Денис Блажиевич

НОВОГОДНИЙ РОМАН

Посвящается городу Гродно

Глава 1

АПЕЛЬСИНОВЫЙ ЗАЯЦ

В ночь на 17-ое декабря город заболел оттепелью. От размягченного панциря реки ползла сырость, взбиралась по высоким плужным откосам и заполняла город нездоровой студенистой массой. Простужено чихали, отбивая четверти, еще днем тиликавшие нежным клавесинным боем, старейшие, по уверениям горожан, часы Европы на убогой госпитальной стене иезуитского костела. Озябшая богиня, вознесшаяся над каменной кифарой городского театра, простирала руки в немой мольбе, прося защиты, а вчера полная сил она обнимала ими небо. На пустынных улицах и простынях площадей таял крупитчатый, ноздреватый снег. Вода заполнила трещинки на мостовых, выбоинки на асфальте. Она забивала поры на городской коже, и город дышал с трудом. Все крупное и нескладное городское тело покрылось мелкой больной испариной. Навалившийся недуг принес с собой ощущение заброшенности и ненужности. Оставшийся без поводыря, ослепший от туманной слизи, город, спотыкаясь и падая, понуро брел от одиночества по одинокой дороге, ведущей в пустоту. Все покинули его. Те, кого окружал он заботой. Те, кем гордился. Те, кому разрешал многое. Они спали, а город уходил от них все дальше и дальше по одинокой дороге, оставляя после себя пустоту, а впереди находя лишь одиночество.

На городской окраине, где начинались нарезанные бурыми солдатскими ремнями, дачные участки, окруженная многоэтажной подковой, бодрствовала избушка с редким, покосившимся заборчиком. Оконца в шелудивых, красной краски, наличниках лучились, разглядывая дощатые удобства под дуплистым вязом, деревянные качели и обглоданный остов теплицы. Вдруг задребезжали стекла на веранде. Избушка заснула. Из веранды вышел человек. Он подошел к заборчику, отодвинул калитку, пристроил ее обратно, повесив сверху белый венок из проволоки. В середине подковы на уровне третьего этажа загорелся кривой клинок. Из-за приоткрытой гардины за человеком наблюдала важная старуха с надменным лицом заслуженной вдовы. Еле заметная улыбка коснулась ее губ и она осуждающе покачала головой. Старуха отпустила гардину. Перед ней, на солончаковом подоконнике, стояло рукастое алое в глиняном кашпо. Старуха тронула крендель медных волос пришпиленных к затылку позолоченной булавкой. Она ухватилась за стебель и приподняла растение. вместе с землей, упакованной в прозрачную пленку. Из освободившегося кашпо старуха достала коричневую коробочку, похожую на раковину устрицы, с выступающим рычажком. Старуха долго держала коробочку, пытаясь решиться. Она гладила рычажок. Смотрела на коробочку влюбленным взглядом. Так и не собравшись с духом, старуха положила коробочку в кашпо и вернула алое на место. После этого она взяла арабский кувшин с вытянутым горлышком и начала поливать алое, тщательно, начиная от стебля, расширяющими кругами.

Человек, вышедший из избушки, направлялся в центр. Под мышкой он нес перекрещенный бечевкой сверток. На человеке был кожаный плащ и шарф дичайшей расцветки. Человек шел особой почтительно-семенящей походкой, носки ставя вовнутрь. Он наверняка заблудился бы в белесой пелене, но ему помогали фонари. Долговязые и сутулые, одетые в сутаны из собственного рассеянного света они создавали своеобразную путеводную нить, держась за которую человек добрался до Старого моста. Он коснулся украшенных орнаментом перил. Вздыхала река под ледовыми латами. С земляного холма над рекой падал гранитный скол Старого Замка, цепляясь за кучевой свод серебряными шпилями. За мостом сутулых монахов сменили элегантные лакированные трости с алебастровыми набалдашниками. После театра и сквозного липового сквера с танком-привратником и фонтаном потянулись купеческие особняки, увешанные рекламными неоновыми цацками. Здесь все было розовым, все имело сердечный цвет. Розовый силуэт главной елки на пятачке перед круглосуточным магазином и иезуитским костелом. Розовый снег. На розовых фасадах цвели розовые гирлянды. Между зданиями сушились розовые полотнища рекламных растяжек. Человек разбился на тысячи подобий в зеркальных окнах городского универмага и свернул на право, в темный проулок. Без особых последствий он вынырнул на другой стороне проулка и пересек площадь с темнеющим вдали парусовидным вождем и массивными и холодными как идеи вождя, скамейками. У кукольного театра с неряшливо приделанным портиком человек вошел в городской парк. Миновав летнюю эстраду, он вышел к университету и церкви в изъеденных псевдорусских куполах. Внимание человека привлек патрульный уазик, стоявший напротив церкви, в кривой излучине между церковной лавкой и домом офицеров. Кованые канделябры у церковной ограды проливали с избытком молочный свет и давали человеку возможность, получше рассмотреть машину. Тем не менее он пересек улицу и подобрался к машине поближе. Наблюдал несколько минут, потом вернулся к канделябрам. Поправив сверток, он немного постоял, размышляя. Наконец уверенно повернул в сторону вокзала. По церковной ограде, сорвавшейся с волос шелковой ленточкой, скользнула его тень.

Прошло два часа. Серым листопадным костерком начал разгораться день. Он не принес желаемого исцеления. Над городом висел опрокинутый горшок с отвратительной серой комковатой массой. Каша падала, оставляя несмываемые пятна. Больной поднимался с трудом. Его бил озноб. Он был хмурым и не выспавшимся. Единственное, что мог принести ему этот день, небрежно касающийся ладонями мертвеца его полыхающее простудным жаром лицо, это раздражение и усиление болезни. Около восьми, когда вовсю ездили автобусы и троллейбусы, двигались пешеходы, зашевелился и милицейский УАЗик. Последний могучий всхрап пронесся торпедой по телу, и сержант Пузанов открыл помутневшие с нестираными белками глаза. Щедрый зевок разодрал рот с рыжими и жесткими, как мебельная набивка, усами. Пузанов прочистил нос, пошлепал губами и прокомментировал свое пробуждение следующим образом.

— Утро встало… Встал и я. Все… Теперь у нас семья.

Сержант был высок и громоздок. Фуражка с опереточной тульей терла мягкую крышу кабины. Ногам было тесно. Пузанов сжимал их так, что коленные чашечки неприятно чувствовали друг друга. Пузанов взялся за рычаг переключения скоростей в легкомысленном жабо-лохматке, опустил набрякшие забрала век и позвал.

— Курсант.

Напарник Пузанова, парнишка лет восемнадцати, не отзывался. Он устроился на кресле, сложившись сразу в трех местах.

— Курсант — снова позвал Пузанов.

Парнишка его не слышал. Из приоткрытого рта текла сладкая струйка.

— Богатый — отрывисто тявкнул Пузанов.

Парнишка встрепенулся, втянул слюну и испуганно зачастил.

— Что? Что такое? Вызов?

— Вызов — подтвердил Пузанов — Я тебя вызвал. Спишь как сурок в дырку носок. Разок по маршруту махнем и в стойло. Можешь радоваться. Первое дежурство, как первая девушка. Тут главное что?

— Что?

— Главное не уменье. Главное чтоб потиху и без крику. Понимаешь о чем я?

Богатый рукавом протер запотевшее стекло. Из церковной лавки на него взирали грозные очи потертого на сгибах плакатного святого. Строгие, но одновременно наивные и доверчивые, как широко распахнутые окна на первых этажах. Богатый отвернулся. «Неловко как-то вышло» — подумал он. Пузанов заснул сразу же, как отгремела дискотека в клубе офицеров. Проводив прицеливающимся взглядом последнюю подгулявшую парочку и подхватившее ее такси, Пузанов расслабился и донес до курсанта поразившую его мысль.

— Я вот чего думаю. Спать, не брехать. Понимаешь сержант.

— Угм — подтвердил, не вслушиваясь Богатый — Может задержим — с надеждой спросил он— Они ж нетрезвые. нарушают общественный порядок.

— Такой порядок как огород без грядок — хорошо и затейливо ответил Пузанов. Устраиваясь поудобней, он отчески посоветовал курсанту:

— Не нарушай сон, не жми на клаксон.

После чего его голова свалилась на грудь, и он мгновенно захрапел. Богатый крепился. Он был молод. Воображение подстегивало его. Оно не лежало на его плечах неподъемным грузом, как у зрелых людей. Богатый воображал себя, то часовым на объекте, где хранилось оружие мирового забвенья, то беглым арестантом со звериным чувством опасности. До рези в глазах пялился он на пустынную улицу, боролся с оцепенением, клевал носом и вскидывался, прижимаясь к холодному стеклу. Навалившуюся дрему покалывали рапирные лезвия нервных окончаний. Воображение сыграло злую шутку с Богатым. Запечатлев в его сознании улицу, церковь и канделябры, оно покинуло его, и сон стал явью, а явь сном. Богатый не мог понять, видел ли он на самом деле человека со странной походкой или он всего лишь приснился ему. Пузанов развернул завтрак.

— Завтрак туриста, даже банка хрустиста. — Пузанов предложил Богатому. На мятой газете на коленях сержанта лежал отрез белого хлеба, горка подвядшего сала с мясной прослойкой, жадные до влаги, сочащиеся жиром красные медальоны салями и дробинки твердых домашних помидоров.

— Угощайся, курсант.

Богатый отломил кусок батона и взял маслянистый кусок сала с помидором. Желая сделать Пузанову приятное, он поинтересовался.

— Супруга у тебя наверное хорошая?

Пузанов мудро заметил.

— Супруга — это квадратура круга. Мы и сам с усам.

Проглотив колбасу, Пузанов зубами вытащил пробку из термоса.

— Коньячку-бодрячку.

— Богатый, собравшийся расправиться с бутербродом замер.

— Ты что! Мы же на работе — негодующий Богатый добавил еще насчет плохого примера, но был остужен Пузановым.

— Ты не пионер. Зачем тебе пример. — сказал Пузанов и, немного помолчав, назидательно добавил.

— Бутерброд клади в рот.

Богатый поперхнулся и закашлялся.

— Хватит. Хватит Дыру пробьешь. — сварливо забурчал Богатый, останавливая поток пузановских тумаков, посыпавшийся на его спину.

Пузанов поднял термос.

— Как говорится. Пить не грех, не грех и выпить.

— Да уж — с чувством произнес Богатый. Он начинал понимать, почему перед дежурством на него с таким злорадством смотрели некоторые сослуживцы. Славный сержант страсть как любил нравоучительные пассажи. Человеком он был семейным. Супругу называл Галочкой. Пожалуй, это было все, что осталось грациозного в бигудяшной барыньке Галине Федоровне. Супругом и домом она правила лениво, но увесисто. А ведь когда-то вспоминалось Пузанову: черемуха кипела белым взваром, и все вокруг было волнующим и прекрасным. Но Галочка, свечечка в плетеных босоножках, стала Галиной Федоровной, Пузанов стал сержантом. Сложилось, устоялось, но нет, нет да всколыхнет, взбудоражит, налетит воспоминание и толкнет на непроверенные крайности. Чудное это племя — сорокалетки. Состоявшиеся и оперившиеся господа внезапно, закладывают крутое пике и бросаются в неизведанное. Чудики, право слово. Они достигли успокоенности, мало того не щадя сил боролись за нее и наконец получив, не наслаждаются. Более того она гнетет их. Добившись желаемого не все, но многие из них понимают, что упустили главное. Отличие сорокалетних от самих же себя, но моложе, состоит в том, что они замедляют убыстренный шаг. Они останавливаются. Они начинают смотреть назад, и внутри навсегда поселяется черная мышь сожаления. Если бы тогда я сделал вот так? Как бы все обернулось? Зачем я тратил столько сил, если можно было обойтись малой кровью? Почему я подличал? Почему соглашался? Ну достиг, добежал, а дальше что и почему страдал? Они пережили Спасителя, а это налагает дополнительные обязанности. Быть умней, чище и правдивей. Но ведь это и есть самое трудное с таким-то наследством. Отсюда страдания и мучения солидных чемоданов. Взбрыки и падения. побеги к психоаналитикам и молодым не раскрывшимся девушкам. Разруха семейного очага. Калечащие потомство наставления и поучения. Все приходяще-уходяще. Уйдет и это. Подступит старость. все заслонит томительное и бессильное ожидание. К черной мыши добавится серая… Сержант Пузанов в полной мере переживал все коллизии срединного возраста. Он полюбил ночные дежурства, чего раньше за ним никак не водилось. Стал молчалив и задумчив. Внешне перелом проявился в том, что Пузанов стал говорить неуклюжей рифмой. Воспитательно и назидательно стал общаться Пузанов с коллегами по работе. Страшно это бесило всех, но не останавливало Пузанова. Поговорки (предпочтение отдавалось вещам собственного сочинения) загадочные двустишья ставили в тупик самых опытных сотрудников. Один майор Чулюкин, непосредственный начальник Пузанова и Богатого понимал сержанта. Наверное, потому что с сержантом они были погодки. Из перлов, изобретенных мятежным пузановским разумом для примера можно выделить следующие. «Стоит дуб земли пуп» — это про майора Чулюкина. На жалобы ефрейтора Ковальчука о семейных неурядицах и виновной в них тещей Пузанов откликнулся так «Гангрену уничтожим дружбой», оставив обескураженного ефрейтора размышлять: смириться или рискнуть и воспользоваться бензопилой. Вертлявой хохотушке Майечке из отдела кадров Пузанов каркал зловещим вороном: Поешь? Подмигиваешь взглядом? А мужикам совсем не это надо. С дотошностью работорговца на невольничьем рынке, осмотрев, присланного ему в напарники курсанта Богатого для прохождения практики, Пузанов перешел на элегический тон и задвинул вообще что-то несусветное: «Я счастлив, что я в прошлом жил, доволен, что живу я в настоящем и рад, что в будущем меня не будет». Во время облавы на насильника Решетилова Пузанов действовал в тесной связке с ротвейлером Диком. Они отличились, а Пузанов поразил координатора операции полковника Счастного выспренной японской хокку.

— В землице косточка..

Собаке нравится. Мне нет.

Убежище маньяка где-то рядом.

Счастный — полковник с лисьим прищуром и веревочным хребтом позднее в приватной беседе предупредил Чулюкина.

— Реляцию я, конечно, наверх пошлю. Но ты майор сержанта своего все равно задвинь, запри и ключик выбрось.

Разгоряченный выпивкой и похвалами Чулюкин возразил.

— Что так? Он один из лучших. Нареканий у меня к нему нет.

— Обтрехался ты на земле, майор. Я тебе как твой сержант отвечу, балласт полету не помощник. Наверх полезешь, он тебя вниз потянет. Прямой он у тебя, рубит непонятно. непонятно значит подозрительно. Можешь мне верить. Я в карьерных делах дока.

Чулюкин замял опасную тему, но догадку полковничью принял и дел хороших сержанту не давал. Промышлял сержант мелочовкой: протоколами за неправильную парковку, гонял с тротуаров стаи нелицензионных торговцев и усмирял пьяниц. Сметя завтрак, Пузанов вынул из держателя эбонитовую палочку рации.

— 15-й 15-й слышь меня. Это 9-й.

Сквозь эфирное потрескивание донеслось.

— 9-й? Это 15-й. Ты Пузанов?

— Я — ощерился Пузанов.

— Как там у вас? — задала вопрос рация — Нормальненько все?

— Пляшем как кости на погосте — ответил Пузанов.

— Происшествия были?

— Были да сплыли.

— Курсант твой как?

Пузанов посмотрел на Богатого.

— Что ему православному сделается. Сидит себе, не пенится.

— Давайте закругляйтесь там, через полчаса на базе. Как понял?

— Сравнительно.

— Не понял — откликнулась рация.

— Удовлетворительно.

— Шутишь все Пузанов.

— Шутка не утка, под койкой не зимует.

— Ты… Ты.. — рация поискала нужное слово — В самом деле, Пузанов.

Пузанов вернул эбонитовую палочку в держатель. Уазик перевалил через бетонный язык ступенек, прикушенный дубовой плахой двери церковной лавки, и затарахтел по клейменой, еще польской, заповедной брусчатке. Они проехали мимо неухоженного парка Оставили позади красивое и умытое, как игрушечная пожарная машина, здание страхового агентства и за облисполкомом повернули налево. Уазик затаил дыханье, загудел на одной ноте и полез в гору к старинному городскому кинотеатру «Красная Звезда». За кинотеатром они вновь свернули и, разгоняясь на мокром асфальте, понеслись к вокзалу. На остановках суетились контролеры, злые тетки в шерстяных гусарских рейтузах. Из ворот воинской части выезжал, груженный солдатами, парусиновый «Урал» С флагштока перед заграничным консульством свисал оселедец двухцветного флага. Справа к вокзалу подходил длинный товарный состав. Пузанов обогнул лопоухий троллейбус и внезапно прижался к обочине. В его окно испуганной птицей забилась рука в самодельной варежке.

— Чего тебе — проворчал Пузанов — Сейчас, сейчас. Иди, посмотри. Чего ей надо.

— Я мигом — Богатый лязгнул дверцей, откусив кусочек холодного воздуха и заставив поежиться Пузанова. Хлюпнула ледяная муть в ложбине у тротуара. Богатого окатило уличной свежестью. Курсант недоуменно огляделся. Из-под локтя возмущенно зашамкали.

— Инвалид он у меня… Куды ж идти. Ага! В собесе справочку нарисовали. Третья группа. не абы что… Ага! Плотничает дедушка к пенсии… А тут… Что я мусор сама не вынесу. Цемент в самом деле. Ага! Пошла. А тут такое… Чего не придумают.

Богатый двинулся вслед за бойко ковыляющей пенсионеркой в накинутой на плечи искусственном полушубке до того свалявшемся и одичалом, что казалось Богатому, старушка несет на себе шерсть отощавшего и грязного медведя-шатуна.

— Там он. ага! Дальше уж сам. — персиковым пластиковым ведром указала пенсионерка Богатому дальнейший путь.

— Ты, бабуся, здесь постой. Если что машину видишь? Сразу туда. Поняла? — сердито шепнул Богатый и отстегнул кобуру.

На цыпочках Богатый подбежал ближе. «Я спокоен» — повторял он про себя, трясясь при этом каждой внутренней жилочкой. Богатый стоял в начале крохотного тупичка, образованного домами давнишней постройки. Дома соединяла труба парового отопления, одетая в полуразрушенный кирпичный кожух. Внутри пятачка пряталась батарея ржавых лоханок в низко надвинутых мусорных шапках. По вешнему березовому снегу бежали желтые разводы мочи, а на мрачной стене сиял апельсиновый заяц. Большущий зайчище с круглым животиком. Художник, невысокого роста человек, в длинном до пят кожаном плаще, заканчивал левый глаз. Правый, полностью сделанный, умильно косил в сторону своего еще не готового собрата. Кисточка порхнула, наметив контуры, и замерла что-то обдумывая. «Я спокоен» — повторил Богатый. Он рванулся вперед, вырывая из гнезда резиновую дубинку.

— Стой! Стрелять буду!

Богатый задергался на незамеченной накатанной проплешине льда. Кисточка скользнула вниз. Из пустой глазницы покатились черные горошины слез. Раскорячившись на льду, Богатый смог устоять.

— Вам помочь — бросился к Богатому художник.

— На месте! Лежать стоя, я сказал! — Богатый выпрямился, осторожно подошел к художнику, сорвал с пояса наручники. Один браслет посадил на себя, другим поймал тонкое запястье художника.

— Вы задержаны — получилось не так уверенно, как не единожды перед зеркалом, но все равно внушительно. Нарушитель не упирался. Он покорно семенил за Богатым. Со стены их провожал одноглазый косой калека с уродливо раздувшимся животом. На выходе из тупичка они встретили Пузанова и пенсионерку.

— Что тут у тебя — борясь с одышкой, спросил Пузанов. — Поймал кого?

— Взяли голубчика. Ага! Попался.

— Запеканкин — расцвел, узнавая Пузанов. — Счастье какое: дырявая ложка к обеду. В историю войдешь курсант. Самого Запеканкина поймал.

— Опасный? — с тревогой поинтересовался Богатый.

— Как валерьянка под журнал Крестьянка. С почином тебя соколик был ты крестик, будешь и нолик. В нашем отделе только ты его и не ловил.

— Ну, Запеканкин — ласково обратился Пузанов к задержанному — Ты ж местный? Дорогу знаешь?

Запеканкин послушно потянул за собой Богатого.

— Подожди — остановил его Богатый — Как это? А я? Мне ж освободиться надо. Только теперь Богатый вспомнил, что ключи от наручников перед выездом у него отобрал Чулюкин, чтобы не баловался.

— Во-во — сказал Пузанов — Иди, курсант. Иди и блюди.

Помогая расстроенному Богатому забраться в тесный закуток, где его уже поджидал нахохлившийся Запеканкин, Пузанов справедливо заметил.

— Вор не вор, если есть надзор. Помни это курсант.

Уазик отвалил от бордюрной каемки, сплевывая на пенсионерку клубы сизого дыма из выхлопной трубы.

Майор Чулюкин нисколечко не походил на лубочный образ милицейского начальника, прочно укоренившийся в умах. Ничего не было в нем от постоянно остерегающегося взяточника-тугодума. Напротив, своим нравом напоминал он каракумский каргач-саксаул. Железное дерево. Несгибаемую корягу с мелко штампованными листочками, поставленными на ребро, обманчивое пристанище усталого путника. Они совсем не давали тени. На лице, у переносья, носил Чулюкин вертикальные зарубки. Печать воли. Торчащие скулы обтягивала задубевшая от умеренного хилого солнца средней полосы кожа. Нижняя челюсть с каменным подбородком и твердыми желваками была несколько тяжеловата, поэтому майор всегда держал рот полуоткрытым.

Глаза. А вот глазам, майор Чулюкин был не ответчик. Непроницаемое, с благородной чернью, фамильное серебро скрывалось за дымчатыми очками-хамелеонами. Майор на самом деле был образованным человеком. В своих пристрастиях отдавал он предпочтение русской классике, но не чурался и иностранщины, особенно изысканной и пикантной. Когда Пузанов и Богатый ввели в его кабинет задержанного Запеканкина, майор Чулюкин развлекался творчеством итальянских модернистов, вслух читая из плоской, как доска, книги.

— Телятину почистить, обмыть, разделать на порции. Лук нарезать и обжарить в кляре. добавить муки и жарить до золотистого цвета. Положить томатную пасту и неочищенный, но хорошо промытый зубок чеснока, лавровый лист, перец и соль. все потушить. Мясо вынуть из бульона, добавить поджареный лук с приправами и тушить до готовности. Подавать блюдо горячим предварительно посыпав зеленой петрушкой.

— Пицарелла по-милански — мечтательно произнес Чулюкин, откладывая книгу. Смотри как ловко. Вынуть из бульона. Обжарить и снова в бульон. Эх, кудесники макаронные. Чулюкин обратил внимание на вошедших.

— Чего надо, голуби?

Кабинет Чулюкина заслуживает отдельного описания. Ввиду ремонта в пункте общественного порядка, который располагался в подвале, бывшем бомбоубежище, общежития для студентов из третьесортных стран в чулюкинский кабинет была снесена вся ненужная мебель. Присутственным диваном для посетителей служила положенная набок, слоновья туша, несгораемого шкафа из отдела кадров с готической виньеткой «Мейербах. Хамбург. 1899» Чулюкин сидел на чугунном кубике из кассы, подложив под себя домашнюю вышитую подушечку. С десяток разномастных графинов столпились на перевернутом пенале с лязгающей печной заслонкой из оперативной части. Прямые вешалки в жестяных коронах вытянулись у зеркального барочного комода. Запеканкин замер у пианино с просевшими педалями. Пузанов подтолкнул его вперед.

— Запеканкина привели.

— Запеканкина, — делано удивился майор, — неужели самого Запеканкина.

— Курсант отметился — поддержал взятый тон Пузанов.

— Неужели сам?

— Так сказать собственноручно.

— Какой молодец.

— Растет поросль на нашей лысине.

— И не говори, сержант.

Заметив на Запеканкине наручники, Чулюкин произвел милостивый жест римских императоров перед поверженным гладиатором.

— Разрешаю освободить задержанного. Снимите с него кандалы.

Исполнение приказа вызвало небольшую заминку. Выяснилось, что ключи от замков находятся у майора. Пробурчав недовольно.

— Даже это без меня сделать не можете — Чулюкин порылся в столе и бросил Богатому ключи. Запеканкин массировал потертое запястье, не поднимая головы. Чулюкин обратился к Пузанову.

— Имеется предложение, наградить курсанта. Надо отметить. Все-таки Запеканкина изловил.

— Кому и пипетка конфетка — мудро заметил Пузанов.

— За образцовое исполнение долга в столь трудные для любых органов времена.

Богатый слушал Чулюкина, выкатив вперед грудь. Фаланги прижатые к форменным брюкам побелели.

— Курсанту Богатому объявляется благодарность без занесения. Если раньше я имел кое-какие сомнения, то сегодняшние события все расставили по своим местам. Курсант Богатый, именно вам как самому достойному я доверяю дежурство в новогоднюю ночь.

Пузанов сдержанно хмыкнул. Богатый занятый отработкой приемов строевой подготовки вначале не придал особого значения словам майора. Сквозь пьянящий дурман до Богатого доносилось.

— Ваши старшие товарищи завидуют вам курсант. Оно и понятно. Вы подумайте, что их ждет. Бессонная ночь, жирная еда, танцы-козлодрыганье перед телевизором. А может быть … Да все может быть. Знакомство с падшей женщиной. — несмотря на громы и молнии в словах Чулюкина при упоминании падшей женщины Пузанов облизнулся как кот на сало.

— Наконец своим волевым решением я освобождаю вас от первого января. Дня сплошной мигрени и лживых обетов.

— Первое января бюллетенит вся страна — поддержал Пузанов майора.

— Вы товарищ Богатый будете избавлены от всего этого. Скоротаете ночь у камелька за кружечкой кофе. Думы будете думать. А утречком, когда уставший от празднований народ устроит кровавую баню под названием «Убей будильник». Вы полный сил и отдохнувший сменитесь и отправитесь домой.

Богатый порывался что-то сказать.

— Не стоит благодарностей курсант — Чулюкин, смущаясь, задвигал булыжниками желваков. — Просто у меня такая должность. Помогать хорошим людям.

— Служу отечеству — осознав величину трагедии, промямлил Богатый.

— А-а! Черт с ними, пусть пишут жалобы. Доверять так, доверять. Курсант вам полному энергии я доверяю обеспечить наш пункт новогодними елками. Финансовый аспект данной проблемы, проработаем в январе или феврале будущего года.

Долго, очень долго пушечными раскатами гремел пузановский хохот рикошетом, отбиваясь от метровой бетонной брони бывшего бомбоубежища.

Оставшись наедине с Запеканкиным, майор сменил шутливое настроение на педантичную деловитость. Повисло молчание. Понурый Запеканкин, беззащитно стоял посреди кабинета. Чулюкин навел порядок на столе. Достал из ящика кожаную с осыпавшимся гербом папку. Смотреть ее майор не стал. Безжалостные дымчатые хамелеоны поджаривали Запеканкина на медленном огне. Запеканкин задымился. Столь необычное природное явление можно было бы объяснить сырой одеждой и жаркими радиаторами, которые обогревали чулюкинский кабинет. Но Запеканкин думал иначе. Все это были чулюкинские проделки. Более всего Запеканкин походил на обезьянку. Из тех заслуженных цирковых мартышек, что заканчивают свой век на пестрых плечах ярмарочных зазывал, вытаскивая из стеклянного барабана грошовые фантики счастья. Черные волосы скобочкой. В покорно-покинутых моченых оливах, не имевших зрачков, жили боязливость, пришибленность и смиренная вера. Чешуйчатый от старости кожаный плащ стягивал перекрученный пояс с белой рельефной пряжкой. Шайба цветного (нет. вяло!) шайба радугового шарфа сидела на цыплячьей шее с треугольным мотыжным кадыком. Под тяжелым взглядом майора Запеканкин старался выглядеть независимо, но его выдавало хроническое помаргивание. Веки ходили неровно и быстро, как крылышки мотылька у дачной керосинки.

— Вы гражданин Запеканкин, присядьте пока — сказал Чулюкин и открыл папку.

Запеканкин опустился на несгораемый шкаф-диван.

— Начнем вот с чего, гражданин Запеканкин — майор поднялся и прошелся, печатая шаг. — Чтобы не быть голословным, я зачитаю вам заявление, написанное вами собственноручно и без принуждения… Чулюкин вернулся к папке и извлек из нее заявление.

— Начальнику отделения… Это мы пропустим. Я, Запеканкин Петр Никандрович, год рождения. Обязуюсь — выделил голосом Чулюкин — Обязуюсь. Не производить никаких преднамеренных действий, направленных на порчу государственного имущества и восстанавливаемого за счет государственного бюджета. Не использовать в противозаконных целях принадлежащие мне рисовальные принадлежности: как-то кисточки и краски. Об ответственности предупрежден. Дата. Подпись. Скажите, гражданин Запеканкин. Это ваша рука? Молчите? Вам нечего сказать?. И отпираться вы не смеете, потому что прекрасно помните, что эту бумажку я прямо таки силой вырвал у вас здесь, в этом самом кабинете в присутствии вашего дражайшего приятеля Фиалки, попортившего мне нимало крови. После нашей последней встречи, гражданин Запеканкин, я надеялся, что вы образумитесь. Все основания были к тому. Что же я вижу теперь? Что? Вы принялись за старое, гражданин Запеканкин. Вы неисправимы. Вы рецидивист и злостный нарушитель. Скажите мне гражданин Запеканкин, каким новым шедевром вы осчастливили наш город на этот раз? Новой коровой, которая тигр. А может сорокой? Помните вашу фиолетовую сороку на фасаде налоговой инспекции? Мы прекрасно помним. Что же, по-вашему, там одни воры сидят? Это поли тический момент. Не молчите. Ответьте. Имели честь гадить, имейте честь и прибраться.

— Зайца, — вырвалось у Запеканкина.

— Что вы сказали.

— Я нарисовал зайца.

— На грызунов перешли, гражданин Запеканкин — лишенная поддержки нижняя челюсть отвисла. Чулюкин улыбнулся. — Понятно. Не понимаю только зачем это вам нужно. Вы же взрослый человек. Снова молчите. Так я вам отвечу. У меня сохранилась ваша объяснительная.

Майор Чулюкин лелеял и пестовал свой архив. Это был его хлеб. Он слишком долго служил государству и знал. что грабить государство дело накладное и хлопотное. Такой грабеж может принести сиюминутную выгоду, но никогда не обеспечит достаток и самое важное надежную индульгенцию на него. Государство — чудище зело огромно есть. Растопчет и не заметит. Потому что слепо, а вот этим уже можно воспользоваться. Если научиться его направлять, заметьте не управлять, а направлять, можно обеспечить себе безбедное существование. Майор Чулюкин понимал это хорошо.

— Объяснительная — продолжал Чулюкин — Памятка нашего первого свидания. «Я такой-то такой-то, порчу государственное имущество, чтоб было красиво и нравилось людям». Что вы на это скажете. А ведь вам 24 года, через 6 лет 30. Рубеж. В вашем возрасте начинают оформлять жизнь. Заводят семьи, занимаются профессией, а чем заняты вы. «Чтоб было красиво и нравилось людям». Отменнейшая бредятина. Красиво. Подумаешь выискался. Черный квадрат Малевич. Зеленая клякса — Запеканкин. Очень занимательно.

От стыда Запеканкин не знал куда себя девать.

— Герой не нашего времени — бушевал Чулюкин — Рисует он. Сидел бы дома, не беспокоил общественность. Так нет же. Он выходит на улицы. Чтоб нравилось людям, чтоб нравилось людям. Да плевать они на тебя хотели. На тебя и на твой зоопарк корявый. Понимаешь плевать. С самой высокой колокольни. Ты что думаешь, мы тебя ловим? Невелика птица. Плевать мы на тебя хотели, у самих забот полон рот. Люди твои любимые сигнализируют. До тебя, что не доходит?

— Я знаю.

— Тем более загадка ты для меня, — Чулюкин присел рядом с Запеканкиным — Может объяснишь? Поначалу думал спьяну, но ты не пьющий. Доказать что то хочешь? Добиться — да?

— Нет.

— Нет. Может тебе конкуренты платят, чтоб ты стены размалевывал. Хотя какие конкуренты. — Чулюкин с досадой поморщился — Тогда что же? Выгоды Запеканкин от твоих художеств никакой, одни неприятности. Что же тобой движет, чудак человек?

— А вы не будете ругаться?

— Что за детский лепет, гражданин Запеканкин. Прям нет слов, до чего вы любите дурочку ломать.

Запеканкин изучал теперь край чулюкинского кителя, где-то в районе самой нижней пуговицы.

— Вы только ничего такого не подумайте, товарищ майор. Я не сумасшедший. Но накатит на меня. Ничего с собой поделать не могу. Вчера джип на автостанции окатил с ног до головы и дальше поехал. Кнопик в рукавичках на тесемочках плачет. Шарик улетел. Собаки бездомные все бегут. Занятой мужчина, жука слушает, по сотовому ругается — как прилежный ученик положил открытые ладони на колени Запеканкин. Оливы намокли.

— У него цепь вот такая, а на штанине, я сам видел, грязь засохшая. Плохо ему наверное. Жалко мне становится, так что дышать не могу. И вас тоже, товарищ майор, — неожиданно добавил Запеканкин.

Брови Чулюкина поползли вверх. Можно держать пари, но наверняка, за дымчатыми хамелеонами глаза округлились от удивления.

— Ты ископаемое Запеканкин. Аномалия. Неужели из-за этой мелочевки ты начинаешь пакостить?

— Да — просто ответил Запеканкин.

— Я и говорю. Ископаемое. Занимается черте чем. От безделья мучаешься? Почему не работаешь? Ты же дворник в ЖЭСе?

— Уволили.

— И там учудил? В другое место устраивайся. Не берут? Правильно, кому ты нужен без образования. Сейчас, слава богу, без диплома и к сливному бачку не подойдешь. В общем так. — Чулюкин поднялся — В последний раз я выслушиваю твои идиотские рассуждения. Не знаю, что меня удерживает от того, чтобы засадить тебя на пару-тройку суток. — Чулюкин подошел к одной из вешалок снял с зубца жестяной короны песцовую шапку с фальшивыми ушами и нахлобучил ее на голову.

— Жалеет он. Нас жалеть не надо, гражданин Запеканкин, Лучше денег дай.

Придерживая подбородком крест роскошного кашне, Чулюкин одел джинсовую куртку с белым мехом. Просмотрев папку, Чулюкин сунул ее под мышку.

— Пойдем — сказал майор Запеканкину.

— Куда — забеспокоился Запеканкин.

— Пойдем, говорю. Куда? Там узнаешь.

— А можно я вас здесь подожду, — неизвестность пугала Запеканкина. — Посижу где-нибудь.

— Нашел место, где сидеть — начал гневаться Чулюкин — За мной Запеканкин.

У стеклянного фонаря дежурной части с обугленной спичкой дежурного внутри, Чулюкин бросил.

— Я к Звонкову. Если из главка будут спрашивать на задании.

Выбравшись из милицейского подземелья, Чулюкин и Запеканкин оказались во дворике, примыкавшем к тыльной стороне общежития. Прихватило морозцем и под ногами по — рафинадному вкусно поскрипывал подсушенный солнцем снег. На чайных блюдцах параболических антенн играли солнечные блики. Состояние больного заметно улучшилось. Чулюкин подвел Запеканкина к забору вокруг заброшенного долгостроя. Забор был новенький, пахнущий лесом и занозистый. Посчитав про себя и убедившись в верности решения, Чулюкин отодрал нужную доску и пропустил вперед Запеканкина.

— Давайте, гражданин Запеканкин. Не будем привлекать внимание.

Протиснувшись в дырку вслед за Запеканкиным, майор пристроил доску на место. Проходя мимо груды щебня, Запеканкин зацепился за ржавую арматуру. Освобождая Запеканкина, Чулюкин содрал кожу с ладони. Это происшествие, после необходимой порции ругательств в сторону неуклюжего Запеканкина, далее вылилось в пространное размышление о происходящем вокруг.

— Развели бардак — ворчал Чулюкин, сплевывая проступавшую кровь. — Нет, чтоб снести или достроить. Нет, слишком просто. Мы лучше забор поставим, и каждый год менять будем. Кругом анархия.

Задумка городских властей о новом учебном корпусе для университета временем и пренебрежением приведенная в состояние руин не могла представить убедительные доводы, чтобы противопоставить их злобствующим чулюкинским филиппиками. Чулюкин продолжал разоряться.

— Кругом власть и кругом анархия. Иногда думаю, а что же я на самом деле охраняю.

— Наверное людей, — робко заметил Запеканкин.

— Вы гражданин Запеканкин в святые случайно не готовитесь? — с ядом спросил Чулюкин.

— Совсем нет. Почему вы так думаете.

— Вещаете уж больно благолепно. Жалеете всех. Елей сладчайший по устам так и льется. Летаете там у себя в небесях и нас жалеете в говне, шебуршащих. Так и хочется иногда по роже вашей постной съездить… Не бойся Запеканкин это я так к слову. Пузанов недавно хорошо подметил. Говорит. Святой человек простой. Кашу заварил и на покой. Ведь верно сержант заметил. Им, что они святые, а расхлебывать, нам приходится смертным. Я хоть и не типичный майор, но системой ломаный. Думать могу, говорить нет. Но вам скажу. Вы конечно до этого не снизойдете, но для меня, червя, собственные детишки важнее вашей самой истинной истины.

Оставив позади долгострой, они перебежали в неположенном месте дорогу и оказались у елочного базара., обнесенного свежеструганными тележными слегами. Базар находился на мысе, широко вдававшемся в кольцевую развязку. Идти пришлось по нехоженой целине с подмерзшей и хрустящей корочкой.

— Хоть бы тропинку протоптал — крикнул Чулюкин — Звонков слышишь, что говорю.

Навстречу вышел человек с квадратным лицом и характерной прической бобриком.

— Здравствуй Звонков. На елки значит перешел?

— Конъюнктуру ловлю — нехотя отвечал Звонков, пряча голову в трубу воротника.

— То же дело. На территорию пустишь?

— Проходи. Место не купленное.

Чулюкин подтолкнул Запеканкина.

— Иди. Посмотри. Что к чему, нам поговорить надо.

— Лиза! — неожиданно завопил Звонков. Он обращался к здоровенной девице со щеками-блинами. Девица с крейсерской скоростью нерадивой библиотекарши, перебирающей читательские абонементы, сортировала елочную охапку по размеру и пышности. В запарке блинные щеки обломали верхушку одной миниатюрной елочки. Судя по яростному возгласу Звонкова, Лиза совершала не первую производственную ошибку.

— Я же просил. Осторожней. Не бананами торгуешь.

— Сам попробуй — девица оказалась не из робких — Тычет он мне. Ничего с ней не станется. Лиза оторвала верхушку и выбросила.

— Ах, ты! — вскипел Звонков и бросился к Лизе. Не растерявшись, Лиза перехватила елочку и выставила вперед рубленый комель.

«Надо спасать мужика» — подумал Чулюкин.

— Эй, Звонков.

Звонков размышлял недолго. Между Лизой и Чулюкиным он выбрал майора. Запеканкин подобрал брошенную Лизой верхушку. Ее стебель, заканчивающийся грузным сутаном, окружали трехпалые лапки веток. Запеканкин приложил верхушку к снегу, и она оставила птичий след с неестественно длинным средним пальцем. Тут же Запеканкин сочинил подходящую историю. Начиналась она так. Далеко-далеко на лиловой Ямайке живут редкие зверьки фуфырики. Почему на Ямайке? Потому что не у нас. Почему фуфырики? Кто его знает. Назвали и назвали. Не в этом суть. А вот в чем. Вместо хвоста у фуфыриков растет дополнительная податливая и упругая, как шланг, рука с одним длинным пальцем. На пальце имеется боевой коготь. Он блестит антрацитом и твердый как кремень. Этот коготь играет важную роль в жизни фуфыриков. Раз в год, в строго определенное время, все взрослые и самостоятельные фуфырики собираются на священном поле для игры в фуфель. На представление собираются все фуфырики, их фуфырки и фуфырята. Фуфырики становятся ромбом и поднимают вверх когти. По сигналу фуфломета, распорядителя праздника, начинается схватка. Бескомпромиссное побоище. Отточенными когтями фуфырики начинают чесать затылки. Тот, кто продержится дольше всех, получает титул. «Преглавнейший и предержавнейший фуфр». Победитель становится главой фуфырячьего сообщества на целый год. Он поселяется в беднейшей хижине и на срок правления у него отбираются все права и льготы. Преглавнейший фуфр живет на милостыню… Качество милостыни особое: нельзя подавать деньги, только еду. Размер милостыни напрямую зависит оттого, какие законы придумает фуфр и принесут ли они пользу. Фуфырики подчиняются всем законам, которые издает фуфр, а вот, что сегодня будет есть преглавнейший и предержавнейший, и будет ли он есть вообще, напрямую зависит только от него. Кандидаты на должность фуфра прекрасно осведомлены о всех последствиях обретения власти, поэтому в соревновании обычно побеждает достойнейший, тот кто идет на это осознанно. В остальном фуфырики довольно — таки безмозглые. У них даже нет интернета. Фуфырки, фуфырики женского пола, очень миленькие и простенькие. На расфуфыренных фуфырок смотрят косо и с опаской. Ребятня у фуфыриков не учится. Фуфырики переросли школы. Чумазому фуфыренку достаточно выучить: «Фырчит фуфырчатый фуфырик перефурфычивая фрык» и он становится полноценным гражданином. А еще… Впрочем, Запеканкин мог много еще придумать про фуфыриков, но подошла безмолвная и решительная Лиза и без объяснений и довольно вульгарно отобрала елочную верхушку у Запеканкина. Вернее не верхушку, а боевой коготь фуфыриков, отчего потеря казалась Запеканкину практически невосполнимой. Где еще в этом мире мог он достать настоящий коготь, самых настоящих фуфыриков? Лиза примотала прозрачным скотчем верхушку к поврежденному деревцу. Запеканкин поежился, ему стало очень холодно. Рядом горячился Звонков.

— Ты что выдумываешь Чулюкин? Я сюда все вложил. Все что имел. Я в долгах по макушку. Понимаешь. Пустой я. Нет у меня ничего.

— Ты не сепети Звонков — перебил его Чулюкин — Я к тебе с проверкой. А ты начинаешь.

— Знаю я ваши проверки.

— Тем более должен понимать. Препятствовать ты мне права не имеешь и решениям подчиняться должен… Если у тебя все в порядке, то зачем ты мне нужен? Я к другому пойду. А если чего не договариваешь, то уж извини. Я службой представлен неисправности исправлять.

— Ты уйдешь? — недоверчиво присвистнул Звонков. — Как же? Правильно вас легавыми называют. Вцепитесь прямо в горло.

— Ты не оскорбляй Звонков.

— Я не оскорбляю. Я дело говорю.

Чулюкин его не слушал. Он раскрыл папку с обсыпавшимся гербом. Хамелеоны прошлись по Лизе.

— Где продавщицу взял — спросил Чулюкин.

— У Вахи переманил. Бананами торговала.

— Совмещает — невинно поинтересовался Чулюкин.

— А что? — набычился Звонков.

— Ты не переспрашивай, гражданин Звонков. Ты мне ответь. Совмещает?

— Не совмещает.

— Плохо, ой как плохо. — протянул Чулюкин — Нарушаете гражданин Звонков.

— Начинается — скрипнул зубами Звонков.

Чулюкин начал зачитывать из папки.

— Согласно решению городской думы от 18го апреля 1901 года купец, дающий службу, если таковая сдельная, обязан не отрывать работника в дневные часы от основного занятия. В противном случае — штраф.

Зелененькая трубочка с явственно проступающей циферкой 10 перекочевала в накладной карман джинсовой куртки. К чести Звонкова нужно отметить, что скажи Звонков иное (допустим, совмещает) на свет была бы извлечена резолюция горисполкома от 25 августа 1955 года об отмене скандального решения городской думы от 18 апреля 1901 г. В действие вступал архив. Звонков превратился в азартного игрока, остервенело скармливающего монетки однорукому бандиту. Игральный автомат Чулюкин не давал и шанса. За отсутствие огнетушителя — штраф, за наличие снега (и это зимой!) на рабочей площадке штраф. За вход с южной, а не с северной стороны — штраф. Перед Звонковым закрутились, завертелись, запорхали декреты, указы, постановления и решения всевозможных властей и эпох. Их различал стиль: от завитушно-напыщенного до дребезжаще-канцелярского, но объединял смысл. Штраф! В круговерти лихо закрученной Чулюкиным, прогарцевала даже грозная цидулка времен гражданской войны с лаконичным текстом: «Всех буржуев к стенке, остальных в расход. Афоня — Вырви Глаз. Боец за революцию».

— А продавцов у тебя сколько?

Звонков, приходящий в себя после штрафной квитанции, выписанной украшению его коллекции, девятиметровой красавице вся вина которой, заключалась в том, что по постановлению губкома: в связи с землятрясением в Токио в 1925 году ввиду сейсмической опасности запрещается возведение зданий, а каково и иных сооружений выше 8,5 м, затравленно ответил.

— Один. Мне хватает.

— А торговля у тебя оптовая? — спросил Чулюкин.

— Допустим.

— А согласно постановлению Горсовета от 23 ноября сего года для оптовой торговли требуется два и более, а у тебя в наличии один. Непорядок.

Звонков понурил голову и полез в карман за деньгами. Чулюкин благодушно закрыл папку.

— В этой беде мы тебе поможем. Гражданин Запеканкин, подойдите-ка сюда. Вот прошу любить и жаловать, гражданин Запеканкин — представил майор.

Осмотром Звонков остался недоволен, но сказал.

— С паршивой овцы… Занимался торговлей?

Чулюкин вмешался.

— Он много чем занимался. Ты меня Звонков знаешь. Я плохо не предложу.

Чулюкин начал прощаться. Рукопожатие Звонкова было вынужденным и сдобным, Запеканкина — сухими и малохольным.

— Все побежал. Я надеюсь на вас, гражданин Запеканкин — предупредил майор, а Звонкову напомнил.

— Флажки все-таки развесь, согласно протоколу цирковой комиссии от 4 марта 1881 года на случай проведения циркового слона… Всего хорошего.

После ухода Чулюкина, Звонков оседлал тележную слегу.

— Видал. Как нужно — восхищенно сказал он Запеканкину — Умеет же черт.

— А мне что делать — спросил Запеканкин.

— Лизе помогай.

Оставшись один Звонков, глядя на Запеканкина, сказал.

— Удружил мне майор нечего сказать… А все-таки моя победа. У Чулюкина обычная ставка стольник, а сегодня всего на 70 разошлись.

— Не пойму чего радуешься, Звонков — спросил Чулюкин.

Звонков осекся.

— В самом деле, хоть бы тропинку протоптал. Утонуть можно — ворчал Чулюкин — Пока доберешься до тебя, весь вымокнешь. Я чего вернулся, Звонков. Фартук у твоего нового продавца есть?

Скурпулезность и формализм, считая их основными качествами хорошего работника, Чулюкин довел до совершенства. Звонкову оставалось только прошипеть.

— Сколько?

— Согласно тарифу 30.

Изгнание Запеканкина со службы случилось примерно через полтора часа после ухода Чулюкина. Пришел грузовик с елками. Его необходимо было разгрузить очень срочно, но и прерывать бойкую торговлю было нельзя. Полководческий гений Звонкова подсказал ему решение. Себя и Запеканкина он направил на разгрузку. Запеканкин разгружал, Звонков надзирал. Лиза оставалась за старшую на торговой площадке. Далеко не с первой попытки удалось Петру взобраться в накрытый тентом кузов работяги зилка. Елки были свалены в дальнем углу у кабины. Пространство перед ними было плотно заставлено рядами картонных ящиков. В высоту ряды практически достигали тентовой крыши, оставляя небольшой просвет. Водитель зилка, коренастый любитель фильма «Бригада» и бездумного сидения с пивом и ногами на парковых скамейках ни за что не соглашался освободить проход для доступа к елкам. Обозрев диспозицию и устав пререкаться с водителем, Звонков принял стратегическое решение.

— Лезь на ящики — приказал он Запеканкину— Будешь по одной доставать.

— Смотри. У меня там хрупкое изделие — предупредил водитель.

— Не байся. И не такие высоты брали. — ответил Звонков и спросил у Запеканкина.

— Не боишься?

— Очень — признался Запеканкин.

— Не байся. Лучше гор могут быть только горы, на которых еще не бывал. — напутствовал Звонков Запеканкина.

Без потерь удалось Запеканкину осуществить большую часть плана своего командира. Он шустрил по-пластунски, доставляя языков э-э-э елки прямиком в штаб э-э-э Звонкову. Тот аккуратно выкладывал елки рядом с машиной. Такое комильфо на тротуарном мысе рядом с елочным базаром продолжалось бы довольно долго, если бы Запеканкин не был бы Запеканкиным. В любой человеческой натуре есть особые крючочки, на которых держится образ личности. Они бывают наследственными и приобретенными. Некоторые из них особо выпуклые, другие практически не заметны. Самое главное, что без них впечатление от того или иного человека распадается, перестает быть цельным, а значит запоминающимся. В самом деле, кем были бы в массовом сознании обывателей Горбачев без мягкого южного «г» и Элтон Джон без своих очков. Просто первый президент СССР и великий певец. А так кроме всего прочего, они еще Горбачев и Элтон Джон. Так и Запеканкин не был бы Запеканкиным, если бы не упал. И он упал. Полетел вниз при передаче елки Звонкову. Вместе с верхним ящиком, на котором лежал в это время. Расплата последовала незамедлительно. Незамедлительно после того как Запеканкин перетащил все выгруженные елки на базар. Звонков выслушивал проникновенные пассажи водителя по поводу поврежденного товара спокойно и гордо. Благо Запеканкин ничего не разбил. После того как ЗИЛ уехал он подозвал к себе Запеканкина и сказал. Без надрыва и криков. Без ненужной рефлексии и расчета. Без приязни, но и без сожаления. Сказал проникновенно. Мощно сказал.

— Вижу геморрой ты ходячий. Ты лучше иди. Иди отсюда, пока руки ничем не заняты.

— А когда приходить — спросил наивный Запеканкин.

— Приходить — Звонков даже задумался — Вот как елки разговаривать начнут. Так сразу и приходи. Что ж тогда буду делать. Тогда с ними только ты и справишься. О гражданстве похлопочешь и регистрации на работу.

— Тогда я пойду? — спросил Запеканкин.

— Конечно. — широко улыбнулся Звонков.

Запеканкин повернулся и пошел.

— Погоди, блаженный. — Звонков долго выбирал и, наконец, вручил Запеканкину самую-пресамую кривую и лысую елку из своего ассортимента.

— Спасибо — искренне поблагодарил Петр.

— Не за что — совершено честно ответил Звонков — Все равно бы выбросил, а так тебе за работу.

Они расстались, совершенно довольные друг другом. Звонков тем, что так легко отделался. Запеканкин тем, что спас елочку. Домой Петр не пошел. Вместе с елочкой он отправился туда, куда ходил уже вторую неделю и находился весь световой день. Если бы не вмешательство Пузанова, Чулюкина, а после и Звонкова в его строго распланированное расписание он бы давно находился там. Железнодорожный вокзал встретил Запеканкина дневным краткосрочным затишьем. Петр незамедлительно спрятался за горбатую широкую и высокую лестницу, ведущую внутрь вокзала. Запеканкин прислонил елочку к равнодушной бетонной стене, а сам принялся наблюдать и нюхать. Так уж сложилось, но досыта Запеканкин ел редко. Как всякий голодный человек представлял и поедал в своем воображении всевозможные вкусные блюда. Иногда просто перекусывал запахом. Вот как сейчас. Густой, как патока, со всевозможными экзотическими оттенками (по большей части для Запеканкина это были запахи бразильской сельвы, потому что он не знал, как на самом деле пахнет эта сельва), так вот густой, как патока, острый аромат лился в его нос, задерживался, и Запеканкин основательно, с причмокиванием, пережевывал его своими ноздрями. Но даже это не было самым главным. Основным оставалось наблюдение. На этот предмет Запеканкин мог смотреть вечно. Запеканкин Петр, конечно, не был никаким героем, и представить себе его в этой роли было невозможно. Запеканкин — супермен. Запеканкин — Ромео. Запеканкин — Шрек. Ну-у. Даже в голову такое прийти не может. Никому не может: ни нобелевскому лауреату, ни гондурасскому (о как!) растаману. Но, как один раз в тысячелетие начинается новое тысячелетие, так и здесь произошло непостижимое. Запеканкин влюбился. Что там! Втрескался по уши. Влимонился так, что те, кто всего лишь втюриваются, могут отдыхать себе покойно на гвоздях стопятидесятках. Так вбабахался, что и ломом не отодрать. Прошло два часа, а он даже не сменил своего скрюченного положения, выглядывая робко из-за лестницы. Но что это? Запеканкин поднес к лицу левую руку и посмотрел на нее. Там к пластмассовому совершеннолетнему (шестнадцатый год как-никак) ремешку был привязан на суровую нитку (штырьки крепления давно проржавели) самый настоящий шедевр. Без лицемерия, настоящее произведение. Потому что только оно способно одновременно вызывать всеобщее восхищение и всемерное презрение. На руке Запеканкина, даже не подозревавшего о том, чем он владеет, находилась Электроника-5. Советский запрещенный удар по всяким там Касио, Саньо и Омега. С четырьмя чудесными кнопочками, зеленым лягушачьим табло, бледными цифрами и целыми тремя мелодиями для будильника. Да еще был прекрасный секундомер, а у Запеканкина имелась с собой иголка, чтобы переводить время, тыкая что есть силы в нужную ямочку на корпусе. Настоящие любители безусловно оценят сокровище, которым владел невежда Запеканкин. Между тем, справившись о времени, Запеканкин, подхватив елочку, поторопился покинуть свой наблюдательный пункт. Он должен был успеть сбегать домой и снова вернуться на вокзал, потому что сегодня должен был приехать тот, кто, в этом Запеканкин не сомневался ни на мгновение, подтолкнет его к решительным действиям.

Глава 2

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Гостиница была новенькая. Свеженькая. Только-только открылась. Румяное яблочко на сопревшей палой листве. В три этажа и с роскошной мансардой. Швейцар в тусклой ливрее съемного кучера, короткополой шляпе и хронически забывающим побриться лицом предупредительно открыл перед Ирмой тяжелую с бронзовыми бляхами дверь. Ирма бросила накопившуюся в кармане мелочь в ловко подставленный ковшик из желтых, напрочь прокуренных пальцев.

— Благодарим покорно — еще ниже склонилась могучая спина: основной источник заработка швейцара.

Thanks, mersi, дзенкуеме и это. это.

Швейцар сбился, мучительно пытаясь вспомнить.

— Здравствуйте. Вы с багажом? — перед Ирмой появился крепко-накрепко сшитый парнишка в круглой жесткой шапочке.

— Чемодан — ответила Ирма.

Парнишка подхватил чемодан и выставил вперед ковшик. Ирма рассталась с небольшой купюрой. Швейцар прекратил вспоминать и спросил у парнишки.

— Слышь, Гена. Слышь. По — турецки запамятовал совсем?

Парнишка строго ответил.

— Эта твоя функция старик. Смотри, куратор узнает.

— Ты молчи лучше. Скажи лучше как.

— Придумал. Что я тебе среднее звено какое. Это не моя функция. — гордо произнес парнишка, с тем своеобразным шипящим на окончаниях акцентом, которым щедро одаривали город близлежащие села и деревни.

— Прошу вас, госпожа.

— Я бы хотела расплатиться карточкой. Это возможно? — спрашивала Ирма.

— Вы можете осведомиться у портье. Он обладает всей полнотой информации — лихо тарабанил парнишка, и шум чемоданных колесиков был торжественными фанфарами для него и его куратора. В круглом с низкими арками и мраморном полом холле гостиницы было пусто и гулко. Парнишка подвел Ирму к ресепшену, отделанному ромбовидными окошками из слепого с печеной корочкой зеленого стекла. Рядом шелестел подсвечиваемый изнутри полукруглый бассейн. Из протянутой просительно ладони, росшей прямо над бассейном, стекала шумная струйка.

— Мне нужен номер. Недели на две.

Портье — молодой человек, хлесткий и звонкий, как удар бича, отозвался.

— Остались два люкса на третьем этаже.

— Я заплачу сразу за две недели.

— Позвольте — портье принял карточку, вставил ее в аппарат и, пока тот считывал информацию, Ирма честно выдерживала зоркий проникающий до печенок взгляд, изрядно натасканный на всевозможных тренингах на всевозможные мошенничества..

— Все в порядке — произнес наконец портье.

— Ваш номер 305. Замок электрический. Бар обновляется каждое утро горничными во время уборки. Ужин и ланч можно заказать в ресторане. Завтрак входит в суточную оплату. Давида брать будете? — спросил портье.

— Простите.

— Дополнительная услуга. Статуя. Точная уменьшенная копия знаменитой скульптуры великого мастера Микелеанджело — выдал портье без запинки. — Придает дополнительный шарм интерьеру, удачно вписывается в общее дизайнерское решение номера. Это бесплатный бонус для люксовых гостей.

— Раз бонус — с иронией произнесла Ирма — Значит карман не отдавит ваш Давид.

— Именно — улыбнулся портье — Геннадий, проводи. Приятного отдыха.

Номер оказался действительно неплохим. Натоплен, но не до духоты, а уж вылизан так и вовсе до самого— самого укромного местечка. Ирма незамедлительно включила телевизор, всколошматила заправленную по всем правилам евклидовой геометрии кровать, сбросила пальто на кремовый с кривыми полными ножками диван и приказала ни в коем случае не ставить чемодан в шкаф.

— Бросайте его на пол. Я потом сама разберусь.

— Вам Давида сейчас транспортировать? — Геннадий почтительно замер у входа.

— У вас связь с городом прямая?

— Звоните на ресепшен через ноль. Вас соединят с кем угодно.

— Давайте сейчас. В баре леденчики есть?

— Прошу прощения?

— Леденчики такие с начинкой. Конфетки кисленькие.

— Сейчас уточню.

Опустившись в кресло, Ирма освободила волосы от стягивавшей их в тугой узел широкой дуальной резинки. Изучив содержимое бара, спрятанного в приземистую орехового дерева тумбу с блестящей никелированной ручкой, не скрывая радости в голосе, Геннадий обернулся:

— Спиртовой ассортимент представлен полностью. Два наименования газированных напитков и шоколадных батончиков, а леденчиков нет. Они есть внизу. За отдельную плату.

— Жох, ты Геннадий — Ирма открыла портмоне из мягкой свиной кожи с глубоким и четким оттиском ковбойского гранитного профиля.

— Возьмешь два пакетика.

— Здесь слишком много, госпожа.

— Безусловно, сдачу оставишь себе. Давида не забудь. И не называй меня госпожа. Все. Иди.

После ухода Геннадия Ирма подняла телефонную трубку. Чеканный голос портье пообещал соединить с нужным номером через несколько минут. Звонок застал Ирму, когда она разбирала чемодан. С некоторым, давно позабытым волнением, она произнесла:

— Гасан Гасанович? Я на месте.

Выслушав продолжительный ответ, во время которого она зацепила пристальным вниманием пружинку телефонного провода, Ирма ответила:

— Нет. Города еще не видела. Наверняка изменился.

Дальше последовала пауза. Ирма начала раскручивать провод, намотанный на палец. В дверь постучали. Ирма поспешила закончить разговор.

— Я буду у вас через час.

Геннадий вкатил в номер передвижную хромированную со стеклянной крышкой этажерку. Наверху этажерки лежал поперек безнадежно черный тубус, снизу стоял деревянный ящик. Геннадий передал Ирме пакетик леденцов, предварительно открыв его. Ирме конфетки понравились.

— Давай, Геннадий. Не разводи руками. Причащайся.

Конфетку Геннадий слопал с удовольствием.

— Статую когда принесешь? — поинтересовалась Ирма.

— Уже. Сейчас наладим — Геннадий вскрыл тубус и вытащил оттуда пук кривых и прямых железных прутов. Несколько раз справляясь в специальной бумажке, но более, по мнению Ирмы, полагаясь на природное чутье, Геннадий выстроил в промежутке между окнами некое сооружение. Снова же, опираясь лишь, вполне возможно и на предвзятое мнение Ирмы, можно было утверждать, что сооружение (так бывает) напоминало подвыпившие крестьянские грабли. В самом деле, а как еще назвать конструкцию с длинным черенком и двумя загнутыми на концах зубцами? Почему же подвыпившими? Здесь у Ирмы было целых два аргумента. Во-первых, они стояли, опираясь на зубцы, во-вторых, они стояли, опираясь на подвыпившие зубцы. Два железных прута под небольшим углом отходящие от черенка(железного прута подлинней) шли вниз не прямо, а несколько под уклоном в одну сторону, словно черенок еще был трезв и прям, а зубцы уже расслабились. Хряпнули от двухсот тридцати семи до четырехсот пятидесяти пяти на именинах у соседского плуга, но не так задушевно, чтобы раз и кайлу по хайлу, а так, чтобы произвести впечатление на воображалистую фабричной ковки тяпку, которая имела на груди, вожделенный всяким босяком из мастерской деда Матвея, штампик-брендик. Навек модный «Ростсельмаш». В уникальной, единственной в мире, рамочке. Впрочем, Ирма, как необычная женщина с суровой работой, никогда не спешила с выводами. Был обещан Давид. Она будет его ждать. Геннадий вытащил ящик и открыл его. Среди частей человеческого тела из папье-маше, сложенных аккуратно в ящике, Геннадий для начала отобрал руки и голову. В тубусе оставались два совершенно по— разному извилистых прута. На них Геннадий насадил руки и оставил их на крышке этажерки, впрочем как и голову. Перекинув грабли через колено, Геннадий натянул на зубцы две ноги. Легли они ладно, как певучие хромовые, офицерки с длинными носами. Для убедительности, взявшись за черенок, Геннадий несколько раз постучал ими о пол. Держали они прекрасно. На черенок влезло плотно туловище с сухим скрипом. Голова шла следующей. Геннадий воткнул кончик черенка прямо в шею. Оставались руки. Геннадий снова внимательно изучил бумажку и угадал с расстановкой. Правая — символ уверенной силы с четко прорисованной мускулатурой, спокойно опускалась вниз. Согнутая в локте левая с напряженной ложбинкой предплечья — тревожные раздумья человека, его слабая защита от угроз внешнего мира. Геннадий угадал. Как и всякий творец, пусть и с подсказывающей бумажкой, Геннадий не мог не полюбоваться собственным творением. Все части были приделаны ладно, без просветов. Давид был очень похож на себя.

— Жох ты, Геннадий — похвалила Ирма Геннадия.

— Это что — отозвался тот — я вообще предлагал на клей его взять. У меня хороший есть. Я им ботинки подклеиваю. Тогда бы вообще сносу не было. Правда. Я пятый год ношу и хоть бы что, только стельки меняй, они не вечные.

Распрощавшись с Геннадием и вручив ему чаевые, Ирма наскоро умылась и сменила джинсы и белую ангоровую кофту на брючный костюм. Одев пальто, она снова посмотрела на статую.

— Похож, но чего-то не хватает — подумала про себя Ирма. Используя черный карандаш из косметички, она взяла губы и подбородок Давида в кольцо. С бородкой скульптура понравилась ей больше.

— Попался. — сказала она громко — Точно тебе говорю. Попался.

Сдав ключи портье и, поблагодарив за Давида, она вышла в город. Ирма не была здесь много лет, но город не изменился. Его можно было сравнить с обедневшим, но не потерявшим гонору и заносчивости, шляхтичем. Город оставался глубоко провинциальным, но был дворянином. Черт возьми! В нем не было и доли опустившейся расхлябанности мелких райцентров. Его улицы были прямы как мысли. Его лицо пересекала синяя жила реки. Его чувства гнездились на колокольнях его соборов. Его разум скрывался за толстыми стенами Старого Замка. Его честь хранила каменная кифара городского театра. Его болью был незарастающий пустырь на месте взорванного костела. Матерью его была христианская церквушка на холмистом речном берегу. Неказистая, но теплая, как неугасимая лампада. Нежная, как огрубевшая от непосильной работы, материнская рука, ласкающая своего непутевого сына. Люди были под стать своему городу. Не богатые в массе своей, но марку благородства, как и голову всегда держали высоко. Городское настроение создавал рынок. Он стоял на берегу циклопической траншеи с лунной дорожкой рельс на затянутом туманом дне. Края траншеи стягивал асфальтовый мостик с корабельными бортиками. На фоне траншеи мостик казался ненадежным канатом. Само восхождение на него требовало изрядной доли отваги. Тем не менее движение на мосту не затихало. За ним начинались живые ряды. Это не сам рынок, всего лишь его подступы. Здесь торговали без лицензий, наудачу. Рыночные экстремалы раскладывали свой товар прямо на земле. То тут, то там в толкучку, были вкраплены торгующие своим горем. Были привлекательные, возле них крутились людские водоворотики. Безногий афганец у рыночных ворот с выпивающим лицом. Старик в битой молью ушанке и баяном с янтарными клавишами. Дуся. Скрюченный полиэмилитом парень. Дуся не имел пункта постоянной дислокации. Его возили по толкучке на основательной, как царский трон, инвалидной коляске. Дуся счастливо улыбался. Он пользовался успехом. В толпе то и дело возникал нечеловеческий, звериный крик неимоверной боли. Крик, венчающий затянувшуюся агонию. Крик, после которого уже ничего не бывает:

— Помогите, Помогите!!!

На Дусю оборачивались, и Дуся смеялся, заходился в восторге. Он был артистом этот Дуся. Но наряду с Дусей были и другие. Молчаливые дети с табличками. Они пугали. У них были косички и молочные зубики, но внутри они были отжившими свое стариками. Толкучка не боялась ни бога, ни черта. Когда появлялась милиция, толкучка не разбегалась, трусливо устраивая панику. Ни в коем случае. Она пропадала, смешивалась с гуляющей толпой и на время затихала. Всего и делов то. Ирма приближалась к рынку со стороны центральной площади. Улочка, по которой она шла, заканчивалась широкой горловиной. Рынок чувствовался уже здесь. У кафельного, омерзительно гладкого, как змеиная кожа, почтампта сидели на бетонной ограде группки растерянных женщин средних лет. Они торговали цветами и фруктами. Ничего от настоящих торговок не было в этих женщинах. Они никого не зазывали и ничего не предлагали. Они покорно ждали покупателей, покорно сносили их капризы, никогда не обвешивали и не обсчитывали. Скорее их можно было надуть и они ни за что не стали бы протестовать. Ведь наряду с цветами, вместе с бананами, апельсинами и фейхоа, они выносили на продажу и собственную жизнь. Бестолковую бывшую жизнь, давно вышедшую из моды. Народ стекался к мостику. Ирма энергично толкалась, попадая в общий ритм, пока не ступила на мостик. Тот закачался. Ирма замерла. Вздрогнула выкрашенная водяной разбавленной лазурью водонапорная башня на противоположном рынку берегу траншеи. Мост начала раскачивать чья-то невидимая, но обладающая исполинской силой, рука.

— Однако — успела произнести Ирма. Что хотела сказать она дальше, не услышали даже соседи, все поглотил, проносящийся с ревом под мостом, состав. По мере удаления поезда мост успокаивался. Ирма не стала ожидать, пока он успокоится вовсе, а сделав несколько широких шагов, ступила на твердую почву. Для начала она прослушала сольный дусин номер:

— Помогите, помогите!!!

Она оценила его на крепкую троечку. Ирма знавала Дусю в лучшие времена. От противного животного рыка кровь в жилах стыла по-прежнему, но в интонациях был несомненный перебор. Фальшивинка появилась в интонациях. Видимо, жил Дуся совсем не так плохо, как об этом кричал. У вороньего навсегда засохшего дуба, со снежной проседью на ветках играл на гребенке замшевый человек. На самом деле человека звали Дим Димыч. Замшевым его назвал Гасан Гасаныч. «Нужный человек. Он как кусок замши придает лоск всей этой богадельне». Правдивость наблюдения Гасан Гасаныча Ирма оценила тут же.

— Мурку давай. Купола режь — орали некие жлобствующие граждане. Дим Димыч растеряно разводил руками.

— Как можно. Люди же кругом.

Слов не хватало. Замшевый человек редко пользовался словами. Он начинал вступление к Севильскому цирюльнику. Обращался он со своим неказистым инструментом виртуозно. В морозном воздухе гребенка пела жаворонком: хрустально и трепетно. «Удивительно» — думала Ирма — «Прошло одиннадцать лет, а ничего не изменилось. Конечно, они постарели и Дуся, и Дим Димыч, но ведь все те же, словно, ничего и не было, словно я никуда не уезжала. Словно мой конец еще впереди, но я уже знаю о нем». Ирма вошла в раздвижные ворота с чугунными сломанными ребрами. Потянулись рыночные ряды под оцинкованными крышами. Народу прибавилось. Толпа выплюнула Ирму, как надоевшую жвачку, у белого кубика киоска с полу истертым названием: «Дешевые драгоценности». На крыльце ее ожидал Гасан Гасанович. Сразу же приложился к руке и просыпал щедро комплименты.

— Все та же хризантема. Пышное очарование и прекрасная загадка.

— Что вы — улыбнулась Ирма — Я уже практически пенсионерка. Все в прошлом.

— Не говорите так. — притворно ужаснулся Гасан Гасанович.

— Увы, но это правда.

— Позвольте мне, ленинградскому грузину и старому пауку не согласиться. Я знал многих и часто говорил не то, что думаю. Но здесь мне незачем что-либо скрывать.

— И все же позвольте мне с вами не согласиться — Ирма смотрела прямо в молодые блестящие глаза.

— Видите — расцвел Гасан Гасанович — Все та же хризантема. Неуступчивая и прямая. Внутри киоска, вернее небольшого павильона, царил искусственный полумрак. В стеклянных ящиках тускло светились броши, колье и кольца. Давнее увлечение Гасан Гасаныча. Из прохода, завешенного нездешним пейзажем из вьетнамской соломки, появилась Манана.

— Ирмочка, дорогая. Как я рада вас видеть.

Ирма ей не верила. Теперь Манана красила волосы, но во всем остальном сохранилась нетронутой. Внешняя комичность толстенькой домохозяйки на неуместных высоких каблуках и внутренняя расчетливость и холодность. Однажды, довольно давно, к Гасан Гасанычу приехали партнеры из соседней области. Их было двое: крикливых, пузатых, безголовых и с пистолетами. Гасан Гасаныч принял их за богатым столом. Манана обслуживала мужчин во время обеда. Гасан Гасаныч уповал на вино и разум. Партнеры давили на мозжечок. Грозили и запугивали. Речь шла о каких-то делах вокруг завода химического волокна. В ту пору ценились люди резкие, способные на необдуманный поступок. Гасан Гасаныч не был таким. Он умел и любил планировать. Ирма спокойно дожидалась своего часа на втором этаже. Но все пошло не так как задумывали. После первой перемены блюд, Манана была на кухне, где поспевали на медленном огне сочные манты. Один из приезжих припечатал Гасан Гасаныча головой к столу между бокалом с киндзмараули и тарелкой с охотничьим сыром посыпанным душистой кинзой. В висок Гасана Гасаныча уперся массивный люггер. Второй в это время встал в дверях, ведущих на кухню. Гасан Гасанычу внятно посоветовали, не дергаться и вести себя тихо. Он так и сделал бы, если бы не Манана. Она всадила второму кухонный нож прямо в правую почку, выхватила из поясной расстегнутой кобуры «макаров», и выстрелила точно в голову первому. Ирма успела только увидеть сильную пощечину, которой Гасан Гасаныч наградил Манану.

— За что вы ее? — вырвалось у Ирмы тогда — Она спасла вам жизнь. Это жестоко.

— Напротив, хризантема, я поступил слишком мягко — отвечал Гасан Гасаныч, оттирая кровавую росу с белоснежной рубашки и черной жилетки.

— Она видела мое унижение. За это она должна была умереть.

С той поры Ирма почувствовала, что Манана ее невзлюбила. Ирма совсем не подавала повода для такого отношения. Пожалуй, кроме одного. Она видела ее унижение. Эту пощечину Манана ей не простила. Они были в кабинете за вьетнамской соломкой. Гасан Гасанович и Манана присели на плюшевую софу. Ирма расположилась напротив в большом и мягком кресле. Вошел Курузак с подносом. Хилый человек с выдающимся носом и мягко-тревожными манерами.

— Рад снова вас видеть вместе с нами, Ирма.

— Как ни грустно, но ваше предсказание оправдалось. — сказала Ирма.

Курузак, расставляющий чашки с чаем, заметил.

— Профессионал всегда вернется к своему поприщу, а вы профессионал отменный.

Поставив чайник и тарелочку с мелкими песочными пирожными, Курузак отошел в тень. Он был казначеем Гасан Гасаныча и абсолютно преданным мамелюком. История была темная, впрочем (Ирма поймала себя на мысли) Гасан Гасанович притягивал именно такие истории. Когда то Курузак был другим и любил девушку. По-честному любил, а кроме этого был ревизором и проверял городской рынок, вотчину Гасана Гасаныча. Не то, что бы Курузак был особо бескорыстным или препятствовал деятельности Гасан Гасаныча. Но Гасан Гасанычу нужен был пример для устрашения, для демонстрации безнадежности всех попыток сопротивления. Девушка Курузака пошла и написала заявление об изнасиловании. Курузака посадили. Действительно ли был так болен отец, и срочно были нужны деньги. Действительно ли давно был другой. Этого Курузак не знал, а потом не хотел знать. В колонии ему пришлось бы туго. Такая статья, да еще и сам по себе не стальной характер, но у него появился таинственный покровитель. После освобождения Курузак прямиком направился к Гасан Гасанычу. Тот сказал ему:

— Вот я перед тобой. Я разрушил твою жизнь. Ты можешь убить меня, и будешь прав. Но сначала скажи за что? Ради кого? Ради той, что предала тебя, не задумываясь? Послушай, все мы щепки в этом мире. Ты для меня. Я для кого-то другого. Ты был там и видел, что человек значит для другого человека. Так. Пыль. Вор, укравший лишний кусок. Приятель, который бросит, не задумываясь. Ты был там, где все это обострено до предела, но, поверь, что здесь, под тонким слоем, таится то же самое.

— Где же спасение — прохрипел Курузак.

— По большому счету его нет. Но я могу тебе обещать одно. Если ты не предашь меня, я никогда не предам тебя.

Курузак и Гасан Гасанович не подвели друг друга.

— Чем же вы занимались все это время, милая? — спросила Манана, сделав несколько глубоких глотков.

— То тем, то этим. В основном пыталась забыть. — ответила Ирма.

— Да — вздохнул Гасан Гасанович — Поступили с вами некрасиво.

— Это в прошлом — сказала Ирма. — Теперь я снова в деле.

— Может быть, хризантема, хотите немного передохнуть? Мой дом в вашем распоряжении.

— Спасибо, я остановилась в «Мечте» этой новой гостинице. Меня все устраивает.

— Эта гостиница — поморщился Гасан Гасанович — Отчасти она виновна в том, что я пригласил вас сюда. Бередить воспоминания.

— Отнюдь. Я вам искренне благодарна. Иногда полезно расправиться со всякими воспоминаниями.

— Вы настроены так решительно? — Гасан Гасанович внимательно посмотрел на Ирму. Седой костлявый ястреб с прохладным сердцем.

— Только в той степени, в которой это не повредит нашему делу — ответила Ирма.

Через некоторое время Гасан Гасанович сказал.

— Я верю вам. Вы говорите искренне.

Он посмотрел на Манану. Та сразу же засобиралась.

— Была рада повидаться. Если что обязательно звоните.

Поцелуй Мананы был так же холоден, как и слова. Несомненно, Манана была в курсе всех дел Гасана Гасаныча, но приличия вынуждали ее покинуть место, где обсуждались чисто мужские дела. Она все узнает, но позже.

— Вы Дудилова помните, хризантема? — задал вопрос Гасан Гасанович.

— Вашего партнера? Конечно. Неужели он объект. Гасан Гасанович я давно не занимаюсь этим.

— Что вы. Теперь не такие времена. Пейте чай. Курузак изумительно его заваривает. Чувствуете тягучесть? Это признак благородных кровей. Да. Так вот в чем загвоздка, хризантема. У нас с Дудиловым, если так можно выразиться концессия на паях и полном доверии. Он на поверхности, олигархствует на благо города, я таюсь в подземельях и на поверхность выхожу только с наступлением сумерек. Все бы ничего, но последнее время я стал чувствовать неискренность с его стороны. Спинным хребтом чую, обманывает. Нет, не подумайте ничего плохого. Он не изменник. И в основном я ему верю. Гостиницу вот надумал прикупить через подставных лиц, а меня в известность не поставил. Еще там по мелочи. Понимаете мне нужно сильнее привязать его к себе, что бы он ясно представлял себе, насколько он слаб без меня. Тут я вспомнил о вас. Вы сделаете все четко и красиво. В этом нет сомнений.

— В чем будет заключаться моя роль?

— Наш общий знакомый из Москвы на днях вместе с сыном передаст деньги. Немного. Около четырехсот тысяч долларов. Но для Дудилова и они праздник. Продавцы отеля настаивают на немедленном заключении сделки еще в этом году. Свободных активов у Дудилова немного, поэтому эту наличность он немедленно пустит в ход. Выплаты будут производиться в несколько этапов. Нас интересует только первый. Это около миллиона наличными. Передача денег намечена на 31 число. Где еще уточним. Знаете, хризантема, я теперь король информации в этом городе. Знаю все и про всех. Курузак держит клининговое агенство. Лучшее в городе. Так что теперь через наших поло и рамо — мылов мы вхожи во все кабинеты. Выслушаем все в надлежащем виде. Вы будете должны подменить кейс с московскими долларами на такой же кейс с фальшивками. Дудилов расплатится с продавцами, в том числе и фальшивками. Те обязательно обнаружат обман. Они турки. У них ножевой удар идет впереди слов. Для решения проблемы Дудилов будет обязан обратиться ко мне. Я ему помощь, конечно, предоставлю, но с определенными гарантиями. Вот и все.

— А ваш общий знакомый не пострадает? Ведь подозрения Дудилова в основном падут на него?

— Ни в коем случае, хризантема. При передаче денег Дудилов обязательно их проверит, можете мне верить. Тем большим будет разочарование.

— Тогда он бросится искать предателя внутри своего окружения.

— Тем лучше. Ослабленный внутренними противоречиями противник, всегда лучше самого сильного союзника.

— Я думала Дудилов ваш союзник?

— Исключительно партнер, хризантема. Так же как и вы. Моих союзников можно пересчитать по пальцам. Манана, Курузак и мое понимание текущего момента.

«А ведь Курузака он отметил только потому, что тот здесь находится». — подумала Ирма — «В другой ситуации бросил бы не задумываясь, психолог».

— А что, если турки погорячатся. Потеряете партнера, Гасан Гасанович.

— Этого не будет.

— Почему вы исключаете такую возможность?

— Видно вы в хорошей форме, хризантема. Так настырны. Хорошо с вами как с партнером буду откровенен. Я с ними договорюсь. Они возьмут себе в качестве возмещения материального ущерба оставшиеся 600 тысяч настоящих долларов. Передадут их хозяину отеля, и бучи никакой поднимать не будут.

— А настоящий хозяин вы?

— От вас не скрыться, хризантема. Вы совершенно правы.

— Но ведь могут возникнуть совсем уж непредвиденные обстоятельства. — сказала Ирма.

Гасан Гасанович добродушно с полным ощущением силы ответил.

— Даже, если Дудилов наведет на моих турок пушку и силой заставит подписать контракт, у него ничего не выйдет. Подписывать такие документы, мои конфиденты, не правомочны. Как видите, я подстраховался со всех сторон.

Кузурак вышел из тени и разлил оставшийся в чайнике чай по кружкам. Гасан Гасанович поблагодарил его взглядом.

— И все же почему я? — спросила Ирма. — Вы могли бы решить эту проблему самостоятельно.

— Скажем так. Я перед вами в неоплатном долгу за то давнишнее дело. Вы могли сломаться и указать кому надо на наше знакомство. Вы этого не сделали. Я это ценю. Вы знаете, мне почему-то казалось, что вы давно порывались приехать в город, чтобы расставить все точки над «и». Но не решались. Вам нужен был толчок, который убрал бы всякие моральные препоны. Такие вещи не прощаются, хризантема. Я предоставляю вам возможность полностью, до копейки рассчитаться с прошлым. И, кроме этого, неплохо заработать.

— Хорошо — сказала Ирма — Я принимаю ваше предложение.

Довольный Гасан Гасанович откинулся назад.

— А что, Курузак. Там где-то была бутылочка. Манана от меня прятала. С юбилея. Помнишь, Дудилов подарил. Давай-ка ее сюда любезную. Приговорим ее за его здоровье.

С Гасан Гасанычем Ирма распрощалась только через час. Она уже направлялась к шаткому мостику, чтобы покинуть рынок, когда ее внимание привлекло необычное зрелище. Посреди небольшой интересующейся толпы стоял мальчик, навскидку, лет десяти. В одной руке он крепко держал обычный складной велосипед с аистом на руле. Другой рукой он прижимал полную бутылку шампанского.

— Ты сначала сам попробуй — недоверчиво говорил кто-то из толпы.

— Без обмана дяденька — отвечал мальчик. — Велосипед самый обычный. Кто проедет на нем вон до того дерева, где Дим Димыч стоит. Получит бутылку шампанского.

— Сам попробуй, охломон — недоверчиво отвечали из толпы — Дураков нашел. Скрутил небось руль. Что мы без глаз.

— Подержите, тетенька — попросил мальчик Ирму, передавая ей шампанское. — Разойдись народ. Смертельный номер.

Мальчик оседлал велосипед. Руль действительно свободно вращался. Это обстоятельство никак не могло позволить не то, что ехать на велосипеде, но и вести его за собой, было затруднительно. Тем не менее мальчик доехал до Дим Димыча и вернулся назад под радостный перезвон велосипедного звонка. Толпа ахнула.

— Правила просты — теперь мальчишка диктовал свои условия — Проехаться, не касаясь земли. Заключаю пари, что никто этого не сделает. Ставлю бутылку шампанского. Принимаю равноправную ставку. Цену бутылки.

Дай-ка попробую. Держи сопляк. — русоголовый крепыш снял с себя дубленку, бросил ее на снег и сунул несколько мятых бумажек мальчику.

— Прямо держитесь, дяденька.

— Другого кого поучи, сопличелло. А нас не надо. Готовь шампанское.

С этими словами крепыш сильно закрутил педали, пошел юзом и смачно грохнулся на землю. Выбираясь из-под велосипеда, под язвительные смешки, крепыш не был так самонадеян как раньше.

— Давай еще.

— Ставлю шампанское. А вы?

— Здесь двести, ты жертва свинки.

Не в этот раз, ни в последующие пять у крепыша ничего не получилось. Он падал спиной, скользил по снегу разгоряченным лицом. Велосипед вцеплялся в него, и он смешно дрыгал ногой, пытаясь отцепиться. Наконец донельзя раздосадованный последним падением, он схватил мальчугана за шиворот.

— Говори секрет, гаденыш. Иначе на куличики разберу.

— Что вы, дяденька — извивался в его руке мальчишка. — Я же ездил.

— Отпустите мальчика — вмешалась Ирма.

— Иди отсюда, короста — выругался, не глядя крепыш. Сегодня был явно не его день. Так иногда случается. За что не возьмешься, все валится из рук. С крепышом дело обстояло именно так. Другое дело Ирма. Уж, если запустит куда руки, то только держись. Через мгновение крепыш стонал от невыносимой боли, пытаясь вырваться. Ирма крепко держала его между ног. Воспользовавшись свободой, мальчуган вскочил на велосипед.

— Постой — позвала его Ирма — Я хочу с тобой поговорить.

— Не сейчас тетенька. Я потом вас найду.

— Как? Ведь ты меня не знаешь.

Мальчишка победно показал ей мобильный телефон. Он вытащил его у нее, когда передавал бутылку.

— Ах, ты — от неожиданности Ирма выпустила крепыша, и тот незамедлительно бросился на нее с кулаками. Шаткий мир под рыночными небесами воцарился только через несколько секунд. Для этого Ирме пришлось полностью сконцентрироваться на солнечном сплетении своего противника. Такое напряжение было вознаграждено. Крепыш затих на земле по меньшей мере минут на пять. Этого времени мальчугану хватило вполне. Ирма смогла лишь увидеть, как велосипед заворачивает на проспект Космонавтов.

Перед тем как вернуться в гостиницу, Ирма прошлась по магазинам, отметив их необычайную дороговизну и наблюдая предпраздничную суету. Тихой сапой, неслышно и коварно вползал приближающийся праздник в город. Как дустом засыпал конфетти, все лазейки и выходы, отрезая пути к бегству, манил трусливым дрожанием серебряного дождика, пеленал по рукам и ногам мишурой серпантина и обязанностью делать подарки. Особенно неистовствовали его верные жрицы — домохозяйки. Женщины — частично бальзаковского возраста. Частично потому что только некоторые части их тел полностью соответствовали этой прелестной возрастной категории. К чести этих дам следует добавить, что не всегда это был только макияж. С фанатичным блеском в контактных линзах метались они от прилавка к прилавку, выделывая изящные па ногами, одетыми в модный в этом сезоне целлулоид и не модный, но вечный целлюлит. Атмосфера праздника сгущалась, грозя в самом ближайшем времени разразиться снегопадом пожухлых апельсинов, затяжными ливнями шампанского и извержением густой лавы салата Оливье. Ирма наблюдала это воочию. Она вернулась в гостиницу, когда начало смеркаться. Знакомого швейцара уже не было, но портье был все тот же. Он встретил ее приветливо.

— Вам понравился наш город?

— В нем много забавного. — ответила Ирма. — Он не похож на другие города.

— Все гости отмечают, что он имеет собственное, не похожее ни что другое лицо.

— Не буду оригинальна. Я соглашусь с ними. Кстати, чуть не забыла. На днях приезжает мой сын. Я думаю, это не создаст никаких проблем. Он поживет со мной какое-то время.

— Понимаю. Хотите встретить праздник в кругу семьи.

— Вы даже себе не представляете, как вы близки к истине — ответила Ирма портье.

Глава 3

СТРЕНОЖЕННЫЙ АРГАМАК

Гоня холод, Запеканкин вышагивал по чуть спрыснутому девственно чистым снегом перрону. Дойдя до края, он на мгновенье замирал, вглядываясь в черную глухую пасть, скалившуюся синими и красными огнями семафоров, круто оборачивался и шел назад мимо застывших фигурок. Ветра не было. Его поглотила вечерняя морозная мгла. Надвигающаяся ночь пожирала город медленно, растворяя в себе и здания, и людей, и хлесткие монотонные удары вагонных сцепок на запасных путях были шумом ее неумолимых челюстей. Исчез вокзал, оставив после себя лишь тонкие, словно палочки для коктейлей, столбики света, напоминавшие, что когда-то он был здесь. Он слился с тьмой, и тьма приняла его, укрыла своим покровом. Запеканкин шел по декабрьскому вечеру, и следы его подбирала ничем не брезгующая, приближавшаяся ночь. Ночь — время, когда исчезает само время. Ночь — мерило человеческого страха и искренности. Ночь — бесконечное существование всего, что по животному правдиво и чувственно. Ночь— белый день человеческой натуры.

Поднятый воротник настывшего кожаного плаща больно жалил голые щеки. Но Запеканкин не опускал воротник. Он боялся потерять последний барьер, сдерживающий натиск вкрадчивой и настойчивой обольстительницы ночи. Боялся раствориться в ней и полностью отдаться окружавшему его равнодушию. Около получаса назад, если верить огромной капле с циферблатом, что угрожающе нависала над входом в зал ожидания, готовая рухнуть в самый неподходящий момент, Запеканкину было чудо. Невидимый молоточек серебряно прозвенел на невидимом ксилофоне бравурные маршевые такты и явился голос. Голос спешил за покупками и в детский сад, сердился на затянувшийся рабочий день, а потому был предельно сух и сдержан.

— Пригородный дизель-поезд ожидается на 3 путь с опозданием на 10 минут.

Явление голоса заметил не только Запеканкин. На перроне начались разговоры, скользнула пара-тройка шуток, замелькали сигаретные светлячки. Все обратилось в слух и приготовилось к встрече. Сверху, наблюдая человеческую доверчивость, мудрые, мохнатые от мороза звезды снисходительно улыбались. Торжественно прошествовали первые десять минут, прошли вторые, тяжело переваливаясь через деления, брели, пошатываясь, третьи, а вожделенной электрички все не было. Запеканкин быстро шел по перрону, стыдливо пряча глаза. Звезды хохотали вовсю. Наименее стойкая часть встречающих давно переместилась в вокзальное помещение, где принялась в неимоверных количествах поглощать одноразовый чай и резиновые, после микроволновки, пирожки или уселась в пластиковые кресла удобно вытянув ноги, судачила с соседями или уткнулась в газеты и журналы или выстаивала у прямоугольного щита электрического расписания, прикованного к расписанному лазурью и строительным золотом вокзальному потолку, пытаясь постичь магию постоянно меняющихся цифр и букв. Судорожно проглатывались пирожки и чай, наспех пережевывались газетные столбцы и журнальные обложки, а в головах острым топориком засела одна мысль «Когда же? Когда?». Для оставшихся коченеть на перроне этого вопроса не существовало в принципе. Уйти? Признать поражение. Ничуть не бывало. Идти на вокзал, а потом возвращаться. Нет уж. Дураков ищите в другом месте. Несомненно, это были твердые люди. Демонстративно отвернув шись от наглых обманщиков часов, они смотрели прямо перед собой, иногда косясь на недостойно суетящегося Запеканкина. Такие люди не могли задаваться трусливым вопросом «Когда?». Единственное, что могли себе позволить эти скульптуры самообладания и памятники упрямства это робкое, но непробиваемо справедливое «Зачем же? Зачем?» В четверть десятого, когда на часах появились драные плутовские усишки, а руки напрочь примерзли к карманам, Запеканкин решил сбежать. Пятясь задом, он нащупывал обледеневшие ступеньки, ведущие прямиком с перрона в душное вокзальное тепло. Запеканкин почти добрался до самого верха лестницы, так и незамеченный стоиками, когда вновь явился голос. Он не радовал оригинальностью.

— Пригородный дизель поезд ожидается на третий путь с опозданием на 10 минут.

На голос люди обернулись, отдавая дань скорее привычке, чем вере. Позорная ретирада Запеканкина была замечена стоиками. Петру ничего не оставалось, как понуро брести на постылый перрон. Часы остановились, готовясь преодолеть очередную десятиминутку. Запеканкин, насупясь, стоял на перроне. Он опустил воротник, и ночь принялась за него, стирая со своего идеального фона его неправильные очертания. У звезд начиналась истерика. Вдруг, вдалеке раздался, непонятно откуда взявшийся рык смертельно раненного слона. Рев приближался, заставляя насторожиться. С запада на небо прыгнуло крохотное карманное солнце. Светило приближалось степенно и плавно и теперь казалось, что эти затравленные и жалобные звуки издает сама ночь, удивленная и уничтоженная таким скорым появлением своего неизменного победителя. Наконец прожектор во лбу электрички достал рассеянным светом перрон и находящихся на нем людей. Недотроги двери на фотоэлементах выпустили из вокзала жидкую струйку, моментально растекшуюся по перрону.

— Во-он. Во-он. В первом вагоне рукой машет.

— Да не вижу. Где?

— Деточка, помаши рукой папе. Не моей шляпкой, а своей ручкой, растяпа.

— Лысый. Вместе. Лы-сый. Мы здесь. Здесь.

— Петр Никандрыч. Петр Никандрыч.

— Чего орешь. Здесь я.

— Все равно не вижу.

— А чернота с грохотом и стуком рождала все новые и новые синие с белым позументом вагоны. Электричку в последний раз сильно тряхнуло, швырнуло назад и вперед, со змеиным шипеньем разошлись вагонные створки и…

— Да не стойте на проходе. Что за люди дайте ж сойти.

— Вон. Во-он он. Сашка. Мы здесь.

— Хоть убейте не вижу.

— Внучок-то. Петр Никандрыч. Внучок то наш как вырос.

— Дайте-ка расцелую.

— Не понимаю я Софья Петровна вашей сентиментальности.

— Внучок зачем же с бабушкой так.

— Значит прижимайся ухом. Сначала ко мне, а потом рванем к Марго на чачлык. Не поверишь, она так постарела.

— Ба-а-тю-уушки ж мои. Сделается же такое. Ну не вижу я, не вижу.

Запеканкин бегал от одного вагона к другому, натыкаясь на хаотичный беспорядок из ручной клади и целующихся парочек. Устав изображать собаку, потерявшую хозяина, Запеканкин занял позицию у головы состава и принялся терпеливо ждать. Меж тем оживший на время перрон умирал. Подхватив поклажу, люди спешили покинуть негостеприимную полоску асфальта, скупо припудренную снегом. Продвинутые и обеспеченные направлялись к стоянке такси, бедные или прижимистые к автобусной остановке, наивно полагая, что их там тоже встретят с распростертыми объятьями. Когда перрон опустел совершенно, а Запеканкин начинал подумывать о том, что снова что-то перепутал, из ближайшего к нему тамбура послышались звуки борьбы. Звуки нарастали, пока не оборвались визгливым фальцетом.

— Да отстань ты.

Вслед за этим из тамбура вылетели два дряблых дорожных баула и приземлились рядом с Запеканкиным. Не давая Запеканкину передышки, вслед за баулами на истоптанный перронный снег вывалилась роскошная переливчатая шуба на черно-бурых хвостах. Какое-то время Запеканкин рассматривал свалившееся чуть ли не на голову добро. Баулы, как и положено баулам, вели себя самым надлежащим образом. Они не пели и не плясали, не рвались с наглыми жалобами к начальнику вокзала. Как и положено настоящим баулам они недвижимо стояли на месте. И все равно было этим баулам, где стоять. Здесь или на багажной полке. Но шуба. Шуба повела себя иначе. Она начала шевелиться. По шубе пробежало дрожанье и поднатужившись она разродилась парой крепких, с квадратными носами, коричневых ботинок. На этом неугомонная шуба не остановилась. Что-то рвало и тормошило шубу изнутри, пытаясь вырваться наружу. Новорожденные ботинки по мере сил участвовали в этом процессе, ожесточенно скребя асфальт каблуками. Прошло еще какое-то время и к внутреннему тормошению, добавились глухие стоны. Что-то новое шло в этот мир. Неизведанное что-то. Запеканкин подумал о бегстве от взбесившейся шубы, когда стоны усилились многократно, а из шубы проклюнулась голова в взлохмаченных жгуче-смоляных кудрях.

— Антоша— удивленно выдавил из себя Запеканкин.

— Tu as raison, mon cher ami. Tu as raison— вдобавок ко всему, невообразимая голова разговаривала по— французски.

От законного обморока Запеканкина следующее утверждение странного существа с шубейным туловищем.

— На вашем месте, молодой человек, я бы помог девушке подняться.

Запеканкин согласно повернулся и пошел по перрону.

— Черт. Запеканкин ты куда — начала сердиться голова.

— Девушку искать — честно признался Запеканкин.

— Олух. Я говорю, помоги мне.

Поднявшись, Антон Фиалка с шумом втянул воздух.

— Холодно — определил Антон. Из шубейных недр была извлечена жесткая стетсоновская шляпа, украшенная у подножья тульи акульими зубами. Посадив шляпу на затылок, Антон схватил Запеканкина за руку и потащил за собой.

— За мной Петр.

Упираясь, Запеканкин несмело трепетал.

— Антоша. А как же … — и оглядывался на забытые баулы.

— Гражданин. Ваши вещи — в проеме тамбура показался синий железнодорожный мундир.

— Себе возьми. Вместо штрафа — не оборачиваясь, крикнул Антон.

На стоянке такси Антон придирчиво оглядел представленный ассортимент и остановил свой выбор на пышной, но в рамках, темно-зеленой Ауди-100. Под стать машине был и таксист. Смурной дядя, налитый железной боцманской полнотой.

— Куда едем друг? — хищно улыбнулся таксист.

Антон смерил его презрительным взглядом.

— Je ne comprend pas.

— Понял. Француз? — спросил таксист у Запеканкина.

Петр хотел ответить, но его перебил Фиалка.

— Чужеземец — туманно объяснил он— Горького 8 пожалуйста.

Машина завелась и, осторожно расталкивая другие такси, начала выбираться на дорогу. Из неисчерпаемой шубы Фиалка извлек немаленький кейс с кодовым замочком и с трудом перебросил его Запеканкину на заднее сиденье. Потом повернул в свою сторону зеркальце и небрежно взбил рассыпавшиеся волосы. Из массивного портсигара с монограммой, Фиалка достал нестандартно длинную сигарету, постучал ей по крышке и блаженно закурил. Таксист поглядывал на Антона и понимающе улыбался.

— Чего ухмыляешься дед — спросил Антон— Покурить хочешь. На. Рекомендую. Мало что эксклюзив, так еще и действительно бездна удовольствия.

Таксист отрицательно покачал головой и продолжая улыбаться, коротко сказал, объясняя для себя все.

— Столица.

— А с чего ты взял, что я из столицы. — недоуменно спросил Антон. — У меня что на лбу написано?

— Видно — отвечал хитрюга.

— Откуда?

Таксист, неприступная крепость, улыбался, презрительно покачивая головой. Антон начал заводиться. Он повернулся вполоборота, поджав под себя ногу.

— Нет ты ответь. С чего ты взял, что я из столицы.

— Видно— на приступ непокорная крепость отвечала просто, но эффективно. Кипяточком.

— Откуда — штурм продолжался.

— Видно.

— Я спрашиваю откуда?

— Видно — ряды бойцов редели, иссякло продовольствие, но крепость держалась. Запеканкин с интересом наблюдал за возникшей перебранкой. Привыкший к чудачествам Фиалки он ничему не удивлялся. Раз в два месяца Фиалка ездил в столицу и всегда возвращался какой-то новый. Зачем он ездит туда этот человек без прошлого, появившийся в городе, как чертик из табакерки пару лет назад? Объяснение: «у меня на Москве папа» устраивало непривередливого Запеканкина полностью. Несомненно одно, с каждой новой черточкой, с каждой новой надстройкой в свой многоэтажный характер привозил Антон назад и самого себя целиком, в сути своей энергичного, эксцентричного и глубоко противоречивого. А баталия продолжалась.

— Ты мне можешь сказать. Да оторвись ты от своей баранки. Откуда ты это взял.

— Видно.

— Видно?

— Видно. — каленые ядра и горючие стрелы сыпались на головы мужественных защитников. По приставным лестницам ползли разъяренные орды завоевателей, зажав в зубах кривые сабли и прикрыв жирные, отъевшиеся в несправедливых набегах спины, круглыми кожаными щитами. Но на смену погибшим мужьям и отцам вставали гордые жены и дочери. И крепость держалась. Ни слова упрека, ни мольбы о пощаде. Фиалка замолчал. Отвернувшись от таксиста, он делал короткие и глубокие затяжки, демонстративно смахивая пепел мимо пепельницы. Молчание затягивалось. Зная Фиалку, Запеканкин ожидал бурю. Он физически осязал, словно пальпировал, клокочущее, бурлящее естество Антона. Но первыми сдали нервы у таксиста.

— Павлины в курятнике. Все кобенитесь.

— А-а-а — радостно заверещал Антон— Попался, маримоя зализанная.

Через вырытый подземный ход, тайно и коварно, ворвались в ослабевшую от голода и многомесячной осады крепость завоеватели. Торжествовали на покоренных пепелищах. Пировали на обугленных костях. Три дня и три ночи продолжался необузданный грабеж.

— Попался. Попался. Попался. — восторженно пел Антон.

А на утро третьего дня опьянение триумфа сменилось тяжким похмельем быта. С побежденными нужно было, как-то жить. Отвеселившись, но все еще всхлипывая, (смех из Антона выплескивался как нежный балтийский прибой) Антон примиряющее похлопал таксиста по плечу.

— Ты дедун, вот что. Ты не расстраивайся. Я тебе одно скажу. Не все про нас ты знаешь.

— А я тебе, столица, второе — ответил неуступчивый таксист — Тут и знать ничего не надо. На вас глянешь и все. Павлины. Они павлины и есть.

— Я делаю вывод, что шуба моя тебе не понравилась — расстроено сказал Антон — А ведь стиль. Элегантно. Последний писк так сказать.

— Во-во за этим только и гонитесь. Как бы соответствовать, а пуповину с землей порвали. Вот и летаете неприкаянные.

— А у тебя как вижу, все утрамбовалось. Живешь гладко и пьешь сладко. Семья, дача и внуки пошли?

— Внучка.

— Я и говорю. Гараж построил, дачу под последний венец подвел, и монтировка у тебя имеется.

— А как же. В любом деле без нее родимой никуда. Где надо кому надо мозги вправить.

Следующую часть пути они провели в молчании. Правда иногда Антон удивленно вздрагивал и говорил сам себе «Подумаешь монтировка» А Запеканкину просто было хорошо. Ему хотелось ехать вот так, слушать Антона и таксиста философа. Вдыхать бензиновый воздух с домеском лесного дозедоранта от маленькой сосенки, что болталась на проволочке рядом с таксистом. Изрядно намерзшись на перроне и теперь очутившись в блаженном тепле, размягченный им до возможности остро чувствовать некоторые самые важные по его мнению моменты, он был благодарен за это Антону. Ему и в голову не могло прийти, что предыдущими страданиями он обязан именно Фиалке. Нет. Запеканкин, на свою беду, мог только благодарить. Таксист плавно выжал тормоз.

— Приехали, столица.

— Что? Ах, да Уже приехали?

— Горького 8.

— Слушай, дедун — говорил Фиалка, пытаясь нашарить в своей бескрайней, как песнь ямщика, как скучнейшее полотно ненецкой тундры, шубе бумажник. — Дай на инструмент твой глянуть. Веришь. Спать не буду, если не погляжу на него.

— Чего на нее смотреть. Монтировка как монтировка.

— Покажи а? Я тебе денег приплачу.

— Столица, столица — вздохнул таксист. Он сунул руку между креслом и рычагом ручного тормоза и извлек оттуда монтировку. С восхищением принял ее Антон.

— Надо же так вот ты какой. Жизненный стержень. Альфа и Омега. Слушай, продай а?

— Чего удумал. Мне самому нужна — таксист потянулся за монтировкой. Антон тут же спрятал ее в шубу.

— Продай. 50 долларов дам.

— Смеешься ты, столица. Это за монтировку.

— Ты себе еще найдешь — Антон приобнял таксиста и настойчиво засовывал ему в нагрудный карман деньги.

— Э-э, бог с тобой бери — наконец согласился таксист.

— Спасибо, дедун. Ты даже после первого раза не был так счастлив как я сейчас.

— Это из-за монтировки что ли?

— И не только — Фиалка интимно склонился к таксисту — Ты мне дедун сразу понравился.

— Но, но ты это — таксист отстранился, вжимаясь в дверцу.

Антон подвинулся вслед за ним.

— Ты не обижайся, дедун. Всегда будут нужны, такие как вы и такие как мы. Чугунный закон равновесия и мира. И мы вам будем нужнее, чем мы вам.

— Как это — спросил озадаченный таксист, несмело пытавшийся снять руку Антона со своего плеча. Антон не поддавался.

— А на ком вы будете срывать свою злость? — шептал Антон, все теснее прижимаясь к таксисту — Если что-то не будет получаться. Единение с землей штука тонкая, а вдруг что-то не получится. Мы тут как тут. О-па встречай нас. Поливай грязью. И вам хорошо и нам не сладко.

Со стороны было забавно наблюдать, как Антон играл обольстителя. Жестокого, перешибающего все препоны. Так бесформенная в полнеба туча наползает на легкое барашковое облачко с одной целью: смять, покорить уничтожить. И таксист потерялся. Гипнотизируемый неистовым Антоном, он превратился в пухленькую (и куда девалась боцманская полнота) беленькую монашку, трепещущую в руках властного и распутного андалузского идальго.

— Единственное, что может нас спасти — сверкнул глазами Антон — подарить единение, избавить от вековой классовой вражды неудачников и счастливцев. Дать недостижимую гармонию отношений, не опошленную постылой рутиной бытия. Подарить нам Эдем, где босые ноги и утренняя прохладная роса, воспринимаются не как что-то противоестественное, а данное высшими силами необходимое благо. Где фиговый листок всего лишь деталь костюма, а не лицемерный фетиш, привлекающий злое слюнявое внимание к простоте, превращающейся в похоть. И это единственное, затасканное, но все еще великое и недостижимое в своем забвении, пересыпанное нафталином чувство. Это…

— Что? — затравленно шепнул таксист.

— Это. — Антон двумя руками охватил шею таксиста. Теперь их лица были совсем рядом.

— О-о-о — простонал Антон — Любовь. — наконец выдохнул он. Антон произнес это слово так, словно им пробил плотину, сдерживающую могучий поток, теперь выпущенный на свободу. Внезапно Антон открыл рот, высунул язык и развязно пощекотал напряженный потный лоб. Таксист был раздавлен. Он начал тихонько подвывать.

— Любовь — страстно шептал Антон, отодвигаясь — Любовь, мой милый. Только любовь. Проказник не удержался и послал таксисту воздушный поцелуй. Потом осторожно открыл дверцу и коротко приказал Запеканкину.

— За мной Петр.

Они подходили к подъезду, когда из покинутой ими машины раздался одинокий крик. Крик был настолько одинок в этом мире, что редкие прохожие даже не обернулись, а еще быстрее заспешили по своим делам. Но Фиалка и Запеканкин остановились. Таксисту удалось стряхнуть Антоновы чары. Децибелы его обиды и гнева достигли ушей Антона и Петра.

— Какая мощь — сказал Фиалка — Вот уж действительно флаг на ветру.

— Шалава — загибался таксист — Убью тварь.

— Может быть пойдем, Антоша — тронул Запеканкин шубейное плечо. — Вдруг бросится.

— Не бросится. Я предусмотрел такое развитие событий и отобрал у него уверенность — отдвинув полу шубы, Антон показал Запеканкину черную головку монтировки похожую на змеиную головку. В подтверждение слов Фиалки машина завелась и сердито заурчала. Они наблюдали как машина уносила своего разъяренного хозяина, исчезая в городских хитросплетениях.

— Уверенность — совсем нелишняя вещь в наше время, Петр — изрек Фиалка, поигрывая монтировкой. Он широко размахнулся. Пролетев по изогнутой параболе монтировка вонзилась в один из сугробов, что росли в палисаднике у дома Фиалки. Покончив с кодовым замком, Фиалка отворил железную дверь и впустил Запеканкина в парадное. Они прошли мимо прожорливых почтовых ящиков, их открытые щели напоминали рты вечно голодных птенцов и начали подниматься по лестнице. Антон Фиалка презирал лифты.

— Я проецирую на них синдром спичечного коробка и понимаю, что все намного хуже. У стандартной спички всегда имеется шанс сгореть, но сгореть отдельно, по-своему изогнуться и во всю ивановскую. Закупоренные в остановившемся лифте, мы не имеем такой возможности. Извини, никто не подвинется. Коллективно и бессознательно полетим в метафизическую реальность. А я не хочу коллективно, не хочу бессознательно. Я читал Ницше, я грыз Хайека, в конце концов, я могу нижней губой достать до кончика носа. Кто еще так может? Вообщем, боюсь я лифтов, если честно.

Врожденная толика хрипотцы ничуть не уродовала низкий с удачно поставленным тембром голос Фиалки. Напротив она придавала ему неповторимый шарм и обаяние. Запеканкин не всегда вполне отдавал себе отчет в том, что говорил Фиалка. Немудрено было запутаться в дебрях фраз, терминов, аллегорий и метафор, куда не задумываясь бросал Антон Петра. Но слушал Фиалку Запенканкин всегда с удовольствием. Если Антон своими речами упивался, то Запеканкин, что называется, пил их мелкими обжигающими глотками, как круто заваренный с ноздреватой пенкой кофе, ощущая вкус, но не понимая способа приготовления.

— После довольно продолжительной разлуки мы видимся с тобой не более трех четвертей часа, а я успел преподать тебе два урока, два наблюдения, две ситуации обхождения с таким гибким и ускользающим из рук ваятеля материалом как человек. Поверь Запеканкин, было бы грустно считать, что ты, я, остальные — система, расчерченная таблица, где все давно известно и понятно. Наши деяния и наши чувства рациональны и запрограммированы. Гнев, милосердие, справедливость гордыня и чревоугодие — объясняются как химические реакции. Алкалоиды, вступают в реакцию с не алкалоидами, женятся, живут и расходятся. И эти песчинки, эта плесень, видимая только под микроскопом, имеет надо мной власть. Надо мной. Мне грустно это осознавать, Петр. Пусть это и правда. Но я не хочу такой правды. Удивительно. — брезгливо фыркнул Антон будто угостившись какой-то неприятной гадостью. Тысяча лет цивилизации и к какому мы пришли выводу. Все зависит от микроба. Бр-р. Противно слышать. Петр. Пойми и поверь, жестоко не хочу я быть вскипятившейся кастрюлей с серой накипью страстей. Мы рождены, мне кажется, для большего. Потому и в общении я полагаюсь не на так называемые примеры и выписки из ученых талмудов. Мое оружие — это природное, доставшееся от предков чутье. Я не упертый догматик и не схоластик. Я — эмпирик. Поскальзываясь на банановой кожуре эксперимента, я смело иду вперед, торя свой путь. Здесь я остановлюсь и обращусь к антропологии, чтобы разъяснить мою позицию более подробно. Ты позволишь мне Петр?

— Да-да Антоша — Запеканкин очнулся от нирванического состояния полнейшей прострации, в которое он погружался всякий раз как Антон начинал разглагольствовать. Они поднялись на шестой этаж и стояли перед незакрытым переполненным мусоропроводом. Фиалка не обращал внимания на мерзкий запах. Где-то далеко, в другом измерении, гудел лифт и пищали от натуги его провода. Из квартир доносились голоса и музыка. Накладываясь друг на друга они создавали ощущение другого еще более мерзкого запаха. Это невозможно было объяснить, но Запеканкин чувствовал именно так. У него начала кружиться голова.

— Я польщен — сказал Антон и они двинулись дальше. Запеканкин облегченно вздохнул.

— Итак, мы живем в интереснейшую эпоху Петр. В эпоху, когда в идеально совершенную и идеальную, казалось бы навеки законченную цепочку, созданную титаническими усилиями Спенсера и Дарвина. В цепь человеческого роста, а это единственная научная схема, таблица, цепочка, которую я признаю, настойчиво вторгается новое звено. Его еще никто не видит, никто не бьет тревогу, но оно рядом, оно практически здесь. Да. Да. На смену морально и физически устаревшему хомо сапиенсу грядет новый зверь. Хомо макина. Что такое робот, Петр — внезапно спросил Фиалка.

— Ну-у — протянул Запеканкин — Железяка.

Отчасти согласен. Чапек, чешский писатель, впервые введший это понятие, думал так же. Но давай разберемся. Возьмем так сказать продольно, а не поперек. В сути своей робот машина, созданная для исполнения ряда функций. Робот-домохозяйка. Робот-космонавт и политик. Единственное чего у них нет — это возможность изменить свою судьбу. Во всех фантастических произведениях роботы бунтуют, набравшись человечности и стремятся как одержимые повесить на себя тяжкое ярмо свободы выбора. Значит, заканчиваю я робот — это не железная рука как ты возможно думаешь. Робот — это железные мозги. Что же происходит сейчас. Достаточно пристально взглянуть. Происходит непоправимое превращение человека в робота. Наши мозги вместе с понижением процентов по потребительским кредитам получают все больше железа. Мы лишаемся выбора Петр. Мы выбираем только то, что предлагают, но мы не знаем, кто формирует предложение, а значит наше мироощущение, Петр.

Вот тебе еще цепь. Семья-школа-армия-вуз-семья-работа-смерть. Прямая, до кислоты дорога. Можно оригинальничать в смене отправных точек: смерть-армия школа семья или школа вуз армия смерть работа. Можно перемещать их до бесконечности, но это не изменит сути. Дорога выбранная нами прямая. На зигзаг осмеливаются лишь единицы. Мы поем осанну техническому прогрессу. Мы считаем, что облегчили себе жизнь, но усложняем ее нашим потомкам. Им придется бунтовать, чтобы снова стать людьми. В этом вижу прогресс, в отрицании смертельной традиции. А роботехника после этого тупиковый процесс. Но верю. Верю — внезапно загрохотал Антон — Горит еще Прометеев огонь. Пламя его не погасло. — бросал с вызовом Антон, обращаясь к закрытым квартирам, к электрощитку и Запеканкину. — Наша задача, mon frХre отыскать его. Освободить инстинкты и дать им гореть так как они того пожелают. Затухнуть или разгореться синим пламенем. Теперь — продолжил Антон, когда немного отдышался — вернемся к тому, с чего начали. Где мои ключи? Вот. Открой, пожалуйста, Петр. — он протянул Запеканкину ключи — И передай мне кейс. Благодарю. Я взял двух людей: разных по возрасту, положению и достатку. Поставил в равные условия. Первое: баулы и синий мундир. Приснопамятные баулы. Это мое поражение. Признаю. Разбит в пух и прах. Но это и моя победа — воскликнул Фиалка. Вера моя напиталась и приобрела большую силу. Я все отвлекаюсь. Ты прости. Ты сожалеешь о баулах, а я горжусь синим мундиром. Как крушил я его, как травил. Что таксист. Так жалкий мазок ремесленника. А мундир? О, это скала. Мы провели с ним три часа. Три часа терзал я его. «Ваш билет. Нет у меня билета. Штраф пожалуйста. Пожалуйста. В валюте не принимаем. Сходите. Не сойду. Не трогайте меня я вас укушу» — Фиалка рассмеялся, вспоминая происшедшее. — А ты говоришь баулы. Тапочки возьми… Как обычно на прежнем месте. Какой же ты бестолковый. Шубу мою повесь. Тра-та-та. Вот мы и дома. Запеканкин переобувался, а Фиалка уже кричал из ванной, заглушая шум воды. — У него, наверное, жена на группе, сын оболтус и дочь проститутка, а как крепок. Как крепок. — восторгался Фиалка. Он появился из ванной с полосатым махровым полотенцем. Вытирая шею, лицо и волосы Фиалка продолжал говорить.

— «Ваши вещи» Сталь, скала, булат. Больше скажу Петр. Когда я вижу таких людей, мне хочется жить. Понимаешь. Очень хочется. Второе. Таксист. Это дело чести Петр. Уж очень он самоварен. Сам себя в столпы общества записал. Затих в своей железобетонной программе. Внуки и монтировка. Пришлось подкинуть в топку дровишек да изрядно пошуровать кочергой, чтобы наш огонь разгорелся. Но ведь разгорелся. Петр. Сколько раз говорить. Не бросай свой плащ на пол. Есть вешалка. Не бойся, вешай рядом с моей аристократкой. Ничего с ней не станется, если повисит с твоим разбойником. Тем более что мезальянсы стоит приветствовать. Они так горячат кровь, а Петр?

— Наверное, Антоша.

Запеканкин стоял посреди прихожей, не зная, что делать дальше. Фиалка не пригласил его пройти, а сам он не осмеливался сделать это и теребил взлохмаченные концы своего радугового шарфа. В квартире было жарко, и Запеканкин покрылся тонкой противной пленочкой пота. Ему ужасно хотелось почесаться, но он не знал, как на это отреагирует Антон.

— Ты еще здесь? — спросил Антон. Он разбирался с хитрым замочком на кейсе — Дуй в маразум. Засыпай пельмешки. Сегодня будем веселиться.

Трехкомнатная квартира была переделана Антоном под «многофункциональное жилище». Квартира располагалась в бывшем горкомовском доме. Здесь все и потолки, и комнаты, и соседи были надлежащего калибра и размера. На этом вся прелесть ее для Антона заканчивалась. «Она досталась мне в отвратительном состоянии» — говорил Антон — «Пришлось засучить рукава и усердно помолясь, приняться разбирать завалы» Насчет завалов Антон привирал, но потрудиться ему действительно пришлось, подгоняя улучшенную еще гэдээровскую планировку под себя. В комнате, в обычных квартирах прозванной детской, Антон безжалостно содрал обои и штукатурку, обнажив кирпичную силикатную кладку. Отправившись в ЖЭС на встречу с почтенным председателем М.Р. Бесолбасовым, Антон добился права заложить кирпичом ненужное ему окно. Это стоило Антону непринужденной беседы, где каждый из собеседников прекрасно понял другого, плохо заклеенного конверта и энной суммы. В момент передачи взятки Антон не удержался и щелкнул действие потайным фотоаппаратом.

— Для шантажа — бесхитростно признавался он позднее Запеканкину. Уничтожив окно Антон получил четыре замечательные кирпичные стены. Скудная дизайнерская аскеза была разбавлена талантливой выдумкой Антона. Посередине он установил круглый стол с вырезанной сердцевиной. В сердцевине находилось модное офисное кресло и бархатный торшер на барельефной бронзовой ноге. На столе стояли два недремлющих компьютерных ока, факс, принтер и древний Ремингтон. Оригинально Антон подошел к хранению собственной библиотеки. Две сотни томов уместились на полках, что в два ряда были набиты по окружности стола. На лакированную крышку были наклеены фетровые полоски, обозначавшие стороны света. Это вносило нужную частицу порядка. С севера на восток шла энциклопедическая литература. Солидные толстяки в тускло-красных значимых переплетах, знающие про всех и про все. БСЭ, соседствовала с МСЭ. К последней прижималась худосочная, но с претензией РСЭ. С востока на юг строгие шеренги крытой пылью классики. Весь Чехов и Булгаков. Немножко Достоевского и Толстого. Для поддержки нужной формы Пушкин, Лермонтов, Некрасов, Фет и Тютчев. С зюйда на вест, и с веста на норд стояли «рабочие лошадки». Так Антон называл литературу постоянного потребления. Самуэль Беккет и христианский экзистенционалист Бердяев, немытый Буковски и элегантный до порока Оскар Уайльд. Литературные экзерсисы современного постмодернизма и грустный от всего этого Лорка. Маяковский, Чейз, Локк, Фукуяма и Чаянов. Иванов и Дон-Аминадо, печальный лебедь от эмигрантской сатиры. Ни ранжира, ни правил, ни этикета. Вповалку, зачитанные до дыр, а значит счастливые. Универсальный стол назывался яблоком. Когда Фиалка, утвердясь в офисном кресле, работал — червивым яблоком. Комната получила название — Келья. На вопросы по поводу интерьера, более всего напоминающего тюремную камеру, Антон отвечал так.

— Первое, что приходит на ум при виде этой пустыни — чувство незавершенности. Чего-то недоделанного, что необходимо тут же исправить, подчистить, починить, достроить. Гибнут отвлекающие рецепторы, и в келье властвует мысль, творчество так нужное для плодотворного труда.

После детской-кельи переделке подверглась спальня. Стены и потолок были задрапированы легкой струящейся тканью. На полу лежал пушистый исфаханский ковер, созданный скромными пальцами восточных женщин. Примерно половину пространства занимала готическая высокая кровать с шелковым балдахином. Залу Антон оставил без изменений, напичкав нужной для представительства мебелью.

— Мои деловые партнеры — люди, отягощенные достатком и рядом заплесневелых табу. Я уважаю их за профессионализм и не хочу пугать их консерватизм. Я смиряюсь с этим, без головы влезая в конформизм. Зала стала называться «Необходимая комната» Из главного в ней были бар с неисчерпаемыми запасами. Пятиконечные коньяки, марочные вина, фигуристые водки, ликеры для любителей смешать голубой кюрасао и ржаное виски. В компактной морозилке — ванночки со льдом и бутерброды в целлофановых пакетиках. На журнальном столике стояла открытая коробка сосисочных сигар и соломка дамских сигарет. Веером лежали мужские глянцевые журналы, словно в предбаннике любой парикмахерской. Каждый кто утопал в вольтеровских с шелковой обивкой креслах, кто потягивал пахнущую клопами жидкость, кто вдыхал пьянящий аромат пота и слез счастливых от незнания собственного несчастья кубинских мулатов не мог не подумать.

— А хозяин с достатком. Дом полная чаша. Для начала с таким можно иметь дело.

Санузел, который Антон совместил с ванной комнатой, звался незатейливо «Приют странника». А вот кухню Фиалка задумал как филиал римских пиршественных собраний. Он не гнался за размахом лукулловых пиров (слишком выпирала бы карикатурность). Он попытался схватить атмосферу, дающую усладу телу и духу. Парчовые лежанки с успехом заменяли две г-образно поставленные софы. Стилизованный под самовар кальян давал необходимую дозу релаксации. Ответом на разнообразное меню гурманов в тогах стал под завязку набитый нехитрой закуской холодильник. Антон не мог обеспечить свои пиры в равной степени образованными и сластолюбивыми гетерами. Те вымерли как класс задолго до его рождения. Но приходили веселые девы. У дев не всегда шла декламация. Они не могли свободно рассуждать о значении «протос» в становлении кинической школы, зато знали такие штучки-дрючки, что все остальное им благосклонно прощалось. На кухне Фиалки варилось необычайное интеллектуальное варево. Собеседники сходились в жарком споре, ожесточенно ругались, отстаивая свои позиции, ругались, порой дело доходило до прямого рукоприкладства, мирились. Важна была не сама цель, часто она была просто недостижима, и удалялась все дальше и дальше с каждой выпитой рюмкой и каждым кальянным вдохом. Важен был способ достижения призрачного итога, общение с неординарными людьми. Маразум пропустил через себя всю городскую богему. Чтобы в полной мере ощутить то, что творилось в Маразуме, приведем кусок разговора. Он состоялся несколько лет назад. Присутствовали.

Савраскин — В старину он был бы менезингером. Шлялся бы по Европе с пустой холщовой сумкой и вселенной под пыльным бурсачьим рубищем. Сейчас же стряпает афишки для кинотеатра да помаленьку пакостит администратору Шайбе. Умен. Иногда не в меру говорлив. Скорее играет в богему, чем таковой является.

Гуз — Собственно за все платит. Деляга средней руки. Пролетарий от бизнеса. Долго останавливаться не будем. Описан характер ярко и выпукло. См. например («Мещанин во дворянстве» худрука КорТеатра, засл. арт. Франции Мольера).

Архип Инконю — престарелый хиппи с серебристой гривой. Противоречив, как мужская рука под женской блузкой. Все хочет уйти из дома, а дома то и нет. Оттого пьет. Страшно пьет. Без литературных преувеличений. Страшно.

Ланселотов — выживший из декаданса. Служит в какой-то фирме. По оптовой части. Чиновничает от зари до 17 00. По выходным отливает стансы и оды во славу Коктебеля. Так собственно себе ничего особенного, но менеджер иногда возьми да и рявкни пятиалтынной заносчивостью.

Таня — тогдашняя подруга Фиалки, соответственно красива и соответственно уже устала. По ходу действа не говорит. Видны лишь «банкетные формы» и живая голова. Дело в том, что Таня спит. Но спит на коленях Фиалки, а значит волей-неволей, но принимает участие в разговоре.

Антон Фиалка — самодеятельный режиссер, предложенной вашему вниманию пьески. Обладает исключительным правом прекратить представление в любое время по собственному желанию. Правом этим не злоупотребляет.

Запеканкин — неотъемлемая деталь каждого произведения, где нет-нет да проскользнет добро.

Место действия: маразум. Стол покрыт клеенчатой «прошлой» скатертью с химическими цветами и резким неистребимым запахом. На столе — хаос: тарелки, бутылки, окурки при оскорбительно чистой пепельнице. Запеканкин у плиты. Творит пельмени в алюминиевой кастрюльке. С одной стороны стола — Гуз, приложился локтем в тарелку. Рядом Инконю прижался к кальяну. На другом углу Ланселотов, в центре Савраскин. Фиалка чуть в стороне, на софе с Таней на коленях.

Фиалка — Давайте, Савраскин. Только сжато кройте.

Савраскин — Други, истина открылась мне.

Ланселотов — Что же это не томите.

Инконю (отрываясь от кальяна) Наверняка, очередная пылесосия.

Савраскин — Философия, милейший Инконю. Именно философия. Если угодно хребет человеческой науки.

Гуз (смачно отрывая шкурку с колбасы) Это почему же? (голова Тани переходит в легкое пьяно).

Ланселотов — Коля не томи. Что же ты открыл.

Савраскин — Не бог весть что, конечно. Так зарядка для ума. Но все же, други. Дихотомия. Для Запеканкина грубо дихотомия — противопостовление. Для Гуза — дихотомия это как день и ночь. Так вот дихотомия святость — грешность неверна. Святость есть грех. То есть быть святым грешно.

Инконю — Забористый у вас кальян Антон. Непростой. Мозги, как ветром сдуло.

Савраскин — Архип вы не ослышались. Я сказал то, что сказал. Быть святым грешно.

Инконю — Блефуете?

Савраскин — Помилуйте. При полной козыри, какой блеф.

Инконю — А глаз туманится… Что ж тогда извольте вскрываться.

Савраскин — Извольте. Для начала. Ланселотов. Что есть святость?

Ланселотов — Безгрешность.

Савраскин — Принимаю как отправную точку. Ланселотов. Что грешно?

Ланселотов — То что не свято.

Савраскин — А что же свято?

Ланселотов (ликующе) — То что не грешно.

Инконю — Вот она родненькая. Пиковая, подленькая. Признайтесь Савраскин крыть нечем. Теперь если вы честный человек. Пуля в лоб. Гроб да поп.

Саввраскин — Без сомнений так бы и сделал, если бы вместе с вами качался в стылом купе до станции Однодумкино. Но по счастью висельника билет имею совершенно в другой конец, а посему…

Гуз — Что посему?

Савраскин — Прекрасно Гуз! Вы ловите мои мысли. А посему предлагаю вздрогнуть. Гуз выпишите мне 126 капель.

(Гуз наливает. Все выпивают, включая Фиалку, исключая Запеканкина и Таню).

Инконю (закусив соленым огурцом) Предлагаю еще.

Ланселотов — Неужели не распробовали?

Гуз — Куда не распробовал. Седьмая уже.

Инконю — У вас может и седьмая, а я через девятую перевалил. Считайте. У Илоны Арарат, добавьте обеденный дринк у стекляшки на пьяном углу. Да пиво. Ну пиво, мы как благородные люди в расчет не берем. Вот и считайте.

Ланселотов (с подковыркой) А вы бухгалтер.

Инконю — Я алкоголик. Простой алкоголик. Живу несбывшейся жизнью, и Гуз… перестаньте быть Гузом, будьте человеком.

(Гуз снова наливает. Все, кроме Запеканкина и Тани, выпивают).

Савраскин — Вернемся к нашим баранам. Что, имея ввиду последние события становится сделать все труднее.

Ланселотов — Вы отказываетесь сражаться.

Савраскин — Ничуть ни бывало. Сначала о казуистике и каз… дальше каждый может продолжать в меру своего понимания.

(Гуз всхлипывает и смотрит на Ланселотова).

Савраскин (замечая) Об этом и речь. Ланселотов скажите мне только честно, словно я Велемир неприкаянный. Вы денежные знаки в период юношеского созревания у матери из ридикюля тырили?

Ласелотов — Честно признаться был грех.

Савраскин — Был грех, вы сказали. Симптоматично. А я вот не тырил.

Инконю — Был грех.

Савраскин — С точки зрения принятой морали делал ли я грех?

Ланселотов — Нет.

Савраскин — Стало быть, я свят?

Ланселотов — Позвольте.

Гуз — Лихо вы это его подковырнули.

Савраскин — Спасибо. Знали бы вы Гуз, какие я подлюганчики Шайбе своему устраиваю… Так вот значит все не так прямолинейно как вы сказали Ланселотов. Значит святость есть не просто жизнь без греха. Так бы от ангелов некуда было бы деться. И дома они и на работе и в вытрезвителе последнюю рубашку со слезами снимают. А поговорить то и не с кем.

Инконю — Так что же по-вашему святость?

Савраскин — Я в поиске… Гуз? Но на кое-что набрел.

(Все выпивают).

Савраскин — Глядите от чего иду. Все чего хотим мы. Это ублажить себя. Но ведь бог одел на душу тело не в подарок, а в наказанье. Так согласны ли вы с тем, чтобы прийти к святости следовало бы для начала разделаться с телом.

Ланселотов (уже влюблено) Абсолютно. Помните, я читал вам. «Мычащее туловище — эпихонтова грусть».

Савраскин — Замечательно. Школьный бант вам на кадык, халат на босу ногу и вперед на скалы, читать дурным голосом бушующим волнам: «Внемлите мне сыны Израилевы».

Ланселотов (с чувством) Вы не любите Хлебникова?

Савраскин — Скажем, остерегаюсь.

Инконю — Очень он на чертушку, на Карла Маркса похож. Словами, бородой. А это согласитесь, настораживает.

Ланселотов — Если вы еше раз… Я вас.

Савраскин — Спокойней, господарищи. Допустим. Тяжело мне. Устал. Все вокруг в скорлупе. Нет ничего, что правда. Скорлупа — все. Шелуха — сущность. Бежишь, бежишь — глядь и сам в коросте по уши. Тесть с мигалкой — ай, молодца — а дрянь у колен. Место которого не достоен — сочтемсу — за пупок зацепилась. Мышиная возня — знаете наш директор — сердце щекочет. И наконец. Финал. Жена в мехах, сын в Оксфорде. У меня две мигалки. Чувствуете две. И плыву я пароходом по Волге — матушке реке. Дерьмо изо рта выплевываю, иначе захлебнусь, но кажется наслаждаюсь.

Гуз — Непонятно совсем. Курбам-байрам какой-то. Но две мигалки… Это знаете. Привилегия. Это и пешеход не помеха, а новое слово в дорожном строительстве.

Фиалка — Молчите Гуз. Здесь такая макрель пучеглазая из глубин поднимается.

(Голова Тани подпрыгивает на коленях Антона. Запеканкин тоже с интересом прислушивается к разговору).

Савраскин — Продолжим. Итак, первым делом устав от мира перекрещиваю грудь веригами, на шею вешаю гири и пудовый крест. Когтями рою землянку. Удаляюсь, вообщем. Согласны, что первый этап постижения святости пройден?

Инконю — Так же определенно как святость Мадонны.

Ланселотов — Какой именно?

Инконю — Любой.

Гуз (чернея) — Но у нее дети.

Савраскин — А у другой был сын. И что это что-нибудь доказывает.

(Фиалка смеется. Голова Тани прыгает. Запеканкин конфузится.)

Инконю — И все-таки. Вот вы в симпатичном склепике жуете тараканов. Потягиваете дождевую воду.

Савраскин — Первую неделю безусловно так и наслаждаюсь. Мысли светлые, козявочки противные. Но в конце-концов и хлебушка захоцца. А семья. На кого я их оставил. Ведь как не возьми, а существа мы социальные. Мало ли что мы себе не навыдумываем, что никому не нужны. Наше место в общественном здании всегда останется нашим местом, кто бы его не заполнил. Еду нам носить надо. Загибайте пальцы. Откровения наши выслушивать тоже надо. А что все это как не грех. Как не преступление против предопределения, каждого ведущего по его пути.

Фиалка — Это спорно, Савраскин. Вы сами понимаете.

(Запеканкин опорожняет кастрюлю с готовыми пельменями в супницу, начинает раскладывать их по тарелкам).

Гуз — Запеканкин, что же это ты брат Ланселотову больше положил. Я считал.

Запеканкин — У вас хоть и меньше, да больше. Посмотрите они же все разные. Антоша, я свет выключу. Утро уже.

Фиалка — Запеканкин — ты как всегда в точку.

Инконю — И то верно. Ваша теория, Савраскин, хороша, если вы свое поведение объясните этим.

Ланселотов — Размахнулись на гору, а насыпали холмик.

Савраскин — А и черт с ним. Зато размялись. Гуз. Давайте отходную.

(Занавес).

Пока Запеканкин занимался хозяйством, Антон прилег на софу. В домашней обстановке он преобразился. Пропал вызов, и появилась задумчивость. На нем был, домашний, до колен, верблюжий халат с узким копьевидным вырезом. Он закинул руки за голову и что-то мечтательно напевал. Антону было около 30. Время, когда многое осталось позади и ох как много еще предстояло пройти. В фигуре Антона присутствовала малая толика ленивой рыхлости. Он не был красив или уродлив. Скорее неуловим. Пронзительно черные, как только что отпылавшая головешка, цыганские кудри и круглое белое, как луна в пору рассвета, лицо. Дремучие, хвойные лапки бровей и свежая майская зелень в глазах. Непокорный выступ подбородка и едва обозначенные скулы. Запеканкин представлял Антона как фантастический, инопланетный пейзаж предвечерней жаркой степи. Истлел ковыль. Бесхарактерное размытое солнце плавит и насилует беззащитно распластанную под ним землю. На выцветшем небесном ситце облака зависли как дирижабли. Пустота вокруг бессмертная. По степи неуклюже скачет стреноженный аргамак. Остановится. Насторожит церковные луковки ушей. Собьет въедливую мошкару, плотно обсевшую берега его лиловых озер. Тонко сыграет золотой бубенчик, затерявшийся в такой редкой для его племени нестриженной гриве. Обмякнут измочаленные путы. Передохнет аргамак. Струной натянутся путы. Тишину расколет топот. Скачет аргамак, как гусеница страдает на ветке, скачет.

Фиалка откупорил флягу с черной головкой, покрытой акцизным платком. Зная Запеканкина, закрыл ему донышко. У себя на палец остановился у краев.

— Давай Петр за встречу — он ковшом сгреб рюмку и поднес ее ко рту. Часто заходил кадык. Запеканкин немного пригубил из своей рюмки и скривился.

— Пельмешки у тебя знатно получаются — говорил Фиалка — Магазинные, а как у бабушки. Перчику бы еще.

Запеканкин метнулся к плите и вернулся к столу с перечницей в виде гриба.

— М-м-м — протянул Антон, отведав перченой пельменины. — Вообще гламур. По-второй.

Кондиции Антон достигал всегда быстро, а после второй его и вовсе отпустило.

— Истерзан я Петр — жаркий халат душил Фиалку. Судорожными движениями он разбил копьевидный вырез — Думал отдохнуть там. С друзьями встретиться. Отдохнул. Как под асфальтоукладчиком полежал. Клерки нами правят Петр. Клерки. Нет, кто спорит. Они вполне уместны и нужны — Фиалка совсем забыл о Запеканкине и подливал только себе. — где-то внизу или посередине. Подписать бумажку, заполнить анкетку, вести документацию, бегать за сигаретами и кофе. Но там. За облаками у трона и рядом должны быть самородки. Мы бедны Петр не потому что у нас их нет. Мы бедны, потому что не понимаем, что они у нас есть. С другой стороны — Фиалка горько усмехнулся — что с нас взять, если мы летаем только за компьютером.

Фляга стремительно пустела. Фиалка все больше багровел. Запеканкин мягко заметил.

— Не все же такие, Антоша.

— Все Петр — смятый окурок точно лег в зеленого стекла пепельницу. Фиалка доверительно наклонился к Запеканкину. — Я тебе больше скажу. Все хакеры начинают с порносайтов… У каждого в шкафу свой скелетик имеется. Но не каждый может признаться в этом. Я не могу. Поэтому и выбираем глазурью размалеванных гипсовых исусиков. Когда же исусик разобьется, то там ничего не окажется или того хуже. Выползет гадюка или крыса выползет с толстым гадким хвостом. — у Фиалки подозрительно задергалась челюсть. — Тогда мы клеймим его. Мерзавец такой. Мы всегда это знали. Но мы не такие, а сами между делом свои шкафики проверяем и ключи от детей прячем. А с самородка, что взять? На виду он, потому что чувствами живет. Подлецом не будет, внутренний университет не позволит. Боимся мы таких. Поэтому и странные они чудики. Отодвигаем их на край. А под клеркоподобных ложимся и радуемся.

Фиалка замолчал. Он оперся на кулак и, свесившаяся прядь его волос коснулась стола. Початая сигарета дымилась в пепельнице. Тянулся сложный беловато-серого оттенка дымок. Вспомнив, Антон брал сигарету, затягивался и бессильно бросал ее обратно. На холодильнике бешено, как пульс марафонца, тикал будильник.

— Открой форточку, Петр — произнес Фиалка.

Запеканкин подошел к окну. В маразум стремительно ворвалась ночь, плеснув в лицо Петру случайными снежинками. Запеканкин быстренько прикрыл форточку, не позволив ночи овладеть маразумом с наскока.

— Антоша, я поставлю чай? — спросил Запеканкин. Фиалка согласно кивнул головой. Из круглой конфорки появились жадные голубые огоньки. Запеканкин наполнил чайник водой и поставил его на плиту. В фарфоровый заварочный чайник с жирным лебедем на боку бросил две столовые ложки пахучего с бергамотом чаю.

— Слушай Петр. Что это я все о себе да о себе. Ты то как? Чулюкин собака не допекает? Ты скажи, Петр, мы его сразу приструним.

— Что ты, Антоша. Совсем нет. — Запеканкин покривил душой и спрятал это за озабоченностью. Чайник закипал. Сняв чайник с огня, Запеканкин залил кипятком заварочник. Закрыл крышкой, оставив воду бушевать в тесноте, выжимая все соки из чайных гранул.

— Кстати Антоша — Запеканкин подошел к столу. — Я хотел тебя попросить. Если не… Конечно, я понимаю, скоро праздник и это накладно Но все-таки — Запеканкин как всегда буксовал, перед тем чтобы что-то попросить. — … Даже не знаю с чего начать… Стыдно.

— Ой, Петр. Что топчешься? Работа нужна?

— Да — смело рубанул Запеканкин и испугавшись собственной смелости поспешно добавил — Если тебя не затруднит, конечно.

— Не затруднит. Подыщем.

— Спасибо тебе Антоша.

Фиалка плеснул остатки из фляги в рюмку. Запрокинув голову, он вылил в себя рюмку и поставил ее на стол.

— Все. Спать хочу. Проводи Петр. Хандра одолела.

Пошатываясь, Фиалка встал, и голова его оказалась над табачными полями. Льющаяся в приоткрытую форточку ночь не смогла их разрушить.

— Зачем тебе деньги Петр — Фиалка опирался на плечо Запеканкина. Они вышли из маразума и пошли по короткому аппендиксу-коридору.

— Это… Знаешь, Антоша… Все странно так получилось — начал мямлить Запеканкин — Она даже не знает.

— Не начинай, Запеканкин — скомандовал Фиалка — Кто ничего не знает. Рожай быстрее.

Запеканкин потупился.

— Девушка, Антоша.

— Что? — Фиалка строго взглянул на Запеканкина — Какая девушка?

— Я не знаю — честно признался Запеканкин.

— Так. Петр. У тебя появилась девушка. Забавно. Познакомишь.

— Я хотел тебя просить об этом. — вырвалось у Запеканкина — В смысле я хочу сказать, то есть. Ты же знаешь, у меня вряд ли получится. А ты такой.

— Какой?

— Такой как надо — нашел нужные слова Запеканкин. Они были в спальне. Фиалка устроился на кровати, Запеканкин, склонившись под тяжестью балдахина, укрывал его одеялом.

— Решим этот вопрос Петр — Фиалка зевнул. — Без промедленья. Петр, кейс подай мне.

Запеканкин не понял, показалось ему или было все на самом деле. Выложенное атласом нутро кейса все было в деньгах. Ладных зеленых кабанчиках, перетянутых бумажными ленточками. Фиалка довольно цокнул языком. Он закрыл кейс и повернулся, сжимая его в объятьях.

— Спокойной ночи, Петр.

— Спокойной ночи, Антоша.

Было бы не верным представлять себе Антона Фиалку этаким себялюбцем, наслаждающимся ролью духовного гуру. Это не правда. Трагедия Антона заключалась в том, внутренние качества заставили его покинуть избранный круг владельцев мира, тех самых клеркоподобных, но те же внутренние качества не позволяли ему прибиться к кругу тех кто ходит по земле. Антон Фиалка был человеком, обитавшем на стыке, и в Запеканкине, может быть напрасно, Антон чувствовал родню. Антона ругали за высокомерие и равнодушие, но как были бы посрамлены все обвинители, если бы увидели, чем занимается Антон ночами, кусая до боли губы. Как удивились бы они, эти правдоискатели, непризнанные изобретатели новых человекоспасений, так высмеиваемых Антоном. Ибо Фиалка тоже спасал человечество, творил свою правду ночами в желтом пятне одноногого торшера.

Запеканкин погасил свет и плотно затворил за собой дверь. Он вернулся в Маразум, убрал опустевшую флягу. Вымыл рюмки и супницу. Протер стол. Медленно, смакуя, выпил чай из красной, заляпанной белым горошком, кружки. Он долго мялся, не решаясь войти. Искал себе оправдания и не находил. Все это выглядело довольно некрасиво, но он должен был это сделать. Чтобы понять. Темнота кельи завораживала. Боясь ненароком задеть что-либо, Запеканкин опустился на корточки. Дополз до яблока. Перемахнул через стол в сердцевину. Подстраиваясь, под ним прогнулось модное кресло. Взобравшись рукой по барельефной ноге, он щелкнул выключателем. За викторианским тяжелым бархатом таинственно, как из лесной чащи, вспыхнул огонек. Запеканкин пододвинул торшер ближе к себе и желтое пятно его света, падало прямо перед ним. Между книгами Запеканкин нашел картонную коробку для обуви. В коробке оказалась папка, а в ней пачка листов плохой с опилками бумаги. Листы были насажены на рогатку скоросшивателя. Посреди первого листа блекло, очевидно на Ремингтоне, было набрано: «Компендиум моих-немоих мыслей». Свои откровения Антон не доверял хитроумной иностранной машине, наверное, справедливо полагая, что идею нельзя закатать в пластик компакт-диска. Хотя на той верхушке айсберга, которую Фиалка показывал Запеканкину, он был умелым хакером. Взламывал электронные сейфы, ломал пароли, создавал программы. Трудился, не покладая мышки. Тем и жил. Так считал Запеканкин. Теперь перед ним лежал другой Антон. Потаенный. Обрезая уголок первой страницы, бежала срывающаяся карандашная надпись: «Не смотря ни на что, Бог остается Богом. Не потому что всемогущ, а потому что беззащитен». «Религии мира основаны на добре — разбирал Запеканкин округлые, как баранки, девичьи буквы — Но добро религий выборочно, направлено на последователей и оборачивается прямой противоположностью для иных. Великий плотник учил — Не эллина, ни иудея в царстве Божьем. Но царство Божье скала неприступная, а что оставили его толкователи на время восхождения? Крестовые походы, сан-бенито и костры инквизиции. Крестись и обретешь блаженство. Но добро не запатентованный тюбик для крема, добро — универсальное понятие и принадлежит всем и получается всеми без платы. Добро религий — не настоящее добро, искусственное, человеческое. А где же божье? Может оно дремлет в каждом, где-то подспудно. Добро одного индивидуума слишком мало, но что если сделать вытяжку? Нужен вирус. Вытяжка? Что-то с ДНК. Кандидат есть. Химическая формула…» Бред. Бред. Город Солнца. Сам же смеялся. Но это шизофрения, но кто сказал, что это отклонение?

Запеканкин читал долго. Если раньше он испытывал перед Антоном благоговейный трепет, то теперь это был поистине религиозный экстаз. Глубоко за полночь покинул он келью. Прошел в прихожую, снял плащ и улегся под вешалкой, накрывшись плащом. Сон его был коротким и беспокойным.

Глава 4

ПРЕМНОГО БЛАГОДАРЕН

Корнет Хацепетовский-Лампасов, пышноусый красавец в его величества псковского драгунского полка мундире с аксельбантами, оторвался от оживленной стайки таких же как и он отчаянных бездельников и подошел к Альберту.

— Балами балуетесь, милостивый сдарь? — от улыбки на правой щеке корнета вздулся сабельный шрам, щедрый дар одного мюратовского рубаки, полученный корнетом в деле у Фонтенбло. — И то верно, что в Тетюшах своих медведем сидеть — продолжал корнет — к тому же Анастасия Пална сегодня особенно хороша. В регодансе лебедем плывет, земли не касаясь. Юдифь пышногрудая, право слово. Жаль оценить некому, Альберт Петрович. Так сказать пробу поставить. Ха-ха-ха.

— Вы забываетесь — бледнея, но пытаясь сдержаться, ответил Альберт _ Анастасия Павловна замужняя женщина, а ваши шуточки оставьте для конюшни. Лошадям. Там им место, как, впрочем, и вам.

— Это оскорбление, сударь — шрам разгладился и налился лиловой угрозой.

— Нет, сударь, дружеский совет.

— Вы забываетесь.

— Отнюдь. Я ничего не забываю и ничего не прощаю.

— В таком случае — корнет, маг дуэльной рапиры, рисующий за обедом так от нечего делать на стене пистольными выстрелами собственный вензель, подобрался и сухо, словно шпорами звякнул, сказал. — Буду рад на деле проверить ваше утверждение. Честь имею.

— Честь имею.

Альберт вошел в зал, освещенный сияньем тысяч свечей, вправленных в хрупкие ажурные люстры. У входа вежливо раскланявшись, он обогнул островок из муслиновых пасмурных платьев, не скрывающих морщинистых шей и плеч. Островок сразу же пришел в движенье: затрещали страусиные веера, сгоняя пудру с впалых костлявых и обвисших жирных грудей.

— Смотрите. Сам Гробочинер.

— Кто же это?

— Как? богач. Только что из-за границы. сто тысяч дохода.

— И крестьян не меньше, душечка.

— Наверняка женат.

— Вообразите холост.

— Ах, жених.

— Что ты, мать моя. Бога побойся. Он, в Парижах своих, с такими знался, а ты ему Розалий своих толстомясых втюхиваешь. Мне Степан Федорыч рассказывал. Там дома такие: одни девки непотребные живут. Полнейшее ню.

— Ну?

— Не ну, а ню. Голяком значит по-французски.

— Чего на свете не придумают. Одного не пойму. Откуда твой Степан Федорович?

— Ой. Он на нас смотрит.

Альберт и вправду оглянулся. Его привлекла музыка, струящаяся сверху. Деревянные колонны, крашеные мраморной краской под «греков», держали решетчатую галерею, опоясывающую большую залу. Именно оттуда, из одной из галерейных ниш, из-за драпированных аккуратно причесанных занавесей лилась божественная гармония. Итальянский кочевой оркестрик, задержавшийся в провинциальной глухомани по причине финансовых издержек, начинал вступление к мазурке. Стойкая оловянная фигурка дирижера с поднятой вверх палочкой замерла. Навсегда обожженное аппенинским солнцем и вдохновеньем ренесансных титанов лицо казалось отрешенным. Но палочка вздрогнула и фигурка задвигалась. Не машинально, словно насилуя самое себя, а яростно и безжалостно, в первый ряд к самой себе. Именно так, как и следует дарить притихшей толпе настоящее искусство. Альберт заторопился. Он окинул взглядом овальный зал и присутствующих и тут же увидел их. О, эти глаза. Агатовый блеск авантюры. Приятного времяпрепровождения. А может чего-то большего? Чего так настойчиво искал Альберт а придворных салонах, на светских раутах, в родовитых домах и безвестных борделях. Пресыщенным, все повидавшим и все испытавшим Чайльд-Гарольдом считали его окружающие. Он без труда подчинялся и носил маску брезгливой скуки с гордостью. И лишь с собой, когда оставался один и глядел на лохмотья пламени, горевшие в камине, когда не по-светски держал за поясок фужер с любимым божоле, а на муранском хрустале плясали огненные блики, он признавался сам себе.

— Коряв. Коряв ты братец. Ладно бы ноги кривы или горб какой, а то ведь внутри. Там не исправишь.

Но была надежда. То слабеющая, то вновь набирающая силу, как огонь в любимом камине. Любовь все исправит. Поможет, наставит на путь, если не истинный, то хотя бы на путь. Со скрежетом и натугой ввинчивался он в новое знакомство, а получив отпор, напоровшись на колкие, злые, или хуже того покорные, неумные и тяжелые взгляды, бомбардируемый словами презрения или тупой бездарной тоски, он отползал в угол, зализывал раны и ждал, ждал… Альберт пересек бальную залу по диагонали, остановился, протянул руку и произнес.

— Анастасия.

— На раскрытую ладонь Альберта легла розовая ручка в прозрачной занавесочной перчатке. Княжна Уруцкая, прелестнейшее двадцатилетнее создание, милостиво разрешало Альберту сопровождать ее в туре мазурки. В томленьи Альберт совсем не заметил, что не добавил «Пална», что приличествует при обращении к замужней даме. Это досадное упущение, не замеченное Альбертом, замечено было другими. Мужчины и женщины, бывшие рядом с графиней, понимающе переглянулись и заулыбались. их взоры, не сговариваясь, обратились почему-то за колонны, где в относительном полумраке стоял карточный стол и какой-то старик в бордовом с черной искрой фраке, именно в эту минуту отчаянно вистовал, судя по напряженным мешкам выпученных в карточном азарте желтоватых глаз. Но что до этого Альберту? Он прикасался к ней. Держал юное тепло, может наконец, любви? Сейчас, повторяя заученные танцевальные выверты, между этими фраками и рюшами, шаркающими по шахматному вощеному паркету, он собирался сказать ей то, что может подарить ему сладчайшую муку истинного не надуманного чувства. собирался сказать, но проснулся. Альберт Гробочинер сел на кровати, по-бычьи мотая головой, изгоняя обрывки сна. Короткие тычки в спину не прекращались.

— Я проснулся — раздраженно произнес Альберт. Серафима завернулась в теперь полностью ей принадлежащее одеяло, как бабочка в кокон. Альберт помахал ногами. В домашних без задников тапочках он прошлепал в ванную комнату и уперся руками в края умывальника. Из зеркала на Альберта смотрело стильное лицо с кольцующей подбородок и губы бородкой. Произведя разрушения на подзеркальной полочке среди кряжистых флакончиках в рыцарских шлемах-пробках. Отвинтил голову широченному оруженосцу-кнехту и синей жидкостью сполоснул лицо. Оно посвежело и запахло морской прохладой. Альберт почистил зубы. Бросил на зубья расчески желе ароматного геля и оформил пробор. У трюмо в спальне Альберт застегнул пуговицы и поднял ворот рубашки, собираясь повязать галстук, и снова ожил недосмотренный сон. Разгоряченные после мазурки, Альберт и его дама подошли к инкрустированному пентагонному столику. На нем стояли надменные бокалы на тонких ножках. В бокалах под пенной шляпкой дремала соломенная вдовушка Клико. Пригубив для вида шампанское, Анастасия сказала.

— Нас оценивают Альберт Петрович.

Альберт увидел молодого человека фо фрачной дорогой паре и рыжеватыми волосами, поднимающихся над головой как крем, выдавленный на вафельную трубочку. Молодой человек нахально лорнировал их.

— Что вы скажете о нем Альберт Петрович.

— Мне кажется его фрак намного умнее его.

Анастасия с легкой ноткой неудовольствия заметила.

— Вчера у Тирсовых вас ждали Альберт Петрович. Было довольно мило. Надин с мсье Жюлем партию на клавикорде составили. «Терпким лобзаньем ланит я касаюсь» Люберецкого шедевр. — грассируя произнесла Анастасия — Балуев новый роман написал. Представляете за пять дней накропал. Говорит: с урожаем кончили. Мертво поместье, заняться нечем и вот, представляете, накропал… Сюжет восхитительный. Благородный разбойник похищает прелестную графиню у старого мужа-дрязги. Там холодные ночи. перестрелки. Гайдуки графские злодеи. И над всем этим «терпким лобзаньям!» мешок. Не правда ли свежо — Анастасия Пална лукаво улыбалась Альберту — Хотя, что вам Кохинхину видавшего европейцу наши провинциальные глупости.

— Не терзайте меня Анастасия Пална — отвечал Альберт — Знайте же, что для меня счастья большего нет, видеть вас, говорить с вами, да что там говорить с вами для меня блаженство неописуемое. А потому боюсь.

— Боитесь? Вы производите впечатление человека без сантиментов.

Она сама вызывала его, сама предлагала начать первым, высказать то, что накопилось за время коротких бесед, случайных встреч и взглядов, взглядов все объясняющих посвященным. Альберт решился.

— Анастасия Пална — начал он — Анастасия.

Альберт крепче чем позволял этикет прижался к руке.

_ Разве не видите вы, разве не замечаете, чего боюсь я, отчего бегу и снова возвращаюсь, безумец. Вы правы я много повидал, но чувствовал мало. Если б знали как мало. Холодным считал я себя. Но вы! Вы! Вы растопили лед. Больше Анастасия Пална. При вас я настоящий. вы сорвали покров и я благодарен вам. Но вы можете дать мне много больше. Если я вам не до конца противен, если не кажусь пресыщенным, если вас хоть чуточку затронули мои слова, то я прошу вас… вы сделаете меня. если соблаговолите — Альберт запнулся.

— Что? Что? — захваченная страстным монологом Альберта, анастасия была готова ко всему. В ночь! На курьерской тройке! Пусть гайдуки, пусть балуевская пошлятина!

— Что — в нетерпении шепнула она.

— Дать мне вашу перчатку — выпалил Альберт.

— Вы шутите.

— Не в таких делах мне актерствовать.

— Но я не понимаю. Это все чего вам нужно?

— Чего же более — огорошил ее Альберт.

— В таком случае краснея, сказала Анастасия — Прошу принять и прошу оставить.

Она ушла. Лебединый изгиб шеи. Рубиновая корона в тщательно уложенных волосах, муаровый кринолин. Светская женщина до кончиков ногтей и ничто не выбьет ее из узкой колеи условностей. Только почему так подозрительно дрожат розовые лепестки губ, а агатовые глаза потухли покрывшись пеленой? Альберт похоронил призыв готовый сорваться с губ. Проклятая светскость! Уж на что он человек без предрассудков и все же… все же… Любимая уходит, а он ничего не может поделать. Догнать, объяснится. Но она поймет, она обязательно поймет. Он нашел корнета у бильярда. Тот точными спокойными движениями шлифовал мелом кончик кия, словно натачивал на бивуаке свою изрубленную в лихой кавалерийской лаве пику. Альберт посмотрел на зеленое сукно. Играли в пул, только начавший входить в моду малознакомое развлечение. Судя по шарам и оживленному виду корнета, дела его шли неплохо.

«Проигрался где-то или прокутил. Теперь дела поправляет» — с неожиданной злобой подумал Альберт.

— Граф — заметил его корнет. — Сыграем? Партейку? По пятьсот. Для меня по-божески, для вас и вовсе убожески.

— Я давеча задел вас. Прошу простить. — Сказал Альберт.

— Что за вздор, граф. Какие ссоры между цивилизованными людьми. Прошу и вас простить. Это вы правильно подметили, салдофон я жуткий. Поделом обрубили, начистоту поделом.

— Вы не поняли — продолжал, не слушая Альберт — Я прошу извинений за то, что не ответил вам как следует там же, где вы изволили в неуважительных тонах отозваться о известной вам особе. С присущей вам прямолинейностью, вы могли принять меня за труса. Спешу вас уверить, если вы так думали, то глубоко ошибались. Доказательства? Прошу.

Несчастная перчатка легко хлестнула корнета по бледному шраму. Теперь он не казался Альберту таким заслуженным. Обыкновенный куцый шрамишко от неудачно открытой винной бутылки.

— Как вы смеете! — заревел корнет, отбрасывая в сторону кий. — Вы оскорбили меня сударь. Я требую удовлетворения. Стреляемся немедленно. На пяти шагах.

— Извольте. Буду премного благодарен — хладнокровно ответил Альберт, глядя на беснующегося корнета.

— Премного благодарен — медленно по слогам произнес Альберт, повязывая галстук широким узлом. Отведав пригоревшей яичницы, он свалил сковороду в забитый грязной посудой рукомойник. Одетый в мягкую из свиной кожи дубленку с опушкой он вернулся в спальню.

— Серафима — трагически начал он. Ответа не было. Альберт добавил надрыва.

— Серафима — трагически и с надрывом произнес он.

Кокон зашевелился. Полная в веснушках рука скользнула к тумбочке.

— Который час — заспанно спросила Серафима.

— Полдевятого и твой отец ненавидит меня.

Серафима оперлась на спинку кровати. Весь вид ее выражал безучастность. Оказалось, что веснушки это не только неприкосновенное достояние ее рук. В веснушках была вся Серафима. Лицо и полукружье в оборках ночной рубашки. Порой Альберту казалось, что и в рыбьих глазах равнодушно взирающих на мир, тоже играли веснушки, особенно когда Серафима хохотала, прижимая вечно липкие пальцы к пухлой пуфиковой груди.

— Вижу, тебя совсем не волнует, что твоего мужа, главу семьи так сказать и повелителя к трагизму и надрыву Альберт добавил слезу — Огульно обвиняют, бог знает в чем. Приписывают собственные неудачи и промахи. Неужели тебя это не волнует.

Вечно заспанную валькирию (Альберт вообще имел тягу к крупным демоническим женщинам) это ничуть не волновало.

— Ты можешь, внятно объяснить что случилось, Альберт?

— Что случилось? — негодующе спросил Альберт — Случилось страшное. Твой прародитель обвиняет меня в том, что я трачу его деньги. Я! Твой муж и так сказать повелитель.

— А разве это не правда?

— Как! Ка-а-ак ты смеешь — всполошено закудахтал Альберт. Оскорбленное достоинство должно было быть отомщено, и Альберт бросил Серафиме самое ужасное, что только мог представить.

— Ты так похожа на своего отца.

Альберт прислонился к дверному косяку и начал дергать плечами, изображая всхлипывания. Серафима не реагировала. Более того Альберт услышал подозрительное шуршание.

— Серафима! — с тигриной яростью Альберт бросился разворачивать вновь свернувшийся кокон. Там не оказалось прелестной бабочки всего лишь растрепанная Серафима. К тому же валькирия принялась верещать.

— Серафима — проникновенно провозгласил Альберт и прижался к мягкой груди.

— Чего пристал — надрывалась Серафима, выдираясь из любящих вампирьих объятий.

— Позвони ему — бубнел в подушку Альберт — Позвони ему.

— А — закричал вдруг Альберт. Серафима добралась до самого идеального, что было у него. Она настигла своими пальцами его пробор.

— Ладно — сказал Альберт, отпуская Серафиму.

— Ладно — повторил он, одергивая дубленку.

— Ладно — сказал он, отходя от кровати, по которой ползала пытаясь привести себя в порядок Серафима. — я забуду, что у меня есть жена, раз она забыла что у нее есть муж. А может быть — Альберт обидчиво закусил нижнюю губу, — Всего лишь был.

— Что сказать-то — пыхтя, спросила Серафима. Неугомонная! Она снова забралась в кокон.

Альберт бросился к кровати и затараторил.

— Сема. ты знаешь. Как обычно. Чтоб не был грубым. Ты же знаешь, как меня пугает грубость. Я ошибался… Кто не ошибался… Но я исправлюсь. Обязательно исправлюсь. верь мне — Альберт покрывал поцелуями гигантскую, похожую на морскую звезду, веснушку, сидящую на шее Серафимы.

— Хорошо. Я сказала хорошо — Серафима была не в восторге от такой пылкости своего супруга. — Я позвоню… Ты что делаешь, идиот… Иди Альберт… Опоздаешь на работу… Отстань ты!

Облыбызнув напоследок монументальную пятку, уронившую его на пол. Альберт покинул спальню. За порог квартиры Альберт Гробочинер ступил, когда его барометр показывал на ясно. Говоря начистоту, без нижнего белья, Альберт Гробочинер, живи он в те благословленные времена фальшивого гегельянства и истинного жеманства, никогда не дрался бы с корнетом на пяти шагах. Что там говорить, не дрался бы и на десяти, да и на двадцати бы ни за что не решился. Корнет — дуэлянт славный и не такой дурак Альберт, чтобы получать свинцовую горошину в сюртук, кроенный по парижским журналам, в голландскую тончайшего полотна сорочку (таких на Москве раз два и обчелся) Да и сердце инструмент хоть и не дорогой и не заметный, а все же свое родное и нечего его портить. Дело, наверняка, закончилось бы так. Пять партий по пятьсот в пул. Корнет, конечно, выиграл бы, мудрый Альберт проиграл. Потом шумная и пьяная компания. Небо звездное. Метель вьюжная. Песни. Мохнатая овчинная спина ямщика. Утонувший по самую крышу придорожный трактир. плюгавый в жилетке хозяин за стойкой. Залитая скатерть. Тусклые плошки. Шеренга бутылок.

— Гвардия. Грудь колесом. — уважительно скажет корнет. Потом запиликает скрипка, заплачет гитара и райские птицы в дешевых монисто затянут.

— Гори, гори моя звезда.

Пустеющие бутылки, тускнеющий взгляд корнета.

— Нравишься ты мне, граф. Слово офицера французами рубленного. Ферт ты подходящий. По мне. Что деньги? Проиграл — забудь. Выиграл — пропей. Хочешь отдам. Возьму и отдам. Знай русского офицера.

— Я право слово. Зачем? Они ваши.

— Молчи… Тсс… Молчи… Господа, господа! Сюда, господа. Отдаю графу выигрыш. Пусть знает русского офицера, французами рубленного.

— Господа… Это смешно.

— Что? Смешно?! Хацепетовскому-Лампасову такое. Последний раз прошу. На коленях прошу, граф. Забери. Поссоримся не то, враз поссоримся.

— Это что-то невообразимое, господа. поднимите его.

— Возьмите граф.

— Поднимите его господа.

— Возьми.

— Нет, господа, будьте свидетелями, только из человеческих побуждений (мудрый Альберт) Раз настаивают (мудрейший Альберт).

— Спасибо, граф. Друг ты мне верный, душа благородная. Эй чавалы, что слезы пускаете… Жги давай… Мы с графом веселимся. Жги кому говорю.

И зажгут. Зажгут. Воздуху мало. Стекла долой. Лавки дубовые в клочья.

— Эх, раз. Еще раз.

Каблуки пол печатают. Доски трещат. Ломаются.

— Еще много-много раз.

Хозяин под стойкой.

— Каналья! Где вино прячешь? Мать твою в бога душу мать. Это по-твоему господам благородным предлагают.

— Морденцией его, граф. Морденцией.

— Вот так. Вот так.

— Эй, чавалы.

— Где жаркое, мерзавец?

— Мы его сейчас самого на шандалах изжарим.

— Ча-ва-ааа.

Паленым затянет. Крик истошный. Шум. Гам. стены беленые в пистольных трещинах.

— Эх ра-а-аз.

Потом, когда все мертвецки утихнет. Уползет хозяин, рыдая над горелым пятном в жилетке. Гитара умрет. Заскрипит рассохшаяся крутая лестница на второй этаж.

— Пойдем, граф. Пойдем. Снимем шпоры — голос корнета, обычно сильный и мужественный, станет дребезжащим и подленьким.

— Пойдем граф. Хи-хи-хи. снимем шпоры.

Примут их несвежие нимфы в безабелье. Будут ласки в жарко натопленных комнатах. Полосатые потолки. Стыдливо прикрытые пантолонами иконы.

Вот так или примерно так поступил бы Альберт. Честь? Можете ее съесть.

Ужом вертеться надо. С корнетами тактично, не дай бог зашибет. Ничего. Выдюжим. Уж над трактирщиками по изгаляемся вволю. Ничего. Стерпит. Как мы терпим. Анастасия Пална хороша безусловно. Но ведь, ни одна такая на весь белый свет. Есть и получше. Поиграть, развлечься. Пожалуйста. Все остальное только под надежные финансовые гарантии. Вырос Альберт Гробочинер в заштатной семье. Каждое утро он вставал вместе с гимном. В лопатных отцовских ладонях прикроватные полупудовые гантели казались игрушечными. Бодрые взмахи. Тело в капельках-бисеринках. Контрастный душ: 5 минут обжигающе холодной и кипяток. Ненависть к утренней зарядке Альберт с достоинством пронесет через всю жизнь. Мать поднималась позже. Давно и безнадежно расплывшаяся женщина готовила нехитрый социалистический завтрак, такой же, как и в миллионах квартир, от бухты Золотого Рога до таможенных терминалов Бреста. После завтрака и прослушивания последних новостей, отец облачался в мешковатый картофельного цвета костюм помнивший первый спутник и отправлялся на работу.

— Кто живет одной зарплатой.

Пьет кефир. Не знает мата.

Ну, ка. Что это за звер-р-р?

То советский инженер.

Некоторые странности фамилии, позволяли Петру Гробочинеру, поучаствовать в массовом исходе неприкаянного народа. Кто знает вырасти Альберт там в свободном от свободе мире, как бы все сложилось. Но отец не поехал. Беспартийный трудяга номерного завода, без всякой надежды на карьерный рост, отец Альберта, неисправимый романтик, а в нагрузку политинформатор заводского клуба поступил глупо. Так считал его сын. Так считали другие. Он же сумасшедший как заведенный, твердил о каких-то там березках и родных могилах. И всю жизнь ходил в картофельном костюме. Кончено, он не поехал. Часто и порой зло, корил за это старика Альберт. Меж тем шли годы. Альберт мужал, родители старели. Вот и все, что было нового в нескончаемой веренице лет. В будни ели на кухне. В праздники раскрывали стол-книгу, стелили скатерть, накрывали ее клеенкой. Приходили гости: отцовы и мамины сослуживцы, все похожие друг на друга. Ели салаты, пили водку, смотрели телевизор. От такого веселья у Альберта ныли зубы. Альберт закончил школу в девянстом. «Эх кабы к этому профилю, да чуточку мозгов» — неожиданно трезво для выпускного вечера оценила возможности своего ученика учительница русского языка и литературы(строгая дама с синими волосами и пугающей семидесятилетней стройностью). Не смотря на нелестную оценку Альберт не затерялся в водовороте взрослой жизни. Отец просил за сына у старого приятеля — члена приемной комиссии. Альберт поступил. Далеко не МГИМО, всего лишь лесотехнический. Но высшее образование. Но не армия. Грянул 91-й. Год-ледокол. Он взломал лед и судьбы… В столицах царствовала болонья. Не рамочные молодые люди в ярких куртках и лыжных шапочках «петушках» выходили на улицы, у страивали митинги и многотысячные толпы внимали испорченным спортинвентарским микрофонам.

— Не так жили. неправильно. Как живем. Хотим как другие. как все хотим.

Дрожал чиновничий драп. Побивала его болонья. Воля. Во-о-о-люшка бродила по городам. А что в провинции? Нет, там читали газеты, тихо страшились, обсуждая странные марсианские для них события. Пока… Пока не забурлили очереди перед магазинами, не забили яростно хвостами, не ворвались вовнутрь и на простой вопрос.

— Дайте мяса, я заплачу деньгами.

Увидели ответ: пустые полки и как в насмешку пулеметные диски ламинарии морской капусты продукта конечно полезного, но не да такой же степени. Не буди спящего льва, не оставляй обывателя голодным. Он вынесет все: цензуру, оковы тоталитаризма, пролетариат, но желудок обывателя молчать не будет. Он сразу выдаст, все что думает, не церемонясь. Зашаталось могучее на вид здание. Полетели кирпичики в разные стороны. Драпали драповые. Мутные годы изменили Альберта. Онт ушел из института. Петр Гробочинер сильно сдавший за время реформ, преждевременно сгорбленный политикой, проклял сына. Альберт утерся и забыл. Вихрящаяся, аляпавато-рекламная, другая жизнь манила Альберта. В короткий срок выяснилось, что можно ездить на нормальных машинах, носить нормальную одежду и жить нормально, по-человечески может лишь тонюсенькая общественная пленочка тех, кто и при драповых особо не терялся. Альберт оказался на распутье. Выбор был невелик. Либо капитализм плавно переходящий в бандитизм либо с точностью наоборот. ни к тому ни к другому способностей особых не было. Желания и возможности Альберта как трамвайные рельсы всегда шли рядом и никогда не соприкасались. Ирма подобрала Альберта, когда тот прозябал на знаковой для тех времен должности бармена в кабачке на городском рынке. Кабачок имел легкомысленное название «Родничок» и напоминал портовую таверну, где-нибудь на банановых островах под мерцающей перекладиной Южного Креста. Местечко было аховым. Здесь собирались рыночные апаши в китайских кожаных куртках и лишенные суровой действительностью нимба героизма конкистадоры, известные в народе как челночники. Иногда возникали никому не нужные мальчики спальных районов, с крохотными похожими на инкубаторское яичко головами, закованные в ботинки со свинцовой подошвой. Тогда апаши благоразумно обходили кабачок стороной. Над обитой жестью стойкой с грязной росой от тряпки парила облупившаяся рыжая щука. Под синими с папиросными ранами скатертями, как под платком фокусника, прятались пластиковые столики-пеньки. Вкруг них были расставлены дачные с выгнутым пером спинок стулья. Неизбежной достопримечательностью «Родничка», его добрым духом был Рэмбо, соответственно очень тщедушная высокая остановившаяся во времени окаменелость с дурным дыханьем, требухой вместо лица и мятым стаканчиком в дрожащих руках. Ирма образовалась в Родничке как откровение. То утро Альберт помнил до мелочей. Кабачок был пуст. Хрипел, показывая косые полосы, рогатый телевизор. В углу мялся Рэмбо. Альберт настраивал телевизор, стуча по нему гневной рукой. Ирма вошла тихо, но Альберт обернулся. Рок владел им. Первое, что бросилось в глаза, было чернильное пальто на го-о-спооди! алой подкладке.

Масштабная дама с собранными на затылке пучком волосами. Из дорогого облика выбивалась продолговатая бежевая дермантиновая сумка. Мгновенно сердце Альберта выросло до размеров волейбольного мяча и сжалось до грецкого ореха. Ирма подошла к стойке и поставила сумку на пол.

— Пивка бы, маленький.

Пока Альберт набирал из поникшего от стыда крана жутко разбавленное пиво, дама спросила, посасывая леденец.

— Что это у вас на рынке милиции столько? Случилось чего?

— Эфраима вчера завалили — немедленно отозвался Рэмбо.

— Что за Эфраим — спросила Ирма.

— Вижу мадам не здешняя — Рэмбо двинулся было к Ирме. Альберт предостерегающе поднял руку.

— Что вы — оскорбился Рэмбо — Я лишь хотел объяснить.

— Не твоего ума дело — огрызнулся Альберт. и подал Ирме пиво — Прошу.

Обиженно бормоча, Рэмбо вернулся в свой угол. Попробовав пиво, Ирма отставила его в сторону.

— Так что же произошло?

— Директора рынка убили — объяснил Альберт.

— Судьба — глубокомысленно отозвался из своего угла Рэмбо. — Какая ей гадине, разница.

— Налей ему, маленький.

— Я думаю, не стоит — сказал Альберт — посмотрите на него. Ведь алкаш.

— Я? — молитвенно сложил руки Рэмбо — Мадам?

— Налей, налей.

Альберт повиновался, но через силу. Он почувствовал, что именно так нужно. Поупрямиться, показав характер. Вытерев губы, Рэмбо рассыпался в благодарностях.

— Мадам, единственно вы поняли страдающую душу — преклонив колени, говорил Рэмбо — Навеки… Как бывший физик-ядерщик… Непобедимый щит родины так сказать.

— Вы ему не особо верьте — сказал Альберт — Он перед всеми, кто наливает, на колени бухается.

— Неправда — искренне возмутился Рэмбо — Перед теми, кого уважаю и люблю. Правда, у меня большое сердце, как у индийского слона. Это издержки былых занятий. Понимаете мадам, когда день за днем готовишь конец света в своем маленьком реакторе, очень хочется общения. Иногда.

Кланяясь китайским болванчиком, Рэмбо отошел. Ирма наклонилась к Альберту.

— Слушай маленький, я сумочку у тебя оставлю? Вечером заберу. Таскаться с ней, сам понимаешь.

— Конечно, конечно.

— Ну вот и славненько — Ирма сунула в рот новый леденец.

— Меня Ирма зовут.

— Альберт.

Ирма позвонила вечером.

— Альберт. В 7 вечера, в сквере на Советской. Буду ждать.

Была осень. Прошел дождь, и она ждала его на мокрой скамейке с прилипшими кленовыми листьями. Из опавших листьев Альберт соорудил букет. Тревожное желтое в обрамлении царской порфиры багрянца.

— Ты умеешь обращаться, с женщинами, маленький. — оценила жест Альберта Ирма. Потом они разговаривали. Альберт что-то рассказывал. Ирма что-то слушала. Бродили по узким туманным улочкам центра. Сидели в запущенных, не сезонных кафешках под намокшими зонтиками. Стояли над остывшей рекой, и ветер играл им на струнах каменной кифары городского театра. Последнюю свою песнь слушала отцветающая женщина, сильно прижималась к своему нежданному счастью. Ирма сняла квартиру, приодела Альберта. Пожившая она прекрасно понимала, чем могла удержать своего маленького. Но Альберт и сам привязался к Ирме. Зрелая любовница учила его великой тайне.

— Владей мною, маленький — забывалась Ирма, и на короткий миг, но принося себя в жертву. Альберту это нравилось. Многие отдали бы все, чтобы ощутить на своих устах леденцовый вкус Тайны. Прошли недели, и Ирме нужно было уезжать. Она брала его с собой. Однажды перед самым отъездом, к Ирме пришел носатый человек и принес спортивную сумку. Они с Ирмой уединились на кухне, но через оставленную желтую полоску плохо запертой двери Альберт видел все, что там происходило. Ирма замерла у окна. Носатый человек вжикнул молнией.

— Не стоит — остановила его Ирма — Я верю вам.

Носатый человек невозмутимо закрыл сумку.

— Я хотел бы получить — начал он.

— Не переживайте.

Продолговатую бежевую дермантиновую сумку носатый человек исследовал тщательно.

— Удовлетворены?

— Вполне. Меня просили передать. Вами довольны.

— Спасибо.

— Раз уж вы остались в городе — носатый человек, помешкав, достал рисованную открытку — Вот.

— Нет — отвечала Ирма с улыбкой победительницы — Мне это не нужно.

— Это неплохие деньги.

— Мне не нужны деньги.

— Вы говорите возмутительные вещи — сказал носатый человек.

— Я знаю. Но… Представьте, Курузак. Я всю жизнь стояла на переполненной остановке, а мимо все проезжали и проезжали автобусы. А я все выбирала и выбирала. Вдруг приходит пустой автобус. Абсолютно. Ты не знаешь радоваться этому или огорчаться. Вдруг завезет не туда, но ты садишься в него, потому что ждать надоело. Да и чего ждать.

— Понимаю — после некоторого молчания заметил носатый человек. Что ж желаю счастья… Однако, позвольте совет. Не давайте женщине и шанса. Держите ее под контролем. В конце концов, она погубит в вас профессионала, а это будет непоправимой ошибкой. Вы же знаете, как мы вас ценим.

— Я буду этому только рада — в эту минуту глаза Ирмы сияли особым блеском.

Альберт хотел забыть их последнюю ночь. Вытравить из памяти. Но она возвращалась. Возникала неубранная квартира на пике своей заброшенности. Квартиру сменял успокоительный квадрат белого цвета. Лишь на мгновенье, чтобы расслабить Альберта и снова заставить мучатся. Отрешение Ирмы. Без кощунства, религиозный экстаз. Застывшее самоотречение в каждой черточке. Запрокинутая голова и матовый отлив тела. Ощущение по-матерински мягкой кожи навсегда оставшееся в капиллярных узорах Альберта. Белый экран. Сосредоточенный Альберт, механически делающий свое дело. Белый экран. Стоп! Конечно, он не слышен, но Ирма сама стон. Сама горе, сама радость. — Владей мною! Белый экран. Остановите! Стон еще с Ирмой. Он будоражит. Белый экран. Панорама. Ирма спит. Дышит умиротворенно. Альберт рядом. Задумчив. Лоб собран в гармошку. Белый экран. Решение приходит. Белый экран. Панорама. Два человека под одной простыней, отвернувшись друг от друга. Альберт видел, как ее выводили. Он прятался в неработающей телефонной будке с выбитыми стеклами. Ирма была встревожена. Недоуменно она искала кого-то. Ее чернильное пальто было расстегнуто, и когда Ирма подходила к машине, казалось, она шла в языках пламени. Одна рука Ирмы была прикована наручниками к крупному мужчине в сером костюме. Другой она прижимала к груди высохший букет, когда-то бывший тревожным желтым в обрамлении царской порфиры багрянца. Денег найденных в сумке носатого человека, хватило Альберту ненадолго. Он уехал из города. Уехал путешествовать. Начал он дико для середины 90-х. Пошел ва-банк. Лазурный берег. Монте-Карло. Рафинированные проституки и тихие пансионаты на меловых горах. Францию сменила Швейцария Упитаные домики в невероятно чистом снегу. Розовощекие хозяева в ребячьих шортах. Воздух. солнце. Ледяное пиво, что говорит о душевной теплоте хозяев. С пышной пеной, убираемой специальной лопаточкой. Из ушастых глиняных кружек. Сдобренное миндальной горчинкой. Приготовленная особым способом капуста с нежными сардельками. Альберт наслаждался. Но деньги таяли. Вскоре штучное очарование Швейцарии сменила тиражная Турция. Там на антолийском берегу между тел отдыхающих и небом Альберт встретил Серафиму. Толстуха купилась на знаменитый гробочинеровский профиль. Однако Альберт, ухлестывая за Серафимой, не знал, да и подумать не мог (вспомним строгую даму) из какого теста на самом деле слеплен его возможный тестюшка.

Офис Подифора Савельевича Дудилова располагался в историческом сердце города. Двухэтажный дом с внутренним двориком, гулким тоннелем и готическими окнами со вздернутыми бровями кирпичной кладки. На парадной стене дома, выходившей на узкую, кривую улочку, запруженную автомобилями, висела как медаль металлическая доска с выбитыми словами «Охраняется государством». Начинка особняка была оскоплена евроремонтом. Альберт шел по коридору обитому бледным пластиком. Через равные промежутки вдоль стен были расставлены кадочные фикусы. Зеленые ниточки растений чахли в холодном свете ярких прозекторских лампочек. Альберт вошел в приемную. Округлая барная стойка. Вытянутая голова компьютера. Электрический чайник. дощатый заборчик жалюзи. Сочные бедра секретарши и те были втиснуты в единый евростандарт: черную мини-юбку.

— Как он — замедляя шаг, спросил Альберт.

— С утра газету читает.

— Это плохо, Танюша?

— Сами знаете Альберт Петрович.

Альберт вошел в кабинет. прямо в упор, как ружейные дула, на него уставились рисованные глаза полуторометровой дурищи матрешки. Это миловидная пустышка играла важную роль в жизни Дудиловки. Щедрой рукой Дудилова ее многочисленное потомство было разбросано по всем административным закоулкам дудилоского хозяйства. Причем величина матрешки напрямую зависела от должности ее обладателя. Правая рука, заместитель Подифора Савельевича, Иван Никифорович Рыба являлся счастливым обладателем метровой красавицы. Секретарша Танюша использовала свой сувенир исключительно как пенал для канцелярских принадлежностей. Альберт в этой матрешечной иерархии занимал особое место, что характеризовало особые отношения тестя и зятя. Матрешки у Альберта не было вовсе. В кабинете Альберта ждали. За столом из красного дерева восседал Подифор Савельевич. Видно его не было. Он был заслонен газетой… Сбоку в расслабленной позе страдальца из немого кино, опершись на округлый локоть, длинными фортепьянными пальцами полизывая краешек стола, сидел в похоронной тройке Иван Никифорович Рыба, еще не старый человек, с преждевременной аккуратной тонзурной лысинкой. Альберт тихо и вежливо поздоровался. Иван Никифорович, глядя в сторону, предложил Альберту сесть. Альберт обошел кусочек весеннего неба, брошенный на паркетный пол. Ковер покрывал около двух третей кабинета и ходить по нему не разрешалось даже Рыбе.

— Альберт Петрович — начал Иван Никифлорович вышколенным без особых интонаций голосом — Вчера мы сверяли отчеты по вашему предприятию.

— И что же? — Альберт сглотнул слюну, собравшуюся в горле комочком.

— Мы были неприятно удивлены обнаруженным несоответствием — Иван Никифорович принялся рассматривать маникюренные ногти. Предостерегающе зашелестела газета.

— О чем вы говорите Иван Никифорович. Я не совсем понимаю. — попробовал удивиться Альберт.

— Что ж. Раз вы настаиваете. — Иван Никифорович смотрел на Альберта — «Дудиловка гриль» является структурным подразделением нашей фирмы. И доверяя ее вам, мы надеялись, вернее имели надежду — поправился зачем-то Иван Никифорович — Что человек кровно, я повторяю, кровно заинтересованный в нашем процветании сделает все возможное, чтобы оное приумножить. К тому же организация вам досталась, так сказать, не дышащая на ладан, а приносящая постоянный доход. Поэтому ваши функции, если на чистоту, сводились к контролю и только. Что же мы получили?

— Что — спросил Альберт.

— Старая как мир история. Скажите Альберт Петрович вы, что? Искренне верили, что вам все сойдет с рук?

— Иван Никифорович. Богом и женой клянусь. Ваши подозрения абсолютно беспочвенны. Наши фургончики работают как часы. Продажи постоянно растут. Вы же видели отчеты.

— Ваши отчеты — отмахнулся Иван Никифорович.

— Наши отчеты — нажал Альберт — Иван Никифорович за время моего управления, мы развернулись. Мы хотим идти в районы, ближе к потребителю. Придумали новые слоганы, новую упаковку, подготовили варианты снижения стоимости продукта. Новые названия. Посмотрите.

Альберт раскрыл широкий журналистский блокнот на пружинке.

— Где это.

— Я не думаю, что это необходимо, Альберт Петрович.

— Нашел! — Альберт приосанился. Любителям остренького. «Незабываемое» Аппетитные ляжки под соусом карри. Для домохозяек. Пожалуйста. Сериальный набор. «Грешная Анхелика» для затравки а?

— Как это понимать — спросил Иван Никифорович.

— Заинтересовались? То тоже. Это когда товар без крылышек. Чувствуете параллель?

— Глубоко копнули, Альберт Петрович.

Ободренный Альберт продолжал.

— «Путь к сердцу» Тушка по желанию клиента нашпиговывается всем чем угодно.

— Чем именно.

— Чем угодно. От мясных фрикаделек до болтиков и винтиков.

— Заманчиво.

— Еще бы — Альберт продолжал, не замечая иронии. — Продукт в белой фате из сахарной пудры с гарниром: картошка с петрушкой и укропом, а главное перчиком. Называется «Как я была хороша». К тому же мы охватываем и младшую возрастную категорию. Мы не просто так, Иван Никифорович. Мы социально ответственны. Нажимаем на общую ситуацию. Возвращаем детей из компьютерных клубов в школы. Наш продукт с названием «Учительница первая моя» самое прямое тому свидетельство.

— Что вы несете, Альберт Петрович — внезапно спросил Иван Никифорович.

— Вам не понравилось — огорчился Альберт, — У нас еще есть..

— Погодите, Альберт Петрович, не так быстро. Ответьте на простой вопрос. Чем вы торгуете.

— Разве это так важно — Альберт обиженно захлопнул блокнот.

— Вы еще спрашиваете.

— Курами торгуем.

— Именно. Заметьте жареными курами, Альберт Петрович. Можно проглотить Незабываемое путешествие и грешную Анхелику. Пойду на уступки согласен и На путь к сердцу, раз вы настаиваете… Но — «Как я была хороша».

— Расчитано на восприятие свадьбы как самого главного события в жизни каждой женщины.

— Хорошенькое восприятие вы предлагаете. Лежит, значит, жареный цыпленок в венчике сахарной ваты, будто заляпанный, лапками кверху. Как я была хороша. Действительно. Учительница первая моя. Вообще, каннибализм какой-то.

— Реклама — двигатель прогресса — попытался огрызнуться Альберт.

— Реклама должна привлекать внимание. Понимаете. А что предлагаете вы? На вас будут смотреть, как на полоумного, если вы предложите что-либо подобное широким массам.

— Вы так думаете.

Альберт порадовался, что отделался так легко, потому что эту ахинею насчет грешных анхелик, он нес с чистого листа. Его блокнот, как и рубашка, был ничем незапятнан.

— Убежден — веско добавил Иван Никифорович — Но мы отвлеклись.

Альберт Петрович. Вы говорили, что продажи растут. Вы развиваете свою инфраструктуру.

— Видите. Вы признаете это.

— Признаю. Но тем печальней факт, Альберт Петрович. Где деньги?

— Какие деньги — во рту Альберта стала сухо. Абсолютно. Пустыня без оазисов. Расстрел без апелляций. Вот оно началось.

— Прибыль Альберт Петрович. Хотелось бы знать.

— Этим занимается Степанида Леокадьевна. В конце концов, проверьте бумаги. Перечисления не мой профиль.

— По бумагам все верно. Да взгляните сами.

Перед Альбертом появились документы, заверенные его подписью.

— Итак, смотрим за ноябрь — Иван Никифорович сбросил как ненужную кожу вальяжность и превратился в безжалостного бухгалтера. — У вас 13 фургончиков в разных частях города и вот доход. Запомните цифру. Теперь октябрь, у вас 10 фургончиков. Видите. наконец лучший ваш месяц. Декабрь. Поздравляю. 20 фургончиков. но цифра. Почему не меняется цифра. Согласитесь, не естественно как-то. Ребенок паспорт имеет, а на свидания с девушками его на колясочке возят.

— Затраты — начал лепетать Альберт.

— Даже с учетом затрат — перебил его Иван Никифорович. Сумма глобально занижена. Поэтому я снова повторяю вопрос, Альберт Петрович. Где же наши деньги?

— Деньгами распоряжается Степанида Леокадьевна. Она ответственное лицо.

— Именно она и указала нам на это несоответствие реальных доходов и бумажной прибыли. Знаете, Альберт Петрович, бизнес, конечно, грязное дело. Ужасное фанфоронство делать его в белых перчатках, но есть же какие-то пределы.

Хлопнули газетные крылья. Иван Никифорович брезгливо поморщился. Альберт прирос к стулу.

— Ворюга!. Подифор Савельевич Дудилов, полнокровный седовласый мужчина с изможденным лицом отставного военного навис над Альбертом. Альберт умоляюще посмотрел на Ивана Никифоровича. Тот демонстративно закрыл глаза.

— Папа, я могу все объяснить — сохраняя спокойствие начал Альберт.

— Объяснить мне — кулак Подифора Савельевича сжался. Это был плохой знак для Альберта.

— Где мои деньги, гаденыш. Отвечай! Я ж тебя как облупленного… На девок потратил! — озаренный догадкой, Подифор Савельевич обежал стол и намотал галстук Альберта на кулак.

— На девок? — в бешенной злобе хрипел Дудилов — На девок? Отвечай когда спрашиваю.

— Папа, папа — воздух из Альберта вырывался, как из спущенной шины со свистом.

— На девок?

— Папа, как вы могли подумать Я… Серафиму — Альберт пытался ослабить галстучную удавку.

— Гляди Альберт, узнаю чего. Прибью. — Подифор Савельевич начал отходить — Я тебя зачем взял обормота такого? Чтобы ты деньги мои воровал?… Где внуки? Наследники где? Опора. Сколько лет живете.

— У Серафимы своей спросите — попробовал огрызнуться Альберт.

— Ты Серафиму не трожь. У нас в роду все мужики по этому делу здоровущие были. — Подифор Савельевич понял, что сморозил некую двусмысленность, и стал мягче — Вот о чем тебе думать надо. А ты..

— Внуков вам? — справедливая обида звучала в голосе Альберта — а мне что делать. Что сын или дочь скажут, когда увидят, как отец их живет. Зять Дудилова, а посмотрите на чем я езжу, на что живу. Все жена дает. А мне между прочим… я между прочим.

— Не начинай — повел головой Подифор Савельевич. Альберт почувствовал слабину.

— Взрослый человек и требую к себе уважения. Пусть я не устраиваю вас как многогранная личность, то пусть хотя бы как отец ваших будущих внуков.

— То-то что будущих.

— Запланированных.

— Ты не ерничай — отозвался Дудилов. — Так решим. С кур я тебя снимаю, посмей только вякнуть. Хоть и Серафима, но дело важнее. Будешь заниматься Дедами Морозами. Иван Никифорович идейку к празднику подкинул. Там заместитель твой человек прямой, без предрассудков, по 7б из армии комиссованный. Он тебя сразу приструнит, особо не разгуляешься. С девками на первый раз прощаю. Но гляди — твердым, как палка, пальцем погрозил Дудилов Альберту — Понял? Не слышу.

— Премного благодарен — испуганно ответил Альберт.

— А раз так — заорал внезапно Дудилов — марш к Серафиме и делом заниматься, делом.

Альберт вскочил и бросился к выходу.

— И что вы от него не избавитесь — спросил Иван Никифорович. — Ведь подлец.

— Эх, Иван Никифорович, Иван Никифорович. Слабо, слабо сказано. Если б не Серафима. Ух я бы его… — мстительно сжал губы Подифор Савельевич.

— Хвати об этом. Что турки, Иван Никифорович?

— Отель сказка. Четыре звезды. Колоссальное было бы приобретение.

— Есть смысл — недоверчиво спросил Дудилов.

— Огромный. Гостиничный бизнес у нас жила не разработанная, а тут само в руки плывет. Самое время перехватить.

— Зачем же дело стало. Покупайте.

— Не все так просто.

— Что?

— Иван Никифорович неопределенно взмахнул рукой.

— Деньги? Вы пугаете меня Иван Никифорович. Разве у нас нет денег?

— Конечно, есть. Наше положение стабильно как никогда.

— И?

— Счета заграничные. Тут праздники. Пока переведем. А у них на начало января встреча с питерскими запланирована.

— Дело действительно выгодное.

— Это то, о чем мы так долго мечтали. Новые горизонты. Это долгожданный прорыв, Подифор Савельевич.

— Звоните. Я достану деньги. Звоните. — твердо сказал Дудилов.

Глава 5

СЕРГУНЯ-СЛЕЗИНКА

С утра день не вытанцовывался. Солнце вспыхивало как намокшая серная спичка. Затягивалось плотным пиротехническим дымом и гасло, попав в плен к брюхатым снегом тучам. Положение спас ветер. Гуляка, как и положено, поднялся после десяти. Долго не мог прийти в себя, то набирал силу, то в изнеможении падал и затихал.

— Давай бродяга, давай — кричал ветру Антон — Покажи им.

Словно раззадоренный криками ветер поднатужился:(закипели снежные змейки на тротуарах, прохожие подались вперед, хлопнули забытые двери) и пошел гонять грозных кумушек.

— Так им — вопил Антон — Бей обывателя.

Тучи ругались, бросались пригорошнями ледышек, но что могли они поделать с расхистанной рубашкой? С курчавой буйной головушкой? С песнью кабацкой, гудевшей в проводах на станции? И тучи бежали. Ветер мчался за ними, чтобы добить, чтобы полностью очистить небесный предел от края до края.

— Ты брат мне. Брат названный — говорил Антон — Круши их в песи. Руби в хузары!

После ветра умчавшегося вслед за тучами, сразу посвежело.

— Такой вид, Петр стоит доброй закуски. — Фиалка спрыгнул с низкого парапета вокзальной крыши и отхлебнул из алюминиевой фляги с выпуклым орлом. Запеканкин посмотрел вниз на вокзальный пятачок. Отсюда он виделся крошечным и игрушечным. Автомобильное стадо, сбившееся в кучу на платной стоянке, омывали асфальтовые ручьи. По ним бежали, красочные, словно в конфетной обертке, автобусы. Они останавливались у плексигласового колпака остановки с ядовитыми зелеными скамейками, быстро опорожнялись и снова, под завязку, набивали свое вечно голодное нутро. Справа за редкими деревьями слышалось нездешнее, пахнущее соломой, дыхание зоопарка. У придавленных многоэтажной глыбой магазина спорттоваров и парикмахерской стояла принаряженная и скудная елка. Слева границей обзора был продуктовый магазин со стеклянными стенами и юркими бабушками с богатыми полами. Вдруг Петру показалось, что он с легкостью мог бы взять этот пейзаж, скатать в шарик и положить себе в карман на память.

— Согласен с тобой, Антоша — сказал Запеканкин Фиалке — Это удивительно.

— Понял наконец. А еще отказывался.

Они очутились на вокзальной крыше, потому что Антон все хотел рассмотреть подробно.

— Я же не знаю, Петр, в надежные ли руки я тебя отдаю.

— Ты все преувеличиваешь, Антоша — поспешил признаться Запеканкин. Ведь я даже не знаю этой девушки. И она меня тоже.

— Петр, скажи мне когда это кончится? — спросил тогда Фиалка.

— Что, Антоша?

— Когда ты наконец возьмешь в руки дрын и погонишься за своей жар-птицей, валтузя ее во все бока. Ты же охотник, Петр, ты же мужчина. Добыча, запомни это, так просто в руки не дается.

— А зачем мне мертвая жар-птица? — спросил Запеканкин.

— Как зачем? — задумался Антон. — Не знаю. Сделаешь чучело, повесишь на стену и будешь гордиться. Зачем? Честно, даже не знаю. Все так делают. Чтобы поймать удачу, в нее сначала нужно выстрелить и убить.

— Нет, Антоша — подумав, сказал Запеканкин — Мне такая удача ни к чему. Пусть уж лучше так. Буду ждать.

— Ты мне, Петр, это брось. Что за настроения в гвардейском полку? Стучи в барабаны, труби наступление в трубы!

Дальше спорить с Фиалкой Запеканкин не решился. Ночь, проведенная в келье, оставила свой след. Они прокрались на крышу незаметно, как тати, по пожарной лестнице у багажного отделения. Взору открылось снежное плато с невысокой грядой вентиляционных труб и телевизионной мачтой. В оттаявших проталинах с рубероидным дном Запеканкин обнаружил картонный ящик. Пока Антон разговаривал с ветром, Запеканкин, укрывшись за парапетом, разорвал ящик и приспособил разорванные полосы под сиденья.

— Ловко — одобрил Антон.

Антон коленями встал на быстро набухающий картон и достал, отделанный перламутром театральный бинокль. Бинокль нацелился на автобусную остановку.

— Итак, какая тут твоя. Погоди, дай, угадаю.

Фиалкой овладел азарт.

— Сейчас, сейчас мы ее. Замарашка или богиня? Зная тебя, Запеканкин, я уверен, что не ошибусь, если скажу, что это? Это? Хм — сказал Антон, смахивая бинокль с лица, как назойливую муху. — Зная тебя Запеканкин, мне трудно выбрать. Тебе подходят и та и другая. Но мы не ищем легких путей, поэтому будем думать.

Запеканкин и Фиалка смотрели на прицепной вагончик, находившийся рядом с остановкой. Своей формой он напоминал медицинский саквояж из чеховских времен. Вагончик был выкрашен в белый цвет с зеленой полосой, проведенной над колесами. Наверху, где у саквояжа располагались медные львиные головки защелок, стояли на железных лапах два цыпленка, составленные из железных обручей. Обручи были сварены между собой. Две галочки из согнутых железных полос разной длины были приварены: одна хвостом к большому обручу, другая клювом к маленькому. Задрав головы, цыплята клевали снежную крупу, носящуюся в воздухе. Вдоль окна, вырезанного в боку вагончика, наклонным курсивом бежали крупные хорошо заметные буквы красной краски: Дудиловка — гриль. Быстро. Вкусно. Недорого. В окне между электронными весами и тонкими суставчатыми рогами переносного телевизора, скучала девушка.

— Первая — выстрелил вверх указательным пальцем Фиалка.

Девушка была красива. Чистый лоб и тонкие брови. Серые с поволокой глаза, вяло взирающие на мир. Прямые волосы ложились на округлые плечи. На ней был джемпер с неестественно длинными рукавами. Оскорбительная, тиражируемая красота привлекала, но держала на расстоянии.

— Афродита из пены рожденная — охарактеризовал прекрасную девушку Антон. — Теперь посмотрим на другую.

В глубине вагончика стоял большой шкафообразный гриль. За прозрачной створкой все пространство было занято плоскими и длинными, как мушкетерские шпаги, шампурами. На них плотно, как бусины на нитку, были нанизаны золотистые с медным отливом куриные тушки. Они кружились, словно вальсировали. Вторая девушка время от времени останавливала танец. Открывала стеклянную створку. С подставленного протвиня с помощью обрезанной пластиковой бутылки собирала жир и поливала им тушки. Девушки была худощава, хотя здесь стоило бы употребить более точное определение. Она была тоща. На ней была растянутая майка. Судя по всему холодно ей не было, сказывалось соседство с пышущим жаром грилем. На девушке была косынка цвета, давленного сока черничных ягод. Косынка была низко надвинута на глаза, а сзади повязана маленьким остановившимся пропеллером. На лице можно было выделить лишь родниковой чистоты глаза, во всем остальном девушка плотно проигрывала своей напарнице.

— Итак, я повторяю свой вопрос — сказал Фиалка — Замарашка или богиня?

— Хочешь, я скажу, Антоша — поспешил прийти на помощь Запеканкин.

— Ни в коем случае — категорично заявил Антон. Сделав несколько глотков из фляжки, Антон оперся спиной на парапет.

— Начнем рассуждать здраво. — Антон положил на поднятые колени руки.

— Что мы имеем? Мы имеем двух девушек, совершенно разных девушек. И одна из них может составить счастье моего друга, великого художника Запеканкина, разделить с ним тяжкую участь непризнанного гения. — Антон немного фиглярствовал. — Кто же нам нужен? Мы должны сделать правильный выбор, чтобы великий художник занимался творчеством, не отвлекаясь на суровые будни, пока его дама будет работать на трех работах, воспитывать бездарных детей мастера, двоечников и хулиганов, вспомним тезис о природе, которая отдыхает. Кормить с ложечки обеспокоенного постоянными неудачами маэстро, выслушивать его гениальные идеи в перемешку с упреками и наконец досрочно сойти в гроб, заразившись какой-нибудь неизлечимой болезнью, на одной из своих бесчисленных работ. Несомненно, это должна быть незаурядная особа. Теперь пройдемся по девушкам. Я не разговаривал с ними, не знаю, чем они дышат. Но мне достаточно и этого.

Запеканкин слушал, не перебивая, решалась его судьба.

— Первая девушка — продолжал Антон — это богиня. И не спорь, Запеканкин. (Петр и не собирался спорить). Честное слово, будет время, сам за ней приударю. Так налегке, без тяжелой артиллерии. Но она совершенно тебе не подходит, Петр.

— Почему? — спросил Запеканкин.

— Объясняю. Она не подходит тебе по выше перечисленным причинам. Ни за что не подходит. Хотя может быть она и согласится лелеять вашу бездарную талантливость — лихо закрутил Антон, боясь обидеть Запеканкина. — Может быть, она с дуру подумает, что это подвиг, что это жертвенность — Фиалка еще раз обозрел скучающую девушку в бинокль — Хотя вряд ли. А если это и произойдет, в чем я очень сомневаюсь, тебе все равно не удастся побыть в сомнительной роли вдовца, рыдающего над дорогой могилой.

— Ты думаешь, я не буду ее любить — попытался оскорбиться Запеканкин.

— Почему не будешь. Еще как будешь.

— Тогда я не понимаю.

— А тут и понимать нечего. Тебя не будет на ее могиле.

— Я не способен быть неблагодарным.

— Не кипятись, Петр, — рассмеялся Фиалка — Никто не обвиняет тебя в неблагодарности. Тебя просто там не будет.

— А где же я буду?

— Тебя вообще не будет — подвел черту Фиалка — Ты застрелишься раньше. Ты снесешь себе полголовы из тяжелого револьвера. Да, Петр, и я даже не буду тебе запрещать делать это. Ты сам ужаснешься, когда увидишь, какую красоту загубил, безжалостно бросив ее на алтарь собственного эгоизма.

— Ты говоришь страшные вещи, Антоша — поразился Запеканкин.

— Всего лишь глаголю истину. — невозмутимо отвечал Антон. Согласись, что было бы толку, если бы я выдал тебе на-гора принаряженную куклу, а жить все равно пришлось бы со сварливой и беззубой старухой.

— Не понимаю, Антоша. Про какую старуху ты говоришь. Эта девушка еще очень молода.

— Ладно, Запеканкин — остановил Петра Антон — Нечего тебе рассусоливать то, что и так лежит на поверхности. Теперь обратимся к другой. Скажу сразу, Петр. Это попадание в яблочко. Это как раз то, что тебе нужно. — Фиалка становился серьезным. — Это ее майка в жирных пятнах. Это ее косынка. Кстати очень оригинальный цвет. Цвет ласковой и небольной дипрессии эмо. Аскетичная худоба анатомического класса. Ставим ей в минус, Петр. Но глаза, Петр. Глаза. Ты, я надеюсь, обратил внимание на глаза. Больше скажу. Что такое глаза, термин костоправов. Мы найдем лучшее определение. — Фиалка почесал свою смоляную шевелюру. — Вселенная, Петр. Не меньше, как вселенная. Посмей, только сказать, что я перегибаю, сам посмотри.

Фиалка выделил Запеканкину бинокль и заставил того, несколько минут созерцать вселенную.

— Что ты на это скажешь? — самодовольно спросил Фиалка Запеканкина, когда тот вернул ему бинокль.

— Не знаю, что и сказать — честно признался Запеканкин. — как то это уж слишком. Как то это…

— Ты не возможен, Запеканкин — прикрикнул на него Фиалка. — Только что, не сходя с этого места, я подарил вселенную. Вернее нашел ее для тебя. А это самое трудное, между прочим. Все, как бараны, пялятся в небо и глупо мычат, когда стоит всего лишь посмотреть себе под ноги и увидеть тысячи вселенных так и просящих: возьмите меня поскорей, я осчастливлю вас.

Запеканкин совсем перестал понимать то, о чем говорит Антон.

— Они слепцы, Запеканкин. Разве не ясно, что для мужчины единственной вселенной является его женщина. Ничья-то другая, а его. Я поздравляю тебя, Запеканкин, свою вселенную ты уже нашел. Не космический идеал, а совсем живую, к которой можно прикоснуться и, в которой можно существовать без скафандра. Это великое благо, Петр. Жить во вселенной без защитной экипировки. Быть частью ее. Владыкой и слугой. Камнем и водой, памятью и болью. — Фиалка расчувствовался. — Разве это не прекрасно. Разве ради этого не стоит пойти на баррикады? А ты, Запеканкин? — начал стыдить Антон Петра — Тебе все само плывет в руки, а ты имеешь наглость обвинять меня, в том что я радуюсь. Это по меньшей мере не по товарищески, Петр.

— Что ты, Антоша. Я хочу сказать. Я не такой умный, как ты. Я просто не все понял про эту твою вселенную.

— Хорошо, Петр — сказал Фиалка — Раз ты настаиваешь. Я попытаюсь объяснить тебе более подробно. Петр, я прошу воспринять, все, что я сейчас скажу, как подобает. Тебе не повезло, Петр, с самого начала. Это не твоя вина, Петр, но когда ты родился, бог плакал. Не могу сказать, почему это произошло. Может очередная кровавая заварушка. Может его стали больше любить. Знаешь, как это бывает, с молитвой на устах и банковским чеком на отпущение грехов в сердце. Когда происходит, что-то подобное, бог оставляет нас без внимания. Он занимается собой. Он плачет. Слезы его, всегда слезы жалости и к нам и, наверное, к себе. Тебя, Петр, угораздило появиться на свет именно тогда, когда бог занимался исключительно собой. Недосуг ему было, и он пропустил тебя. Отбросил в сторону. Я уверен, если бы он внимательней присмотрелся к тебе, он нашел бы тебе лучшую долю.

— Я ни на что не жалуюсь, Антоша.

— Именно поэтому ты и достоин большего. Дело было так. — на мгновенье Фиалка задумался. — Бог плакал и слезы его катились вниз. Это были необычные слезы. Некоторые из них упали в океан и смешались с биллионами капель, утратив свою цельность и силу. Другие испарились, шипя и потрескивая, как на сковородке, на солдатских шишаках и монашеских клобуках. Но некоторые, может быть тысячная доля от полновесных божьих рыданий, достигли своей цели. Появились люди со слезой в душе. Их было мало, но они начали расходиться по свету. Ты легко отличишь их в толпе, стоит лишь внимательней присмотреться. В них частица бога. Они чувствуют, как он. Они постоянно печальны. Они умеют прощать. Их обижают, ведь печаль есть удел слабых, но они все равно умеют прощать. Счастлив тот, кто встретит такого человека, но это налагает и ответственность.

Орлиная фляжка была пуста. Ее содержимое исчезло. Антон навинчивал на фляжку пробку с цепочкой. У Запеканкина затекли ноги, в продолжении всего рассказа он поджимал их под себя. На мокром картоне иначе сидеть было бы просто невозможно. В дальнем углу крыши появились рабочие с фанерными лопатами. Выставив лопаты вперед, как ковш бульдозера, они сгребали снег к парапету и скидывали его вниз, истошно крича при этом:

— Снег!

Запеканкин изменил позу и сел на корточки. Фиалка достал портсигар и закурил. Он выпускал сизые кольца и смотрел как, потрескивая, тлеет папиросная бумага.

— Не замечал, Петр? — спросил Фиалка, указывая на сигарету. — Как платье медленно-медленно. Бретелька с плеча. С другого.

Запеканкин улыбнулся.

— Какую? — спросил он.

— Что, какую? — спросил Антон.

— Ты говорил, что это налагает ответственность. Я хотел спросить какую.

— Ты про это — ответил Антон, потянулся и прижал колени к груди.

— Никогда не заставляй его плакать. Если плачет такой человек, значит плачет и он. Держись за эту девушку, Петр. Она слезинка божья. — произнес, загрустив о чем-то своем, Фиалка.

Запеканкин, обрадованный тем, что его выбор совпал с мнением друга, хотел задержать этот миг. Бережно сохранить в укромном уголке своего сердца. Небесную ширь, которой можно коснуться. Стоит привстать и вот она, пожалуйста. Холодная и зыбкая, но не отталкивающая. Настоящая небесная ширь. Она не боится его. Запеканкин поднялся и начал гладить небо. Сначала с боязнью, как незнакомого лохматого пса с истекающей слюной клыкастой пастью, но потом все уверенней. Наблюдая, как добреет под лаской напряженное тело, как исчезают кровавые жилки из глаз, как вместо рыка начинает доноситься добродушное урчание. Ты треплешь его за уши. Закрываешь глаза и ждешь с притворным ужасом: «Гадкая собака», когда твоей щеки коснется, что-то липкое, мокрое и противное. И какая разница, что это будет? Собачий язык или порывы ветра? Ты сделал доброе дело и тебе, как умели, сказали спасибо. Значит не зря, значит все не просто так. Фиалка был молчалив и тих, а Запеканкина переполняли чувства.

— Не грусти, Антоша.

— Я? — удивился Антон. — Нисколечко. Что ты, Петр, себе придумал. Я задумался.

— О чем?

Сначала Фиалка хотел просто отвязаться от Запеканкина, но потом сгоряча ухнул:

— Завидую я тебе, Петр.

Запеканкин удивленно посмотрел на Антона. Фиалка завидовал ему. Тот самый Фиалка. Ему. Неуклюжей обезьянке умеющей лишь пачкать стены. Нет, здесь, что-то не так. Фиалка просто шутил. Это шутка.

— Ты шутишь, Антоша?

— Увы, увы, mon cher ami, это правда. Завидую. Причем люто. У вас все получится с этой кнопкой.

— Что ты такое говоришь, Антоша. Я даже побоюсь подойти к ней.

— Получится — уверил Фиалка — Потому что ты, Петр, умеешь говорить им вы, а я разговариваю только на ты. Мое кредо. — Фиалка горько усмехнулся — Мое кредо. Если в голых стенах твоей голой комнаты, на голом подоконнике твоего голого окна сидит девушка в тулупе и валенках. Ты не художник, у тебя нет чувства вкуса. Я не умею снисходить, Петр. Нарисую образ, напридумываю сам себе. Небрежный завиток кофейного женского тела на смятой простыне… Поэзия… Но наступает утро. Карета в тыкву. А я к этому не готов. Не готов, с этим мириться. Околдованность уходит, но я не гнал ее. Она уходит, а я не сделал ей ничего плохого. Наоборот, прошу задержаться. Она уходит, а быль мне не нужна. Зачем она мне?

Рабочие, чистящие крышу, постепенно приближались к тому месту, где сидели Фиалка и Запеканкин. Один из них пожилой, в полотняных штанах с пузырями, срезав лопатой снег, присел на краешек вентиляционной трубы. Сбросив строительные рукавицы, он покачивался, как маятник в ходиках, и дул себе на руки. Фиалка внезапно сорвался и подошел к пожилому рабочему.

— Разреши старина. Я двину.

— Двинь, человече — благословил старик Фиалку. — Если в охотку.

Фиалка подобрал лопату. Упер ручку в живот и с упоением бросился сгребать лежалый, пустивший воду, дряхлый снег. Спрессовав его в ком, Фиалка с усилием, явственно выступившим на лбе, поднял ком и бросил его через парапет.

— Снег! — закричал Фиалка.

Запеканкин видел как от свистящего кома во все стороны пырскнули люди, похожие отсюда на черных, чрезвычайно шустрых жучков. Упав, ком хрустнул как свежая ветка и развалился. Осталась только рыхлая как у овсяной каши поверхность. Фиалка поманил Запеканкина.

— Идем.

— Куда? — спросил Запеканкин.

— Знакомиться, конечно.

Запеканкин боялся. Фиалка настаивал. Неизвестность угнетала Петра.

— Не хочется нарваться, Антоша — говорил он Фиалке.

Фиалка был неумолим. Тогда Запеканкин попытался увлечь Антона идеей случайного знакомства. Он с ходу предложил идею. Девушка идет по улице. На нее бросается грабитель, а Запеканкин спасает ее.

— Ты знаешь это мысль — одобрил Фиалка. — Пожалуй, я соглашусь с тобой. Что это такое: «Здравствуйте. Меня зовут Петя и цветы» Анахронизм какой-то. Пресно. Не вкусно. Нужен зигзаг. Ситуация, которая продемонстрирует. Достойна ли она нас.

Спустившись с крыши, Фиалка и Запеканкин отправились в зал ожидания. Антон оставил Петра у зарешеченного окна рядом с пригородной кассой. Окно давало прекрасный обзор, как остановки с фургончиком, так и доброй половины автостоянки. Сам же Фиалка отправился на рекогносцировку.

— Вживусь в окружающее — сообщил он Петру. — Намечу схемы.

Первым делом Фиалка изучил тумбу в пестром наряде из афиш. Тумба находилась как раз напротив фургончика. Покончив с объявлениями, он медленно прогулялся до поворота, ведущему к крестьянскому институту. Посмотрел на часы. Недовольно хмыкнул и, заложив руки за спину, бодрой ленинской походкой направился к фургончику. Запеканкин повел нервно плечами. Выяснилось, что на нем шебуршится неизвестно как появившийся целый муравейник. Обнаглевшие мураши полностью оккупировали Запеканкина. Его начала бить дрожь. Тем временем Фиалка уже раскланивался со скучающей девушкой. Минута и она хохотала над его шутками. Это была наука очарования, и Запеканкин мог наблюдать ее воочию. Жесты Антона были мягкие, кошачьи и каждый из них был наполнен особым смыслом. Не было ничего лишнего. Все было направлено на достижение результата. Вот он облокотился на прилавок. Невзначай из крахмальной манжеты и мехового обшлага куртки выполз серебрянный Роллекс на ремешке из кожи океанского ската.

— Я солидный человек, милочка.

Красотка в кувшинном джемпере начала говорить. Фиалка сориентировался мгновенно. Он начал баюкать сложенную колыбелькой ладошку, прижав ее к щеке.

— Я умею быть чутким. Я внимательный собеседник.

Фиалка сотворил из своих рук ветвистые оленьи рога. Девушка рассмеялась.

— Мне знакомо чувство юмора. Со мной тебе никогда не будет грустно.

Антон подавил начинающийся бунт очереди, изобразив из себя литеру «Ф». Надо отметить грозную литеру «Ф».

— Я умею за себя постоять.

Приняв от кувшинной красотки мешочек из фольги, он бросил в тарелку, не глядя, столько сколько достал. А когда красотка принялась протестовать, Антон стал обиженной невинностью. Закатил глаза и поклонился.

— И я не жадина. Я всего лишь твоя долгожданная мечта. Заурядный принц на заурядном белом коне.

— Как я? — спросил Фиалка, рисуясь, у Запеканкина.

— Бесподобен — честно признался Запеканкин.

— Что ж скрывать не будем. Но это было не сложно. Красотку зовут Даша. С ветерком, но вполне. Знает, что к чему. А вот твою пассию, если я правильно понял, зовут Сергуня.

— Сергуня? Странное какое имя.

— Если я правильно понял. — уточнил Фиалка. — Мне послышалось, что так называла ее Даша. Но эта очередь, Петр, я тебя умоляю. Никогда не становись в очередь. Цианистый калий. Она убивает все лучшее в человеке. Скандалисты — сокрушался Фиалка. — Что стоит немного потерпеть, пока кавалер разговаривает с дамой.

Фиалка сунул Запеканкину шуршащий комочек.

— Теперь твой черед, Петр.

Немыслимо, но число муравьев увеличилось до невообразимых, прямо космических масштабов. Они бродили по Запеканкину, как ватаги подгулявших матросов. Петру стало дурно.

— Может я как-нибудь позже, Антоша — заплетающимся языком сказал Запеканкин.

— Нет места робости, Петр — сказал Фиалка — Выгоняй ее. Мы ее не приглашали.

— Хорошо, но что я ей скажу?

— В мешочке у тебя жареная курица, Петр.

Антон, опершись на табличку «Закрыто» постукивал по норке кассира, куда пассажиры складывали дань в ожидании, острой нюхающей мордочки с золотым колечком, забирающей дань и выдающей взамен кусочки бумаги, пропущенной сквозь кассовый аппарат. Фиалка нетерпеливо спросил.

— Чего ты ждешь, Петр?

— Антоша. А зачем мне нужна эта курица.

— Запеканкин, ты поражаешь меня. Это предлог. Это твой грабитель.

— Объясни, пожалуйста — попросил Запеканкин.

— Хорошо — смилостивился Фиалка — Ты говорил про спланированное знакомство. Сергуня идет, в самом деле, странное какое имя. Она идет по улице, на нее нападает грабитель, и ты ее спасаешь. Так?

— Совершенно верно — подтвердил Запеканкин.

— Грабитель, в данном случае, выступает как предлог. Понимаешь? Не будь его, ты не спас бы Сергуню, и вы бы не познакомились. Верно?

— Все так — согласился Петр. — Но я думал, мы проделаем это завтра. В крайнем случае, послезавтра или позже — подумав, добавил Запеканкин.

— Запеканкин — строго сказал Фиалка. — Иди и скажи ей, что птица тухлая.

— Тухлая? — с испугом переспросил Запеканкин. — Тебе не кажется, что это странный способ знакомства.

— Наоборот, Запеканкин. Ты должен ослепить ее, поставить в безвыходное положение, в котором она сразу проявит все свои качества. Мы должны понять, чего нам от нее ожидать. Уразумел?

— В общих чертах. Но все равно мне кажется…

— Хватит Петр. Не будем об этом. Ты должен это сделать. Дай посмотреть на тебя. Господи.

Фиалка расправил чешуйчатый плащ, перевязал пояс и по-новому оформил радуговую шайбу шарфа.

— Красавец — оценил Запеканкина Фиалка.

— Я вправду нормально выгляжу — Запеканкин дышал с трудом. Пояс Антон затянул на славу: для узости талии и чтобы подчеркнуть ширину плеч.

Фиалка еще раз оглядел Запеканкина.

— Это бьет, Петр, причем наповал.

Подбадриваемый Фиалкой:

— Главное напор, Петр. Вообрази, что ты насос.

Запеканкин двинулся навстречу судьбе. Он шел, но казалось, что он и не думал двигаться. Все забежало вокруг. С удесятиревшейся скоростью задвигались люди и машины. Это не была равномерная скорость велосипедиста, наматывающего круги на треке один за одним, один за одним. Это было стихийное, все убыстряющееся движение. С парового котла сорвался клапан. Давление стало неуправляемым. Из плохо промазанных пазов потекли обжигающие струйки, похожие на бледные ростки проросшего картофеля. С ободов, с лопнувшим звуком струны, стали отлетать крепления. Они выстреливали обоймами, как пули в голливудском салуне. Манометр сходил с ума. Котел оброс окладистой бородой из пара. Начали отделяться обода. Запеканкин шел по тоннелю. В конце жерла он видел фургончик. Тот не двигался и ожидал Запеканкина. По бокам Запеканкина неслись смазанные неясные ленты. Не справившись со скоростью, из лент вылетали какие-то предметы. Петр охнул. Что-то толкнуло его в плечо, как ломом приложилось. Мелькнуло волосатое лицо в капюшоне. Петр хотел извиниться, но лицо исчезло, подчиняясь все охватывающему бегу лент. Свистело в ушах. Котел бился в конвульсиях. Манометр шатало. Взрыв был неминуем. Петр, собрав все силы, двинулся к фургончику. Все внимание его сфокусировалось на табло над электронными весами, мигающими ему зелеными глазами.

— Добраться бы. Только добраться и все кончится — шептал Запеканкин. — Как дурной сон забуду. Насос? Какой насос?

Запеканкин добрался до фургончика и положил курицу на весы.

— Она тухлая! — освобождаясь от груза, выдохнул Запеканкин. Все остановилось. Исчезли ленты. Котел остыл, окутавшись клубами пара. Манометр сделал стойку. Обычно поехали автобусы и машины. Люди спешили по делам. Рядом покручивался поросячий хвостик очереди. Петр облегченно перевел дух.

— Она тухлая. Можете мне поверить. Она тухлая.

Улыбнувшись на прощание родниковым глазам под черничной косынкой, Запеканкин пошел назад, но тут же вернулся. Колючий взгляд Фиалки из-за тумбы не предвещал ничего кроме неотвратимости наказания. Очередь начала галдеть. Красивая Даша покрикивала.

— Успокойтесь. Сейчас разберемся. Сейчас все выясним.

Главный возмутитель спокойствия не вмешивался, он искал родниковые глаза. Очередь не унималась. Даше не повезло. Она столкнулась с самой худшей из всех разновидностей очередей. Эта очередь не походила на солидную очередь супермаркетов и универмагов, уверенно ползущую под перезвон мобильных телефонов. Ничего не было в ней от серпантинной очереди, держащей в удавьих кольцах, стоматологические клиники с утра. К либерализму номерной очереди ее тоже нельзя было отнести. Это была особая очередь. Революционная. Она была крепко сбита и выступала единым фронтом. Она состояла из боевых коней всех политических партий. Из авангарда современного общества. Ее нельзя было разрушить. Ее можно было только уничтожить, применяя все дозволенные средства от огнетушителей до нарядов милиции. Эта очередь состояла из пенсионеров. Ядреных и спелых, как репейник в сентябре.

— Довели народ! — возмущался шерстяной берет с крашеными хной волосами. Ее поддерживал седой старик спортивного вида в «изумленных» роговых очках.

— Коммерсанты, о деньгах только и думаете.

— Простому человеку и пойти уже не куда.

— Успокойтесь. Я прошу вас. — Даша решилась на предательство интересов компании.

— Мы-то здесь причем. Откуда мы знаем, что нам привозят.

— Знаете. Хорошо знаете. Этим и пользуетесь — рядом с Петром вынырнула старушка в лапландской шапочке с вислыми как у спаниеля ушами.

— Правильно говорю, молодой человек?

— Конечно — подтвердил Запеканкин. Петром овладела буйная смелость. Это было незнакомое чувство. Его нужно было тщательно изучить.

— Подсовывают всякую… — не сразу нашелся Запеканкин — всякую тухлятину..

Очередь поддержала Запеканина дружными возгласами.

— Правильно.

— Верно.

— Таким и надо.

Запеканкин почувствовал, что сейчас он просто обязан сказать что-то очень значимое:

— Дельцы-людоеды.

— Спортивный старик в изумленных очках пожал ему руку, шерстяной берет назвала «внучком». Запеканкин стал своим. Даша в отчаянии позвала.

— Сергуня. Сделай что-нибудь.

В темноте у гриля блеснули родниковые глаза. Очередь замерла в ожидании. Даша показала на Запеканкина, потом на мешочек.

— Вот этот говорит, что она тухлая.

Черничная косынка склонилась над мешочком. Не говоря ни слова, Сергуня развязала мешочек. Предмет раздора оказался славно поджаренным. Золотился важно и весомо, как царский червонец. В нос Запеканкина ударил знакомый запах вечерней бразильской сельвы. Сергуня отломала ножку. Покончив с ножкой, она оторвала крылышко. Съев крылышко, она сложила косточки в мешочек.

— Хотите? — спросила Сергуня у Запеканкина.

— Не откажусь — промычал Запеканкин.

— Дайте я попробую — шерстяной берет прорвался к прилавку. — Я на химическом заводе работала.

Тухлую курицу берет лопал с завидным удовольствием.

— Прекратите — Даша отобрала куриные остатки. — Еще вопросы есть? — удовлетворенно обвела она взглядом очередь и остановилась на Запеканкине. Смелость Петра покинула. Внезапно, ничего не объясняя, взяла вещи и укатила к маме. Брошенный таким коварным образом, он не знал как поступить.

— Э,молодой человек — спортивный старик, недавно пожимавший ему руку, посмотрел на Запеканкина с укором. Лапландская шапочка добавила.

— Вырастили на свою голову.

Очередь медленно разворачивалась. Она была революционной очередью и ей было все равно, что ломать.

— Совести нет.

— Мы пахали всю жизнь.

— Лебеду ели.

Теперь очередь ополчилась на Запеканкина. Ополчилась дружно, как один человек. Выставила вперед штыки. Реяли транспаранты, еще чуть-чуть и очередь, как некогда Петр, грянула бы что-нибудь грандиозное. Пахнущее гвоздиками и общим единением. Неважно по какому поводу, но единением.

— Смело товарищи в ногу.

Или.

— Царствуй на зло врагам царь православный!

Запеканкину пришлось бы туго, но Петра спасла Сергуня. Она слышала, как громят бедного Запеканкина. Петр сам подносил огонек к фитилю, бездарно лепеча.

— Вы меня не так поняли… Я хотел… Дайте я скажу… Женщина вы же добрая.

Он обратился с мольбой к лапландской шапочке. Та проквакала в ответ.

— Наркоман. У него наверное СПИД.

Кость была брошена. Новая мысль овладела умами и начала перебрасываться от одного к другому как мячик в игре «холодно-жарко».

— Я его трогала. Ой!

— Они шприцы у больницы собирают. Я видела.

— До чего страну довели. На краю пропасти стоим.

Петр посмотрел на тумбу. Фиалка делал вид, что занят объявлениями. Очередь распирало от справедливого гнева. Она вопила, стонала, хрипела, как джунгли во время долгожданного сезона дождей.

— Ну, хватит.!

Предположить, что у воробушка в растянутой майке оказался столь сильный и звучный голос было тяжело, но тем не менее это было так.

— Что вы привязались к нему? Вы зачем сюда пришли?

Активное сопротивление шокирует любую толпу.

— Вы зачем сюда пришли? — повторила вопрос Сергуня.

— За курочкой, деточка — проворковала в ответ старуха в шерстяном берете.

— Вот и покупайте.

— Мы и покупаем.

Люди опомнились и стали заниматься своим прямым делом: стоять в очереди. Наведя порядок, Сергуня вернулась к грилю. Оставленный в покое, Запеканкин не уходил. Он подошел ближе.

— Простите.

Сергуня появилась из жарких сумерек, нехотя. Недовольное лицо озаряли золотистые отблески.

— Что вам? Вам мало того, что вы натворили?

— Я хочу попросить у вас прощения — Запеканкин прятал глаза.

— Попросили. Зачем вам только это понадобилось?

— Вы не поверите, но но — Запеканкин смешался.

— Слушайте — перебила Запеканкина Сергуня — Я узнаю ваш шарф. Мы где-нибудь встречались?

— Нет — дрогнув, ответил Запеканкин.

— Вижу, что нет — секунду Сергуня помедлила — Но мне определенно запомнился ваш шарф. Такая интересная расцветка.

— Мой друг говорит, что он похож на радугу.

— На радугу? — Сергуня улыбнулась. Запеканкин тоже посветлел.

— Знаете, он похож на грязную радугу.

Они помолчали. Запеканкин должен был, учитывая его характер, уйти. Он остался. Сергуня разглядывала его, пытаясь понять.

— Где же я вас видела?

— А меня Петя зовут — выдал Запеканкин.

Сергуня посуровела.

— Зачем вы мне это говорите.

— Зачем-то — забарахтался Запеканкин — Сам не знаю. Вырвалось.

Оставив покупателей, подошла Даша. Она осуждающе посмотрела на Запеканкина.

— Молодой человек. Не мешайте работать.

— А можно я завтра приду — спросил Запеканкин у Сергуни.

— Приходите.

— И курицу приносите — добавила Даша. Сергуня и Даша рассмеялись.

— Конечно, конечно — пятился Запеканкин, отходя от фургончика. Сергуня продолжала смотреть на него!

— О-па!

Запеканкин натолкнулся на что-то жилистое и волевое. Фиалка был сосредоточен.

— Зайдем за тумбу, Петр. Есть разговор.

За тумбой Фиалка охватил Запеканкина за плечи.

— Ты действовал верно, Петр. Я доволен. Напористо, как учили. Она тухлая — передразнил Фиалка — Гениально. Я не смог бы лучше. Молодец. А она? — добавил Фиалка — стремительно разрядила обстановку. Как это она. Принялась есть курицу. Беззвучно. Какая уверенность в собственной правоте.

— Не испугалась. Боевая девчонка — с гордостью сказал Запеканкин.

— Что же дальше? — Антон игриво толкнул Петра. — Когда первое свидание, кавалерийский ты наш?

— Зачем спешить.

— Запеканкин не начинай.

— Хорошо. Завтра приглашу ее в ресторан.

— Я поражен, Петр. Наконец-то ты начинаешь походить на мужчину не только одеждой, но и поступками.

Но Запеканкин уже сомневался.

— Ресторан это дорого и не для меня. Придется что-то заказывать, а я этого совсем не умею.

— Бери котлеты, не ошибешься — посоветовал Антон.

— А если их не будет?

— Если нет котлет — это ресторан подозрительный. Лучше обойти его стороной.

— Кстати, Петр — Фиалка поставил Запеканкина лицом к тумбе. Денег ты у меня брать не хочешь, а девушек по ресторанам водить собираешься. На какие шиши хотелось бы знать?

— Я откладываю на крышу. Совсем прохудилась.

— Нет. Так не пойдет. Пока ты там наводил мосты, я тоже без дела не сидел и кое-что раскопал. Обрати внимание.

Театральная тумба настолько распухла от гастрольных проспектов, объявлений и афишек, что походила на переполненного товаром контрабандиста. Такую невообразимую толщину по-другому оправдать было невозможно. Что скрывалось под ней? Оловяные слитки «турецкого золота»? Целофановые баклаги спирта? А может быть гуттаперчевый китайский кули за 1000 долларов и надежду «ну хотя бы до Варшавы», намотанный на могучий торс?

— Читай — сказал Фиалка.

— Ни за что, Антоша — сказал Запеканкин, прочитав объявление.

— Боишься? — спросил Фиалка, взывая, очевидно, к мужским чувствам.

— Опасаюсь — нашел верное слово Запеканкин.

— Позволь спросить, чего именно?

— Не для меня это. Я лучше обратно в ЖЭС попрошусь.

— Даже не думай — Фиалка для себя все решил — Ты будешь Дедом Морозом и точка.

— Я не умею — сказал Запеканкин.

— Отговорки не принимаются. Тем более это школа. Видишь написано «Школа Дедов Морозов». Ловко как это.

Фиалка зачитал слоган, состоящий из маленьких бородатых стариков в красных тулупах.

— Мы научим вас продавать сказку. Сразу видно. Прожженные деляги. Эксплуататоры.

Глава 6

КОЛЬЦО ЯНКИ

Осмотр своих обширных владений Подифор Савельевич Дудилов заканчивал в приподнятом настроении. Немного понервничал в школе Дедов Морозов. Зятек, колода дубовая, и там успел напортачить! Благодаря своевременному вмешательству Ягуара Петровича, масштабы бедствия были сведены к минимуму. Но Ивану Никифоровичу все же пришлось поднести Подифору Савельевичу граненый наперсток с янтарной настойкой из пиона уклоняющегося. Все остальное радовало усталый глаз и к сожалению (увы, но годы) нитроглицериновое сердце Подифора Савельевича. В павильоне на втором этаже перевернутой чаши крытого рынка осматривал Подифор Савельевич коллекции одежды и обуви. Вместе с Иваном Никифоровичем бродили они по залам, без тени иронии, самого увесистого по ценам и моделям бутика города, слушая объяснения фатальной дамы пик — директора магазина Инессы Баюн. В бледно-лиловом файф — о-клоковом гарнитуре, с растянутой петлей крупного дорогого жемчуга на шее, подгоревшая в солярии и тщательно подпиллингованная Инесса производила неизгладимое впечатление на мужчин. Но не на Подифора Савельевича и Ивана Никифоровича. Те уже отведали сладкого пирога. И не раз. Особенно Иван Никифорович постарался. Справедливости ради, последнее время Иван Никифорович только его и ел.

— Это Зара. Здесь немного Манзани — показывала Инесса — Кавалли. Остатки коллекции. Одежда для беременных. Очень быстро разбирают.

— Рожает народ? — затронул наболевшее Подифор Савельевич.

— Толстеет больше. Раньше и 48-й размер редкость большая была, а теперь и 50-й, и 52-й влет расходятся.

Подифор Савельевич солидно кивал головой. Иван Никифорович млел от низкого, почти мужского голоса солистки группы Чили. Инесса продолжала.

— Прада. Плащи, ремни и сумки. Армани. Прямые поставки из Милана. Обратите внимание. Зимняя курточка для нашей весны. Подстежечка из шиншиллы. Легкая и удобная. Крой семилучный. Шедевральная безделушка.

— Ты мне вот что лучше скажи, Инка — сказал Подифор Савельевич — Это конечно все хорошо. А вот на такой вопрос ответь. Боты. Боты резиновые у тебя есть? Мне скоро на охоту важную ехать. Надо в чем-то, по болоту шастать.

Ни на секунду не растерялась Инесса. Глазами подозвала ближайшую птичку в форменной блузке, и вопрос Дудилова спустился еще на одну ступеньку вниз по карьерной лестнице.

— Есть несколько моделей — прочирикала птичка — Вам с каблуком шпилькой или на платформе?

— Мне бы, чтобы по болоту — мягко ответил несмысленышу Дудилов.

Мгновение и птичка вернулась с вариантами.

— Можем предложить национальные мотивы. Кожаные чулочки, перетянутые симпатичной веселенькой ленточкой.

— Мне бы боты резиновые — втолковывал Подифор Савельевич.

— К ним прилагаются резиновые галоши а-ля лапоток.

— А еще?

— Пожалуйста, молодежные. С помпончиками на носках и опушкой по краям голенища.

— А где же помпончики? И почему они дырявые? — заинтересовался Иван Никифорович, осматривая молодежный сапожок.

— На носочках — птичка показала разноцветные носочки с пальчиками и помпончиками. — Они входят в комплект. Сначала носочки одеваете и прямо помпончиками потом в сапожки. Видите в сапожках на носках специальные отверстия для помпончиков. Но вам подойдет более утонченный и респектабельный вариант. Вот. Отделка от Сваровски. В любом обществе будете блистать.

— А они не порвутся — недоверчиво спросил Подифор Савельевич — Уж больно тонкие.

— Практичность не самое главное — птичка смиренно переносила далекого от моды, но слишком важного клиента. — Главное, что будете блистать. Гарантия.

— Да уж — со вздохом сказал Дудилов, отдавая национальные мотивы птичке — Значит, нету ботов?

— Сделаем, Подифор Савельевич — коротко бросила Инесса. — Мы дорожим каждым клиентом.

— Сделают — подтвердил Иван Никифорович. — Понимаете, Подифор Савельевич, раньше довольно часто приходилось страдать. Хорошая вещь редко бывает многочисленной, поэтому часто клиенты оставались недовольны. Присмотрели платье, а его уже купили. Жалобы. Но мы нашли выход из положения.

С этими словами Иван Никифорович открыл неприметную дверь в подсобное помещение. Они вошли в небольшой коридор, где сидел, воздушный шарик в брюках, зазеванный охранник. При виде начальства он вскочил с хилого походного стульчика и спрятал за спину цветную газету с картинками.

— Открывай, Василий — сказала Инесса.

— Сейчас, сейчас, я ведь ни одним глазом — вдохновенно врал Василий Ивану Никифоровичу и Подифору Савельевичу.

— Ладно, ладно — перебил Подифор Савельевич — Работа у тебя такая. Спать и не вякать.

Василий со скрежетом снял железный запор, поднатужился, отворяя бронированную с глухим окошком дверь.

— Э. да у вас тут целая швейная фабрика — изумленно присвистнул Подифор Савельевич.

— Что вы, Подифор Савельевич. Я бы сказал небольшое ателье — закокетничал Иван Никифорович.

В тесной комнатушке не прерывали работу девять швей с типичными для такого места нерусскими южными лицами.

— Деньги хоть платишь им? — спросил Подифор Савельевич. — Или за компот работают?

— Что вы? Как можно? Даем по мелочи. Паспорта забрали и слава богу. — добавил Иван Никифорович — Трудятся пчелки.

— Вот Подифор Савельевич — вмешалась Инесса — Все перебои с поставками теперь ликвидированы. Если чего-то не хватает, сами мастерим.

— Заметьте, по той же цене в оборот пускаем. — сказал Иван Никифорович. — Что и итальянские, и французские вещи.

— И что никто подмены не замечает? — недоверчиво спросил Иван Никифорович.

— Жалоб не было. Что вы, Подифор Савельевич. У нас одна Фарида — Инесса показала на пожилую швею с отрешенным лицом индейской скво. — И Дольче, и Габану за пояс заткнет. Одно слово, Ташкентский краснознаменный институт легкой промышленности. Мы и вас сейчас обслужим в лучшем виде. Василий, зови Рахата.

Рахат, пожилой аксакал в спортивном (бог знает чьего производства) костюме и истлевающей папахе был представлен Подифору Савельевичу.

— Смотри Лукумыч — говорила Инесса Рахату. — Чтобы в лучшем виде все было. Для хозяина стараешься. Может, домой позвонить сможешь.

По-русски Рахат понимал плохо, но дело свое видно знал хорошо. Мерки снял быстро и обещал сапоги изготовить к следующей неделе.

— Слушай, Иван Никифорович — внезапно остановился Подифор Савельевич, когда они уже собирались войти в киоск Гасана Гасановича — А что, если и мои шмотки, тоже где-нибудь так? Кто-там у меня? — Подифор Савельевич напряг лицо, словно увидел у себя на плече какую-то гадость, пытаясь разглядеть метку на дубленке. — Холифилда какая-то.

— Очень солидная и респектабельная шотландская фирма — поспешил успокоить Дудилова Иван Никифорович. — Со столетними традициями.

— У меня тоже солидная и респектабельная — не согласился Подифор Савельевич — А сам видишь, чего вытворяем.

Курузак провел их за вьетнамскую соломку. После приветствий Подифор Савельевич сел на то же место, где до него несколько дней назад сидела Ирма. Иван Никифоровича он посадил рядом. Курузак по обыкновению остался стоять. Гасан Гасанович был в мягком ворсистом свитере и фланелевых теплых брюках, по-домашнему. На Манане хорошо и элегантно смотрелось серое простое платье с переливающейся камеей на груди. Перед Пофидором Савельевичем стояла большая глубокая фарфоровая супница с ароматным аппетитным пловом. В плов была воткнута ложка столового серебра. Пузатая темная бутылочка в соломенной плетенке в окружении невеликих (на вдох без выдоха)стаканчиков помещалась рядом.

— Закуси, Подифор. Устал наверное. — предложил Гасан Гасанович. — Целый день на ногах.

— В самом деле, Иван Никифорович, не закусить ли нам? — сказал Дудилов.

— С удовольствием, Подифор Савельевич.

Легкая тень скользнула по лицу Гасана Гасановича после предложения Подифора Савельевича. Курузак шевельнулся: он тоже не одобрял таких фамильярных отношений Дудилова и его помощника. Манана разложила плов по тарелкам. Дудилов скрутил пробку и налил вина в четыре стаканчика.

— Курузаку не предлагаю. Знаю, кроме пургена по государственным праздникам, он ничего не употребляет. А ты, Мананочка, уважь. Уважь старого воздыхуна.

Манана посмотрела на Гасана Гасановича, тот согласно кивнул.

— Давайте, ребята. — провозгласил Дудилов. — Чтоб не только по обязанности, но и по взаимному желанию.

Они выпили. Дудилов и Рыба налегли на плов. Постукивали ложками от неземной вкуснотищи.

— Кудесница, ты, Мананочка. — приговаривал Дудилов. — Что и говорить на все руки мастерица.

— Скажешь тоже, Подифор — в границах дозволенного мужем Манана позволила себе оттаять. — Ты к нам по субботам приезжай. Мы целый огромный стол готовим.

— Э-э-э, женщина. — протянул Гасан Гасанович — Мою работу на себя взяла. Сколько раз предлагал? Скажи, сколько? — обратился он к Дудилову.

— Много Гасан, много. — салфеткой Дудилов оттер губы. — Дела все, понимаешь. Дела меня грешного к земле гнут. Нет времени иногда и глаз поднять.

— Дела. Какие дела. Есть друг и дела есть. Нет друзей и дел никаких нет.

— Сдаюсь — шутливо поднял руки Дудилов — В следующую субботу буду. Иван Никифорович отметьте там свободный часок.

— Угм — отвечал Иван Никифорович ртом, набитым жадно, под самую верховинку, вкуснейшим пловом Мананы.

— Хоть часок и то хорошо — процедил сквозь зубы Гасан Гасанович.

Прозвенел мелодичный из советских времен квартирный звонок. Курузак скользнул к выходу. Гасан Гасанович заулыбался, предвкушая приятную встречу.

— А вот и гость.

Манана тоже улыбнулась, а Подифор Савельевич сердито пробурчал.

— Теперь жди комедию.

— Подифор, ты не справедлив к мальчику — попробовал убедить Гасан Гасаныч Дудилова — Понимаешь…

Но тут его довольно невежливо перебили.

— Здорово колодники! Все зелье злое варите? Салават Юлаев вам общий от мон пера.

На пороге стоял Антон Фиалка. Бодрый, задорный, боевой и не отсюда человек. В руке он держал кожаный деловой кейс.

— Антоша — недозволенно громко воскликнула Манана.

— Салют тетушка.

— Гасан Гасанович неуклюже засуетился и стал похож на доброго дедушку.

— Сынок. Приехал наконец. — расцеловал Гасан Гасанович Антона в пухлые румяные щеки. — Проходи. Садись. Покушай чего-нибудь. Манана не сиди.

— Поел дядюшка Гасан. Налопался так, что стыдно перед всей Черной Африкой и островом Занзибар. Как подумаешь, что голодуют, бедные, от зари до зари так мучительно больно становится за все бесцельно съеденные гамбургеры.

Поднялся и Подифор Савельевич.

— Здравствуй Антон Юрьевич.

— Подифору Великому слава. Берсекеру твоему не меньшее аллилуйя — поклонился Антон Ивану Никифоровичу. — Не спешите. О! Не спешите, многоуважаемая Рыба, семейства архивариусов, рода чернильных промокашек. Прожуйте сначала ваше здрасте.

— Как отец, Антон — спросила Манана, когда Фиалка уселся между ней и Гасан Гасанычем. — Мы так давно его не видели.

— Давно Юречик не откликался — присоединился к Манане Подифор Савельевич.

— Стареет мастодонт. Плачет все. На пенсию просится, копчик на грядках поджаривать, хворобу ревматизную изгонять. Но на самом деле, никуда ты каменюку этого не сдвинешь. Так в землю врос, что всех червей под собой задавил. Да, что я вам рассказываю. Сами поток тоньшить умеете.

— Слышишь, Гасан, как старшее поколение полощет. Мы не заслужили такое, Антон. Мы же все для вас.

— Неправда твоя Савельич. Все для себя всегда стараются за редким исключением. Вы отцы по отношению к нам именно так и поступаете. Шифруете наше будущее своим кодом. Я вообще думаю. Лучше не мамки не было, не папки.

— Что же вместо них предлагаешь — ехидно поинтересовался Подифор Савельевич.

— Ничего. Пусть люди, как зерна, просыпаются из руки на землю. Что взойдет, то взойдет. Значит так нужно. Остальное пусть гибнет.

— Антон! Что говоришь такое? — вступил Гасан Гасанович. — Семья. Семья самое святое, Антон. Отец твой, мы. — щедрым жестом Гасан Гасанович захватил и Подифора Савельевича. — Всегда поможем. Приютим и пожалеем.

— Знаю, дядюшка Гасан. — сердечно Антон тронул Гасана Гасановича за локоть. — Но я не об этом.

— Правильно, Антон Юрьевич говорит — неожиданно поддержал Антона Дудилов.

— Ты Подифор о чем таком соглашаешься?

— Гасан, ты не спеши. Давно думал. Не натурально вокруг как-то. Обложили кругом. Препоны всякие, законы. Что получается? Зайцы волков отстреливают. Антоша про естественный ход говорит, когда все наоборот, чем сейчас должно быть.

— Прозит, Савельевич. В самую оттопыренную мочку засандалил.

— Только как ты пса шелудивого от волка отличишь? — заключил Гасан Гасанович.

Его вопрос подвис в воздухе, и Курузак покинул свое безопасное убежище. Он положил на стол перед Антоном переносную лопатку Соритэкса, электрической машинки для проверки денег.

— Антон Юрьевич, мне кажется, вам это понадобится?

— Не мне. Не мне, заметнейший из незаметнейших. — Антон слегка поднатужился, укладывая кейс на стол. — Я здесь пятое колесо в телеге. Что, Савельевич? Проверять, пересчитывать будешь?

— Для порядка следует. — обмолвился Подифор Савельевич, подтолкнув слегка Ивана Никифоровича. Рыба пододвинул кейс ближе и щелкнул замками. Обозрев содержимое, он слегка кивнул головой Дудилову.

— А ведь с моим «дарагим» государственным чиновником первого класса вы не первый год в дружках ходите. Пора бы уж верить научиться.

— Не серьезный разговор, Антон. У нас, между прочим, все по обоюдному согласию. Я, между прочим, не настаивал на Гасане как посреднике. Это Юречик идею подкинул. Курузак? Дай считалку.

Снова Курузак выступил на свет. Счетный портативный геджет мягко передал Дудилову.

— Как ты с ним живешь, Гасан? Не понимаю. — спросил Дудилов — Осклизлый он какой-то. Курузак? Курузак?

— Я слушаю вас, Подифор Савельевич.

— А вот если хозяин скажет, голой задницей в муравейник. Прости Мананочка. Сядешь?

— Если обстоятельства потребуют. Общая повестка дня.

— Общая повестка дня — проворчал Подифор Савельевич — А ты, Иван Никифорович?

— Как пожелаете, Подифор Савельевич — ответил вежливо Иван Никифорович.

— Без всякой повестки?

— Скажете, сделаю.

— Видали — победно обвел глазами присутствующих Дудилов.

— Конечно, сядет, Савельевич. — поддакнул Антон — Чтобы проверить, а потом для тебя побольше муравьишек-задолюбов клыкастых подсыпать.

— Подифор Савельевич — приподнялся Иван Никифорович. — Это оскорбление в вашем присутствии, я не могу так оставить.

— Спокойнее господа — вышел вперед Курузак, и остро чувствовалось, что неспроста тесноват ему пиджак, и что-то бездумное и грозовое сидит у его левой подмышки. Это поняли и Дудилов, и Рыба. Даже Антон смирился.

— Мы собрались здесь по другому поводу. — продолжал Курузак. — И с позволения Гасана Гасановича, как хозяина этого места, я предлагаю приступить к основному этапу нашей встречи.

Гасан Гасанович наблюдал за всем происходящим с одобрением.

— Хорошо — неожиданно легко согласился Дудилов. — Давайте считать.

Сначала была тишина с чуть слышным, оттеняющим ее, гудением электрических машин. Дудилов пересчитывал, Рыба проверял подлинность. Проверенные и пересчитанные деньги складывали в выделенный Курузаком черный пластиковый пакет. Это произошло после того как Антон заметил, что его кейс не казенный. Немного спустя, Антон, Гасан Гасанович и Манана затеяли воспоминания и легкий ни к чему не обязывающий разговор обо всем на свете, в то время как Курузак безмолвно царил в своем углу, и все это чувствовали.

— Кстати — внезапно вспомнил Антон — Дядюшка. Я тебе сейчас как к пролетарию обращаюсь. Ты бижутерию лобзиком еще выпиливаешь?

— Гасан совсем недавно сделал ряд потрясающих вещей — сказала Манана.

— А тебе зачем — поинтересовался Гасан Гасанович.

— Я не себе. Для друга. Понимаете, влюбился, мямля такой и думает, что этого достаточно. Действовать за него приходится. Надо, чтобы он колечко какое, или брошку подарил своему цветочку. Так ведь собственной фантазии совсем и не хватает.

— Подожди, я покажу тебе несколько экземпляров. — пообещал Гасан Гасанович.

Дудилов и Рыба закончили упражняться в арифметической программе первого класса общеобразовательной средней школы минут через пять. Иван Никифорович перевязал полненький сытый пластиковый мешок. Подифор Савельевич удовлетворенно кивнул Гасан Гасановичу.

— Претензий не имею.

— Вот и замечательно. — сказал Гасан Гасанович.

— Гасан — спросил Подифор Савельевич, когда Гасан Гасанович вместо Курузака, что свидетельствовало о высоком уважении гостя, пошел его провожать. — Ты о Каливоде давно что-нибудь слышал? Жива еще, нет?

— Жива. Манана с ней пару дней назад встречалась.

— Все еще подружки?

— Им есть, что вспомнить.

— Это точно. — подтвердил Дудилов.

— Ты зачем спросил?

— Понимаешь. Может место тихое срочно понадобится.

— Каливода на такие дела мастерица была.

— Вот и я об этом думаю.

К Манане и Антону Гасан Гасанович вернулся с красочным каталогом и резаной палехской шкатулкой. Он извлек из шкатулки коричневый футляр в форме устрицы с выдающимся рычажком и попросил Антона открыть.

— Как тебе? — нетерпеливо спросил Гасан Гасанович.

Антон предоставил возможность полюбоваться колечком Манане и только потом ответил.

— Великолепно, дядюшка.

Колечко на самом деле было изящно. Опыленный позолотой обруч. Камень в форме шишечки, достаточно высокий, поднимался из позолоченных лепестков с филигранной паутиной черных жилок.

— Слушай, дядька. — спросил Антон — Не понимаю, почему владея таким мастерством ты не пользуешься настоящими дорогими материалами? Ты же прирожденный ювелир?

— Не тот кураж Антон — Гасан Гасанович принял кольцо у Антона. — Обрати внимание, как настоящее. Непосвященный и даже, без всякого хвастовства, ювелир средней руки вряд ли найдет разницу. Пусть хоть расстреливает его из своей лупы.

— Э. Да оно с дефектом — недовольно сказал Антон после более тщательного осмотра. С одной стороны шишечка камня была иссечена. Грани были округлые и не такие прозрачные.

К удивлению Гасан Гасанович не оскорбился, а возрадовался такому обстоятельству.

— Заметил? Значит, мне удалось.

— Что удалось?

— Слушай. И ты Манана, хоть и слышала раньше, прислушайся. Ты можешь идти, друг. — сказал Гасан Гасанович Курузаку. Курузак поклонился и коротко спросил.

— Мне ждать вас в машине?

— Можешь съесть чего-нибудь. Мы еще не скоро.

— Грандиозный образец — сказал Антон о Курузаке, когда тот вышел — Помесь языческого истукана и баллистической ракеты Тополь М. Бесстрастный и беспощадный в радиусе двухсот километров.

— У него есть свои достоинства — ответил Гасан Гасанович.

— Знаю. Рядом с тобой нет слабых людей. Так что там о кольце?

— Не знаю насколько можно верить этим книгам — Гасан Гасанович хлопнул по принесенному альбому. — К тому же подлинник безвозвратно утерян. Пропал в годы войны. Расскажу, что было написано. Смотри.

Гасан Гасанович раскрыл альбом. На ретушированных черно-белых фотографиях Антон увидел кольцо. На одном снимке оно лежало на бархатной подушечке, на другом было надето на маленький пальчик красивой девушки в дорожном платье с фестончиками.

— Вдова фабриканта Листницкого, Янка — сказал Гасан Гасанович — Они жили в нашем городе при поляках, перед войной. Это меня и заинтересовало в первую очередь, Антон. Жили на Старовиленской, рядом с сегодняшним универмагом. Листницкий был замкнутым человеком. Вел уединенный образ жизни. Он, Янка и пани Поставецкая, пожилая экономка. Жили муж и жена вообщем-то счастливо. Листницкий на годовщину заказал колечко в Варшаве у самого Пруса. А Прус был маг. С самим Фаберже мог поспорить. Листницкий, значит, денег отвалил уймищу, но положение позволяло. Фотографии как раз того периода, как колечко у Янки появилось. Потом нарисовался у Листницкого бедный родственник, студент Марьян Птаха. Приехал из деревни на учебу. Листницкий и взял его в дом. Бедный студент богат на несчастья. Точно. Влюбилась Листницкая в студентика, а через несколько недель нашли Листницкого зарезанным в собственном кабинете. Поставецкая, экономка, на Янку показала. Ругались они с Листницким в ту ночь. Учуял Листницкий, что жена внимательна до неприличия к гостю. У Янки в спальне нашли нож — орудие убийства. Листницкая особо не отпиралась. Говорила, что убила мужа, потому что тот развода не давал. Вот что значит ослепление. А я на экономку грешу. Злая, наверное, баба была. Как бы то ни было, Янку в острог бросили. Тюрьма она тюрьма и есть. Вечная категория. Сам знаешь, где у нас находится. Птаха потом в полицию прибегал, клялся, что он убил, плакал. Но не поверили ему. Влюбленный. Толку с него как с козла молока. К тому же Янка твердо все на себя взяла: оберегала, видно свою птаху. Янка в камере померла от голода. Есть отказывалась, все на стене что-то царапала этим самым колечком. В любви Птахе признавалась. Чудные слова между прочим.

— Ну вот это, дядька, ты точно выдумал.

— Если и есть в этой истории хоть доля правды — отвечал Гасан Гасанович Антону — То она именно в этом. Я эти слова сам видел. В 1963 году. Времени, чтобы их изучить у меня было достаточно. Можешь мне верить. Труп Листницкой выдали Поставецкой. Та хозяйку похоронила, но колечка у покойницы во время похорон уже не было.

— Постой — Антон снова поднес колечко к глазам. — А как же ты угадал с дефектом. На фотографиях его не было.

— Опал мягче алмаза, Антон. Он неизбежно должен был деформироваться после неоднократного прикосновения к твердой поверхности. Я дофантазировал возможные разрушения. Мне кажется именно таким должно быть кольцо из этой истории: прекрасным и раненым.

— А он поэт у тебя, тетушка — с улыбкой обратился Антон к Манане.

— Гасан великий человек — ответила с гордостью Манана.

— Манана — возмутился Гасан Гасанович — Прекрати.

Но судя по всему, остался доволен словами своей подруги. К Запеканкину Антон успел еще засветло. Окошки сказочной избушки внутри многоэтажной подковы светились добрым светом, к выщербленной печной трубе приклеился, словно вырезанный из цветной бумаги, голубой дымок. Запеканкин готовил что-то на старой из хрущевок газовой плите, помешивал воду в небольшой почерневшей кастрюльке. На Петре был старушечий фартук и такие же тапочки: байковые теплые кувалды.

— Запеканкин, не обессудь, но я к тебе с визитом — сказал Антон, входя в жаркую комнату.

— Антоша. Молодец, что зашел — Запеканкин засеменил вокруг Фиалки, снимая с него пальто и вешая его на оленьи трехрублевые рога, торчащие у двери.

Проходи, садись. Я сейчас. Я сосиски достал. Как достал. Мария Николаевна из 65 квартиры принесла (сердобольные жильцы из блочной подковы подкармливали Запеканкина.). Сейчас отварим и праздновать будем.

— Есть повод? — спросил Фиалка. Он сел на табуретку у колченого кустарно сделанного стола и оглядел жилище Запеканкина. Избушка состояла из одной комнаты, оклеенной постаревшими обоями с луговыми колокольчиками. Рядом с окном стояла солдатская пружинная кровать, над которой плыли неизбежные плюшевые лебеди. Напротив на тонконогом столике разместилась желтая ламповая радиола «гайдна». Над ней на самодельных полочках стояли книги. К нагретому боку русской печки прижимался давно не работающий телевизор «Зорька -241». Пол из облупившихся досок перекрещивали две домотканые дорожки. Напротив кровати Запеканкина стояла самая уродливая елка из тех, которые встречал на своем жизненном пути Антон. Чудовище, как матрос Железняк пулеметными лентами, было обмотано гирляндой из туалетной бумаги. К облезлой верхушке монстра была приделана кривая, как руки Запеканкина, звезда, размалеванная почему то оранжевым фломастером. Пейзаж достойный витрины в лавке старьевщика.

— Сегодня у Черчи день рождения. — сказал Запеканкин.

— С чего ты это взял? — спросил Фиалка и совершенно серьезно поинтересовался — Он тебе сам сказал?

— Что ты, конечно, нет. Но у нас есть сосиски, значит, ничего не мешает нам немножко покутить. А у Черчи так давно не было дня рождения. — вздохнул Запеканкин.

— Тогда, конечно, несомненно. — согласился Антон. — Твои доводы заслуживают доверия.

Черчи проживал в пузатом треснувшем аквариуме. Крест синей изоленты на прозрачном покатом боку, как нашлепка на скуле забияки, придавал аквариуму лихой и бесшабашный вид. Дно прикрывал распоротый с клочками серой ваты рукав старой фуфайки. Без особых удобств квартирка, но все равно славно. Черчи занял ее сразу же, как появился у Запеканкина. Не думал управдом Иван Семенович, по совместительству председатель районного общества трезвости, но веселый и добродушный человек, что Черчи выживет. Черчи и сам не думал. Один Петя верил. Запеканкин тогда лестницу в одном доме мести нанялся, а Иван Семенович ему хозяйство показывал.

— Совок и веник под расписку получишь. Смотри, головой за них отвечаешь. И так вот с девятого этажа и начнешь. Потихонечку, не спеша, в каждую щелочку заглядывай. Погань всю со стены стирай, не пропускай ничего. Все должно быть в чистоте. Лестница — это душа дома. Если она светлая, то и мы светлые. А наплевано на ней, изгажено, разрисовано все и у нас на душе темень. Ты, Запеканкин, помни, что ты не просто какой-то там уборщик лестницы, ты души уборщик. А значит и относись соответственно. Понимаешь? — Иван Семенович остановился на ступеньках и вопросительно посмотрел назад на Запеканкина. Петя согласно мотнул головой.

— А раз понимаешь, то дальше пошли. Да и окурки. Чтоб ни одного не видел. Ни желтых этих интеллигентских, ни пролетариев наших лохматых. И смотри, аккуратно. Интеллигент сам в совок полезет, чинно и благородно, только веником помогай, а работяга еще поцепляется, махру раскидает, нагадит. Так, что в оба. Понял? И это тоже — Иван Семенович поднял бутылку зеленого стекла. Внутри бутылки бежала узенькая дорожка и, срываясь, падала вниз резвыми каплями. Иван Семенович осторожно принюхался к высокому горлышку.

— Отрава — авторитетно заявил он. — Уж лучше б сразу мышьяк сыпали. Не растягивали удовольствие. Вот помню в наши времена — председатель общества трезвости мечтательно прищурил глаза — агдам, три семерки, Солнцедар за рубь восемьдесят. Одни названия и все играет. Забежишь после работы в магазин, врубишь где-нибудь за ящиками, чтоб никто не видел и хорошо и здорово и слюна во рту вкусная. А теперь — Иван Семенович печально махнул рукой — Одна язва и с тобой живет и желудок рвет. А бутылку ты, Запеканкин возьми. Пригодится. Даже, если по две в день таких у тебя будет, вот тебе и месячная премия и руководству меньше забот.

Они спустились на площадку третьего этажа и увидели Черчи. Вернее тогда он еще не был Черчи, а был меховой тряпочкой. Брошенная кем-то по забывчивости меховая тряпочка перед раздвижными дверками лифтового шкафа. Мокрая, грязная тряпка в луже натекшей крови. В голове Запеканкина застучала, загудела, запульсировала жалость. Поплыла в глаза, перебила дыханье. Петя опустился на колени и наклонился к котенку. Рядом тяжело, по-жабьи, присел Иван Семенович.

— Ты смотри, что делают? Что делают — а? — будто с восхищением, проговорил он. — Мальцы наши озоруют — объяснил Иван Семенович — Петлю из лески между ног затягивают, а на другой конец гайку привязывают, в лифт бросают и первый этаж нажимают. Как ножом срезает. Да-а. — Иван Семенович провел рукой по волосам и шее. — Не понимают ничего. Думают игрушка. Починят. А это — Иван Семенович все еще оправдывался (почему оправдывался?) тронул жалкий тоненький хвостик, который хрустнувшим пополам карандашом лежал на сером бетонном полу — В кулак зажимают и сверху ладонью бьют. Ломается так.

Запеканкин смотрел на несчастное существо, сломанную игрушку. Насовсем сломанную. Навсегда. Котенок не шевелился. Только тихонько попискивал, словно где-то вдалеке пилил струны скрипки неумеха-скрипач, настойчиво выводя тошную и выматывающую мелодию. Хотелось уши закрыть, спрятаться, потому что не струны скрипач пилил, по сердцу пилой водил. Тупыми зубьями, не жалея.

— Ты это. — Это Иван Семенович робко тронул за плечо. Запеканкин обернулся.

— Ты это. Ты смети это куда-нибудь. Смети — повторил он.

Стерлось веселое и добродушное лицо под мягкой с узкими полями шляпой. Исчезло. Растворились смешные морщинки, разгладился лоб. Спрятались внутрь глаза. А губы, еще недавно готовые, растянутся в покровительственной усмешке. Влажные, красивые губы, стали тонкими резиновыми полосками и безжизненно механически произнесли.

— Подальше убери. Люди же ходят.

Запеканкин принес котенка домой. Черчи вырос в огромного и толстого кота. У заплывших (зачастую Петр отдавал Черчи лучший кусок) умных глаз было отсутствующее выражение. Казалось, Черчи совсем не интересовало положение дел на этой планете. Но впечатление было обманчивым. Людей Черчи совсем не любил. Так бывает. Даже в отношениях с Петром, почти дружеских, всегда присутствовала тонюсенькая, но трещинка. Когда они с Петром дурачились, очень редко Черчи позволял себе прятать в подушечки на лапах свои острые когти. Петр относился к этому со всем пониманием. Он знал, почему так вышло, и Черчи не осуждал. При виде незнакомцев (очень редко, но у Запеканкина бывали гости) Черчи опускал низко сигарообразный обрубок хвоста, за что и получил свое прозвище, и скрывался в своем аквариуме. Скрывался, оставаясь у всех на виду, за пыльным стеклом. Он всегда боялся удара исподтишка, поэтому выбирал между осведомленностью и скрытностью первое. Учитывая его прошлое, осуждать его было нельзя. Антон пошел поздороваться и через мгновение одернул руку. Царапался именинник здорово. Запеканкин порезал сосиски и отнес Черчи его долю. Черчи долго принюхивался, опасаясь отравления, но потом все-таки согласился с тем, что сосиски стоят того, чтобы их съесть.

— Удивительно, Петр — сказал Фиалка, наблюдая за Черчи. — Какая хрупкая конституция у вульгарно-рыжего дворового котищи. Подумаешь, хвост обломали.

Не только это, Антоша — ответил Запеканкин. — Он больше пострадал.

— Ты насчет невозможности праздновать в его положении мартовские иды на железной крыше? — уточнил Фиалка — Я знаю, по крайней мере, одного своего знакомого, который был бы только рад такой возможности.

— Кто же это.

— О, наверное тебе ничего не скажет его имя. Совершенно шапочное знакомство. Мы с этим Юликом встречались несколько раз в мои студенческие годы. Не всегда наши встречи заканчивались хорошо для меня. Цезарь его фамилия. — Фиалка насадил на вилку сосиску и отправил себе в рот.

— Петр. Сегодня у тебя был первый день. Ты уже выработал командирский морозовский голос?

— Честно, Антоша. Думаю, что за этим дело не станет. У нас такой руководитель.

— Силен мужик?

— Не то слово.

Запеканкин хотел добавить, что Ягуар Петрович напоминает ему заполошно гремящую консервную банку, привязанную к хвосту несчастной лопоухой дворняжки, но вовремя спохватился. Он подумал, что это совершенно жестоко по отношению к человеку. Для себя он решил, что и думать так о людях стыдно, не то, что говорить.

— Знаешь, Антоша. Кого я там встретил? — с радостным предвкушением спросил Запеканкин.

— Кого встретил? — спросил Фиалка.

— Я встретил, ты не поверишь — начал Запеканкин.

— Стоп. — остановил его Антон. — Стоп. Дай угадаю. Давай рассуждать здраво.

— Давай — согласился Петя.

— Так как ты, Петр, абсолютно сказочный персонаж для нашего бытия, поэтому я не удивлюсь вовсе, просто восприму как должное тот факт, что встретил ты в своей школе не как не меньше, чем Сергуню. А?

— Но как ты догадался — воскликнул удивленный Запеканкин.

— Серые клеточки, упущенный ты, герой Андерсена и прочих Носовых. Серые клеточки. Кстати в твоем продуктовом наборе они тоже имеются. Поищи их где-нибудь на дне.

Запеканкин рассказал Фиалке, что школа Дедов Морозов была затеяна той же фирмой, что владела куриными фургончиками. Сергуня тоже решила немного подзаработать во время праздников.

— Представляешь, она будет снегурочкой, и мы договорились, что будем работать вместе. — радостно выпалил Запеканкин.

— Что ж. Раз паровоз и пароход сталкиваются, значит обязательно, кому-то это очень сильно необходимо. — затейливо поздравил Фиалка Запеканкина.

— Ты рад за меня, Антоша?

— Без капли лукавства, Петр. Очень.

За окном сильно стемнело. На избушку Запеканкина смотрели теперь десятки желтых ястребиных глаз. Петр снял с радиолы прозрачный колпак и поставил пластинку из желто-синего конверта. Пластинка зашуршала, и зазвучал Синатра. Одним притягательным, по-настоящему мужским, тоном пел он, и песня его наполнила всю комнату без остатка. Она лежала на пыльных полках, грелась у печки, сидела на коленях Антона, тесно прижав его к себе, и пыталась научить танцевать Запеканкина.

My Nancy with laughing face.

Как вечная мечта каждого настоящего мужика звучала она. И Фиалки, и (не смейтесь) Запеканкина. Каждого для кого жаркая ночная страсть всегда лишь увертюра к великой и непостижимой симфонии общей жизни: со взлетами и падениями, с победами и триумфами, с радостным ощущением нужности и непредсказуемым финалом.

She takes the winter

She makes the summer.

— Послушай Запеканкин — сказал Фиалка, отрываясь от раздумий. — Подойди сюда. Я кое-что припас для тебя. Петр, я попрошу тебя спрятать твою дурацкую щепетильность. Подожди, дай договорю. Лично тебя это не касается. Это для Сергуни.

— Какое красивое — сказал Запеканкин, увидев кольцо.

— Тебе нравится?

— Конечно. Но оно, наверное, жутко дорогое?

— Это совершенно не важно, поверь мне.

— Нет, Антоша смогу ли я принять такой подарок?

— Этот подарок не для тебя, если ты это еще не заметил.

— Мне, кажется, оно бы ей очень пошло.

— Вот видишь. Ты сам соглашаешься, что это красиво.

— Я не спорю, Антоша. Но это так шикарно для меня.

— А тебе его никто и не дарит.

— Может. Не знаю. Как бы получше сказать.

— Говори, чего ты мямлишь.

— Может все-таки не надо. Мне так не удобно.

— И все-таки я настаиваю. Ты сам признаешь, что это здорово.

— Я не отказываюсь, но это..

— Ты возьмешь кольцо?

— Не знаю, честное слово.

— Да, возьмешь.

— Но это как-то…

— Запеканкин!!! Не начинай!!!

И пусть легендарный американец в мягкой шляпе с черной креповой лентой и широких брюках под двубортным гангстерским и президентским плащом с поднятым воротником пел в это же время в тысячах других мест, именно здесь, на девяти квадратных метрах ветхого жилого фонда под никем, никогда несосчитанным звездным небом, он пел наиболее правильно. Так как надо пел.

Глава 7

ШКОЛА ДЕДОВ МОРОЗОВ

Мирок Альберта, то, что создавал он на протяжении изрядного количества лет, создавал яростно, влезая в непобедимые, даже новым кредитом, долги перед собой, не гнушаясь ничем и никем, так вот этот отлаженный «олинклюдинг» мирок разлетелся на мельчайшие осколки в считанные секунды. Если с гневом Серафимы еще можно было как-то совладать, благо имелся героический опыт, то, что делать с собой, куда себя деть, Альберт толком не знал. Неожиданное открытие подкосило его, открыло перед ним бездну, спасения от которой, при зрелом размышлении не было. Вернувшись с работы, Альберт мгновенно пожалел о том, что решил прийти домой пораньше. После взбучки тестя он совсем позабыл о том, что была среда, и застал он в своей ампирной с неприкасаемыми потолками квартире, кроме Серафимы, домосемейство Виолончель в полном составе. Они встретили его в прихожей. Альберт стоял в полупальто, кашне, меховой шапке с козырьком, в галстуке и костюме, с кожаным портфелем, но в носках. Ботинки он снял, а тапочки еще не нашел. Он был совершенно безоружен, когда его настигла веселая семейка. Отец, Михай Виолончель, не смотря на все желание, сунуть его ноги в сланцы, натянуть треники, постараться прикрыть сдобный живот майкой-алкашкой, дать в руки молочный бидон и выпереть за пивом, был вполне пристоен в своей фуфайке и лысых штруксовых брюках. Он стоял в самом начале длинного коридора, прикрывая собой гостиную, и зловеще вжикал электрическим шуруповертом. Мама — Рада Виолончель, смуглая, маленькая, уверенно засохшая к своим 45-ти годам женщина в пестром среднеазиатском платье, выглядывала из кухни. Неподалеку подпирал стену сын, Мирча Виолончель двадцатилетний, а может сорокалетний оболтус. Южные мужчины, как южная ночь, плавных переходов не имеют. Был день за ним сразу ночь. Был мальчик в шортиках и с сачком. Погнался за бабочкой. На пару минут исчез из поля зрения. Прибегает, а у него уже щетина неистребимая, кепка аэродром, из шестерки ржавой мохнатый локоть выставил: «За двэсте толко вакруг собственай асы, а не Савелово». Колотун Виолончель, не смотря на имя, а может благодаря ему, всего лишь восьмилетняя девочка с рыжими косами, твердыми и сальными как палка сырокопченого ленинградского сервелата, прищурив один глаз, прицеливалась в Альберта из ванной. Семейство Виолончелей в городе, а позднее и в жизни Альберта, образовалось из-за нелепой орфографической ошибки. Виолончели были добротными стопроцентными гагаузами из предгорий влажных, смутно зеленых Карпат, однако, на просторах российских всегда, почему-то, признавались исключительно за цыган. С насиженного места снялись они давно. Колотун, например, родилась уже в дороге под перестук замерзшего товарного вагона. С охотой откликались Виолончели на объявления: «Требуется порядочная и ответственная семья для ухода за загородным участком. Работа в доме и на территории. Дети не приветствуются». «Требуется няня по уходу за ребенком. Незамужняя, с проживанием». «Помощник по дому. Для отделочных работ. Холостой, не пьющий, не курящий, не судимый. Дева». Доверчивые работодатели нанимали Михая или Раду, однако, не проходило и недели, как вместо одного или двух заявленных работников в квартире или на участке появлялись совершенно незнакомые люди, которые уходить никуда не собирались. Инфекция била в слабые места. Допустим, с появлением няни начинали течь трубы и заходиться в припадке эпилепсии холодильник. Отклеивались обои и летели замки. Но, о чудо, няня незаменимая женщина знала превосходных мастеров, которые за символическую плату, иногда за койку и еду, могут оперативно реагировать на все бедствия, которые обрушились на хозяев. Приходили Михей и Мирча. Михей чинил, за Мирчей оставалось не менее ответственное и, несомненно, творческое дело. Создавать Михею фронт работ, ломая, то, что недавно было исправлено. Колотун появлялась последней. На ее плечах лежал недетский груз. Она приворовывала. Тянула по мелочи. Пепельницы, стаканы, авторучки и такие же малоценные, но так необходимые, если встанет вопрос, вещи. Хозяева в недоумении оглядывались по сторонам в поисках любимой чашки с еще теплым какао и тарелочкой с хрустяшками из слоеного теста. Поднимали крик, несправедливо обвиняли Раду, Михая и Мирчу. Все улаживала Колотун. Она всегда точно знала, где что лежит. Поразительная проницательность была у восьмилетнего ребенка. Таким образом, создавался необходимый баланс, и трудно было изъять какое-либо звено из такой прочной цепи. Единственный минус имела семья Виолончель. Через некоторое время они начинали смотреть на место своей работы как на собственный дом, а на настоящих хозяев, как на недостойных приживал и бездельников. На этом горели, из-за этого и носило их от Пензы до Геленджика, от Перми до Южно-Сахалинска. На собственном опыте изучили Виолончели законы диалектики, не подозревая об этом. Простое, без сахарной пудры, желание иметь свой угол, гнездо и оседлость гнало их в бесконечную дорогу. Перед тем как поселиться у Альберта, Виолончели заразили собой жилище очень доброго, просто не верится, мэра одного фольклорного, там даже здание милиции было в резных наличниках с петушком флюгером на крыше, городка где-то в Архангельской области. Обсели Виолончели добряка плотно. Дело доходило до того, что Михай вместо мэра принимал глав сельских управ, благо, что бумаги не подписывал своим любимым шуруповертом. Рада занималась хозяйством, Колотун разрывалась между воровством и нахождением украденного. Иногда, учитывая масштабы, даже она забывала, куда что положила. Мирча занялся вплотную молодой женой мера. Светловолосая дебелая северянка с тягучими замедленными повадками пала жертвой мужественного, с нестриженной, брутальной грудью, бездельника. Южные мужчины как клейкая лента для мух. Сладкие и смертельные. После того как мэр-добряк собственными глазами увидел посиделки-полежалки жены и Мирчи, они у него наконец-то открылись. Приказ был строг и суров: в 24 часа выслать Виолончелей к месту постоянной прописки, в местечко Бродно. Но, перепутав первую букву в названии местечка, отправил Виолончелей прямиком в город, на скором пассажирском в фирменной с картонным ободком для унитаза в комплекте белья плацкарте. Рада пришлась по душе Серафиме. Ловко, шельма, картишки раскладывала. Проникновение остального семейства случилось по классической схеме. Недавно отремонтированная квартира снова требовала немедленного ремонта. Вещи необъяснимым образом пропадали и также находились. Вначале Виолончели приходили раз в неделю, теперь три, Рада начала поговаривать о том, чтобы занять пустующую комнату для гостей и Серафима практически согласилась. Но Альберт не беспокоился. Ведь позади оставался Подифор Савельевич. Так что ничего опасного для его жизни Виолончели сотворить не могли, но, тем не менее, пакостили постоянно. Характер каждого члена этого занятного семейства, памятуя об орфографической ошибке, можно было представить в виде знаков пунктуации. Михей — это кавычки, все его поступки и слова имели другой противоположный смысл. Рада — настоящая глава семьи была решительной точкой, но в тоже время и компромиссной запятой. Колотун была многоточием. Какая-то недосказанность, поле для размышления были во всех ее действиях. С этими пепельницами тоже… Наконец, Мирча это апостроф. Знак, изъятый из русской грамматики еще в достославном 1918 году по причине его абсолютной ненужности.

— Здорово хозяин. — приветствовал Альберта Михей, зная его натуру, можно было предположить, что сказал он на самом деле.

— Приперся, остолоп.

— А мы уже поели. — продолжила Рада. — У Серафимочки сегодня был такой аппетит. Так что ничего не осталось.

— Я и не надеялся — ответил Альберт — Колотун. Верни мои тапки!

Колотун принесла тапки, бормоча про себя: «Оставляют сами не знают где. Ходи потом за ними».

Альберт хотел пройти мимо Мирчи, но тот остановил его. Почти властно остановил.

— Там фарсунка на водостоке в кухне полетела. Шпиндели новые нужны. Не протянем без шпинделей.

— У меня нет денег — твердо ответил Альберт — Я в прошлый раз давал. Надоело.

— Так то, шпингалеты, а это шпиндели. Без них, совсем никуда.

— Перебьемся. — Альберт решил ни в коем случае больше не терпеть этого вымогательства. — Раньше как-то обходились. Знать не знали никаких шпинделей и все работало.

— Так то раньше. Как знаешь, хозяин — вздохнул Мирча. — Я предупредил.

Альберт отмахнулся и пошел навестить Серафиму. Нашел он ее на диване перед телевизором. Слева от Серафимы стояло блюдо из коллекционного сервиза Поповского завода доверху наполненное жирными солеными креветками, Альберт уселся справа.

— Как день прошел, золотко — поинтересовался Альберт.

— Нормально — лаконично ответила Серафима, не отрываясь от телевизора. — Ты где шлялся?

— Как где шлялся? — возмутился Альберт — Я между прочим работал.

— Я звонила тебе после обеда, тебя не было. — сказала Серафима, ловко разделав креветку. Она забросила ее в рот и сделала мощный глоток из зеленой бутылки «Туборга».

— Я был на объекте — ответил Альберт. Ему внезапно ужасно захотелось креветок с пивом.

— Теперь это так называется? — спросила Серафима. Ловко, ловко она обходилась с креветками. Вскрывала мягкий панцирь и на раз-два заглатывала белое вареное мясо. Альберт не мог больше ждать. Он потянулся за креветкой и получил по рукам.

— Куда лезешь грязными лапами?

— Серафимочка, я всего одну. Попробовать.

— Руки помой, кому сказала. Лезет он. Сейчас залезу тебе.

— Тебе что жалко? — спросил Альберт обиженно.

Серафима, не смотря на фактуру, особой была нервной и тонкой, сидеть одной дома было скучно, поэтому в истерики ее бросало, как гриппующего человека в жар. Моментально.

— Мне жалко — Серафима зарыдала и заорала одновременно — Ах, ты скотина, такая неблагодарная. Свинья ты последняя.

— Серафимочка я же только креветочку попросил.

— Креветочку попросил? А обо мне ты подумал. Про меня хоть раз вспомнил. — Серафима плакала и задыхалась. — Целый день ждешь его. А его нет. На объекте. Знаем мы твои объекты.

— Серафима ты несправедлива.

— Я?? — не долго думая, Серафима подняла дорогое блюдо и запустила им в Альберта. Тому удалось своевременно пригнуться. Креветки расплылись по мрачноватым пурпурным с позолотой обоям.

— Ненавижу тебя! Ненавижу — кричала Серафима.

— Серафимочка. Я сейчас уйду. Ты не беспокойся главное — лепетал Альберт.

— Убирайся! Исчезни.

Испуганно Альберт прикрыл за собой дверь. Виолончели злорадно смотрели на него из кухни, прихожей и гостевой комнаты. Приступы Серафимы были часты и проходили обычно без последствий. Немного побудет одна, отойдет и сама все забудет. А пока Альберт решил принять ванну. Поиграл блестящими краниками и установил нужную температуру. Подсыпал в прибывающую воду пригоршню морской соли и два колпачка эвкалиптовой пены. Не много подумав, отключил не злобливую усладу для сфинктера горячие ключи, бившие на дне ванны, но пузырики, поднимающиеся на поверхность оставил. Быстро разделся и лег в ванну. Вспомнив, что не закрыл отверстие пробкой, Альберт тщетно искал его на полочках. Пришлось, как был, в юной пушистой пене, залезать в халат. Колотун уже ждала его под дверью.

— Вот — сказала она Альберту, протягивая пробку. — Вы в шкафчике на кухне оставили.

— Я ничего там не оставлял — прошипел Альберт — Это все ты, мерзкая девчонка.

— Зачем вы так говорите. Сами оставляете и сами говорите. Не буду больше ничего вам искать.

— Сделай одолжение — Альберт хлопнул дверью. Вставил пробку и растянулся в ванной. Наслаждался покоем он не долго. Он не успел покрыться блаженным ломотным потом, как дверь начала дрожать под тяжестью могучих ударов. Защелка быстро не выдержала такого скорополительного наскока (южные мужчины!) и поддалась. Отталкивая ногу Мирчи, в ванну ворвалась разъяренная Серафима.

— Я дура по-твоему? Дура? А это что? Что это.

— Серафимочка? Что с тобой. Не понимаю.

— Не понимаешь. Сюда, сказала, смотри. Что это?

Серафима держала мобильный телефон Альберта. Он прочитал сообщение.

— Привет, маленький.

Не выдержав, Серафима издала истошный крик и запустила телефон в овальное зеркало. Альберта накрыло осколками. Серафима, рыдая, выскочила из ванны и побежала давить свое горе подушкой. Как на прощании с покойником, прошлись Виолончели над лежащим в ванной, как в гробу, Альбертом и каждый бросил ему слова прощания.

— Бывает хозяин — посочувствовал кротко Михей, что на самом деле означало злорадное — Попался дубина стоеросовая, так тебе и надо.

— Нечего телефоны, где не надо раскидывать — это Колотун. — Ходи, подбирай.

— А зеркальце какое красивое было. Как родное жалко — это Рада.

Дольше всех над Альбертом стоял Мирча. Смотрел пристально, даром, что не сплюнул победительно в воду. Написал эпитафию.

— Значит зеркало, защелка, лучше две на всякий пожарный. И шпиндели.

Альберт обреченно согласился. Виолончели всегда могли найти слабое место и подходящий момент, чтобы настоять на своем. Около часа лежал Альберт в холодеющей ванне, боясь, пошевельнутся. Лишь когда покрылся гусиной кожей и почувствовал приближение простуды, осмелился он покинуть свое убежище. Серафиму удалось успокоить только к утру. Помимо всего Виолончели ночевали в гостевой комнате и видели его унижения. Для начала Серафима повозила его стильное лицо по полу, да так, что Альберт в конце концов признал правоту Мирчи о шершавости паркета. Собственным лицом прочувствовал. Потом неизвестно сколько, Альберт потерялся во времени, пришлось выслушивать оскорбления, крики, не подвластные разуму переходы от неясного всхлипывания до грозовых зарядов гнева, во время которых Альберт серьезно начинал опасаться за свое здоровье. Серафима затихла на рассвете, оставшееся до ухода на работу время Альберт провел на кухне, вздрагивая от каждого шороха, прикорнув на «дежурной» раскладушке, заботливо оставленной Радой. До недавнего времени на ней ночевала она сама, но скорость распространения эпидемии свидетельствовала о том, что, если ничего не изменится, раскладушка станет постоянным местом дислокации Альберта в этом доме. К бывшему дворцу пионеров, а теперь дому детского творчества, где находилась «Школа Дедов Морозов» Альберт подъезжал в расстроенном состоянии, как рояль в первом классе музыкальной школы — заложник одно пальцевых долбежных гамм. И дело было не только в Серафиме, вернее совсем не в ней было дело. «Привет, маленький». Так называла его только она. С ужасом Альберт представлял себе, что Ирма уже в городе. Страх поселился в Альберте и парализовал все другие мысли.

Дом творчества располагался крайне неудачно. Ехать пришлось по не асфальтированным колдобистым тропинкам Переселки, городского района сплошь застроенного частным сектором. Сам дом находился в низине с тыльной стороны Старого Замка. От дома творчества вверх по холму, через бетонный штык-трехгранку обелиска до матери-церкви и реки уходил заросший и неприкаянный Новый парк. Когда-то он был призван заменить Старый Парк, разбитый еще в 18-м веке одним предприимчивым литовским магнатом с немецкой фамилией. Даже поставили колесо обозрения на вершине холма и расчистили вокруг него пространство. Но новое не выдержало конкуренции со старым. Город вообще склонный к консерватизму отторг своего неприветливого пасынка. Теперь лишь ветер, рожденный речными волнами, иногда раскручивал, когда был особо игрив, забытое всеми колесо. Поскрипывая, описывало оно несколько кругов и замирало, лишенное всякого смысла в своем существовании, испуганное дерзостью своего поступка. Под «Школу» была отведена актовая зала на втором этаже в бордовых пыльных занавесях, невысокой сценой и желтыми растрескавшимися откидными стульями. Первыми, кого встретил Альберт, когда вошел, были женщины среднего возраста с общей на всех жестокостью в глазах, скрытой до поры до времени под пеленой умилительной покладистости и всепрощения. Они приводили залу в надлежащий вид. Раскладывали на стулья тонкие стопки отпечатанных буклетов насыщенного синего корпоративного цвета, устанавливали флип-чарт со срисованным из фильма «Морозко» благолепным стариком с окладистой бородой и роскошным кафтаном. С посохом, в сапогах с загнутыми носами и строгим прищуром. Волокли трибуну и пристраивали к ней тонконогий журавль микрофонной стойки.

— Мне Ягуара Петровича, где найти? — спросил Альберт у одной из женщин. Та, переводила дыхание, отдыхая рядом с кипой париков, бород, рукавиц и колпаков, брошенных прямо на пол, слева от сцены, напротив трибуны.

— Вам учителя? — доверчиво поинтересовалась она — Он там за сценой отдыхает.

— Подожди Вера — товарку строго перебила пожилая женщина в пуховом платке, зеленом жакете, черной юбке и тяжелых армейских ботинках с высокой шнуровкой.

— Вы кто такой? Зачем вам учитель?

— Мне не нужен никакой учитель. Вообще, что вы здесь делаете? Вы от общества ветеранов? Но мы арендовали этот зал. Потрудитесь очистить помещение.

— Я из службы безопасности — отвечала женщина, вытирая руки влажной тряпкой — Предъявите документы.

— Какие документы. — возмутился Альберт, на минуту тревожное состояние оставило его. — Что вы себе позволяете? Я сейчас администрацию на вас напущу. Я, между прочим, Альберт Гробочинер. Имя в этом городе не из последних, если не из первых.

— Подожди. — женщина в высоких ботинках, перебросила тряпку через плечо и расправила мятый листок бумаги.

— Гробочинер. Сразу бы сказал, что Гробочинер. Слушай сюда. — женщина требовательно постучала Альберта по плечу. — Говорить тихо. Не спорить. В глаза не смотреть. За тобой наблюдают. Можно выражать почтение, но предметов никаких не передавать. Пророку это не нравится. Лучше всего. — почти дружески посоветовал необычный цербер — сразу на колени падай.

— Да что здесь происходит, в конце концов. — Альберт сбросил тяжкую длань службы безопасности со своего плеча и решительно прошел вперед, толкая дверь, ведущую в помещения бэкстэйджа. Сделав несколько шагов, он наткнулся на довольно необычную композицию. На концертном прирояльном табурете сидел еще не старый, довольно интересный субъект в дорогом костюме с закатанными до колен брюками. Ноги субъект держал в эмалированном тазу наполовину заполненным горячей водой. Полногрудая, в широких одеждах и яркой помадой на губах дама держала над крашенной светло-коричневой шевелюрой субъекта другой эмалированный таз. Видно было, что таз не в первый раз используется таким способом. Для удобства к нему была приделана бамбуковая лакированная палка. Порой дама, беззвучно бормоча, начинала совершать вращательные движения тазом и своим в том числе, тогда лицо субъекта мясистое с крупными мочками и потешными усиками до этого недвижимое, озарялось, и субъект важно произносил.

— Из мрака бездны этот звук. Я предвижу его приближение.

Однако, потом он замолкал, недовольно щурился: вокруг глаз собирались морщинки — бегунки, и раздраженно бросал.

— Снова не получилось, златовласая Ариэль. Не так вертишь ты, божественная цикличность.

Именно так и говорил. Божественная цикличность, тряся освобожденными от цепей бюстгальтера смелыми грудями, отвечала в том же духе.

— Нет предела моим стараниям, учитель. Стараюсь как могу. Посмотри на себя, о источник мудрости.

Все это совершалось под заунывный непрерывный, как безумие, звук индийского ситара, доносящийся из муравьиной головки бумбокса.

— Мне нужен Ягуар Петрович — Альберт решил, не обращать внимание на всю нелепость ситуации, а в конце концов добиться истины.

— Кто ты, путник, заплутавший на дороге познания, я покажу тебе верный путь. — возвышенно отвечал ему субъект. — Вращайте, златовласая Ариэль. Вращайте. Вода камень точит. Все приходят, придет и этот.

— Я Гробочинер — ответил Альберт, все еще сдерживаясь.

— Гробочинер — проговорил субъект — Гробочинер, где я слышал это имя. Уж не из племени шумерских бесов ты, злое семя Нафанаила?

— Я директор «Школы Дедов Морозов» — скрипя зубами, ответил Альберт. Хотя в его состоянии он вполне мог сойти за беса, даже на неизвестного Нафанаила, осталось бы злости.

— Хватит тебе Любка — субъект остановил движение тазика и девы. — Это не клаент. Принеси рушник, ноги вытеру. — потом обратился к Альберту — Здорово Гробочинер, я Ягуар Петрович.

С помощью божественной цикличности, златовласой Ариэль, а при ближайшем рассмотрении просто Любки, Ягуар Петрович натянул на свои распаренные, с аристократическими шишками на пальцах, ноги шелковые носки и начищенные, явно не китайским поролоновым блеском, туфли.

— Не обращай ты внимания. — Ягуар Петрович шутливо толкнул Альберта в плечо, видя, что тот посматривает на него с опаской. — Я тут в пророки готовлюсь. Да. ДК хоть сейчас соберу, по три гривенника за билет. Но чувствую, еще чего-то не хватает, понимаешь. Мульки нет. Мулька нужна. Без нее мне всю жизнь больших площадок не видать. Вот готовлюсь. Там разные течения, направления. Нейролингвистику знаю, что ты, я же десять лет на складе прапорщиком оттрубил. Такого насмотрелся.

Они с Альбертом поднялись на сцену, где расторопные женщины на лебедке поднимали вверх свернутый рулон.

— Самая главная штука — показал на рулон Ягуар Петрович Альберту — Ты за нее отвечаешь. Тебе, как директору доверяю.

— Что это? — спросил Альберт.

— Важная штука. Deus aux maqiuna. Бог из машины. Сюда гляди. — Ягуар Петрович подвел Альберта к левой кулисе и показал на красную кнопку на техническом щитке. — Ты, директор, значит самая главная задача у тебя. Нажмешь, когда шепну.

К ним подошла смиренно давнишняя тетка, которая не пускала Альберта.

— Все сделали учитель — произнесла она, прикладываясь высоким строгим лбом, наверняка, хранящим за собой не одно высшее образование к широкой мужицкой пятерне бывшего прапорщика.

— Музыку наладили? — спросил Ягуар Петрович густым добрым голосом.

— Наладили. Все подготовили.

— А катахезисов всем хватит?

— Посчитали, учитель. Хватит.

— Чай?

— Сделали.

— Хорошо, Эвелина, хорошо. Иди, объяви сестрам мою радость.

— Как это вас получается? — спросил заинтригованный Альберт. — Я имею ввиду, как это у вас выходит так повелевать?

— Дар, завещанный мне высшими силами. — Ягуар Петрович спустил голос на пару октав вниз и добродушно рассмеялся.

— Я, как апостол молодой, искренний и молохом еще не распятый тебе расскажу. Ты я вижу человек интересующийся, основное потом сам увидишь, а так чтоб в общих чертах. Самое главное, смотри. Людей много, но в основном, всего два наименования, как тушенка и пшенка в солдатской столовой. Клаенты и адепты. Слышь, как ударяю на первый звук. Адепты. Клаент — это значит, который свое понимание имеет. С ним, по простому, надо. Деньги вперед и койка в раю. Самое главное, чтоб он результат видел. Не важно какой, но результат. Лягуха говорящая или уголовный кодекс наизусть оттарабанить. Не важно. Главное, чтоб необычно. Они за чудом приходят, не верят, но приходят. Скажешь, фокусники также поступают, но им веры нет? Правильно. И не будет. Потому что они, себя всего лишь фокусниками заявляют, а я на меньшее, чем третья реинкарнация дубайского далай-ламы, никогда не подписывался. Если с клаентами все получится, адептов легко найдешь. Сначала все для тебя клаенты. Пока не распознал, что к чему. Те, которые одинокие и своего понимания нет, которые всегда на перекрестке стоят, тем за радость куда-нибудь приткнутся. Одинокие они и несчастные, берешь, куда ж деться. — вздохнул Ягуар Петрович. — Мы ж не звери какие. Скажешь, почему ко мне идут? Опять же общество филателистов есть. Клуб по интересам. Верно, но им понять что-то нужно. Не знаю, кто все это замутил — Ягуар Петрович неопределенно помахал перед собой рукой. — Но одно он правильно, что меня касаемо, сделал. Много чего объяснил, но не до конца. Про динозавров там и космические боеголовки, но не до конца. А я им до конца до самого, все по полочкам раскладываю, как на духу. До краюшка. Поэтому и тянутся. Но, конечно, — Ягуар Петрович помолчал, перед тем как выдать свой главный секрет: — Уметь надо здоровски дурить, тогда по маслу все покатится.

— Все равно не понимаю, а причем тут Деды Морозы — недоуменно спросил Альберт — Они же не секта. Почему Подифор Савельевич вам поручил это дело.

— Подифор — непрошибаемый клаент. — ответил Ягуар Петрович. — У Подифора здесь не кочан капусты. Мы с ним старые знакомцы. Он знает, как Ягуар дела делает. У него все скользит. К тому же партия грелок у меня на складу пылится, никто брать не хочет. Надо пускать в дело.

Убедился Альберт в том, что у Ягуара Петровича «все скользит» в довольно скоро. Через полчаса принаряженную актовую залу стали заполнять собой те, кто решил стать Дедами Морозами и Снегурочками. Люди были разные от студентов, до несостоявшихся миллионеров. Примерно в половину женщин и мужчин. Сначала они проходили регистрацию у службы безопасности, затем рассаживались на стульях, озадаченно листая буклеты. Альберт наблюдал за ними через щелочку между кулисой и стенкой, безотлучно дежуря у красной кнопки. Прошла Сергуня, Альберт знал эту молчаливую девушку, она работала у него на фургончиках, была напарницей Даши, существование которой делало не беспочвенными подозрения Подифора Савельевича и Серафимы относительно Альберта. Сергуня скромно села в сторонке. Вокруг нее сразу начал вертеться комичный тип, похожий на оголодавшую мартышку. На типе был древний кожаный плащ, который был ему велик, и необычайно прямо-таки калейдоскопично пестрый шарф, в несколько слоев, намотанный вокруг шеи. Тип сначала сел неподалеку. Потом пересел поближе. Сергуня его не замечала. Несколько раз тип сознательно уронил буклет на пол, при этом громко топнул ногой и кашлянул так громко и правдиво, словно у него начиналась последняя стадия туберкулеза. Сергуня его не видела. Тогда тип осмелел настолько, что протолкавшись, получив несколько устных замечаний в разной форме, сел сразу за Сергуней. Альберт отвлекся и не видел, что произошло дальше. Прибыли Подифор Савельевич и Иван Никифорович. Подифор Савельевич и Ягуар Петрович расцеловались.

— Послушаю, послушаю тебя, златоуст. — говорил Подифор Савельевич. — Потешусь. Вот Иван Никифорович, рекомендую. Ягуар Петрович. Он вашу идейку в нужную обертку завернет.

Пожал Подифор Савельевич и Альберту руку.

— Приглядывай за ним, Ягуар. Он без присмотру может тебе устроить хорошую жизнь.

Подифор Савельевич и Иван Никифорович сошли в зал и расположились на первых рядах, рядом с группкой растревоженных предчувствием начала адептов. На сцене помогать Ягуару Петровичу остались Люба, Вера и строгая Надя, в высоких армейских ботинках. И, конечно, Альберт. Ягуар Петрович сделал последние указания. Люба вырубила свет в зале. Последний раз Ягуар Петрович отряхнул дорогой костюм, улыбнулся Альберту.

— С богом, директор. Хотя он, то здесь причем.

Ягуар Петрович поднял руку. Из сумеречной неоднозначной тишины на зрителей полилась мелодичная постная и однообразная музыка. Кулисы медленно разъезжались, свет постепенно прибывал. Люба умело ворочала рубильниками на щитке. На последних тактах выверено и заучено Люба подняла вверх самый большой рубильник. В зале ярко вспыхнул свет, и ошеломленные зрители увидели Ягуара Петровича в центре сцены, за трибуной. Он начал сразу, без пауз, не ослабляя внимания, прикованного к нему. Альберт пару раз мельком видел выступления телеевангелистов. Этих энергичных и предприимчивых тетенек и дяденек, которые с одержимостью или ленцой проповедовали с экранов телевизоров затверделые во многовековой истории истины, основные столпы, на которых держится человеческое общество. Многое взял у них Ягуар Петрович. Многое. Но и своего добавил немало. Альберт знал, что никто из проповедников из ящика не осмелится бросить в мирную публику графин толстенного стекла, стоящий на трибуне. Ягуар Петрович бросил. Ни в кого не попал, правда. Графин разлетелся в куски, немного не достав, окошечка кинобудки, где на стенке был нарисован неприметный крестик. Но ведь бросил. Такого Альберт еще не видел. После этого, Ягуар Петрович мгновенно воскликнул:

— Проснитесь! Проснитесь, говорю я вам!

Испуганные зрители, кроме, пожалуй, Подифора Савельевича и Ивана Никифоровича, вжались в спинки кресел. Альберт сам бы вжался, если бы было куда. Появилась Надя. Она махнула рукой Вере, стоявшей у противоположной кулисы. На гнущемся с опилками подносе из ресторана второй наценочной категории Вера вынесла свежий графин взамен разбитого. Она поставила его на трибуну, ласково улыбнувшись залу. Проводили ее одобрительным гулом. Немудрено, ведь из одежды на ней были только сиреневые трусики с озорными ромашками на удивительно, для ее возраста, пристойных и миленьких ножках, а также лаковые лодочки на низком каблуке. Незамедлительно после этого в крестик на стенке полетел свежий графин. Публика начала заслуженно волноваться. Альберт видел, как тип в кожаном плаще накинулся сверху на Сергуню, пытаясь защитить ее от летающих над головой стеклянных бомб. Сергуня недовольно вскрикнула и еле отбилась от назойливого поклонника. Тем временем, Ягуар Петрович вынул микрофон из стойки, вышел из-за трибуны и пружинисто, молодцевато как-то, спрыгнул со сцены.

— Не знаю, что вы думали себе, когда шли сюда. На что надеялись? Бесплатные аттракционы. — медленно шел Ягуар Петрович по узкому проходу и под воздействием его проницательных с дьявольским огоньком серо-зеленых глаз, как костяшки домино сыпались зрители по обе стороны прохода. — Брелочки, значки на шару надыбать? — Ягуар Петрович остановился. — Этого не будет. Я буду лечить вас и, несмотря на сопротивление, будьте уверены. Излечу. Мне ничего не нужно от вас. Кроме одного. — Ягуар Петрович замолчал. Напряжение сгущалось. Одна из самых слабонервных из адептов взвизгнула и поползла вниз. Появившаяся, как по расписанию, Надя подхватила ее, сцепив руки на груди, и потащила обморочное тело за сцену. Интерес к этому тревожащему случаю был перебит возгласом Ягуара Петровича.

— Я алчу вашего внимания! Посмотрите на меня. Проникните в меня, изваляйтесь в моих мыслях о вас, и посмотрите на себя. Каждый из вас заслуживает больше того, чем вы имеете сейчас. Каждый, я говорю! — и странный тип в кожаном плаще буквально растаял под взглядом Ягуара Петровича. Альберт мог спорить, что видел теперь лишь скромную лужицу неправильной формы на изрезанном и исписанном всевозможными чернилами сиденье.

— Хотите вы этого или нет. — продолжал Ягуар Петрович. — Я вытрясу из вас все самое достойное. Вы, как слепые котята тыкаетесь в разные стороны и ничего не можете добиться. Я. — Ягуар Петрович ткнул себя в грудь. — Знаю причину.

По аудитории ударило несколько зловещих тактов. Люба скоренько, ремесленно умело посвистывая, убрала звук на микшере, мигавшем в темноте разноцветными лампочками.

— Решение здесь. — Ягуар Петрович поднял руку, и все обозрели тяжеленький, с крепкую вологодскую репу, кулак с уходящим в рукав синим пороховым якорем. Экспозиция кулака закончилась также внезапно, как и началась. Ягуар Петрович разжал кулак, и все могли убедиться, что там ничего нет.

— Для начала напомню — Ягуар Петрович запрыгнул по-охотничьи неслышно на сцену. Он вернулся за трибуну.

— Холява это совсем не то, что вы думаете. Холява — это цилиндрическая заготовка для производства оконного стекла. Сейчас вы тоже заготовки. Никому кроме меня ненужные брусочки. Но в вас есть самое главное. Вы на короткое время определились. Еще есть время отказаться, если чувствуете собственную слабость. Но я спрашиваю вас. Готовы вы стать теми, кого я хочу из вас сделать? Готовы?

Ответ мог быть совершенно неожиданным для стороннего наблюдателя, но не для Альберта. Энтузиазм зрителей был высок, этого не отнять, и адепты исправно верещали, но такого обвала эмоций, ни в коем случае нельзя было ожидать, если бы не содействие Любы. Фонограмные крики, аплодисменты и вой влились в общее русло.

— Это что — перекрикивая шум, говорила Люба Альберту — Слабенький трек. Бис из Большого театра. Я потом ЦСКА-Спартак включу. Верная гильотина для перепонок.

Ягуар Петрович сделал несколько успокаивающих жестов и выразительно посмотрел на Любу. Все стихло.

— У каждого из вас в руках есть катехизис ваших изменений. Возьмите его и прочитайте на первой странице.

Зашелестели буклеты. Ягуар Петрович, помогая, медленно проговаривал наизусть.

— Я биологическое существо человек. Повторяем за мной. Я биологическое существо человек.

На разные лады произносил эту фразу Ягуар Петрович: от тона докладчика на конференции по массовому умервщлению мух до блюзового мяуканья Сони Листона. Вначале спокойно, потом все больше заводясь. Он давно покинул трибуну.

— Я биологическое существо человек. Тверже. Вместе. Я биологическое существо человек. Отлично. Левая сторона хромает. Я биологическое. Я, понимаете, я биологическое существо человек. Я биологическое существо человек? — спросил он у первого ряда. Ряд дружно ответил.

— Я биологическое существо человек.

— Я буду Дедом Морозом? Женщины Снегурочкой.

— Я буду дедом Морозом, Снегурочкой.

— Все вместе. Растворитесь в соседе. Я!

— Я!

— Буду Дедом Морозом.

— Буду Дедом Морозом.

— Я буду Снегурочкой.

— Я буду Снегурочкой.

Одновременно пожелание быть и Дедом Морозом, и Снегурочкой высказывал весь зал, в не зависимости от половой принадлежности.

— Хорошо. — сбил накал Ягуар Петрович, не смотря на то, что в стане адептов и примкнувших к ним (таких по наблюдениям Альберта собиралось достаточно) происходили еще не отпылавшие истерические всхлипывания, он продолжил негромко, по-приятельски совсем. Давал почувствовать тепло.

— Здесь не будет ничего сложного. Люди заказывают подарки в супермаркетах, ваша задача отнести их заказчику.

Ягуар Петрович оперся на трибуну и рассказывал доверительно, словно напарнику по гаражу: «Такая подлюка это Ирка. Я как джентельмен с бутылкой приперся, а она».

— Зарплата по количеству отработанных заказов. Все что заработаете сверху. Ваше. Но эта малина может случиться только в одном случае.

В получившуюся паузу влезла Любка с тонко прочувствованной гитарной инструменталкой.

— Я! — заревел Ягуар Петрович.

— Я! — ответил ему зал.

— Буду Дедом Морозом.

— Буду Дедом Морозом.

И так по накатанной, еще несколько минут. Метода Ягуара Петровича действовала безотказно. Впрочем, так же как у бонз гитлерюгенда или тренингменеджеров ресторанов быстрого питания.

Ягуар Петрович подошел к флип — чарту с изображением шикарного святочного дедушки.

Надя выдохнула резко и шлепнула себя по высокообразованному лбу.

— Забыла совсем. Забыла.

— Вы думаете, что вы сможете быть таким. Вы ошибаетесь. Или такой. — Ягуар Петрович показал, на оперативно подставленный Надей флип-чарт с симпатичной внучкой, сказочной ледышкой.

— Пока вы только это. — Ягуар Петрович перекинул листы ватмана и ткнул в нарисованное, каким-то неизвестным последователем идей Запеканкина, существо с жиденькой бороденкой, здоровенным, как резиновая груша медицинской клизмы, красным носом и вывернутыми пустыми карманами дырявого красного кафтана.

— И это. — с другим флип-чартом Ягуар Петрович расправился также, выставляя на всеобщее обозрение костлявую старушенцию в длиннющем непонятного цвета балахоне. Определенно, то направление, в котором трудился Запеканкин, имело своего покупателя. Вот для таких мероприятий, очень даже оно подходило, или в поле выставить, тоже можно было, что бы ворон доводить до инфаркта. Гуманно и в патронах существенная экономия.

— За несколько занятий я сделаю из вас вот этих. — Ягуар Петрович вернул на место идеальную сказочную пару. — Потому что Я?

— Я!

— Дед Мороз!

— Дед Мороз!

Заклинание повторилось еще несколько раз. Адептов и примкнувших штормило.

— Страница 12. Второй абзац. — Ягуар Петрович раскрыл катехизис и прочел: — Если жарким июльским полднем вам повстречается человек в красном кафтане и колпаке, с посохом, декламирующий идиотские стишки — это клиника. Пора подумать о здоровье. Если дело происходит в декабре — это Новый Год. Пора забыть о здоровье. Теперь страница 2. Третий абзац. Единственная заповедь. Вы должны ее усвоить, потому что вы — работаете в праздник. Человеческая доброта губительна. Повторим все вместе. Человеческая доброта губительна.

— Человеческая доброта губительна.

В таком состоянии зал был готов съесть трибуну из наглухо сколоченных листов ДСП, если Ягуар Петрович попросит об этом.

— Но я позаботился об этом. Вашему здоровью ничего не будет угрожать, если вы будете последовательно следовать моим указаниям. Представляю вам ААА-Р. Анти Алкогольный Аппарат Резиновый.

Вера, уже одетая, вынесла на сцену странное сооружение, состоящее из половинки кухонной воронки к которой был приделан резиновый шланг от противогаза, с другой стороны шланг опускался во входное отверстие трехлитровой водяной грелки. Вера демонстрировала ААА-Р, сдавливавая шланг в районе воронки.

— Молодой человек. Прошу вас. — Ягуар Петрович вытянул на сцену типа, который крутился возле Сергуни.

— Прошу обратить. Все эргономично. Аппарат обладает надежными креплениями.

Вера приладила аппарат грелкой к животу. Половинка воронки, захватив подбородок, удачно легла на нижнюю часть лица.

— Последний штрих. — произнес Ягуар Петрович. Вера прошлась модельной походкой, показывая присутствующим искусственную бороду на резинке, потом натянула бороду сверху на воронку. Получилось совсем незаметно.

— Во время исполнения служебных обязанностей, вам обязательно будут подносить алкогольные напитки различной консистенции и объема. Чтобы избежать быстрой и неминуемой потери производительности вам придется полностью задействовать уникальные возможности ААА-Р.

Как по мановению волшебной палочки, в руках Ягуара Петровича появилась бутылочка и рюмочка.

— Вы с благодарностью примите проявление доброты счастливых заказчиков. — Ягуар Петрович поднес полную рюмку к замаскированному бородой рту вынужденной модели. — Но вместо того, чтобы очутиться у вас в желудке, произведя там необратимые последствия, вся доброта человеческая отправится прямиком туда, куда ей и положено. — Ягуар Петрович опрокинул рюмку. — в ААА-Р.

Потом Ягуар Петрович для убедительности в надежности ААА-Р влил в воронку под бородой целую бутылку, не пролив ни капли. Все ушло в грелку.

Раздались бурные аплодисменты.

— Уши закрывай. — крикнула Люба Альберту. И во время. Актовая зала оказалась на футбольном газоне, ревущих в восемьдесят тысяч глоток Лужников.

Насладившись триумфом, Ягуар Петрович вскинул вверх руки:

— И это только начало. Вы лишь встали на путь. Видите эту одежду. Она ваша. Я дарю ее вам.

Под пульсирующую цветомузыку и давящую насмерть всякие остатки сознания музыку, люди бросились к куче кафтанов, колпаков, накладных кос, рукавиц и посохов. Примеряли на себя, рвали друг у друга. Когда помешательство достигло апогея, Ягуар Петрович всплеснул руками. Музыка замерла. Кое-как одетые, растрепанные люди обернулись.

— Помните. Все, что было невозможно теперь возможно. Что казалось трудным, стало легким. Потому что… — Ягуар Петрович набрал побольше воздуха в легкие. — Я!

— Я!

— Дед Мороз!

— Дед Мороз!

Удовлетворенный Ягуар Петрович дал Любе отмашку. После этого началась обычная катавасия, свойственная в том или ином масштабе всем мероприятиям подобного толка. С салютным дождиком, мечущимся из угла в угол светом, оглушительной музыкой и обязательным последним запоминающимся штришком, призванным надолго запечатлеть это событие в памяти зрители. У Ягуара Петровича таким кульминационным моментом должно было стать появление огромного постера на заднике сцены с изображением счастливого Деда Мороза, держущего в руках пудовые пачки денег и надписью: Я сделал это. Сделай и ты.

В ожидании этой финальной точки, Ягуар Петрович улыбался и сотрясал кулаками, не забывая делать зверское лицо в сторону кулис. Не выдержав такого пренебрежения к законам театральной драматургии, он лично прибежал за кулисы и включил красную кнопку. Под овации постер начал разворачиваться. Ягуар Петрович успел только пребольно пнуть Альберта по ноге:

— Ты что творишь, директор? Договаривались же.

Как тут же поспешил на сцену, принимать заслуженное восхищение. Альберт не слушал его. Он растеряно смотрел на экран своего мобильного телефона.

— Сегодня. В семь у Трубы. Я жду, маленький.

Глава 8

ТРИ СКЕЛЕТА В ОДНОМ ШКАФУ

Ирма.

Трубу я выбрала неслучайно. Ресторанчик тихий и дорогой. Ничего и главное, никого, лишнего. Можно говорить спокойно. Нам было что обсудить. Все-таки одиннадцать лет. Одиннадцать лет… Но для начала необходимо было приодеть Павла. Он поизносился. В таком виде нельзя было идти на встречу к отцу. Совершенно невозможно. Мы заехали в несколько магазинов. Несносный мальчишка. Он вел себя вызывающе. В результате мне пришлось применить убедительные формы воздействия. Его внешним видом я осталась довольна. В гимназическом взрослом костюме, голубом галстуке, повязанном широким узлом, Павел производил необходимое впечатление. Оставалась прическа. Пришлось долго убеждать. Ничего сложного. Просто зачесать волосы набок и зафиксировать гелем. В итоге сошлись на двадцатке. Он умеет извлечь выгоду. В этом они с Альбертом похожи. Когда мы направлялись к Трубе, я ловила себя на мысли, что не испытываю никакого волнения. Спокойно и методично я просчитывала возможные варианты предстоящей встречи. Заставила Павла несколько раз повторить то, что он должен был сказать. По всему выходило, что с Альбертом никаких сложностей не возникнет. Он трус, я была уверена, что остался он таким же. Тем не менее, неприятный осадок оставался. Я думала об Альберте непозволительно много. Он должен был оставаться просто объектом. Это тревожило. Без угрозы делу, но тревожило. Нас провели к заранее заказанному столику, в тихой нише у панорамного окна с видом на реку. Шторы я попросила раздвинуть. Павел, завидев игральные автоматы, сразу принялся канючить. Я предоставила ему возможность поиграть. Хорошая черточка в создание общей картинки. Довольный, Павел умчался. Вечер сгустился. По реке прошло три теплохода. Характерный звук. Один грузовой с маяками на корме и носу. Два прогулочных со светящимися флажками. Как будто два акульих плавника проплыло. Принесли заказ. Отварные ребрышки под сладким соусом. Печеный картофель с розмарином. Не удался. Немного вина. Белого столового для меня и Хенесси для Альберта. Павлу был заказан ледяной чай с лимоном и обещано мороженое. Посетителей, кроме нас было немного. Слева вблизи бильярда. По всему супружеская пара. Очень похожи. Обмениваются незначительными репликами. Отдыхают. Он еще сильный, полный и высокий. Немного сутул. Значительные седые усы. Коммерсант или рядом. Она высокая, еще стройная блондинка. Естественный цвет. Хотя нет. Улыбаясь, она откинула назад волосы. Корни волос недостаточно прокрашены. Значит не коммерсант. Где-то служит у кого-то. Видимо семейное торжество. Ужинала девушка. Нервно ужинала. Кого-то ждала, поглядывая на часы. Внешность, без сомнения, модельная. В теплом пуловере с кувшинным воротником. В фигуре явные остаточные признаки былой аннорексии. Я знаю. Ела много и жадно. Наверное, нашла другой источник заработка. Поверх пуловера тонкая золотая цепочка. Через некоторое время к ней присоединился молодой человек. Из тех на кого можно положиться. Парочка занялась собой. Из персонала пара официантов. Около тридцати. Опытные. Без молодого смахивания крошек с костюма клиента, но и без за годы скопившегося хамства. Бармен. Судя по мохито заказанному мной тоже знает толк в своем деле. В целом среда оказалась располагающей. Без суеты и интереса. Деловая среда. Альберт появился приблизительно через полчаса после моего сообщения. Видно, что спешил. Это было неплохо. Он изменился. Хотя какая мне разница? Раздался в талии и огрубел. Стал примитивней. Было в нем раньше, благодаря молодости, какое-то свечение. Когда сама была малолеткой, я так смотрела на Джима Морисона. Теперь этого не было, но выглядел он неплохо. Женитьба на дудиловской дочке стало самым успешным предприятием в его жизни. Он осторожно сел, оглянулся по сторонам. Отметил про себя, что мы не одни и стоит виновато поднять глаза и произнести.

— Здравствуй Ирма.

Он немного помолчал и добавил.

— Ты совсем не изменилась.

Сказал так, потому что должен был что-то сказать. Трусы боятся молчания. Оно для смелых. Но мне хотелось другого. Почему то все еще хотелось. Тем лучше. Я сказала.

— Ты можешь не сжимать так сильно ноги. У меня нет пистолета, если ты об этом.

Я немного приблизилась к нему.

— Но я могла бы голыми руками переломать тебе шейные позвонки.

Он отшатнулся. Страх. Страх. Страх. Я пожалела его. Проснулась дура-баба. Нелегко ему пришлось, но с другой стороны это был его выбор. Разменять себя на мелкую копейку в чужих расчетах. Один раз захотел быть рублем и то краденым. Он сбивчиво оправдывался.

— Ирма. Не знаю. Не знаю, что на меня нашло тогда. Ты себе не представляешь, как я казнился. Как наказывал себя. Мне до сих пор кошмары снятся. Но ведь ты меня простишь? Добрая, хорошая. — он перешел на шепот. — Хочешь все может быть как раньше. Я могу развестись. Честно могу. Мне ничего не стоит, взять и развестись. Ты помнишь как нам было хорошо, мне никогда ни с кем не было так хорошо.

Я сдержалась. Я задушила свой крик. Хо-ро-шо. Ему было хорошо. А мне? Мне? Не смотря ни на что, я сдержалась. Пора было переходить к делу.

— Подожди Альберт — остановила я его. — Выпей.

Я налила ему коньяк в фужер для вина. Он выпил, не морщась.

— Теперь послушай. Вначале я не верила, потом не понимала. Потом отказывалась верить и понимать. Потом ненавидела и презирала. Если бы мы тогда встретились Альберт… — я постаралась сказать это, как можно более холодно. Чтобы проникло глубже.

— Ты все разрушил. А ведь на какое-то время я поверила, что мне можно говорить ласковые слова. — Я говорила это с неподдельной горечью, мне не было нужды, притворяться.

— Но обстоятельства сложились так, что теперь я благодарна тебе, Альберт. Ты подарил мне счастье.

Мне удалось. Кажется, я достала его. Но ведь это еще не все. Напротив. Оставался главный сюрприз. Я подняла руку и громко позвала.

— Павел! Павел! Иди сюда.

Павел прибежал от игровых автоматов. Запыхался. Обнял меня так, как я никогда не могла ожидать от него.

— Ты меня звала мама? — спросил он меня и, не дожидаясь ответа, повернулся к Альберту:

— Привет, папа.

Альберт непонимающе переводил взгляд с меня на Павла. Я пришла ему на помощь.

— Что же ты? Знакомься. Это твой сын Павел.

— Павел Альбертович — гордо заявил мне Павел. — Попрошу без фамильярностей. Вы разговариваете с будущим президентом.

— А по-английскому у нас что? — я шутливо стукнула его по носу. — Вот когда будущий президент неправильные глаголы научится правильно выговаривать, тогда и будет Альберт Петрович.

— Альберт Петрович? — смешно нахмурив брови, спросил меня Павел.

— Альберт Петрович.

— Альберт Петрович. Альберт Петрович. Мама, мама. — закапризничал Павел. — Можно я еще поиграю.

— Недолго. Мы скоро уходим.

— Недолго. Я почти поставил взрывчатку на подводную лодку. Пока пап. — подхватив стакан с чаем, он умчался. Я вернулась к Альберту.

— Непоседа, правда? А когда маленький совсем был, что вытворял. Никакие вертухаи справиться не могли. То спрячется, то убежит, то других детей взбаламутит. В конце концов начальница отряда меня нянечкой в тюремные ясли пристроила. Так он мне режим содержания смягчил. Непоседа. — я смотрела как Павел расправляется с подводной лодкой, крича от удовольствия или досады на весь ресторан, и в глазах моих появилась долгожданная влага. Я думала о безвозвратно утерянном времени. Альберт молчал. Обдумывал произошедшее. Не ловко он потянулся за фужером, где оставались остатки коньяка и уронил его. Коньяк остался в фужере. Не хватило сил пролиться на скатерть. Альберт испуганно отдернул руку, посмотрел на меня и виновато улыбнулся.

— Я… Как это сказать. Не знаю. — он схватился за голову. — Поверить не могу. У меня сын. Сын. — восторженно воскликнул он и тут же шепнул вопросительно — Сын?

— Ему 10 лет и два месяца. Не трудно посчитать Альберт. Я родила его в колонии. В то время, когда отказывалась верить. Если бы не он, я взрезала бы себе вены.

Мне не понравилось, что Альберт меня не слушал. Он полностью был захвачен неожиданной новостью.

— Сын. У меня сын. 10 лет и два месяца. Невероятно. 10 лет и два месяца. Альберт Петрович. Ирма? Но почему… Прости, конечно. Можно? Можно мне поговорить с ним? Пожалуйста?

Я не могла отказать. Я действительно не могла отказать.

— Не задерживайся. Мы еще не закончили со всеми делами.

Сначала Альберт просто ходил кругами вокруг Павла, не решаясь подойти. Павел заметил это и предложил сразиться один на один. Из стоек они выхватили автоматы и начали дружно садить во взрывающийся, рокочущий и мигающий экран. Они быстро нашли общий язык. Когда принесли десерт, Альберт вернулся.

— Мороженое отнесите вон тому молодому человеку. — сказала я официанту, показывая на Павла.

— Позволь, я сделаю это сам. — Альберт забрал поднос у официанта.

— Возвращайся скорей. — напомнила я ему.

Альберт был доволен.

— Замечательный мальчуган. В самом деле просто преотличный парнище. И это мой сын, Ирма, мой сын. Ты должна мне разрешить увидеться с ним. Пожалуйста. Я свожу его… Не знаю… На карусели.

— Мы будем здесь все праздники. Я думаю это можно устроить.

— Спасибо Ирма. Спасибо. Ты себе не представляешь как я рад. Ты. Ты лучше всех.

— Подожди, Альберт. Не спеши. Не думай, что я забыла, как ты со мной поступил.

— Если бы я мог вернуть время назад. Если бы я мог искупить как-то свою вину.

— Можешь. — сказала я ему.

Я рассказала Альберту о плане Гасана Гасановича, о том что именно он будет должен подменить деньги Дудилова.

— Ты близкий к нему человек. Тебе не сложно будет это сделать.

Конечно, Альберт испугался. Другого я не могла от него ожидать.

— Он сотрет меня в порошок, если узнает. Он жестокий человек.

— Если сделаешь все правильно, ничего не узнает.

— И все равно. Это очень опасно, но я сделаю это ради нас. — Альберт тут же поправился. — Ради нашего мальчика.

— Мне совершенно не важно ради чего или кого ты это сделаешь. За тобой долг Альберт и это хороший безопасный способ расплатиться.

— А для меня важно. Ради сына я готов на все.

— Такого я тебя не знала. — сказала я удивленно.

Он ответил с решительной усмешкой.

— Сам не догадывался.

— В любом случае, я уверена, у тебя все получится. — я поднялась — Куклу получишь завтра. Я свяжусь с тобой. Павел! Павел! Мы уходим.

— Как уходите, как уходите — заторопился Альберт. — Мы же совсем не поговорили.

— Ребенку надо спать.

— Но наш уговор в силе? Я смогу погулять с ним?

— Сможешь. — ответила я. — Звони в «Мечту» завтра. Тебя соединят с номером.

Подошел Павел. Я обняла его. Не смотря ни на что, приятное ощущение.

— Что сынок, сходим на автоматы? — говорил Альберт, прощаясь. — Я когда-то неплох был в контре.

— Папа перед тобою чемпион мира. У тебя просто нет шансов.

Альберт остался в ресторане. Ему было о чем подумать. Мы сидели в машине. Я завелась, согревала мотор. Павел, не смотря на мою просьбу, громко переключался со станции на станции. Я не могла отделаться от чувства, что все могло бы так и быть. Слева в окно ударил свет фар, потом пошел по дуге и замер, уставившись на песчаную нежилую отмель на середине реки. Я опустила стекло.

— Он согласился? — спросил Курузак.

— Без проблем.

— Хорошо. Тогда до завтра?

— До завтра.

Я повернулась к Павлу. Выключила магнитолу и, схватив за куртку Павла, потребовала.

— Давай, жох. Рассказывай. О чем вы там говорили?

Павел.

Не знаю, как она меня вычислила. Непростая тетка. Я это еще на базаре усек, когда она мужика того уложила. Классно вышло. Не понимаю все равно. Мобильник я сразу скинул. Ханыге какому-то задвинул, почти не глядя, главное чтоб на руках не висел. Потом что было, папке отдал. Пусть пьет, он тогда мамку не лупит. В поряде семья. Анька учится, я на улице. Нормалек. Стоим значит с пацанами. То да се. От Билана до баклана. Масштабно, значит, гундосим. Вижу, подходит. Я только в сторону. Оторвешься тут. Схватила, не отпускает. Говорит.

— У меня к тебе разговор есть.

Я естественно в непонятки.

— Пустите, скулю, тетенька. Вы меня спутали с кем-то.

Пацаны мои тоже пальцами шевелят.

— Э-э-э, коза-дереза. То да се. Пусти малого.

Эта так, спокойненько, из авоськи своей пукарик достает.

— Сча. — говорит. — Ребятки. Пущу. — говорит. У меня к другу вашему деловое предложение есть, как капусты без ущерба рубануть.

— Другой разговор, тетенька. — мои пацаны говорят. — Иди, Паха. Мы не в претензии.

Я тоже, значит, вступаю.

— С этого и надо было начинать. Еще там кое-что сказал. Не для записи. Пошли мы значит с ней в кафешку неподалеку. Давай она меня под пиццу с колой тревожить. То да се. Как зовут? Сколько лет.

— Паха, говорю. Лет четырнадцать. А ты что за деваха, никак не пойму?

Она меня не слушает. Талдычит значит свое.

— Жох, ты Паха. Такой мне и нужен. Хорошо, что маленький и худенький. Легко сойдешь. Что четырнадцать тоже хорошо.

— Чего ж, говорю, хорошего? Детской комнатой теперь не отделаешься. Теперь, если что «сижу за решеткой в темнице сырой», из которой, что показательно, за плохое поведение не выгоняют.

А ей до лампочки шестидесяти ваттной моя печаль-тревога. Свое гонит, дороги не уступает.

— Хорошо, говорит, потому как взрослый и все понимаешь. У нас дело с тобой покатит.

Надо лошарика одного развести. Должок за ним с давнего времени тянется. Ты мне поможешь, а себе пятихатку на конфеты заработаешь. — И леденец мне протягивает — На закуси все вышесказанное.

Я, ясное дело, леденец отвергаю.

— Вы не знаю, там, что обо мне думали. Если на конфеты решили подловить. Вы меня, незнакомая мне женщина, за кого принимаете. Не понятно и что совсем обидно, за конфету решили отделаться. Не пойдет у нас так, никак не пойдет.

А она смеется. Здоровущая такая баба. Если б не прикид фартовый, ей бы у папки в цеху молотобойцем халтурить.

— Меня Ирма зовут. А тебя теперь не Паха, а Павел. Будешь моим сыном.

— Совсем не понял — отвечаю — Лошарика развести по-доброму, это одна цена. А так что б сыном совсем другая. Повыше будет.

— Почему это — она меня спрашивает. Типа не поняла. Ладно, думаю. Готовь уши, я тебе сейчас насыплю с горкой. Вид такой сделал, будто рядом с Гарвардом живу, а не с хабзой автослесарной.

— Видите ли в чем дело, многоуважаемая Ирма, то что вы предлагаете безусловно заслуживает интереса и более детального обсуждения. Но перед началом наших переговоров хотелось бы отметить. Ваше предложение потребует несомненного предательства по отношению к тем моральным принципам, которыми я руководствуюсь. На мой взгляд этот факт должен быть учтен при согласовании условий нашей сделки.

Не скажу, что она так сразу рот и открыла. Но закочемарило ее, это стопудово.

— Где наблатыкался так? — она меня спрашивает.

А ей гордо отвечаю.

— Я между прочим с Пентагона. У нас здесь между универсамом Брест и собачьей площадкой и не такие эпизоды случаются. Так что насчет бабосов?

— Ты еще не в курсе дела, а уже деньги делишь?

— Самое время, чтоб без обид потом.

— Хорошо, Павел. Чего хочешь. Только так без загибов.

Я, конечно, своего не упустил. По-взрослому размахнулся, чтоб потом было чего вспомнить.

— Хочу плэйстэйшон третью, три дубленки. Домашний кинотеатр и гольфик двоечку. Не так чтоб развалюху. Года 88-го. Все после дела представить.

Вот тут она, конечно, изумилась.

— Возьми деньгами. Это тысячи две не больше.

Хитрая какая. Нашла себе Болекалелика.

— Нет — говорю. — Мне деньгами никакого интереса брать нет.

— Чего так? — спрашивает.

Пришлось втолковать. Объяснить непонятливой.

— Деньги, сестричка, головы не имеют. На что хочешь, ведутся. Мне такой случай упускать никак нельзя. Может он у меня все изменит. Резону у меня нет, в кабачине его прогуливать.

Тут конечно она ко мне уважение поимела. То-то же. Это тебе не Форты лопоухие, Фолюш тупорылый. Пентагон одним словом. Но торговались мы с ней упорно. Я не уступал, но и она не метелкой, а веником парится. Короче сошлись на приставке, гольфике и дубленках. Вместо кинотеатра, дивидюшник предложила. Я здесь тоже своего не упустил. Би-би-кей на меньшее не соглашался. Уломал.

— Поехали — потом мне сказала. — В гостинице у меня какое-то время поживешь.

— Интересно. — говорю. — А что я дома скажу по этому поводу. У меня мамка знаете какая. Всю галактику с ремнем обойдет, а меня сыщет.

Ирма мне в ответ по-деловому.

— Это твои проблемы. Решай, если заработать хочешь.

Пришлось наплести дома с три короба, что на три дня к Косому переселяюсь. Уроки готовить. Папке это пофигу. Мамка сперва не поверила, но потом согласилась.

— Может наконец за ум возьмешься.

Не знала она, как угадала. Жила Ирма шикарно. В самом лучшем номере. Две комнаты со статуей. Очень красивая статуя из учебника. Покормила меня Ирма, усадила рядом и давай политику партии втирать.

— Все тип-топ — говорит — Надо отделать. Так чтоб натурально у нас получилось. Вот посмотри на фотку.

Дает мне фотку мужика какого-то, я повтыкал-повтыкал и спрашиваю.

— Давайте, любезнейшая, к делу переходить. Чего нам в холостую титьки мять. Давайте по-конкретному.

Дело такое вырисовалось. Фраерок этот с фотки насолил когда-то Ирме неплохо. Теперь пришла пора ему на сковородке жарится. Она ему встречу назначит. То да се. А меня значит как их общего сына представит. Чтоб он значит все про себя понял, какой мудак был, что так с ней плохо поступил, бросил ее драгоценную и меня золотого.

— Ты, Павел должен правильно все сделать, чтобы он поверил.

— Не беспокойтесь, многоуважаемая Ирма. Обуем без ложечки. Это нам хоть бы что.

— Я думаю, он, если все удачно сложится, захочет с тобой отдельно от меня встретиться. Там тоже смотри за собой, приглядывай. Расколоться ты не должен.

— Расписку могу дать. Уделаем пеликана.

На другой день по магазинам меня повезла с самого утра. Одеть значит так как надо для дела. Чего уж там. Гастроли наши не обошлись, конечно, без криков и поножовщины. Повыступал я там неплохо. Это не то и так не растак. Но больше для порядка делал, чтоб не расслаблялась значит. Чтоб знала про меня: свое мнение имею, не смотря на годы. Правда выделывался не долго. Не такой Ирма человек. Придушила меня в примерочной немного. Для пользы дела. Ладно, я потом в парикмахерской оторвался. Ни за что причесываться не захотел. Ей тоже неудобно. Голову мне не оторвешь при посторонних, себе же накладно. Сошлись на двадцатке. Потребовал расплатиться, не сходя с этого места. Смирилась. Поехали с папашкой на стрелку вечером. По дороге все ухо мне прогудела, что да как делать надо. Я ей говорю.

— Вы не переживайте. Я же сказал. Как надо сделаем.

А она мне все одно талдычит. Ух, училка бы из нее зверская вышла бы. Такой все равно, хоть бы и тарелка летающая посреди класса приземлилась. Она бы им не сказала: «Привет челы зеленые вам от высокой цивилизации планета Земля». Нет. Она бы их про спряжение глаголов спросила. Стрелку на Трубе забили. В ресторане у Старого моста, со стороны пивзавода. Там труба такая из земли в реку выходит. Говорят раньше через нее пивзавод каждый последний четверг месяца пиво, которое чего-то там не получилось, в реку сбрасывал. Вот уж колдырикам где радость была. С утра до утра там плавали. Не знаю, правда или нет, но папка рассказывал, что сам ходил. Зашли в ресторан. Ирма давай заказ делать. Я понимаю, что мне Хенесси не обломится, говорю ладно давайте Балтики что ли семерочки экспортной. Шучу, конечно. Чаю заказала и мороженое. Как говорится: И я там был, мед пиво пил, по усам текло, а в рот не попало. Пошел на автоматы, поиграть. Тут и фраерок этот подкатывает. Чин чинарем одет. По виду туз. Не козырной, конечно, так из рукава, где надо вынуть. Разговаривают они. Я в медаль за отвагу рублюсь. Там миссия вторая, кто знает, надо всех уродов покосить из снайперки и лодку подводную взорвать. Уже форму немецкую выдали и пропуск дали. Теперь только на лодку взрывчатку пронести. Апофеоз, кто знает. Зовет Ирма. Очень вовремя. Я игру на паузу и к ним. Положил фраерка на лопатки.

— Привет папа.

Ха. Видали бы вы его. Зенки вылупил, на меня зырит. Понять до конца не может. На мне прикид цивильный и все такое. Ирма мне подыгрывает. По маслу все котится. Впечатление произвел, надо отчаливать. Я чай подхватил и дальше громить фашистский подводный флот. Через какое-то время вижу он ко мне подкатывает. Крутится рядом, подойти не решается. Я помариновал его так немного. Потом говорю как можно невинней, словно мы вчера только расстались.

— Может в монстров порубимся? Только чур по-серьезному без поддавков.

Фраерок сразу развеселился, разговорился. Будто ему язык недавно пришли. Так понес, что и остановить было нельзя. Какой я большой и как ему плохо, что он столько лет ничегошеньки обо мне не знал. Развел базар, а между делом и про возраст вызнал и откуда я знаю, что он мой папка. Ничего Ирма меня настропалила, я на все вопросики его правильный ответ дал. А он совсем расплескался. Смотрит на меня и притронуться боится. Повело папика. Говорит, может встретиться нам. Я тебя, куда хочешь, поведу. Мне чего. Я говорю как мамка, значит Ирма скажет. Мне чего я с большим удовольствием. Тут его Ирма позвала. Прилетает назад. Мороженое мне волокет. Понял я тогда. Все точно получилось как рассчитывали. Потом мы с ним немного на двоих монстров помочили. Мочил все больше я. Он помочит-помочит, потом автомат, причем самый неподходящий момент выбирал, когда на нас орава прет, положит и давай на мне дырки глазами сверлить. Я пообвыкся с ним. Понял куда гнуть. Говорю так тихо. Невпопад.

— Я очень скучал о тебе, папа и рад что ты наконец нашелся.

Ух как его это проняло. Просто не рассказать, как разнесло его, фраерочка-фраерка. После этого совсем говорить перестал. Похрюкивал только:

— Сынок. Сынок.

И по руке гладил. Моей значит.

Когда прощались, я его вообще похоронил. Мы уже уходили. Ирма меня прижала к себе, а я извернулся и на ходу ему ручкой помахал.

— До свидания, мол. То да се. Скоро увидимся.

Он прямо сел после этого. Совсем мертвый, дело говорю. В машине я немного побрыкался, так для пользы дела, чтоб знала Ирма, не салобон какой. Но недолго. Не такой Ирма человек, за что и уважаю. Все что говорили, все ей рассказал. Договорились так. Я до Нового Года, чтобы малину не палить, у нее поживу. Папашка позвонит, меня на прогулку вывезет. Ирма меня еще подучит, чего надо говорить и главное чего лишнего не ляпнуть. Это само собой. Здесь я с ней согласен. И еще. Насел я на нее. И до гостиницы, и в гостинице. Согласилась наконец. Решено, завтра гольфик едем покупать. Живем, получается, братуха!

Альберт.

Первое, что я испытал, когда узнал, что Ирма вернулась, было облегчение. Я знал, что когда-нибудь это случится. Она вернется. Не такой она человек, чтобы простить. Я бы простил. Не важно из-за чего. Чтобы мной двигало: боязнь смерти или искреннее раскаяние. Я бы простил. Она не способна на это. И тогда, когда я лежал в ванной, и тогда, когда вымаливал прощение у Серафимы, я не отрываясь, думал о том, когда это произойдет. Наша встреча. Прежде чем уйти из дому, я принял единственно верное решение, которое можно было принять в этих обстоятельствах. Я одел брюки с широкими карманами. Я знаю, что в глазах окружающих, выгляжу безвольным приживалой при капитале жены и тестя. Знаю и понимаю тех, кто меня презирает. Могу сказать больше. Это не маска. Я живу так. Отец, не смотря на мое непонимание и отторжение его морали, вбил мне в голову одну простую вещь. За долги надо платить. Я плачу. Всегда. Единственное, что я позволяю себе, это выбрать форму оплаты. Кто-то платит деньгами, я расплачиваюсь собой. Тестю и жене необходим трусливый бездарный подонок. Пожалуйста. Но взамен этого я получаю более-менее приличную жизнь. Возможность выбирать между Парижем и Коробчицами. Моя философия проста: сначала покушать, а потом искать о чем подумать, а не наоборот. Я смеюсь над теми, кто смеется надо мной. Видя меня, они воображают себя такими важными и сильными, но на самом деле, они хуже меня. Я-то все про себя понимаю, а они нет. Не понимают, что такие же как я. Что за все платят. Вот такой я интересный зверек. Да… Весь день я был на иголках. Вполне естественно, что я боялся. Расплата могла поджидать меня где угодно и когда угодно. Ирма могла меня подстрелить из соседнего окна, когда я пил чай. Могла сбить меня машиной на трассе. Могла подойти незаметно со спины и впечатать пулю в затылок. Я бы так ничего и не понял. Именно этого ей и не нужно было. Я понимал это умом, но, но, если бы нами правил разум, а не филейные части. Они — то всегда боятся. В школе я немного отвлекся от своих размышлений. Действие заслуживало того, чтобы смотреть за ним, не отрываясь. Мне тоже доверили кое-что, исходя из общего представления обо мне. Сообщение Ирмы пришло в самый неподходящий момент. Тесть и этот Ягуар Петрович, конечно, высказали мне все, что они думают. Удивительно другое. Чего еще они могли ожидать от меня? Такого. С Ирмой я тоже разговаривал так как ей было удобно. Едва зайдя в ресторан, я понял, что здесь она со мной ничего не сделает. Вокруг люди. Поэтому немного успокоившись, следовал выбранной тактики. Боялся и вымаливал прощение, внутренне наблюдая за ней и посмеиваясь. Поэтому, когда она сказала мне о моих ногах, судорожно сжатых, я невольно вышел из образа и когда, близко наклонившись ко мне, она говорила о том, как легко могла сломать мне шею, я совсем не боялся. Она этого не заметила. Увлеченная собой, она совершенно пропустила то мгновение, когда перед ней сидел другой Альберт. Может быть тогда она вела бы себя иначе. С ногами все просто. Я захватил с собой пневматический пистолет для ближнего боя. Он очень неудобно лежал в правом кармане брюк, поэтому приходилось время от времени, совершать телодвижения, пытаясь изменить положение пистолета, без помощи рук. Но тем не менее Ирма удивила меня. У меня есть сын. Она все правильно рассчитала. После этого я был готов согласиться на все, что она не потребует. У меня есть сын. Сын. Я баюкаю это слово, глажу и ругаю за проступки. Пока только слово. Пока. Ему всего десять лет, но да чего смышленый. Судя по костюму и правильной речи, Ирма пытается выстроить из него высококультурного яппи. Престижная гимназия и повадки человека, с малых лет уверенного в своей значимости. Как больно ему будет падать. Придется упасть, без этого никак. Мне кажется таким однобоким воспитанием Ирма может навредить мальчику. Мне кажется ему не хватает «уличности» что ли? Нет, конечно, я против того, чтобы он рос во дворе. И слава богу, что Ирме удалось оградить его от этого. Но все же, знать обратную сторону, никогда не помешает. Мне кажется, что я более точно знаю как его воспитывать. Я не видел его первых лет, не чувствовал его пробуждения, но теперь я знаю, что он у меня есть. Сначала я был раздавлен этой новостью. Не совсем понимал. Когда он подбежал к нам и повесился на шею Ирме, я воспринимал его как что-то отдельное от себя, как Ирму. Все закончилось с его первыми словами обращенными ко мне, лично ко мне.

— Привет, папа.

Это было просто и в тоже время велико. Я не смог ничего сказать в ответ. Не мог вымолвить ни слова, но набравшись смелости, попросил у Ирмы разрешения поговорить с ним. Она позволила. Ей было это совсем не трудно сделать. Она знала, и я знал, что победа на ее стороне. Никогда не любил компьютерные игры, но он любит их и значит я просто обязан любить их. Мы немного поговорили. Очень умный мальчик. Это замечательно. Неожиданно и прекрасно. Я вернулся к Ирме, но совсем не слушал ее. Обычные байки о трудной жизни. Слезоточивые подробности. Это не для меня. Я сам способен насочинять, не то что прожить, тысячу подобных историй. Я лихорадочно обдумывал свое новое положение. Напряженно искал выход. Выпросил у Ирмы возможность погулять с Павлом. Будет немного страшно пока не пойму точно, каким он хочет меня видеть и хочет ли вообще. Постараюсь сделать себя таким каким он того пожелает. Приложу все усилия. Не могу и не хочу его делить ни с кем. Он мой. Я заслужил это. Ирма не могла не выставить мне свои условия. Она долго тянула, добиваясь необходимого эффекта и, наконец, почувствовав, что я готов, объяснила мне, чем я могу отплатить ей. Подменить деньги Дудилова. Опасная авантюра. Если тесть дознается, мне не сносить головы. Но я должен был это сделать. Я согласился. В моей голове уже было нужное решение. Ирма не подозревала, что она для меня выдумала. Если она думала о мести, то я видел в этом нежданное благо. Способ решения всех проблем, вставших передо мной. Оставалось выяснить нужен ли я ему. Павлу. Я дождался ответа на свой вопрос. Когда они уходили, он смог незаметно помахать мне рукой. Столько в этом жесте было неподдельной привязанности и чуткого отношения, что я решился. Пусть все будет так как хочет Ирма. И я.

Глава 9

ЯГУАР В КОГТЯХ ФИАЛКИ, ФИАЛКА В ПАСТИ ЯГУАРА

Совсем немного оставалось до Нового Года. Некоторые благоразумные учреждения, завидев его беспокойный рельеф скалистого берега, заранее стопорили свои отлаженные механизмы и отправляли измаявшихся пассажиров в свободное плавание к манящей призрачной песчаной полоске запланированной радости в бушующем океане рутинных страстей с подводным незамерзающим течением скуки. Другие неслись ему навстречу, не сбавляя ходу, опасаясь не успеть, опоздать, не сделать. Напарывались грудью на опасные рифы, густо усеявшие береговой шельф. Целый архипелаг рифов с нехорошими именами. Годовой отчет — страшное название. Премии квартальной расчет — не меньшее зло. Корпоративный банкет у самого берега притаился, ожидает ничего не ведающих обреченных. Отчетное собрание акционеров — у-ух коварная штука. Сверху ничего себе, вполне опрятный топлячок, но под водой его сущность настоящая до поры до времени хоронится. После встречи с ними опасной и болезненной оставалась возможность, пройдя, с потерями выброситься устало на сушу. Самый ужасный риф такой возможности не оставлял. Работа в праздники его название. Столкновение с ним навсегда, на целый год, закрывало путь в мечту, и безнадега появлялась в глазах. «Меланхолия дольче мелодия» — выпевал трехкнопочный с решеткой на динамике грязный радиоприемник на завалах людских судеб, связанных ботиночными шнурками. Выводил красиво и напрасно. Настроение курсанта Богатого находилось далеко-далеко в полном неподъемном миноре. Настолько уныло было кругом, что совсем не хотелось вставать со своего места у вешалки в помещении оперчасти и идти через всю комнату, чтобы выключить этот проклятый приемник, трезвонящий, на груде старых папок. Курсанту было тихо и покойно здесь под вешалкой. Он приклонился к чулюкинской джинсовой куртке с белой опушкой и негромко, но настойчиво жалел себя.

«Чулюкину, конечно, хорошо и Пузанову хорошо, конечно, тоже» — подвывал про себя курсант — «А я с пацанами уже на ресторан скинулся, и Ленка обещала не в магазине своем, а вместе с нами отмечать. Кто мне теперь деньги вернет?» Уютно было себя жалеть, пуская горькие мстительные сопли в куртку Чулюкина. Если бы не приемник. Курсант бросил в него некрупной поздней картофелиной с подкисшим бочком. Попал в гипсовую голову Гая Калигулы, привинченную к стенке в сантиметрах двадцати над приемником. Курсант точно знал кто это. Чулюкин поставил в известность.

— Римский император. Заложил традицию назначать в начальники коней. Понял, как давно все началось? Лиходей был и развратник. Мне его пионеры подарили из «Общества любителей старины», когда я еще участковым работал. Распутствовал охальник, невзирая… Такому каждый день Новый Год… «Что ты, что ты, курсант? Держи себя в руках. В своих руках, курсант». На Гая Калигулу, во время совещаний и летучек, вешали таблицы и графики. Прямо у всех чесались руки закинуть на гипсовые барашки веревочку с каким-нибудь наглядным пособием или просто дотронуться до них. Феномен необъяснимый. Императорское притяжение было неодолимым. Богатый полностью попал под очарование гипсового греха. Три раза бросал он картофелины из мешка под вешалкой в радиоприемник. В результате поражены нос, губы и немного ушная раковина предводителя племени, придумавшего брить подмышки и давшего название Колизею, ночному клубу в центре города, где собирался отмечать Новый Год Богатый. От мысли о Колизее курсанту сделалось нестерпимо грустно. Он поднялся с твердой решимостью поработить непокорный приемник, как некогда император цизальпийских галлов. Курсант вздохнул и вошел в лес. Чулюкин все-таки конфисковал елочный развал Звонкова. Подчистую вывез. Без Лизы елки были все на лицо. Вернее не все. Большую часть вчера расхватали наиболее ретивые оперативники. Те, что остались, по повелению Чулюкина, временно разместились на территории райотдела. Чулюкин уже договорился о перепродаже важных вещдоков братьям Алигбековым, расторопным капиталистам с барсетками и золотым разбойничьим оскалом. Временные квартиранты изрядно потеснили хозяев. Во всю длину коридора от аквариума камеры предварительного содержания до кабинета Чулюкина гордо лежала девятиметровая роскошная ель. Теперь, чтобы выйти, например, из бухгалтерии и сделать короткую, но важную перебежку в кассу на другой стороне коридора, приходилось продираться сквозь настоящую таежную чащобу. Продираться вежливо, ни в коем случае, не ломая колючие громадные лапы. Чулюкин особо предупредил о тяжких последствиях для нарушителей природной красоты главного украшения Нового Года и кондиционного товара. В оперчасти, где находился Богатый, вырос. Нет не лес, конечно. Небольшой редкий ельник, в котором заблудились столы, сейф, пишущая машинка «Ятрань» с блестящей клюшкой возврата и Богатый. Проплутав без толку в 12 елках, курсант решил идти на звук радиоприемника. После того как из розетки был выдернут многократно переломанный, как заправский футболист, во многих местах шнур, радиоприемник замолчал. Отдохновение Богатого продолжалось недолго. Он услышал податливое клацанье английского замка, а затем голоса Чулюкина и Пузанова.

— Значит, говоришь, буянит? — спрашивал Чулюкин.

— Не без этого — невозмутимо отвечал Пузанов.

— Не пойму. Так буянит или нет?

— Стены не ломятся, но к этому готовятся.

— Понятно. Давай-ка ты их мне обоих через пять минут сюда. — Чулюкин вышел на полянку между елочками, где стоял стол, заваленный всякой всячиной. Он увидел Богатого.

— Курсант. Прохлаждаетесь на природе, а дело стоит.

— Товарищ майор — обиженно прижал Богатый к своей груди, подобранные у императорской головы картофелины. — Я только приемник выключил.

Чулюкин его не выслушал, он окликнул Пузанова, которого не было видно за елками.

— Пузанов! Сержант. Ау. Здесь еще?

— Я среднего слоя пласт — откликнулся Пузанов — Стою, пока пинка кто не даст.

— Мешок свой забери, а то растащат насовсем без права переписки.

— Кто? — Пузанов пошел через рощицу, не обращая внимания на дрожащие под его телом зеленые веточки.

— Осторожней, медведь. — заметив это, крикнул Чулюкин совсем по-звонковски. — Не ломай товар.

— Эх, курсант, курсант. — вздыхал Пузанов, отбирая картофелины у растерянного Богатого. — Не доведет это тебя до добра у товарищей кровное..

— Послушай, Пузанов, ты совсем не про то думаешь. — оправдывался Богатый.

— Про то. — ответил Пузанов, обыскал Богатого, на предмет сокрытия улик и посулил серьезно.

— Увижу снова, курсант. При свидетелях говорю. Цвести моей картошке вместо твоей бошки.

— Без кровожадностей, сержант — остановил Пузанова Чулюкин. — Давай забирай картошку, бери Богатого и дуйте за задержанными.

Готовясь к встрече, Чулюкин немного разнес в стороны несколько елок, пробивая просеку от входной двери к своему столу. Аккуратно развесил на плечики свой китель, оставшись в форменной рубашке с клапанами. Протер сухой тряпочкой, всегда находящейся при нем, дымчатые хамелеоны. Приладил их на место. Сел и положил ноги на стол. Покачался на стуле в таком положении, раздумывая. Внезапно, явно под чьим-то влиянием, вскочил и подбежал к гипсовому наследнику славы всех, кто был назван в честь последнего летнего месяца. Чулюкин попытался взлохматить шевелюру Гая Калигулы.

— Ах, ты кучерявенький. — сказал он и подарил на прощанье ласковый подзатыльник тому, кто водил гордые легионы против диких варваров Рейнской полосы. Вернулся за стол Чулюкин вовремя, как раз для того, чтобы с невозмутимым видом встретить, ворвавшегося в оперчасть Фиалку. Вслед за Антоном вбежал Богатый и вошел Пузанов, подталкивая неуклюжего Запеканкина. Фиалка притормозил, требовательно остановил все попытки Богатого, наброситься на него с объятиями и оценил обстановку. Немного непривычно, но Чулюкину и в елках не спрятаться от него.

— Послушай, лесной владыка — Антон заметив Чулюкина, пошел ему на встречу. — Пора уже заканчивать камедь. Мы, между прочим у тебя здесь с самой ночи сидим. Не емши, не спавши.

— Вы не спешите, гражданин Фиалка — лениво сказал Чулюкин, перебирая левой рукой бумаги на столе. — Вначале разобраться надо. Что к чему.

— И почем. — добавил Фиалка, усаживаясь на стул. С Чулюкиным их разделял стол. — Майор я безмерно уважаю принципы, на которых построена ваша деятельность. Поэтому, дабы не отнимать вашего драгоценного времени, сразу перейду к делу. Выпускай нас Чулюкин, выпускай, иначе я бунт подниму, не сходя с этого стула.

Чулюкин делал вид, что не слышал, лишь загадочно усмехался.

— Вы акт мелкого хулиганства во дворе дома номер 17 по улице Врублевского совершали, гражданин Фиалка?

— Не согласен с формулировкой — горячо возразил Фиалка — никакого хулиганства, тем более мелкого, тем более акта я не совершал. Посмотри на меня Чулюкин, где я и где мелкое.

— Что же это по-вашему такое. Орать, как резанный, в три часа ночи под окнами мирно отдыхающих граждан?

— Объясняю. Прошу принять во внимание чистосердечное признание. Петр, иди сюда.

Никем не замеченный Запеканкин успел приблизиться и дотронуться до мужественного подбородка того, кто стал героем фильма Тинто Брасса и, следовательно, внес посильный вклад в крушение одной восточной империи, на которую его потомки всегда смотрели косо. Запеканкин поспешил к Антону. Фиалка оперся на его плечо. Так и стояли они вдвоем нерушимо против целого Чулюкина.

— То, что вы по незнанию квалифицируете как — Антон поморщился — мелкое хулиганство было доказательством одной гипотезы, которое я наглядно продемонстрировал моему уважаемому коллеге Запеканкину. Когда вы услышите в чем дело майор, я надеюсь, ваше мнение об этом инциденте резко изменится.

Чулюкин заметил за спинами Запеканкина и Фиалки еле уловимое движение. Курсант Богатый неслышно крался по направлению к тому, кто превратил Квиринальский дворец в вертеп, а заседание сената в балаган. Чулюкин громко хлопнул длинной деревянной линейкой по столу. Богатый ретировался.

— Что с вами, майор? — спросил Фиалка.

— Ничего. Продолжайте.

— Значит, дело выглядит следующим образом. Путем многолетних наблюдений я установил, что одна из причин довольно мерзкого состояния нашего общества состоит в том, что люди разъединены. Может быть, вы возразите, что это и так всем известно и никакой Америки я не открыл. Возражу, знают-то все, но сформулировал ее я. Как говорят у нас в академическом сообществе. Сказал доцент, что дышло это дышло из этого докторантура вышла.

— Точно. — поддержал неожиданно Антона Пузанов. Он стоял у вешалки, рядом с мешком.

— Ученый — это перец перченый.

Антон послал вдогонку.

— Со всей Ленинкой эксперт чинит нам велосипед.

Пузанов не остался в долгу.

— Галилео Галилей в астролябию налей.

— Узнаю ценителя. — сказал с нотками восхищения Антон.

Пузанов смущенно мотнул головой. Было приятно, что его страсть кто-то заметил.

— Не отвлекайтесь, гражданин Фиалка. — потребовал Чулюкин.

— Продолжаю. Значит, я предположил. Как ветеран альтруистического фронта, переломавший немало рук и ног, отстаивая свои взгляды, я все еще верю в человечество. Я предположил, что чувство единства неотъемлемо присуще людям. Другой вопрос, как бы его добыть. Тогда я понял, что все дело в отсутствующем ингридиенте, раздражителе способном вызвать это чувство к жизни. Озаренный догадкой, я тут же сообщил радостное известие моему уважаемому коллеге Запеканкину. Мы решили проверить возможность доказательства моей гипотезы ближайшей ночью. Подвожу итог. Гипотеза блестяще доказана. Мы в тюрьме. — закончил Антон.

— А вы что скажете, гражданин Запеканкин. — спросил Чулюкин. — Вам есть что добавить? Я надеюсь, все обошлось без ваших художеств.

— К сожалению, вы правы, гражданин майор. — взгрустнул Антон. — Город потерял еще одну достопримечательность. И, конечно, зря.

— Все было так как Антоша сказал. — ответил Запеканкин Чулюкину. Он мог добавить, но сдержался, о том, что это было одним из бесчисленных их путешествий по ночному городу. Они с Антоном никогда не придерживались заранее выбранных маршрутов, поэтому этот двор совершенно случайно оказался на их пути. Обычно они бродили по блестящим китовым спинам улиц, слушали дремлющий город, разговаривали с ним, когда он беспокойно ворочался, страдая от бессонницы, на своей постели, где в ногах у него был Южный рынок, а голову, как успокаивающий компресс, накрывал лесной массив Пышек. Иногда, прячась в тени, останавливались у окон. Нет, они не воровали чужого счастья и не радовались чужому горю. Они просто смотрели и настойчиво думали. Каждый о своем. Каждый обо всех. Порой парадоксальный Антон искал в ночном городе общества, раздраженно говоря Петру, что совсем не находит его при дневном свете. Они забирались в гущу домов, выбирали самый уставший двор. Антон становился в центре двора, раскидывал крестом руки и начинал медленно кружиться. Напрягая всю силу легких, он кричал и голос его, вслед за кружением, виток за витком, спиралью уносился в небо.

— Лю-у-у-ди! Я люблю-ю-ю-у вас!

Сначала ничего не происходило. Но вот по-птичьи начинали трещать форточки. Вспыхивали огни на кухнях, почему-то всегда на кухнях. Из потревоженных окон раздавалась нестройная, не понимающая что к чему, брань. Антон продолжал, достигая наивысшей кульминации.

— Люблю-у-у-у! Уроды вы этакие.

Брань набирала силу, захлебывалась, мыча что-то нечленораздельное. Тогда в Антона летели бутылки. Пластиковые и стеклянные. Бросались мусорными ведрами и книгами. Нужными и ненужными предметами. Однажды в Антона запустили старым телевизором. Десять минут назад тихий и спокойный двор превращался в кипящее жерло вулкана. Из подъездов выбегали разъяренные мужчины в семейных ситцевых трусах и с дубинами. Мчались во все стороны растревоженные кошки и собаки. Орали дети, крякали автосигнализации. Фиалка хватал Запеканкина. Они мчались прочь, петляя как зайцы, сбивая погоню со следа. Они забивались в глухой переулок и возбужденный Фиалка, обхватив Петра, прерывисто шептал.

— Видел, Запекан? Слышал? Все как один. Понимаешь ты. Вместе!

После этого они обычно выбирались из спальных районов. Коротко перекуривали на низкой скамейке под дряхлыми развалинами парковых вязов, бродили у неясных очертаний иезуитского костела в сиротском сереньком платье. Они видели, как месяц причаливает к кружевному костельному кресту. Шли через городской сквер со знаменитым фонтаном. По чьей-то прихоти, его, бывало, включали зимой, и на его острие вырастала ледяная лавровая ветвь. Обходили справа каменную кифару, поднимались на гору, становились на самый край обрыва и парили над живым серебром реки, спускались на набережную, склонялись над водой, и биение их сердец сливалось с ритмичной пульсацией реки. Но в этот раз все вышло иначе. Растревожив двор, нечаянно ставший заложником научных изысканий Фиалки, они побежали к «Золотому теленку» заведению приличному и мордатому. За ними гналась патрульная машина, подкалывая их в спины кинжалами фар. Они могли скрыться. Не было ничего сложного. Повернуть направо и нырнуть в пятиэтажные лабиринты бульвара. Запеканкин так и сделал бы. Но с ним был Фиалка. Не мог Фиалка бежать. Не мог. Остаток ночи они провели в обществе трех образованных клошаров с пьяного угла, привольной развалистой забегаловки у ДК Химиков. Давно немытых и оборванных, но трезвых и с газетами в руках. Был спящий дебошир. Он лежал рядом с лавкой. Время пролетело незаметно. Антон затеял дискуссию с клошарами о вреде постоянного жилища. Сошлись на том, что крыша не имеет права довлеть над личностью. Когда Антону надоело сидеть, он начал ломиться в запертые двери, требуя у измученных дежурством милиционеров все подряд, то, что приходило в голову, от адвоката до арахисовой канапки с шоколадно-карамельным муссом. Когда Фиалку и Запеканкина призвал к себе Чулюкин, были счастливы клошары и милиционеры. Была счастлива, не осознавая этого, неподъемная персона у лавки. Антон прекратил в запале топтаться по ее ни в чем не повинному мятому костюму. Антон удалось объединить необъединимое. Две стороны Луны увидели друг друга. Охотники обнялись с дичью.

— Невообразимая чертовщина — дымчатые хамелеоны рванули ввысь и резко спикировали на сцепленные замком руки.

— Как угодно, Чулюкин. — ответил Фиалка. — Так как я осведомлен о твоих фантазиях, Чулюкин. Полагаю, назревает штраф? Давай быстрей и мы отчаливаем.

Чулюкин потомил Фиалку и Запеканкина в течении некоторого времени. Спросил у Запеканкина, почему тот ушел от Звонкова. Получил ответ от Фиалки про школу Дедов Морозов. Майор выписал штраф. Фиалка потребовал квитанцию. Чулюкин квиток выдал, но предварительно пробарабанил этот вопрос по лбу того, кто имел дядю, в свою очередь, в честь которого, была названа артистка Клавдия Шульженко и клавиатура компьютера.

— Мелкий таракан на сальце хуже чем капкан на пальце. — отметил Антон, рассматривая корешок квитанции.

Сержант Пузанов позволил себе с ним не согласиться. От вешалки донеслось.

— Лучше камешек в носок, чем булыжником в висок.

Антон настаивал на правоте своей мысли.

— На стуле булавка сильнее, чем Кафка.

Сержант выдвинул новую версию. Тоже литературную. Грамотные люди, не смотря ни на что, жили в городе.

— На закусь один Чиполлино лучше, чем сто Буратино.

Антон парировал.

— Чеснок — вампиру заворот кишок.

Сержант согласился. Интересное наблюдение сделал Запеканкин. Ни сержант, ни Антон не проявляли никакого интереса к тому, чье гордое чело мусолил пальцами Чулюкин, и какая-то неведомая сила толкала Богатого и его Запеканкина. К началу занятий в школе они поспели вовремя. Запеканкин сразу побежал в зал. Фиалка остался в фойе с квадратными колоннами.

— Я подойду позже, Петр. — сказал он Запеканкину.

Фиалка направился к высокому мужчине с модной стрижкой и бородкой, сторожившему на пару с пожилой женщиной в пуховом платке и армейских высоких ботинках, красные мешки, плотно составленные у входа в мужскую плавательную раздевалку. С распростертыми объятиями спешил навстречу Альберту Антон. Высоким мужчиной был именно Гробочинер.

— Охломбертус, ты ли это? Жертва сладких дециметровых каналов? Я вижу мадам Дудилофф. — Антон фыркнул. — По-прежнему в прекрасной физической форме.

Альберт защитил синее с желтыми переливами пятно на своей скуле от дерзких поползновений Антона рассмотреть синяк поближе.

— Не приставай Фиалка. Видишь, я занят. — в отличии от Антона Альберт встрече не радовался. Счеты между ними были давние и уходили в темное прошлое. В 1985 год. Тогда Альберт на детской площадке прикарманил оловянного пехотинца, принадлежавшего Антону, за что был некультурно с оскорблениями избит. Месторасположения пехотинца не выдал, за то своими криками привлек внимание подвернувшегося на скорую руку справедливого прохожего. У Антона долго горели уши после этого, а у Альберта физические раны зажили на удивление быстро. Радость нечаянной победы врачевала их. На протяжении всей последующей жизни Альберт избегал встреч с Антоном, справедливо опасаясь его язвительности и грубой несдержанности. Антон отвлек Альберта от выполнения важной задачи. Вчера до позднего вечера наиболее приближенные адепты Ягуара Петровича Вера, Люба и Надя комплектовали мешки с подарками. Каждая пара, состоящая из дедушки и внучки, получит несколько мешков для раздачи в своем, строго определенном районе. Во избежание возможной путаницы мешки должны были быть пронумерованы. Этим занимался Альберт. Поминутно заглядывая в гибкий планшет с зубастой защелкой, он приклеивал к красному дорогому ситцу мешков стикера с новогодней символикой и цифрами. Надя — адепт в армейских ботинках выносила мешки из раздевалки, используемой как временное хранилище. Альберт мешки помечал. Заклейменная горка росла. Надя, не смотря на то, что там могли себе вообразить ее ботинки, женщиной была в возрасте и с каждым новым мешком из неработающей по специальности раздевалки ее одышка лишь набирала обороты. В это время Альберт с неописуемым удовольствием, приноровившись, отрывал защитный линованный слой стикера, прицеливался, выбирая подходящее место, и с размаха шлепал стикер на мешок.

— Кажется их больше, Альберт Петрович. — тяжело дыша, сказала Надя, сбрасывая с плеча мешок.

— Не говорите ерунды. Вы же вчера считали. — отмахнулся Альберт.

— Считали. — согласилась Надя. Она махнула рукой. Одним больше, одним меньше. Примагнитившиеся к полу, ботинки потащили ее в раздевалку. Такое разделение труда Антону не понравилось.

— Охломбертус, тебе не кажется, что ты не вовремя себя записал в Новуходоносора великого и ужасного.

— Не понимаю, что ты имеешь ввиду — размахнулся с усмешкой Альберт. На мешке повилась цифра 18.

— Не рановато ли тебе заводить разнорабочий гарем? Может самому мешочки поносить.

— Я в отличии от некоторых на руководящих должностях не первый год состою. Опыт имею и авторитет, должностью подаренный, порушить никак не могу. — отвечал Альберт. Он с едва уловимым раздражением отклеивал липкий стикер с указательного пальца. — Если имеются какие-либо возражения по поводу отправления мной служебных обязанностей, просьба подавать их в письменном виде через моего секретаря. Фиалка, ты что делаешь? Фиалка! Фиалка! Я милицию позову.

— Напугал ежа. Вышел без ремня. — просипел от натуги Фиалка. Весил Альберт порядочно. Антон схватил его в охапку, отволок к раздевалке и бросил внутрь. Он подпер дверь длинной спортивной лавкой. Поглядев по сторонам, не обращая внимания на еле пробивающиеся крики Альберта, смешавшиеся с криками Нади, Антон для пущей неразберихи, щелкнул выключателем. В раздевалке что-то упало. Не теряя времени, Антон подошел к мешкам. На пробу развязал один. Оказалось, что подарки были упакованы в черный пластиковый пакет. Озорно сверкнули глаза Антона. Он развязал около десятка мешков. Сорвал с них ситцевые красные покровы. Антон работал быстро, в беспорядке одевая красную оболочку с цифрами на пакеты. Перепутав таким образом около десятка мешков, Фиалка с удовлетворением похлопал по сытому боку последнего мешка.

— Жди благоприятных отзывов, директор.

— Фиалка, Фиалка. Открой. Последний раз тебе говорю.

Альберта никто не слышал. В зале Антон появился, когда Ягуар Петрович заканчивал обзор сложностей психологического общения будущих символов праздника и их непосредственных заказчиков. Вещал Ягуар Петрович сдержанно. Миловидная Вера была одета. Аудитория внимала чутко. Фиалка уселся рядом с Запеканкиным.

— Что Петр. Где же непосредственный объект нашего внимания. Забавный сморчок. — это адресовалось Ягуару Петровичу, ставившему в этот момент жирную точку на отношениях Деда и внучки с одной стороны и их потребителей в хорошем смысле этого слова с другой.

— Утвердите крепко для себя. Страница 47 абзац последний.

Запеканкин зашелестел буклетом, Антон с интересом заглядывал в означенную страницу, нависнув над плечом Петра.

— Среди клаентов у вас нет друзей. Ваши друзья — это ААА-Р. Напоминаю, кто не приобрел. Без них никакой работы. Итак. Ваши друзья — это ААА-Р и чувство собственного достоинства. Поодиночке они не работают. Заменить один другим невозможно. Поэтому те, кто не приобрел ААА-Р, милости просим к Вере. 300 рублей за штучку.

Ягуар Петрович поднял руки, подал сигнал Любе. Не ставя в известность публику, Ягуар Петрович вызвал вагнеровских белокурых бестий. Мрачно и триумфально (рукоятка громкости до упора) начинали свой полет валькирии, а вместе с ними обязательная пятиминутка магических заклинаний.

— Я Дед Мороз. Я Снегурочка. — взывал к публике Ягуар Петрович, та не оставалась в долгу. Фиалка с любопытством наблюдал за происходящим. Поддавшись общему экстазу Запеканкин салютовал ААА-Ром Ягуару Петровичу и кодовые слова произносили его губы. Фиалка наконец высмотрел Сергуню. Она толково и аккуратно подпрыгивала на своем стуле в такт призывам Ягуара Петровича. Сжимала кулачки и они стучали друг по другу, как крашенные яйца во время пасхальной забавы. Валькирии улетели. Ягуар Петрович немного помолчал, давая залу остыть, и сказал в микрофон.

— Приступаем к практическим упражнениям.

— Правильно. Приступаем. — Антон схватил Запеканкина за руку и потащил к тому месту, где сидела Сергуня. Он посадил Запеканкина справа от Сергуни сам сел слева. Он загадочно улыбался ничего не понимающей девушке, положив свою руку на спинку ее кресла. На самом деле Антон никогда не допускал и тени развязанности в отношениях с противоположным полом. Он незаметно пытался подвигнуть Запеканкина к действию, требовательно толкая того и в это же время мило улыбаясь Сергуне. Запеканкин поник. Он решительно отказывался понимать знаки Фиалки. Солировать пришлось Антону.

— Извините девушка. Вы не подскажете, кружок макраме еще работает? С утра понимаете ни на месте. Хочется кому-нибудь макраме сделать.

— Не знаю — коротко ответила Сергуня и повернулась к Запеканкину:

— Здравствуйте Петя.

— Здравствуйте. — сразу же отозвался Запеканкин.

— Вы давно здесь. Я вас не видела.

— А я видел. — Запеканкин поправился. — То есть я давно за вами наблюдаю.

— А почему не подошли. — удивилась Сергуня.

— Честно говоря — Запеканкин повел головой в сторону. — Я немного стеснялся и не хотел вас отвлекать.

Нетерпеливый Антон вмешался вполголоса.

— Галантный кавалер. Прямые доставки в холодильнике с Северного Полюса.

Фиалка просигнализировал глазами Запеканкину.

— Приглашай, давай, как договаривались. Не тяни резину.

Запеканкин немного поколебался, но, собравшись с духом, спросил.

— А вы что завтра делаете?

— У меня завтра работа и здесь последнее занятие. Вы помните, Петя.

— Конечно, конечно. Вот. — Запеканкин вытащил из кожаного плаща два разноцветных билета.

— Что это? Билеты? В кино? На вечерний сеанс. А как картина называется. — Сергуня прочитала название на билете. — Техасская резня бензопилой.

Антон драматично пополз по спинке кресла в отчаянии, думая про себя: «Ничего доверить нельзя. Надо было самому билеты покупать».

Запеканкин не нашел ничего лучшего чем сказать.

— Говорят очень интересный фильм. Динамичный.

«Ты еше скажи про любовь» — подумал Фиалка.

— Про любовь. — сказал Запеканкин.

Фиалка был потрясен собственными телепатическими способностями. К удивлению Антона Сергуня согласилась.

— С большим удовольствием, Петя. Я принимаю ваше приглашение.

— Честно. — просветлел Запеканкин.

— Честно — улыбнулась Сергуня.

Нет. Антон не мог этого оставить. Он непременно должен был узнать.

— Милая Сергуня. Извините, что отрываю вас от беседы со столь просвещенным киноманом. Меня Антон зовут.

— Я знаю. Мне Петя про вас рассказывал.

— Я поспешил. Значит не все запущено. Вы можете мне ответить на один вопрос. Простенький.

— Смотря что вы собрались у меня спросить.

— Вы не беспокойтесь. Антон он очень хороший и добрый — поспешил на помощь другу Запеканкин.

— Спасибо за аттестацию Петр. Так вот. Мне нужно знать. Вам как косынка эта досталась? — Антон указал на черничную косынку, которую Сергуня тут же машинально поправила.

— Вы ее купили? А может она вам по наследству перешла?

— Вы знаете, я даже не задумывалась, откуда она появилась. Она очень удобная и мне нравится. Это конечно не правда, но сейчас мне кажется, что я ее всю жизнь ношу и родилась в ней.

— Именно. — обрадовался Антон. — Так я и думал. Это отметина.

— О чем вы?

— Так размышляю иногда. Не обращайте внимания.

Фиалка, Запеканкин и Сергуня несколько увлеклись собой и не обращали внимания на происходившее вокруг. Объявив практические упражнения, Ягуар Петрович дал резкую отмашку. Под значимую, оркестровую музыку Вера и Люба выкатили и установили рядом со сценой три бюстовых манекена обшитых джутовой мешковиной. На большие манекены были одеты парики. Мужской с просвечивающей малиновой лысиной и женский — длинные букли, неоднократно вымоченные при реставрациях в растворе блондинистого перманента. На маленьком манекене никаких украшений не было, не считая надписи от вордовского паблишера во всю грудь «РЕБЕНОК». Джутовая троица, арендованная Ягуар Петровичем в галантерейном отделе городского универмага, выполняла роль среднестатистической семьи, как основного потребителя услуг школы. Они стали основным компонентом тактико-оперативных учений, назначенных Ягуаром Петровичем. На странице 36 абзац четвертый и последний была дана инструкция по применению. Исходя из милитаристского прошлого Ягуара Петровича, называлась она «Памятка по ведению боевых действий» и была составлена в портяночно-мозолистом, нашипренном до эффекта локальной химической атаки духе. Начиналась она так. «После звонка в дверь выдвигаемся на территорию противника. Дед Мороз в центре. Снегурочка на флангах. Находим самое слабое звено обороны. Обычно это ребенок. Концентрируем силы для основного удара. Наносим удар. Предварительная схема: стихотворная артподготовка, хоровод до головокружения, подарок. Пленные не приветствуются. В момент, когда основные силы (Дед Мороз) наступают, вспомогательные (Снегурочка) участвуют в отражении фланговых атак. При прорыве танковых клиньев (Родитель) с целью минимизации потерь используется ААА-Р. При десантировании мелких диверсионных групп (Родительница) для взлома коммуникаций наступающих войск используется набор средств антитеррористической войны, как-то переговоры для подготовки штурма. При отступлении на заранее подготовленные позиции (лестничная площадка), если противник применил контратакующие действия, на Снегурочку возлагается обязанность вести затяжные арьергардные бои. (Спасибо большое мы пойдем. У нас еще столько работы и т. д.)» Ягуар Петрович вознес над собой нержавеющий механический секундомер с козьими рожками, сунул в зубы свисток, и первые участники отправились выполнять задание. Дед Мороз был низкорослым и по-чиновничьи оскорбительно и профессионально белотел. Он имел бульдожьи щеки с колыхающимися выбритыми складками и мокрые насупленные губы. Эдакое дуло на лице, повернутое на окружающих и всегда готовое к бою. Звали его Белуга. Жизнь свою он прослужил в таинственной государственной организации. Был отставлен от службы в возрасте привычном для тайных организаций. Во младенчестве старости. так сказать. Совсем не тихий океан энергии посадили на половинный проезд от дачи до квартиры. А ведь когда-то повелевал ракетами, и европейский министр не из самых последних нашептывал откровенности и прямо в его ухо. В прошлом это осталось. Что поделаешь, если прослужил и не заслужил. Как взяли, так и отставили. Заживо погребли в папке под циферкой.

Глава 10

BAYLAR VE BAYAN

Изольда Каливода — экс-министерша телом и формазонщица душой занялась уборкой своей двухкомнатной, перешедшей к ней от мужа, квартиры достаточно поздно и сумбурно. День и какой день. Последний день Старого Года клонился к сухому и алому закату. В чудом уцелевшей избушке напротив окон Изольдиной квартиры загорелись тихие светлячки. В предвкушающем оцепенении замер пейзаж, а Изольда наперекор природному чутью собиралась вымачивать тряпку и протирать мебель. Технику, медальонные фотографии, зеленый плюш конторского дивана, рукастое алое в глазурном кашпо, корешки непрочитанных представительских книг, лаковую поверхность волнистого бюро под самаркандской верблюжьей салфеткой и, спрятавшуюся, как подосиновик в густой траве, аккуратную лысину Ивана Никифоровича Рыбы. Они с Дудиловым заявились к ней около часа назад, выставили на стол угощение, бросили под стол два черных мусорных мешка и занялись своим делом. Иван Никифорович остановился у югославской стенки со стеклянными дверцами на резиновых присосках. Постоял в глубоком раздумье перед полным собранием В. И. Ленина в 25-ти томах. Светло-зеленый с золотой инкрустацией ряд удачно гармонировал с обивкой дивана. Изольда имела твердый бескомпромиссный вкус. Решившись, Иван Никифорович вытащил четвертый том и радостно воскликнул, как доброму знакомому.

— Заметки к Анти-Дюрингу. Сколько лет сколько зим. Будет чем развлечься.

— Что с тобой, Иван Никифорович? Умом ты тронулся или что? — спросил Подифор Савельевич.

— Подифор Савельевич, Подифор Савельевич. — с легкой укоризной ответил, листая склеившиеся страницы, Рыба. — Я же до авторучек разноцветных в электричках и вас, научный коммунизм за кафедрой преподавал. Это же мой хлеб был. Классика марксизма-ленинизма.

— Все верно. Кретинизм он и есть. Человека богом сделали и чего добились? Ну, чего? И того не сковырнули и нас без изменения оставили. Расписали знатно про гурий коллективных и про 100 грамм отдельных. Где это все? Нету. Ходи, Звон.

Подифор Савельевич играл в принесенные с собой нарды. Перемещаясь по комнате с жидкой марлевой тряпкой, Изольда могла наблюдать за его противником. Его она никогда не видела прежде. Это был крупный, плечистый человек, с квадратной челюстью, стальным ежиком и пудовым взглядом.

— Звонков — отрекомендовал Дудилов Изольде этого человека. — С нами будет.

«Бык» — определила про себя Изольда. Она разбиралась.

— Горячо вы, Подифор Савельевич. Горячо. — сказал Иван Никифорович, закрывая книгу. — А между тем Владимира Ильича не презирать или возносить нужно.

— Что же с ним прикажешь делать? — Подифору Савельевичу посчастливилось с дублем. Он громко и весело шлепал фишками.

— Его читать надо. — ответил Рыба. Он сел на плюшевый диван, приподнялся на носках, соединил ноги, сделав из них раскрытый пюпитр. Сверху положил книгу и зачитался. Изольде нравились такие, приличные, в костюмах и слабенькие. Она их много начикала, когда фигура и общие данные позволяли. Они укутывали ее в меха, водили в рестораны, показывали медвежьи контуры Ай-Петри, но не стрелялись. Из-за нее не стрелялись. Слабенькие. Ее Эфраим был мужчиной. Он доказал это при первой же встрече. Она была в ресторане с очередным заджинсованным архитектором. Плотным и бородатым, как Хемингуэй. Такая была тогда мода, как сейчас на дзюдо и горные лыжи. Слабенькие. Эфраим пригласил ее танцевать. Архитектор отказал. Длинноволосый певец звучал по-ресторанному. В таких местах музыка звучит всегда особо. Эфраим подошел во второй раз. Изольда была согласна, но ей хотелось посмотреть, что будет дальше. Эфраим был красив. В открытом вороте полиэстровой сорочки с корабликами можно было наблюдать крепкий черный волос. Клеши, закрывавшие носки ботинок, подбиты пятиалтынными междугородними согнутыми пятаками. Курчавые волосы до плеч. Изольда было готова идти за ним на край света. Наконьяченный архитектор грубо отказал. В третий раз подошел Эфраим и в третий раз пытался нагрубить пьяный архитектор. Он читал Фиесту и Прощай оружие, он воображал себя лейтенантом Джорданом, получившим задание взорвать мост. Он был до краев наполнен кальвадосом за рупь семьдесят и животным самомнением, но не был стариной Хэмом, а Эфраим был Эфраимом. Из кожаных ножен, прикрытых рубашкой, вытащил широкий нож Эфраим. Схватил архитектора за бороду, и драма в синтезаторных ритмах диско произошла. Архитектор лишился своей бороды, а вместе с ней и смелости. Он стал обычным архитектором. Тем кем и был. С застарелым гастритом, продырявленными безденежьем носками и обгрызенным концентратом горохового супа на всю неделю до получки. Эфраим и Изольда ушли вместе, чтобы никогда не разлучаться. Эфраим не был дешевкой. Он знал законы, и законы знали его. Он скупал краденное и город. Он познакомил Изольду с Юрой Фиалкой вожаком городской комсомолии, чуящего деньги везде даже в пионерских значках и горнах. Гасан Гасановичем хитрой, полной яду, молодой гюрзой и его женой Мананой. На Изольду Манана смотрела как на соперницу. Эффектной была Изольда, что греха таить. Не раз и не два они царапали друг друга как кошки. Изольда больше оборонялась. Ничто не могло убедить Манану, что Изольда равнодушна к Гасану. Такому мужчине. Когда поняла, это ее разобидело вдвойне. Ее мужчина был не оценен. С годами Манана присмирела, и они подружились. Узнала Изольда и Подифора. Он был тогда… А кем он был? Изольда вспоминала с трудом. Что-то связанное со станциями техобслуживания. Механик. С Эфраимом они преображали ворованные машины. Если бы не смерть, Эфраим был бы главным в городе, она знала это точно. Он сбил бы личный серпентарий для Гасана Гасановича, а Дудилов продолжал бы перебивать номера, а не управлять личной империей. Убили Эфраима. Похороны устроили пышные, приезжали из других городов. Юра пришел. Не последний человек в администрации, а пришел. Поставили Эфраиму гранитный душный памятник, а про Изольду забыли. Никого не интересовало, что с ней и как она. С Эфраимом в землю ушло. Манана, бывает, раз в год позвонит и снова в черноту. Что от Эфраима осталось, прожито безвозвратно. Приходится на дом брать, старым заниматься, чтобы свести концы с концами. Квартиру, как хазу, Дудилову сдала. Встречается он с кем-то. Нашел время. Изольда начала протирать алое, добираясь до запыленных пазух.

— Ничего — думала она. — Если совсем туго станет, и тогда не пропаду. Одарила бабушка, дай ей бог здоровья сокровищем на бедность. Не пропаду. — она бережно с любовью провела тряпочкой по кашпо.

— Что-то мы с вами как в пустыне сидим. — отваливаясь недовольно от игровой доски, сказал Подифор Савельевич. Звонков выиграл. — Иван Никифорович, Иван Никифорович. Брось ты эту лабуду. Нет ничего хуже, чем у побежденных учиться. Изольдочка, фея, просим к столу.

Откупорив бутылку белого токайского для Изольды, Подифор Савельевич сказал.

— За тебя Изольдочка. За Эфраимку. Он с небес на нас смотрит. Мы его помним. Я его помню. Наливай Звон.

Звонков был в дешевой дубленке. Он так и не разделся. Он налил Подифору Савельевичу и Ивану Никифоровичу из плоской бутыли с качающимся перчиком внутри. Себя оставил без внимания.

— Кто это Изольдочка у тебя рядом с Эфраимкой висит? — спросил Подифор Савельевич, прикусывая горечь настойки маринованным огурчиком из фигуристой банки. Иван Никифорович, подцепив вилкой, ломтик мясного с овощами рулета, жевал мелко и интиллигентно. Звонко трескал за обе щеки столичный салат с белой приправкой. Изольда мечтательно держала поднятый бокал обеими руками.

— Бабушка моя, Подифор. Поставецкая Мария. Шляхтянка. Разорили ее родственники дотла, в прислуге свой век доживала.

— Каменная баба. — вывел свое заключение Подифор Савельевич, рассматривая явно увеличенную и оттого смазанную фотографию в бледной кладбищенской рамке. Из-под насупленных бровей смотрели, увидевшие козявку на носу, узенькие глаза. Далее лицо расширялось и вместе с узким, подчеркнутым злыми глубокими морщинами, лбом напоминало зимнюю твердую, как кремлевская стена, грушу. Шеи не было. Сразу же от подбородка начинался вышитый воротничок, далее серое демократичное платье бомбистки народоволки и черный передник классной дамы из женской гимназии. Утвердительная была бабушка. С замочком без ключика. Изольда не спеша потягивала токайское. С видом горожанина-первогодка таил в ладошке Звонков то, что бурчал ему сытый желудок. Подифор Савельевич и Иван Никифорович наливали по второй и третьей. За окном без раздумий и сомнений встала ночь.

— Изольдочка, расскажи что ли, как все это время коротала? — Подифор Савельевич положил теплый округлевший локоть на стол. Иван Никифорович откинулся на диван. В его голове застыла приятная липкая тяжесть.

— Коротала Подифор. Сам видишь.

— Старыми делами занималась?

— Жить как то надо Подифор. На себя надеялась. Ты же меня так и не проведал ни разу. Если бы сейчас не понадобилась, не поинтересовался бы, что и как.

— Я грешным делом думал, что ты того. Вслед за Эфраимкой отправилась. А Гасан? Вот кобра. Что не помогал?

— Все вы одинаковы. Эфраиму памятник поставили.

— Поставили такой. Где хочешь увидишь. Хоть в раю, хоть…

— Ты когда в последний раз у него был? Молчишь? Забыли. Все забыли. Были братья, да разбежались все. — всхлипнула Изольда. Смотрел на нее Подифор Савельевич странно. Довольно смотрел.

— Мне то не рассекай, мама. Обижается она. Забыли. Мы не забыли, что мы забыли. Все, что у Эфраимки было, тебе оставили, никто не покусился. Это ты, вон — Подифор Савельевич показал на откровенно прибалдевшего от спиртного Рыбу. — Ивана Никифоровича можешь на нюни свои накручивать. Я же тебя Изольдочка всю вдоль и поперек разгляжу. Ты своего не упустишь. С мясом урвешь.

— Какой ты Подифор. — с выпрыгнувшей из-за угла и тут же спрятавшейся злостью, сказала Изольда. — Механик. Делай свое дело и уходи. Не хочу тебя видеть. Не желаю.

— Захочешь. Заплачу сколько надо и захочешь. Дай срок. Все проверим. Мою подлость. Твою невинность.

Внезапно Звонков оживился. Он встал и вышел в прихожую. Вернулся и склонился над Подифором Савельевичем.

— Кажется они. Там мент с ними. Чулюкин.

— Мент. Это интересно. — поднимаясь, сказал Подифор Савельевич. — Иван Никифорович. Иван Никифорович, просыпайся. Окунь белоглазый. Работать пора.

Иван Никифорович натягивал пиджак. Подифор Савельевич застегнул жилетку. Звонков встал за дверью. Дудилов выразительно посмотрел на Изольду. Она поднялась с достоинством. Целомудренно заложила полной рукой фривольное декольте темно-синего, с первосортным отливом, халата, расписанного карнавальными пекинскими драконами, и понесла бережно, как хрустальный сосуд, свой холеный и надменный лик прочь из гостиной. Послышались приветствия и незнакомая речь. Глухая и грубая, как будто кирпич о кирпич бился. Вошел Чулюкин. Был он в штатском, но хамелеоны остались. Коротко ознакомился с обстановкой. Сделал вид, что принюхивается.

— Чувствуешь, Подифор? — спросил он у Дудилова.

— Что? — Подифор Савельевич растерялся, услышав неожиданный вопрос. Чулюкин оставив недоумевающего Дудилова, обратился к Рыбе.

— Вы, Иван Никифорович, что на себя выливаете, когда даму наповал сразить желаете?

Иван Никифорович покачал самодовольно телом, постепенно с распространением алкоголя пропадала слаженность в движениях и мыслях.

— Кензо, что же еще.

— Есть такой ингридиент. — согласился Чулюкин. — Но немного. Что же это? По ярости вроде бы Дихлофос. Но откуда ему взяться здесь. Кто же сам себя травит. Никто. Дабл виски. Точно. Дабл виски. Помнишь, Савельевич 98 — й, когда у Шаурмы Махачкалинского бензаколонка сгорела? Там пакля, что возле сожженной канистры нашли, также пахла. Дымом и дабл виски. Звонков, ты что ли?

— Угадал гад. — Звонков нехотя выступил из своего укрытия.

— Нехорошо гражданин Звонков ругаться.

— Ты не по форме, чтобы меня совестить. — Звонкову показалось, что наступает подходящая минута для расплаты. Конфискованные елки стучали в его сердце.

— Тюкну, сейчас тебя за все хорошее и никуда жаловаться не побежишь.

— Не угрожай, Звонков. — поиграл побелевшими желваками Чулюкин. — Я здесь с друзьями.

— С какими только. Если с такими как я не поздоровится тебе. Будет тебе от начальства если узнает. — со злорадством произнес Звонков. — Ёкнутся тебе мои ёлки. Отрыгнутся они тебе колючками.

— Цыц, Звон. — сердито оборвал Звонкова Дудилов. — Потом между собой решите. Видишь гости у нас.

— Merchaba. — сказал один из вошедших во время перебранки в гостиную турок и добавил по-русски, совершенно чисто.

— Здравствуйте.

Он не был похож на хрестоматийного турка в атласных шальварах, красной феске с тонким лошадиным кемалем и восточным многослойным базаром вместо характера. Мало того, что он не имел никаких усов. Не в этом дело. У нас пятую графу в паспорте отменили тоже. Мало того, что у него было застенчивое дамское брюшко, пухлая шея, слабые руки и широкие бедра — основание равнобедренного треугольника. Не каждый турок янычар, не каждая иголка — ятаган. Основным являлось то, что он был белее снега, белее белого. Совершеннейший альбинос. Представьте себе. Белые прямые, а не выпрямленные волосы ниже нормы, следуя застоявшейся моде. Под этими волосами сахарная голова с тяжеловатыми наспех сляпанными чертами. Красные кроличьи глаза с расширенным сладострастным зрачком и розовые, пропускающие солнечный свет, уши. Надежная преграда разве что для альфа лучей.

— Шабан Кораман. — представился альбинос.

В это верилось с трудом.

— Мустафа-эфенди. — почтительно назвал имя своего спутника Шабан Кораман.

Мустафа — эфенди был высоким, выше Подифора Савельевича. Излишне жирен в силу возраста. Лоснились выбритые до синевы щеки и подбородок с вертикальной ложбинкой. Глаза ушли далеко внутрь под защиту нависших над ними густых и ухоженных бровей. Снизу глаза были окружены врожденными пигментированными пятнами. Нос был тонкий и прямой. Он заканчивался обихоженными усами (минимум раз в неделю, десятиминутный сеанс у личного парикмахера) и плотоядными губами. Мустафа-эфенди носил землистого цвета узкополую шляпу с перышком. Был мудр, расчетлив, отважен и пальто его с чернобурым воротником лежало на заботливых руках Шабана Корамана, а не на вешалке. Вид Мустафы-эфенди как нельзя точно подходил к словам плаката у железнодорожных полосатых и опасных переездов. «Не торопись. Поезд мгновенно остановиться не может». Мустафа-эфенди сел на кончик стула, подогнул под себя остроносые с бежевыми боковыми вставками туфли. Приготовился к прыжку. Шабан Кораман положил хозяйское пальто на колени, так чтобы драгоценный воротник безопасно свисал, не касаясь пола. Чулюкин по-свойски грохнулся рядом с Рыбой. Ивана Никифоровича кануло вперед и назад. Звонков остался у двери. Сжатыми кулаками наполнил карманы. Вошла Изольда. Она принесла гигантскую, утомленную в духовке, печеную индейку. Поставила ее в центре богатого стола. Зачем-то индейка была прошита вдоль середины деревянными зубочистками с бумажными зонтиками. Изольда отошла от стола и встала, как часовой на посту, у солончакового растрескавшегося подоконника, где за занавеской она могла видеть рукастое алое. Были слышны взрывы ранних петард за окном на улице. Нетерпеливые голоса невыдержавших ожидания людей. Подифор Савельевич медлил. Что-то подсказывало ему. Спешить не стоит. Размеренно нужно было подходить к делу. Сановно. Издалека начал Подифор Савельевич.

— Да. — отрываясь от дум, Дудилов поднял свою ратную голову. 58-й размер фуражки.

— Ты, что и в правду турок? — спросил он у белоснежного Шабана.

— В Синопе родился. — отвечала живая реклама отбеливателя для стиральных машин.

— А русский откуда так хорошо знаешь?

— В Анталье долго живу.

Понимающе кивнул головой Подифор Савельевич.

— Это где-то под Курском. А это? — Подифор Савельевич сделал рукой круг вокруг своего лица. — Ты не обижайся, конечно, нас так в школе учили. Во Франции французы живут, в Германии немцы. В Африке негры, а в Турции черные.

Сам того не подозревая, Шабан в ответ процитировал древнего царя Соломона.

— Все проходит. Пройдет и это. — потом добавил.

— Не знаю. Отец, мама нормальные. Братья и сестры, как надо. А я говорят, генетический сбой. Тяжело быть белым.

Мустафа-эфенди негромко сказал что-то Шабану. Тот выслушал и также негромко ответил.

— Он что совсем ничего не понимает. — поинтересовался Подифор Савельевич.

— Наоборот. Мустафа-эфенди понимает все. Сказать ничего не может.

— Хороший у вас язык. На наш похож. С оттяжкой можно приложиться. Как это. Бен ютюйю тамир этирмен истийорум. — по слогам медленно произнес Подифор Савельевич.

Его поддержал Иван Никифорович.

— Боркун не кадер. Гюле-гюле. Сосисон.

Чулюкин не остался в долгу.

— Гечит капалы. Рафадан йумурта. Ийи актамлар.

Звонкову было что сказать.

— Мутлана. Дёрт кулаклык. Дондурма.

После столь содержательных реплик с мест взгляд Мустафы-эфенди оттаял. С лица Шабана Корамана не сходила улыбка. Можно было подумать, что Турция действительно находится где-то под Курском. Но что это?

— Давайте-ка — Подифор Савельевич приподнял первую попавшуюся бутылку. — За встречу.

Мустафа покачал головой. Шабан извинился.

— Нам нельзя.

Или в районе Казани, но однозначно, где-то неподалеку находилась Турция. Шабан Кораман осторожно осведомился у Подифора Савельевича.

— Может быть, мы приступим?

— Чего ж. Давай приступим. — Подифор Савельевич развел руками. Но посмотрев на Шабана, не сдержался. Привлекал его этот человек — фотографический негатив.

— Можно же, наверное, операцию сделать. Имею ввиду, чтобы не так выделяться.

— Зачем? — спросил Шабан. — Под паранджой и так не видно.

— Не понял. — Подифор Савельевич напрягся. Заметив это, Шабан никогда не бледневший при встрече с опасностью пояснил.

— Я фигурально выразился. Мне все равно, что обо мне подумают. Пожалуйста, это копии контракта. Можете ознакомиться.

— Зачем они мне. Я сразу вижу человек хороший. — отмахнулся Дудилов. — Иван Никифорович посмотри там.

Рыба вчитывался в расплывающиеся строчки томительно долго. Пропускал фразы и начинал сначала. Морщил нос, смешно фыркал и вытирал шею своим роскошным галстуком. Раскачивался, пока не бросил якорь на плече Чулюкина, а на последней странице контракта сложил губы трубочкой и произвел длинный нехороший звук, не принятый в светском обществе. Рыбу разнесло капитально. Тем не менее после того как он несколько раз проверил контракт на наличие водяных знаков и бесплодных поисков зажигалки, в которой он нуждался для того, чтобы убедиться, что в контракте нет никакой тайнописи, Рыба бросил утвердительно вниз свою лысеющую головушку. Челка хлестнула кончик носа, как нагайкой казацкой прогулялась.

— Все верно, Подифор Савельевич, без ошибок. Что удивительно по-турецки как по-русски пишут.

— Простите. — Шабан посмотрел контракт, переданный Рыбе. — Извините, пожалуйста. Вот перевод. Во время этих перетурбаций Мустафа-эфенди непрерывно постреливал глазами в сторону молчаливой Изольды и тихо приговаривал.

— Bardak yok, bayan yakchi.

— Бардак. — согласился с ним Подифор Савельевич. — А песни петь потом будем. Давайте деньги считать. Иван Никифорович, Иван Никифорович. Э-э-э. — убедившись в неадекватности своего помощника, Подифор Савельевич заметил — А еще работник умственного труда. Короче мы первый взнос — Дудилов толкнул ногой мешки под столом. — Доставили. Как договаривались.

Шабан и Мустафа обменялись соображениями на этот счет. Шабан повернулся к Подифору Савельевичу.

— После определения верности представленной суммы Мустафа-эфенди поставит свою подпись под контрактом.

— Это уж всенепременно. Без этого никак. Звон, вываливай добро, что ему без дела валяться.

Звонков поднял один из мешков тот, что на вид казался потяжелее. Подифор Савельевич придвинул к себе блюдо с индейкой. На это место Звон высыпал деньги.

— Палок зачем-то натыкала. — ворчал Дудилов, выламывая приглянувшуюся ему инкубаторскую преувеличенную ножку. С музыкальным хрустом оторвалась ножка от положенного ей места.

— Зачем палок натыкала, Изольдушка. — спросил набитым ртом Подифор Савельевич.

— Для красоты. Тебе не понять. — быстро ответила Изольда, не смотря на Дудилова. Ее заворожил вид огромной кучи денег в центре ее стола.

— Ясно. — Подифор Савельевич ткнул, что есть силы бедной ножкой индейки в ближайшую к нему пачку денег, оставив на верхней банкноте жирный след.

— Шабан. Шамань давай быстрей. Нельзя женщину волновать у нее от этого вся штукатурка на фасаде потрескается.

— Придурок. — кратко резюмировала Изольда.

Подифор Савельевич расхохотался. На глазах выступили слезы. Вместо платка Дудилов хотел приложить к заплаканным глазам покусанную ножку, но вовремя остановился. Судя по последним событиям, Подифор Савельевич как яркий представитель работников умственного труда недалеко ушел от своего помощника.

Поднялся Чулюкин. Он распахнул полы куртки и выложил на стол Соритекс для подсчета денег. Рядом положил машинку для их же проверки. При этом старался делать вид, что происходящее его мало интересует. Это заметил Звонков.

— Затанцевали ягодицы, майор? — ехидно спросил он. — Вот бы на все это штрафную квитанцию выписать. Это тебе не мои елки жучить. Эх, добраться бы мне до тебя.

Чулюкин как человек благоразумный выпад Звонкова проигнорировал. Великий пересчет начался. С некоторыми изменениями повторилась процедура, проведенная некогда у Гасана Гасановича. Шабан Кораман деньги считал и проверял. Мустафе-эфенди оставалась только насаживать на подсчитанные и проверенные пачки цветные резинки, что он делал с непередаваемым изяществом. Он одевал резинку на разведенные печным ухватом большой и указательный пальцы, заводил пачку в резинку, быстро вытаскивал пальцы, и скидывал пачку в холщовую инкассаторскую сумку, любезно предоставленную Чулюкиным. Денежный холмик уменьшался. Дудилов доел ножку и принялся за крылышко, смочив перед этим свое луженое горлышко чем-то очень крепким и добрым. Забытый Иван Никифорович несколько раз пытался привлечь к себе внимание. Он покидал плечо Чулюкина, вскидывался, осоловело смотрел перед собой. Дудилов ставил перед ним полную рюмку. Иван Никифорович выпивал и отправлялся назад в счастливое царство теней. Изольда не покидала своего места у алое, не смотря на неоднократные приглашения Дудилова и красноречивые взгляды Мустафы-эфенди в перерывах между резинками. Звонков вернулся к выходу из гостиной. Оттуда поглядывал на Чулюкина. Обдумывал планы мести. С первой частью взноса закончили, когда Иван Никифорович разразился, поднатужившись, забавным экспромтом. Он встрепенулся. Подифор Савельевич тут же сообразил рюмочку. Придвинул ее поближе и рядом положил ветчинный ломтик на кусочке подового хлебушка. Иван Никифорович отказываться не стал. Он бережно, опасаясь пролить, взялся за бутерброд. Взболтнул. Сделал характерный жест: короткий выдох в сторону. Запрокинулся, одним махом проглотил ветчину на хлебушке и занюхал ее рюмкой. В довершении всего он поднес кулаки с бледными костяшками к багровому лицу, сморщился и убито просипел.

— Могучая кучка.

Плечо Чулюкина уже ждало его.

Подифор Савельевич самодовольно запрокинул ногу за ногу и покачался на стуле.

— Звон. Давай следующий мешок.

Звонков высыпал деньги на стол. Дудилов не обращая внимания на, казалось бы, законченное дело отправился приставать к Изольде.

— Изольдочка, фея, что же ты грустишь одна. — кружил над Изольдой Подифор Савельевич черным вороном. Изольда, сложив руки крестом на груди, отрешенно смотрела в сторону, никак не проявляя интереса к настойчивым поползновениям Дудилова костлявой, сильной и вдребезги пьяной черной птицы. Подифор Савельевич пытался напугать ее своими растопыренными клешнями, сутулыми плечами и неуверенными несинхронными движениями в районе бедер.

— Давай, мамочка, потанцуем, красотулечка. Колышется дождь. Тра-ля-ля-ля.

Изольда вскрикнула. Дудилов смог подобраться к ее мягким безвольным частям. Он крепко обнял ее и попробовал приподнять.

— А-о-у — за прошедшие годы Изольда заметно потяжелела или Подифор Савельевич потерял былую хватку. Ему удалось немного приподнять Изольду, но на этом его потуги, ярко выраженные на пунцовом от усилий лице, закончились. Изольда сильно ударила его в грудь и Дудилов отпрянул. Но не затем, чтобы отступить, а для того, чтобы перегруппироваться и снова подкатиться к Изольде вкусной колбаской по Малой Спасской.

— Иди ты черт. — волновалась потрепанная в схватке Изольда и била в железную грудь. — Смотри, нерусский чего-то всполошился.

— Понятное дело. — не прислушивался к ней Дудилов. — Он, рассомаха, на тебя тоже глаз положил. На бабочку мою. Фигулю ему под усы, а не тебя, моя сладкая.

— Говорю тебе, ругается. — Изольда оттолкнула Дудилова.

— Что? Что такое? — Дудилов развернулся. Его немного занесло, но усилием воли ему удалось привести себя в состояние покоя. Мустафа-эфенди достаточно громко и непонятно для Дудилова высказывал свое негодование Шабану. Кораман пылко оправдывался. Дудилов перевел помутневшие глаза на Звонкова.

— Савельевич, говорят они. Вроде бы это кукла.

Шабан веером швырнул деньги на стол.

— Они фальшивые. За кого вы нас принимаете, господин Дудилов?

Мустафа-эфенди выставил в сторону Дудилова указательный палец и рубил им воздух, при этом ругался, попутно освобождаясь от умиротворяющих пожатий Шабана Корамана.

— Не пыжись, ты. — раздраженно сказал Подифор Савельевич и дал задание Звонкову. — Звон. Успокой его.

Звонков двинулся к Мустафе-эфенди. Тот моментально вскочил на ноги, схватив со стола какой-то предмет. Дремлющий Иван Никифорович с размаху шмякнулся на пружинистый диван. Чулюкин рванул с места, чтобы остановить назревавшую драку.

— Господа, господа. — Чулюкин встал между Звонковым и Мустафой-эфенди. Майор давно отвык от кровавых рефлексивных мясорубок, сотрясавших страну и город десяток лет назад. Для решения возникающих трений он использовал разум. Напрасно. Нельзя так делать в стране, где череп с костями на незнакомой двери, звучит как «Добро пожаловать», а железнодорожная колея намного шире чем где бы то ни было, где можно стоять в маршрутном такси, пить стеклоочиститель, и проглотить на слабо электрическую лампочку где размышлять о правильности первого шага, начинают тогда, когда пройдена добрая половина пути. Мустафа-эфенди как безопасная зажигалка, мог пылать яростью долго и ровно, без опасных последствий для окружающих. Особенно, если хранить его в сухом безопасном месте и беречь от детей. Хладнокровный Звонков поступил иначе. Внутренний священный огонь топил внешние ледяные покровы. Он обжигал Звонкова. Он поджаривал его также как и бока далеких предков посреди безмолвных снежных, еще не покоренных пустынь. Мустафа-эфенди мог сколь угодно много тратить свое пламя. Там, где он родился, всегда тепло и люди не знают истинной ценности такого огня. Звонков не мог поступить также. Он должен был направить скопившуюся энергию в нужное русло. К этому стоит добавить и горечь утраты. Неотомщенные елки стояли перед ним. Все сошлось в одном месте в одно время. Не слушая Чулюкина, он ударил майора под ложечку и без особого раздумья треснул Мустафу-эфенди прямо в лоб. Он мог бы сделать и больше, например открутить у Чулюкина руку или ногу, чтобы посмотреть, что там находится, но не успел. Сзади на него налетел Шабан Кораман. Генетический сбой прыгнул ему на шею и начал душить, но прежде со всей почтительностью развесил безопасно на плечики орехового стула хозяйское пальто. Звонков, отставной бригадир времен Мавроди и дележки Крыма, зарычал и попытался сбросить Шабана. С фронта на него наскочил быстро пришедший в себя Мустафа-эфенди. Не переставая ругаться, он колотил Звонкова по лицу, схваченной со стола фарфоровой перечницей.

— Подифор Савельевич, успокой ты их. — сложившись от боли к Дудилову брел Чулюкин. Одинокая благоразумная сосулька в горящем, подбирающемся ближе круге.

— Сейчас. Сейчас я их успокою. — Подифор Савельевич совершил обходной маневр. Через диван и мирно почивающего Ивана Никифорровича он рванул прямо в самую гущу свалки. Сражающиеся разделились на парочки. Звонков мотался из стороны в сторону, пытаясь наконец сбросить Шабана. Он мерно и доходчиво стучал Шабаном по стене. Хватка не ослабевала. Подифор Савельевич и Мустафа-эфенди сцепились в объятьях и попеременно выкорчевывали друг друга из земли, пытаясь поднять вверх. На безопасном отдалении вокруг битвы бродил пришедший в себя Чулюкин. Чуял падаль. Чего-то не хватало для полноты картины. Немного женского визга пришлось бы в самую пору, добавив недостающей пикантности. В этом ключе надежды на Изольду не было никакой. Она была не из таких. Скурпулезно подсчитывала Изольда убытки, предвкушая какой счет она выставит Дудилову за порушенный стол и разбитое блюдечко, а также за потерявшую товарный вид перечницу. Ситуацию неожиданно разрешил протяжный и настойчивый дверной звонок. Противоборствующие стороны замерли.

— Ты кого-то ждешь? — спросил Дудилов, выглядывая из-под локтя Мустафы-эфенди.

Изольда отрицательно покачала головой. Это становилось интересным.

— Тихо. Переждем. — Дудилов оторвался от Мустафы-эфенди. Шабан ослабил захват. Звонков тяжело вздохнул.

— Не успокаивается. Нужно, что — то делать, Подифор. — сказала Изольда.

— Сам знаю. — протрезвевший Подифор настойчиво искал решения.

— Так майор с Изольдой давайте в прихожую. Звон за дверь. Турки со мной за стол. Деньги убрать! Потом продолжим. За кого вы меня принимаете, я что лунь педальный вам фуфло втюхивать? — сказал пыхтя Подифор Савельевич, усаживаясь напротив Шабана.

— Можете сами проверить. Они все фальшивые. — не испугался Шабан.

— Проверим. Напугал. С Дудиловым такие разводки не пройдут. — Подифор Савельевич показал кулак Мустафу-эфенди, чтобы дошло. Драка грозила вспыхнуть вновь.

— Тихо вы. — громко прошептал Чулюкин. Они с Изольдой медленно пошли в прихожую мимо затаившегося Звонкова навстречу заливающемуся дверному звонку.

Глава 11

ЧЕЛОВЕК БЕЗ СУДЬБЫ

В темном и скрипучем кузове «Газели» с янтарным початком кукурузы на грязном борту, помимо Запеканкина и Сергуни, угадывалось кордиальное с мокротным захлестом дыхание Надежды, ближайшей помощницы Ягуара Петровича. Ехали они долго. Конечным пунктом был Фолюш. Окраинный городской район бивуачного типа, навечно вкопанный в землю бывших совхозных полей. Германский небескорыстный подарок. Первый приз за бег без оглядки. Надсадно урчал мотор, беспокоя покойную рабочую пыль в кузове. Надежде неприятна была пыль. От нее першило в горле. К тому же во вселенской жуткой черноте мерещилось присутствие именно волосатой и лапистой руки, поджидавшей где-то вдалеке и совсем рядом нужного случая. Холодный страх поднимался к сердцу.

— Эй, ребята. Вы там не уснули? — пробился Надин ожидающий голос сквозь шум машины.

— Нет. — дружно отвечали Сергуня и Запеканкин.

— Не бойтесь. Скоро приедем. — успокаивала Надежда, в том числе и себя. Они были последние. Всех остальных Дедов Морозов и Снегурочек развезли по нужным адресам при свете короткого, как поводок бойцовской собаки, декабрьского дня. За каждой парочкой было закреплено несколько домов и мешков с подарками. Если не лениться, то можно было управиться как раз до наступления Нового Года. Этим ребятам не повезло с этой точки зрения. Начнут они при самом благоприятном раскладе в восьмом часу, а заказов около пяти. «Дай бог к двум часам ночи управиться» — подумала Надежда и позавидовала. Она знала, что с ней будет после этой затягивающей суматохи. Наставник, ближайшая душа, соберет всех вместе. Поднимет кубок и отправит ее от себя к чужим паспортным близким, а сам останется с Любкой или Веркой. Они молодые. Им в порядке вещей нечаянное счастье. Не порадуются лишний раз. Не порадуются, а примут, как должное быть течение событий. Машина остановилась. Хлопнула дверца, и Ягуар Петрович открыл кузов. В синих гуашевых сумерках он был едва различим, пусть и на таком расстоянии. Могучая родная фигура в распахнутой набивной куртке. В горле Надежды сгустился горький комок. Не от пыли.

— Выбираемся, любезные. — сказал Ягуар Петрович и отстранился, давая дорогу. Сергуня, а за ней Запеканкин с двумя мешками высыпались на белесую не надежную дорогу. Подмораживало. После душного и скучного кузова особенно хорошо дышалось. У рта Ягуара Петровича висело облачко пара.

— Здесь адреса. На двух листах для каждого мешка. Смотрите не перепутайте. Тебе, сестра, даю. Верю, что справишься. Что еще. За напарником своим присматривай. Как бы чего не вытворил. Есть у него такая стихия, я отсюда чую. — строго взглянул Ягуар Петрович на Запеканкина. В ответ Петр, как ему показалось, лихо утер кафтанным обшлагом из рыбьего меха резиновую бульбочку нарумяненного носа. Накладная жесткая борода щекотала противно шею, на ушах болталась шапка с пришитым на скорый неряшливый стежок париком. Запеканкин был без посоха. Суковатую палку, овитую лентами, пожалел Ягуар Петрович. Исключительно в целях безопасности самого Запеканкина. «Зашибется еще где-нибудь, а ты отвечай. Ладно бы перед высшими силами, а если милиция прицепится. Рабочий контроль» — подумал Ягуар Петрович и посох не выдал. В противоположность наряд Снегурочки очень подошел Сергуне. Одна беда. Холодно было в бутафорском пальтишке разукрашенным приклеенными разводами блестящего дождика. Зябко.

— Мешки смотрите, не намыльте. Надежда, без мешков расчета не давать. Накрепко запомни.

— Запомнила, учитель.

— Хорошо. А то им только дай волю. — снова перевел Ягуар Петрович взор на Запеканкина и тут же отвел глаза. — Из собственных штанов и мыслей выдернут. Не заметишь. Повторяйте теперь за мной. Не филоньте.

Ягуар Петрович отбросил степенность и домовитость, застыв в иррациональном провидческом экстазе. Да чего ж много самых разных качеств умещалось на такой не большой территории. Уму непостижимо. Просто не человек, а подземный переход какой-то!

— Из праха рожденные в прах уйдем.

— Из праха рожденные, в прах уйдем.

— Все что имеем лишь путь.

— Имеем лишь путь.

— Не в наказанье и не на благо лишь волей Наивысшего предназначенный.

— … Предназначенный — повторяла влюбленно Надежда из кузова. Крепчал Ягуар Петрович. Небо собой застилал.

— Он великий и непогрешимый дал направление и пробил дороги.

— Дал… и пробил…

— Наделил разумом и чувствами. Вырвал из животного естества. Он грозен и великодушен. Он сама истина. Сама сущность. — Ягуар Петрович мало что не кричал. Волнами от него расходилась подавляющая энергия. Завороженные Сергуня и Запеканкин, не отрываясь, смотрели на него и повторяли, повторяли.

— Сама жизнь. Но идти нам.

— Но идти нам.

— Нам идти!

— Нам идти!

— Во веки веков. Аминь.

— Аминь. — выдохнули разом Сергуня и Запеканкин, и Надежда. Выдохнули и ослабли, изрядно потрепанные волей.

— Хорошо. — сказал Ягуар Петрович. У его рта вновь появилось, исчезнувшее было во время странной и непонятной молитвы волокнистое облачко.

— Надеюсь на тебя, сестра. — Ягуар Петрович посмотрел на Сергуню. — В тебе сила веками проверенная есть. Я вижу.

Просто так он это брякнул или действительно что-то увидел, объяснить было некому. Ягуар Петрович уехал. Петр пытался выяснить у Сергуни.

— О чем это он? Какая такая сила?

— Не знаю, Петя. — ответила Сергуня и добавила твердо, необсуждаемо.

— Пойдемте, Петя. Нам пора.

Повинуясь, Петр пошел за ней, так ничего и не поняв. Их выгрузили там, где от двухполосной неземной гладкости «олимпийки» уходила к полукружью мозаичной многоэтажки дорога, неважно прикрытая асфальтом грубого помола. Запеканкин для удобства обхватил мешки руками и прижал их к бордовому кафтану со средневековым ласковым на ощупь орнаментом. Экипировку для столь многочисленного священного воинства собирали по всему городу. Траченое молью одеяние для Запеканкина Ягуар Петрович выцарапал в гардеробной кунсткамере облтеатра. Некогда оно символизировало неправедную роскошь боярина-предателя в народно-патриотических пьесах. Иудушку с квашенным капустным листом в рыжей бороде, хищным носом и высокой, как печная труба, шапкой. Теперь кафтан условно должен был сойти за наряд Деда Мороза. Такая планида была у этого кафтана. Такой мактуб. Сергуня шагала быстро. Запеканкин с трудом, но поспевал за ней. На ходу они перебрасывались словами.

— А вот здесь я живу. — Запеканкин, чтобы показать свою притихшую избушку в мозаичном полукружье, перешел на приставной шаг. — Тут раньше все такие дома были. Свои. Потом.. — Запеканкин приостановился, чтобы локтем попробовать вернуть на место постоянно сползавший на глаза красный колпак, отороченный свалявшейся ватой. Ему это не удалось, и он бросился догонять Сергуню. Колпак болтался на голове в такт торопливым шагам, как маятник в напольных часах.

— Потом. — продолжил Запеканкин, когда нагнал Сергуню. — Потом, когда армия из Германии вернулась, всех сломали вокруг, чтобы дома построить. А нас почему то не сломали. Не знаю почему. Тогда очень легко было отдельную квартиру получить, но бабушка почему то не захотела. А папа везде бегал и ничего не набегал. Потом бабушка умерла и папа… Так нас и не сломали… — вздохнул Запеканкин.

— Что вы, Петя. Это же очень здорово иметь свой дом. — возразила Сергуня.

— Так ведь удобств никаких. — воскликнул Запеканкин. — и следить за ним. Это тяжело.

— И что же? Вы просто не понимаете, как вам повезло. Иметь собственный дом. Это же здорово.

— Так и Антон говорит.

— Вот видите. Вам просто повезло, Петя. У меня, например, никогда своего дома не было. Всегда я жила у кого-то и с кем-то.

— У Антона такая же проблема была. — неслышно проговорил Запеканкин.

Петя чуть не налетел на внезапно остановившуюся Сергуню.

— Мы должны где-то оставить один из мешков. — Сергуня поднесла к лицу листочки с адресами. — Петя, мы же можем оставить его у вас?

— Нам придется долго ходить?

— Да нет. — сказала Сергуня после того как присмотрелась к белеющей табличке над первым подъездом от дороги. — В седьмом номере всего четыре подарка это один подъезд. В восьмом всего один подарок.

— Тогда нам незачем ходить туда-сюда. К тому же Антон будет готовить праздничный стол, а он не любит когда ему мешают.

— Что же нам делать? — спросила Сергуня.

— Мы можем оставить мешок у Бомбибо. — загорелся Запеканкин.

— У кого? — удивилась Сергуня странному имени.

— Пойдемте. Это здесь. Мы оставим у него мешок. Спустимся и начнем подниматься по порядку.

Запеканкин взбежал по ступенькам и набрал несколько огненных цифр в окошечке навесного домофона. Откликнулись быстро. Такое было время. Запеканкин не успел ничего сказать, как домофон пьяно всхлипнул:

— Заходите. Ждем.

Запеканкин со своими мешками, похожий на завзятого любителя арбузов, повернулся к Сергуне.

— Пойдемте.

Гудящая кабина лифта с обожженными и размалеванными стенами привезла их на конечный этаж. Запеканкин не остановился на лестничной площадке.

— Пойдемте. Это выше.

К близкому и давящему прокопченному потолку были приклеены сигаретные окурки. Железная чердачная дверь не была заперта. Запеканкин и Сергуня вошли в довольно пространную и туманную комнату. Сергуня встала у изломанной в талии лестницы, ведущей на крышу. Под ногами шелестел мягкий и серенький песочек. Далеко в углу к толстым и приземистым колоннам был подвешен ячеистый дачный гамак. В нем возлежал разбросанный лохматый человек с портвейной бутылкой на груди. Он покачивал необутой грязноватой ногой со слезшими и не до конца обновившимися ногтями с желтой каймой. Здесь было тепло. Рядом с гамаком на неуклюже сколоченных козлах лежал обрубок асбестовой трубы, обмотанный раскаленной проволокой.

— Бомбибо. — позвал Запеканкин. — Бомбибо.

Человек не шевельнулся. Не потому что не услышал или был высокомерен. Ленность была основной причиной. Бомбибо был ленивей, чем постоявшее клубничное варенье на золотом ободке, склонившейся конфитюрницы.

— Можно мы оставим у тебя этот мешок? — спросил Запеканкин.

Сергуня подошла к самодеятельному обогревателю. Здесь было очень хорошо. Бомбибо наконец соизволил повернуть голову и посмотреть на гостей. Увиденное настолько поразило его, что он позволил себе разомкнуть неделями молчавшие уста. Для начала он размышляющее засопел, потом закашлялся и покачал, готовые выскользнуть слова, губами.

— Вы ошиблись. — сказал Бомбибо. — Вы не туда залетели. Вам надо ниже. Здесь высоко и пусто. Вы никому не нужны здесь.

— Бомбибо, ты, что не узнаешь меня? — спросил Запеканкин.

— Это неправда. Я видел тебя и не раз. И ее. — Бомбибо произвел над собой усилие и поднял вверх руку, указывая на Сергуню. — Но это было давно. Когда я верил. Даже вам. Ты же Дед Мороз?

— Ну, конечно! — ответил Запеканкин и поспешил поправиться. — То есть, конечно, нет. Я Запеканкин Петя.

Запеканкин снял свой шатающийся колпак.

— Ну же, Бомбибо. Это я.

Бомбибо долго всматривался. Под набрякшими веками, наверное, были глаза. Желтоватые, как кайма на ногтях, и в красных прожилках.

— Это ты, художник? — спросил Бомбибо.

— Да. — Запеканкин радостно переглянулся с Сергуней. — Наконец-то узнал.

— Что тебя заставило подняться ко мне, художник?

— Это по работе, Бомбибо. — зачастил Запеканкин. — Мы через часик мешок заберем. Тихонько. Мы тебя не побеспокоим.

— Зачем вы здесь? — подала голос Сергуня. — Тут так одиноко.

— Меня слушали и все делали по-другому. Мир обманул меня и я обиделся. — честно ответил Бомбибо.

— Вы эгоист?

Такой бесхитростный и прямой вопрос заставил Бомбибо улыбнуться.

— Так меня еще никто не называл. Нет, милая девушка. Они справляются без меня.

— Но у вас же есть дети?

— Они выросли. Я ничему не могу научить их.

— Откуда вы знаете?

— Я видел. — отрезал Бомбибо. Он поднес ко рту бутылку. Выпил и сложил руки на груди, давая понять, что разговор закончен. Запеканкин аккуратно, но настойчиво потянул Сергуню за собой.

— Бомбибо очень обидчивый. — сказал Петя, когда они покинули чердак. — Но вы не бойтесь. Это он на вид такой страшный, на самом деле он очень… как это… Милосердный.

— А кто он? — спросила Сергуня.

— Не могу точно сказать. Он всегда здесь был. — Запеканкин задумался. — А вы знаете. Я вот сейчас подумал. Вы ему, наверное, понравились.

— Мне кажется совсем наоборот Петя. — не согласилась Сергуня.

— Правда, правда. — горячо доказывал Запеканкин. — Бомбибо ведь очень осторожный. Антон вон сколько раз к нему поднимался и ни разу не встретился. Один пустой гамак видел. Знаете. — Петя улыбнулся. — Он даже сказал, что Бомбибо этот как его… плод моего воображения. Представляете?

— По-моему он очень настояший. — ответила Сергуня.

— Вот и я говорю… Осторожный только.

Кабина лифта подпрыгнула и остановилась. Они вышли на втором этаже.

— Вы готовы, Петя? — спросила Сергуня.

— Боюсь, стихотворения забуду. — признался Запеканкин. — Я их столько выучил, что, кажется, ничего не помню.

— Я буду вам помогать. — пообещала Сергуня.

— Подождите немножко. — взмолился Запеканкин. — Может быть с другой квартиры начнем?

Сергуня мягко коснулась плеча Запеканкина.

— Эта или другая. Не важно, Петя. Давайте начнем.

— Хорошо. — скрепя сердце, согласился Запеканкин.

Их встретила женщина с фужером мартини в руках. Она была завернута в кровавое платье, скрепленное на неестественно поднятой груди отцветаюшей осенней розой с потерявшими крепость лепестками.

— А это вы? — вяло сказала она. — Проходите.

Запеканкин и Сергуня вошли в яркую прихожую с деревянной ручной работы резьбой на стенах. Необычно холодный прием несколько ошеломил их. Женщина отошла в глубь прихожей, предоставив Сергуне и запеканкину возможность полюбоваться собой.

Струящимися шелковыми потоками платье опускалось на меховые тапочки с вышитыми посеребренной нитью лукавыми смайликами. Когда женщина поднимала белоснежную холеную руку, чтобы поправить салонную отутюженную прическу, на ее тонком запястье искрились грани рубинов, вправленных в массивный этрусский браслет. Декоративная и болонистая леди по мышкой любого ходячего кошелька. Запеканкина она не взлюбила с первого мимолетного взгляда. Он посмел появиться в одном с ней обществе в том же цветовом решении одежды!

— Это вас, Гена, крысенок, прислал? — спрашивала она рассеяно, не испытывая ни малейшей потребности в ответах.

— Нет. Это Ягуар Петрович. — невпопад ответила Сергуня. — У нас подарок для Шарло Сидорова.

Запеканкин развязал мешок и достал верхний сверток, перекрещенный лазоревой лентой с бантиком. Стараниями Надежды подарки в мешке были сложены в соответствии с номерами адресов.

— Вот. — Запеканкин протянул сверток после неуместного старорусского поклона. Коробка с подарком стукнулась о пол. — Это вам… Пусть Новый Год и славный год взойдет на ваш порог. — начал Запеканкин читать подходящий стишок из Катехизиса, на ходу припоминая слова.

— И будет счастлив в этот год.

И белка, и сова, и зимородковый удод.

— Это не может быть. — в прихожей появился белобрысый омутный мальчик в белой рубашке и белых гольфиках.

— Чего не может быть, Шарло, крысенок? — спросила женщина.

— Удоды перелетные птицы и птенцов выхаживают весной и летом. — уверенно, со знанием дела, сказал мальчик.

— Нет. Все точно. Зимородковый удод. — повторил Запеканкин, увидев, что женщина смотрит на него с недоверием. — Так было написано. Я ничего не придумал.

— Где? — спросила женщина.

— В Катехизисе. — честно признался Запеканкин.

— А я прочитал в Википедии. В этом не может быть сомнений. Я сейчас погружен в орнитологию. — мальчик был видимо уязвлен сомнениями в его знаниях.

— Ах, Шарло, крысенок. — женщина приобняла мальчика. — Не спорь, пожалуйста. Не спорь.

— Я не спорю, мама. Я говорю то, что знаю. Этот дядя в мифологическом костюме совершает научную ошибку, приписывая удодам то, чего они и в мыслях не держали. Это явная попытка дискредитировать классификацию. Я не могу с этим мириться.

— Нет, вы видели? — со смешанным чувством обожания и отчаяния женщина повернулась к Сергуне. — А ему всего 9. Шарло, ты не можешь спорить с Библией. Ведь катехизис это что-то библейское?

— Приблизительно. — расплывчато ответила Сергуня. — В той стороне…

— Я так и думала. — обрадовалась женщина в кровавом платье. Наконец-то она смогла в чем-то переубедить сына. — Неужели для тебя это не авторитет, Шарло?

— Ты темна и имеешь право на авторитеты, мама. Я пока тоже… С Библией я знаком факультативно. Но будет время, доберусь и до нее. — пообещал мальчик.

— Шарло, ты… — женщина припала к фужеру со стеариновым мартини. — Крысенок.

— Итак, господа. — мальчик обратился к притихшим Сергуне и Запеканкину. — Насколько я понимаю, вы принесли мне подарок? Премного благодарен. — Шарло отобрал сверток у Запеканкина. — Не смею задерживать.

— Шарло, это не воспитанность.

— В чем дело, мама?

— Отблагодари их чем-нибудь.

— Давать деньги не педагогично. — откликнулся девятилетний мальчик. — Разве что-нибудь прочесть…

— М-м-м. — женщина оторвалась от своего мартини. — Замечательная идея. Только быстрее. Мы можем опоздать на прием. У него склонность к эпическому, гомеровскому стилю. — сказала женщина Сергуне.

— Никогда при мне не повторяй слова Рудницкого, мама. Этого хорейного ретрограда. — Шарло разворачивал сверток.

— Это он об учителе своем так. — с оттенком гордости заметила женщина.

— Именно о нем. Я не признаю ярлыков. Не подумайте ничего плохого, но я универсал. Хм… Отец в своем репертуаре… Балует.

Из бумажной коробки Шарло достал книжку-раскрашку и набор вьетнамских фломастеров с одеколонной заправкой.

— Подрезает мне крылья. Что не продуктивно. А я просил «Похвалу глупости» Эразма Роттердамского… Что же… Все мы в эпицентре этой вековой борьбы, где нет побежденных и проигравших. Лишь участники меняются местами.

Шарло с раскрашкой и фломастерами на мгновение исчез из прихожей. Вернулся он с кухонным табуретом. Его Шарло поставил посередине прихожей.

— Мама. Становись рядом с Дедом Морозом. Вы в одной цветовой гамме, а мое внимание не должно рассредотачиваться.

— Не может прожить без шпильки. — пробурчала женщина и встала недовольно рядом с красным кафтаном Запеканкина.

— Снегурочка, идите сюда. — позвал Шарло. — Аленушку на камне видели? Хорошо. Садитесь рядом. Не слишком углубляйтесь в себя. Оваций никто не отменял. Это вас тоже касается. — напомнил Шарло матери и Запеканкину.

Мальчик приподнял картошечный носик, выплывающий из нежных персиковых щечек, и произнес важно.

— Впечатление от экскурсии в лес… Плач по раздавленному муравью.

Шарло замолчал. После того как до зрителей дошло, и они захлопали, он вступил с маяковским размахом.

— Я — светильник его! Мне казалось! Я верил!

Мой ладан курится к вящей славе его. О, безумная слепота! — простонал, схватившись за голову Шарло, но быстро опомнился и завершил непререкаемо.

— Не в его, но в своих глазах я — убийца! Всех кого поглотила моя циклопическая пята. — Шарло изо всех сил топнул ногой по табурету и стал дожидаться заслуженных аплодисментов. Ждал он недолго.

— Благодарю. — не покидая табурета, произнес Шарло. — Надеюсь, этот небольшой отрезок высокой поэзии останется в ваших сердцах.

Шарло слез с табурета.

— Они свободны, мама.

Сергуня встала и подощла к Запеканкину. Шарло поочередно пожал руки Запеканкину, Сергуне и матери. Он не говорил «Благодарю за службу» и эти трое, не кричали, срывая легкие «Рады стараться вашбродь». Тем не менее складывалось впечатление, что это настроение витает в тишине залитой ярким светом прихожей.

— Вам, наверное, очень трудно с таким необыкновенным сыном. — спросила Сергуня, стоя на пороге. Запеканкин дожидался ее на лестнице.

— Трудно? Не знаю, как то не замечала. — ответила ей женщина с неразоженными глазами.

— Знаете, Петя. — сказала Сергуня, когда они начали подниматься. — Нам надо действовать более энергично. Мне кажется, у нас получается несколько кисло. Вы не находите?

— Что вы предлагаете? — спросил Запеканкин. — Мы действуем по инструкции.

— Давайте немного поменяем инструкцию. В этот раз я начну, а вы будете мне помогать. Станцую. Песенку спою. Как то маловато у нас праздника пока.

— Я согласен. Давайте попробуем. — отозвался Запеканкин.

В то время как Запеканкин и Сергуня обсуждали возникшие рабочие моменты, Егор Махоркин готовился покончить жизнь самоубийством. Многократно обдуманный план, он приводил в действие по частям. Прежде всего, в супермаркете «Дудиловка» в подарочном отделе Махоркин приобрел лакированную прямоугольную шкатулку с кнопкой на боковой грани. Его привлек не чертик в ковбойской одежде, выскакивающий из шкатулки после нажатия кнопки, а покатая крышка, которую отбрасывала назад мощная пружина. Егор расплатился за шкатулку и услугу Деда Мороза и Снегурочки. Они должны были принести ему шкатулку в новогоднюю ночь. В хозяйственном отделе Махоркин купил моток крепкой бельевой веревки, а в отделе спорттоваров гантелю со съемными дисками. Пуда на два железа. Намучился он с этой гантелей, пока волок ее домой, страшно. Егор поместил ее в «мечту оккупанта» рябую сумку с намертво приделанными ручками и английской булавкой, продетой в пластмассовый зиппер. Легендарной вещью была эта сумка. Она выдержала двух президентов, в пору своего рассвета возила замороженные блоки крабовых палочек из балтийского города Лиепая, а из Харбина кожаные и вонючие, как мужик после недельного запоя, жилетки с хилыми кнопками вместо пуговиц. На закате в нее бросили всего лишь гантелю, но и это она выдержала. Выстояла. И кто знает, что могло ожидать ее за поворотом? Егор Махоркин при всем уважении не обладал подобной выносливостью. Он пробовал нести сумку в руках. Его хватило только на то, чтобы вынести гантелю из магазина. На переполненном тротуаре его носило из стороны в сторону. Прохожие возмущались. Кто вербально, а кто и лягнуть от души сумел. Дело пошло полегче, когда Егор решил тащить сумку за собой. Но когда до дома оставались считанные метры, все же не уберегся. Егор мог обойти этот ледяной пригорок, но самонадеянно решил скатиться вниз, стоя на ногах. Гантеля обладала большей скоростью. Она ударила Егору точно под коленки. Махоркин со всего размаха грохнулся на лед. Ударься его затылок не о безопасный притоптанный снег, а возьми он чуть правее прямо на коварный булыжник, торчащий из земли, блестящий план можно было бы выбросить и все закончилось намного быстрее.

— Везет мне. — сказал Егор, поднимаясь и стряхивая с себя липкий снег. — Как утопленнику.

Жил Егор один, но в коммунальной квартире с неуловимыми арендными соседями. Махоркин встречал их на кухне и в иных местах общественного пользования. Они мелькали перед ним как картинки в слайдоскопе. Вот Семенова Татьяна. Сейчас живет и на рынке торгует батарейками. С короткими синими от каждодневной эпиляции ногами. В крошечной, точно не для ее телес, комбинации с тюрбаном на голове и в черных солнцезащитных очках (без них Махоркин ее и не видел ни разу) крадет из обшего холодильника его Махоркина дырчатый российский. Нагло, без ножа ломает, а Егор ни сном ни духом. Он просто мимо в уборную шел. Остановился посмотреть, что происходит. Карен Зубарян, учитель математики из Нагорного Карабаха, а раньше его брат Рубен физик, тоже грузчиком на мебельной фабрике работает. Они похожи были братья. Хотели семьи сюда перетащить. Но денег не хватало. Туда отправляли все, что зарабатывали и еще сверху. Как то получалось так, они же армяне. Хитрые жуки. Махрой дымили жутко из вощенных коричневых пачек. Где только доставали эту копеечную гадость? Не понятно. Так вот значит братья. Над горящей конфоркой склонились и картошку варят. Вместе с шелухой потом съедят, да еще и воду выпьют. Смеются потом своими белыми армянскими зубами. «Первое, второе и компот» — говорят. Хитрые жуки, и в этом все подчистую метут. Ватага разнополых, но одинаково розовощеких студентов. У этих вообще не душа, а вечно распахнутая форточка между сопроматом и римским правом. Пьют, жуют, зубрят, интимно общаются — все на продажу. Только стены ходуном ходят. Старик Артемьич — усохший и жилистый кукиш. Его перевезли к Егору хваткие парубки с плечами штангистов и скромными папочками из композитных материалов. Старик говорил, что раньше жил в центре. Один в трехкомнатной квартире. Пожалел одного с периферии. Взял к себе в дом, а тот его через некоторое время сюда услал. Артемьич не изменился. Как был жалостливым, так и остался. Сколько раз Егор у него стиральную машинку просил. Хорошая у Артемьича машинка была. Из прошлого, которое всегда двойное назначение имеет. Так и здесь. То ли это Вятка с двойным винтом и ручной выжималкой была, то ли ствол минометный. Кто его разберет, но гудела машинка здорово. Ни разу не дал ее Махоркину Артемьич. Жалел. Поставил машинку у себя в комнате и целыми днями сидел на ней. Боялся, что умыкнут, как квартиру. Не уберег. Умер, сидя на алюминиевой крышке, а не уберег. Этот с периферии пришел. Бритый и располагающий. Старика с крышки сковырнул, в колумбарий отправил, а машинку себе забрал.

Сказал, что на память, а по наетым щекам слезы в пятак величиной текли. Как тут не поверишь!

Притащив гантелю и веревку в свою холостяцкую комнату, Егор начал готовить механизм. Обесточил комнату и снял с потолка застойную тиарную люстру. Бережно, чтобы не повредить колышки-подвески, он положил люстру под стол в мятый банный тазик, оставшийся от прежних жильцов. К толстой жиле провода, торчащего из дырки в потолке, он прикрутил лебедочное колесико. Другое такое же колесико прибил к стене над лопнувшим косяком. Через колесики Егор пропустил веревку и, с усилием, но поднял вверх гантелю, поместив ее на место люстры. Свободный конец веревки Махоркин вывел через вбитый в пол и согнутый гвоздь. Дальше он перекинул веревку через треножник с оловянным блюдечком пепельницы и привязал веревку к ножке стула. Махоркин это сделал 29 декабря. Следующие два дня он провел, сидя на стуле, под качающейся тридцатидвух килограммовой наковальней. Расчет Егора был таким. Он ждет, когда ему принесут шкатулку. Входную дверь откроет Танька. Не выдержит она долго голосящего звонка. Откроет обязательно. Танька веселая теперь. Как раз после очередного аборта Федька ее бывший вернулся. Праздники вместе отмечать. Так что отопрет дверь. Никуда не денется. Значит, Егор получает шкатулку. Подносит ее к пьезозажигалке на краю пепельницы, жмет на кнопку. Крышку отбрасывает прямо на зажигалку, та должна дать огонек, который перекинется на кучку опилок в пепельнице. Получившийся костерок подожжет веревку, и Егор будет терпеливо ждать, когда на него обрушится смертельная болванка. План, разработанный Егором, был удивительно громоздким для простенького суицида. Вместо такого навороченного и запутанного процесса, для которого Егор выполнил подробный чертеж в краузевской ретуши, можно было просто распахнуть окно и на мгновение поверить в то, что ты птица. Можно было пройти к умывальнику на кухне и выпить ложку лимонного «Хелпа». «Одной бутылки достаточно, чтобы вымыть 800 приборов столовой посуды». Егор Махоркин пошел своим путем. Впрочем, так он делал всегда. Однажды, около года назад, Егор проснулся и ощутил бесконечную пропасть внутри. Он четко осознал, что в его расчерченной острым кохинором и подчищенной черствым хлебом (лучше стерки!) жизни совсем не осталось пространства для судьбы. Мистический рок. Таинственный фатум. Притухшие разноцветные внутренности перед ждущим строем и полотняные слепые накидки авгуров: ничего такого Егор не знал. Но должен был знать. У каждого была своя судьба. Каждый проклинал или благодарил ее. Тем утром Егор осознал свою ущербность и странность. В своей жизни он все и всегда решал сам. Его ошибки, его успехи были его и ничьими больше. Это открытие ужаснуло Махоркина, и он решил познать неведомое. Бросил жену и работу. Снял эту комнату и вверил себя судьбе. Он решил не делать ничего и терпеливо ждать, куда его вынесет неконтролируемым течением. Махоркин быстро убедился в порочности такой практики. Как он ни старался, что ни предпринимал, Махоркин не мог избавиться от себя. Никакого стечения обстоятельств. Это был его осознанный выбор. Упасть на дно. Разве не он сделал этот шаг? Неважно отдавал он себе отчет или нет. Это был его шаг. Егор не хотел умирать, но желание почувствовать то, к чему никогда не прикасался, было сильнее. У Махоркина не было револьвера, чтобы сыграть в «русскую рулетку», и он никогда бы ее не выбрал. У него была его гантеля со съемными дисками под потолком, и система, которая могла сработать в одном случае на миллион. Крышка, зажигалка, опилки в пепельнице — все это было настолько слабо в смысле эффективности результата, что полагаться Махоркин мог исключительно на удар судьбы. Этого он ожидал с нетерпением, а после, при любом раскладе, обрести утраченный покой. Егор жег восковые свечи, курил и потягивал растворимый напиток из жестяной канистры для автомобильного масла, созерцая мерцавшую в свечных отблесках пустую бутылку виски на пустой обезкниженной этажерке. Махоркин услышал ругань Таньки. Забористую. Мужицкую. Но через Таньку скоро прорезался мелодичный, добрый голосок, и Танька умолкла.

— В санях по небу мы летим…

Завершение песенки Егор не услышал. Она была смята нетерпеливым Танькиным объятием и сбивающимся громким шепотом. Вестники судьбы задерживались. Егор отчетливо представлял себе, что там сейчас происходит. Воспользовавшись случаем, (случаем!) Танька сует настойчиво растерянному Деду Морозу набор для бритья (крем, пенка и станок), доставшейся ей почти бесплатно в соседней палатке на ее рынке. Тащит Дедушку и упирающуюся Снегурочку в свою комнату, а там в тенях от набрякших малосильных электрических лампочек растеклось безвольно по креслу ее счастье. Жующее, сопящее и довольно отрыгивающее после каждой граненой махотки. Егор прислушался. За стеной слышались голоса. Егор ясно разбирал пронзительный Танькин смех и гудящий на холостых оборотах рокоток ее сожителя. Танька звучала громче. Хлопнула дверь и Танька вслед за своим голосом вылилась в их коммунальную тесную прихожую.

— Вам сюда, гаврики. — услышал Егор и через мгновение в его дверь забарабанили. Неинтеллигентно с неприглушенной наглостью треснувшей у фундамента цивилизации.

— Мархоткин. Ты идее, гусь лапчатый? Смотри, кого я тебя привела! Погляди, какие матрешки расписные. — Танька подтолкнула вперед притихших и растерянных Деда Мороза и Снегурочку. На непререкаемом народном танькином фоне эти двое выглядели чахлыми и бледными спирохетами. Танька, не глядя, нашарила выключатель, включила свет и многозначительно покрутила пальцем у виска, увидев чугунную гирю под потолком. Зачем то обругав Егора лишаистым упырем, Танька удалилась после того как на стене завибрировала стариннейшая репродукция из Огонька.

— Мне где-то расписаться надо? — спросил Егор. Во рту пересохло. Долгожданная судьба стояла перед ним.

— На лесной опушке малые зверушки… — не слушая его, затянул хлипкий Дед Мороз. Он характерно мелко топтался на месте и вдохновенно, прикрыв усталые глаза, голосил аккуратненьким козлиным тенорком.

— Скоро волк придет. Вами справит Новый Год. — закончил стихотворение Дед Мороз и неожиданно для Егора быстро зажмурился, как будто чего-то опасаясь.

Вежливая благодарность Егора была кратка, и он требовательно протянул вперед чуть вздрагивающую руку. Прежде чем отдать Егору обернутый упаковочной вощеной бумагой сверток, Снегурочка несмело спросила:

— Может быть, в салочки поиграем?

— Зачем? — спросил Егор.

— Какой-то вы грустный. Уходите и не обернетесь даже. — проговорила Снегурочка и робко посмотрела на него. Оставшись один, Егор громко выдохнул. Упаковочная бумага разворачивалась плохо или Егор слишком спешил. В конце концов судорожными движениями он разорвал неуступчивую бумагу. Были продолжительные молчание и тишина, а затем в овальные зеркала рассохшегося и скрипящего трюмо вошла недоуменная фигура Егора. К учащенно бьющейся груди Махоркин прижимал шелковую женскую тунику. С удивлением разглядывал Егор дар, принесенный ему судьбой. Он так долго ждал ее прихода, так долго чувствовал свою обделенность, что теперь, когда она наконец явилась к нему, он не нашел ничего лучшего, чем разрыдаться. С истерикой и грудным протяжным всхлипом. Совершенно по-бабьи разрыдался Егор Махоркин. Человек, нашедший свою судьбу.

Глава 12

НЕРАЗГАДАННЫЙ ПОДАРОК

И наступил Новый Год… Какой-то там от Рождества Христова Новый Год… Такой далекий от Рождества Христова Новый Год… Вздрогнула земля от звона бокалов и пришло время желаний. Ах, если бы человечество единым порывом… Все вместе и одно на всех желание… В такой час, который ни за что нельзя упустить. Если бы, если бы… Получившимся сгустком энергии мы могли бы до бела раскалить Луну или свергнуть с трона Макдональдс. Или… Или… Хм. До чего же сложно выбрать нужное желание, чтобы все почувствовали внутреннюю потребность исполнить его. Невозможно. Утопично. Комично, но тем и велик человек, что непредсказуем и всякая сказка когда-нибудь обернется былью. Когда-нибудь и бесповоротно. Пока же каждый с надеждой вглядывался в будущее и произносил про себя самое заветное. Счастья семье и друзьям. Здоровья и удачи. Тайоту Рав4 и моровую язву на соседей снизу. Разные были желания, как различны люди. Это правильно… Но, что стоит? Один раз и всего одно?.. Иван Никифорович был разбужен холодной и мокрой пощечиной. Не деликатно. Подифор Савельевич просто взял и плеснул в лицо Ивана Никифоровича из медного кувшина с изогнутой зеленоватой ручкой. Тяжкое испытание не для спящего, по уверениям Ивана Никифоровича, а всего лишь глубоко, до самого донышка, задумавшегося господина. На смену мощным вливаниям пришли обильные излияния. Развернуться, как следует, Ивану Никифоровичу не удалось. Подифор Савельевич пресек его объяснения решительно.

— Стихни ты, Рыба, такая! — Дудилов разрешил себе замахнуться кувшином на ослабевшего, стоящего на пороге вытрезвления, развинченного помощника.

— Как заеду промеж ушей, ребра не соберешь.

Иван Никифорович был изумлен таким поведением шефа. Лечебный мерзавчик резко затормозил и через две сплошные рванул обратно на льняную с пятнами скатерть. Подифор Савельевич продолжал тихо бушевать. Сдержанной яростью пылал, измеряя мерными шагами площадь гостиной Изольды.

— Кто же осмелился? — думал вслух Дудилов. — Для кого топор готовить? Гляди, Рыба, если плавники твои здесь шевелятся. Жабры на шее вырежу и в плаванье пущу. Кто же посмел? Что это такое? Что они себе выдумали? Ослабел Дудилов? Рвать можно по кусочкам, а он не шелохнется! Не пикнет! Ну, поглядим, поглядим, ёц-тоц-первертоц, чье жало первым затупится.

— Я наверное, что-то пропустил? — скромно заметил Иван Никифорович. Ему не сиделось на месте. Он осторожно подсучивал ногами. Не изящно сказано? Зато верно. Не выдержано? А как тут выдержать, если, правда, что человеческое тело на 90 % состоит из воды, то у Ивана Никифоровича этого добра имелось процентов 120. Не меньше. Излишки нужно было куда-то девать. Причем срочно.

— Можно я выйду? — попросился Иван Никифорович у Подифора Савельевича.

— Куда? — рявкнул Подифор Савельевич.

— Надо мне. — застеснялся в присутствии Изольды деликатный Рыба. — Я мигом.

— Хоть боингом. Через минуту назад. Звон проследи за ним.

— Что за недоверие, Подифор Савельевич, я решительно не понимаю. — решил взбрыкнуть Иван Никифорович. — Если я что-то пропустил, то не со зла поверьте.

— Ты еще здесь? — удивился Подифор Савельевич. — Сейчас последнее упустишь, если не поторопишься.

Упрашивать Рыбу не пришлось. Придерживая, голову так, словно, боялся расплескать временно закрытый на переучет мозг, пытаясь выдержать церемониальный шаг, Рыба поспешил в уборную. Звонков вышел за ним. Многое прошло мимо внимания Ивана Никифоровича. Чудесное, по-иному не скажешь, явление мешка, набитого деньгами вызвало общее замешательство. Вначале не выдержали нервы у Деда Мороза, принесшего столь необычный подарок.

— Шел я лесом, шел я бором

Буераком, косогором.

Шел порадовать я вас

И подарок вам припас.

— Складно проречитативил Дедушка, развязал мешок и испуганно попятился назад прямо в растрескавшийся подоконник, прямиком в рукастое алоэ! Горшок с растением качнулся и нехотя, но целенаправленно, как доходы населения, полетел вниз. Изольда в это время находилась на кухне. Вдруг, совершенно внезапно ее что-то кольнуло. Достоверно установить не удалось, что же это было. Обилие пареного-жареного, ударившего в печень или же не подвластное разуму, но не Академии Наук, проявление сверхестественного. Что бы это ни было и как бы оно не называлось, это заставило Изольду мчаться, бегом бежать, в гостиную. Она успела к тому, чтобы испуганно ойкнуть и обмякнуть, увидев, как в расколотых черепках и мазком черноземе, ковыряется торопливо Дед Мороз. Великоватый кафтан с вывернутым наружу дырявым карманом насыпал снежную дугу на пол. Меховая шапка вместе с париком была сдвинута на затылок, открыв слипнувшиеся черные космы. Дедушка был очень озабочен. Судя по всему, он что-то искал. Забыв про комплекцию вагоновожатой и лелеемую невозмутимость, видя такое, Изольда свершила грандиозный прыжок. Она прыгнула, не разбегаясь. Опасно выставив вперед коленку. Изольда не была знакома с творчеством таких видных представителей данного способа преодоления пространства как мистер Андерс, Нео и неблагозвучный, но добрейший Морфеус, тем не менее, она проделала все абсолютно также. Находясь в воздухе, после того как она поколебала своей налаченной с заколками-пчелками прической сияющий тюльпан электрического светильника, Изольда на мгновение зависла в высшей точке своего полета у потолка. Отсюда она оценила ситуацию. Приземлившись, она, не мешкая, оттолкнула Деда Мороза, схватила бесценную для нее коричневую коробочку, одновременно освобождая ее от остатков разбитого кашпо. Завладев сокровищем, смогла Изольда выпустить бурлящую исстрадавшуюся злость. Она возвышалась над хлипеньким Запеканкиным, как издевка судьбы над распластанной перед ней уверенностью в собственных силах. Досталось бы паяцу с плохо приклеенной бородой, если бы не его Снегурочка. Она приняла на себя основной удар.

— Не смейте его трогать. Вы не имеете права.

Изольдин крюк с левой достался девушке с прозрачными глазами но не сломил ее. Изольда не смогла совладать с чистотой этих глаз, и она отступила, не выдержала. Смогла пробурчать.

— Потом с вами разберусь. Кашпо мое так просто не проглотите. Подавитесь.

Скорее для публики, чем всерьез сказала. Увидев деньги, свалившиеся неизвестно откуда и так кстати, Подифор Савельевич сориентировался мгновенно. Он не стал выяснять природу их происхождения, в тот момент он об этом не думал. Пока турки, Звонков и Чулюкин следили с любопытством за спортивными подвигами Изольды и последовавшим за тем объяснением между ней и по-настоящему, после всего происшедшего, сказочной парочкой, Дудилов выудил банкноту из первой попавшейся пачки. На ощупь она была сделана как надо. Шероховатый Франклин, черточки, цветные разводы и God we trust! Дудилов почувствовал приближение куража. Он попытался начертать на поджатых губах искреннюю улыбку.

— Что? Повелись, коники? — Подифор Савельевич водрузил принесенный Дедом Морозом мешок на стол. — Ловите. С Новым Годом, чтоб вы подавились. С Новым Счастьем. — сказав это, он сел.

— Звон. Дай сигарету.

Растрепанный Мустафа-эфенди недоверчиво приблизился к столу. Его клубный пиджак теперь не застегивался. Дудилов с мясом выдрал пуговицы, но пальто, стараниями Шабана Корамана, сохранилось и это давало надежду сохранить лицо, невзирая на общий вид мельчайшего уличного хулигана. Мустафа-эфенди осторожно засунул по локоть руку в мешок, вытащил ее и стряхнул воображаемые капли. После недолгого, но страстного с анатолийским жаром обсуждения, Шабан Кораман хрустнул своими костяшками.

— Что же, господин Дудилов. Может быть ваша шутка. Начавшаяся столь неудачно, будет иметь хорошее завершение.

— Не сомневайтесь.

Дудило размял сигарету и затянулся, готовясь давить немедленный кашель. Курить Подифор Савельевич бросил давно. Звонков и Чулюкин склонились над столом с интересом, наблюдая, как порхают доллары в счетной машинке. С каждой проверенной пачкой лица турок вытягивались все больше. Складывалось впечатление, что они были недовольны тем, что деньги оказались настоящими. Несколько раз Запеканкин и Сергуня порывались уйти. По приказу Дудилова их не пускал Звонков. Когда последние 10000 были окольцованы тугой резинкой, Дудилов спросил.

— Есть вопросы?

— Нет. — медленно произнес Шабан Кораман. Он был ошарашен. Он явно рассчитывал на иной сценарий.

— Здесь ровно 400 тысяч.

— Претензий никаких?

— Никаких… претензий.

Мустафа-эфенди озабоченно залопотал.

— Значит, мы можем подписывать контракт? — надавил Подифор Савельевич.

— Совершенно верно.

— Отлично. — разогнулся Чулюкин. — Однако, ты хват, Савельевич. — хлопнул он Дудилова по плечу. — Зачем накрутил то так?

Дудилов посмотрел на Чулюкина. Пытался добиться хитрых лучиков во взгляде и ловких морщинок в прищуре. Внутри же был на взводе. Кто? Кто?!

— Такая ночь сегодня, майор. Нужно было такую ночь как-то отметить.

— Тебе это удалось, старина. — с нервным смешком ответил Чулюкин. Он обратился к до сих пор не осознавшим всех масштабов произошедщего туркам.

— Господа. Если все цыпаньки, а как ваш сопровождающий я это удостоверяю, есть предложение. Навести последние штришки и разлететься в разные географические точки, не оставив адресов для общей пользы?

— Мы тоже пойдем. Нам еще работать. — сказала Снегурочка и крепко схватила за руку своего непутевого Дедушку.

— Идите. Пусти их Звон. — в горячке Дудилов не осознал, сколь ценных свидетелей он лишился. Он поспешил их отпустить. Расписавшись широко на всех страницах контракта, турки вместе с мешками и донельзя довольным Чулюкиным покинули жилище Изольды вежливо, но твердо отклонив предложение Дудилова остаться и посидеть по-человечески. Шабан и Мустафа-эфенди были мрачны. Странно. Подифор Савельевич не обратил на это внимания. Так развивались события, молчаливым свидетелем которых, не осознавая того, стал Иван Никифорович Рыба.

— Кто же это мог быть? — спрашивал себя Дудилов.

— Зачем тебе это, Подифор. — Изольда успела убрать погибшее растение и говорила убедительно со знанием дела.

— Успокойся ты. Ведь все хорошо закончилось.

— Зачем! — вызверился на нее Подифор Савельевич. Он едва не сорвался, едва не признался, что сам ни черта не понимает. Откуда нарисовался этот Дед Мороз? Что происходит?

— По-твоему с Дудиловым можно так поступать? За кого они меня держат?… Да? — раздраженно сказал Подифор Савельевич в трубку мобильного телефона. — Дудилов. Дальше что? Кто это говорит? Что? Где? Понятно. Кто это? Але. Але. — на всякий случай Подифор Савельевич дунул в трубку. Не помогло. Разговор был закончен.

— Звон. Рыба. — призвал своих помощников Дудилов. Они не успели войти в гостиную. — Поехали быстрей!

Ни Иван Никифорович, ни Звонков пререкаться не решились. Одеваясь на ходу, они выскочили вслед за Дудиловым. Поспешно закрыв за гостями дверь, Изольда вернулась в комнату. Она была убеждена, что все на месте, но проверить все же, следовало. Надавив рычажок, она открыла коробочку. В бархатной подушечке, переливаясь гранями, сидела опаловая шишечка старинного кольца. Внешний вид его был несколько подпорчен. Камень был немного стесан с одной стороны и посечен еле уловимыми шрамами. Это нисколько не огорчило Изольду. Она поспешно закрыла коробочку, боясь, что блеск кольца привлечет чье-то нехорошее внимание и довольно прижала ее к груди…

Альберт ждал Павла. Вместе с боем курантов он ускользнул от Серафимы, сославшись на то, что необходимо проверить машину. Мало ли чего с ней может произойти в такую ночь. Сказал, что на минутку. Хотел идти Михей, но Альберту удалось настоять на своем. Да. Виолончели, к ужасу Альберта, встречали Новый Год вместе с ним и Серафимой. Рада испекла огромную пантафью. Не больше не меньше. Слопав порядочный кусок, Альберт так и не понял, что это такое. Мирча одел новые спортивные брюки с вышитым добродушным крокодильчиком и генеральскими лампасами. Нельзя сказать, опираясь на эти брюки, что Мирча, как человек молодой, был стабильным противником общественных устоев. В спортивках он выходил к столу осознанно. Считал, что иначе нельзя, что голубые штаны с малиновыми чапаевскими стрелами и кальсонными завязками у щикотолок прямо созданы для таких великосветских приемов. Можно воскликнуть негодующе: O Tempore O Mores! но погодите, на подходе была Колотун. Девочку Рада нарядила во все лучшее. Оранжево-черные гетры для занятий аэробикой были надеты на болотные со светоотражающей лайкрой колготки из секонхенда. На ногах девочки держались разношенные туфельки чужого размера. Низкие каблуки были подбиты набойками из автомобильной резины. Михея работа. На Колотун было длинное платье с высокой талией и низким, невестиным, декольте. На вырост. Рада сшила его из рулона кремового шевиота. Его как-то под утро принес Мирча. Рада не интересовалась его происхождением. Не трепала зря нервную систему. Вместо привычных жирных палок волосы Колотун были связаны колечками. Эти ржаные минские бублики были прикреплены к голове пластмассовыми прищепками в форме резных крылышек бабочки махаона. Голубой и желтой. Их Колотун совершенно случайно нашла на предыдущем месте работы. Вынужденная красота была у Колотун. Теперь можно кричать про времена и нравы, но девочку не троньте. Не сметь! Она здесь ни при чем. Альберт одиноко торчал на перекрестке у гарнизонного госпиталя — строения примечательного. Это был, пожалуй, единственный в мире дом-попрошайка. В майские погожие вечера, когда низко барражируют грузные жуки в душистом вареве сирени, окна госпиталя, а их было не мало на четырех этажах, открывались настежь. Из окон высовывались стриженные головы в черно-синих фланелевых пижамах. Госпитальный дом гомонил на разные голоса, гулом встречая мимо проходящих гражданских.

— Чувак, сигаретки не найдется?

— Девушка, телефончик оставьте. Смотрите, что у меня есть.

— Мужик, пивка не купишь? На деньги. Сам не могу, аппендицит вчера вырезали.

Подавали многоголосой попрошайке исправно. Место хорошее и образ верный. Солдатики больные, лишь бы не злоупотребляли. А это было…

Альберт замерзал, и на него оглядывались веселые, шумные компании, фланирующие вдоль опустевшей проезжей части к центру и обратно. Соблюдая маскировку, Альберт выскочил из дома, в чем был. Зимний сиверок с циклонными претензиями скрутил его порядочно. Как ни старался Альберт, натягивая манжеты рубашки на отмерзающие руки, ничего не помогало. Альберт побежал к машине. Он оставил ее напротив у неизвестной большеголовой птицы, которая расправив крылья, пыталась вырвать из земли гранитный столбик пьедестала. Оказавшись в машине, Альберт немедленно включил печку, не жалея аккумулятора. Павел обещал ему появиться, как только позволят обстоятельства. Шел второй час, а его все не было. Альберт начинал нервничать. Они заранее договорились обо всем. Но Павел не догадывался, что это будет не просто ночная поездка по праздничному городу. Альберт решил увезти мальчика с собой. Навсегда. Из города и от Ирмы. Увезти далеко, где Альберту будет хорошо. И Павлу, конечно, тоже. Средства позволяли. Альберт с удовлетворением посмотрел на красный мешок, лежащий на соседнем сиденье. Машина постепенно согревалась, и Альберт решил запустить мотор, чтобы не было никаких заминок. Он подхватит Павла на ходу, и они поедут очень быстро, не оставляя следов, не давая возможности одуматься.

— Почему же Павел не идет. — подумал Альберт несколько раздраженно. Он переместил мешок себе на колени. Его идея была превосходной. Он решил не отдавать Павла во время встречи с Ирмой в том ресторанчике, где он впервые узнал, что у него есть сын. Предложение Ирмы о подмене денег было как нельзя кстати. Финансовый вопрос решался сам собой, нужно было только подумать, где безопасно хранить такую сумму до поры до времени. Красный мешок с новогодними подарками, что могло быть лучше? К тому же, если он всегда находится под твоим непосредственным контролем. Альберт пометил драгоценный мешок своим любимым двенадцатым номером. Альберт любовно погладил мешок и не удержался. Хотел снова насладиться своей хитростью и изворотливостью. Он потянул за красный шнурок и мешок развязался. С замиранием сердца опустился в него Альберт. На его лице появилось дурашливое выражение полнейшего блаженства, которое, впрочем, сменилось озабоченностью, эскизно подчеркнувшей лоб и скулы. Из мешка ничего не понимающий Альберт вытащил черную лаковую шкатулку. Сбоку из гладкой стенки шкатулки выступала кнопка. Отложив шкатулку, Альберт ринулся в мешок. Он вытащил оттуда пластиковую куклу, набор кухонных ножей в деревянном футляре, красочный конструктор, буханку бородинского в подарочной обертке, механический рашпиль и набор фломастеров. Денег не было! В замешательстве Альберт схватил шкатулку и нечаянно нажал на кнопку. Крышка распахнулась и, противно смеясь, из нее выскочил хвостатый бесенок в ковбойской шляпе, проткнутой остренькими рожками, и широких кожаных штанах с бахромой. Бесенок покачивался на пружинке и откровенно насмехался над Альбертом. С гневом Альберт захлопнул крышку и надавил на нее. В этот момент громко застучали в окно. Альберт испуганно обернулся, и плутоватый бесенок оказался на свободе. На Альберта одновременно смотрели три лица. Трехголовое чудище пыталось добраться до Альберта, скребя и постукивая по лобовому стеклу и крыше. На гибкой компромиссной шее покачивалось мультикультурное припухшее лицо Ивана Никифоровича Рыбы. Звонков таращился беспощадно круглыми слюдяными бляшками и в центре… Бог мой! Погиб, Альберт. Погиб… читайте отходную. В центре виднелся квадратный рот и змеиный язык, облизывающий лиловые губы, а выше… О-о-о. Несчастье, беда бедная. Проголодавшиеся ужасные глаза его тестя. Подифора Савельевича Дудилова. Альберт закрыл глаза и вверил себя судьбе. Она была к нему беспощадна.

Качелями во дворе Запеканкина не пользовались давно. Через железную палку, установленную на сосновых неуклюже ошкуренных столбах, были переброшены страховочные канаты из амуниции Петиного отца. Раньше они знавали кряжи Эльбруса, теперь держали на себе не хрупкую человеческую жизнь, которую однажды все же отпустили, а мягкое и пухлое, как подушка из приданного купчихи, заднее сиденье автомобиля Победа. Проржавевший остов машины был накрыт брезентом и присыпан землей. Зимой отец заливал его водой, и получалась дьявольски скользкая ледовая горка. Сейчас ничего этого не было, и на засыпанном горбу выросла ива с поверхностными и, конечно, всеохватывающими корнями. Запеканкин и Сергуня сели на поролоновое сиденье. Рядом. Напряглись туристические канаты. В ненадежных пазах шевельнулась железная палка. Было тихо и небо без звезд было удивительно глубоким и умытым розоватой водицей.

— Вам, правда, не больно? — этот вопрос Запеканкин не уставал задавать всю дорогу, которую они проделали, выйдя из дома Изольды. Терпеливая Сергуня всегда отвечала отрицательно. Убедившись, что ее ответы минуют по широкой касательной уши того, кому они предназначались, Сергуня решила сменить тему и предложила немного посидеть, чтобы насладиться волнующей ночью. Запеканкин согласился мгновенно. Он сам хотел предложить что-либо подобное. Сергуня сделала это первой и отныне так будет всегда.

— Вам не холодно? — спросил Запеканкин.

— Немножко. — ответила Сергуня.

Запеканкин завозился в кафтане и достал из-под уехавшей набок бороды резиновую грелку — главный элемент боевого ААА-Ра. Ягуар Петрович, не в такой мелодраматический момент поминать это имя всуе, но все же Ягуар Петрович оказался монументально, несдвигаемо, прав. С другой стороны чего еще можно было ожидать от земного воплощения земных же надежд и желаний? ААА-Р помог. Если бы содержимое грелки оказалось в желудке того, кому оно предназначалось, Запеканкин, по меньшей мере, взорвался бы. Там был пинтовый кубок слезоточивого ядерного самогона. Его поднесла на блюдечке Запеканкину шаркающая старушка с ортопедической палочкой. О ней неожиданно вспомнил давно затерявшийся внук.

— Самый лучший. Похоронный.

Похоронный самогон отправился в грелку. Кроме этого в ААА-Ре находился многослойный коктейль без палочки и лимона от мамы Шарло, достаточно хмельного вина, шампанского, полбутылочки можейковской акриловой бырлятинки от Бом-би-бо и бурлящее красочное Юпи с живописными видами на Джони Уокер от Егора Махоркина. Как бы холодно не было Сергуне, пить такой раствор она отказалась.

— Спасибо, Петя. Я уже согрелась.

— Сергуня?

— Да, Петя.

— Сегодня Новый Год. Вы знаете. — сообщил Запеканкин невиданную весть. — Вот.

На раскрытой рукавичке Запеканкина Сергуня увидела коричневую коробочку.

— Что это, Петя?

— Это вам.

Расстеряха Запеканкин едва не лишился коричневой коробочки. Когда с пушечным громом упал тот горшок, Петя инстинктивно пощупал кафтан. Там ничего не было. Петр вывернул карман и обнаружил в нем дыру. К счастью, он довольно быстро отыскал футляр для колечка. Он лежал на полу поблизости от расколотого горшка. Петр успел подобрать его прежде чем на него с упреками налетела эта страшная дама. Последняя квартирка оказалась совсем особенной. Подарить столько денег.

— Какое оно красивое Петя. — рассматривала колечко Сергуня.

— Оденьте его, пожалуйста.

Сергуня стянула перчатку. Колечко пришлось ей впору. Что и говорить, оно было создано для нее. Элегантное, как будто прямиком из «Касабланки» Джона Кертиса, скромное, как обаяние довоенной польской паненки, вертящей парный фокстрот на краю пропасти и прекрасное, как настоящая верная любовь. Кольцо Янки. Кольцо, созданное Гасаном Гасановичем. Или самим Прусом?…

— Ой. — вспомнила Сергуня. — Петя, а у меня нет для вас подарка. Я забыла, глупая.

— Не надо. — отмахнулся Петр. — Вы мне уже сделали подарок.

— Какой же? — удивилась Сергуня.

Запеканкин отвернулся и пробормотал что-то в кудлатую бороду. Сергуня сумела расслышать. Он сказал.

— Это вы…

В этом месте, полагалась бы, расцветить скромную вязь повествования многозалповым красочным салютом. Достойное окончание для этой прозаической фантазии. «Они сидели тесно прижавшись друг к другу, яркие и крупноплановые своей любовью, а за ними по нищему и блеклому экрану бегало обезумевшее от страха стадо разноцветных тараканов, застигнутых на месте преступления в черной хозяйской кухне. Шаги приближаются. Секунда и хозяйская рука найдет выключатель. Следующая. Брызжет свет, и тараканы взрываются. Горячие уголья, все что от них осталось, согласованно разносит в разные стороны: звездочками и тому подобными тюльпанчиками». Действо было затеяно, чтобы в лишний раз оттенить симпатичных автору героев, и в который раз на примере разномастных «избяных зверей», убедить читателя в торжестве справедливости. Этого не будет. Вернее будет, но несколько иначе. Сцена с салютом планировалась изначально. Раскроемся больше. Она была написана. Чрез небывалое напряжение всех умственных сил, между прочим. Оставалось поместить ее в нужное место, чтобы вышла приличная и содержательная финита. Но вмешалась злая, не подвластная писательскому воображению, воля. Жизнь вторглась. Как удалось установить позднее, некто Некто — заведующий департаментом салютаций и окончательного кадастра израсходовал вверенные ему фонды нецелевым способом, и вместо тополиных пиротехнических зарядов, покрывавших город догорающим праздничным пухом в прежние годы, накупил на ломаный грошик китайской чепуховины. По бумагам все вывел верно, фонды положил себе в карман, а фейерверка город так и не увидел. Как и Сергуня с Запекакнкиным… Тревожно как, братцы… Во рту горечь свинцовая и под ложечкой засосало. Видно, совсем мир развинтился, если коррупция в сказку пробралась, помешала ее логическому овершию. Ну да, не привыкать. Будем как все вывертываться… Барашка в бумажке предлагать. Авось сойдет.

— Однако, бинго! — хлопнул в ладоши донельзя довольный Антон Фиалка. Он наблюдал за Сергуней и Запеканкиным через окно избушки Петра. Фиалка подошел к незатейливому, но добротно сервированному столу. Выпил быстро, по-доброму, на одном дыхании без допсредств.

— Классика… Как думаешь, Черчи?

Черчи положил свою усатую жирную мордочку на сложенные лапы и демонстративно заснул в своем аквариуме. Он не любил этого суетного человека, но тот нравился Петру. Черчи приходилось с этим мириться. Меж тем Фиалка не унимался. Он легко постучал по аквариумному стеклу:

— Эй, мизантроп. Черчи, будь милосерден. Не прошу многого, о насущном молю. Загнусь без аудитории…

Черчи глаза не открывал. Антон покачал аквариум. Постукиваясь о стенки, Черчи не сдавался. Он героически спал. Антон сдался, он вернул аквариум на место.

— Ты сам не понимаешь, чего лишился, купированные твои мозги! Молить потом будешь, не приму… Я с граммофоном побеседую, тебе же игнор во веки вечные.

Антон подхватил со стола все, что требуется, и переместился к массивной, как шкаф, ламповой радиоле «Гайдна». Антон установил красный флажок на магнитной равнине между Харьковым и Берлином. Радиола загудела разбуженным ульем, иногда потрескивая сухими разрядами, то ли соглашаясь, то ли противясь. Заговорил Антон после того как чокнулся с радиолой, выплескивая содержимое своего стакана.

— Для начала, родная. Давай… С новым Годом тебя… и так далее, если регламент позволит… Давай почеломкаемся, что ли?

Черчи удивленно приоткрыл один глаз. Нет, все верно. Антон Фиалка целовался с радиолой.

— Собственно, сказать имею… и это главное. Я доволен. Не знаю, что их ждет впереди. Каково им будет идти в обратную сторону таким… таким… ну, ты в курсе… Не ворчи, старуха. Переключу сейчас, будешь с чужих голосов петь. Цени, что дадено, трещалка.

Антон постучал по мутноватой, как из речного льда, крышке.

— Понимаешь меня…

Антон переусердствовал, и радиола замолчала. Антон поковырял штепселем розетку в краске и на плетеной мышиной косичке. «Гайдна» загудела и затрескала.

— Хорошо, — одобрительно сказал Антон. — Не могу, понимаешь, когда ответа нет. Костенею бесповоротно.

— Поэтому я здесь. — услышал Фиалка простуженный и хриплый голос. Нимало не удивившись и не оборачиваясь Фиалка заметил:

— Я всегда это знал. С такими мошенническими глазами как у тебя Черчи нельзя молчать. Однако, смотреть я на тебя не буду. Голос в собственной башке — это еще куда ни шло. Как минимум пофигительные порошки вместо ужина, как максимум — вознесение при или после жизни да свечки за 10 копеек в сердцах и вокруг твоей траурной фотографии. Вот и все, но говорящий кот это тебе не какое-то отклонение, это, мил дружок, ни больше не меньше, мина с зажженным фитилем под мирозданием. Так что и пытаться не буду.

— И все же я попросил бы тебя помочь мне — продолжил голос.

— Чем же я могу тебе помочь? — спросил Антон с язвительной усмешкой.

— Убеди меня в том, что я существую.

— Забавный ты, Фрик, Черчи. — с этими словами Антон оставил в покое радиолу и обернулся. Нервно вздрагивая, Черчи спал в своем аквариуме, а у теплой печки в неизвестно откуда взявшемся гамаке лежал неопрятный босой человек с большими и влажными глазами. Опережая вопрос Антона, он сказал:

— Прости, я ленивей любого справочного бюро, но ты так долго звал меня, что я не мог не прийти… У тебя спички есть?

Антон молча поднялся, протянул зажигалку и снова сел, не сводя глаз, со странного гостя. Человек вытащил из нагрудного кармана грязной фланелевой рубашки мятую пачку Парламента, долго копался, пока не остановил свой выбор на прилично длинном окурке. Закурил, блаженно выпуская клубы несвежего прогорклого дыма.

— Спрашивай. Ты что-то хотел спросить у меня.

— Почему ты такой? — невольно вырвалось у Антона. — То есть я хотел сказать. — Антон волновался так, словно, всю жизнь до этого момента он был Запеканкиным.

— Ты же такой и вдруг… На ладонь положи и другой прихлопни. Боже, что я несу. — сказал Антон и запнулся. — Черт!.. Ой. Совсем ничего не соображаю…

Человек показал желтые янтарные зубы. Он быстро почесал липкую и длинную шею и сказал:

— Можешь называть как угодно и окажешься правым. Вообще-то… человек плюнул себе на ладонь и затушил окурок. — Сейчас меня зовут Бомбибо, и можешь мне верить, это не самое худшее из того что я о себе слышал. Я вижу, ты огорчен?

— Я раздавлен. — какая-то важная струна лопнула внутри Антона и он ссутулился, и он набряк, погрузив голову глубоко в плечи.

— Правильно — подхватил вдруг Бомбибо — Ты же сам…

— Сам. — подтвердил Антон безутешно. — Сам.

— Так радуйся. Ты оказался прав.

— Но ведь так не должно быть. Ты же… И вдруг такое, а мы? Как же мы?

— Вы сильные.

— Но ты же должен что-то сделать? Так не может продолжаться. Ты что забыл о нас?

Теперь человек рассмеялся по-настоящему.

— Антон Фиалка. Антон Фиалка. Могучий ты человек. Вовсем могучий. Разве не понимаешь ты, что не могу я в одиночку. Ты можешь, я нет…

— Нет — решительно сказал Фиалка. — Так не должно продолжаться. Я решил. Жить будешь у меня. Конечно, не шик апартаменты, но перекантоваться можно.

— Зачем? — спросил человек.

— Что зачем?

— Кантоватся зачем?

— Ну в смысле жить.

— Жить? — переспросил человек. — Горячая вода и бельишко какое-никакое это конечно хорошо. Совсем вошки одолели — жалостливо добавил Бомбибо — Зачем только выдумывал кровопийц. Только все равно спрошу. Зачем?

Лишь теперь Антон осознал всю очевидную глупость своего предложения. Кому он предлагал въехать в свою квартиру, разделить тяготы совместного коммунального проживания: посещать ванну по утрам по очереди и санузел, кстати, тоже.

— Что же делать? Мы не можем так просто ждать.

— Именно это мы и будем заниматься. Понимаешь, Антон Фиалка.

— Это неправда. Любой может изменить мир, стоит только поверить.

— Ты можешь, а я не могу. Только мир может изменить меня.

— Что для этого нужно? — горячо спросил Фиалка.

— Просто ждать.

— Это может продлиться годами.

Человек снова улыбнулся.

— А по-твоему это длиться меньше? Нет, Антон Фиалка. Я много видел таких как ты. За многими шел по пятам, но не мог догнать. Потом понимал, что мне совсем в другую сторону. И я устал… Теперь буду ждать, когда они сами придут ко мне. Ты был последний к кому я пришел сам.

Content

Денис Блажиевич
НОВОГОДНИЙ РОМАН

Глава 1 АПЕЛЬСИНОВЫЙ ЗАЯЦ

Глава 2 ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава 3 СТРЕНОЖЕННЫЙ АРГАМАК

Глава 4 ПРЕМНОГО БЛАГОДАРЕН

Глава 5 СЕРГУНЯ-СЛЕЗИНКА

Глава 6 КОЛЬЦО ЯНКИ

Глава 7 ШКОЛА ДЕДОВ МОРОЗОВ

Глава 8 ТРИ СКЕЛЕТА В ОДНОМ ШКАФУ

Глава 9 ЯГУАР В КОГТЯХ ФИАЛКИ, ФИАЛКА В ПАСТИ ЯГУАРА

Глава 10 BAYLAR VE BAYAN

Глава 11 ЧЕЛОВЕК БЕЗ СУДЬБЫ

Глава 12 НЕРАЗГАДАННЫЙ ПОДАРОК