеленую долину, лежащую перед ним. СОПЛО-129 находилось на самом краю долины там, где лезли из земли волчьи острые клыки камчатских гор.

— Что там? — крикнул Карась.

— Скоро будем? — ответил Барселонов. — Торопишься?

— А надо? — Карась прицеливался в Барселонова зонтиком.

— Не надо — серьезно ответил Барселонов. — Сейчас точно не надо.

Через четверть часа они въезжали в военный городок. Три года назад отсюда ушли люди, но жизнь осталась. Запущенная и неухоженная. В черных провалах окон, на дырявых рубероидных крышах за это время выросли деревья и кустарники. Кривоколенные создания с ползущими во все стороны гибкими и сильными корнями. Они не требовали трехразового питания в гарнизонной столовой, штопанных носков, ежемесячного вещевого довольствия и Танцора Диско в клубе подводников. Все что им было нужно, здесь было в избытке. Солнце, воздух и земля. Земля. Как много о ней известно. Как мало. Человечество почти разобралось в том, как устроена вселенная и анальный фонарик из тех, что продают в электричках. А настоящее чудо творения? Как из спресованных миллиарды лет назад праха, пыли и фантазий ученых появляется на свет божий тщательно прикопанный у обочины дороги дачником Степаном Кузьмичом черный полиэтиленовый мешок с бурными последствиями шашлыка на природе. Как? Такая яма. Столько усилий! Как? Фантастика. Творение неведомой силы, а мы об этом и вовсе не знаем. Вот что значит задрать нос от того, что умеем палкой не только котов гонять но еще и коров. Поразительное безрассудное тщеславие. Оно нас погубит, как погубило тех кто был до нас: динозавров, мамонтов и вокально-инструментальный ансамбль «Хронические Колики». Одумайтесь! Одумайтесь или хотя бы не портите обочины дорог. На причале, у которого стояла отжатая подводная лодка, Барселонова и Карася встречал каперанг Тильзитов. Он был начальником СОПЛА. Им и остался. На материке никого у него не было. Когда случился массовый исход, Тильзитов, как и следует на флоте, свой капитанский мостик не покинул. Жил один в красном уголке Дома офицеров и боролся. Черт знает с чем, но боролся. Штурвал и трубку он сменил на топор и косу. С утра до ночи косил он лезшую отовсюду неуставную траву. Рубил кусты и деревья. Сыпал желтым песком пустые дорожки. Рядом с Тильзитовым не было никого кто бы гудел в ухо. Для чего? Зачем это тебе, старина. И надежды особой не было. Барселонов вставил старого каперанга в свой лист расходов между ежегодными поездками в квартал китайских и красных фонариков Онкориджа и строительством кирпичной часовни по благословению краевого митрополита. Барселонов был изрядно широк. Он даже основал международный фонд по поддержке краснокнижного синелобого червя. Фонд успешно торговал направо с Аляской и налево с Приморским Краем водкой сигаретами и гвоздями замаскированными под макароны. Тильзитов был в черном мундире, белых нитяных перчатках. Ботинки были начищены, а кортик пристегнут. Тильзитов отдал воинское приветствие. Барселонов поморщился.

— Не зачем. Я тебе не парадный катер.

— Еще чего. — хмуро бросил каперанг. — А я тебе не кран с водой, чтоб по желанию работать. Смотри как надо и не булькай. Что колобродите, орелики. Бросай свои пукалки. Пора на вахту вставать. — крикнул каперанг сильным, безвозражательным голосом, который он хранил до времени в своем моряцком рундуке вместе с гавайской ракушкой, кубинской сигарой и справкой от венеролога порта Макао. В походе у каждого была своя обязанность и каперанг был настояшим каперангом. Во время погружения Барселонов и Карась находились в командной рубке рядом, но ни к чему не притрагивались. Каперанг назначил их недотрогами 1 и 2 статьи соответственно.

— Такой статьи у меня еще не было — ворчал Карась, но перечить каперангу не стал. Его занимало другое. Когда его старинный закадыка начнет этот тяжелый грустный для обоих разговор. А закадыка молчит. Ни чем себя не обнаруживает. Ждет чего-то или решится не может — думал Карась. Каперанг нехотя позволил Барселонову покрутить перископ. Шли в подводном положении и из воды торчала загнутая клюшкой часть перископа. Барселонов наслаждался бегущими навстречу волнами, неясным абрисом вероятно рыбацкого судна, уходящего на северо-северо-восток. Он мечтал увидеть китов. Их блестящие мокрые спины, раздвоенные хвосты, гонящие по небу белые барашки облаков. Вместо этого Барселонв увидел круглый, мигающий, напрочь безумный глаз с угольным зрачком в окружении оранжевых лепестков..

— Что тебя? — Барселонов выпустил ручки перископа. — Чайка дура. Давай всплывать, каперанг.

— Давай. Всплывай. — каперанг сел за стол с разложенной картой. Вытащил из ножен кортик. Стал ковыряться в левом ухе акустических наушников. Барселонов прошелся, держа ручки перископа, по кругу и снова приложился к окуляру. Чайкин глаз мигнул три раза… Барселонов прочертил гневную диагональ вдоль рубки.

— Хамеет народ. Почему хамеет? Он такой и есть. Вот ты каперанг? Нет ну ты скажи? Я скажу. Если бы не я. Приехали бы петропавловские. Отстрелили бы тебе все твои… кортики. А лодку эту… — Барселонов бережно постучал по обшивке.

— Китайцам продали. Они бы из нее швейных иголок настругали.

— А с тобой. Что лучше? — ковырялся каперанг в наушниках.

— Боевой корабль во что превратил. Меня. — каперанг бросил наушники на стол. — Ты вспомни зачем ты меня в Южно-Сахалинск гонял? Шершавкин холуй твой. Мистер Очита такой важный партнер. Медалек у вас что-то маловато. Я еще поднесу.

— Одел медальки? — спросил Барселонов.

— Одел — с вызовом ответил каперанг. — Все, что приволок. Нацепил. Октябрьский значок и железный крест с дубовыми листьями. Чарку с золотым ободком… Вот на этом кортике, который мне адмирал Кузнецов вручал.

— Вот и молодец. Вот и правильно. — поддержал его Барселонов. — Кто кобенится тот не женится. Что?

Карась взял со стола красное большое яблоко на стеклянном подносе.

— Ты уже и говоришь как Шершавкин.

— Укусил? — Барселонов сел.

— Укусил — Карась с преувеличенным удовольствием захрустел яблоком.

Барселонов осмотрел Карася и каперанга недоуменным взглядом.

— Вы серьезно, мужики? Вы что думаете я Шершавкина слушаю?

— Такая картина малюется. — сказал Карась.

— Я время слушаю. — ответил Барселонов. — Время. А вы живете так будто газировка три копейки стоит, а не жизнь. Волчье сейчас время. Как вас не ударило то еще?

— Если бы волчье — каперанг со вздохом поднялся. — Шакалье.

— Совсем беспонтовое. — подтвердил Карась.

— Моя бы воля так и не всплывал бы. — каперанг взял наушники. Поднес к губам микрофон.

— Механик. Механик.

На поверхности лодка появилась лихо. Неглаженый водяной покров вздулся и тут же лопнул, стекая вниз пузырящейся белой пеной. Каперанг не остановился. Лодка шла дальше, оставляя за собой тающую полукруглую борозду. Барселонов с трудом открыл люк рубки. Глотнул свежего воздуха и с непередаваемым наслаждением дал под хвост чайке, сидящей на кончике перископа. На палубу вынесли рыбацкие складные стульчики. Над ними раскрыли большой красный зонт с принтами: Coca Cola. На бархатной ткани прямо на палубе Барселонов разложил самоличносделанные блесна. Выбрал себе гибкую с разноцветным пушистым хвостом. Приладил к спинингу. Поплевал и с долготомимым: «Э-э-эх» закинул блесну в толпящиеся за бортом волны. Примерно через час и несколько худых и длинных как казацкая шашка рыбин Барселонов присел под зонтиком рядом с Карасем. Потянул из толстого бокала холодное темное пиво.

— Обижается — Барселонов отсалютовал бокалом каперангу. Тот наполовину высунулся из рубки и сидел неподвижно и величественно в парадном с золотым шитьем кителе. Альбатросы, чайки и водяные брызги почтительно облетали его стороной.

— Он когда-то пол Америки мог в труху стереть, а теперь ты на нем на рыбалку катаешься. — отозвался Карась поглубже закапывая подбородок в кучерявый тулуп.

— Может оно и к лучшему. — Барселонов поставил бокал с пивом на стол.

— Ему точно нет.

Барселонов решился.

— Давай, Карась, рассказывай. Что у вас там со Слоном приключилось?

— А он тебе что написал?

— Что написал, уже здесь. — Барселонов постучал по виску пальцем.

— Теперь тебя хочу тебя послушать.

— Что ты хочешь послушать. Что я Дрыгу завалил. Так завалил.

— Ты его не просто завалил. Ты его колуном на куски порубил. Живым.

— Как и он. Как и он. До этого Машку центровую. Отмороженный.

— А ты?

— А я нет. Я по закону.

— Нет такого закона.

— Он у всех есть. Око за око называется. Что? Скажешь не прав?

— Прав не прав… Разве это сейчас важно. Я на тебя… Машка… Дрыга. Мы здесь причем. Нам дело надо блюсти, а не справедливость.

— Ты что говоришь, Барс.

— Да правду. Правду. А ты носишься со своим мертвым уставом. Как эта — махнул Барселонов рукой в сторону каперанга. — Красна Девица со своим кортиком. Ведь неудобно. Цепляется.

— Когда ты в барабанных палочках среди сук чалился… За этот устав руками держался. — напомнил Карась.

— Когда оно то было. И я не тот. И барабанные палочки… Может их не было вовсе.

— Как знаешь. — Карась поднялся. — А только пока я жив мой устав не мертвый.

Карась пошел по белесой палубе. За ним тихо и покорно полз его тулуп. У рубки его ждал Банджо. Здоровый рыжий хохол. Барселоновский бригадир. Карась шел прямо к нему, а, Банджо смотрел на Барселонова. Ждал сигнала. Он видел Барселонова в профиль, а тот крутил в руках пивной бокал. Банджо сунул правую руку в карман матросской робы.

— Дай пройти. — Карась почти уперся головой в грудь Банджо. Банджо осклабился. Вытащил из кармана руку и услужливо открыл люк. Барселонов поставил на стол недопитое пиво.

ГЛАВА 8

ЦЕЛЕБНАЯ ЯРАНГА

Утром, когда из синей дымки всего наполовину выполз японский флаг, Егор Бекетов громко стучал в дощатую, щелястую дверь кирпичного барака. На пружинящее из добротных гробовых досок, крыльцо выбрел наконец буровой мастер Барклай. Не смотря на радостное утро был он хмур, мрачен и амбивалентен как зимний вечер в Алапаваевске.

— Ты чего командир? — Барклай зевнул, почесался, хрюкнул своим расплющеным носом и ненадолго задумался. Чтобы еще такого сделать полезного. Пахло от него далеко не розами.

— Пили вчера? — спросил Егор.

— Вчера? — иронично хмыкнул Барклай, будто Егор сомневался в его способностях.

— Смотрите Барклай. Чтобы в последний раз. Иначе штраф.

— Штраф? — переспросил Барклай.

— Штраф. — не уступал Егор.

— Штраф? — удивлялся Барклай.

— Штраф.

— Штраф? — допытывался Барклай.

— Именно так.

— Штраф. — изумился Барклай и прошел в сени. Зачерпнул из цинкового ведра ключевой зубодробительной воды. Барклай пил воду и удивлялся.

— Штраф.

— В 8 вы должны быть в шахте — напомнил Егор. — Укрепить сваи в тоннеле.

— Погоди, погоди, командир. — Барклай поднял на Бекетова хмельные глаза. — Штраф… Штрафная… Штрафная! А я думаю чего это забыл.

Барклай протопал через сени в комнату. Вытащил из-под кровати изумрудного цвета бутылку и добавил оттуда в кружку с водой. Его кадык качнулся взад вперед. Барклай выдохнул с облегчением.

— Все… Все командир. В 8 в шахте. Ты товарищ Бекетов не думай. — Барклай быстро одевался. — Думаешь пью. Так что же. Все пьют, но… — Барклай стучал по полу сапогами. — Каждый по своему. У меня лимит четкий. Две чекушки и одна голубая мечта. Выпью. Помечтаю о чем-нибудь хорошем и на боковую. А на завтра орел орлом а не баран бараном. Вчера тоже вроде выпил, но мечтал солидно. Про АГК-17.

— Про что?

— А газовый котел. Дом у меня на материке. Газ провели, а на котел еще не заработал. И вот ты видишь пьяным проснулся.

— А теперь трезвый — спросил Егор.

— Теперь то конечно. Теперь когда догнался. Ни в одном глазу. — ответил Барклай.

— А где Засентябрилло? — Егор подошел к окну с шелудящейся треснувшей рамой. Тюменцева и Мия шли по площадке между шахтой и бараками. Старший геолог с лебединой осанкой несла круглое с высокими бортами сито. Сзади, зевая, на невидимой веревке болталась Мия. Специально или нет, Тюменцева встала раньше Бекетова. Встречал Егор старшего геолога почти также как совсем недавно, его встречал Барклай. Бекетов вышел на крыльцо в пламенеющих от утреннего холода коленках и в накинутой на плечи салатовой куртке с капюшоном. Тюменцеву его разобранный вид не впечатлил. Скорее всего она ожидала большего от нового начальства. Может быть чтобы он встретил ее с бутылкой бургундского и ребристыми провансальскими устрицами. Вместо этого, не совсем еще пришедший в себя, Бекетов спросил.

— Вам чего? Старший геолог. А который час?

Тюменцева сделала обязательную в таких случаях многозначительную паузу. Ее можно было понимать как: и это новый начальник великой пенжинской экспедиции или хм эти бородатые коленки… Если это намек, то уж слишком с лишком.

— Сейчас 5:45 — сказала старший геолог. — И я собираюсь на Летучую. Нужна новая шлихтовка.

— Так. — покивал головой Егор с деловым, на пути к энергичному, видом и почесал левой ногой правую лодыжку.

— Очень интересно, старший геолог.

— Я подумала. Что вашей девочке… Как дочке геолога будет интересен процесс шлихта.

— Шлихта — переспросил Бекетов.

— Шлихта. Ничего более. — подтвердила Тюменцева. — Я прослежу за этим.

— Раз так… Ну вы точно проследите.

— Вне всякого сомнения.

— Тогда нужно ее разбудить.

— Отличная идея.

— Мг. — качнул головой Бекетов. Он пропустил Тюменцеву в дом.

— Приступайте — сказал он.

— Вы хотите, чтобы я ее разбудила? — спросила старший геолог.

— У меня это точно не получится.

Егор умылся. Почистил зубы. Оделся. Когда он выходил, Тюменцева сидела на табурете рядом с кроватью Мии и добросовестно пересказывала учебник Липницкого по горно-рудному делу. Главу 13 «Шлихт и его особенности».

— Надо же — думал Бекетов, глядя как Тюменцева, а вслед за ней Мия удаляются со двора. — Какая упорная. Всего полтора часа и Мия плетется за ней как привязанная. — У меня за все два года так быстро ничего не получалось.

— Так где Засентябрилло? — снова спросил Бекетов и повернулся. В комнате никого не было. В окно постучали. На улице стояли Барклай и Засентябрилло.

— Опаздываешь командир. — нагло заявил буровой мастер, когда Егор вышел на крыльцо. Егор вздохнул, но отвечать не стал.

— Пойдемте Засентябрилло.

Установку ККС привезли в Пенжин в 1990 году. Привезли на грузовике с длинной суставчатой рукой механического крана. Кран поднял ККС и бережно поставил а специальную подвижную платформу. Она стояла на рельсах, проложенных прямо к шахте. Установку предполагалась пустить в дело неотлагательно. Буквально на следующий день. Прошло пять лет. Предыдущий начальник экспедиции снял рельсы. Продал и купил себе видеокассету с Греческой Смоковницей и второй частью Утки Киборга… ККС отвести на чермет не решился. Тогда в 91-м все еще было ненадежно. Не совсем понятно как оно будет дальше. Совсем жесть или ад адский. Вышло почти посередке. Ближе к адскому аду. Поэтому этот начальник все бросил, захватил с собой семью, тещу, любовника тещи, месячную зарплату всей экспедиции и мигрировал вслед за перелетными гагарами на благословенный Запад. В Якутск. Тем не менее ККС продолжал работать. Он стал стеной с узкими просветами между ржавыми колесами подвижной платформы для возведенного руками экспедиции и провального времени 90-х, курятника на полтора десяток птичьих невостребованных душ.

Егор и Засентябрилло подошли к стене курятника и по совместительству установке ККС.

— Так — сказал Егор. — Разберемся.

Засентябрилло поставил на землю деревянный яшик с инструментами.

— Засентябрилло. Разгоните кур. — приказал Егор.

— И этого? — с опаской Засентябрилло показал на красавца петуха ростом чуть меньше его самого. С переливающимся на солнце хвостом и твердым клювом.

— А в чем дело? — спросил Егор.

— Как бы это… — У нас с ним, как бы это, сказать… непреодолимые разногласия.

Неопродолимые разногласия Засентябрилло и петуха были ликвидированы тяжелым ботинком Бекетова.

— Засентябрилло. Чего же. вы стоите.

Егор прыгал на одной ноге. Неподалеку взбудораженный вероломным нападением петух клевал ботинок Бекетова.

— Я — испуганно спрашивал Засентябрилло, с опаской посматривая на петуха и присоединившегося к нему женского коллектива. Кудахтающее племя оживленно обсуждали ботинок Бекетова. Петух взобрался на носок, поднял хвост и совсем вознамерился гневно заклеймить не словом а делом эту непонятную штуку, прилетевшую к ним из внешнего птичьего космоса..

— О нет. Нет. Ты что делаешь козел! — закричал Бекетов увидев приготовления петуха. Кое-как он доковылял до ботинка. Разогнал кур и хорошкнько наподдал петуху. Пучком травы обтер носок ботинка. Обулся и прожег гневным взглядом нерадивого Засентябрилло.

— Дайте мне ключ на 16. Это вы хоть можете.

— Конечно — расцвел Засентябрилло. Он долго выбирал среди ключей разложенных на земле. Наконец, не выдержав Егор разыскал ключ сам.

— Вы вообще кто по профессии? — спросил Егор.

— А кем надо. — быстро с готовностью спросил Засентябрилло. — Так вообще, проходчик.

— А если честно?

— Уволите?

— Зачем так сразу.

— Я все могу — честно признался Засентябрилло.

— Что ж тогда делаете. — Егор с напряжением провернул ключ. — В этой дыре.

— Иногда люди бывают такими сумбурными и непоследовательными. — смутно задвинул Засентябрилло. Егор тем не менее понял правильно.

— Украли что-нибудь?

— Как вы.. — Засентябрилло споткнулся. — Как вы могли подумать?

Егор подошел к поддельному проходчику.

— Вам бы очки и вылитый Мавроди.

Рот Засентябрилло округлился и глаза наоборот сузились от страха.

— Это не я… Это Шершавкин.

— Нет… — покачал головой Бекетов. — Нет никакого Шершавкина. Это всегда вы… или я.

— И вы тоже? — изумленно спросил Засентябрилло.

— И я — согласился Бекктов. — Чем я хуже или лучше… Может быть только тем, что точно знаю, что такок Б-140.

— А что-это?

— Несущественная по размерам деталька. Но без нее эта штука работать не будет. Судя по следу на метале ее кто-то безбожно выдрал. И совсем недавно.

— Тогда это Куэро — убежденно сказал Засентябрилло. — Больше некому. Вообще вы бы к нему прислушались. В прошлом месяце Барклай привез антифриз. Куэро сразу сказал что отрава.

— Прислушались?

— Если бы не Тюменцева и доктор на Птеродактиле. — Засентябрилло махнул рукой.

Куэро жил в яранге, метрах в ста от экспедиции, на берегу реки Летучей. Определенно это была яранга. Орнаментированные невыделанные шкуры положенные на прислоненные длинные жерди напомнили Бекетову шубу чудного старика.

— Придумают же люди. — говорил Засентябрилло. — Пара палок и звериные шкуры, а внутри лучше всякой аптеки. Сам воздух лечит. А все потому что пирамидой выстроена. Однако, внутрь Засентябрилло входить не решился.

— Что с вами? — спросил Егор.

— Мне дальше нельзя. Куэро не позволяет.

— Что за абсурд. Входите.

— Вы думаете?

Вместо ответа Егор подтолкнул Засентябрилло вперед. Грязный полог яранги был гостеприимно открыт, но Засентябрилло, словно наткнулся на неведомую стену.

— Видите — нерешительно отступил он назад.

— Боитесь? Но у нее нет шпор и хвоста.

— Она вправду не пускает.

Засентябрилло повторил попытку.

— Видите.

Егор не стал уговаривать дальше. Верить человеку похожему на Мавроди… Бекеов решительно шагнул внутрь. Ничто ему не препятствовало. Засентябрилло еще раз попытался увязаться следом, но быстро отступил потирая ушибленный лоб. В яранге было тепло и сухо. Куэро недвижимо сидел в запыленном столбе света, проникавшим в ярангу через отверстие в крыше. На нем была шуба и красный магнитофон Весна-221 на шее. Старик пыхтел длинной, изогнутой кочергой, трубкой.

— Знаю зачем ты пришел начальник. Вечная Почечуйка сказал тебе правду. Это я взял.

— Толково. — Бекетов подошел ближе. В световом столбе волосы Куэро мягко блестели чистым докашинским серебром.

— Тогда просто отдай мне это.

Старик вставил дымящую трубку в подставку, искусно вырезанную из кости.

— Ты просил меня написать? Я написал. — старик вытащил из шубы двойной клетчатый листок из школьной тетради с неровными дырами посередине. Егор развернул листок. По детски коряво оранжевым фломастером было нарисовано восьминогое нечто с квадратной мордой и треугольными ушами. Над этим существом плясали четыре милицейские дубинки с ручками и ножками. Егор прокашлялся.

— Что это?

Куэро отпил из большой керамической кружки со свистком в форме советского самолета. Куэро дунул в этот свисток Раздался слюнявый гулкий звук.

Куэро сказал.

— Это капелька. Это океан. Айлек сильнее вулкана. Он слабее вулкана. Нет в нем злости, но нет и милости. Нет безумия, но и надежды нет. Нельзя открывать запоры. Нельзя впускать в себя равнодушие.

Высказав эту. увесистую и занозистую мысль Куэро взялся за трубку и запыхтел, пуская вверх по столбу сладкопахнущие белые кораблики. Егор поднял кружку и ознакомился с содержимым.

— Мухоморишь, старик? — у Бекетова пропала всякая вера в слова старика.

— Мне нужен Б-140. Где он?

Старик трубкой указал куда-то, где были темные, ломаные очертания чего-то большого. Это был старый советский аккумулятор. Егор попробовал его поднять. Это удалось с большим трудом.

— Как ты его дотащил? И зачем?

— Он самый тяжелый. Значит самый нужный.

— Старик, старик — Егор сокрушенно покачал головой.

— Подожди. Послушай меня. У моржей есть клыки, у людей разум. Морж убивает моржа. Человек человека. Нужно что то другое. Его душа. Чтобы он был сильным. Чтобы он был слабым. Чтобы он умер и чтобы он никогда не умирал. Найди душу Айлека прежде чем он покинет Тихую пещеру. Ты веришь мне? — Куэро с надеждой посмотрел а Бекетова.

— Еще бы. — подтвердил Бекетов после некоторого молчания. — Это же не пернатый морж. Кстати, а кто из них Айлек?

Бекетов протянул старику его листок. Куэро ткнул трубкой в помидороподобного сосулькохвоста.

— Это Айлек. Он придет за своей душой.

Егор присел и какое-то время купал ладонь в полупрозрачном теплом течении светового столба. Наконец он повернулся к старику.

— Хорошо, он Айлек. А кто ты старик Куэро?

— Я тот кто знает. — ответил старик.

— А кто же тогда я? Если ты мне все это рассказываешь?

— Ты позабытый чайник.

— Понятно. — Егор поднялся. — Акумулятор я у тебя заберу. Вечером пришлю Барклая с рабочими. Как ты его доволок? Не понимаю.

— Когда поймешь. Снова станешь Онодангой.

Егор снова подошел к старику. Уселся напротив. Прямо на присыпанную речным сухим песком землю. Теперь разговор будет долгим и серьезным.

— Рассказывай Куэро.

ГЛАВА 9

НУЖНАЯ

Речка называлась Летучей. Порожистая, стремительная и хрустальная. Она стекала узкой ломаной струей с плоской вершины горы Короткая. Петляла, сбивая след, по горбатой вулканической долине. Ее истоками были несколько слабосильных ручьев и белые, неубиваемые мимолетным камчатским летом, снега Короткой. Росточка Летучая была небольшого, всего пару десятков километров неглубокого русла. Идеальное место для того чтобы досконально изучить процесс шлихтования. Старший геолог Тюменцева учила Мию промывать речной песок, используя джеклондоновское безотказное средство: мелкоячеистое сито с высокими кожаными бортами.

— Старайся ничего не пропускать — строго говорила Тюменцева. — Заметила необычный камешек или искорку, откладывай в сторону.

Мие было тяжело, но она старательно пыхтела, ворочая тяжелый инструмент. Мия знала людей, но еще лучше она знала их души. Потому что сама в каком-то смысле… Хорошо было бы, если бы их не было вовсе. Как у той гипсовой девушки, тогда не было бы так тесно в выбранной оболочке и не приходилось бы постоянно ссориться или бороться с растревоженными жильцами. Мия точно знала, где живет человеческая душа. В направлении зюйд-зюйд-вест от солнечного сплетения. Зачем она нужна? Это Мие растолковал Егор. Как там… Все, кроме тебя, Мия. Все что нас окружает. Все что мы чувствуем. Все состоит из мелких деталей. Называй их как хочешь. Молекулы, атомы, кирпичики. Они собираются и разбираются. Их строит внешняя среда. Она их разбирает. Это первое. У любого Бога должен быть Дьявол. Так и мозг, бессердечное рацио, должен иметь свой энергетический противовес, достигая условной гармонии. Когда возникает проблема выбора, а она возникает всегда. Чистить зубы или не чистить. Открывать ядерный чемоданчик или нет. Душевные кирпичики, атомы и молекулы, бревнышки собираются вместе. Человек чувствует как холодеет внутри живота. Это строится душа, чтобы дать ответ. Стрелять не стрелять. Любить не любить. Но понимаешь какая штука. — Егор загадочно приблизился к Мие. — Только никому не рассказывай.

Егор замолчал.

— Давай уже, Бекетов — нетерпеливо крикнула Мия.

— Утки уже летят высоко. Летать так летать.

Я им помашу рукой.

— Бекетов!

— Это не Бекетов. Но тоже неплохо. О чем это я?

— Любить не любить — напомнила Мия.

— На бис? — спросил Бекетов. — Ладно. Значит. Поведение души зависит от информации записанной в душевных камешках. Информация — это душевный опыт. Анализ реакций на сообщение мозга и внешней среды… От опыта зависит сила души. Она может полностью подчинить мозг. Блокировать рацио. Но и мозг способен подчинить себе душу. Есть души с ноготок, бессильные и робкие. Как у бандюг, маньяков, жаб и журнала «Огонек» за 1988 год. А есть супермощные, толстые красивые парниши как у бабушек, некоторых детей и гинеколога Акопяна.

— И все это правда? То что ты рассказал? — поразилась Мия.

— А с чего бы этому не быть правдой. — лихо возмутился Бекетов. — Я три дня потратил, чтобы придумать как объяснить твое появление.

— Так значит ты врал?

— Почему врал? — оскорбился Бекетов. — Я выдвинул гипотезу. В конце концов Большой взрыв, 15-й зуб мудрости Иоанна Крестителя, чистящее средство Фэйри. Все прокатило. Почему не может прокатить это… Но даже моя гипотеза не объясняет твое появление. — Егор стал серьезным. — Сначала я думал, что ты моя душа. Но ты с ней знакома?

Мия кивнула головой.

— Как боксерская перчатка. Здоровенная. Совсем не оставляет места для других. — вспомнила Мия свои безрезультатные попытки проникнуть в оболочку Егора.

— Значит где-то есть тот кому ты принадлежишь и кто-то кто принадлежит тебе.

— Но я ничего не помню. То что было со мной до того мгновения как я выбралась из той пещеры на Ольхоне.

— Это-то меня напрягает. — задумчиво сказал Егор.

Мия могла с легкостью «понаехать» в любую телесную оболочку и почти всегда ей удавалось контролировать мозг, если он вообще присутствовал. Забрать рабочие места у местных душ, почти всегда бездеятельных, оплывших от лени. Тюменцевой удалось так сравнительно легко, через 87 минут, уговорить Мию отправиться вместе с ней на Летучую, было желание, проверить что там у старшего геолога в направлении зюйд-зюйд-вест от солнечного сплетения. Оставив свое хорошо поношенное растоптанное тело промывать дурацким ситом песок, Мия отправилась в Великое Путешествие. Камешки, молекулы, бревнышки из которых она состояла разлетелись в разные стороны для того чтобы собраться в намеченном месте. Это удалось едва наполовину. Душа у Тюменцевой была еще тем толстым парнишей. Броневым боком она легко выдавила Мию с обжитых квадратных миллиметров. Пришлось понуро брести домой. По дороге подбирая свои соломинки, атомы и бревнышки. Ми я показала Тюменцевой невзрачный камешек.

— Теперь мне можно идти?

Тюменцева оценила добытый Мией геологический образец.

— Что же. Неплохо. Твоя первая самостоятельная находка. Булыжник обыкновенный с реки Летучая. Ты обязательно должна зарисовать его в свой геологический дневник.

— Нет у меня никакого геологического дневника.

— Досадное упущение. Не понимаю. Куда смотрит твой отец. Придешь сегодня ко мне. Я выдам.

— Спасибо, но я ни капельки не хочу быть геологом.

— Девочка, я этого не слышала. В жизни каждого человека есть принципы переступать через которые преступно. Быть настоящим геологом — это тяжкое бремя. Ты должна нести его с честью.

— А знаете что? — не выдержала Мия. Она хотела предложить Тюменцевой завести хотя бы кошку, если она так хочет кого-нибудь воспитывать. Но сдержалась.

— Не знаю. — спокойно отвечала Тюменцева. — И знать не желаю про «заведите себе своих детей». Меня столько раз этим ранили, что я перестала чувствовать боль.

— Вообще-то я думала про кошку. — смутилась Мия. — И еще, мне кажется, что нельзя быть такой правдивой.

— Почему? Я считаю, что правда должна быть полной.

— Нет. — подумав, сказала Мия. — Такая правда скорее неправда чем правда.

— Зина! Можно тебя.

Тюменцева увидела мужа. Розовая Мыльница спускался к ним по пологому длинному склону.

— Я на минуточку. — сказала она Мие. — Прошу не отвлекаться на всякие глупости.

Тюменцева пошла на встречу мужу. На ее начищенных ваксой сапогах появился влажный коричневый окоем глины.

— В чем дело, Гошан?

Тюменцев был взволнован.

— Зина, я только что видел Бекетова.

— Поразительно. И что же Бекетов?

— Он чинит ККС, Зина. Он не бросил свою затею бурить авачиты. Ты должна поговорить с ним.

— Не вижу смысла и прекрати чудоюдствовать. Посмотри на кого ты похож. Что о тебе подумает, ребенок?

— Ты не выносима, Зина. Пожалуйста, поговори с ним. Куэро прав. Это очень опасно. Я чувствую.

— Опять твои бредовые фантазии.

— Неправда. Я видел собственными глазами. Она была горячей и пульсировала. Я чуть с ума не сошел.

— Это Ровняшкина может. Если с ума не сведет, то задавит точно.

— Не понял… — осекся Тюменцев.

— А ты полагал я не узнаю, куда ты бегаешь по вечерам?

— Это ложь. Наглая и все такое. — возмутился Тюменцев. — А Ровняшкина подлая интриганка.

— Да не тушуйся ты Тюменцев. — ткнула она мужа в бок. — Не последняя ведь. Об одном жалею, что давным-давно убедила себя, что люблю одного человека.

И тогда она услышала от своего мужа то, что никогда не ожидала услышать от Розовой Мыльницы. Тюменцев выпрямился. Его взгляд стал неожиданно жестким.

— Да. Да. Да. Черт меня подери! Я был там с Ровняшкиной. Что? Не был! Был! Не был!

Какое-то время Тюменцев уговаривал сам себя, а потом пустился во все тяжкие.

— Был! Был! Так вот. Был! Потому что давным-давно убедил себя что полюбил женщину а не полевой шпат.

Тюменцева била дрожь. Руки ходили ходуном и он все время повторял.

— Был! Был! Был! Так вот.

Тюменцева схватила его за руки, хорошенько встряхнула и Тюменцев обмяк. Лицо посерело, а глаза стали привычными. Нашкодившими.

— Что ж то? Что это было?

— Ты расчехлился Тюменцев. — сказала жена.

— А? Нет. Нет. Это все наговоры а Ровняшкина дура.

— Не надо. Всего секунду назад я тебя любила по настоящему. Повремени. Дай насладится тем, чего не может быть.

— Зина. Я тебе ответственно заявляю…

В это время Мия закричала.

— Нашла! Нашла! Тетенька геолог.

— Иди, Тюменцев. — толкнула старший геолог мужа. — Не могу сказать, что вечер у тебя будет добрый.

— Значит так… Ну хорошо… — пробормотал в спину удалявшейся жене Тюменцев. Он достал из кармана Б-140, крохотную деталь и швырнул ее, что есть силы, а потом пошел прочь.

— Нашла! — Мия бежала навстречу Тюменцевой. В руке она держала светло-зеленый тусклый кристалл.

— Поздравляю вас, коллега. Вы нашли довольно крупный дементоид.

— Это алмаз?

— Как вам сказать. Это такой алмаз, который не алмаз.

— Вы плачете? — спросила Мия.

— Нет что ты. — смахнула Тюменцева слезинку.

С одной стороны Мия была довольна. Она доказала, что не всякая правда полезна, а с другой стороны все это было так печально и мерзко. Тюменцева точно не заслужила такого мужа. Особенно его душу. Лилипутскую, черную и скользкую.

ГЛАВА 10

УЗНИК 12-Й КВАРТИРЫ

За два дня заключения в панельных с большой примесью махинаторского песка стенах родимой двушки Шершавкин заметно присмирел. Сестре и племяннице не перечил, а благодаря некоторым физическим достоинствам: узким зефирным рукам пользовался некоторыми поблажками. Шершавкин ловко, как настоящий патриций, словно он только вчера выпустился из Высшей Школы Экономики с красным дипломом, просунул свою руку в круглое горлышко трехлитровой банки, взболтал нежно-зеленую муть с зонтиками укропа и выскользнул назад с упругим пурырчатым огурцом. За это сестра его Лиза возблагодарила сполна. Она разрешила подтащить бабушкину кровать, к которой был прикован Шершавкин, к окну. Теперь Шершавкин мог беспрепятственно наблюдать как сладко-сладко, с глубокими затяжками, курит свой Беломор, смахивая серые хлопья в обрезанную бутылку от пепси сосед дядя Коля Недобрый. Но счастье длилось недолго. Заметив, что Шершавкин использует черепашью штору, чтобы вытирать слюни обильно скопившиеся в уголках губ. Племянница мелкая, капризная, избалованная, визгливая… Шершавкин поискал еще какое-нибудь страшное слово… либеральная тварюшка. Так вот она тут же заорала своим мелким, капризным, избалованным, визгливым, либеральным, мммм, пиндосовским оралом.

— Мама! Мама! Он шторой слюни вытирает.

От окна и дяди Коли Недоброго Шершавкина отлучили незамедлительно. Ко всему прочему, благодаря научно-техническому прогрессу, на него всласть смог наорать Барселонов. Через 300 километров, по кривой невидимой линии, связавшей воедино подводную лодку, спутник сверхсекретной космической связи, квартиру бабушки Шершавкина в Медвежьем Бору и дополнительно ко всей прочей параферналии ухо сестры Лизы с сережкой-гвоздиком, до Шершавкина донеслось.

— Ты этот угол с собой привези — кричал Барселонов.

— Какой угол! — не понял Шершавкин.

— О который ты долбанулся у себя в Медвежьем Бору. Посмотреть хоть на него, такой борзый…

— Виктор Степанович. Дорогой…

— Э-э-э… Заканчивай… Ты мне что открытку пишешь.

— Они меня не выпустят. — жалобно говорил Шершавкин. — А у нас через две недели выборы.

— Каккие такие выборы. — горячо зашептала сестра Лиза. — Поваром пойдешь в нашу столовую. Тетя Зина на пенсию идет, а тебе все лынды бить.

— Что? Что? Шершавкин. Ты с кем там? — кричал Барселонов. Сестра Лиза забрала трубку.

— Мне нужен Засентябрилло и наши деньги.

— Кто это? Да ты знаешь с кем разговариваешь, марамойка. Ты кто такая?

— Я завуч.

— Погремуха? Карась, ты кого из медвежеборских знаешь?

— Я знаю — говорила в ответ Лиза. — И они меня все знают. С 1-го по 11-й.

— Что за… Баба смотрящая?

— Я завуч. — крикнула в ответ Лиза и сунула трубку Шершавкину.

— Виктор Степанович. Не отцепятся. Засентябрилло в Пенжинскую экспедицию пристроил.

— Это что мне в 50 километров кругаля давать?

— Я Уклонова уже отправил.

— Так пусть он и забирает.

— Разве он авторитет. Засентябрилло с ним не полетит. А вы скажете как умеете ни Уклонов ни Як… Засентябрилло на своих четверых полетит.

— Ладно… — как всегда лесть Шершавкина произвела нужное действие. Барселонов плыл.

— И это… — Шершавкин немного замялся. — Виктор Степанович и еще 50000 надо.

— Что? Карась слышал?

— Отдам, отдам, отдам. — заторопился Шершавкин.

— Отдашь. Конечно отдашь.

Барселонов замолчал. Шершавкин слышал неясные звуки. Барселонов советовался с Карасем.

— Шершавкин. Ау!

— Я здесь. Здесь. Виктор Степанович..

— Сотку отдашь.

— Сколько? Виктор Степанович. Где же я…

«Карась позорный» — думал Шершавкин — «Залил в уши, законник дубовый. Ох, доберусь я до тебя. Задавлю как крысу. Заботой и лаской».

— Шершавкин?

— Да, Виктор Степанович.

— Сотка.

— Я понял.

— Смотри. Закавычишь. Продам оленеводам. Сезон любимым олешкой отработаешь.

До самого вечера Шершавкина терзали цветные видения полярного оленя с мохнатыми рогами и весенней тоской в черно-синих глазах. В рогах ветер запутал легкомысленную голубенькую ленточку. Эта ленточка почему-то напугала Шершавкина больше всего. Но не настолько, как осознание того, что сегодняшний вечер он проведет под присмотром своей шестилетней племянницы. Сестра Лиза сдобрила свою высокую химическую завивку гигантской незабудкой с присевшей на ее кончик бабочки лягушачьего цвета. Одела рубиновое с остывающими искрами платье. В нем второй раз выходила замуж, разводилась в третий и в двадцатый раз одевала его на майский выпускной вечер.

— Если будет шуметь. — сказала Лиза. — Звони Горшкову. И пусть выпьет ромашку Завяжи..

Сестра вручила Шершавкину широкую повязку с четырьмя длинными завязками.

— Ну теперь-то, когда все устроилось, можно мне покурить. — просил Шершавкин.

— Дуля тебе и спасибо.

Сестра поправила повязку с бежавшими вокруг предплечья набитые трафаретом буквы: «Дежурная». После ухода сестры Шершавкин начал облучать маленькую Лизу лицемерными лучами дружелюбия. Он все еще не терял надежды вырваться. 100000 долга Барселонову? Поневоле задумаешься… О, нет, нет. Уйди рогатый! — Шершавкин прогнал тоскующего оленя из своих мыслей.

— Хочешь Юпи. — спрашивал Шершавкин.

— Пей ромашку. — говорила Лиза.

Шершавкин для налаживания контакта потянул горькое медицинское пойло. Постарался скривиться так, чтобы это выглядело, словно он меду наелся. Глядя на умытое личико с серьезными серыми глазками, на худенькие бескомпромиссные косички. Шершавкин мучительно думал. «Чего бы такого наврать. Ресторашку и колготы с люрексом ведь не предложишь. А ключи от наручников не помешали бы. Тогда Лизку… В банку с огурцами. В Оху на маршрутке, а оттуда в Крашенниников. И никаких моих кровненьких, ласковых, тепленьких. Ни жуку Барселонову ни этим…»

Племянница помогла Шершавкину.

— Покажи Вадима.

— Кого? — Шершавкин подергал наручники.

— Вадима — настаивала маленькая Лиза.

— Какого такого Вадима?.

— Да этого… — Лиза расставила ноги. Выгнула вперед плечи. Сжала кулаки и попыталась изобразить грубый мужской голос.

— Лизон. Брыськай спать. Нам с твоей мамкой пожужукать надо.

— У мамы кто-то есть? — спросил Шершавкин.

— Тебя же нет. — туманно ответила девочка. — Давай. Показывай.

— А это? — Шершавкин показал наручники.

— Посмотрим.

Шершавкин прокашлялся.

— Лизон. Брыськай отсюда. Ай! Ай! Ты что делаешь!

Прямо в лицо получил Шершавкин струю из газового баллончика.

— Не сметь… Стрельцов! С моей дочерью. — сказала Лиза тонким, но материнским голосом.

— Ну ты и дура. Все вы дуры. — кричал Шершавкин. Глаза слезились. Их жгло.

— Воду неси!

Лиза принесла воду. Шершавкин промывал пораженные глаза, а Лиза говорила.

— Молодец, дядя… Вылитый, Вадим.

— Уйди ты. Маленькая… Лиззза. Стой. Телевизор включи.

Шершавкин разделся, лег в кровать, где-то до полуночи смотрел он по черно-белому Рекорду НТВ — круглосуточную трансляцию хотелок олигарха Гусинского. Около полуночи на его плечо легла холодная рука. Шершавкин от неожиданности вздрогнул. Перед ним стояла маленькая Лиза. Она была по-настоящему испугана.

— Дядя. Земля трясется.

Шершавкин не успел ничего ответить как все это началось…

ГЛАВА 11

АЙЛЕК. НАВЕРНОЕ…

А над Пенжином раскинулся вечер. В малиновых полях с желто-синими берегами Птеродактиль бегал наперегонки со стаей длиннокрылых птиц. Пилот Серегин сделал низкий круг над экспедицией и медленно помахал крыльями в быстрогустеющем жирном от прохлады воздухе. Он сорвал аплодисменты Мии и гуманитарную кепку бундесвера с волосатых джунглей на голове Засентябрилло. Почти вся экспедиция собралась вокруг ККС. Б-140 Егор не нашел, но Тюменцева сдув пыль со своей дамской сумочки, разыскала в ней среди пожелтевшего тюбика помады, высохших польских теней «Urodzina» и флакончика духов «Дзинтарс» нужной длины английскую булавку. А главное была она скручена из мягкой незакаленной проволоки. Егор открыл задний кожух ККС, разомкнул пальцы, разогнул булавку, а потом несколько раз согнул ее в нескольких местах и превратил в понятную всем загогулину.

— Надо же — льстиво сказал Засертябрилло.

— Тоже мне — буркнул Барклай. — У меня когда мотор сдох на Колымской трассе я брюкву всунул. Почти до Магадана допер. Вывод? — спросил он присутствующих.

— Всегда вози с собой брюкву. — сказала Мия.

— Не помешает. — согласился Барклай. — А лучше две. Чтобы до Магадана хватило.

— Что же товарищи. — Егор закрыл перемазанный солидолом кожух. — Проверим.

Егор откинул щиток и вжал красную кнопку большим пальцем до основания.

ККС запыхтел, засинел, засвистел и затих. Возникшая тишина лопнула грохотом ржавой арматуры. Барклай перестал кашлять и вытащил из кармана не брюкву но пригорошню жареных на сковороде без масла семечек. Он отсыпал Тюменцеву, Мие и Засентябрилло.

— Здесь подумать надо. — важно изрек Барклай.

На земле росла гора шелухи, все вокруг думали. Егор откинув кожух доставал изогнутую булавку. Менял форму загогулины. Вставлял назад и нажимал красную кнопку. Шелуха сыпалась вниз как надежды в 92-м. В очередной раз Егор нажал на кнопку и в сердцах пнул ногой по ККС. Тот запыхтел, засинел, засвистел, но после этого не затих, а зарычал карибским ураганом Джонни. Барклай одобрительно покивал головой и с уважением посмотрел на ККС.

— Природный русак. — крикнул он Егору. — Без…

Без чего не может обойтись природный русак разобрать было невозможно. ККС набрал звуковую мощь пониже чем Ока без глушителя но погуще чем ракета Союз на стартовом столе. ККС тянули ко входу в шахту на тросе, закинутом на крюк трактора Белорус. Под ржавые колеса подвижной платформы Барклай и Засентябрилло подкладывали широкие распильные доски. Под тяжестью ККС они прогибались в глинистую коричневую землю. Но держались. Они все держались. Белорус и Егор в его кабине. Даже ККС давно забытый, никому ненужный. Егор остановил трактор. Выбрался из неуютной кабины с потертым на сгибах Сталиным за стеклом.

— Завтра краном поставим в шахту и начнем бурить.

Про себя Бекетов добавил. «Если оно у нас будет это завтра».

Куэро выдал Бекетову травяной порошок, пахнущий несвежими носками и такими же мыслями писателя Шендеровича.

— Не знаю старик. — Егор принюхался. — Что может заставить Мию это выпить. Тем более мы не знаем.

— Сегодня Ровняшкина дежурная. — сказал Куэро.

— И что?

— На ужин будет бигус. Девочка не заметит разницы. И вот это.

Старик протянул Егору подготовленную бумагу. На ней Бекетов увидел разноуровневые каракули.

— Что это?

— Зелье усыпит душу. Древнее заклинание свяжет душу с телом. У нее будет время, чтобы вернуть Айлека, туда откуда он придет. Выйдя из яранги, Егор продолжал сомневаться. Взять хотя бы это, по словам старика, древнее заклинание. Откуда в самом конце разбросанных кириллицей каракулей взялось стопроцентно узнаваемое: Чубайса и группу Лесоповал тоже…

Ужинали вместе за длинным дощатым столом с узкими шершавыми лавками. В начале стояла алюминиевая кастрюля с таким сложносочиненным запахом, что Егору вовсе не составило труда подсыпать в тарелку Мии порошок. Никто этого не заметил. Разве что Тюменцев, как показалось, ехидно улыбнулся. В комнате над усыпленной порошком Куэро Мией развернул Бекетов древнее заклинание. Лампочку зажечь Егор не решился. Перекинулся желтой свечой. Вставил ее в граненый стакан. И так под капаюшие слезы свечки, Егор зачитал:

— ЙООУК-уууууууууууу-а-уууууууу-бубубг, что за (это уже от себя). Ладно сначала. ЙООУК-ууууууууууаууууууууу-бубубг.

Любой другой на месте Бекетова сломался бы, но Егор продолжал спотыкаться о хрсчщортшаааоуэа… Дальше пошло по накатанной: Чубайс, группа Лесоповал тоже. Егор разорвал бумажку с древним заклинанием и сжег без остатка на трепетном огне желтой свечи из хозяйственного магазина. Егор рассматривал Мию. Не было волшебной радужной ауры. Из девочки ничего не выскочило. Даже самого рахитичного завалящегося Чужого. Девочка спала и всем своим видом того же желала Бекетову. Егор решил, что все прошло удачно. Он задул свечу. Вышел из дому и пошел по двору в сторону шахты. На распределительном щитке повернул рубильник. Отверстие шахты осветилось мягким почти молочным светом. Егор по лестнице спустился вниз. В первом повороте налево его ждал Куэро. Старик был в полной боевой готовности. С бубном увешанным рыболовными колокольчиками и трубкой, со сладким не вызывающим доверия дымом.

— Ты пришел Оноданга. — сказал старик и нажал клавишу на красном магнитофоне. Пасик был растянут. Альбано и Ромина Пауэр исполняли свой Sharzan, Sharzan. Их итальянские языки заплетались. К растянутой магнитомузыке Куэро добавил удары в бубен. На глухие звуки туго натянутой тюленьей кожи отзывались рыболовные колокольчики. Куэро начал кружиться. Егор прислонился к стене. Пощупал куртку. Мужик был рядом, а значит ничего просто так не кончится, если конечно что-то не просто так начнется. Куэро приплясывал вокруг желтого камня. Его Бекетов трогал прошлой ночью. Он был все таким же желтым. И желтел все больше от невыносимого стариковского гундежа под бубен и Весну-221.Какофония звуков закружила голову и Бекетов не сразу сообразил что что-то пошло не так. В проходе появился Тюменцев. Он был бледен. В глазах горел дьявольский огонь и он облизывался как Ельцин на Горбачева, пуская пузыри.

— А Тюменцев — кивнул головой Бекетов. — Пришли на подпольный квартирник.

Бекетов ожег, как хлыстом, крик Куэро.

— Оноданга!

Бекетов увидел как Тюменцев вытянул вперед руки. Он протягивал их к камню. И камень понимал, в отличии от Бекетова, что происходит на самом деле. Из желтого камень превратился в кровавый живой пульсирующий сгусток. А когда оттуда полезла перемазанная кровью оскаленная пасть огромного медведя. Мужик из ножен выскочил сам собой. Он был оружием Егора. Оружием его мысли. В воздухе Мужик скатался в тяжелое ядро и со свистом, рассекая подземный воздух, полетел в медведя.

— Нет. Оноданга! — закричал Куэро. — Его!

Старик стучал в бубен и кричал одновременно.

— Выбрось его отсюда!

Мужик круто развернулся. Он ударил Тюменцева в живот. Геолог сложился вокруг ядра и оно понесло его по штольне к выходу. Подбросило высоко в черное беззвездное небо.

— Келе! Келе! — услышал Бекетов голос Куэро. Он приказал Мужику вернуться. Старика атаковали страшные летаюшие существа похожие на адских перегруженных стероидами вомбатов. Их было четверо. Разного размера. Мама, Папа и двое злобных детишек. Эти существа отобрали у Куэро его бубен. Сожрали его целиком вместе с рыболовными колокольчиками, а потом растянули его руки вдоль стены.

— Оноданга! Останови его!

Бекетов принял другое решение. Мужик реактивно пронесся мимо него, разматываясь в длинную узкую липучую ленту. Сбил обжор келе и крепко обвил их как пучок зелени. В шахте раздался страшный рев. Медведь выбрался из авачита. Он тут же набросился на Куэро. Острыми клыками разорвал грудь и живот. Бездыханное тело старика повалилось вниз. Это было последнее, что увидел Егор пока не потерял сознание от удара когтистой медвежьей лапой. Мужик тут же ослаб. Из ленты обернулся простым ножом с замотанной синей изолентой ручкой. Келе взлетели вверх, крича и переругиваясь противными голосами, будто принимали бюджет или продавали селедку. Они набросились на бесчувственное тело Егора, царапая и кусая его мелкими острыми зубами. Медведь заревел. Испуганные келе сбились в стайку и поднялись вверх. Медведь обнюхал Бекетова. Внутри Айлека шла борьба. Он то открывал широко пасть и келе радостно верещали, то все это заканчивалось протяжным недовольным рыком. Айлек не тронул Бекетова. Он переступил через него и пошел к выходу все время увеличиваясь в размерах.

Бекетов очнулся от того, что кто-то сильно бил его по щекам. Тряс за плечо.

— Оноданга!

Бекетов открыл глаза. В слабую руку тут же прыгнул Мужик. Егор видел Куэро. Старик обессилел. Разорванная шуба была мокрой от крови. Куэро оставлял кровяные следы на морщинистом лице. Велик и страшен он был в тот миг.

— Иди. Иди. — слабым голосом говорил Куэро. — Ты должен остановить его. А я ошибся. Проглядел. Розовая Мыльница.

Егор с трудом перевернулся. Болело все тело. На корточках подполз к старику.

— Не надо. — Куэро увидел, что Егор пытается ему помочь.

— Ты умираешь, старик?

— Старик умирает но не Куэро. Иди. Если Айлек доберется до Чай-Озера. Он погубит Камчатку.

— Куэро! Куэро! — закричал Егор.

Старик не отвечал. В его недвижимых глазах отражался Бекетов, но не жизнь. Опираясь на стену, Бекетов хромая, вышел в главную штольню. Вместо входа в шахту, защищенную дощатым навесом он увидел огромную пробоину в земле. После нее сразу же начиналась неспокойная ночь. Бекетов слышал перепуганные крики. Видел сполохи пожара. Бекетов остановился. Где-то внутри его душа извивалась и рвала паутину страха. Бекетов шумно выдохнул и пошел вверх в страшную ночь. Сегодня Земля выпустила из себя это чудовище, а вместе с ним боль и страдание и смерть для многих людей. Бекетов не смог это предотвратить. Но у него был шанс не сделать катастрофу всеобщей и, стоя на Перекрестке, спасти хотя бы одну, нужную будущему жизнь. Через какое-то время из штольни вслед за Бекетовым вышел толстый черный ворон. Он был в крови и припадал на правую ногу. С большим трудом, хлопая большими крыльями, ему удалось подняться в черную с багровым окаемом пожара ночь.

ГЛАВА 11

МЕДВЕЖЬЕГО БОРА БОЛЬШЕ НЕТ

Медвежий Бор был разрушен в мгновенье. После двух-трех упреждающих толчков, в то самое время, когда перед Бекетовым и Куэро показался ужасный медведь, а Лиза попыталась разбудить Шершавкина последовал мощный почти в 8 балов удар. Все 17 маленьких пятиэтажек, построенных в начале 60-х, стремительно накатом и преступно, без соблюдения технологий, по разуму но без души стали застывшем морем из обломков панелей, бетонной крошки, сломанной разбросанной на поверхности мебели, техники и одежды. В Медвежьем Бору было около 3000 жителей, 2000 в распавшихся хрущевках. По берегам этого серого зловещего моря уцелели несколько крепких двухэтажных сталинских бараков и Дом Культуры. У него обрушился сляпанный наскоро портик с деревянными колоннами. Но люди бывшие внутри уцелели. Пробираясь через руины портика, они спешили туда, где совсем недавно был их дом. Это были дети. Выпускники 11 класса. Перепуганные и измазанные во взрослых костюмах и детских белых фартуках с пышными бантами. Все как один были перевязаны красными лентами: Выпускник-95. С криком они бежали к серому, изломанному мертвым штормом морю.

— Стойте! Дети, стойте! — Лиза кричала им вслед. Она оборвала подол узкого и длинного рубинового платья.

— Стойте!

Кое-как ей удалось собрать вокруг себя с десяток школьников.

— Репетилов! Коля! — кричала Лиза. — Вернись!

Коля Репетилов вихрастый, чубатый главный курильщик и спортсмен, взобрался на груду обломков. В руках у него была черная боксерская перчатка. Коля растерянно кричал Лизе.

— Сейчас. Вторую найду и маму!

Здесь рядом с Домом Культуры были 1, 2 и 3 дома. Дом Лизы был дальше в самой середине. 10-м по счету. Раздался взрыв. Там где только что стоял Коля Репетилов теперь бушевало пламя. Из разорванных труб тек газ, превращаясь в огонь. Лиза пыталась обнять плачущих детей.

— Тише. Тише. Все будет хорошо.

«Надо занять делом» — лихорадочно думала Лиза. «Чтобы не смотрели. Чтобы не думали».

— Степанов. Беги к Горшкову.

— Зачем, Елизавета Пална. — спросил худой непутевый мальчик.

— Он в третьем доме живет. На первом этаже. — думала Лиза. — Братья маленькие. Мама.

— Беги. Беги. — повторила Лиза. — Может быть козлик уцелел или мотоцикл. Ты же умеешь водить?

— Папа научил — с гордостью ответил мальчик.

— Папа — подумала Лиза. — Папа.

— Ну беги, беги. Мы будем ждать на Соколиной Горке. Толчки могут повториться. Нужно быть на открытой местности. Там будем ждать спасателей. Быстрей, быстрей. Степанов.

Степанов побежал. Отделение милиции находилось на отшибе и была надежда, что этот хлипкий на вид, но от этого почему то казавшийся особо надежным домик не развалится. Лиза шла уверенным быстрым шагом. Не оглядываясь.

«Главное не останавливаться. Пока дойдем. Устанут. А там, дай бог, заснут. А утром будет помощь». Про брата и дочь она старалась не думать, но, конечно, думала. Гнала от себя страшное, но оно то и дело возвращалось. Третий этаж. Славный третий этаж. Лиза поворачивалась и подгоняла своих выпускников.

— Быстрее. Быстрее, ребята.

«Надо будет через гастроном» — подумала Лиза. Гастроном был разрушен. С собой взяли, то что лежало наверху. Коробку с кукурузными палочками и неизвестно каким путем уцелевшую трехлитровую банку томатного сока и три кольца перченной краковской. «Ах, Верка» — не удержалась Лиза и ругнулась про себя. — «Вот стерва. Правильно ее на доску почета повесили. Чтобы все гадину в лицо знали. Не привезли Лизон. Не привезли». По въевшейся в гены привычке самое драгоценное колбасу Лиза несла самостоятельно. Они взобрались на покатый склон Соколиной Горки и усталые дети повалились на холодную землю.

«Это хорошо» — думала Лиза. Она раздала кукурузные палочки, воды не было. «Надо будет послать. Кого? Семенова? Он достанет. В чу на копейки лучше всех играет.» Затарахтел милицейский Урал. Это был Степанов.

— Нашел! — закричал он громко.

«— Надо в Оху! Срочно в Оху! Чтобы узнал хоть кто-нибудь. Выдать Степанову полкольца Краковской. Пусть поест перед дорогой». Лиза смотрела вниз на погибший город. Справа, у Дома Культуры, где взорвался газ, горело оранжевым. Было тихо. Тогда наконец она спохватилась. «А мои то мои? Неужели все?»

Ее рот скривился. Она отвернулась от детей. Позволила пожалеть себя. Самую длинную, дольше прожитой жизни, секунду. Ее спас Степанов.

— Елизавета Пална. Полбака всего.

Лиза повернулась. Крикнула твердо.

— Хватит! До Охи хватит! Перекусишь и поедешь. Мишенька. Надо ехать.

— Что ж я не понимаю, Елизавета Пална. — проворчал Степанов. — Как маленькая ей-богу.

Шершавкина и маленькую Лизу спасла бабушкина кровать с высокими коваными ножками. Когда покрытый тонким искусственного меха ковром, пол сорвался вниз Шершавкин успел схватить Лизу, прижать ее к себе. Наручники не отпустили их в свободное падение. Вместе с разбившимся на куски полом они упали на заднюю спинку широкой и крепкой румынской стенки «Кукуритацэ» в квартире Бембеков. Над Шершавкиным и Лизой встала кровать, сдерживая напор трехметрового хаоса из разломанных панелей и имущества верхних этажей.

— Лиза! Лиза! — тихо позвал Шершавкин. Он почувствовал как девочка слабо шевельнулась совсем рядом.

— Ты как кнопка?

— Ты отдавишь мне ногу. — тихо сказала Лиза. — И мне страшно.

— Ну в этом мы с тобой точно родственники. — ответил Шершавкин.

Они услышали отдаленный гул взрыва. Вся масса обломков над ними вздрогнула и пришла в движение. Кровать просела и Шершавкин уперся в нее головой.

— Что это? — услышал он испуганный шепот. Шершавкин уперся плечами в горбатый матрац. Пыхтел и сопел какое-то время. Кровать стояла мертво.

— А? — Шершавкин как будто только что услышал племянницу.

— Слышишь? — Лиза пошевелилась.

Шершавкин прислушался.

— Слышишь? — Лиза ушипнула его.

— Там кто-то есть.

Шершавкин услышал стон. Где-то совсем рядом был живой человек.

— Эй! Друг! Подруга! — закричал Шершавкин. — Болек ты?

Они упали в квартиру Бембеков. И Шершавкин справедливо полагал, что если кто и мог оказаться рядом, это должен был быть кто-то из этой семьи. Через тишину они услышали слабый голос.

— Кто? Кто это?

— Я это. Шершавкин.

— Мы — подсказала Лиза.

— Согласен. Мы. Шершавкины. Ты как?

— Руку придавило. Жену мою не видел?

— Нет.

— В кухне она была.

— У тебя стенка где стоит?

— В зале.

— Мы у тебя в зале Болек.

— Покричи Шершавкин. Может услышит.

Шершавкин громко закричал.

— Ася! Ася!

Никто не откликнулся. Шершавкин пробовал еще несколько раз. Никто не откликнулся.

— Болек. Слышишь?

Болеслав ответил не сразу.

— Болек. Ты держись. Не отключайся, старина.

— Больно мне старина. Потерял я руку.

— Держись Болек. Дети у вас. Слышишь? И Аська где-то здесь. Что ты?!

Шершавкин как всегда врал. Но теперь это было самое нужное оправданное вранье. Как то и Шершавкин пригодится.

— Все мы здесь. — услышал Шершавкин. — Только я еще не с ними.

— О чем это он? — спросила Лиза.

— Да — Шершавкин старался выглядеть бодро. — Все чики пуки будет говорит. Что ты?!

— Ты врешь.

— Я? — Шершавкин помолчал. — А что мне остается, кнопа?

ГЛАВА 12

А БЫЛ ЛИ АЙЛЕК?

Егор оглядел присутствующих самым своим невозмутимым «ятутвахтер» взглядом. Они были в камералке. Вернее в том что от нее осталось. Брезентовая крыша была разорвана адскими вомбатами-келе. Туша страшного Айлека слегка задела кирпичный бок камералки и теперь испуганный Засентябрилло сидел на задней, чудом уцелевшей лавке, среди руин, на свежем воздухе.

— Значит так… — Егор устало сел за стол. — Главное сейчас смотреть на вещи здраво.

— Ты издеваешься, командир. — От налитого железной боцмановской полнотой Барклая трудно было ожидать такого претонкого пресняковского фальцета. Тем не менее он визжал как стадо диких мартовских котов, нализавшихся велерианки.

— Что это вообще было!

Егор неумно вставил.

— Что было то сплыло.

Тогда заволновался как белье на веревке в ветренный день Засентябрилло.

— Они меня чуть не убили. А вы говорите сплыло. Сплыло.

— Тихо. Тихо. — Егор попытался снова неуклюже успокоить присутствующих. Одним словом, понес откровенную пургу.

— Надо… Надо проверить все выходные данные. Сделать соответствующие выводы… Чтобы не вызвать привычного головотяпства… А что касается процесса формирования фондов я проработаю этот вопрос с товарищем Понедельником. — Егор деловито и очень убедительно размазал по щеке сажу от сгоревшего барака, где проживали Барклай и Засентябрилло. Раздался хлопок. На пол упал складной стул. Это встала Тюменцева. В руках она крутила концы своего цветного платка. Она была необычайно-необычайно взволнована. Верхняя пуговица рабочей стеганной куртки была растегнута, а она совсем-совсем этого не замечала.

— Перестаньте, Егор Юрьевич. Вы разговариваете с нами как с маленькими детьми. А тем не менее мы все это видели.

— Да. Вот именно. А что вы видели, старший геолог?

На высоких скулах и впалых щеках Тюменцевой вспыхнул бледный розовый румянец. Тюменцева в своей высшей точке накала ярости.

— Егор Юрьевич. Товарищ начальник пенжинской экспедиции…

Бекетов собрал лоб тульской гармошкой и постарался выглядеть таким же пряником.

— Да старший геолог.

Тюменцева выдержала округлившиеся полудебильные внимательные глаза Бекетова, смотрящие прямо в нее.

— Хорошо. Давайте. Так значит так. Вчера ночью мы все, включая, я подчеркиваю и вас, были свидетелями того, что из нашей шахты вылезло это. То что мы все с вами видели.

Тюменцева подобрала стул. Раскрыла его и села. Егор пожевал губы, помолчал. После этого он планировал как заправский бюрократ откинуться назад и закинуть ногу за ногу. Типа мне все и вы и ваши… По колено… От падения с табурета его не спасло ничего. Пока Егор поднимался его осенило.

— Газ! Я думаю это был газ. Мы им надышались. Вот и все… Нет не все. Вполне возможно, что мы на пороге открытия. Предлагаю сегодня же приступить к изысканиям.

Довольный собой Бекетов сел, но теперь просто сел без всяких изысков. Присутствующие молчали.

«Неужели прокатит» — думал Егор, подозрительно присматриваясь — «В конце концов то, что они видели… Этого никогда не может быть. Они это точно знают. В отличии от меня». Засентябрилло колебался. Егор это видел и чувствовал, что носится в его засыпанной жирными волосами голове. «Может он и прав. Он начальник. А что это было? Я надышался этим подземным газом и мне почудилось, что четыре плюшевых чертенка сорвали с метеовышки полотняный флюгер и повесили вместо него меня!» — Засентябрилло поежился — «Да. Может это и газ, но снимал меня Бекетов прицепным студеным краном. Может и это я себе надышал? Он начальник… Пусть думает» Засентябрилло робко растянул губы в улыбке. Бекетов кивнул головой в ответ. Засентябрилло он переломил. Но что такое Вечный Почечуйка перед Стоптаными Сапогами? Но все вышло как нельзя лучше. Барклай тоже молчал. Сидел, надувшись, глядя перед собой. Он думал. «11 дней и шабаш вахте. А потом… Понедельник. И все на Камчатку ни ногой… Рвану куда попроще… В Бодайбо».

Все испортила Тюменцева. Она снова встала. «Чтоб тебя» — подумал Бекетов и сказал.

— Да старший геолог.

— Я понимаю вас, товарищ Бекетов. Вы молодец.

— Почему? — невольно вырвалось у Бекетова.

— Вы стараетесь нас успокоить. Это правильно. Но не правильно закрывать глаза. Может быть это газ. Может быть из-за газа Засентябрилло показывал шквалистый с небольшими прояснениями.

— Очень небольшими — вставил Засентябрилло.

— Может из-за газа Барклая едва не размазал ваш ККС, когда его бросил этот чудовищный медведь.

— Вот уж и размазал. — недовольно буркнул Барклай.

— Может из-за газа мой муж оказался за 5 километров отсюда на вершине какой-то елки. Он вернулся домой только под утро.

«В первый раз что ли?» — зло подумал Бекетов.

— А Ровняшкина? Что они сделали с Ровняшкиной?

Раздались тихие всхлипы. Все посмотрели на Ровняшкину. Она пряталась за печкой. Проказники Келе всунули ее в алюминиевую кастрюлю. В камералку Ровняшкина пришла сама. Кастрюля качалась сзади. Снять ее пытались всей экспедицией. На автоген Ровняшкина не соглашалась. Так и сидела в кастрюле за печкой.

— Это тоже по-вашему газ? — спросила Тюменцева.

— Нет. Это были они! — закричала нервно Ровняшкина. — Эти колбаски-террористки.

Она залилась горючими слезами. У ней подошел Засентябрилло. Неуклюже потоптался рядом и зачем-то потрогал кастрюльное ушко.

— А Куэро? — продолжала Тюменцева. — Я была в шахте. Я видела что они сделали с несчастным стариком.

— Именно это меня и настораживает, старший геолог. — настаивал на своем Бекетов. — Все остальные на которых напали как они думают, эти страшные существа… Их же не убили.

Ровняшкина зарыдала совсем громко.

— Я не то хотел сказать… Ну вы поняли. То что произошло с Куэро может быть и не связано вовсе с нашим общим помешательством. Контекстом так сказать безумия.

— А где ваша дочь? — вонзила всеми силами гонимый Егором вопрос Тюменцева.

— Дочь?

— Ваша дочь, Мия?

— Моя дочь. Она дома.

— Но я собственными глазами видела. Медведь ее схватил за куртку и закинул себе за спину.

— Я говорю вам она дома.

— Дома?

— Дома — повторил Бекетов.

Тюменцева молчала. Она ему не верила.

— Хорошо! — сказал Бекетов. Он поднялся.

— Идемте.

Вместе с Бекетовым пошли все. Никто не хотел оставаться в одиночестве после этой необычной ночи. Ровняшкину вместе с кастрюлей посадили в тачку. За ручки взялся Засентябрилло. Егор шел впереди. Шел быстро, чтобы остальные поменьше смотрели по сторонам, пытаясь не отстать. Смотреть тут было не на что. Айлек и Келе разворотили все до чего смогли дотянуться. В щепу разнесли крышу шахты. Обвалили камералку. Келе похватали баллоны с пропаном. Пустые баллоны по словам Барселонова. Егор неодобрительно посмотрел на шедшего сзади воротоватого домостроителя. Что не сожрали то разбросали вокруг и подожгли. Так сгорел барак Барклая. И да. Тюменцева права. Айлек забрал с собой Мию. Если бы не Мужик… Егор толкнул дверь. Мия сидела на кровати и читала книгу, качая ногу в розовом сланце. Вокруг Егора никто не закудахтал от неожиданности но закудахтали все. Про себя.

— Здравствуйте. — сказала Мия.

Тюменцева оперлась на косяк двери.

— Я видела. Я сама видела.

Егор с опаской, но обстоятельства требовали, коснулся ее плеча.

— Так бывает. Поверьте. Самое необъяснимое всегда объясняется очень просто. Главное выбрать нужный угол зрения. Бекетову неожиданно помог Засентябрилло.

— Верно, товарищ Бекетов. Я теперь понял как я на вышку попал. Это меня пропан вознес.

— По поводу пропана. — Егор пробежал взглядом по дубовому не школьным рубанком тесанному лицу бурового мастера. Барклай вернувший себе свой низкий хриплый голос вертеть не стал.

— Моя вина командир. Котел у меня. Сам знаешь. Как не…

Сюда так и просилось то великое емкое слово, которое стыдятся официальные словари и культурные интеллигентные твари. Слово объясняющее больше про экономику России чем вся. Академия Наук и сивогривый эксперт Леонид Гозман. Продолжать Барклай не стал. Виновато махнул рукой.

— Напишите объяснительную. — сказал Егор.

«Конечно не убедил» — думал Бекетов — «Но сомнение уже полдела. Забыть не забудут, но признаваться в том, что видели будет накладно».

— А мой муж. — вмешалась Тюменцева. Несгибаемая. Она продолжала верить своим собственным глазам..

— Мне кажется — мягко ответил Егор. — Здесь не место обсуждать ваши семейные проблемы.

Вот так. Подло. Но что делать. Айлек шел по земле. Айлек. Его нужно было остановить. Остановить во чтобы то ни стало. Теперь у него была Мия. Да. Эта девочка, которую он всем предоставил, не была Мией. Вернее она то и была настоящей Мией, но его Мию забрал с собой Айлек. Такая вот хитроперекрученная закруть. Почти как казаки с чубатыми лампасами кричащие «Лююбо! Любо!» Борису Абрасовичу Березовскому. И Бекетову это не нравилось. Также как четвертая кнопка Центрального Телевидения. Бекетов, вообще, не любил цифру 4.

ГЛАВА 13

КОГДА ЖИЗНЬ СИЛЬНЕЕ ЗАКОНА

Поле было миллионолетнее. Кратким, меньше обычного вдоха мужчины средних лет, камчатским летом на нем росла всякая разноцветная чепуха со скупыми цветками и белесыми листочками. А больше ничего и не было на этом поле. Так бы и дождалось оно своего персонального апокалипсиса, не подозревая о собственной ненужности и зряшности, так удобно расположившихся между кривляющимся руслом Летучей реки и серыми бегемотными тушами мелких гор, если бы не толстопятый хохол Банджо. У него были корочки наладчика бурильных установок 3 разряда и буфетчица Люська Рейнгардт с улицы Красных Зорь. На первый взгляд две вещи несовместные. Но именно из-за них безымянное поле, осколок эры Палеозоя навсегда потеряло свою невинность. Корочки наладчика забросили Банджо из родного хутора с поросятами в лужах и лужах в поросятах на Камчатку. Здесь Банджо не долго страдал энтузиазмом отцветающих строек социализма. Пошел к Барселонову. Теперь домой отсылал не переводы на вишневый с муравьями садик и беленую мазанку, а не отсылал ничего. Все это решил сделать здесь. На Камчатке. Прямо вокруг Люськи Рейнгардт. Вся состоящая из больших и маленьких скатанных шариков сдобного теста, Люська возлежащая в самом бесстыдном виде, но с накрахмаленной белоснежной трубой на голове среди кирпичной кладки, бетономешалки и нанятых за хлебную тюрю китайцев из Рязани манила к себе Банджо. Гнала в Крашенинников, а надо было в Пенжин! Курва. — выругался Банджо и всадил свой БТР по самые борта в обманчивое расцветающее простенькой флорой поле.

— Подтопило. — хмуро оправдывался Банджо, глядя себе под ноги, ища там утешение.

— Подтопило! — разорялся Барселонов. — Фамилия твоя Подтопило?

— Нет. — искал среди ушей, глаз и носа свой узкий лоб Банджо, чтобы потереть его от такой неожиданности.

— Бурбак моя фамилия.

— Так и говори Бурбак. А то Подтопило.

Вот так. Корочки и буфетчица могли погубить всего Бурбака.

— Как положено надо было выбираться. По Уйчумскому тракту на Пенжин. — Карась чикал свои толстые ожелтевшие ногти складными острыми щипчиками. Он стоял прислонившись к пологому картофельному борту засевшего БТР.

— Теперь, если БТР выдерем. Назад надо… А все Шершавкин.

Банджо осмелел.

— Точно… Если бы не он. — но под гневным взглядом Барселонова снова заскучал.

— Ну и Бурбак, конечно.

Начали выдергивать БТР. Подсохший тонкий слой с болтающимися на нитяных белых корнях цветочках скрывал размороженную теплыми днями вековую грязь. Амфибии по пузо плавали вокруг БТР, круша, перемешивая, сдирая цветочную кожу. Никогда это поле не станет прежним. Подцепили два троса. Впряглись сразу две амфибии. С первого раза не вышло. Гусеницы рыли глубокие борозды. Бросали во все стороны жидкую липкую грязь. Барселонов ругался. Карась предусмотрительно отошел и поднялся на твердый круглый холм. Они перевалили через него. Банджо знал короткую дорогу. Короткую… Теперь нужно было затащить БТР снова на этот холм, чтобы спуститься вниз и проехав с десяток километров встать на Учумский тракт. На холме Карась раскинул свой тулуп. Лег на спину. Закинул руки на голову. Он успел пожевать нормальный такой клок свежевырванной травы, разделенной на сочные мясистые стебли, обсудить с самим собой и прилегающим полуостровом Камчаткой последние требования председателя МВФ хлипконого французика Комдесю и появившееся в левом боку унылое колотье. Карась принялся было за критику теории этногенеза с какой его ознакомил в 1989 году на соликамской зоне кандидат философских наук шныренок Апупейкин, но залязгали гусеницы и недалеко от Карася появились амфибии. Они перевалили через вершину холма и потянули вниз плетенные тросы, а в след за ними транспортер с Банджо и Барселоновым. Карась поднялся. Встряхнул кучерявый тулуп. Скорее от возможности заполнить тающее время, чем по надобности. Он оделся и пошел вниз вслед за сползающим с холма Бусей. Горькие мысли одолевали его. Он должен был сделать то, что вовсе не хотел делать. Что претило, вводило в кровавую безумную бойню между собственными тутси и бхуту. И все потому что Барселонов не сделал того, что должен был сделать. Он не убил его. По крайней мере пока. И теперь, как понимал это Карась, ему придется убить Барселонова. Не за то за что он Карась убил Дрыгу. За дело по его Карася закону, а за так… За то что не отпускает который день. Жжет бессонно между ребрами. По душевной необходимости надо убить — думал Карась и казнил себя за то что сам во всем виноватый. Два раза против своего же закона попер. Тогда на катере девчонка геолога видела. А Карась и обрадовался. По течению плыл, а Барселонов лучше оказался чем все они думали. Не переродился совсем. Не одолели его пока Слон и Шершавкин. Не поддался Барс. А может и поддался… Удобного случая ждет. Он может. А я не могу. Дочка у меня. Дочка. Карась отогнул большой палец и сильно потыкал им в глаза. Карась шел вслед за БТРом в клубах серого волосатого дыма. И это была причина почему у него слезились глаза. И ничего другого. 12 лет назад, после того как в очередной раз откинулся, с этой Машкой связался. Красивая тогда была. Веселая. Сумашедшая. Взяла и дочку родила. Знала же, что ему нельзя. Не положено. Для себя. Как это для себя? Это же не чирей на заднице выдавить. Он, конечно, когда его Барселонов в Магадан послал к Слону, Машку на улице встретил. Пооблетела, конечно, вся, но ремесло не бросила.

— Дочка у меня. Кормить то надо. — и смеется. Зубы совсем поплохели с черными впадинами, а смеется. Ну, дочка и дочка… Мало ли. На то у нее и работа такая. Мало ли чего можно подцепить при такой то должности. Ну зашел. А чего нет. С самыми благими намерениями. Коньяк нес, палку Московской, кулек конфет «Золотая Лилия». Чин чинарем. Посидеть, побухтеть. Может и койкой поскрипеть на старости лет. Вспомнить так сказать былое. Пришел. А здесь такое. Машка в прихожей. Платье натянула, ожерелье янтарное. Ты, говорит, подарил. Может и он. Кто теперь вспомнит. Ну что. Поулыбались друг другу. Потоптались в прихожей. Карась тулуп свой на фальшивые рога накинул. Как извернулся, когда в руках коньяк, колбаса и конфеты. От стеснения забыл поставить. Да там и ставить было негде. Значит причесал кульком с конфетами свои редкие волосы. Машка засмеялась.

— Карась карасем. В кухню пошли.

Пошли. Что там дальше? А дальше вся его прежняя правильная жизнь враз и схлопнулась. А все из-за того, что на кухне за клеенчатым столом маленькая девочка с рыжими (рыжими!) косичками уроки делала. Морщила утиный носик. Губешку нижнюю натопыривала. Старалась. Но Карась еще ничего такого не подозревал.

— Дочка? — бодро так спросил. — Давай-ка курносая. Сдвигай своих Толстых, Чеховых. Агдам Агдамыч пришел.

И бутылку поставил. Девочка посмотрела на него строго и поплыл Карась. Можно сказать прикончился. Давай родинку на щеке своей шкрябать и на такую же на детской щеке пялится. Такая же. И нечего тут себя обманывать. Да и не зачем. Вообщем не получилось у них тогда ничего с Машкой. В смысле койкой скрипнуть. Посидел Карась. Выпытал все.

— А тебе что? — Машка дурища луп-луп глазами.

— Нам от тебя ничего не надо. Да ты бы и не знал, если бы сам не догадался.

— Да ты понимаешь. — в любом другом случае дал бы ей Карась хорошенько по зубам и почкам, а теперь нельзя. Мать ведь. Ее перемать. Ушел. Три дня в сомнениях болтался. Но решился. Дочку на себя записать. Пошел к Машке. А не было больше Машки дурищи. Уделал ее Дрыга упоротый. А дочку в детдом. Нет. Так не пойдет. Дрыгу в пекло, дочку домой. Так надо. Так правильно. Если бы не Слон… Откуда они взялись, гниды? Ведь не было их. Нет, конечно, были. Но там где и положено быть. Слон, Шершавкин этот. Нет. Власть нужна сильная. Всем нужна. И ментам и ворам. Без нее все по боку идет темной ночкой. А если нету ее родименькой так и лезут наверх. Когда власть была Слон на побегушках мотался — инструктором райкома комсомола. А теперь… Еще годик другой и губернатора назначать будет. Завезет кому надо в Кремле банку золотишка магаданского и якутских алмазов на зубок. А две банки завезет… Э-э-эх. Вот понял. Подлые они… Если надо закон сами выдумают на минутку, а не надо так и вообще красота. Главное, чтобы вежливо и интеллигентно. А что это будет. Живот ржавой стамеской взрезать или про Дериду бухтеть. Это дело такое. Главное чтобы культура была. Слон, змея, тогда ему сказал:

— Что же Кирилл Андреевич. Видите какое у нас с вами недопонимание вышло.

— Дочка где? — Карась пришел один. У Слона контора была прямо в порту на втором этаже. По соседству с местным околотком. И встречал Слон Карася у себя в кабинете со всех сторон ментами продажными упакованный. Карась и не взял с собой ничего серьезного. ТТ-шник был, выкидуха, кистень, шестопер… Все потянул прапор жирный. Руками опытными нашел. Надо было гранату… Ведь думал. Была ведь. В банке с мочеными яблоками плавала в целлофановом пакете. Так ведь я верил. Что значит верил. Подумать даже не мог, что Слон такую подлянку устроит. Ментами прикроется.

— Дочка где? — повторил Карась.

— У нее все в порядке. — Слон кофеек пил из кружки с американским орлом.

— И у нас с вами все должно быть в порядке.

— Отдай дочку?

Слон отставил кружку. Оттер губы.

— Понимаете, Кирилл Андреевич. Вы нанесли довольно значимый ущерб (это он про Дрыгу) всему нашему предприятию. И наша с вами общая задача минимизировать возможные риски. Оптимизировать так сказать хозяйственный процесс.

— Что ты несешь? — скривился Карась — Дочка где?

— Я предлагаю вам, на мой взгляд, оптимальное решение. Операцию из которой вырастает наша юная рыночная экономика. Никаких сложных транзакций. Простой бартер.

Карась прямо заскучал.

— Да говори ты уже. Языком трясешь как сука хвостом.

Слон золотые очки нацепил, в кресле вытянулся и руки сцепил. Вот падла. Развоображал себя. Адольф Полпотович Саакашвили. Человек не мечтает рулить вошью. А вошь мечтает. Тем только и живет.

— Барселонов Виктор Степанович.

— Что тебе до Барса?

— Понимаете наше взаимовыгодное партнерство перестало удовлетворять первоначальным ожиданиям.

— Тебе чего бабла мало? Так Барс тебя за кобчик к станции Мир подвесит. Будешь Гагариным забесплатно работать.

— Ох, господи, вот видите Кирил Александрович. Стоило только пространно и вежливо вам все объяснить как вы все поняли.

— Ты что же это, шнырь? Я Барса должен завалить?

— И проблема с вашей дочерью тут же уладится. — подхватил Слон.. — В противном случае я буду обязан выполнять самые печальные условия нашего контракта.

— Какого контракта! — рассвирепел Карась. Он бросился вперед. Перелетел через тяжелый с зеленой суконкой стол. Слон его стибрил из кабинета второго секретаря обкома. Карась всласть поплясал на этой отъевшейся роже с золотыми очками. Сапогами гвоздями подбитыми так взбил, что кожа на скулах лопнула и кровь во все стороны ручьями. Вот так бы сделал Карась. Если бы у него были такие сапоги. Если бы менты допустили его до Слона. Если бы не дочь… Как это сделать с Барсом Слон милостиво оставил на усмотрение Карася.

— Вы профессионал, Кирил Андреевич. Чтобы исправить страну, мы должны доверять профессионалам.

— Чтоб ты сдох. — ответил Карась.

— Значит договорились. — Слон блестел своими золотыми очками. — А мы завтра в Крашенинников вас и отправим. Письмо отвезете Виктору Степановичу и подарки.

Слон открыл ящики с гранатометами. На катере Карась прочитал то что Слон нашкрябал и уверился в том, что Слон самая гигантская мохноногая вша. За Дрыгу Слон предлагал Барселонову убить Карася. За 700000 и два билета на Гавайи…

Амфибии и БТР остановились у подножия холма. Карась нагонял их, съедая высокими рыжими ботинками жесткий ежик травы. Времени додумать оставалось совсем немного. С людьми Карась не мог глубоко погружаться в себя. Это значит не уважать других. На миру быть вне мира.

— Не трогает меня Барс. Что это? На Слона забил и дружбе верный или случая подходящего ждет?

Карась шел теперь вдоль борта БТР. Броня была теплой и гладкой. Карась остановился. «Я почему его не трогаю тоже понятно. Пусть и порченный, но ведь не падла со штампом. Есть надежда. Другое меня тревожит… Эхехехе. Почему ни я ни Барс до сих пор по углам сидим. Друг перед другом до конца не открылись. Неужели и нас это мутное время подмяло?»

— Кого увидели? — бодро взмахнул Карась своим затупившимся с годами баском. Барселонов, Банджо и другие пацаны смотрели вдаль, туда где Летучая терлась боками с Уйчумским трактом.

— Не поверишь. — отозвался Барселонов. Он рассматривал далекий ломаный горизонт в артиллерийский бинокль. — Орда гамбургеров Берингов пролив перешла.

— Опять фрицы что ли?

Барселонов всунул Карасю бинокль.

— Я бы не так удивился.

— Куда смотреть? — спросил Карась.

— Куда хочешь. Он везде.

Карась увидел заслонившую все окуляры белую шерсть. Такую лютую и густую что в ней можно было заблудиться.

— Переверни бинокль — посоветовал Барселонов.

Теперь Карась увидел огромного величиной в половину Ключевой сопки, белого медведя. Он шел прямо на них.

ГЛАВА 14

ЛИЗИНА НАДЕЖДА

Первыми из спасателей на руины Медвежьего Бора примчались два десятка парней из Охи. Во второй половине дня. Лиза и дети с Соколиной Горки увидели как из чахлого дырявого редколесья выехал Степанов на желто-синем мотоцикле, а за ним шли три перемазанные грязью буханки. Последняя медицинская тащила за собой передвижную полевую кухню. Лиза пришла в себя только после того как растянули привезенные палатки. Затопили кухню и дети получили по кружке горячего чаю из первосортного грузинского байхового. Того самого с опилками, а не со стружкой как высший сорт. Тогда Лизу затрясло. Чтобы никто не видел, особенно спасенные дети, она, закусив зубами согнутый указательный палец, зашла за палатку и позволила себе тихонько повыть. Насухую. Без слез. Чтобы никто и подумать не мог. Что у завуча есть не только указка, но и сердце. Это не педагогично. Лиза завыла тихо, едва слышно, единой низкой нотой. Думала о том, что надежды нет никакой. Что у них третий этаж. Сережка Родимов жил на пятом в их подъезде. Он лежал на поверхности, придавленный финским Розенлефом похожим на минибункер ядерной войны. Кранов, чтобы растаскивать завалы, не было. Их ждали к вечеру из Охи, дай Бог, дня через два из Южно-Сахалинска. Два дня… Для кого? Сережка орал как резанный, когда носилки с ним пробегали мимо Лизы. Родимов был весь в крови. Одна нога была переломана. На нее одели быструю шину из двух переломанных досок. Несли его прямо мимо детей. Лиза расставила руки, пытаясь их закрыть от этого страшного зрелища.

— Мы уже не дети, Елизавета Пална. — буркнул кто-то сзади.

— Вы еще не получили дипломы. И закройте глаза.

На груди Родимова лежала мартышка Бембеков Бася. Она не двигалась. Лиза пошла за носилками. Бася жила на втором этаже. На втором… Она хотела посмотреть. Взять мартышку. Поговорить с ней. Она же на втором этаже! Она же выбралась. Как ее мартышечьи мозги смогли. Лиза тронула Басю. Та не двигалась, а Родимов сверлил ее безумными глазами. Он вцепился в короткую голубую шерстку мертво.

— Дай. Дай, Сереженька.

Родимов качал головой и мычал. От дальнейшего развития помешательства ее спас парень, несший носилки. Он был в пожарной куртке и сипел как пробитая велосипедная шина.

— Не трогай, тетка.

— Мне надо. Я ее знаю. Она на втором этаже жила. Под нами. Слышишь? Под нами.

— Дохлая она, тетка. — сипел на ходу парень. — От страха, наверное, сдохла.

Лиза остановилась. Носилки внесли в медицинскую палатку. Через какое-то время в палатке появился черный треугольник. Из него высунулась толстая рука с командирскими часами на металлическом браслете. Она держала мышастый комок и вела себя очень нервно. Покачалась туда-сюда, но решилась и отбросила комок в сторону.

— Бася — охнула Лиза.

— Ты что делаешь! — закричала она.

Из темного треугольника высунулось сумрачное лицо в синей круглой шапочке.

— Она же мертвая.

— А у меня для живых времени нет — отрезал хирург и темный треугольник исчез. Лиза положила Басю в неглубокую яму, а закапывал Веретенников. У него была только мать и она работала вахтой на рыбзаводе в Крашенинникове. Степанову больше никого хоронить не придется. А кранов все не было. Ребята из Охи: пожарники, милиционеры, свободные, оказавшиеся в тот момент, непристегнутыми ни к какому делу, мужики и выжившие бродили по морю руин. Кричали. Прислушивались. Кое-где это получалось. Человек отзывался и тогда все спешили туда. С ломами, лопатами. Поднимали, долбили, пытаясь среди холодных серых панелей добраться, почувствовать тепло, возможно, не потерявшейся совсем, человеческой жизни. Но чаще доставали мертвых. Тетя Зина Колесникова. Жорик Абрамов, мальчик из 4 «В», дядя Коля Недобрый. Из ее подъезда. А нашли почему то на самом берегу. Рядом с Катасоновой разбитной бабенкой из школьной теплицы. Она их всех знала. И живых и мертвых. Ни дочки ни брата среди тех кого вытащили не было. Лиза сорвала голос. Один из спасателей, тот самый, что нес носилки с Родимовым, накинул на ее грязное рубиновое платье пожарную куртку. Шпильки отломились еще на Соколиной Горке. Лиза этого не чувствовала. Перебиралась через завалы, груды обломков, хрипела сорванным горлом. Ей нужно было оставаться собой. Не сорваться в манящую желанную бездну. Землетрясение ей помог пережить случай. А собственное душетрясение?.Сама, голубушка, сама! — подстегивала себя Лиза. Она находилась ровно посередине, там где должен был быть ее дом. Сидела на раскрытом Розенлефе. Он чуть не похоронил Радимова. Сидела среди разбитых банок, помятых консервных жестянок. По кучке черного перегноя ползали красные с желтым вонючим ободком черви. Радимов был рыбаком. Лиза давила их без жалости.

— Почему? Почему? Почему?

И тут она наконец заплакала. По-настоящему. Может быть впервые, после того случая во втором классе, когда ее несправедливо обвинили в том, что она украла золотую цепочку у Ирины Корольковой, маминой знакомицы. А она не крала… Не крала! И теперь снова эти большие, сорвавшиеся с цепи, слезы. Они затопили глаза и горло. Самые жгучие, куда там перчикам чили. Самые пронизывающие, до мозговой кости, куда там холодным охапкам ноябрьского ветра. Самые справедливые. За вставшим колом мягким диваном Абраменковых из пятого дома с кожаными подлокотниками, предметом абсолютной лизиной зависти и одной из причин ее похода к этим шаромыжникам в МММ к брату и Засентябрилло ее нашла Редькина. Большая, в два раза крупнее Лизы, она тащила в руках охапку одежды в цементной серой пыли.

— Ты что, Редькина? — быстро поднялась Лиза на ноги. — Ты где? Это нельзя. Это мародерство.

Одежду Редькина не бросила и не ответила плаксиво. Говорило уверенно, куда как серьезней теперешней Лизы..

— Ночью холодно будет, Елизавета Пална. А это нам сейчас важнее. Половину возьмете?

И Лиза подчинилась. Взяла у Редькиной пальто Семеновой на атласной красной подкладке, две куртки и меховую шапку.

— А это? Тоже чтобы не замерзнуть?

Лиза помахала перед Редькиной красивыми лаковыми лодочками.

— Это Свищевой. Из 7 дома.

Редькина смутилась.

— А я и не заметила. Как то само собой получилось.

— Эх, Редькина. Не так ты начинаешь жизнь.

Много хотела еще что сказать. Но опомнилась. Огляделась. Совсем то, что окружало их не походило на учительскую.

— Да у тебя и размер, наверное, не тот. Это 39.

— А я газеты напихаю, Елизавета Пална. — Редькина быстро заговорила и не красивые с короткими ресницами глазки осветились внутренним нежным светом. Она была из тяжелой семьи и Лиза сама отдавала ее матери свои старые зимние ботинки. Но за всю свою школьную жизнь Редькина ничего не украла. И что сейчас… Лиза впихнула туфли Редькиной обратно. Они пошли, спотыкаясь по застывшему морю.

— Что это? Что это? Смотрите Елизавета Пална. Краны идут! Краны идут! — закричала Редькина.

Два Ивановца держали не меньше 50-ти. Сложенные стрелы подпрыгивали в упорах. Они остановились. Зарылись в гравийную дорогу. К ним сразу побежали люди. Побежала и Лиза с Редькиной. У Лизы опять появилась надежда.

Шершавкин пошевелился. Поискал рукой Лизу. Племянница взбежала пальчиками по его ладони и охватила запястье.

— Дядя. Сколько нам еще здесь сидеть?

Шершавкин лежал на животе. Перевернуться не мог. Кровать бабушки лежала не прямо. Задние ножки ушли вниз и придавили ноги. Не сильно. Но шевелиться без нужды совсем не следовало. Лизе нормально, а Шершавкин человек взрослый и представляет себе сколько над ними неуравновешенных каменных тонн. Им дай волю. Раздавят не помилуют.

— Не долго, кнопка. Слышишь? Шумят.

Шершавкин ничего такого не слышал, но как первостатейный махинатор знал точно. В реальности главное иллюзия. Если иллюзия реальна значит реальность не иллюзорна. Как то так. Будто горячий блин с ладони на ладонь перекидываешь.

— Сейчас уже наверное из Москвы корабли к Сахалину идут.

— Из Москвы.

— А то… Ты думаешь, что… Я же депутат.

— Тебя еще не выбрали. Мама сказала.

— Мама… Больно много она знает.

— Она завуч.

— А я не знаю. Я то лучше всех это знаю.

— Поэтому сбежал? — неожиданно серьезно спросила Лиза.

— Может… Как вариант.

— Слабак… Она же тебя любит.

Шершаыкин закашлялся.

— Пыли здесь… Надо будет когда выберемся. Метлу из титана на Уралвагонзаводе сконструировать длиной с трассу Читой-Хабаровск. Так вот значит. Рассказать тебе как оно дальше будет?

— Расскажи.

Племянница подползла ближе. Прижалась к Шершавкину. Тот немного прополз вперед. Просунул нос между решетками кровати. Уперся. Так легче было держать голову и начал.

— Значит… — облизал Шершавкин начавшие черстветь губы. — Проснулся президент сегодня в Спасской Башне. Ну туда-сюда. Куранты завел..

— Так это президент делает? И на Новый Год?

— Даешь, кнопа. А кто еще. Не гномы же?

— Вообще то я думала — это специальный человек делает. Часовщик.

— Не сбивай. Значит туда-сюда. Это фамилия японского посла. Пришел. Говорит. Землетрясение у вас на Сахалине, господин президент. А сам от страха свои деревянные сандалеты вместо ног на руки одел. Стучит в них с мысли сбивает. А мысль у нашего президента хоть и одинокая, как Синицина Татьяна из второго подъезда, но великая. Как бы родину нашу родную перед япошкой не посрамить и быстрей его спровадить. В самый ненужный промежуток приперся. Между стаканом и стаканом. Туда Сюда лепечет. Может помощь вам какая нужна. Может Геркулес не кашу а самолет вам послать или гейшеотряд постоянной готовности. И все с ухмылочкой такой знаешь. Ну ты знаешь. Как трудовик дядя Сема Вострецов на косые табуретки смотрит. И это нашему президенту. Утром. В самый непоходящий промежуток. Восстал Борис Николаевич с кожаного кресла в одном пиджаке и трех галстуках. По семейному. Берет вазу дорогущую. Хрясь ее об пол. Потом указ со стола о повышении пенсий ветеранам походов генерала Скобелева в Бухару. Хрясь. Напополам. Ножкой приставной по полу стучит. Ты мне туда сюда. Это не фамилия. Это я плохие слова маскирую. Ты мне. Гаранту и великой державы такое. Подачки. Да ты знаешь туда-сюда. Это уже фамилия. Да знаешь ты что такое Россия. Русь Матушка. Пролежень мировая от Калининграда до Владивостока. Хрясь. Это Борис Николаевич за лепнину золотую на стенах принялся. Зубами грызет. Старается. Ошметки на пол сплевывает. Да мы. Да нам. За величие наше несравненное. Ничего не жалко. Все отдадим. Ничего не пожалеем. Чтоб подачки ваши буржуйские. Медвежий Бор. Вот вам а не Медвежий Бор. Еще чего. Сами справимся. Хрясь. Это Борис Николаевич. Туда сюда именным своим портретом с Майклом Джексоном наградил. И Георгиевской залы не потребовалось. Прямо в кабинете на шею одел. Туда Сюда с портретом на бритой башке убрался посрамленный. Только Борис Николаевич к сейфу подкрался. Где в ядерном чемоданчике мерзавчик заветный, а тут председатель Государственной Думы на Жириновском въезжает. Тормозит Владимира. Из Вольфовича выходит.

— Слышали, Борис Николаевич про Медвежий Бор. А там ведь Шершавкин.

— Шершавкин? Как Шершавкин. Это который?

— Да тот самый.

— Тот самый, который?

— Да нет же. Который это Который. А то Шершавкин.

— Вот оно что. Шершавкин. Да чего же это я сижу. А позвать ка сюда полиграфический комбинат Гознака. Я указ прямо на пятитысячных писать буду. Их еще нет. Но будут. Бросить Балтийский Флот на помощь Медвежьему Бору. Весь. И потянулся Балтийский Флот от линкора до самой последней подводной лодки от Балтийска на Сахалин.

— И скоро будут? — спросила Лиза.

— Если монголы с лошадьми не обманут. В два дня управятся.

Шершавкин почувствовал легкий толчок.

— Все ты врешь. Как всегда.

— Еще чего… Делать мне больше нечего.

Лиза помолчала, а потом сказала. — Это хорошо, дядя. Что ты такой врун.

— Оп-па. Это почему же?

— С тобой не страшно.

— Это кнопа ты верно. Со мной не страшно.

«А вот мне так очень» — Шершавкин добавил про себя. Он попробовал скользнуть рукой и погладить племянницу. Ему это удалось.

ГЛАВА 15

ОШИБКА КУТХА

Временную свою оболочку Мия сформулировала из репродукции картины Катаева Ахмеда Ибадуловича. Это случилось год назад в Ленинск Кузнецке. На угольном карьере, где в вырванной с мясом из Земли ране, ползали желтые квадратные Белазы с пятиметровыми колесами. Егор проработал там около месяца. Маркшейдером. К работе его претензий не было, но ленинск кузнецкие косились своим прямым ленинск кузнецким взглядом на странного московского мужика, живущего с горбатым клюкастым дедом Харитоном Семеновичем Шубертом ветераном антивейсманистских войн. Мия увидела этого деда в поезде, когда они ехали в Ленинск Кузнецк. Дед, распаленный, в звенящем медалями пиджаке, подняв вверх именную лакированную клюку гонял по купейному вагону каких-то безобидных командировочных. С трудом вырванные билеты занесли их к деду в купе, где они естественно решили выпить и интеллигентно пошуметь где-то в районе нежного мордобоя и сопливых чмошечек в губы и не очень. Дед это осудил решительно. Так же как преступления израильской военщины в лагерях Сабра и Шатила в предпенсионном «совсем молодом еще» 1982 году на товарищеском суде в Научно Исследовательском Институте полевого зуброведения. Неумные командировочные. Не потому что командировочные. Они забросали деда всяким разнокалиберным словесным хламом. И жидкий жиденыш и сталинист русопятый и политура и граммофон пердячий. Купе Бекетова было через стенку. И они все слышали. Он и искусственная пыльная пальма в которой в то время обитала Мия. А до этого была хохлушка с Тверской, Филипп Киркоров, хаска с разноцветными глазами, антикварный комод… и многое чего другого… Самое лучшее время было, когда Мия ничего из себя не изображала. Переливалась по воздушным потокам. Никому не видимая и не слышимая. К сожалению так продолжаться не могло долго. Мие нужна была оболочка. Иначе воздух расщепит ее, растворит как и любую душу в себе. В то время, когда деда клюкой раздвигал над собой вербальные вонючие завалы. Бекетов тихо переругивался с пластмассовой пальмой в кадке из фойе кинотеатра «Октябрь»..

— Ты себе как это представляешь? Я еле-еле проводницу уломал. А в Ленинск Кузнецке… Там карьер, там шахтеры. Там даже у комаров зубы железные. А тут я с пальмой… Ты давай заканчивай с этим. Формулируй кого-нибудь нормального.

— Кого? — пролепетали пластмассовые вогнутые листья.

— Кого? Кого?

Егор на свою беду бросил взгляд на рысящего по коридору деда.

— Да хоть его.

На том и порешили. На карьер Егор прибыл с Харитоном Семенычем и завыл через два дня. Когда дед прекратил сидеть в металлическом вагончике и начал шляться по карьеру и приставать ко всем с клюкой и своим героическим прошлым.

— Внук угомони деда. — говорили Бекетову. Егор запретил Мие показываться на глаза. После этого стали говорить Харитону Семеновичу.

— Дед угомони внука.

Простые, «соленые» люди, хотя и не распространяются об этом особо, более всего склонны к диалектическому восприятию мира и незакрытой крышке унитаза по утрам. Егор лютовал. Выговаривал Харитон Семенычу.

— Как хочешь… А чтобы было что-нибудь нормальное. Вот.

Бекетов взял в мастерской в углу несколько рам с застекленными репродукциями.

— Выбирай не хочу.

Дед шамкал пустыми розовыми деснами. Подтягивал до пупа купленные на радостях после Карибского Кризиса, выношеные треники. Выбирал. Замешкался на репродукции «Каракалпакия встречает товарища Сталина».

— Эй-эй. Даже не думай.

Егор вырвал из рук деда картину.

— Вавэ нэ вумал. — Харитон Семенович щелкнул подольской гостовской челюстью.

— Я на Каракалпакию грешил.

— Вот.

Егор протянул деду картину. Несколько здоровых, соцреальных румяных как польские яблоки «Золотой Ранет» девочки с охапками цветов на молочным с розовыми локотками идут по каштановой дороге туда… Туда куда надо идут.

— Эту берем. — Егор ткнул в худенькую стройную девочку с короткими черными волосами и белозубой электромагнитной улыбкой. Эта девочка хотя и находилась с краю и была на три четверти съедена цветами, каштанами, пионерами, лозунгами, эскимо и гастролирующим Волховстроем — вообщем всеми возможными атрибутами соцреалистической живописи. Она все равно стягивала на себя все внимание как фигура любимой в тонком одеяле небрежным едва взведенным утром. Дед вытянул из медального пиджака грязный треугольный платок. Облепил им волосатые разверстые ноздри. После славных дел отправил платок обратно. Почесал жесткую седину в полукружье майки.

— Давай… Чего уж. Давай. Гнои дедушку. Чего теперь, коли ВЦСПС прикончился.

Харитон Семенович исчез на железнодорожной станции Латышская между Калугой и Москвой. Егор со стариком сошли последними. Перешли через пути и оказались в болотистом леске с тонкими волнистыми березками. Никого так не было жалко Егору как этого старика. Ни с хаской, ни с хохлушкой ни с Киркоровым ему не было так… Так правильно… Что ли. Они стояли на сухом холмике, поросшим бездетной еще черникой. Деду нужно было идти в лес а Егору возвращаться обратно на станцию.

— Что же деда…

— Чего уж там… — махнул клюкой дед.

— Ты это… Хороший ты дед. Жаль что было вот так. Ты сам понимаешь.

— Понимаю. — порыжевшие глаза покрылись большими слезами.

— Да что же ты делаешь! — крикнул Егор. — Мия! Что же ты мне душу мотаешь.

Харитон Семенович жалостливо дрогнул подбородком. Накинул на голову старую пахнущую шипром кепку и пошел в лес. Егор видел как сквозь сутулую длинную черную спину начало проступать полосатое сигаретного дыма небо и худые болотистые деревья, пока старик не исчез полностью без остатка. Егор развернулся и пошел к станции. На платформе его ждала Мия. Эта самая оболочка. Именно ее Егор представил участникам Пенжинской экспедиции, как Мию. Оболочка продолжала сидеть на краю кровати и читала книгу, качая ногу в розовом сланце.

Жить этой оболочке оставалось недолго. Егор похлопал ее по плечу. Нужно было собираться. Вытащить свою Мию пока тупой узкий мозг Айлека окончательно не подчинит ее своей воле. Егор снял качающийся сланец, потом второй. Забрал книжку и разложил оболочку на кровати и прикрыл одеялом. К утру ее не будет. Егор ногой подтянул табуретку и сел у окна. В потолке светила обернутая газетным абажуром слабосильная лампочка. Свет от нее давил и накрывал всю комнату полупрозрачной кисеей. Предметы, стены, все было с размытыми границами и виделось Егору как одна плоская двухмерная картина, где лишь он, по внутреннему убеждению, оставался во всех отношениях выпуклым. Таким и следовало оставаться. Вместо черной плотной с бликами крышки, во что несомненно превратилось оконное стекло, если бы лампочка светила нормально, Егор видел смутные неподвижные тени разгромленного двора. Он ждал, пока погаснут огни. Тогда можно будет спокойно выдвигаться. Есть нормальная почти аннигилированная буханка. Если Айлек не ушел далеко. Если… Придется как всегда положится на Мужика. Егор погладил ручку ножа. Значит сейчас пока есть время. Егор поставил на высохший солончаковый подоконник вскрытую банку с томатными кильками. Закурил. Свои закончились. Разжился у Барклая ленинградским Беломором. Чистое золото. Вкус мягкий, с кисло-сладкой окантовкой. Дым плотный белый из видимых стелющихся одна на одну ровных нитей со слегка взлохмаченными концами. Одним словом красота. Но сейчас не об этом… Пока время. Разложить все по полочкам. О чем говорил старик Куэро. Значит о чем там… Все из-за Камчатки. Кутх — черный мудрый ворон бросил в океан землю и получилась Камчатка. А что? Ни чем не хуже теории литографических плит. Доказательная база почти одна и та же. Там Вестник Симпозиума геологов, здесь Сказки Крайнего Севера. Это поискать нужно эту разницу. Так… Чего там… Получилась Камчатка. И много лет жили все как при коммунизме. Все как бы было. А чего не было? Троцкого точно не было и докторской по 2:20. Даже по записи. А потом с Севера пришел Айлек. Здоровый белый медведяга. Сначала собрал моржей да тюленей. Объяснил им политику. Чего ж это вы такие здоровые с клыками и животами в эту мелкоту ужимаетесь? Каждый место свое знать должен. Тогда и бананы на Камчатке расцветут и «Деньги Мигом» по 25%в час. Вот как надо. Айлек открыл пасть величиной с доменную печь Завода Ильича в Мариуполе. Вытащил язык шириной с Кутузовский проспект и слизал с камчатского неба серую кашу дождевых облаков вместе с перелетным клином. Жирные глупые моржи и тюлени радостно захлопали в ласты и вцепились друг другу в животы и прочие холки. И наступило на Камчатке то чего никогда не было, но везде вокруг давно было. Реаль политик и боярышник с метилом. Нашлись, конечно, не согласные, не те кто жрет, а те кого жрали. Их, конечно, бы сожрали, если бы не Кутх. Он объединил всех. Призвал в помощь Шикотан и Хобамаи. Итуруп не пошел. Держал нейтралитет как и положено заморской ленивой скотине. Бились вокруг Чай Озера — энергетического центра Камчатки. Кто его захватит того и будут камчатские тапки. По хорошему шансов у армии Кутха никаких и не было. На той стороне у Айлека вся сила. Клыкастая, лохматая, блохастая, мясная Красная Книга. Волки рыси медведи песцы киты кашалоты и певец Тимати до кучи. У Кутха всякой шелупони. Черным-черно. А толку. Хамса, лососи, мыши-полевки, белки, ежи, трясогузки и воробьи. Посмотрел Кутх на свою армию. Услышал заливистое веселое ржание, блеяние, рычание и ладаседание. Снова взглянул на своих. На это птичье чирикание, мышиный писк, рыбье ротооткрывание, лягушачье жабропузырение. Так тошно Кутху стало. Взлетел он в небо и камнем рухнул вниз. Тюкнул клювом в бритую башку Блэк Стара.

— Заткнись ты! — прокаркал ворон хрипло. Вернулся к своим и демобилизовал свое войско.

— Идите — сказал он. — Домой. В норы свои. На болота и гнезда. Я не Айлек. Я воздухом дышу а не кровью. Я эту Камчатку заварил. Мне и хлебать.

Знал Кутх слабое место Айлека. Убить его никаких сил не хватит. Был верный способ. Разъединить его с душой. Если она, конечно, была. Тогда с треугольным его мозгом, выделанным в адских печах озера Мичиган. Потом на том же самом месте сломался город Детройт. Справиться будет не просто. Пока армия Айлека перекуривала такой неожиданный финт. Полное растворение в воздусях мышей, салаки и мадагаскарских тараканов из Легиона Свободы, Кутх обратился камчатским слезливым ветром. Промчался мимо волков и кашалотов. Не удержался своротил набок рыло одному наглому чукотскому оленю и оказавшись под брюхом Айлека снова обратился вороном. Сильно хлопнув своими плотными жестяными крыльями, ввинтился в медвежье брюхо. Айлек заорал так, что даже в студии «Пусть Говорят» все замолчали от шока. У Малахова сдуло парик с груди. Медведь завалился на бок. Камчатка заходила ходуном как пальцы утреннего пьяницы а на ее бугристой коже вскочил гнойный прыщ будущая Ключевская Сопка. Из круглой раны хлынула ядовитая черная кровь. Кутх старался не дышать и закрыл глаза. Такая гадость эта кровь Айлека. Хуже самогона из патоки. Кто знает. Пробив тесную нору. Добрался клювом до стенки душевной камеры. Нужно было несколько раз сильно долбануть в одну точку. Айлек катался по земле и мешал сосредоточится. Получилось не сразу. Кровью Айлека успели напиться шакалы. Они успели даже помереть, прежде чем Кутху удалось разбить камеру и вытащить из нее душу. Зажал в клюве и вылетел наружу через спину между девятым и десятым ребрами. Неожиданно медвежья душа оказалась мягкой и теплой. Самое лучшее и правильное было бросить ее тотчас же, чтобы растерзал ее воздух. Но пожалел старый ворон. Поневоле задумаешься об эвтаназии. Взлетел повыше и опустился на Ольхоне острове на озере Байкале. Запер душу в камень в одной из глубоких пещер. Душа не виновата. Она всегда только половинка. Главное, чтобы вторая оказалась приличной. Не обязательно в костюме и галстуке, но обязательно, чтобы в трусах и с крестиком. На обратном пути Кутх высмотрел в Японском море… море, но решил ограничиться мясистым китом. Выхватил его из глубины. Пока Кутх с душой разбирался. Самые жадные крови бесплатной смертельной перепились. То есть все поголовно, порыльно, помордато и порожно. Раненый медведь тупо гонялся за легконогим с поповской бородой Тимати. Без души превратился медведь в того кем и был на самом деле. Тупое, беспросветное злющее быдло. Оно вылезло из берлоги в районе Садового Кольца и пошло терроризировать культурное и мирное пространство Замкадья. Айлек был почти таким. Немногим лучше. Без московского акцента. Между Тимати и жирными кусками китового мяса Айлек выбирал недолго. Сначал съел сам для себя звезду, а потом пошел за кусками, которыми его приманивал Кутх. Он вел его туда что позднее назовут Пенжинской впадиной. Кутх сорвал клювом двухметровый слой земли. Вырыл длинный глубокий тоннель. Бросил туда мясо. Когда Айлек зашел внутрь Кутх бросил ему связку келе болтавшихся на его шее. Для веселья или подевать, если совсем худо будет. Айлека запечатал авачитом. Думал что навсегда.

Навсегда — улыбнулся своим мыслям Бекетов. — Навсегда, никогда, всегда, джигурда — самые бестолковые слова на свете. Как это объяснить. Соединить вместе. Ольхон. Схватка Егора. Танцующий камень. Дед. Мия. Крест Егора. Вечная его обреченность. Будтобыда и Айлек. Будтобыда… Оболочка почти исчезла. Куэро, Кутх схватил все сразу. Мия незнала, Егор незнал. Разве мог он себе представить, что Мия его Мия должна жить с этим грубым вонючим животным. Она капризная, упрямая, но не Айлек. Не может быть Айлеком. Огни за окном погасли. Егор встал. Накинул свою салатовую с капюшоном куртку. Одел петушок с эмблемой московской олимпиады. Забросил за спину вещевой мешок. Все. А больше ничего у Бекетова и не было. Если на улице было зябко, Егор этого не заметил. Прошел себе, поплевывая, мимо этого факта. Буханка стояла за столовой. Дверцу Бекетов вскрыл Мужиком. Куда без него. Забрался на сиденье. Прогрел старорежимный брежневский мотор. Тот пошел хорошо. Не застоялся. Буханка плавно вырулила из-за столовой. Ехать нужно было вдоль русла Летучей почти до Уйчумского тракта. Айлек ушел далеко. Но Егор знал где он. А потому что в каком то смысле он и был Айлеком.

И кому это надо? — в который раз спросил себя Егор. — То что свалилось на него 15 лет назад. Сначала он осваивался. Расталкивал. Разнашивал свою новую сущность. Потом гордился своей необыкновенностью, потом страдал. Но после того как решение принято его не терзали эти мармеладные мысли. Что будет с Мией и все такое. Он делает правое дело. Пусть об этом никто не знает. Познер интервью не возьмет и чипсы Лэйс за миллион он есть не будет. У него своя дорога. Пусть без фонарей и не четырехполосная, а такая как эта камчатская. По целине, а не по карте проложенная. Все… Егор нажал тормоз.

— Выходите. — сказал он. — Старший геолог перестаньте. Мы не в детском саду.

Рулон брезента в салоне буханки зашевелился. Тюменцева сохраняла свой независимый гранитный вид.

— Егор Юрьевич. Мы едем с вами.

— Мы?

С другой стороны рулона, там где должны быть ноги Тюменцевой, выбралась лохматая голова Засентябрилло. Двухголовый брезент поразил Егора меньше чем явление Вечного Почечуйки.

— Засентябрилло.

— Я товарищ Бекетов.

— Как ты здесь оказался?

— Я тут подумал. Вы только не обижайтесь. Не мог меня пропан к метеовышке пришпилить. Со всем уважением. Не тот выхлоп.

— Понятно. Один испугался остаться. — кажется Егор точно угадал Почечуйку.

— Егор Юрьевич. Вы должны нам сказать.

— Что сказать?

Тюменцева перебралась на пассажирское сиденье. Расправила острым углом концы газовой косынки.

— Кто вы на самом деле, товарищ Бекетов?

ГЛАВА 16

УЙЧУМСКАЯ БИТВА 29 МАЯ 1995 ГОДА

Великие битвы пишут великие историки. Полтавская битва, сражение у Лепанто, побоище у Пьяного Угла города Гродно 13 сентября 1998 года. Все они оставили свой след на страницах научных монографий, школьных учебников, милицейских протоколов и лицах гробовщика Степанова и металлурга Игнатьевой с «а мне всегда 23» годом рождения. Уйчумская битва неразжилась своим персональным историографом. Была блеклая заметка в рубрике «К ответу» в районной газете «Наше Бремя». Ее состряпал на коленке своей сожительницы Мураевой корреспондент Барбатов. Материалом для ваятеля стали двусмысленные охи-ахи начальника геологоразведки Понедельника, сбивчивые «рыбацкие» рассказы пешехода Тойотова и недоваренная июльская луна. Одна на всех: поэтов, влюбленных, собак и шаловливого литсотрудника Шибайло. С одной стороны на луну смотрел Барбатов и цокал пальцем по клавишам электромеханической «Ятрани» «… общее бескультурье и шабаш легких денег… на аборт где???». Последнее Барбатов вычеркнул. С другой стороны на ту же сырую Луну смотрел один американский паренек. И возраста он был как Барбатов и почесывал по утрам то же самое место. Но закончив осмотр собачьего караоке, он вернулся к столу и написал: «Первое правило Бойцовского Клуба…» Такой вот он. Интегральный шмурдяк, малята! Но Уйчумская битва… Уйчумская битва… Она осталась в пожилом дыхании камчатской земли. В музыке горных стеклянных ручьев. В мифах и легендах абаканских бобров и великой незлобливой песне горбатой сосны, зацепившийся голыми корнями за черную ущербную скалу. Там бы ей и оставаться. Такой как есть. Не тронутой сальными холодными пальцами интерпретаций и экспертных мнений. Но… Да к лешему этих абаканских бобров! У нас есть Кун. И Уйчумская битва тоже должна быть. Не для нас. Что нам? Мы в постмодерне булькаем. Для одной девушки в Магадане. У нее солнечные волосы и расплывчатые неопределенного цвета глаза.

Карась опустил бинокль. Барселонов дал ему руку. Карась взобрался на темную гладкую броню БТР. Закурили. До белого медведя, этой фантастической нелепости на фоне серенького ситцевого пейзажа оставалось около километра. Земля не дрожала, но в животе Карася начало густеть и холодеть. То самое… Которое… Как сказать… Такое… Карась выбросил окурок. Пора начинать вибрировать, а Барс сидит молча и плюется. Будто черта увидел или светлое будущее демократической России. Пришлось ему начинать, если других желающих не находилось..

— Че это вообще такое?

— Чернобыль. — уверенно сказал Барселонов.

— Какой Чернобыль?

— Вот такой. — сразил аргументом Барселонов.

— Эхехе. — проговорил чуть слышно Карась. — А ведь вот так Горбача видел. И выкидуха с собой была.

— Это здесь ни при чем. — Барселонов ткнул руки в карманы. Выгнул спину дугой. Поглаживал воротник бритым подбородком.

— И морда одна на всех кирпичом. — Карась сделал слоновьи ушки. Лег на спину. Прогулялся глазами по небу. Подошел Банджо, а вместе с ним незримая, но с острыми толкательными коленками, Люська Свет ее Рейнгардт.

— Чего делать будем, Степаныч. А? Пацаны волнуются.

— Карась? — Барселонов повернулся назад. — Объедем или по встречке?

— Ты меня знаешь.

— Это. Степаныч. — Банджо мелко трясся. Шея сжималась и разжималась как часовая пружина. — Чего нам то? Здесь Кашпировский нужен с банкой заговоренной. Кто вообще это выдумал, а? Решай, Степаныч. Рванем. Пока счастье наше.

— Решил. — стукнул Барселонов по колену. — А достань ка, ты мне, брат Банджо, Муху.

— А лучше две. — добавил Карась.

Банджо сухо сглотнул. В житомирской его с височными шишками башке боролся страх перед Барселоновым и ледяной ужас от непонятного. Все, как всегда, решил желудок. В нем поселилась глыба льда с острыми краями. Люська могла его растопить. Но где то Люська.

— Мухи достань. — сказал Барселонов. — А потом пацанов бери и дави на амфибиях до Крашенинникова, не оглядываясь. Не возражаешь, Карась?

— Как могу.

— Степаныч. — расцвел Банджо. Если бы он знал, что на свете есть слезы. Он бы расплакался.

— Давай. Не жми на жмикалку.

На медведя решили идти на Буське. Пушку 30-мм каперанг починил. Это семечки после ядерных торпед. Была заправленная лента. Четыре гранатомета, ведро лимонок и удочки. С пацанами попрощались наскоро.

— К Чайкову зайди. — сказал Барселонов Банджо. — Там у него конверт должен быть. И за Симоновым следи. Денег не давай. Он мне мансарду лепит, а не Петергоф.

— Степаныч. — Банджо осмелился развести руки, чтобы обняться. За что получил законный щелбан по лбу.

— Хоронить на похоронах будешь. Тогда пообнимаемся. Дуйте пока время не при шло.

Пацаны попрыгали в амфибии и рванули по склону вверх. Карась хотел крикнуть. Зачем опять поперли на гиблое поле. Его остановил Барселонов.

— Погоди Карась. Теперь ими пусть кто надо управляет. Заводи Буську.

Карась скинул кучерявый тулуп. Подумал и бросил в башню на командирское кресло. Сам залез на место механика-водителя. Люк поставил на стопор. Барселонов сидел на месте наводчика-оператора. Радиостанции не было, поэтому Барселонов поставил ноги Карасю на плечи. Толкнет правой, поворачивай направо. Один раз двумя ногами значит вперед. Два раза-стоп. Как под Сольцами в 41-м. Только вместо фельдмаршала Гудериана в исполнении народного артиста Молдавской ССР Л.Н.Баяну то что ни в трезвую ни в пьяную ни в две эти головы разом не придет. Взревел двигатель и Карась дернул рычаги. Буська бодро рванул вперед. Карась взял влево. Они шли на параллельных курсах. Исполинская громадина их не замечала. Над белой низкоопущенной медвежьей головой вились четыре едва различимые точки. Карась услышал тонкий звук дрогнувшей гитарной третьей струны. Барселонов разворачивал башню. На ходу дал два-три пристрелочных. Карась вывернул голову, посмотреть куда пошли трассеры. Высоко брал Барселонов или каперанг не такой уж каперанг. Барс толкнул два раза. Карась остановил БТР. Они оказались за распущенным серо-зеленым ирокезом кустарником. Снова тренькнула третья струна. Барселонов дал длинную очередь. Внутри пьяняще и вкусно запахло оружейным порохом. Барселонов дал длинно. Во всю ленту до отказа. Медведь вел себя как ни в чем не бывало. Шел и шел себе по своим делам. Словно за пивом к ближайшей желтой бочке. Барселонов откинул люк. Выбрался из башни. Крикнул Карасю.

— Даже не почухался!

— Мухой! — крикнул в ответ Карась. — По встречке и прямо в башку всадить.

— Думаешь? — засомневался Барселонов.

— Прошло то время. — ощерился в ответ Карась.

Барселонов поджал губы. Станцевал головой Ваньку-Встаньку. Крикнул.

— Чего стоишь? Ходу тогда! Ходу!

Карась выжимал около 50-ти. Обогнал медведя и вошел в пологий правый поворот. Развернул Бусю носом. Барселонов толкнул один раз. Очень сильно. Значит самый полный. Карась вжал педаль и пожалел, что не закрыл люк. Буся подлетал на кочках. Карася мягко качало вверх и вниз. В полуоткрытый от напряжения рот летела полужидкая грязь. Медведь их заметил. Он остановился. Повел из стороны в сторону здоровенной своей фантастической башкой. И тогда Карась увидел глаза зверя. С оранжево-кровавым ободком. В них каждое мгновение умирало солнце. Сначала как у всякой уважающей твари они были черными и холодными. Медведь мигнул и глаза сверкнули сиреневым грозовым сполохом. Из густой белой шерсти поднялись вверх четыре спелые тандырные лепешки. Так показалось Карасю. Быстро и толково как в палатке на Белорусской они свернулись шаурмой и разлетелись в стороны щупальцами рук и ног. Айлек мигал быстро. Серый, белый, синий, черный. Медведь рычал. Мотал головой. Казалось внутри него шла яростная борьба. Глаза осветились белым светом надежды и тут же до краев налились синюшной венозной кровью.

— Да что с тобой, Карась! — Барселонов орал и барабанил по спине одновременно.

Станов Бусю. Сейчас прямо в пасть всандалю!

Буся споткнулся. Забрал носом землю. Барселонов вытянул из башни светло зеленую трубу. В нее была вставлена желтая граната с тонким копьевидным жалом. Барселонов откинул планку. Забросил Муху на плечо. Искать долго не пришлось. Чего там было искать. Оскаленная адская пасть раскрылась от земли до неба. Барашковые дождевые облака путались в острых клыках. Барселонов прицелился в алый язычок дрожавший над входом в зловещее ущелье гортани. Барселонов выстрелил. Его качнуло назад, а граната, растягивая белый полупрозрачный хвост, пошла в цель. На перехват вылетели келе (в терминологии Карася шаурма с Белорусской) Они соединились в бесформенный комок. Снизу ударили летящую гранату. Та взлетела вверх прямо под удар гигантской когтистой лапы. Удар был такой силы, что всадил гранату глубоко в землю возле правого борта Буси. Взрыв был глухой. Он поднял вверх землю, но осколкам не хватило силы и они упали безвольно на борт. Медведь зарычал так будто разом ударили все пушки танкового батальона. Радостно и яростно закричали в ответ Барселонов и Карась. Что-то природное. Настоящее рвалось наружу. Цивилизация праздновала труса. Ее здесь не было. С собой ее увез Банджо.

— Так не пробьем! — заорал Карась. — Под хвост надо сыпать!

Глаза у Барселонова стали счастливыми и молодыми. Орал проникновенно.

— Топи Карасик. Топи! В хлам все! В топку!

Буся полетела вперед. Барселонов выволок из башни (и это правда!) зенитный пулемет НСВТ. Бросил его на турель. Взялся за ручки. С неба кубинкским кристалом пикировали келе. Барселонов расстреливал их с упоением. Вертелся по кругу. Махал очередями по всем возможным тректориям. Пули способные сделать розочку из любого самолетного фезюляжа не причиняли никакого вреда камчатсктм чертям. Они пролетали через них, оставляя дыры на гутаперчевых неуловимых телах. Когда келе завертели круг над башней с торчавшим в ней Барселоновым походили они на дуршлаги с киевского майдана 2014. У них тоже были ручки и ножки. И в таком состоянии они были способны разорвать Барселонова. Его спас Карась. Буся на полном скаку въехала между ног Айлека. НСВТ защелкал по животу с густой белой шерстью. Пули сыпались назад больным золотым дождем. Барселонов сбросил НСВТ. Оставался заряженный гранатомет. Барселонов выстрелил. Граната пробила живот зверя и взорвалась открыв кровавую пульсирующую рану с вывернутыми наружу краями. Проехав метров триста, Карась остановился. Выбрался наружу. Барселонов облитый ядовитой кровью свисал из башни.

— Барс! Барс! Витя!

Карась стащил тело вниз на моторную часть. Двумя пальцами нашел на шее сонную артерию. Все.

— Как так? Как так? Барс?

Карась не верил. Бил по щекам. Тормошил.

— Как так? Выслушай. сначала. Как так.

На башню упало тело Банджо. Позвоночник сломался. В остывших глазах не было Люськи Рейнгардт. В них плыло небо. А потом и вовсе ничего не было. Сверху на Бусю, Банджо и землю стали падать тела других пацанов. Тех кто вместе с Банджо ушли на амфибиях. Карась вскочил на ноги. Медведь приближался скачаками. Келе висели над БТР, но Карася не трогали. Карась вздохнул. Времени оставалось… Вспомнить про дочку, поворчать на Барселонова. Куда лимонки всунул. Целое ведро. Оглянуться по сторонам. Времени по краю. Вытащил из кармана любимую финку с наборной ручкой. Выставил ее вперед. Так и умер с ногтековырялкой в руке. С готовой к бою ногтековырялкой… Со всего маха Айлек обрушился на Бусю всей своей массой. После того как ничего и никого на этом месте не стало мимо проходил пешеход Тойотов. Шел себе. Никого не трогал. Из Пенжина в Пенжин. Так иногда бывает. Хорошо так шел. Сломал по пути прутик. Стягивал в себя ноздрями июльский воздух. Он взошел на пригорок и жизнь его на ближайшие три дня приобрела долгожданный смысл. В Пенжин он бежал быстрее ветра. Сплющенную металлическую лепешку, все что осталось от Буси выволакивали безотказным Белорусом. Загнали, конечно, дешево, но погудеть хватило. Если бы Тойотов рационально бухал по черному один хватило бы до квартальной премии. А так… Зато хорошо посидели. Если бы они знали. Все эти люди, птицы, звери, памятник известно какому солдату и остальные любители тренькнуть на халяву. Они не просто пили. Они справляли тризну. Тризну по великой Уйчумской битве 29 мая 1995 года.

ГЛАВА 18

МЫ ШЕРШАВКИНЫ

Болек Бембек перестал отзываться день, два… год назад. Век. Совсем Шершавкин потерялся во времени, но не в пространстве. Пространство у него теперь: бабушкина кровать и стенка «Кукуритаце». Шершавкин точно знал теперь каково это оказаться живым в сырой могиле. Это… Это — поискал Шершавкин — Что-то похожее на Геленджик в июле месяце. Тесно, скучно, лежанка тонкая и пойти некуда. Везде одна сплошная кровать. Море шумит сварливым прибоем. В Геленджике и здесь. Только здесь не прибой, а техника. Краны, экскаваторы. Но все равно бестолково как геленджикский прибой. Шуми не шуми, а вареная кукуруза из эмалированных кастрюль как продавалась по цене поддержаных Жигулей так и продается в этом армянском раю. Желтый с зеленой попкой початок прыгнул на нос Шершавкину. А как пах! Как пах! Какой пах. — смутился Шершавкин. К выдуманному початку он добавил выдуманную крупную морскую соль и плетеную с солнечной медалькой бутыль домашнего розового вина… Наелся и напился так что маленькая Лиза удивилась.

— Дядя. Дядя. — тормошила она Шершавкина. А тот ел и ел, пил и пил. И кукуруза была бесконечна и бутыль без дна.

— Дядя!

— А? — очнулся наконец Шершавкин.

— Ты что пьяный?

— С чего бы это?

— Вадим когда пьяный тоже как корова мычит и глаза треугольные делает.

— Раз Вадим. Тогда и я конечно. — согласился Шершавкин.

— Нет. — подумала Лиза. — Ты не Вадим. Мама говорит, что все мужики козлы. А я думаю все не так однозначно. Все разнообразней. Есть еще и ослы.

— А я тогда кто?

— А ты отдельно. Ты козосел. Подвинься. Пить хочется.

Шершавкин вытянул левую руку. Девочка легла на нее грудью. Шершавкин приподнял руку, так чтобы Лизе было удобней. Еды у них не было, а вода была. Может по этому и не замолчали они, как Болек. На прутьях кроватной решетки собирался конденсат, но долго он не задерживался. Лиза и Шершавкин слизывали его досуха.

— Бабушка, милая. — сказал Шершавкин, когда Лиза отползла от решетки и освободила его руку. — Даже там нас не забывает. Чтобы мы без этой кровати-кормилицы делали. Шершавкин приложил нос к наручникам на правом запястье и почесался. Ему удалось снять наручники с ножки.

— Там это где? — спросила Лиза.

— Там где нас нет. Надеюсь и не будет.

— Это в Охе что ли?

Недоеденный кукурузный початок опять исчез. Шершавкин провернул несколько раз кривую ручку мыслительного стартера. Мозг тарахтел, но не заводился. Шершавкина хватило спросить.

— Ты о чем жто?

— О том. — буркнула племянница. — О том что ты козосел. Вот о чем. Слышишь?

— Не слышу. — честно признался Шершавкин.

Отдаленный шум дейатвительно затих. Наступало их время. Единственное, чем они могли помочь себе в этом положении. Это как следует проораться. Может услышит кто… Пробьются из голоса, вытекут наружу крохотными лужицами. Может кто-нибудь увидит или дай бог вступит. Тогда наверняка выйдет толк. Шершавкину и Лизе, казалось, что кричали они громко. Каждый раз как в последний. Но слабые их голоса не рвались вверх ракетами, а медленно и со страхом и одышкой как армейские духи на полосе препятствий, прыгали по обломкам, карабкались по мертвым телам и замолкали, обессилено падали вниз. Туда где их совсем не ждали Шершавкин и его племянница… А в это время на поверхности знатно штормило. Москва прислала поискового ризеншнауцера, молодого министра и выступление президента по телевизору. Не сольное как с оркестром в Берлине. Не тот масштаб. Свои же люди. Это была, как на Новый Год и вообще обо всем, привычная пауза. Иногда ее прерывали: ЭЭЭ, УУУ, Панимашь, дарагимарасияни. Сейчас и вспомнить страшно. А ведь мало того что вляпались так и жили в этом. Не дай бог. Ни нам, ни детям, ни внукам. Может правнукам? А туда им и дорога, если забудут. Как мы в свое время.

В отличии от президента ризеншнауцер и министр работали не только с документами. И не в Горках… А там где надо. С людьми. Живыми и Мертвыми. Техника и спасатели со всего российского восточного контура. Делали минуты тишины. Слушали. Вслушивались. Ризеншнауцер вышел из строя. Стер подушечки лап. Истончил рабочий инструмент. Но кость свою законную отработал. Пробился его славный мокрый нос сквозь подушку мертвых, нежилых и подслащенных запахов. Разобрал слабое дуновение. Залаял. Заскреб лапами. Все кто был побежали по каменным волнам.

— Тихо! Тихо! — кричал молодой министр. — Кругом станьте. Отойди тетка. — толкнул он в грудь старшую Лизу.

— Сейчас я тебе отойду. — выговорила Лиза, но назад отступила, оттолкнув, стоящую за спиной, сухую старушку в черном траурном платке. Министр, не обращая внимания на то, что завуч уже взял его на карандаш, советовался с мужиками в погонах, касках и без них.

— Нет, товарищ министр Сергей — парень с респиратором на шее запнулся о непривычное сложное отчество. Проехал мимо.

— Стрела сюда не дотянет. Вот если прямо сюда подогнать.

Министр посмотрел на краны. Они стояли далеко. Он замотал головой.

— Нет… По людям не пойдем.

— Тогда болгаркой. — встрял пожарник из Охи. — У нас Касатонов есть.

— Касатонов? — переспросил министр. — Зови Касатонова.

И явился Касатонов. Мужик как с плаката «Рэмбо. Первая Кровь». На заднем плане за рельефным со шрамом плечом Слая, пузатый полицейский с раззявленным ртом. Одно лицо. А судьбы разные. Взошел Касатонов на перевернутый шкаф. В правом рукаве диск болгарки крутится. Все расступились перед ним и министр расступился. В сторонку. Как бы покурить. Но мы то знаем… Касатонов квадрат выпилил. Засунул болгарку поглубже. С искрами по арматуре прошелся. Отложил болгарку в сторону. Крякнул и засунул руку почти по плечо. Зашарил. Щекой к руинам приложился.

— Кажись есть. — сказал с натугой.

Круг вокруг Касатонова сломался. Превратился в живое со всхлипами, стоном и причитаниями пятно. Министр упал на колени рядом с Касатоновым.

— Что там?

— А посмотрим… — Касатонов вытащил руку из дыры.

Толпа охнула. Министр сплюнул.

Касатонов отбросил в сторону деревянную рыжую хлебницу и опять запустил руку в квадратную выпиленную дыру. Теперь был совсем осторожен. От помощи отказывался. Деликатничал.

— Неправильно идет — шептал Касатонов. — Ножками вперед.

— Ты это Касатонов. Осторожней — торопливо говорил министр.

— Не бойся паренек министр. У меня трое, а второго сам принимал. Покуда в сознании был. Оп.

Касатонов вытащил руку по локоть.

— Товарищ министр.

— Что?

— Прошу немного. Кортежа с мигалками не надо.

— А одеялко?

— А одеялко постелите.

Пока несли носилки. Касатонов вытащил из дыры изорванного всего в синяках мальчика. Касатонов бережно уложил его. Мальчик был жив но без сознания.

— Кто его знает? — закричал министр.

— Я. Я. Я знаю — Лиза склонилась над носилками. — Это Гуськов. Из 5 Б.

— Силен мужик. — сказал Касатонов. — 3 дня под завалами. Почти без вариантов.

— Ты что говоришь такое. — вспыхнула Лиза и начала наступать на Касатонова.

— Ты слышишь. Ты лучше заткнись. Заткнись я тебе говорю.

Лиза сжала кулаки и круто развернулась. За ней всхлипывая и тихонько причитая побежала старушка в черном платке.

— И ты заткнись, слышишь. — остановилась Лиза. — Заткнись.

Потом обняла и начала нервно гладить черный платок, худую с дрожащими лопатками спину.

— Я виновата. Я. — плакала старушка.

— Прекрати. Ни в чем ты ни виновата.

— Нельзя было так делать, Лиза. Видишь как нас бог наказал.

— Все. Все. Бабушка успокаиваемся. Мы же Шершавкины. От нас так просто не избавиться.

ГЛАВА 19

БЕКЕТОВ ОБЪЯСНЯЕТ

— Предлагаю последний раз. — сказал Бекетов. — То что вы увидите дальше. Это навсегда изменит вашу жизнь.

Бекетов видел профиль Тюменцевой. Старший геолог сидела на пассажирском сидении. Руки сплетены под грудью.

— Вы понимаете… — продолжил Бекетов. — Или не понимаете. Засентябрилло?

Засентябрилло стоял, пригнувшись между сиденьями, положив локти на спинки кресел. Нестриженные волосы тряслись и лицо у Засентябрилло было отудловатотворенным.

— Засентябрилло. Вы то понимаете о чем я вам говорю?

— Круто, товарищ Бекетов. Кому сказать не поверят.

— Т-а-ак. — Бекетов скрутил баранку в проволочном змеином чехле влево. Темно-зеленая буханка взмахнула широкими крыльями и опустилась на землю, недалеко от темной кровяной полосы. Все это время они летели вдоль нее.

— Выходите. — потребовал Бекетов.

— Мы никуда не пойдем. — твердо отрезала старший геолог.

Сильно ударив по баранке, Бекетов полез за сигаретами.

— Не забудьте форточку. — напомнила Тюменцева.

Бекетов зло закрутил ручку стеклоподъемника. Продышался. От Беломора Барклая остались сиротские три папиросы. Две. Две папиросы. Бекетов выбросил окурок.

— Чего сидим? — решил с такой стороны зайти. Шутейной. Не пробиваемой. Засентябрилло как тряс головой так и трясет.

— Круто. Круто. Буханколет.

А Тюменцева и вовсе развела в стороны руки.

— Не знаю чего сидим, Егор Юрьевич. Полетели дальше.

— Да что ж вы такие дубовые то а? Каждый раз одно и тоже. Полетели дальше, товарищ Бекетов. Да ты гонишь, Оноданга. Ва-аще крутяк! — передразнивал Бекетов на разные голоса.

— Крутяк. — соглашался радостный Засентябрилло. — А кто такой Оноданга?

— Я. — буркнул Бекетов.

— Значит мы не первые. — подтвердила Тюменцева свои мысли.

— Не так, старший геолог. Всегда первые… И последние всегда. Значит остаетесь? — снова спросил Егор.

— Причина если не секрет?

Тюменцева сидела также ровно и смотрела также прямо. Мимо Бекетова.

— Мне 40 лет и 40 причин… Да надоело все.

Егор кивнул головой.

— Аргумент. Засентябрилло? Вам то это зачем?

Засентябрилло сразил Бекетова наповал.

— Зачем то ведь это надо.

Бекетов ждал продолжения сам.

— Ну? Это все?

— Все. А что еще? — искренно удивился Засентябрилло.

— Что же? — Бекетов скрипнул пружинами кресла. — Так. Значит так. Тогда коротко. Прогнать я вас не могу. Что-нибудь этакое сделать тоже. Нет у меня таких полномочий. Последний раз прошу. Уходите.

Бекетов выставил локоть в окно. Послушал как говорит расцветающая своей короткой юностью Камчатка. Птичьи многохарактерные голоса, оттенял шелест перегоревшей травы, в нем путалось гудение немногочисленных приполярных насекомых. Благость наисладчайшая. И все же чего то не хватает. Завершения нет. Коды верной. Бекетов обернулся.

— Что решили?

— Понятно.

— Хорошо. — сказала Тюменцева. — Вам понятно и мне хотелось бы того же. Кто вы на самом деле и что здесь происходит?

— Это само собой. — отмахнулся Егор, но попытки свои не оставил. — Вы понимаете, что если вы останетесь живых. Вы не останетесь в живых.

— Это как? — спросил Засентябрилло.

— Вот так. Старушка вам не позволит.

— Какая старушка?

— Да вот та самая. По которой мы с вами ходим.

— О чем вы говооите?

— О Земле. О нашем с вами так сказать доме. Первое, что вы должны знать. Она живая. Так что когда будете копать что-нибудь в следующий раз Засентябрилло. Представьте кто-нибудь выкапывает вашу печень.

— Это плохо. — ответил, подумав Засентябрилло.

— Еще бы. Второе. Сказка ложь да в ней намек. Добрым молодцам урок. Это пожалуй объяснить не надо.

— Да нет, уж попытайтесь, товарищ Бекетов. — сказала Тюменцева.

Бекетов открыл дверцу машины.

— Идемте.

Тюменцева и Засентябрилло вышли вслед за ним. Егор остановился возле алюминиевого цвета крыла выросшего между колесами буханки. Он обнял округлый край пальцами. Крыло начало съеживаться под восклицательные междометия Засентябрилло. Через мгновение в руке Бекетова остался широкий рыбацкий нож с ручкой, замотанной синей изолентой.

— Понятно? — спросил он.

— Нет. — искренно ответила Тюменцева.

— Это Мужик.

— Почему Мужик? — спросил Засентябрилло.

— Я его так назвал. — Бекетов сунул Мужика в ножны. — Умеет и может все, что я могу себе представить.

— Секретная лаборатория КГБ? — предложила Тюменцева. — Американские технологии.

— Пусть ваши ученые спотыкач нормальный изобретут. Куда им до этого.

Бекетов подбросил Мужика вверх. Нож разлетелся праздничным салютом и через секунду вновь оказался в руке Бекетова.

— Как то так. — Егор победно оглядел присутствующих. — Ясно?

И Тюменцева и Засентябрилло ответили в унисон.

— Нет. Не ясно, но круто.

Егор вздохнул. Подкинул Мужика вверх и оперся спиной на вновь отращенное крыло буханки.

— Объясняю. Как сам это понял. Так что не обессудьте. Первое…

— Уже третье. — поправила Тюменцева.

— Третье как первое.

— Мы не в институтской столовой — не уступала Тюменцева.

— Не мешайте, старший геолог. По факту получается вот что. Имеем третью планету от Солнца и жизнь на ней. Какая никакая. Теперь я как человек с дипломом, увидев нашего мишку переростка, что должен сделать?

— Бежать? — спросил Засентябрилло. И на немой вопрос Тюменцевой добавил. — Я кулинарный техникум не закончил.

Бекетов продолжал.

— Я должен куда то его вставить. Проанализировать происходящее. И вот я выдвигаю гипотезу.

— Давайте. Говорите уже. — не вытерпела Тюменцева.

— Скажем так. Узок Дарвин узок. Я бы расширил. Там у него в самом начале неправильная посылка. Жизнь зародилась на земле.

— Что здесь не верно? — вырвалось у Тюменцевой. Засентябрилло не обращал внимания на слова Бекетова. Он трогал волшебное крыло и не переставал удивляться.

— А то что ничего не зарождалось. Земля и есть Жизнь.

— А Дарвин?

— А старик учел не всех галапагосских черепах. Если есть где то рыба-пила, почему не быть Айлеку. Их отличает друг от друга то, что о пиле мы знаем, а об Айлеке нет. Это доказывает мою вторую посылку. Вместо теории эволюции мы имеем перед собой теорию деградации.

— Поподробней. — попросила Тюменцева.

— Я предполагаю. Строю догадки. Я не сам все понимаю. Хотя 15 лет в теме. В начале времен была гармония и Земля не существовала в двух плоскостях. Так сказать души и рацио. И все ее беспокойное потомство от тиранозавра до Поликарпа Кирилловича Гумно из Краснокутской потребкооперации имеет ту же внутреннюю схему. Вначале было великое равновесие, пока, как я теперь понимаю, одна не очень дальновидная обезьяна взяла в руку палку и при помощи мозга сделала из нее копалку, стиралку, чесалку и бабопобивалку. Именно в этот момент наша душевная связь с мамой стала становиться все тоньше и тоньше. Так что весь этот фольклор: мать сыра земля, единороги, хоббиты.

— Это атавизм. Далекое эхо. — догадалась Тюменцева.

Бекетов согласно кивнул головой.

— Да. Кругляш в морозном окне. Через него мы можем подглядывать каково оно было в нашем Золотом Веке. Так я для себя это объясняю. — закончил Бекетов.

— А вы? Кто же вы?

— И я атавизм. — Бекетов подмигнул Тюменцевой. — Он опустился на колени и похлопал ладонью невзрачный заросший, как Засентябрилло, кучковатый бугорок. — И за какие такие грехи ты меня только выбрала, голубушка. — он посмотрел на Тюменцеву. — Чувствую я ее, заразу. Что скажете, старший геолог? В какую кунсткамеру определите?

Тюменцева помолчала, а потом сказала.

— Такой еще не придумали.

— А вы Засентябрилло. Вам все понятно? — спросил Бекетов.

Засентябрилло оторвался от поглаживания волшебного крыла.

— До краешка, товарищ Бекетов. Все как всегда. Из-за баб. Извините, старший геолог.

— Если следовать вашей логике то мы… Все остальные. Деграданты?

Бекетов встал. Поднял руки и потянулся до скорлупного хруста в позвонках.

— После 20 века лично у меня никаких сомнений в этом нет. Как и в том что вы и Засентябрилло в этом лично не замешаны… Потом поймете, старший геолог. — ответил Бекетов на недоуменный взгляд Тюменцевой. Вмешался Засентябрилло.

— Товарищ Бекетов. А если эмигрировать по турпутевке из бла-бла-бландии. С медведягой что? С Айлеком?

Вечный Почечуйка начинал по хорошему удивлять Бекетова.

— Мой прокол. — признался Бекетов. — Мия обманула меня.

— Ваша дочь?

— Это долгая история. На самом деле она душа этого чудовища.

— Но вы сами привезли ее сюда?

— Я не знал… А она забыла. Пока Айлек ее не учуял. Мы с Куэро должны были запереть Айлека навсегда, но Мия обманула нас. Одела на себя вашего мужа и прямо во время обряда, в самый уязвимый момент. Они соединились.

— Позвольте. Я сама видела как медведь забрасывал Мию себе на спину.

— Это оболочка. Душа Айлека может формулировать все что угодно. Ненадолго. — Егор виновато развел руками. — Так что не судите строго. Такой вот я Горбачев в Фаросе.

— Но ведь не все потеряно? — Тюменцева боязливо тронула Бекетова за плечо.

— Для нас нет. А для других… Когда земля рождает такое чудовище где то случается страшная беда. Цунами, извержение вулкана, землетрясение, Маша Распутина без макияжа. Шучу… А вот то что где то погибли безвинные люди — это правда. И виноват в этом я. Всегда только я. Пусть и будет в конце Перекресток.

— Что такое Перекресток?

— Малое утешение. — ответил Бекетов. — Копеечка в хрюшку-копилку моей кчемности… Засентябрилло стойте! — Бекетов увидел, что Засентябрилло стоит у самой черты кровавой полосы. — Это кровь Айлека. Она ядовитей всех вахтерш Советского Союза.

— Он ранен? — спросила Тюменцева.

— Когда Уйчумский тракт пролетали видели кучу железа? — спросил Егор. — Кто то ему на зубок попался.

— Хороший такой зубок. — Засентябрилло опасливо, отойдя подальше, рассматривал кровавую полосу. Бекетов вытащил из машины свой солдатский сидор.

— Пока ждем. Хозяина этих мест. Держите.

Бекетов достал из мешка и вручил Тюменцевой свернутую в рулон упаковку жевательной резинки, а Засентябрилло белую пластмассовую зажигалку с синими буквами.

— Это для самозащиты. — пояснил Бекетов.

— И как это работает? — Тюменцева перестала чему-нибудь удивляться.

— У вас по прямому назначению. Там несколько штук. Свежесть морозного утра.

Тюменцева выдавила из упаковки на ладонь белую подушечку и бросила в рот. Пожевала.

— Теперь дуйте.

— Куда?

Бекетов огляделся. Он указал на скалиозную березку.

— Метров двадцать? — не поверила Тюменцева.

— У вас дальность полкилометра железно. Дуйте.

Тюменцева надула щеки и резко выдохнула. Березка покрылась льдом и рассыпалась мелкими льдышками.

— Фантастика. — выдохнул Засентябрилло.

— Даже не спрашивайте как это работает. — сказал Бекетов Тюменцевой. — Засентябрилло стойте!

Вечный Почечуйка крутил колесико зажигалки. Сыпал желтыми искрами.

— Да стойте вам говорят! — Бекетов отобрал зажигалку. — Там газа на донышке. Использовать в крайнем случае.

— А что это? — облизывался Засентябрилло.

— Сила великая. — сказал Егор. — Теперь вы повелитель Газпрома.

— Что? — не поверил Засентбрилло, а ручонка сама потянулась к зажигалке.

— Выдам в крайнем случае. Это абсолютное оружие. — Бекетов спрятал зажигалку в сидор. Все. В машину.

— А хозяин? — спросила Тюменцева.

— Уже. — Егор показал на большего черного ворона. Он вылез в синее небо из углового лежащего на горизонте облака.

ГЛАВА 21

ВНУТРИ АЙЛЕКА

Мия была дома. Теперь ни с кем не нужно делиться. Терпеть невыносимых соседей. С вечера занимать очередь в утренний туалет. Это, конечно, для красного словца, но истина она истинна, во что ты ее не оберни. Мия была дома… Поначалу обживалась. Ярко, весело и сумбурно. За суматохой проглядела как Айлек полакомился Куэро, но Бекетова выручила. Приказала этому черному смоляному обуху в голове Айлека. Позволила келе немного пошалить с Засентябрилло и пенжинской экспедицией в целом. Айлек хотел превратить веселую заваруху в тупую масакру. Мия со смехом оттолкнула его черные с жабьей кожей мысли. Назад они не ушли. Облепили ее квартирку со всех сторон. Толклись, сорились и дрались межу собой. Вели себя нагло и беззаконно как судебные приставы помноженные на свидетелей Иеговы и торговцев чудо пылесосами. Вдруг Мия очутилась на острове. Дома а как в гостях. Не по ордеру въехала из завкома, а ипотеку взяла в знаменитом КурултайСоцЭкономБанке. Мия была самостоятельной душой. Немного взбалмошной. Любую душу даже такую как Мия строит внешняя среда и не как иначе. Мия перебирала прошлые свои жилища: пластмассовую пальму из кинотеатра, старика с клюкой. Нигде не было так не уютно. Похожее чувство возникло когда она завладела Розовой Мыльницей. Его мыслишки были такие же черные, но крохотные и в них не было столько бешеной лютой злобы. Тюменцевым она завладела безраздельно и фактически. Теперь вместо накрытого стола приходится выталкивать за дермантиновую дверь непрошеных гостей. Мия взялась за непрошеных гостей. Нужно было добраться до сердечной точки в мозгу Айлека. Активировать ее и тогда будет гармония. По ее правилам. Самым правильным справедливым правилам. Чтобы забраться в голову Айлека, Мия отщипнула от себя жменьку не больше сотни миллионов самых боевых своих пограничных атомов. Сформировала из них два отряда. Поменьше и побольше. Маленький пустила вперед для обмана. Этот отрядик бочком бочком выбрался из душевной камеры. Черные мысли Айлека набросились на него незамедлительно, но геройская гибель помогла прорваться второму ударному отряду. Через образовавшийся проход этот отряд рванул вперед. Мия, увлеченная походом своей главной наступательной силы по Большому Медвежьему Хребту к отрогам Дабл Пельмень, не обратила внимания что случилось с ее маленькими бойцами, посланными на заклание. Они не были уничтожены полностью. Их белый цвет смешался с черным и от этого черный стал еще чернее. К жестокости, свирепости и равноудаленности добавилась хитрость. Теперь против Мии были зитрая жестокость, хитрая свирепость и хитрая равноудаленность. Мия пропустила этот момент. Она почти добралась до цели, когда наперерез Айлеку выехали Карась с Барселоновым. На пути наступающего отряда Мии встала огненная стена. Мозг Айлека бабахнул импульсами безудержного гнева. Мия уклонилась и рискнула. Посчитала, что теперь самое время пока Айлек занят неожиданными героями. Из душевной камеры выстрелила вся без остатка и понеслась по Большому Медвежьему Хребту. Навалиться, прорвать заслон, окружить и раздавить. Тогда мозг будет ее, а значит Айлек тоже. Сделает быстро, а эти, которые вокруг, будут толпиться в ожидании сигнала. Они же безмозглые. В микроны секунды пролетела Мия свой путь. Ударилась со всего размаха в твердую защитную равнодушную корку. Карась видел как менялся цвет глаз медведя. Это была Мия. Она окружила скорлупу. Сжала посильней. Раздробила скорлупу. Влетела внутрь и застыла в замешательстве. Назад она возвращалась медленно. У медведя не оказалось сердечной точки. Совсем. Лишь антрацитовая с бликами булыга. Внутри гудели и трещали красно-желтые нитяные разряды. В раздумьи вплыла Мия к себе. Ее ждали… Когда Барселонов пробил Айлеку живот. Не было никого кто мог бы, что называется, не брать быка за рога, не пороть горячку… не есть после 6-ти и тому подобная «контрольная закупка». Не было у Айлека теперь своего Познера. Кто мог бы посмотреть исподлобья добрыми глазами СенБернара Огюста Бари потомственного гильотионера и прочесть анкету того кого никто не читал и следовательно всяко хвалит. Никого Познера у Айлека не могло быть. Тот где бы и как бы не работал всегда работает на Эрнста. Мии у Айлека тоже не было. Зато прибавилось хитрости и изощренности. Воцарилась гармония. Желанная для Айлека но смертельная для Камчатки.

ГЛАВА 22

ЧАЙ-ОЗЕРО. НАЧАЛО

Кровавая полоса закончилась внезапно. Рассыпалась мертвыми коричневыми брызгами вокруг забытой выложенной бетоном канавы. Буханколет парил над канавой на распластанных крыльях. Предположений куда мог деться медведь было немного. Одну из них недоверчиво озвучил сам Бекетов.

— Не Скорая же его увезла?

— Может быть все само собой уладилось. — предположила Тюменцева. — По естественным причинам.

— Айлека нельзя убить. — раздался сзади курлыкающий голос.

Бекетов поправил зеркальце на ветровом стекле, чтобы удобней было смотреть на плечо Засентябрилло.

— Был такой древний грек. По фамилии Скепсис.

Продолжить ему не дали.

— Его нельзя убить, Оноданга.

— Это мы посмотрим. — продолжал смотреть на вещи скептически Бекетов. — Где он теперь?

— Это не важно. Важно где он будет. На Чай Озеро надо.

— Не спорьте с ним, товарищ Бекетов. — взмолился Засентябрилло. На его плече сидел большой черный ворон и раздраженно таскал в клюве левую мочку Вечного Почечуйки.

— Аяяяй — вскрикнул Засентябрилло и взмолился. — Товарищ Бекетов. Сделайте, что он говорит.

Буханколет взмахнул крыльями и стал похож на серебряную эмблему на собственной передней решетке. Толстенькую такую эмблему. До Чай Озера летели в полном молчании. Засентябрилло нервно отбивался от поползновений твердого вороньего клюва поискать в его волосах что-нибудь вкусненькое. Тюменцева отрабатывала навыки владения, выданным Бекетовым оружия. Двумя пальцами выбрасывала из упаковки на открытую ладонь жвачку, быстро зажимала в кулак и делала вид, что забрасывает ее себе в рот. Бекетов внимательно обозревал окрестности… Далекие фиолетовые горы. Плоская как творчество братьев Дроботенко, равнина одетая в солдатскую афганку. Расшатанные телеграфные столбы с фарфоровыми шишечками. Их пилили двуручными гибкими хвостами дикие камчатские лисицы. Бекетов вздохнул. Ничего не обычного. А это что? В боковое стекло Бекетов увидел, как на Мужика, то есть на крыло опустились два мохнатых с пластилиновыми мордами вомбата. Бекетов ударил по тормозам и буханка начала падать вниз.

— Что вы делаете? — закричала Тюменцева. Она успела закрыть лицо рукой и хорошенько приложилась об открытый бардачок.

— Келе! — закричал Бекетов. Быстро оглядел Мужика. Вроде нормально. Не сожрали.

— Все из машины! — закричал Бекетов. Открыл дверцу и выкатился из машины. Он не успел подняться на ноги как его крепко схватили за шиворот и потянули вверх. Он увидел как самый мелкий из чертовой семейки тащил Тюменцеву через окно.

— Жвачка! — закричал Бекетов. — Жуйте, старший геолог. Жуйте! Как в последний раз.

Из руки Бекетова выросла садовая лопата на гибком черенке. Лопата согнулась и хорошенько треснула келе, тащившего Бекетова, по пластилиновой морде. Потом несколько раз так что вместо с морды с глазами и носом получилась морда с четким отпечатком лопаты. Келе поднатужился и соорудил себе новую морду. Рядом с Бекетовым летел Кутх.

— Помоги. — прохрипел Бекетов.

— Не могу. Чай Озеро. Айлек. — неожиданно ворон сложил крылья, бросился вниз и ткнулся клювом в землю. Келе тащил Бекетова прямо в Чай Озеро сверху похожее на полколечка бобруйской Краковской. Такой колбасный цвет воды говорил Бекетову там, что купаться в ней нельзя. Вовсе не из-за кишечной палочки. Не было там никакой кишечной палочки. Она не выживет в этой кислоте способной за неделю растворить любой кусок железа. Надо было выбираться. Бекетов зацепился Мужиком за толстую сосну. Келе вырвал ее с корнем. Единственая проблема с Мужиком была в том, что он был похожим на римского императора Клавдия и крестовую отвертку одновременно. Такая же не самостоятельная фигура. Мужик мог быть кем угодно, а кем угодно… За это отвечал Бекетов. А как можно сосредоточиться и выдумать что нибудь приличное, когда тебя тащат за шиворот, чтобы утопить совсем не в слабом растворе кислоты. В сердцах Бекетов размахнулся и ткнул наудачу вверх. Келе закричал от боли и выпустил воротник. Бекетов полетел вниз. Раньше вниз полетел Мужик. Бекетов упал в озеро, но прямо в круглую серебряную надувную рыбацкую лодку. Порой простые решения бывают такими сложными. — размышлял банально, а значит здраво Бекетов пока лодка мчалась к берегу. Бекетов прыгнул и побежал по откосу плужного берега. Кутха видно не было. Возле обескрыленной буханки Тюменцева сапогом дробила ледяную глыбу. Было так огнево и яростно и так неожиданно в исполнении старшего геолога, что Бекетов позволил себе несколько секунд отдохновения.

— Помогите! Помогите! — услышал Бекетов. Он увидел Засентябрилло. Он держался руками за выхлопную трубу. За ноги его тащили камчатские черти.

— Старший геолог! — крикнул Бекетов.

Тюменцева прекратила молотить по ледяной глыбе. Бросила в рот жвачку.

— Засентябрилло! — крикнул Бекетов. — Кутх! Кутх!

Старого ворона нигде не было видно. Бекетов превратил Мужика в длинные портняжьи ножницы. Потянулся ими к Келе. Они может и были дурнее паровоза, но не в этот раз. Они отпустили несчастного Засентябрилло и взмыли вверх. К Бекетову подбежала Тюменцева. Ее скулы ходили ходуном.

— Последняя? — спросил Бекетов.

Тюменцеа кивнула головой. Ее рот был связан морозной жвачкой.

— Держите, Засентябрилло. — Бекетов протянул Почечуйке белую с синими буквами зажигалку.

— В случае крайней необходимости. Помните.

Засентябрилло еле дышал. Он опирался на буханку и зажигалку схватил цепко.

— Вот он? — Тюменцева показала в сторону озера.

Кутх важно расхаживал по земле. Отстраненно стучал клювом в землю.

— Кутх! Кутх! — Бекетов побежал к ворону.

Егор увидел в траве под вишневыми со шпорами лапками крохотного, не больше майского жука, белого медведя. Он быстро прыгнул с качнувшегося стебелька и спрятался под фигуристым зеленым листиком. Мужик превратился в сачок.

— Я сам, Оноданга. Твоя забота Келе.

Бекетов посмотрел вверх. Три оставшихся келе гудели прямо над его головой.

— Сделай их, Оноданга! Сделай! — крикнул Кутх.

Бекетов выставил вперед Мужика. Рядом встала Тюменцева. У буханки дико захохотал Засентябрилло. Зажал в кулаке зажигалку. Сыпал искрами. Краем глаза Бекетов увидел Кутха. Ворон гнался за Айлеком. Келе заложили петлю Нестерова, а Бекетов воспользовался проверенным штампом. Схватил одного из келе сачком и прибил его к земле.

— Давайте! — крикнул Бекетов.

Тюменцева опустилась на колено перед сачком. В нем кружился вопил и грыз зубами стальную сетку келе. Тюменцева выдохнула. Потом встала и каблуком вдавила лед в землю.

— У меня все. — тяжело дыша сказала Тюменцева.

— Засентябрилло? Выпускайте вашего зверя.

Из кулака Засентябрилло свесился на бок язычок пламени. Повелитель Газпрома выставил кулак вперед так, чтобы все видели. Без дураков.

— Сейчас вот! Прилетит вам! — кричал Засентябрилло. — Всех аннигилирую.

И расхохотался дьявольским зловещим смехом, который любил вставлять во все свои произведения писатель Михаил Афанасьевич Булгаков. Келе не теряли времени даром. Вдвоем отломали кусок скалы и швырнули его в Бекетова и Тюменцеву. Егор успел выдумать огромный крепкосжатый кулак, но промахнулся. Если бы не келе мазилы… Скала грохнулась в пяти метрах от Бекетова и Тюменцевой.

Потом пришел Газпром. Во всем своем великолепии. Из неба, как из худого мешка, просыпались на адских вомбатов бигборды «Мечты сбываются» с парочкой зазевавшихся рабочих на стремянках с федеральной трассы Дон. Келе расшвыряли бигборды. Сверкнули в небо. Изготовились к атаке и по хорошему ошалели. Прямиком из культурной столицы. Колыбели трех революций. Города Достоевского, Зинаиды Гипиус и Вити Бутылки. Переполненный стадион Петровский бухнулся прямо перед чертями. На поле судья засчитал гол Спартаку. Спартаковские фаны рванули вниз на поле. Навстречу им неслась зенитовская торсида. Две разъяренные толпы столкнулись прямо в середине поля. Полетели кулаки, а вслед за ними зубы, сопли и Кузьмичи с обеих сторон. Келе смотрели на этот культурный треш сверху медленно проплывая над стадионом. Один, засмотревшись, ударился в табло. Прямо в цифру 0 напротив Зенита. Смахнул бородавчатым языком с пластмассовой морды осколки и полетел себе дальше. Но Газпром не иссяк. Грохнулась оземь радиостанция Эхо Москвы. Вышли из нее три молодца не красных. Внуки лубянкских подвалов. Жители политических чердаков. Человек-Пук, Человек-Вдруг и Человек-Помазок. Если бы они вместе навалились то сдюжили. Но нельзя им вместе. Сообща. Это же коллективно. Слово запретное для профессиональных индивидуалов. Выбежал Человек-Пук. Александр Невзоров. Человек знания необыкновенного. Он один в целой своей квартире знает что протомандатор это точно не наноприблуда для хлеборезки. Человек взглядов небрежных. Латентный православный. В своей кладовой за вибромассажером прятал намоленную иконку Николая Берлиберийского покровителя шотландских пони и лени сисадминов. Келе недоверчиво опустились пониже. Интересно ведь. Копытоносец с петербургским прононсом. Человек-Пук полностью оправдал свое предназначение. От неожиданности и коварства такого подхода келе разбежались по небу. Но на большее Александра не хватило. Воздух громко испортить. Вот и все. Но зато не пошло и банально, не по устькаменогорски, а с виньетками и завитушками в стиле рококо. По петербуржжски. Келе побрезговали. Мараться не стали. В этом не было особой нужды. Сделав свое громкое заявление, Александр встал на дыбы, проржал тезисно Эрфуртскую Программу 1808 года и развернутые комментарии на нее Шарля Мориса Талейрана маркиза Перигора. После этого прогарцевал к соседнему кусту, где можно было комфортно дрожать и бояться в походном вольтеровском кресле. Келе ждал новый вызов. Когда не выдержал Человек Пук. На его место встал Человек Вдруг. Мама и охранник Желудков называли его Матюша, но для знающих его более подробно людей он останется под своей настоящей фамилией. Навсегда к местечковому Ганопольскому прибавлена шляхетская литера В. Заслужил. Ничего не скажешь. Не отнять разве что прибавить. Развесных павлоградских люлей. А какие в Павлограде люли!. Поезжайте и спросите. Прямо сейчас. Поезжайте и спросите: «Че такой борзый!» Опыт незабываемый. Больше чем правду Человек-Вдруг ненавидел пчел. С 8 лет, после 1-й смены в пионерском лагере, ходил ужаленным. Сочетание золотых и черных полосок приводили его в бешенство необычайное. В черепе волосы вставали дыбом, а у Матвея как человека прогрессивного и в высшей степени свободного, волосы росли внутрь. Свирепый Матюша бросался на все желто черное: на пчел, икеевские матрасы, коллекцию Жана Поля Готье на неделе высокой моды. Что говорить, если даже тигры в Московском Зоопарке или Амурской тайге бежали прочь и заталкивали сами себя в мышиные норы и зубные дупла стоматологической клиники «На зубок», услышав хлесткий зонг: Матвей Ганапольский. Эхо Москвы. Такой вот дряблый сгусток злости и ненависти вышел против келе. Чуть чуть и дрогнули бы непобедимые черти. Но вдруг…

— Я пошел. — сказал Матвей. — У меня корпоратив в Грозном.

— А мы? — пискнул из под куста Человек-Пук.

— И не уговаривай — ответил Матвей. — Я рожден для подвига. Пойду и сожру все, чтобы Кадырову меньше досталось.

— Да как же так. — возмутился Человек-Пук. — Земля может погибнуть. А от тебя только Пук.

— А так. Вдруг. — отметил загадочный Матвей. — Пусть погибнет свободной ведь впереди Крымнаш.

Наступила пора выпускать самого мощного бойца. Духовой оркестр продул трубы и сыграл партию в доминошку. Бархатные с золотым шитьем и императорскими вензелями кулисы Мариинского театра раздвинулись и из-за угла ресторана 2-й наценочной категории «Пенек» на поле сражения вырулил он. Лед и Пламя. Гордость и Предубеждение. Преступление и Наказание. Богач-Бедняк. Все эти книги он украл у дедушки ветерана и снес в комиссионку в 82 году. А вот восьмитонник «Ветераны Чека вспоминают и припоминают» в комиссионке не взяли. Зато взяли в КГБ вместе с вороватым внуком. Провели в место дедушкиной славы. Следственную камеру 43. Вниманию почтенной публики. Человек-Помазок!

ГЛАВА 23

А ТЕПЕРЬ СЕРЬЕЗНО

— Засентябрилло?

Нет ответа.

— Засентябрилло?

Нет ответа.

— Засентябрилло, опустите зажигалку.

Нет ответа.

— Опустите зажигалку. Это надолго.

Нет ответа.

Бекетов промокнул потный лоб своим сине-белым олимпийским петушком. Он и Тюменцева укрылись за перевернутой вверх колесами буханки. Засентябрилло остался там на краю грандиозного противостояния Человека Помазка и Келе. То есть с другой стороны буханки. Сквозь лохмотья сизого голубиного дыма выглядывали кривые пятна дневного солнца густоты и цвета 67 % майонеза Провансаль. Это пылали бедные селянские хаты уругвайских парагваев. Человек Помазок притащил их с собой, чтобы доказать всем свою великую правду. Он не изменял Сталину с Кировым. Была типовая очередь, а не свальный грех. Он выдернул общину уругвайских парагваев из эквадорской сельвы, чтобы доказать сей непреложный факт. Как это все стыкуется между собой знал один Человек Помазок. Он еще и не такое намыливал. В выкаченных глазах Засентябрилло отражались эти хаты, Человек Помазок, летающий на лесе рябцевой версии 1995 года с 8-ми битным помелом со съемными силиконовыми катриджами. В этих глазах были келе. Они отбивались от Человека Помазка статуями Владимира Ильича. Богата Россия этим природным ископаемым и все могло затянуться до прихода местного лесного инспектора Ивана Леонидовича Забулдыго. Честного, искреннего и трезвого человека. А вот это было совсем нежелательно. Егор помахал рукой перед немигающими замерзшими глазами. Попытался отобрать зажигалку зажатую в кулаке. Не получилось. Тогда Егор схватил его за куртку и потащил за собой.

— Пойдемте. Чайку попьем. Пока время есть.

За буханкой Тюменцева разожгла маленький костерок из щепы и листовок кандидата Шершавкина. На буханке ездили на охоту, рыбалить и скандалить на дискотеку в соседний Тайшин. Так что в салоне всегда были запасы чая, дров, тушенки, рафинада и обрезок садового шланга, наполненный свинцовой дробью.

— Садитесь, Засентябрилло. — Бекетов указал на складной стульчик, но Почечуйка продолжал стоять неподвижно. Зажигалку держал перед собой. Бекетов сильно нажал ему на плечи. Засентябрилло сел и начал отгибать пальцы, чтобы забрать зажигалку.

— Не советую. — сказала Тюменцева. На помятых Шершавкиных она резала серый с мокрым мякишем хлеб и открывала банки волковысской тушенки. — Он будет не адекватен.

— По-вашему сейчас с ним все в порядке? — сострил Бекетов.

Тюменцева подала Бекетову тушенку на куске хлеба.

— Спасибо. — поблагодарил Егор и сразу откусил половину. Есть хочется страшно.

— Шершавкин. — вдруг проговорил Засентябрилло. Он выпустил зажигалку и схватился за мятую листовку.

— Шершавкин. Это же Шершавкин. — Засентябрилло омывал наглядную агитацию (по постановлению ЦИК /32 от 1992 г.) реками счастливых слез. Смеялся и счастливо повторил.

— Шершавкин! Шершавкин!

— Надо же. — Бекетов подставил кружку и старший геолог налила ему вкусного чая с чабрецом. — Такая любовь.

— Это якорь. — ответила старший геолог. — Чтобы совсем не потеряться во всем этом безобразии.

Над перевернутой буханкой на фоне картины Эдварда Мунка «Крик» вместо самого этого крика Человек Помазок из последних сил противостоял Келе. В ход пошли совсем уж не спортивные методы. Человек Помазок использовал допинг олимпийского чемпиона Валентина Петренко. Именно поэтому Валентин Петренко проиграет будущие олимпийские игры в Атланте 1996 году. Человек Помазок быстренько пролистал годовую подшивку Спид-Инфо из редакции журнала «Казистый Самаритянин» и с новыми силами бросился на летевших в него ульяновскими, самарскими, сахарными, брозовыми, урановыми Лениными.

— Не хватит его надолго. — заметил Егор.

— Шершавки. Шершавкин. — причитал Засентябрилло. Вдруг его лицо прочертила гневная гримаса. Засентябрилло пророкотал нечленораздельно. Разорвал листовку и бросил обрывки во вьющийся тризубный костерок.

— Если бы не ты. Я бы сейчас не здесь с ума сходил а дома. В Медвежьем Бору.

— Что ж вы его так? — выговорил Бекетов. Почечуйку неожиданно поддержала Тюменцева.

— А вы знаете Шершавкина?

— Видел мельком. — признался Бекетов. — Ничего такого.

— Он для Понедельника чебуречную открыл. Поддержать в трудное время Министерство недр и природных ресурсов.

— Хорошее дело. — поддержал Бекетов.

— Хорошее? — не согласилась Тюменцева. — Если бы вы знали из чего они эти чебуреки делают.

— Из чего? — Бекетов подал Засентябрилло ополовиненную банку тушенки.

— Страшно сказать. — махнула рукой старший геолог. — Из муки и мяса.

— Да вы что? — едва не поперхнулся Бекетов горячим чаем. — Вот изверг.

— Из муки и мяса. — повторила старший геолог. — Из костной муки и соевого мяса.

— Странно — сказал Бекетов — Если что и слышал о Шершавкине то что то не очень хорошее. На катере, у Барселонова, здесь.

— А он такой и есть. — взвизгнул Засентябрилло.

— Не соглашусь. Если о человеке говорят только плохое, это не значит что в нем вовсе нет ничего хорошего. — по житейски мудро отметил Бекетов. Он допил чай и раскурил от тлеющих с красной каемкой брюк Шершавкина свою последнюю барклаевскую папиросу.

— Видите? — сказал Егор и бросил тлеющую листовку в огонь. Он с удивлением смотрел как Засентябрило подобрал еще одну листовку с Шершавкиным. Сложил ее и спрятал в карман куртки.

— Хоть одно знакомое лицо. — пробормотал Засентябрилло.

Бекетов наткнулся на внимательные серо-зеленые с озорными рыжинками глаза старшего геолога.

— Якорь. — напомнила Тюменцева. — У вас он тоже есть.

— Нет, старший геолог. Мне он не нужен.

Рядом с Бекетовым чуть ли не в костер спланировал на измочаленной Лесе Рябцевой Человек-Помазок. Ленины задали ему хорошую трепку. Помазок превратился в утреннюю шевелюру Дмитрия Маликова.

— Давай, давай, родной. — Бекетов поставил его на ноги. Хорошенько встряхнул. Между ног вставил Лесю Рябцеву и при помощи Мужика зашвырнул в творчество Эдварда Мунка.

— Скоро наша очередь. — сказал Егор. Оставалось полпапиросы, а Бекетову хотелось докурить ее в спокойствии.

— О чем это я…

— Вам не нужен якорь. — напомнила Тюменцева.

— Не нужен. Надо просто жить.

— Жить в этом? Это что-то. Я даже не знаю как это объяснить.

— А если так. — Егор бросил сплюснутую гильзу Беломора в костер. — Вы же. Мы же. У нас бандиты и воры в Кремле сидят, а не в тюрьме. Это кто мог себе вообразить? А это… — Бекетов махнул рукой. — Поменяйте занавески у себя в квартире и получите тот же результат.

— Какой?

— Новые ощущения. Не более. Тогда как суть останется та же. Занавески и квартира. Не согласны?

— С вами нет. Но для себя я ответ нашла.

— Поделитесь? — спросил Бекетов.

Тюменцева подобрала запутавшегося в траве уругвайского парагвая. Освободила его. Ургвайский парагвай в благодарность укусил ее палец и крикнул:

— Viva Chavez.

Выпустил реактивную струю и ушел вверх.

Егор бросил старшему геологу кусок лейкопластыря из своей карманной аптечки-кошелька с кожаным вислым животом. С такими раньше ходили одесские барыги и московские синеволосые старушки. Тюменцева пососала ранку. Сплюнула и обмотала палец пластырем.

— Нормально? — спросил Бекетов. — Зеленку хотите?

— Не стоит.

— Смотрите. Они могут быть заразны.

— Серьезно?

— Нет Ничего особенного. Может развиться партизанщина в легкой форме.

— Что это значит?

— Шлепки и Калашников в любое время года.

— Ничего. — сказала Тюменцева. — Переживу. Ведь я точно знаю, что на самом деле происходит.

— Да? — удивился Егор. — Поделитесь?

— Ничего сложного. — ответила Тюменцева. — Сейчас я сплю и все это происходит в моей голове.

— Сон?

— Сон. — подтвердила Тюменцева. — Мой. Ваш. Чье-то разыгравшееся воображение.

— Точно. — с жаром поддержал Тюменцеву Засентябрилло. — Мы все спим.

— Хорошо. — тогда сказал Бекетов. — Оно и к лучшему. Сон значит сон.

Раздался треск лопнувших штанов на возомнившей о себе попе.

— Все. — Бекетов натянул на голову петушок и вытащил из буханки солдатский сидор. — Прикончился Помазок.

— Я сейчас. Сейчас. — заторопился Засентябрилло и начал мучать зажигалку.

— Бесполезно, Засентябрилло. — сказал Бекетов. — Это все.

— Как все, товарищ Бекетов. Это же Газпром.

— Все. Все. Остальное, как и у всех, записано на тещу.

— А теперь?

— Наша очередь теперь, старший геолог.

ГЛАВА 24

ЧАЙ ОЗЕРО. ПРОДОЛЖЕНИЕ

Бекетов бросил сидор на землю и запустил руку внутрь.

— Это вам Засентябрилло.

— Наручники. — протянул Засентябрилло.

— Пристегнитесь к буханке. — сказал Бекетов.

— Это что? Буханка как дубинка будет — расцвел Засентябрилло.

— Типа да. Старший геолог. Держите.

Бекетов вручил Тюменцевой советскую механическую мясорубку.

— Осторожней. — предупредил Бекетов, увидев, что Тюменцева взялась за ручку.

— Что это? — спросила Тюменцева.

— Мясорубка. — не стал оригинальничать Бекетов. — А еще пространственный тоннель в соседнее измерение.

Тюменцева разглядывала мясорубку с преувеличенной внимательностью.

— И как это работает?

— Как обычно. Крутите ручку. Внутри создается временной континуум. Он порождает нейтронно-гравитационный вихрь. Этот вихрь всасывает в себя выбранные объекты и переносит их отсюда туда… — Бекетов помолчал и добавил. — Как-то так… Наверное.

— Откуда у вас все это?

— Эхо прошлых битв. — скромно заметил Бекетов.

— Значит так. Ваша задача. Выбираете какой-нибудь пригорок. Установите его покрепче в землю. Я буду гнать на вас келе и Айлека, если Кутх не справится. Как только увидите их в радиусе 10 метров. Крутите ручку вокруг часовой стрелки. Понятно?

— Да.

— Запомните. По часовой. Если наоборот. Вы провернете в наш мир, черт знает что.

— Сделаю как надо. — пообещала Тюменцева.

— Хорошо. Я в вас сомневаюсь меньше.

— Чем в Засентябрилло?

Бекетов посмотрел на Вечного Почечуйку. Засентябрилло стоял у водительской дверцы. Он приковал себя наручниками к перемычке между стеклами. Егор удовлетворенно ответил.

— В себе, старший геолог. В Засентябрилло я теперь вообще не сомневаюсь.

— Что же. — Бекетов вытащил Мужика из ножен. — Тогда начали?

— Начали. — ответила Тюменцева.

Нужное возвышение она нашла быстро. Прямо у берега кислотного Чай Озера конусообразный как аланский шлем холм в кустиках желто-черной цветочной дребедени. Она воткнула мясорубку в землю. Осторожно поводила в стороны, не прикасаясь к ручке, и легла на живот. Она подняла вверх руку, чтобы ее увидел Бекетов. Егор махнул в ответ. Он стоял на перевернутой буханке, выискивал в Эдварде Мунке, потерявшихся келе. Снизу нудел Засентябрилло. Дергал наручники. Набрал в щеки воздух и производил вывернутыми наружу губами звук так знакомый лошадям и… лошадям.

— Тпру, тпру, тпру… Не получается, товарищ Бекетов. Может какое другое слово надо?

Возможно. — Бекетов внимательно обозревал черно-желтые горизонты. — Попробуйте. Не знаю. Клавдия Семеновна.

— Клавдия Семеновна?

— Угу.

— Клавдия Семеновна. Клавдия Семеновна. — повторял Засентябрилло. Он дергал наручники, но ничего не происходило.

— Егор Юрьевич. Не получается.

— Экий вы брат Засентябрилло. — именно так сказал Бекетов. — Торопливый. Нужно 3999 раз повторить. Тогда будет толк… или не будет.

— Так будет или нет? — ответа Засентябрилло не услышал. Егор спрыгнул с буханки. Он увидел келе. Сзади бормотал Засентябрилло:

— Клавдия Семеновна раз. Клавдия Семеновна два. Клавлия Семеновна три…

Бекетов бежал навстречу келе. Их оставалось двое. Зависли низко над землею и неторопливо перекусывали Человеком Помазком.

— Товарищ. Товарищ. — услышал негромкое Бекетов.

Под длинным зеленым листом скороспелого одуванчика он увидел испуганного человека в темно бордовой ливрее дворецкого. Он сидел в антикварном кресле обитом сиреневой тканью с желтыми лилиями Бурбонов. Это был Человек Пук.

— Товарищ. Вы обязаны спасти меня.

— Почему? — спросил Бекетов.

— Как почему?. — тихо возмутился Человек Пук. — А вы знаете кто такой протомандатор?

— Нет. — честно признался Бекетов.

— Есть еще вопросы? — величественно заявил из-под своего листика Человек Пук.

— Нет. Видите тот бугорок?

Бекетов показал на пригорок, где за мясорубкой изготовилась Тюменцева.

— Туда.

— Это не опасно? — осведомился Человек Пук.

— Я задержу их. — пообещал Бекетов. — У вас 600 секунд. Успеете.

Человек Пук неторопливо поднялся. Ослепил Бекетова благородной осанкой и крепостью синеватых фарфоровых зубов.

— Мое почтение. — Человек Пук шаркнул ножкой и приложился подбородком к шейному сицилианскому платку. — Будете в Петербурге. Меня не ищите я вам это позволяю.

— Бегите. — подтолкнул Егор джентльмена в ливрее дворецкого. — Ваш друг почти закончился.

Человек Пук зарысил в сторону Тюменцевой, а Бекетов приказал Мужику превратиться в крепкое пеньковое лассо. Петля схватила рысящего Человека Пука подмышки, унесла высоко в небо, а потом поставила перед висящими над землею келе. Пластилиновые морды растянулись в предвкушении неожиданного продолжения банкета, но Человек Пук исчез также как явился. Мгновенно Бекетов перенес его туда, откуда взял. Человек Пук дал сам себе шенкелей и припустил что есть силы к холмику, где его ждала Тюменцева. Бекетов соображал недолго. Человек Пук навел его на мысль. Егор изобразил из Мужика что-то похожее на лошадь без головы с крупом и ногами. Взобрался в серебряное цирковое седло. Видел такое в Минске в лошадином кордебалете сестер Братьевых. Бекетов обогнал келе летящих за Человеком Пуком, обошел саму кладовую знаний. На холмике спрыгнул из седла и залег рядом с Тюменцевой. Ее рука лежала на пластмассовой ручке мясорубки.

— Когда скажу. — тихо произнес Бекетов.

Человек Пук скакал с сигарой в зубах политически мелкотравчатыми зигзагами. Когда до холма оставалось не больше десятка метров Бекетов нажал на плечо Тюменцевой.

— Приступайте, старший геолог.

Тюменцева начала крутить ручку. Все замерло. Навалилась тяжелая каменная тишина. Появился шум. Нарастающий. Оглушительный. Бекетов и Тюменцева видели как пейзаж перед ними с келе и Человеком Пуком начал сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее сворачиваться жгутом. В него попали келе и Человек Пук. Облака, земля, деревья, кусты, келе и Человек Пук вращались быстрее и быстрее, пока стали вовсе не отличимы друг от друга, превратившись в одну пеструю смесь. Этот пестрый жгут втягивался в круглый черный рот мясорубки пока не закончился вовсе.

— Стоп. — негромко сказал Бекетов. Тюменцева остановилась. Они видели абсолютно белую поверхность там, где совсем недавно был обычный камчатский пейзаж, но через него начали проступать те же самые облака, деревья и земля.

— Даже лучше. — приободрил Бекетов Тюменцеву.

— Егор Юрьевич. — вскрикнула старший геолог.

Сама по себе ручка мясорубки начала вращаться против часовой стрелки. Сначала медленно потом все быстрее и быстрее. Бекетов удержал Тюменцеву.

— Нельзя. Значит так надо.

Ручка также внезапно остановилась в верхнем положении, а мясорубка выплюнула назад без ливреи но с сигарой Человека Пука.

— Как вы? — участливо поинтересовался Бекетов.

— Я видел. — говорил Человек Пук и кутался в несуществующую ливрею. — Я видел.

— Кого? Что вы там видели?

— Я видел… — Человек Пук поднял на Бекетова, поставленные на попа овальные глаза-. Все перевернулось. Теперь все будет по-другому. Я понесу истину миру… Я видел протомандатора…

Человек Пук ждал что Бекетов тут же бухнется на колени и начнет лобызать его грязные дворянские пятки.

— Это здоровски. — прокомментировал Бекетов.

— Вы не поняли! — закричал Человек Пук. — Протомандатор — это не то место куда вставляют батарейки. Это перевернуло меня. Любовь и милосердие заполнили мое сердце. Я должен возвестить эту истину миру.

— Идите. — поддержал его Бекетов.

— Иду. — Человек Пук быстро поднялся и пошел прямо по воздуху, обведенный желтым блестящим ободком. Так и шел он пока не свалился в дымящееся ядовитое Чай Озеро.

— Егор Юрьевич. Кутх. Смотрите. Кутх. — Тюменцева изменилась. Сейчас она не стесняясь едва не прыгала от радости, показывая на тяжелую перегруженную точку между новорожденными облаками.

— Я поймал его, Оноданга. — услыхал Егор прямо у себя в голове голос старого ворона.

— А теперь? — послал в ответ мысленный вопрос Бекетов.

— Теперь изжога. — проворчал Кутх.

— Егор! — услышал Бекетов детский испуганный голос.

— Мия? Мия?

— Помоги мне, Егор. Мне страшно..

— Мия.

— Не слушай ее, Оноданга. — вмешался Кутх. — Нет больше твоей Мии. Это Айлек.

— Егор. Егор. — голос Мии стал слезным и совсем несчастным.

— Помоги мне, Егор. Без тебя мне не справиться. Пожалуйста.

Егор не знал Мию такой испуганной и беззащитной.

— Товарищ Бекетов, я бы прислушалась к авторитетам.

Бекетов с удивлением обозрел старшего геолога.

— Вы и так теперь умеете?

— По-моему, я начинаю что-то вспоминать.

— Товарищ Бекетов. — в голове Бекетова появился совсем уж нежданный Засентябрилло. — Не работает. Я добрался до 3999.

— И?

— И ничего.

— Знаете что… Попробуйте протомандатор. Поистине магическое слово.

— 3999?

— Лучше 5000. Чтоб наверняка.

— Хорошо. — Засентябрилло отключился.

— Егор. — Бекетов снова услышал Мию. — Здесь холодно, Егор. Выпустите меня, пожалуйста.

— Кутх? — позвал Бекетов.

— Твоей Мии больше нет, Оноданга. Это Айлек. Открывай тоннель.

Бекетов сделал знак Тюменцевой повременить с когнитивно-дисонансной мясорубкой, а на немой вопрос старшего геолога, ответил, немного смущаясь.

— Я же человек… Какой-никакой.

— Мне это непонятно — ответила Тюменцева.

— Вы слишком далеко зашли, старший геолог.

— Да… И мне это нравится.

Бекетов вытащил Мужика. Зацепился вязальным крючком за Море Дождей. Луна просела и надорвала краешек солнечной системы. Егор очутился прямо перед Кутхом.

— Уйди Оноданга.

— Может сделать как в прошлый раз. Ведь получилось.

— Теперь он сильнее, хитрее… Централизованней.

— Ты тоже не почивал на лаврах. Такие слова знаешь.

— Егор. Я пропадаю Егор.

Кутх был совсем рядом. До белых костяшек сжал рукоять ножа Бекетов. Наверное он бы совершил непоправимую ошибку, но первым ошибся Айлек или Мия одержала последнюю, смертельную для себя, победу.

Кутх взорвался изнутри. Переломанные кости, окровавленные перья и клюв летели прямо в Бекетова. Мужик был на посту. Бейсбольной битой отбил вороний клюв в сторону. Айлек надвигался на Бекетова, а сзади него ветер полоскал огромное полотнище наваринского цвету пламени. Монументальное зло в мохнатой попсовой шубе и это, что скажешь, родной голос.

— Егор! Иди ко мне!

Бекетов вложил Мужика в ножны. Он шел навстречу Айлеку. Покоем и умиротворением дышало его лицо. И в этот наивысший миг счастья и блаженства в просветлившуюся голову Егора вторгся Засентябрилло.

— Товарищ Бекетов.

— Что.

— Не действует.

— Что не действует? — ухмылялся радостно и широко Бекетов.

— Протомандатор не действует.

Бекетов замедлил шаг. Улыбка стала не такой широкой.

— Старший геолог. Старший геолог. Прием.

— Да, Егор Юрьевич.

— Включайте мясорубку.

— Егор?! — детский голос вонзился прямо в мозг. — Это же я. Мия.

— Тогда ты выбрала не ту оболочку.

Блеснул Мужик. У солнечной системы оторвался уголок. Айлек перестал притворяться и заревел и раскрыл кумачовую громадную пасть. Он прыгнул вперед, но Бекетова там уже не было, а через мгновение не стало Айлека. Он исчез в прострагственно временном тоннеле.

— Вы, молодец Засентябрилло — сказал ободряюще Бекетова.

Он стоял за буханкой.

— Вы думаете? Я ведь ничего не сделал. Напротив вы сделали все. Держите.

Егор протянул Засентябрилло ключ от наручников.

— Забыл совсем. Извините.

— Обманули? — Засентябрилло был разочарован.

Бекетову стало стыдно.

— Я же человек. Какой-никакой.

— Вот именно. — Засентябрилло отомкнул наручники. — Какой-никакой. Не ожидал я, товарищ Бекетов.

— Засентябрилло.

— Вы знаете что это? Это подлость. Вот что это? Товарищ Бекетов? Товарищ Бекетов?

Бекетова били судороги. Он лежал на земле. Хрипел. На лбу выступили мелкие бисеринки пота.

— Товарищ Бекетов. Товарищ Бекетов.

— Не трогай его. — услышал Засентябрилло.

На перевернутой буханке чистил свои жестяные перья старый Кутх.

— Это не наше дело.

Бекетов смотрел вверх и видел развалины Медвежьего Бора. Ему нужны были живые. Он видел Шершавкина. Его племянницу, а также Маргариту Матвееву 47 лет. Разведенную одиночку державшую в квартире разобранный мотоцикл Урал. Начинался Перекресток.

ГЛАВА 24

ПЕРЕКРЕСТОК

Глава Перекресток изъята из публичного доступа по постановлению Роскомнадзора (на основании судебного решения 05.07.1015 года по поводу тяжбы между печенегом лукоморским Абевегедейкой ибн Рахманом и купцом ростовским Елданко сыном Потрошковичем к чему Владимиро-Суздальской земли мировой ярыжка Буркало Изяславич руку приложил, а потом и ногу за ради Христа).

Иск по поводу незаконных действий Роскомнадзора подан. Апеляция составлена. Чего и вам желаем.

ГЛАВА 25

ПЕРИПЕТИИ ПЕРИПЕТИЙ

ПЕРИПЕТИЯ ПЕРВАЯ.

Медвежий Бор остывал. Министр и ризеншнауцер уехали и президент молчал. Спасенных и некоторых детей из выпускного класса переправили в Южно-Сахалинск. С ними ездила Лиза, ругалась с кем надо и не надо. В департаменте предложили место в Охе в 4-й спецшколе. Сказали:

— Школа неудобная. Рядом колония и Дом Культуры в микрорайоне Солнечный. 3-й месяц не можем найти прошлого завуча. Как засосало…

— Нашли уже. — коротко бросила Лиза. — Мой вариант. А вот общага камвольного комбината нет. Мне нужна отдельная квартира.

В департаменте помяли губы.

— Может все-таки начнем с общежития?

— Этим и закончим. — отрезала Лиза. — Учителя должны уважать иначе нет учителя.

Сошлись на однокомнатной отдельной в директорском кооперативном доме. На большем Лиза не настаивала. Незачем теперь было настаивать. Она вернулась в Медвежий Бор на 4-й день после землетрясения. Забрать бабушку и закончить кое-что. Кладбище раскинули на Заячьей Поляне в километре от города. Для всех готовили металические серые таблички. Лиза выбрала для брата и дочери хорошее место. На возвышении где посуше и комаров поменьше. Выпросила у мужиков, рывших типовые могилы, топор. Срубила худенькое, как Лиза… Подождите. Сйчас Лиза вытрет глаза… Срубила деревце. Наскоро обтесала и разрубила на 4 части. Разметила деревяными колышками выбранную площадку. На колышках написала «Шершавкины», так чтобы всем было понятно. К застывшему морю, за всеми делами, вернулась только к вечеру. Мертвое море стало меньше. Его осушали по периметру. Краны и экскаваторы, не стесняясь, гребли ковшами обломки, житейский мусор. Сваливали в самосвалы. Спасатели теперь работали в самом цетре. Работали как археологи. Бережно снимали слой за слоем. Бабушку Лиза нашла рядом с Касатоновым.

— Ты где ходишь? — напустилась она на старушку.

— Лиза. — бабушка искала поддержки у Касатонова. — Я Коленьку попросила. Знаешь, как будто толкнуло. Мать твоя покойница.

— Бутылку дала? — сразу перешла в наступление Лиза.

— Откуда здесь бутылка? — замахала руками старушка. — На бутылку.

— Тебе не стыдно. — Лиза повернулась к Касатонову. — Старого человека обманывать. Сам говорил 3 дня.

— Идите вы… — окрысился Касатонов. — И я пошел.

— Нет уж. Раз взял так отработай. — начала скандалить Лиза.

— Тихо ты, дура баба. — Касатонов огляделся по сторонам. — Давайте быстрее. Где резать?

— Где бабушка? — спросила Лиза.

— Здесь, здесь, родненькие. — засуетилась старушка. Она показала на чудом уцелевшую железобетонную плиту. Касатонов запрыгнул на нее и плита закачалась.

— Осторожней. Ой, господи, Коленька.

— Нормально все будет, если будет. — буркнул Касатонов. — Заради тебя, бабка.

— Ради бутылки. — бросила зло Лиза.

Касатонов спрыгнул с плиты.

— Ты куда Коленька? — бросилась к нему бабушка.

— Не могу, бабка. Пусть заткнется или совсем уйду.

— Уйди, уйди, Лизонька. Христом Богом…

— Чтоб вас… — Лиза достала таблетки. — Выпей. Это пустырник в таблетках и дровосеку дай. Слышишь, бабушка. Я буду в столовой. Так называли огромную зеленую брезентовую палатку с печкой, чаем, сухарями и тарными ящиками в качестве стульев, столов, пола и дров… За спиной Лизы вжикнула болгарка. Лиза не оглянулась.

Было так славно, так покойно, так замечательно утонуть в своих фантазиях и грезах, что Шершавкин поначалу просто отталкивал эту беспокойную ненужную руку. В конце-концов он ее крепко схватил, насколько это было возможно после стольких дней голодухи, оттолкнул от себя.

— Отстань. — в забытьи пробормотал он. Рука не отставала. Наоборот, крепко охватила запястье и потащила куда-то вверх. По-мужски схватила.

— По мужски! — Шершавкин очнулся. Наклонил голову. Справа был свет и толстая, как пожарный шланг, рука. На землю рядом просыпались слова.

— Погодь, бабка… Че то… Да погодь ты… Таблетку лучше выпей…

Шершавкин заволновался. Из забитых легких рвался наружу едва членораздельный свист.

— Лиза! Лизонька. Котик. Просыпайся. Просыпайся.

Левой рукой он расталкивал Лизу, а правую пытался вырвать из объятий Касатонова.

— Подожди, мужик. — свистел Шершавкин. — Лиза. Котик.

Он подгреб племянницу под себя.

— Вставай. Вставай, котик.

— Дядя — наконец отозвалась племянница. — Что случилось?

— Хорошо все. Хорошо.

Шершавкин добрался зубами до порохового синего якоря между большим и указательным пальцами Касатонова.

— Ты чего! — заорал сверху Касатонов. А потом Шершавкин услышал бабушку.

— Толя! Толенька!

— Кусается твой Толя, бабка!

Шершавкин собрался с силами и зашептал быстро-быстро, чтобы не иссякнуть раньше времени.

— Я поднимусь сейчас, а ты подо мной пролезешь.

— А ты?

— А я потом. Сразу.

— Мужик! — орал Касатонов. — Эй. Руку давай. Руку.

Шершавкин знал, что ноги привалило серьезно. Если он пойдет первым то нижний край плиты может привалить племянницу. Наверное. А может и не завалит. Выбирать надо. Рука Касатонова развернулась совсем рядом. Шершавкин прижался к ней небритой щекой. Мы не выбираем, что или кто будет с нами в последний час. А может не последний. Шершавкин поднатужился и за рычал так что легкие превратились в скомканные тряпочки. Плечами Шершавкин уперся в плиту над собой. Получилось ли у него на самом деле поднять эту плиту, вместе с Касатоновым и бабушкой не известно, но известно точно что Лизу он под собой протолкнул прямо в раскрытую ладонь Касатонова. А сам не выскользнул…

Лиза помогала резать лук. Сама вызвалась, потому что лук был ядреный, волочаевский. На ужин спасателям готовили поджарку со спиральными итальянскими макаронами. В столовую прибежала Редькина.

— Елизавета Пална. Матвееву несут.

Выбежала наружу. Изреванная вся от лука. На носилках лежала Рита Матвеева. Тетка колючая и скандальная. Ее губы мелко дрожали, а глаза были закрыты.

— Живая? — охнула Лиза.

— Живая. — отозвался кто-то. — Чудо. Как ее ковшом не зацепило. С самого края лежала. Чудо.

— Лиза! Лиза! — крик бабушки Лиза не услышала. Почувствовала. Она посмотрела на море. Увидела бабушку. Увидела Касатонова. Он нес в руках… Увидела! Лиза побежала. Полетела к ним так будто весь мир толкал ее в спину.

ПЕРИПЕТИЯ ПОСЛЕДНЯЯ.

Бекетов стоял на берегу Чай Озера. День заканчивался. В небе появился прозрачный лепесток луны, а покрасневшее угасающее солнце пустило длинные крепкие лучи на озерной встревоженной глади. Они были широкими как свежие и ворсистые строительные доски. Лучи лежали на воде недвижимо и если бы Бекетов не знал того что он знает, он бы рискнул. Сделал шаг вперед.

— Вы не хотите пройтись по солнечным лучам? — спросила Тюменцева.

— Очень хочу. — признался Бекетов — Но ведь это невозможно.

— Вы смеетесь. — не верила Тюменцева. — После всего что было.

— Именно потому что было. — Бекетов выбросил в озеро советскую механическую мясорубку. — Всему свое время. Теперь нужно просто жить.

— Не знаю. Получится ли. — вздохнула Тюменцева.

Бекетов бросил на нее понимающий взгляд.

— Зато теперь вы знаете точно. Кто вы и зачем.

— Не могу привыкнуть. Все представлялось по-другому. Моя новая жизнь.

— Ваша единственная. Настоящая. — поправил Бекетов. — Привыкнете. Быть частью бога не так уж и плохо.

— Самой нужной его частью. — невесело пошутила Тюменцева.

— Никто не знает как оно обернется.

Вокруг белого лепестка луны начала раскручиваться серая из волчьей шерсти ночь. Солнце ушло, оставив в Чай Озере свой улетающий малиновый отпечаток. Бекетов прощался. Он стоял перед Кутхом, Засентябрило и Тюменцевой. Держал в руке свой солдатский сидор.

— Не расстраивайтесь, Засентябрилло.

— Ах, товарищ Бекетов. Это так… Почему?

— Вы потерялись. — ответил Бекетов. — Вы и старший геолог, а теперь нашлись. У каждого должен быть свой дом.

Бекетов забросил вещмешок на плечи.

— И ты спас наш, Оноданга. — сказал Кутх.

— Так получилось. Мое почтение.

Бекетов шел, не разбирая дороги, все дальше и дальше от Чай Озера. Мысленно он услышал Тюменцеву.

— А почему вас называют Оноданга?

— Спросите Кутха — на ходу ответил Бекетов, но потом все же остановился. В последний раз он видел старого Кутха и две толстые густые брови рассеяного бога Уринопочки с архипелага Науру.

Content

Денис Блажиевич
ХРОНИКИ ОНОДАНГИ: ДУША АЙЛЕКА

ГЛАВА 1 ДВА КАПИТАНА

ГЛАВА 2 ОН, ОНА И КОЕ-ЧТО ИЗ ГИПСА

ГЛАВА 3 ЭТОТ ПРОСТО ДУШНЫЙ ПОНЕДЕЛЬНИК

ГЛАВА 4 ШЕРШАВЫЕ ДРИМЫ

ГЛАВА 5 ПТЕРОДАКТИЛЬ

ГЛАВА 6 КРОВАВЫЙ АВАЧИТ

ГЛАВА 7 ОДИН В ГОРОДЕ

ГЛАВА 8 ОСТЫВШЕЕ СОПЛО

ГЛАВА 8 ЦЕЛЕБНАЯ ЯРАНГА

ГЛАВА 9 НУЖНАЯ

ГЛАВА 10 УЗНИК 12-Й КВАРТИРЫ

ГЛАВА 11 АЙЛЕК. НАВЕРНОЕ…

ГЛАВА 11 МЕДВЕЖЬЕГО БОРА БОЛЬШЕ НЕТ

ГЛАВА 12 А БЫЛ ЛИ АЙЛЕК?

ГЛАВА 13 КОГДА ЖИЗНЬ СИЛЬНЕЕ ЗАКОНА

ГЛАВА 14 ЛИЗИНА НАДЕЖДА

ГЛАВА 15 ОШИБКА КУТХА

ГЛАВА 16 УЙЧУМСКАЯ БИТВА 29 МАЯ 1995 ГОДА

ГЛАВА 18 МЫ ШЕРШАВКИНЫ

ГЛАВА 19 БЕКЕТОВ ОБЪЯСНЯЕТ

ГЛАВА 21 ВНУТРИ АЙЛЕКА

ГЛАВА 22 ЧАЙ-ОЗЕРО. НАЧАЛО

ГЛАВА 23 А ТЕПЕРЬ СЕРЬЕЗНО

ГЛАВА 24 ЧАЙ ОЗЕРО. ПРОДОЛЖЕНИЕ

ГЛАВА 24 ПЕРЕКРЕСТОК

ГЛАВА 25 ПЕРИПЕТИИ ПЕРИПЕТИЙ