Наталья Вячеславовна Андреева

Гроzа

Роман

Автор благодарит свою группу поддержки ВКонтакте за яркие отзывы, которые вдохновляют на новые сюжеты и помогают в работе

* * *

А богатые-то что делают?.. У всех давно ворота… заперты, и собаки спущены… И не от воров они запираются, а чтобы люди не видали, как они своих домашних едят поедом да семью тиранят. И что слез льется за этими заборами, невидимых и неслышимых! И что… за этими замками разврату темного да пьянства!

Александр Островский «Гроза»

Больше всего на свете маленькая Катерина любила цветы и мамочку. Жила девочка, точно птичка на воле, в славном домике на городской окраине, откуда рукой было подать до кормилицы Волги. Это место недаром считалось в Калинове самым красивым. Здешняя знаменитость учитель Кулигин как-то в шутку, а может, и всерьез, назвал его ладонью Бога. Стоишь на высоком волжском берегу в предрассветной дымке, словно в райском облаке, а у твоих ног речные волны, как заботливые няньки, принимают в свои морщинистые руки младенчески пунцовое, разинувшее рот в первом своем крике солнце. А ты стоишь и смотришь, как оно взрослеет и крепнет, поднимаясь над водой, смеется или хмурится, ласкает землю или отворачивается с презрением, позволяя нещадно заливать ее дождям…

Да, много чего еще говорил учитель математики Кулигин. Только мало кто его в Калинове слушал, чокнутого-то. И как потом оказалось, зря.

Катеринино детство было безоблачным и счастливым, вплоть до той роковой грозы. Встанет Катерина поутру – и на ключ. Так мама ее приучила: в ключевой воде вся женская красота таится, лучше всяких кремов, даже самых дорогих. «Будешь каждый день на роднике умываться, Катерина, и вырастешь такой красавицей, что всякий тебе вслед обернется», – говаривала мама. И совет ее оказался верным.

А цветов в их доме было видимо-невидимо! И в комнатах, и в палисаднике, и даже у калитки. Катерина их так любила, что, опережая маму, сама поливала, хотя для слабых детских рук лейка была еще тяжела. Но Катерина никогда на трудности не жаловалась, такой уж у нее был характер. Она могла и десять раз подряд на родник сходить, лишь бы ее любимые цветочки не завяли.

Нет, маму она, конечно, любила больше, потому что мамочка была такая ласковая, и наряжала ее, Катерину, как куклу. Так и звала ее:

– Иди сюда, кукла ты моя.

И доставала из платяного шкафа отрезы: ситец, шифон, крепдешин, панбархат… Ткани радугой ложились на стол для раскройки, ожидая, пока над ним, как солнце, сверкнут портновские ножницы, чтобы сотворить чудо. Волшебство начиналось с того, что мама окунала в радугу Катерину, набрасывая на ее плечи отрезы и приговаривая:

– Этот тебе не к лицу, а этот для дам, не для девушек. Этот старит, этот полнит… А вот этот отрез крепдешина аккурат к твоим глазам, дочка! Они как майская трава, пока в силу не вошла и цвет еще не набрала, а не то русалочьи слезы. Зеленые, прозрачные. Тиной пахнут. Так что ты, Катька, не плачь, слышишь? Никогда не плачь.

И сама тайком вытирала слезы. Папы-то у Катерины не было. Калиновские кумушки все судили да гадали: и от кого Мельничи́ха родила такую красавицу-дочку? С огромными зелеными глазами, белоснежной кожей, с густыми волосами, отливающими медью. Не было в Калинове таких мужиков. Разве что в Москву Мельничиха съездила, женскую тоску разогнать. Вот и родила. Как в народе говорят: для себя.

Их фамилия была Мельниковы. Дом, в котором они жили, стоял на отшибе, когда-то давно здесь была не городская окраина, а хутор. И вроде как до революции на этом хуторе стояла мельница. Еще сохранилась старая плотина, правда, почти разрушилась, и заводь. В ней калиновцы давно уже не купались, но охотно удили рыбу. Правда, в заводи теперь было много коряг, и почти вся она затянулась ряской, а вода в ней казалась Катерине страшной, так она была черна. А вот мельницы нет, не уцелела. Даже следов ее не осталось. А может, и не было ее, мельницы-то? Мало ли, что в народе говорят? Калинов – город слухов. Вот и Катеринину маму прозвали Мельничихой, хотя муку она, как и все, покупала в магазине. Мельничиха прослыла в Калинове знатной портнихой, поэтому в их доме с самого утра толпился народ.

Но одним шитьем кого теперь заманишь? Как только в столицу, а потом и за границу потянулись караваны «челноков», магазины и прилавки Калиновского рынка стали ломиться от нарядов. Мельничиха ловко подгоняла все это китайско-турецкое барахло под кургузых и дородных местных дам, которые все, как одна, не отличались высоким ростом. Мелкий в Калинове был народец, и даже не понятно отчего. Поэтому швейная машинка в доме у Мельничихи не замолкала. Платили кто чем мог. Кто ворованным спиртом с ликеро-водочного завода, кто картошкой из своего огорода, кто услугой. Денег в Калинове ни у кого не было, кроме местной знати, а та к Мельничихе не пойдет. Хотя…

В городе упорно ходили слухи. Мол, Мельничиха знает, как угодить и богатым клиенткам. Перед кем кусок ткани раскинуть, еще той, советской, из старых запасов, когда натурального было больше, чем синтетики, а перед кем и карты. Катерина через щелочку в двери, открыв рот, смотрела, как проворно мелькают мамины полные руки. И веером ложатся на стол уже не отрезы ткани, а короли, дамы, валеты… Хотя Катерину в такие моменты из комнаты выставляли. Это было тайное.

В провинциальном городке Калинове гадалкам верили. И к знахаркам ходили чаще, чем в городскую поликлинику. А картам верили даже больше, чем прогнозу погоды. Поэтому Мельничиха не бедствовала, единственную дочку баловала, одевала, как куклу, закармливала конфетами. А слезы были все от той же женской тоски. С женихами в Калинове было туго, вечером по набережной гуляли почти одни девчонки, они же на дискотеках подпирали стену.

Сегодня у мамы была клиентка. Та самая, из богатых. Поэтому Катерине строго-настрого наказали вести себя тише воды, ниже травы, да и маме было не до нее. Занята.

Клиентка была красивая, статная, и хоть ростом невысока, но под ее властным взглядом все невольно пригибались. Вот и на Катерину сверкнула глазами, словно пронзила, и девочке стало вдруг так страшно. Словно этот взгляд навеки связал Катерину и страшную женщину, как пришил их друг к другу. Хотя, в чем был этот страх, шестилетняя девочка не смогла бы объяснить.

Она просто что-то почувствовала…

«Быть нам вместе, быть нам вместе, быть нам вместе…» Хотя что могла понимать шестилетняя малышка?

Но поддавшись этому чувству, Катерина подглядывать в щелочку не стала, а против обыкновения убежала из дома. Девочке давно уже хотелось прогуляться к заводи, поискать там ландыши. Хотя мама сказала: рано еще, не зацвели. Там, в лесочке у заводи, еще только снег сошел, хотя на дворе уже май. Но весна в этом году была поздней.

Сразу за калиткой на Катерину налетел ветер, небо нахмурилось, сирень, которой здесь были целые заросли, тревожно замахала ветками, словно руками: что ты, девочка, что ты! Не ходи никуда! Не ходи!!! Но ландыши… Катерина соскучилась по их тонкому аромату, от которого ее комнатка наполнялась грезами. «Вот когда я стану совсем-совсем большая, у меня, как у Дюймовочки в конце любимой сказки, тоже будут крылышки, и я встречу своего принца, похожего на эльфа». И Катерина решилась.

Черные тучи собирались над Калиновом с самого утра, мама с клиенткой, перед тем как закрыть в переднюю дверь, тревожно переглядываясь, говорили, что гроза будет. Первая весенняя гроза. И, похоже, сильная. Мама, как всегда, погасила лампадку перед висящей в углу иконой. Гадание – грех. В Калинове и так уже про Мельничиху гуляют нехорошие слухи.

Как только дверь закрылась, о девочке позабыли.

Грозы Катерина не боялась. Она ничего не боялась, ведь она – кукла, любимая мамина дочка. И она отважно направилась к заводи.

Ветер сегодня был такой сильный! Платок с головы так и рвал, да еще настырно задирал подол яркого Катерининого платья. Платье сшила, конечно, мама. Но Катерина, как взрослая, важно прижимала к груди плетеную корзиночку и упрямо шагала к заводи. Она ведь шла за любимыми ландышами!

Что это? Вроде бы гром. А тучи до Калинова еще не добрались. И дождя пока нет. Но гром уже слышно. Его раскаты доносились издалека, со стороны дороги. Оттуда же надвигалась на город огромная черная туча. Но Катерина отважно направилась прямо к заводи…

…– Что, опять?!

Катерина очнулась и не сразу поняла: где она? Внутри все горело, и сама она горела. Лоб, щеки, шея, грудь, даже волосы были сухие, как порох… И в комнате разливался такой яркий свет, что Катерина какое-то время ничего не видела.

Но вскоре поняла: она сидит на кровати в полубессознательном состоянии, бледная, потная, ночная рубашка сползла с плеча. А рядом лежит муж и смотрит на нее с испугом. А свет этот из ее сна. Потому что она опять увидела высокое дерево, в которое ударила молния. Близко-близко, так что и саму Катерину опалило огнем.

– Господи… Опять этот сон… – простонала она. – Не могу больше, Тиша…

– Гроза, что ли, приснилась? – зевнул муж.

– Огонь… Как дерево горит, то самое. В которое молния тогда ударила. Так и стоит перед глазами огромный факел, до небес! И будто я в нем горю!

– Ты просто была тогда маленькой девочкой и сильно испугалась, – попытался утешить ее муж. – Ложись, Катя, спи. Ночь на дворе.

Уснешь тут! Она поежилась и натянула на плечи сползшую ночную рубашку. Теперь Катерину знобило.

– Мне кажется, Тиша, что я умру от грозы, – еле слышно сказала она. – Тогда не убило, убьет сейчас. Мама мне как-то карты раскинула. А больше не стала. Наотрез отказалась. Как попрошу погадать, она прямо в лице меняется. А тогда сказала только: бойся грозы, Катерина. Это твоя кара.

– Пристыдить бы ее надо, твою мамашу полубезумную! – разозлился муж. – А не то пригрозить. Засрала мозги девчонке! Вот послал бог тещу! Будь моя воля – я бы ее в дурке запер!

– Да ты что, Тиша! Сколько она меня по врачам водила, сколько денег потратила! Даже в Москву возила! Я ведь почти год после этого молчала! А потом еще пять лет заикалась, так меня тогда напугало. Мама все сбережения на мое леченье потратила.

– Да что толку? Все равно вон, ночами не спишь.

– А все мать твоя виновата. Свекровь, – тихо сказала Катерина. И с опаской покосилась на мужа.

Эту тему лучше не поднимать. Не упоминать Кабаниху. Ее не то что Тихон, сын, ее вон, весь город боится! Так и есть! Муж аж в лице изменился! Как же! Жена посмела критиковать саму Хозяйку!

– Ты мою мать не трогай! – взвился Тихон. Проснулся в нем таки Кабанов! Даже голос повысил, хотя Катерина с усмешкой думала иногда, что ее муж так и живет, пришибленный своим именем. Догадались же назвать! Тихон!

– Да что ж мне, и слова сказать нельзя? И так живу, словно в тюрьме. «Да, мама, хорошо, мама, чего хотите, мама?» Если бы ты знал, Тиша, как же мне тяжело ее так называть! Мама… – она передернулась. – Слово теплое, ласковое, а твоя мать – как из стали. Увидишь ее – и дрожь по коже. Словно игольницу проглотила. Мама! Ты помнишь, Тиша, какой был скандал наутро после нашей свадьбы? Когда я за столом обратилась к твоей матери: «Мария Игнатьевна, а мне какое полотенце можно взять, чтобы крошки смахнуть?» Как она на меня тогда наорала! «Зови меня мамой!» – Катерина нервно рассмеялась. – Об этом вроде как просят. А меня отчитали, как маленькую девочку. Нет, во всем, что с нами происходит, виновата твоя мать. И в той давней истории тоже. Когда меня чуть грозой не убило.

– Она-то тут при чем? – вяло огрызнулся Тихон. Запал у мужа быстро проходил.

– Так ведь это она пришла к нам в то утро! Погадать ей, видишь ли, захотелось!

– А твоя от денег-то не отказалась.

– Да будь они прокляты, деньги ваши, кабановские!

– Но-но… – Тихон невольно поежился. Когда жена проклинает, у нее лицо меняется. И глаза горят, словно огоньки на болоте. Есть в Катерине та же чертовщинка, что и в матери ее, Мельничихе. Ведьмы они обе, как в Калинове говорят. – У меня, между прочим, в тот день отец пропал, если помнишь, – пошел на мировую Тихон. – Мно-ого чего случилось в тот день в Калинове, до сих пор расхлебываем.

– Да, помню, – коротко кивнула она. – Ту грозу в городе не забудут. Пока другая такая же не случится, – и Катерина невольно поежилась.

– Как сейчас помню тот день, – оживился вдруг Тихон. – Был я тогда десятилетним пацаном. С самого утра над городом стали собираться тучи. Отец был какой-то мрачный, да и мать не в себе. За завтраком поругались. Он сказал: «ну, я пошел», – вроде как попрощался. Голос у него такой был, странный. Как только за отцом дверь закрылась – мать меня в охапку и к бабке Насте. А та спрашивает: «Когда вернешься-то, Маша?» Мать посмотрела на нее, тоже странно, и говорит: «Ничего не знаю, мама, сегодня судьба моя решится. Может, я в другой город уеду. А Тиша пока у вас останется». Я давай реветь. Как это я буду без мамки с папкой? А бабушка меня утешать – конфет надавала, колы налила. Мать увидела, что я затих, расплакалась и ушла.

– Но ведь она же вернулась!

– Вернулась, – усмехнулся Тихон. – Только чужая. Словно умерло в ней что-то. В тот же год Варька родилась. Сестра моя. Выходит, что моя мать к Мельничихе беременная уже ходила. Вот странность! Не к врачу пошла, как узнала, что на сносях, а к гадалке! Скажи ты мне: зачем? Что она хотела узнать?

– Ты ведь помнишь, что потом случилось, – тихо сказала Катерина.

– Да, помню, – Тихон откинулся на подушку. – Наш Калинов во все криминальные сводки попал. Кто о нем слышал до того страшного дня? Да никто. А тут: убийство, ограбление банка, гроза эта ужасная. В мае-то месяце молния дерево подожгла! Когда такое было? Да еще отец пропал. Мать потом к следователю затаскали.

– Как думаешь, Мария Игнатьевна знает, где твой отец?

– Все говорят, что да. Не без ее участия все это случилось. Но мать моя – кремень! Недаром же ее Кабанихой прозвали. Весь город в кулаке зажала.

– А ты что думаешь? Она тебе ничего не рассказывала?

– Что ты пристала? – рассердился муж. – Девятнадцать лет прошло! Я-то уж точно ни при чем.

– Но, Тиша… – робко сказала Катерина. – Откуда же у вас такие деньги?

– Ты хочешь сказать, те самые? – усмехнулся муж. – Но тогда отец должен быть жив.

– Ведь свекровь замуж так и не вышла, – задумчиво сказала Катерина. – Не старая еще, красивая, богатая. Может, она знает, что не вдова?

– Это ты Кулигину об этом расскажи, – рассмеялся вдруг Тихон. – Совсем старик помешался. То носился со своей гипотезой Кука. Докажу, мол, и миллион долларов получу. Весь город над ним потешался. А теперь Лев Гаврилович публично заявил, прогуливаясь по набережной, что, пытаясь доказать теорию Кука, постиг суть логики. И любая загадка ему теперь нипочем. А я возьми да и ляпни: тогда скажи, Кулигин, где мой папка? Он и закусился. Я уж и сам не рад, что завел старика. Корпел бы он над своими книжками, глядишь, и доказал бы эту чертову гипотезу. Перельман-то вон, доказал!

– Он отказался от миллиона долларов.

– Кулигин сказал, что возьмет, – Тихон совсем развеселился. – Не для себя, а для людей возьмет. У него большие планы, как наш город обустроить. Фонтан, говорит, на площади построю. Да зачем нам в Калинове фонтан? Ладно, давай, Катя, спать, – он зевнул. – Я вижу, ты успокоилась.

Она вздохнула, легла и прижалась к мужу. Хоть ночи ее. Они с Тишей наконец-то вдвоем, и можно передохнуть от постоянных тычков свекрови. Не туда пошла, не то сделала, не так смотришь… Хотя Катерине все время чудится, что под дверью их спальни кто-то ходит. Глаша, что ли? Кабаниха заставляет прислугу шпионить за сыном. Но что ей за дело до их спальни?

Катерина тайком вздохнула. Есть дело суровой свекрови до их с Тихоном ночей. Вот уже три года, как они женаты, а детей все нет. Мария Игнатьевна чуть ли не каждый день повторяет, что внуков ей, видать, не дождаться. Сноха бесплодная, дочь беспутная. Варька, та только смеется, ей все нипочем. Страдает за обеих Катерина. И к матери уже не раз бегала: погадай да погадай. Или травок каких-нибудь дай, чтобы ребеночек был. А мать только вздыхает, а не то плачет. Совсем плоха стала.

Господи, ну что за жизнь?! Никакой отдушины. Темное царство какое-то их Калинов. Кругом одни заборы. Набережную отгрохали, как в Москве, Дикой не поскупился. Говорят, на новый срок переизбраться хочет, да Ваня Кудряш тоже в мэры метит. А тут еще и Кулигин планы строит. Мол, сделаю из Калинова райский сад. А по набережной долгое время никто не гулял, все за своими заборами сидели. Не город, а сплошные тайны. Только теперь, летом, в жару, распробовали. Когда дышать нечем стало, а от реки прохлада. Но днем все равно по домам сидят.

А у них, Кабановых, не дом, а дворец. Лучший в городе дом. Даже Дикой уступил, у него поменьше. Зато, говорят, вертолетная площадка есть. Да за таким высоченным забором разве видно? И Катерина живет за глухим забором. Как в гареме каком-то. А Кабаниха – султанша. Будь ее воля, она бы сына еще трижды женила. Жадная. Если денег, то много, если внуков – трое, не меньше. Так она на свадьбе говорила, и чуть ли не первый тост за это подняла…

Да, городок у них… Даром что маленький – а кругом одни тайны. Вот и сиди, гадай – что там, за этими глухими заборами? А разгадаешь – самой тошно станет. Только и останется, что в омут с головой.

Часть первая

Темное царство

Глава 1

Это лето в Калинове выдалось на редкость сухим и знойным. По выжженным солнцем степям гуляли такие ветра, что к середине лета калиновские окрестности напоминали пустыню, где зеленые холмы превратились в барханы, такие же тускло-желтые, без единой травинки.

Старожилы еще в конце мая начали ворчать:

– По всем приметам засуха будет и голод. Весь урожай на полях солнцем спалит, а то, что останется, саранча прикончит. Вон – по земле уже трещины идут! А на небе ни облачка!

И кинулись скупать муку с макаронами. Сначала калиновцы смотрели на это дело искоса да посмеивались. Но время шло, а дождя и в самом деле не было. Так, брызнет, словно из садовой лейки, только что пыль прибьет. А земля по-прежнему твердая, как камень, и трещины в ней все множатся и ширятся. И за макаронами в магазины потянулись уже люди солидные. И даже молодежь, которая давно уже уткнулась в свои гаджеты. Но в голод инет не прокормит. Понукаемые родителями, потянулись за мукой и «продвинутые пользователи».

А любимым местом для вечерней прогулки стала набережная, где ветерок с реки обдувал распаренные зноем, потные лица и можно было обсудить последние калиновские новости.

Этот вечер не был исключением.

– Красота-то какая! Эх! – не выдержал Кулигин, стоя у парапета и глядя на реку.

Чувства переполняли Льва Гавриловича. Вечер и в самом деле был прекрасен: жара спала, пожухшие краски опять заиграли, а закат был похож на слоеный торт в лужице черничного варенья. Золотистые коржи плавились под толстым слоем розового крема, а сверху все это великолепие накрывала пирамида из клубничного желе. Оно все больше оседало, тая на глазах и стекая ручейками в жадно приоткрытый рот короткой июльской ночи, которая спешила насытиться, пока не пришел рассвет.

– Без малого шесть десятков лет прожил на белом свете, а все налюбоваться не могу на матушку-Волгу! – с чувством сказал Кулигин. – Какой сегодня закат! Красок таких нет, чтобы его передать! Да и зачем? Такие закаты надо сердцем писать и хранить их в памяти, не в музее. Это и есть любовь к Родине, когда ты помнишь, что самый красивый закат – над Волгой, а не над каким-нибудь островом в океане. И это слетает с языка само собой, а не по разнарядке, – Кулигин с досадой отвел взгляд от реки и посмотрел вокруг. – Как чужое все, неродное. И во что только город превратили?

По набережной фланировали, словно галеры под натянутыми ветром парусами, калиновские барышни, демонстрируя наряды. Поскольку главная «бенифициарша» местного рынка Зинка Косая обожала бывать в Турции, то дешевыми тряпками с тамошних барахолок он и был завален. Так что сравнение с галерами было вполне уместным. Калиновская набережная переливалась стразами, звонко цокала каблуками и бессовестно рекламировала фальшивые «Гуччи» с «Дольче Габбанами». Пышными грудями местных красавиц были вывешены недружественные флаги, от британского до звездно-полосатого. Приторно пахло таким же фальшивым «Диором».

Парни, прячась в тени палаток с надписью «кока-кола» или сгрудившись у чахлых деревьев, которые жара прибила и иссушила, не давая им расти, пили пиво и ржали, обсуждая гуляющих. Люди в возрасте чинно сидели на лавочках.

– Давай, Кулигин, и мы с тобой выпьем, – не выдержал Славка Шапкин, местный активист. – Пойдем-ка, Лев Гаврилович, присядем.

И они с учителем математики оккупировали одну из лавочек. Шапкин воровато оглянулся и полез за пазуху. На расстеленную агитационную газету приземлилась бутылка все из-под той же колы и шоколадка «Аленка»:

– Вот.

– Что это? – поморщился Кулигин.

– Как что? Коньяк.

– Да ты что, Славик! – замахал рукой Кулигин. – В такую-то жару!

– Да что тут пить? – Шапкин стал откручивать крышечку. – Я бы еще и за пивом сбегал.

– У меня такое чувство, будто набережную построили для того, чтобы здесь бухать, – поморщился Кулигин. – Да наряды прогуливать, – он кивнул на проходящую мимо троицу.

– Здрасьте, Лев Гаврилыч! – дружно гаркнули девицы и вызывающе выставили пышные бюсты, обтянутые турецким трикотажем. Самая нахальная из трех демонстративно затянулась сигаретой.

– Настя, курить вредно, – вяло сказал Кулигин.

– А я не взатяг. Как там наш Кук поживает? Слово даю: как только вам, Лев Гаврилыч, лям гринов отвалится – я тут же курить брошу.

На набережной раздался взрыв смеха. Осколки брызнули, казалось, под каждое дерево и в каждую палатку, а взрывная волна прокатилась до автобусной остановки. И там тоже засмеялись, хотя так и не поняли, над чем.

– Мы все курить бросим, – давясь смехом, сказали из-под ближайшего к лавочке дерева.

– И бухать, – крикнули от палатки.

Девицы, смеясь, прошли мимо. Шапкин вздохнул и протянул Кулигину пластиковый стаканчик, который предусмотрительно захватил из дома:

– Глотни, Лев Гаврилович. Не обижайся ты на них, темных. Лучше объясни-ка ты мне эту теорию. Что там твой Кук начудил… Погоди, я сначала выпью. – Шапкин отпил из бутылки. – А то по-трезвому мне не понять.

– Да и мне пока не понять, – с досадой сказал Кулигин и глотнул из стаканчика. – Хотя я вот уже тридцать лет над этим бьюсь. Вроде все просто. Есть в мире семь математических загадок, за каждую из которых обещан миллион долларов. То есть было семь. Одну решил Перельман, да и теорему Ферма доказали. А вот Кук… Я ведь не случайно именно в нее вцепился. Показалось, все просто: решение какой-либо задачи часто занимает больше времени, чем проверка правильности решения.

– Это как? – поддакнул Шапкин.

Кулигин почти сорок лет преподавал в одной из двух средних калиновских школ алгебру и геометрию. И тридцать из них начинал чуть ли не каждый урок в старших классах с объяснения гипотезы Кука. Словно надеялся, что в Калинове вдруг родился гений, который натолкнет Льва Гавриловича на мысль, которая и приведет его к разгадке. Или кто-то из его учеников сам докажет, наконец, знаменитую гипотезу. А спрашивал Шапкин от скуки, чтобы поддержать беседу. Ну, о чем еще можно разговаривать с чокнутым? Их с Кулигиным связывало общее дело: оба были местными активистами, экологами. И возглавляли калиновскую оппозицию действующему мэру Степану Дикому.

– Вот представь, Слава, что мы с тобой находимся в большой компании, – Кулигин широко развел руки.

– Ну, представил. Так оно и есть. Вон, весь город здесь гуляет!

– И здесь же находится Ваня Кудряш.

– А где ж ему еще быть? – удивился Шапкин, оглядывая набережную. – Конечно, здесь. Он Варьку Кабанову обхаживает. А ту мать сторожит, Кабаниха. Кудряш и Варька только на набережной и могут встречаться. Кабаниха дочку одну гулять не отпускает, лишь с Катериной да с братом.

– Значит, мы наверняка знаем, что Кудряш здесь. И он в любой момент может пройти мимо. И мы с тобой тут же убедимся в правильности нашего предположения. Один миг – и задача решена. Но мы можем сейчас встать и пойти искать Кудряша. Бог знает, сколько у нас на это уйдет времени. Он ведь мог уже и встретиться с Варей. Мог засесть в одном из кафе. Кудряш здесь, на набережной, но мест, где он может быть, предостаточно. Это и будет решение нашей задачи: идти искать Кудряша.

– Да бог с тобой, Лев Гаврилович! Зачем же его искать?! Он сам на нас выйдет, как зверь на ловца.

– Вот! – Кулигин поднял вверх указательный палец. – Решение этой задачи занимает больше времени, чем проверка правильности решения. Кук еще в 1971 году сформировал свою знаменитую гипотезу: может ли такое быть независимо от алгоритма проверки? Иными словами, есть ли такой алгоритм действия, благодаря которому, даже не имея информации о том, где находится человек, можно найти его так же быстро, как будто зная, где он находится. Эта проблема является одной из нерешенных пока задач логики и информатики. Ее решение могло бы революционным образом изменить основы криптографии, используемой при передаче и хранении данных…

– Да бог с тобой, Лев Гаврилович! – замахал руками Шапкин. – Вон он, Кудряш!

– Да, действительно, это Кудряш, – с досадой сказал Кулигин, слезая с любимого конька.

Выпив коньячку, старый учитель вошел в раж. Но развить свою мысль Кулигину было не суждено. Появление на набережной Вани Кудряша было сродни взрыву бомбы. Во-первых, Кудряш был самым красивым мужчиной в Калинове. Во-вторых, Кудряш был самым красивым холостым мужчиной в Калинове. В-третьих, Кудряш был самым красивым, богатым и холостым мужчиной в Калинове. И, разумеется, самым завидным в городе женихом.

Кого только ему не сватали! Но Кудряш отшучивался:

– Моя невеста еще не подросла. Жду.

Когда вдруг выяснилось, что это вовсе не шутка, Калинов и взорвался. Восемнадцатилетняя Варя Кабанова была в два раза моложе Кудряша. Когда она окончила школу, то мать, всесильная Кабаниха, лично отвезла дочку на учебу в Москву. Озолотила репетиторов, членов приемной комиссии, вуз, потому что Варвару брали только на платное отделение. Кабаниха сняла дочке квартиру в Москве и вздохнула с облегчением. Но не тут-то было!

Варя завалила первую же сессию. И вовсе не потому, что была глупа или ленива. Она просто была влюблена. Вольный московский воздух словно привел Варю в чувство. Хватило полгода, чтобы девушка поняла: жизнь слишком коротка, чтобы в угоду матери связать себя с нелюбимым, которого та сосватает. Закончить вуз, который Варя возненавидела с первого же взгляда, влиться в семейный бизнес, проклинаемый всем Калиновом, в общем, дать Кабанихе и себя подмять, чего Варя, как истинная дочь своей матери, допустить не могла. И она вернулась в Калинов, а вскоре открыто сошлась с Кудряшом.

Столкнулись два сильных характера, и пока побеждала мать, у которой было больше жизненного опыта, хитрости и денег. То есть они все были ее. Но Варя огрызалась, и очень умело. Расставаться с Кудряшом она не собиралась. Весь Калинов, замирая, наблюдал за этим противостоянием.

Кудряш и Варя прилюдно встречались вечерами на набережной. Страстно целовались на глазах у всего Калинова, ходили в обнимку вдоль лавочек, на которых сидели городские сплетницы. Словом, демонстрировали свое презрение к общественному мнению и свободу выбора.

– Что ты делаешь, дуреха?! – орала на Варю мать. – У него же баб, как грязи! Ванька твой – первый в городе кобель! Потому и не женат до сих пор. Ему не ты нужна, а твои деньги. То есть мои.

– У него и своих хватает, – парировала Варя.

– Потому что он бандит!

– Тогда и Дикой бандит, мэр наш и твой большой приятель. Ваня-то у него работает, в администрации.

– Не говори о том, чего не знаешь!

Но, видать, Кабаниха нажала. В историю вмешался Дикой и поставил своего ближайшего помощника Ваню Кудряша перед выбором: или – или. Оставь в покое дочку Марии Кабановой или катись к чертям. Но Кудряш был не тот человек, которому можно было безнаказанно ставить ультиматумы. Среди мелковатого калиновского народа разве только таинственно исчезнувший девятнадцать лет назад муж Кабанихи был Кудряшу под стать. Тот тоже возвышался над всеми калиновцами почти на голову и, войдя в комнату, казалось, заполнял собою все свободное пространство. Человек-гора, на которого и взгляд-то боязно поднять. Страшен! Только Иван Кабанов был угрюм и неразговорчив, а Ваня Кудряш – само обаяние, когда он этого хотел. Калиновские женщины просто таяли под этим взглядом, который мгновенно темнел от страсти и так же быстро светлел от любви, когда Кудряш ласкал глазами ту, которую…

Глава 2

В общем, расстановка сил в Калинове к той вечерней прогулке по набережной, послужившей невольным толчком дальнейших роковых событий, была такова. Дикой готовился в очередной раз переизбраться мэром. С одной стороны ему противостоял Иван Кудряш, который зимой уволился из городской администрации и начал собственную избирательную кампанию. Его поддержал средний калиновский бизнес и, по слухам, некие влиятельные левые из столицы. С другой стороны активисты Калинова, в основном пенсионеры и экологи, собирались выдвинуть в мэры Кулигина. Когда-то Лев Гаврилович был активным правым, но теперь и Кулигин предпочитал независимость.

Словно королева на шахматной доске, исход этой партии могла решить стремительным маневром грозная Кабаниха, самая богатая в городе женщина, которая поддерживала своего большого приятеля Степана Дикого. Но ее дочь Варя как кошка была влюблена в Кудряша и шпионила в его пользу, ловя каждое слово матери. Кулигин пытался раздобыть миллион долларов, решив гипотезу Кука, чтобы тоже начать избирательную кампанию.

А в начале весны в Калинове появился племянник Дикого, Борис. И город, в котором вот уже без малого два десятка лет народ жил тихо и спокойно, опять забурлил.

История эта какое-то время была в топ-новостях инета: разорение и самоубийство миллионера Григория Стасова, сводного брата действующего калиновского мэра. Мать Степана Дикого, Анфиса Михайловна, замужем была единожды, но сыновей у нее было двое, от разных отцов. Еще в советское время, где-то в середине шестидесятых, Анфиса Стасова, тогда еще молодая девушка, уехала попытать в столице счастья. И вроде бы удача Анфисе улыбнулась. Она встретила молодого, красивого, обеспеченного москвича из хорошей семьи.

Да только москвич жениться не спешил. Они с Анфисой встречались года два, пока она не забеременела. И вот тут ее ждал удар. Любимый ребенка признать отказался. Обычная история. Анфисе пришлось с позором вернуться в Калинов, где она и родила мальчика. Но вскоре удача ей опять улыбнулась. Откуда-то из Сибири приехал в Калинов наладчик автоматизированных поточных линий Прокофий Дикой и устроился работать на ликеро-водочный завод, где хорошенькая Анфиса Стасова подвизалась директорской секретаршей. И хотя Дикой был уже не молод, плешив и красотой не отличался, в Калинове он все равно считался завидным женихом. На безрыбье, как говорится.

И вот из всех калиновских невест Прокофий вдруг выбрал гулящую, как в городе говорили, Анфису. Хотя, кроме отца ее ребенка, других мужчин Анфиса Стасова не знала. Но это ведь Калинов! Прокофий Дикой на ней женился, усыновил ребенка, и жили они, в общем-то, счастливо.

Но получив аттестат зрелости, Гриша Стасов тоже решил поехать за высшим образованием в Москву. Мать провожала его скрепя сердце, как чувствовала, что теряет старшего сына. В Москве Гриша встретился со своим настоящим отцом, который к этому времени образумился. Признал сына, стал ему помогать. Тем временем у Гриши в Калинове подрастал сводный брат Степан.

С самого начала братья не ладили. И судьбы у них сложились по-разному. Григорий при помощи московской родни, отцовского влияния и денег стал крупным бизнесменом, повезло ему быстро и сразу, а Степан пошел в армию, оттуда в охрану, а потом в политику, всего добившись самостоятельно. После кризиса, грянувшего вослед сытым нулевым, Григорий Стасов начал скатываться к банкротству. Приобретший к этому времени влиятельных покровителей и вес в обществе Степан Дикой категорически отказался помогать сводному брату. И заявил об этом публично. Я, мол, человек государственный и в бизнес вкладываться не собираюсь, даже если это бизнес моего брата.

Закончилось все печально. Когда Григория Стасова публично объявили банкротом, он застрелился. А перед этим убил свою жену. Поговаривали, что бывшая модель хотела бросить мужа-банкрота и попытать счастья в другом месте. Их дети уже были взрослыми: Борису двадцать семь, Лене двадцать четыре. Оба получили образование за границей и подолгу там жили.

И вот теперь оба они не знали, что делать. Пришлось обратиться к дяде. Дикой велел обоим племянникам приехать в Калинов. Но приехал один лишь Борис. Его появление произвело в маленьком провинциальном городке настоящий переполох. Если Кудряш по праву считался самым красивым мужчиной в Калинове, то Борису Стасову без борьбы достался титул самого красивого калиновского парня, как только он здесь поселился. Они были как лед и пламень: утонченный, голубоглазый, сдержанный в своих эмоциях Борис Стасов и высоченный, смуглый, как цыган, Ваня Кудряш, карие глаза которого в минуты ярости были похожи на горящие угли. А из себя Кудряш в отличие от Бориса выходил довольно часто.

Один всегда носил костюмы, итальянские или английские, светлые сорочки, тоже импортные, ботинки или мокасины и был чуть ли не единственным в Калинове парнем, который ходил на маникюр! Его овальные розовые ногти были тщательно отполированы, а сами руки, мягкие и белые, приводили в трепет калиновских женщин, которые смущенно прятали свои, как только появлялся Борис.

Кудряш любой другой одежде предпочитал спортивную, ну, еще джинсы. Костюмы он тоже носил, работа обязывала, но «удавку», как Иван называл ненавистный галстук, надевал лишь в исключительных случаях. Его руки тоже заставляли калиновских дам дрожать и смущенно отводить взгляд, так они были огромны. Кудряш совершенно спокойно мог ходить по ночным калиновским улицам: едва завидев его высоченную фигуру, хулиганье спешило нырнуть в подворотню.

Один любил английские и американские романы, причем читал их в подлиннике, другой со школы не брал в руки художественную книжку, никакую.

Тем не менее, несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте, поразительное несходство характеров и то, что одному Дикой был враг, а другому ближайший родственник, эти двое вдруг стали друзьями. Оба были холостые, красавцы и при деньгах. Не прошло и недели, как их стали вместе видеть в самом дорогом калиновском ресторане. И почти всегда – в компании девиц.

В свободное от гулянок время Борис гонял по городу на своей спортивной красной машине с откидным верхом, приводя в экстаз калиновских женщин, и вроде как работал в банке, куда пристроил его дядя. Работа эта заключалась в том, что Борис приезжал туда часам к десяти, томился до обеда в своем кабинете, а после искал повод, чтобы улизнуть. Поскольку Борис был племянником мэра, то ему было дозволено все. Дикой пока закрывал на такое поведение племянника глаза, но кое-кто уже слышал, как они ругались.

И опять пошли пересуды. Словно снежный ком по Калинову катился, несмотря на то что на дворе было огненное лето. Почему Дикой так не ладит с племянником? Казалось, радоваться должен. У мэра три дочери, да мать с ними живет, старуха Дикая. До появления в городе Бориса горожане постоянно шутили:

– Повезло Дикому, в малиннике живет. Мать, жена, три дочки. Недавно с горя купил на рынке собаку. Назвал Алтаем, оказалось – сука. Отдать жалко, привыкли. Так и живет. На одного – шесть баб. То-то Степка все время злой.

Но Борис, поселившийся в этом женском царстве, не сделал мэра мягче, напротив, разозлил его еще больше. Что-то они никак не могли поделить. Это было выгодно Кудряшу, который аккуратно, но настойчиво начал обрабатывать Бориса…

…– День добрый, Лев Гаврилович.

– И тебе доброго времени суток, Ваня. Ты ведь будто в другом измерении живешь. У тебя день, а у нас в Калинове почти ночь.

– Ну, не один я так живу! – рассмеялся Кудряш и метнул в урну окурок. Одновременно Ваня швырнул на скамейку красную олимпийку, обвязанную вокруг пояса, пока он бежал по набережной.

Теперь Кудряш был в спортивных красных трусах и мокрой от пота майке-«алкоголичке». Черные кудри прилипли ко лбу, смуглая кожа блестела так, будто была смазана маслом. Проходящие мимо барышни прямо не знали, куда смотреть, то ли на мускулистые ноги, полностью открытые спортивными трусами, то ли на торс Кудряша, обтянутый мокрой от пота майкой. Рельефная мускулатура распирала ткань, и барышни смущенно отводили глаза.

– Ну как так можно, Ваня, – покачал головой Кулигин. – Спортсмен – и куришь. После пробежки сигарета, это же надо!

– А я умею совмещать несовместимое, – ухмыльнулся Кудряш, сканируя взглядом набережную. – Кабановых не видели? – вроде бы небрежно спросил он.

– Есть такая штука, мобильный телефон называется, – не выдержал Шапкин. Кудряш стоял на набережной, будто памятник. Ноги-колонны, накачанный пресс весь в кубиках, широченные плечи, гордо поднятая красивая голова. Даже парни в палатках затихли. Ты подумай! На городскую набережную – в трусах! Силен! – Или тебе от дома отказано?

– Где ты этого нахватался, Шапкин? Отказано! Здесь не Париж – Калинов. Просто Кабаниха взялась эсэмэски читать в Варькином телефоне. И ты подумай! Даже освоила WhatsApp! Даром что в клавиатуру до сих пор одним пальцем тычет. Указательным. Другие у нее не функционируют. Ладно, подожду, – он присел на лавочку. – Что это? – Кудряш кивнул на бутылку. – Бухаете, что ли?

– Культурно проводим время, – обиделся Шапкин.

– Есть такая штука, ресторан называется, – хмыкнул Кудряш. – Как раз для того, чтобы культурно проводить время. А ты, Шапкин, бухаешь.

– Ты мне не тычь! – взвился тот. – Я намного старше тебя!

– А ты вызови меня на дуэль, – Кудряш лениво развалился на скамейке. – Я к тебе на «вы» буду обращаться, когда у тебя, так же как у меня, будет свой офис. Хотя бы кабинет.

– И будет! – Шапкин возмущенно поправил сползшие очки. – Мы тебя на выборах сделаем!

Кудряш не выдержал и расхохотался.

– Ох, насмешил, – сказал он, вытирая слезы. – Кто ты есть? Эколог паршивый. На тебя даже бюджет не выделили. А своих денег у тебя нет.

– Ваня, перестань, – мягко сказал Кулигин. – Ты ведешь себя некультурно.

– Только из уважения к вам, – Кудряш вздохнул и выпрямился. – Вы меня хорошо математике научили. Учитель вы от Бога, Лев Гаврилович, только вот в политику вам соваться не надо. Занимайтесь своей ученой чепухой.

– Это не чепуха, – рассердился вдруг Кулигин. – И я это докажу.

– Интересно как? – прищурился Кудряш.

– Мне Тиша Кабанов недавно подсказал идею. Покажите, говорит, свою гипотезу в действии. Насчет человека, которого можно найти, даже не имея информации о том, где он находится. У меня девятнадцать лет назад отец пропал, вот вы и постройте свой уникальный алгоритм на конкретном примере. Тогда вам все поверят.

– Ну, это он пошутил! – отмахнулся Кудряш. – Небось, простить не может, что вы ему экзаменационную контрольную решать не стали, сколько бы вам денег его мать ни предлагала. И списать не дали. И получил наш Тишка свой законный тройбан. Хотя все равно в шоколаде. Мамочке спасибо. Кстати, Лев Гаврилович, а почему вы взятки не берете? Глядишь – и насобирали бы свой миллион. Не надо было бы над задачкой париться.

– Это нечестные деньги, – сердито сказал Кулигин. – И добра от них не будет.

– Тогда и вас в городской управе не будет, – пожал могучими плечами Кудряш. – В борьбе за правое дело все средства хорошие.

– Твое дело не правое, Ваня.

– Ба! Да я и забыл! Мы ведь с вами, Лев Гаврилович, теперь по разные стороны баррикады! Вроде как вы мой соперник теперь, – Кудряш еле сдержал смешок.

– Да, мы по разные стороны баррикады, – твердо сказал Кулигин. – Я хочу сделать из нашего города райский сад, а ты, прости господи, бордель.

– Содом и Гоморру, – поддакнул Шапкин.

– Я хочу построить в городе торговый центр. Это плохо? – разозлился вдруг и Кудряш.

– А то их нет!

– Такого большого нет. Школу еще одну построю. Дома новые.

– За сколько же квартиры в них продавать будешь? – прищурился Кулигин.

– Пусть берут в ипотеку, я процент положу небольшой.

– Рабов ты себе хочешь, Ваня, – вздохнул Кулигин. – Чтобы весь Калинов на тебя горбатился. Ты потому и Варвару Кабанову обхаживаешь. Когда любят – по-другому смотрят. А потому я буду с тобой бороться, не взыщи, – твердо сказал он.

– А вы у людей спросите, чего они больше хотят? Дешевого бухла круглый год или клубники зимой? Ответ известен. Наш Калинов уже лет сто не просыхает. Как начали при большевиках бухать, так до сих пор остановиться не могут.

– Не все ведь пьют, – тихо сказал Кулигин. – Ты-то, Ваня, не пьешь.

– Это вам кто сказал? – прищурился Кудряш.

– Я тебя пьяным ни разу еще не видел.

– Вам повезло, – ухмыльнулся Кудряш.

– Все равно ты не прав. Мир спасет красота.

– Не красота, а халява, забудьте вы своего любимого Достоевского. Людишки деградируют, работать не хотят, ничего не хотят. И не нужны им фонтаны на набережной, которые вы им сулите, Лев Гаврилович, а вот дешевые кафешки с бесплатным вай-фаем и хот-доги с бургерами навынос нужны. Наши бабы уже салаты готовые в маркете покупают. Никогда бы не подумал, что до этого доживу.

– Я с тобой категорически не согласен. Если бы такие, как ты, не развращали людей, они бы не поддались соблазнам. А красоты они просто не видели. И я им ее покажу.

– Сначала денег раздобудьте, – усмехнулся Кудряш. – Как вы сказали? Кабанова собираетесь найти? Спустя девятнадцать лет? Так ведь все быльем давно поросло.

– Ошибаешься. Уголовное дело возбудили, Кабанова объявили в розыск. Да и деньги пропали государственные. Банк-то, где работал Кабанов, с государственным участием. Крупная сумма пропала. Такие преступления не имеют срока давности. Ты невнимательно читал Уголовный кодекс и поправки к нему.

– А я его вообще не читал. Зачем мне? – пожал плечами Кудряш. – Значит, вы говорите, что дело об исчезновении Кабанова срока давности не имеет?

– Я думаю, преступнику с рук не спустят, кем он бы ни был. Я раньше об этом как-то не задумывался. Меня тогда вообще в городе не было. Решил на майские праздники в Санкт-Петербург прокатиться, денег подкопил. Дачи-то у меня нет. В школе попросил подменить на пару дней. В эти-то два дня все и случилось. Пришлось мне сейчас пойти в библиотеку, – Кулигин тяжело вздохнул. – Благо старые газетные подшивки сохранились.

– Есть такая штука, инет называется. Или вы не в ладах? – насмешливо посмотрел на учителя Кудряш.

– В ладах, Ваня, в ладах. Но я человек в возрасте, я привык по старинке. Мне нужны просто факты, чтобы построить свой алгоритм. Голые факты, всего лишь. Исходные данные. А они таковы. Шестого мая двухтысячного года ликероводочный завод решил в полном объеме выплатить своим сотрудникам зарплату. В Калинове собирались с помпой отпраздновать День Победы. Вот чтобы и детишек порадовать, и взрослых не обделить, решили выплату не задерживать. Иван Кабанов был старшим инкассатором. Он получил в банке деньги, принял их, пересчитал, расписался за них и, сопровождаемый водителем-охранником Березой, отнес в инкассаторскую бронированную машину. Говорят, что в этот день с самого утра над Калиновом начала собираться гроза.

– Да, было такое, – поддакнул Шапкин. – Я как раз огород копал…

– Огород – это камень преткновения, – твердо сказал Кулигин. – Переменная икс. Потому что за городом в нарушение всех должностных инструкций водитель Семен Береза отпросился у своего начальника к теще, копать огород. Береза только-только женился и хотел перед тещей выслужиться, тем более тесть спину потянул. Вот охранник и решил устроить себе «короткий день» перед очередными майскими выходными. Калинов – городок провинциальный, тихий. Много какие правила здесь нарушаются. Все решается по-свойски. Вот и Кабанов своего напарника отпустил. Тем более Кабанов и сам начинал водителем, а потом дослужился до старшего инкассатора. Таким образом, за город он выехал один. До ликеро-водочного завода километров пять, не больше. Место тихое, спокойное, практически безлюдное. Никто за деньги и не опасался. Все мы помним Ваню Кабанова. Могучий был мужик! Бывший десантник, спортсмен. Последнее сообщение поступило от него в одиннадцать утра. Кабанов по рации сказал, что на дороге лежит поваленное дерево. И что он должен выйти из машины, чтобы его убрать. При Кабанове было табельное оружие, и, как сказал тогда старший инкассатор, выходя из бронемашины, он на всякий случай снял пистолет с предохранителя. Больше Кабанов на связь не выходил. Как в воду канул. Вышел из бронемашины и исчез. Как потом выяснилось, вместе с деньгами. А сумма была немалая. В пересчете по тамошнему курсу порядка миллиона долларов.

– Это вы в газетах вычитали? – серьезно спросил Кудряш.

– В газетах, – кивнул Кулигин. – И теперь у нас появляется переменная игрек. Максим Копалин, ранее судимый за разбой. Это его труп нашли возле поваленного дерева и брошенной бронемашины. А также пистолет марки «Токарев». Пистолет этот был украден при другом ограблении. Когда минувшей зимой вскрыли дачу Зинки Косой. Кстати, Зинаида хранила оружие незаконно, в чем и призналась. Испугалась, что из пистолета кого-нибудь убьют и на нее свалят. У Косой много врагов. А пистолет она «достала» у сотрудника милиции, уволенного за коррупцию из органов.

– Сколько же вы всего вычитали, Лев Гаврилович! – восхитился Кудряш. – И даже про «ТТ»! Это что, переменная зет?

– Возможно. Но я бы его в уравнение не брал, этот пистолет. Да, еще одна важная вещь. У Копалина и Кабанова была одна группа крови.

– И что? – хором спросили Кудряш и Шапкин.

– Да так. Мысли вслух. Из пистолета марки «ТТ», по словам экспертов, было произведено два выстрела…

– Я помню ту весну, – задумчиво сказал Кудряш. – Мне как раз восемнадцать стукнуло, и тут же в армию загребли. А тут вон какие события! Жаль, что без меня это было.

– Жаль, Ваня, что ливень начался, – вздохнул Кулигин. – И какой ливень! Прямо водопад! Все следы смыло. По факту: нашли труп рецидивиста Копалина, нашли инкассаторскую бронемашину, нашли пистолет «ТТ», украденный у Зинаиды Косой, но не нашли Кабанова и деньги. Первым делом к следователю вызвали жену Кабанова. Но это все равно что пытаться высечь искру из скалы – допрашивать нашу Марию Игнатьевну. Потом принялись за Березу. Потом…

– Погоди-ка, Лев Гаврилович, – положил ему руку на колено Кудряш. – Никак Дикой опять Борьку ругает?

Глава 3

На городской набережной и в самом деле появились новые персонажи. Сначала подкатила красная спортивная машина с откидным верхом, потом к машине подскочил рассерженный Дикой и принялся отчитывать племянника:

– Я тебе сколько уж раз, Борька, говорил! Прекрати гонять по городу на этой машине!

– Да чем она тебе так не нравится, дядя?

– Она без крыши!

– Так ведь жарко!

– У нас тут так не принято! И еще она красная!

– Отличный цвет.

– Отличный цвет для мужчины – черный, – засопел Дикой. – А еще машина должна быть вместительной.

– Да зачем?

– Затем, что так положено! – рявкнул Степан Прокофьевич. – Ты, Борька, теперь в Калинове живешь, не в Москве! И понты эти московские забудь!

– Я никогда не покупал вещи для, как ты говоришь, дядя, понтов. Каждая покупка соответствовала состоянию моей души.

– Да откуда у тебя душа-то? Молод еще!

– Душа есть у человека в любом возрасте, – тонко улыбнулся Борис. – Даже у ребенка.

– Поговори мне! Я здесь мэр! И моему племяннику не пристало ездить на такой машине! Ты меня, Борька, нарочно позоришь. Возьми, вон, теткину машину. Софья все равно целыми днями дома сидит, или ее мой личный шофер возит. А не то прогуляйся, племянничек, до банка пешком. Тут идти-то десять минут, неспешным шагом. Заодно воздухом подышишь.

– Идти в банк пешком?! – видно было, как Борис оскорбился. – Я не знаю, как тут у вас в Калинове, но это во всем мире не принято. Я бывал во многих странах, и вот что я тебе скажу, дядя…

– Заткнись! Щенок. Учить ты меня будешь, – Дикой вытер пот, рекой струящийся по мясистым щекам. – Доучились там, в Парижах своих. Старших не уважают, газет не читают, телевизор не смотрят. Вот свалился на мою голову! Я тебе сказал, больше повторять не стану: продай свою машину. Заодно и деньги будут, хватит к бабке бегать. Я в твои годы уже своими мозгами жил и деньги не клянчил, а зарабатывал. Об остальном я с тобой потом переговорю. Когда увижу, что ты меня уважил. Я тебе, Борька, только добра желаю. Будешь слушать меня – все у тебя будет. А не уважишь – получишь коленом под зад.

– Хорошо, дядя, – через силу сказал Борис. – Я постараюсь что-нибудь придумать.

– Вот и постарайся! Уф… Жара… Пойду пивка, что ли, глотну.

Борис хотел съязвить, но удержался. Он уже заметил Кудряша. Едва Дикой скрылся в ближайшей палатке, где продавали пиво и нехитрую закуску, Борис направился к скамейке, где сидели Кудряш, Кулигин и Шапкин.

– Добрый вечер. Как вы поживаете? – сказал Борис, обращаясь сразу ко всем.

– Англичанин хренов, – фыркнул Кудряш. – Ты чего так вырядился? – И он выразительно оглядел белый летний костюм, в который был одет Борис. Взгляд Кудряша остановился на мокасинах из тончайшей кожи. – Небось, крокодил? А не то – змеиные. Умора!

– Ты-то хоть молчи, – не выдержал Борис. – Это просто костюм, понятно?

– В такую-то жару! Да еще на набережной! У нас тут так не принято. Хочешь выпендриться – надень джинсы, настоящие, фирменные, из Италии. Хотя все равно не поймут. Зинка Косая сказала, что турки все итальянские бренды скупили. Так что не отличишь. Надень лучше штаны адидасовские, настоящие, сшитые… Где там их шьют, а? – Кудряш озадаченно посмотрел на Бориса.

– В Адидасе, – ехидно ответил тот. – Я не хожу по улице в спортивных штанах. Даже по набережной, – продолжал язвить Борис.

– Выучили вас во всяких там Лондонах на свою голову. Ты глянь, – Кудряш принюхался. – И даже не вспотел в костюме-то! В такую дикую жару! Этому там что, тоже учат? – с любопытством спросил он.

– Нет, это дело привычки. Я просто хорошо воспитан. В трусах, между прочим, ходить по улицам еще неприличней, чем в костюме от Бриони.

– Молодой человек правильно говорит, – вмешался Кулигин. Борис учился за границей, не у него, поэтому старик относился к племяннику Дикого несколько настороженно. – Ты, Ваня, бросаешь вызов обществу. Впрочем, ты всегда такой был, еще со школы.

– Извините, нас не представили, – Борис внимательно посмотрел на старого учителя.

– Кулигин Лев Гаврилович, учитель математики, – торжественно сказал Шапкин, приподняв соломенную шляпу канотье, скрывавшую огромную лысину. – Ну а я Шапкин Вячеслав Иванович, активист.

– Я уже заметил, что Иван – самое популярное мужское имя в Калинове, – улыбнулся Борис. – Это чтобы не возмущать общественное мнение, да? Боишься сплетен – назови сына Иваном. Нейтрально.

– Совершенно верно, – улыбнулся вдруг и Кулигин. Видно было, что вежливый и неглупый Борис ему симпатичен. – А девочку Машей. У нас здесь, Борис Григорьевич, наитипичнейшая матушка Русь. Сплошь Марьи да Иваны.

– Которые не ездят на красных спортивных машинах с откидным верхом и парадной одеждой считают фирменный спортивный костюм, – закончил его мысль Борис. В его голосе слышалось легкое презрение.

– Зря язвишь, – Кудряш поднялся и хлопнул Бориса по плечу. – Тачку все равно придется продать. Не переживай – я тебе по дешевке уступлю свой «крузак».

– Я принципиально не езжу на джипах! Это моветон!

– Ничего, поживешь в Калинове годик-другой, и ты таким станешь, – философски заметил Кудряш. – А пока поехали в кабак. Устриц дю валлон не обещаю, но раки знатные. Аккурат под наш разговор, – он с намеком посмотрел на Бориса. – Лев Гаврилович, я не дослушал ваш увлекательный рассказ об ограблении банка, но, как и все, жажду продолжения.

– И оно последует, – заверил его Кулигин. – Свой гениальный алгоритм я обещаю начертать в течение ближайшего месяца.

– Так быстро? – вскинул брови Кудряш. – Менты девятнадцать лет искали, не нашли. И не найдут.

– Они у нас в Калинове не больно-то расторопны. И у них нет того, что есть у меня.

– Чего, интересно? – с любопытством спросил Борис.

– Головы, молодой человек. В которую заложены основы логики и математики.

– Совсем старик чокнулся, – негромко сказал Кудряш и, обняв Бориса за плечи, повел его в самый конец набережной. Туда, где стояла пока еще не проданная спортивная машина племянника мэра, вызывающая нездоровый ажиотаж в провинциальном Калинове.

– Стасов одет, как принц, – вздохнула стоящая в темноте лавочка нежным девичьим голосом. – Я уж и не думала, что увижу такое. Словно с картинки сошел в глянцевом журнале.

– Ты посмотри лучше, какие мускулы у Кудряша! Говорят, он своими ручищами подкову разгибает!

– Да пусть хоть об коленку ломает. Все равно мужлан. Вот Стасов – это да! Сколько в нем стиля!

– Замолчите обе. Эти двое не про нас. Кудряш вот-вот на Варьке Кабановой женится, а Борьку Стасова дядя куда-нибудь пристроит. Такой товар грех не продать с большой для себя выгодой. Дикой – скупердяй, каких мало. Он из Борисовой красоты выжмет целый капитал. Дикому ведь трех девок надо замуж выдавать. Помяните мое слово, осень в Калинове богата будет на свадьбы.

– Как бы не на похороны. У Дикого в доме – клубок ядовитых змей. Одна Сонька-гадюка, другая кобра. Я про бабку Дикую говорю. Да еще три гюрзы подрастают, Верка, Валька и Любка. А Кудряш – он сам по себе. И не Варьку он любит.

– А кого? – спросила лавочка хором.

– Поживем – увидим.

Глава 4

Сначала они заехали домой к Кудряшу, чтобы тот переоделся. На самом деле, издеваясь над Борисом, Кудряш слегка переигрывал. Прекрасных костюмов и в его гардеробе хватало. Что касается дома, в котором жил Кудряш, типичным был лишь забор. Настоящий, калиновский, почти в два человеческих роста, да еще и глухой. Борис недоумевал:

– Что вы здесь прячете за такими заборами?

– Поживешь – увидишь, – загадочно отвечал Кудряш.

Что до него самого, то он прятал шале, абсолютно нетипичное для Калинова. Черепичная крыша, выступающие карнизы, вьющийся по шпалерам виноград и сияющая вымытыми стеклами огромная веранда, – сплошь натуральное дерево. В окруженном привольными степями Калинове предпочитали строить дома из кирпича, а печи топить углем. Дерево было редким и довольно дорогим материалом.

Внутри шале была все та же наигранная простота, отличающаяся комфортом и уютом. Та самая простота, которая подчас дороже кричащей роскоши и стоит безумных денег.

– У тебя хороший вкус, – удивленно сказал Борис, когда впервые вошел в этот дом, который Стасова сразу покорил.

Борис скучал по уютным альпийским домикам, где, уставший за день на горных склонах, сидел у камина с кружкой глинтвейна. Скучал по Швейцарии, где несколько лет учился, по туманному Лондону, который был ему гораздо ближе по менталитету, чем родная Москва, тоже хмурая, но в отличие от Лондона, похожего на феминистку, отличающуюся свободой нравов, российская столица была барышней строгих правил. У Кудряша Борису было комфортно, здесь он отдыхал и наслаждался жизнью.

Ваня Кудряш лишь играл в простоту. На самом деле человеком он был о-очень непростым. И его душа была окружена таким высоким забором, до которого было далеко даже калиновским. Пока Борис пил в гостиной аперитив, Кудряш принял душ и переоделся тоже в светлый костюм, только галстук повязывать не стал.

– Где и как вечер проведем? – тонко улыбнулся Борис, глядя, как Кудряш причесывает свои жесткие, будто проволока, волосы. – Я бы посоветовал тебе постричься покороче. У тебя хорошая форма черепа, и уши не торчат. Что до фигуры…

– Ты, часом, не гей? – оборвал его Кудряш. – Разбираешь мои стати, будто клеишь.

– Нет, я не гей, – еще тоньше улыбнулся Борис. – Просто у меня развито чувство прекрасного. А ты прекрасен, как герой античности. Я тоже недурен, поэтому конкуренции не опасаюсь. Мы с тобой очень разные, – он со вздохом посмотрел на опустевший бокал: – Ты поведешь машину? Я бы выпил еще. Твой мохито хорош, как и твой дом.

– Успокойся: кто из гаишников не знает твою тачку? Главное, в столб не влепись.

– Я не до такой степень пьян, – рассмеялся Борис. – Что, поехали? Где подают раков, которых ты так аппетитно расписываешь?

– В одном чудесном местечке за городом. Там же, где они водятся, раки эти.

– Любишь все натуральное? – с интересом спросил Борис.

– У меня тоже развито чувство прекрасного. Давай, двигай, – и Кудряш слегка подтолкнул Бориса в спину.

…Пока они ждали раков, разговор шел ни о чем. Обсуждали калиновских женщин.

– С кем бы любовь закрутить? – мечтательно сказал Борис. – Вечера в дядином доме долгие и невыносимо скучные. Тетка глупа, бабка из ума выжила, двоюродные сестры забавны, но не больше. Что до дяди, то он самодур. Мое чувство прекрасного вянет, как только я переступаю порог гостиной. Они все смотрят на меня, как на дикаря, хотя дикари-то они. Но их большинство. Изгой всегда тот, кто в меньшинстве, даже если он сто раз прав.

– Прекрасное, гм-м-м… – Кудряш наморщил лоб. – Прекрасное и у нас в Калинове есть…

– Катерина, – сказали они хором и переглянулись. И оба резко замолчали.

– Я недавно специально ждал ее у школы, – заговорил наконец Борис. – Как вышла за ворота – предложил подвезти. Она мне ни слова не сказала, представляешь? Хотя бы отказала. Шарахнулась от моей машины, как многие замужние женщины делают. Нет, она просто прошла мимо меня, словно бы я – пустое место.

– Хороший знак, – усмехнулся Кудряш. – Мне она прямо сказала: оставь меня в покое.

– Это было до или после того, как она вышла замуж? – с любопытством спросил Борис.

– До, – признался Кудряш. – Разве я мог пройти мимо самой красивой девушки в Калинове?

– Странно, почему она вышла замуж за Кабанова? Он же никакой. Да еще и зашибает. Ни за что не поверю, что из-за денег.

– Из жалости, – серьезно сказал Кудряш. – И чтобы от меня отделаться. Спрятаться за высоченным кабановским забором. Там-то я ее уж точно не достану. А вот ты… – он оценивающе посмотрел на Бориса.

– Ну-ну, продолжай…

– Ты как жить-то собираешься, Боря?

Им как раз принесли раков. Стасов даже решился на пиво, напиток, который он считал плебейским. Но теперь белоснежный пиджак от Бриони небрежно висел на спинке стула, за перилами веранды, словно рыба, пойманная в сети, серебрилась чешуей пахнущая тиной речная вода, а разговор становился задушевным. И какое-нибудь «Шардоне» не пошло бы. А вот пиво…

– Как жить, говоришь? – Борис тяжело вздохнул. – Да я и сам не знаю. У дяди на меня какие-то планы, но я точно знаю, что с моими они не совпадают, – он грустно улыбнулся. – Я здесь чужой. Думал, приживусь, освоюсь. Но увы. Провинция не для меня.

– А что с папиными деньгами? – осторожно спросил Кудряш.

– А ничего. Все имущество описано, бизнес убыточен, да еще огромные долги остались.

– Сколько? – подался вперед Кудряш.

– Два «ярда», – беспечно сказал Борис.

– Сколько-сколько?!

– Да рублей, успокойся.

– Ничего себе! Сумасшедшие деньги!

– С меня пока не требуют. Как говорится, сын за отца не отвечает, но у меня нет ни денег, ни имущества. В бизнесе я ничего не смыслю, меня с детства баловали и ото всего оберегали. Да, я знаю иностранные языки, у меня прекрасное образование, я много поездил, мир посмотрел, знаю, как правильно кушать омаров и какое вино сочетается с фуа-гра. Но какое применение все это может найти в Калинове? – развел руками Борис.

– Смотря кто будет у власти. Можно и не жить здесь, просто контролировать финансовые потоки. Иметь свой карманный банк, пилить бюджет и выписывать себе вина и сыры из Италии, устриц из Швейцарии, хамон из Испании, а омаров с Ямайки.

– Ого! Да ты знаток!

– Я тебе сказал: у меня тоже развито чувство прекрасного.

– И что ты предлагаешь? Ты ведь не просто так меня обхаживаешь. Думаешь, я не замечаю? Такие, как ты, долго и тщательно выбирают себе друзей. А со мной ты сошелся за какую-то неделю, и вот мы уже вместе едим раков в приватном местечке для избранных. Чего тебе от меня надо, скажи прямо.

– Ничего, кроме того, что ты и сам хочешь.

– Не говори загадками, – поморщился Борис.

– Катерина.

– Что?!

– Мне надо вбить клин промеж Кабановых.

– Она тебе отказала, и ты разозлился, да? – внимательно посмотрел на него Борис.

– Мало ли на свете баб, – ухмыльнулся Кудряш.

– Нет, ты разозлился. Тебя это задело. Ну, соблазню я ее, дальше что? – Борис лениво сдул с кружки пивную пену и сделал глоток. – А неплохо… Тебе будет легче, если я расскажу тебе, какова Катерина в постели? Страстная она или фригидная. Кричит во время оргазма или плачет. Какие у нее родинки на теле и говорит ли она во сне?

Кудряш вздрогнул и махнул рукой.

– Еще пива, – хрипло сказал он подскочившему официанту. – Что мне надо – я сам спрошу, – сказал он, в упор посмотрев на Бориса. – Пока мне нужен только ключ от их калитки, понятно?

– А! Ты с Варей хочешь тайком встречаться!

– Хотя бы. Ты меня в качестве лучшего друга очень даже устраиваешь. Если город будет мой – я с тобой поделюсь. Все подряды Кабанихи тебе отдам.

– Что я в этом понимаю? – усмехнулся Борис.

– Научишься, – уверенно сказал Кудряш. – Ты ведь сын бизнесмена. Просто молодой еще. Что, по рукам?

– Ладно, я попробую усилить свой натиск. Но случай сложный, сразу предупреждаю. Замужняя женщина, которую днями и ночами сторожит суровая свекровь. Высокий забор, практически непреодолимый, – намекнул Борис. – Единственное слабое звено – муж. Муж да, тюфяк. Она не может его любить. Но кого-то же она любить должна? Просто потому, что она женщина, а все женщины любят помечтать. Я не понимаю, почему ее мечты не о тебе. По меркам калиновских дам ты – идеал. Что-то тут не то. Ты мне точно все сказал, Иван?

– Все, – Кудряш старался быть спокойным. Мальчишка зарывается. Но без него – никак.

– Тогда надо дождаться удобного случая. Я не хочу, чтобы наш с ней первый разговор был случайным.

– Время терпит, – спокойно сказал Кудряш и потянулся к ракам.

Если бы Борис родился в Калинове, то он бы насторожился. И если бы Стасов видел, как рос Ваня Кудряш, и знал, кто были его родители! Но Борис не видел, не родился, не знал и потому спокойно шагнул в расставленную ловушку…

Глава 5

Степан Прокофьевич Дикой не любил свой дом. Хотя дом был по калиновским меркам хорош. Ох, как хорош! И снаружи дворец, и внутри – царские палаты, не меньше. Потолки натяжные, французские, обои немецкие, мебель выписана из Италии, стекло – из Венеции, знаменитое, муранское. Из такого же стекла сверкающая люстра свисала с французского потолка в огромной гостиной.

Единственное, в чем здесь поучаствовал Калинов, – это кирпич. И блоки, которые пошли на фундамент, тоже были сделаны на калиновском заводе. Но поскольку кирпича на дом пошло много, и не меньше на забор, окружающий по всему периметру огромный участок, то, приходя домой Дикой невольно морщился. Куда ни глянь, повсюду был Калинов, никак не Италия и не Швейцария. Больше всего Степана Прокофьевича злило, что дом Ваньки Кудряша, который Дикой называл дешевкой, добавляя любимый эпитет «сраный», Калиновом совсем не вонял. Хотя сам Кудряш был плебей, выскочка.

Но в его доме бывать почему-то было приятно. А в свою калитку Степан Прокофьевич заходил всегда в скверном настроении. Вот и сегодня Дикой вошел в дом и буркнул:

– Сонька, на стол чего-нибудь собери. Ужинать буду.

– Водки нет, – сказала на это жена.

– Как это нет? – удивился Дикой. – Водка в Калинове закончиться не может в принципе. Утром в холодильнике початая бутылка стояла, куда ж она подевалась?

– Я ее вылила, – отрезала жена.

– Так… – Дикой нахмурился. – Это мне таким позорным образом отказывают в праве на отдых после труда?

– Да уж! Уработался! Вон – пива уже насосался!

– Ты как со мной разговариваешь?! – взвился Степан Прокофьевич. – Я мэр!

– Мэр! Х…р! Был бы ты мэром без моего дяди – губернатора! А будешь на меня орать – я тете позвоню. Водки нет.

– Да звони ты хоть президенту!

– Чего орете? – на кухню забежала старшая, Верка. – Мам, я есть хочу.

– А ты уроки сделала? – сунулся было Дикой.

– Мам, он че, опять пива насосался? Лето на дворе! Каникулы!

– Ма-алчать!

Верка, не обращая на отца внимания, уже отрезала кусок батона и щедро намазывала его поверх сливочного масла икрой.

– Ты глянь, жена, как дочура икру-то уписывает, – ринулся Дикой качать права. – А кто на эту икру зарабатывает?

– Пельмени будешь? – миролюбиво спросила Софья.

– Какие пельмени без водки?

– И какое без водки пиво? Нет, Степан, я забочусь о твоем же здоровье.

– Так ведь жарко!

– Есть лимонад, квас. Вода в кране.

Верка хмыкнула и впилась зубами в бутерброд. Все женщины в доме Дикого, кроме бабки Анфисы, были как на подбор: румяные, пышные, грудастые, их телеса пищали под руками, словно подошедшее дрожжевое тесто, которое мнут перед тем, как начать лепить пироги. Дикой любил щипать своих девок за бока и прочие особо выдающиеся места. Хороши были девки, хотя в какой-нибудь Москве их назвали бы толстыми.

– Борька где? – спросил Дикой, тоскливо глядя на обильно политые домашней сметаной пельмени в своей тарелке. Издеваются здесь над ним, что ли? Как такую красоту употреблять без водки?!

– Должно быть, как обычно, с Кудряшом, – пожала плечами жена.

– И чего Борис к нему прилип? Понятно же, что Кудряш мой авторитет повсюду подрывает! И племянника моего Ванька неспроста обрабатывает.

– Господи, да отстань ты от Бориса! Теперь в Калинове хоть есть на кого посмотреть. А то одни упыри кругом. Морды красные, толстые, волосенки жиденькие.

Дикой невольно покосился на дочку. Вся в мать: поросячьи глазки, утиный нос, мясистый подбородок. И Степан Прокофьевич невольно вздохнул:

– А где еще две пампушки? Некомплект. Дочки где, говорю? Книжки читают по школьной программе или в инете залипли? Хватит им уже чипсы трескать! По всему дому крошки! И попы у обеих как подушки!

– На себя посмотри, – фыркнула жена. – Тоже мне, кипарис! У тебя живот как подушка диванная!

– Мне замуж не выходить.

– Сейчас не красота у девушки важна, а ее приданое. Вот ты и расстарайся, папочка. Нам с Верой только свистни – женихи сами набегут. Правильно, дочка?

– Я замуж пока не хочу, – наморщила носик Вера. – Мне калиновские парни не нравятся.

– А кто ж тебе нравится? – прищурился Дикой. Вера молчала. – Та-ак… Борисова работа. Ну, ничего. Я эту заразу в своем доме искореню! – он бухнул кулаком по столу.

– Боря хотя бы в моде разбирается, – надулась Верка. – Хоть поговорить есть с кем. Понятно, почему он каждый вечер из дома уходит, – она безразлично посмотрела в окно и сказала: – Мам, я гулять.

– Куда пошла?! – рявкнул Дикой и вскочил.

– Иди, дочка, – сказала жена. – А ты сядь. Не хочешь есть – телевизор смотри.

– А ты накрой на стол, как положено! – Дикой сел, все еще надеясь на сознательность супруги.

– Чего орете? – в дверях появилась бабка Анфиса.

В Калинове ее прозвали Ди́кой бабкой. Вообще, в городе упорно ставили ударение на первый слог, а не на второй, когда речь шла о дочках мэра и его матери. А младшую дразнили в школе ди́кой Любкой. Та ревела и чуть ли не каждый день жаловалась матери. Но если взрослых как-то можно вразумить, то что ты сделаешь с детьми?

Анфисе Михайловне давно уже перевалило за семьдесят. Но она до сих пор боролась за власть в доме Диких со снохой. Хотя в какие-то моменты они были заодно.

– Да вот, мама, пытаюсь навести в своем доме порядок, – пожаловался Степан Прокофьевич.

– Пива, что ли, опять насосался?

– И ты, мать, туда же!

– Соня права: не надо тебе пить. Небось, водку клянчишь. Степа, у тебя же давление!

– Это у вас, стариков, давление! Вы его с утра до ночи в поликлинике лечите! К врачам не протолкнуться! У меня вся почта жалобами завалена! Специалистов не хватает!

– Будешь так кричать, у тебя будет гипертонический криз, – покачала головой Анфиса Михайловна.

– Нет, так жить нельзя! – Дикой опять вскочил. – Поеду-ка я лучше в бар.

– Сашу я отпустила, – предупредила жена. – Так что домой тебя никто не повезет.

– Такси возьму, – буркнул Дикой и бухнул дверью.

У него появился повод провести вечер вне дома. Степана Прокофьевича жестоко обидели непониманием. У крыльца, в тенечке лежала, вывалив розовый язык, огромная кавказская овчарка. От жары она страдала больше всех.

– Алка! – свистнул Дикой. – А ну, иди сюда! – он хлопнул себя по коленке. – Иди, чего ты?

Овчарка зевнула и лениво перевернулась на другой бок.

– Да что же это за жизнь такая! – не выдержал Дикой. – Шесть баб в доме, и ни от одной уважения нет!

– А ты ее хотя бы раз покормил? – ехидно спросили из открытого окна.

Овчарка встрепенулась на хозяйкин голос, подняла огромную мохнатую голову и с укоризной посмотрела на Дикого.

«Опять пива насосался?» – отчетливо прочитал он в собачьих глазах. Все шесть баб в доме Степана Прокофьевича явно были в сговоре, а его самого в грош не ставили. Он уже до смерти устал от женских трусов и лифчиков во всех санузлах, горы гигиенических прокладок, тонны косметики, загромождавшей полки. Штаны и рубашки Степана Дикого тонули в ворохе женских тряпок, как в зыбучих песках.

Дикой сплюнул от злости и потрусил к своему джипу.

Слава богу, Степану Прокофьевичу было куда пойти и у кого искать утешения. Это была его огромная тайна, узнав которую Калинов превратился бы в осиное гнездо, а дом Дикого в камеру пыток. Увы! Он был женат на племяннице губернатора, и к бесценным родственным связям прилагались унизительные родственные обязанности. Дикой обязан был все время помнить, кто его облагодетельствовал, вытащил из грязи и дал путевку в жизнь. И Степану Прокофьевичу все это давно уже осточертело…

Глава 6

Дом Кабановых считался в Калинове самым значительным. Говорят, все дороги должны вести к Храму, а если дорога туда не ведет, то зачем она нужна? Храм в Калинове, конечно, был, но его еще надо было поискать. Он затерялся на окраине, за щелястым забором, заросшим крапивой, и его плешивые купола с облупившейся позолотой навевали на горожан уныние. Но они стыдливо опускали глаза, проходя мимо подноса с пожертвованиями на реконструкцию храма. Деньги в Калинове не водились, разве что у богатых, коих в городе были считаные единицы, и все они погрязли в мирском.

Возможно, что поначалу городок, как и положено, строился вокруг святого места, но со временем разросся и неспешно отполз к железнодорожному полотну, а потом и вовсе перевалился за него. И стал разрастаться дальше уже вокруг главной городской магистрали, все больше напоминая раковую опухоль. Узкие болезненные улочки, похожие на метастазы своими чахлыми деревцами и изрытыми колесами, в колдобинах и ухабах дорогами расползались все дальше и дальше в степь. И в привольные ковыли вклинивались плешивые картофельные грядки, а между ними повырастали похожие на бородавки скважины. Засуха в Калинове не была редкостью, поэтому каждый владелец подсобного хозяйства первым делом заботился о бесперебойной подаче воды.

И как-то так получилось, что все дороги в Калинове теперь вели к дому Кабанихи, который горой возвышался у железнодорожного и прилепившегося к нему автовокзала. Этот дом вдруг оказался в центре и города, и событий. Его высоченную малиновую крышу видно было отовсюду, а на коньке, словно калиновский герб, символ вечной суматохи и сплетен, бешено вращался флюгер. В степном городке задували сильные ветра, редкий день оказывался тихим. Так же и сплетни в Калинове не утихали. Флюгер Кабаниха заказывала у коваля лично. Но петух получился похожим на коршуна, вроде и домашняя птица, но ничего в ней мирного нет.

Сам же дом Кабанихи поражал полным отсутствием стиля. Так, были в нем парадные комнаты, отделанные под модерн, и были обитые вагонкой комнатенки, где на полу раскинулся, как беспородный пес, домотканый ковер, а на окошке красовалась заневестившаяся герань, стыдливо спрятавшись от прохожих за тюлевую занавеску. То же было и в душе у Марии Игнатьевны, которая единолично решала все вопросы, что своего бизнеса, что быта, что интерьера в собственном доме.

Неглупая деловая женщина, она прекрасно понимала, что без Интернета теперь никак и что медицина ушла далеко вперед, в то время как знахарки по-прежнему заваривают травки и льют на воду воск со свечи. И что пересаженная почка и коронарное шунтирование – это гарантия долгих лет жизни. А гадание на кофейной гуще имеет мощный психотерапевтический эффект, но тромбы от этого не рассосутся, так же как и поврежденная почка свои функции не восстановит.

Но страх перед всем новым, что перед лазерной хирургией, что перед непонятными значками на дисплее смартфона, был у Марии Игнатьевны слишком силен. Она буквально заставляла себя осваивать новые гаджеты и каждый раз боялась опозориться. И в комнатушках с домоткаными ковриками ее душе было гораздо милее, чем среди уродливых, с ее точки зрения, «загогулин», как называла Кабаниха все эти модерновые светильники и прочие находки дизайнеров, которых она тайком, да и вслух, проклинала.

…Спросите у калиновцев: какой частный дом у вас в городе самый большой? И все, не колеблясь, укажут на Кабановых. А какой дом у вас в городе самый богатый? И опять Кабановы! А в какой семье больше всего тайн? Да в нем же! В этом самом большом и богатом в городе доме! Как ни крути – везде они, Кабановы!

Вот скажите, почему Марии Игнатьевне достаются все строительные подряды? Чем таким особенным обязан ей мэр, что он без колебаний подписывает любую бумажку, которую Кабаниха кладет ему на стол? Почему Дикой на всех орет и только с Кабанихой разговаривает виновато, словно оправдывается?

Почему Мария Игнатьевна безраздельно воцарилась в Калинове вот уже без малого два десятка лет? С тех пор, как загадочно исчез ее муж, Кабаниха пошла в гору. Собственно, до этого она и не была Кабанихой.

Маша Раскатова родилась в семье учительницы и зав производством Калиновского ликероводочного завода. Разумеется, деньги в их доме водились, и немалые. Но Маша никогда не заносилась. Никогда не поедала тайком бутерброды с икрой на школьных переменах, всем, кто просил, давала откусить. Все ее подружки, собираясь на свидание, щедро поливали себя польскими духами «Быть может», а то и французским «Опиумом». А парни перед началом урока торопливо скатывали у Маши решение сложных задачек по алгебре и геометрии.

Маша никому не отказывала, но никто не рискнул бы назвать ее доброй девочкой. В ней с детства чувствовался стальной стержень, и Маша делилась своими богатствами, будто знала, что деньги будут у нее всегда. Одни рождаются в рубашке, другие с серебряной ложечкой во рту, а вот Машу мамина матка будто бы вытолкнула, судорожно сократившись в последний раз, в банковскую ячейку, застеленную денежными купюрами вместо пеленок.

«Придет время – и мы рассчитаемся» – так вела себя Маша. Хотя никаких расписок не брала и о долгах никогда не напоминала. Блестяще окончив школу, она уехала учиться в Москву и к огромному удивлению местных жителей, отучившись в столице пять лет, вернулась обратно в провинциальный Калинов.

Что держало ее здесь? О чем она просила у Бога, стоя на коленях в калиновском храме, куда вела одна-единственная дорога, начинающаяся как раз у дома Кабанихи? Но просила она на коленях, хотя лицо ее при этом оставалось непреклонным.

«Чтоб тебе провалиться!» – провожали ее глазами калиновцы, хотя стоило Кабанихе упереть в кого-нибудь взгляд, и человек мгновенно пригибался и против своей воли начинал угодливо улыбаться.

В прошлом году Мария Игнатьевна с размахом отпраздновала пятидесятилетний юбилей в лучшем калиновском ресторане. Если она и выглядела моложе своих лет, то на год-два, не больше. Хотя ее и сейчас можно было бы назвать красивой женщиной, если бы ее вообще можно было назвать женщиной. Волосы она красила в один тон, никаких экспериментов не признавала и ежедневно делала традиционную укладку. В самом дорогом калиновском салоне красоты, принадлежащем ей же, Мария Игнатьевна проводила долгие часы. Маникюр-педикюр, чистки, маски, но никаких тебе, упаси боже, нововведений. Татуажа, ботокса, каких-то там филеров. Кто знает, какие будут последствия? Вон, гламурные девки губищи накололи, теперь не знают, куда с этим деваться. Носят на лице две сардельки, а сами лица от этого вытянулись, как у каких-нибудь горилл. Нет уж!

Мария Игнатьевна и в будни, и в праздники носила дорогие твидовые костюмы, летом легкие, льняные или хлопковые, и никогда джинсы. Так же не уважала Кабаниха и бижутерию, пусть даже от известных мировых брендов.

У нее было такое выражение лица, будто она все время чем-то недовольна. Из прислуги в ее доме задержалась только Глаша, невзрачная девица, похожая на полевую мышь. Глаша имела дурную привычку сжимать в кулачки свои сухонькие ручки, как только видела кого-нибудь из хозяйкиной семьи. Будто прятала ворованное зерно, которое несла тайком в свои закрома. Но зато Глаша была предана Кабанихе, как никто другой. Своих мыслей Глаша, похоже, вообще не имела, предпочитала обходиться хозяйкиными. Больше всего Марию Игнатьевну устраивало то, что Глаша не заглядывается на парней.

– Влюбилась девка, считай, пропала, – говорила Кабаниха, пристально глядя при этом на Варю. – Все зло от мужиков. Была сама себе хозяйка, а стала прислугой в собственном доме. Замужем побывать – жизнь задешево продать.

Катерина лишь гадала, откуда у такой мужененавистницы двое детей? Похоже, что всего дважды и потерпела Кабаниха над собой мужскую власть. Легла и стиснула зубы.

…В этот теплый, не сказать жаркий летний вечер они с Варей долго гуляли по набережной. Катерина прекрасно знала, что держит здесь ее золовку. Варя вроде была с ней, но в то же время на вопросы отвечала невпопад, а ее взгляд был прикован к стоящим вдоль всей набережной летним кафе. Варины глаза скользили по открытым верандам, пытались проникнуть под парусиновые тенты, ощупывали каждые широкие мужские плечи и все курчавые макушки.

«Нет, не он», – и Варя с досадой отводила взгляд, то и дело переспрашивая у невестки:

– Что ты сказала?

И Катерина терпеливо повторяла последнюю фразу.

– Его здесь нет, – с досадой сказала наконец Варя.

– А вы договаривались о свидании? – невинно спросила Катерина.

– Я уже не девочка, чтобы на свиданки бегать! – зло сказала Варя. – Я хочу жить в его доме. Отдыхать хочу ездить с ним, а не с мамой. Детей от него хочу. А он, выходит, от меня бегает!

– Я уверена, что он тебя любит, – мягко сказала Катерина.

– Я выйду за Кудряша замуж любой ценой. Я слово себе дала.

– Силой, что ли, заставишь? – не удержалась Катерина. О победах Кудряша в Калинове ходили легенды. И о его независимом характере. – Ты бы не бросалась такими словами, Варя, – мягко сказала она.

– Я знаю, где он и с кем. С Борисом.

При этих словах Катерина залилась краской.

– Э-э-э… – внимательно посмотрела на нее Варя. – Да ты на Стасова запала!

– Не говори глупости!

– Ты ничего не умеешь скрывать, Катерина. Трудно тебе придется, если ты влюбилась в Бориса. Ведь у тебя на лице все написано. Ты даже имени его не можешь слышать, тут же краснеешь.

– Ты забываешь, что я замужем, – тихо сказала она.

– Да уж! Тиша муж что надо! – фыркнула Варя. – Вот где он сейчас? Мы из дома-то втроем выходили.

– Я не знаю, он сказал, дела.

– Ага! Дела! Бухает где-нибудь, пока мать домой не загнала. Не понимаю, Катька, почему ты позволяешь ему пить?

– Я бы и сама пила, если бы не испытывала отвращение к спиртному, – горько усмехнулась Катерина. – При алкогольном опьянении слова твоей матери доходят до ушей, словно сквозь вату. Получается не так больно.

– А ты огрызнись хоть разок. Поставь ее на место.

– Я не умею.

– Тогда пропадешь. Мать моя и не таких ломала. И развестись не выход. Куда идти-то? Разве что в Москву уехать. Я бы на твоем месте подалась в модели, – мечтательно сказала Варя. – И рост у тебя что надо, и фигура на загляденье. Никому я, Катька, не завидовала, а тебе завидую. Другие от пластических хирургов не вылезают, а тебе все даром досталось и без всяких усилий. Хотя, похоже, время твое прошло. Тебе ведь уже двадцать пять. Раньше надо было начинать. Сразу после школы в Москву уезжать. И все бы у тебя было. Проворонила ты свое счастье, Катька.

– Я так не считаю. Лучше уж жить в Калинове и быть замужем за твоим братом, чем пойти по рукам.

– А вдруг ты бы олигарха подцепила? – прищурилась Варя.

– Я не могу быть с мужчиной только потому, что у него есть деньги, – и Катерина опять залилась краской.

– Сразу видно, что тебя в детстве молнией ударило, – рассмеялась Варя.

– Не ударило, а напугало.

– Какая разница? Ты такая же чокнутая, как и Кулигин. Жить надо сегодняшним днем, Катька. Молодость быстро пройдет. На твоем месте я бы закрутила роман со Стасовым. Я заметила, как он на тебя смотрит. Хочешь, сведу?

– С ума сошла!

– Борис красавчик, а какие манеры? Он весь мир объездил, с ним интересно.

– Да, он не похож на калиновских парней, – задумчиво сказала Катерина.

– Стасов и в столице не затеряется. Тебе надо решиться.

– Изменить мужу?!

– Не ты первая, не ты последняя. В Москве это вообще норма жизни. Я там хоть и немного пожила, всякого насмотрелась. Ты новости в инете читаешь? Вся гламурная Москва под одним одеялом спит. Меняются мужьями-женами, а то и не расписываются. Так живут.

– Это их дело. А я врать не могу. Нас с Тишей в церкви венчали. Я и так уже перед Богом в долгу. Он меня тогда пожалел, жизнь оставил. Это было предостережение, – поежилась Катерина. – Похоже, расплата за мою красоту. Не моя она, Варя.

– Да ты точно чокнутая, – покачала головой золовка. – Катька, мы в двадцать первом веке живем! Вон, инет у каждого в кармане. А ты ни разу фотки в Инстаграм не выложила. Нигде не зачикинилась. От кого ты прячешься, объясни?

– Я не буду этого делать, – твердо сказала Катерина. – Выставляться в социальных сетях. Мне это претит.

– Не хочешь, не надо. Но любить-то почему нельзя, если хочется? О Стасове все девушки в Калинове мечтают, – вкрадчиво заговорила Варя. – Ничего тут стыдного нет, любить его. Говорят, он в Швейцарии учился вместе с дочкой какого-то там президента. То ли Армении, то ли Азербайджана. Но в Калинове чего только не говорят. Борис и на горных лыжах гоняет, и в теннис классно играет. А как он одет! Всегда в костюме, в дорогих ботинках, со стильной стрижкой. А какой у него одеколон! Скажи, что не заметила.

– Он похож на эльфа, – тихо сказала Катерина.

– На кого?!

– У него такое тонкое лицо. Хотя я ни разу не решилась на него посмотреть. Спроси меня, Варя, какого цвета у него глаза, и я тебе не отвечу.

– Ба! Да ты точно влюбилась! С этим срочно надо что-то делать. Погоди, я тебе устрою свидание. – Тут у Вари зазвонил мобильный телефон. – Да, мама, – с досадой сказала она. – На набережной, где же еще? Да, гуляем. Тихон? С нами, да. Почему его телефон не отвечает? Батарея разрядилась. Что ты сказала, мама? Извини, здесь связь плохая… Блин, где он шатается?

В конце набережной показался Тихон. Он шел, слегка пошатываясь, на лице расплывалась довольная улыбка.

– Тишка! – закричала Варя. – А ну сюда, живо! Тебя мать ищет!

Кабанов мгновенно помрачнел и рысью рванул к ним.

– Что случилось? – спросил он, запыхавшись.

– Я сказала, что у тебя телефон разрядился, придурок. Ты ведь абонент – не абонент. Мать тебе уже раз пять звонила.

– Я с ней два часа назад разговаривал! Когда она перестанет контролировать каждый мой шаг?!

– Никогда, – злорадно сказала Варя и стала набирать номер. – Извини, мама, связь прервалась. Почему сразу вру? На – поговори с ним, – и она сунула трубку брату.

– Ловко у тебя получается, – тихо сказала Катерина. – Ты всегда умудряешься выкрутиться.

– Главное, наглости побольше, – усмехнулась Варя. – Ладно, пошли домой. У нас вечерний сеанс промывки мозгов. Тишка, ты у меня в долгу.

Глава 7

Но Варя ошиблась.

– Я сегодня ужинаю вне дома, – объявила Мария Игнатьевна, как только они вошли в холл, и взяла с банкетки дамскую сумочку «под крокодила».

– А вы, дети, посмотрите мультики и ложитесь спать, – сказала Варя, подражая голосу матери.

– С тобой у меня будет отдельный разговор, – поджала губы та. – После того, как я решу возникшую проблему.

– Говорят, сегодня на набережной Кулигин грозился найти моего отца, – невинно сказала Варя. – Лев Гаврилович даже сходил в библиотеку. Это его Тишка завел. Так что в ближайшем будущем наша огромная тайна перестанет быть тайной.

– Идите ужинать, стол уже накрыт, – сухо сказала мать.

– Ты не это ли проблемой называешь? – гнула свое Варя. – Тогда тебе придется нелегко. Кулигин взяток не берет, это тебе не калиновские менты, – и она охнула, схватившись за щеку.

Отвесив дочери пощечину, Кабаниха крикнула:

– Глаша! Я вернусь в одиннадцать! К этому времени приготовишь мне ванну с лавандой!

– Хорошо, Марья Игнатьевна. Как скажете.

Хлопнула входная дверь.

– Ненавижу ее! – со злостью сказала Варя. – Позвал бы меня Ваня к себе – я бы за пять минут собралась!

– Так не зовет ведь, – пожал плечами Тихон.

– Заткнись! – И Варя, перепрыгивая сразу через две ступеньки, побежала наверх, в свою комнату.

Тихон вздохнул и посмотрел на жену:

– Я есть не хочу.

– Мне одной за стол в гостиной садиться неловко, – поежилась Катерина. – Глаша!

– Чего изволите?

– Перестань так со мной.

– А как? – удивилась та. – Вы же молодая хозяйка!

– Я такая же, как ты. Не надо стол в гостиной накрывать.

– Как не надо, когда уже все накрыто?

– Варя вряд ли будет есть. И муж не хочет.

– Марья Игнатьевна рассердится.

– А ты не говори ей, что мы не ужинали.

– Как так: не говорить?

– Хорошо, мы сядем в гостиной, – вмешался Тихон. – И Варя спустится. А ты, Глаша, как положено, отчитаешься хозяйке.

Глаша расцвела довольной улыбкой. Свет звезды доходил и до нее. Передавая домочадцам хозяйкины распоряжения, она обладала почти такой же властью. В доме Кабановых неукоснительно должен соблюдаться Порядок. На нем все и держится.

…В то время как молодежь с тоскливыми лицами сидела в огромной гостиной кабановского особняка, сама Кабаниха в приватном кабинете ресторана «Калинка» внушала Дикому:

– Надо что-то делать, Степа. Кулигин на днях в библиотеку сходил.

– Ну и что? – вяло отреагировал тот. И хлопнул рюмку водки.

– Ты много стал пить, – поморщилась Мария Игнатьевна. – Куда только твоя жена смотрит?

– И ты туда же? Нервы это.

– Значит, слухи верны? Губернатор области скоро уйдет в отставку. Не выдал нужный процент, – усмехнулась Кабаниха. – А вслед за ним и ты полетишь.

– А ты не радуйся, Маша. Вместе под нож пойдем.

– Э, нет, – рассмеялась та. – У меня бизнес. Я человек-то не государственный, мое дело договариваться с такими, как ты.

– И как же ты договоришься с Кудряшом? – усмехнулся Дикой.

– Дочку за него выдам.

– А с Кулигиным?

– Кулигин на выборах победить не должен, – твердо сказала Кабаниха. – И вообще: оставь эти мысли. Соберись, ты же мужик! Победить должен ты, останется нынешний губернатор или сменится. Я в тебя кучу денег вложила.

– А откуда деньги-то, Маша?

– Замолчи! Кулигин не должен узнать правду. Никто не должен.

– Девятнадцать лет прошло, – вздохнул Дикой. – Кого это теперь волнует?

– А вот тут ты ошибаешься. Это ударит по твоей репутации.

– Это каким же образом?

– У тебя с моим мужем были серьезные проблемы. Я об этом молчу, Степа, но это не значит, что я все забыла.

– Маша, Маша, – покачал головой Дикой. – Да я сто раз уже себя проклял. Ну, дурак был, прости.

– Тебя, Степка, жадность сгубила. Через нее ты и себе жизнь сломал, и мне. Да чего уж теперь об этом говорить? И я не молодка, и ты вон седой весь. Знаю: нервы. Надо хорошенько подумать, что теперь делать?

– Надо поссорить Бориса с Кудряшом.

– Верно… – Мария Игнатьевна на минуту задумалась, а потом сказала: – А пусть твой племянник на Варе женится. Мы всегда хотели породниться.

– Да мы ведь не так хотели, – усмехнулся Дикой. – И потом: разве мы уже не родня?

– Об этом никто не должен знать, – отрезала Кабаниха. – А над моим предложением подумай.

– Чего тут думать? – махнул рукой Степан Прокофьевич. – Делай как знаешь.

– Мне нужна твоя помощь. Поговори с племянником.

– Борька откажется. Они ведь с Кудряшом теперь друзья.

– У денег друзей нет, – отрезала Кабаниха. – У Бориса безвыходное положение. И я знаю, как и чем его прижать.

– Что ты за человек, Маша? – тяжело вздохнул Дикой. – А меня жадностью попрекаешь. Тебе-то куда столько?

– Мне не деньги важны. Порядок должен быть. А кто в Калинове его удержит?

– Да хоть бы Ванька.

– Не смеши. Кудряш – человек непростой. Он уже сколько лет хочет у меня бизнес отжать? Знаю: по бумагам у него ничего нет. Хитрый, сволочь. Вот откуда у него деньги, а, Степан?

– А у тебя откуда?

– Пустой разговор, – сердито сказала Кабаниха. – Вижу, что самой все придется делать. Ну да ладно. Не в первый раз. Учти: я на твоей стороне. Слишком уж многое нас связывает. Ты знаешь, ради кого я это делаю. Хватит пить! – прикрикнула она, и Дикой испуганно отставил рюмку. – Расплатись, и я отвезу тебя домой, – велела Мария Игнатьевна.

Степан Прокофьевич тут же полез в карман за портмоне. Официант с любопытством смотрел, как грозный мэр, будто виноватый мальчишка, идет к дверям под тяжелым взглядом Кабанихи. Ну, сильна баба!

– Софье скажешь – дела обсуждали, – велела мэру Мария Игнатьевна, остановившись у глухих ворот особняка Диких. – Бизнес у нас. А с Борисом поговори.

– Хорошо, Маша, – покорно кивнул Дикой и вылез из машины.

В окнах первого этажа тут же зажегся свет.

– Иди, ждут, – усмехнулась Кабаниха. – Сонька, небось, боится, что ты по бабам пойдешь. А бревна в глазу не видит. Слава богу, никто не видит. Все, Степа, иди, – сказала она почти что нежно.

И Дикой встрепенулся. Воровато оглянувшись на свой дом, негромко сказал:

– Я к тебе как-нибудь вечерком забегу. Ты калитку-то не запирай.

– Я Глаше скажу – она встретит, – улыбнулась Мария Игнатьевна.

И медленно отъехала от дома.

Глава 8

В одиннадцать, как и сказала, Кабаниха взошла на крыльцо и крикнула:

– Глаша! Я дома! Встречай!

И входная дверь тут же распахнулась.

– Ну, как тут без меня? – спросила Мария Игнатьевна, усевшись на банкетку и вытянув ноги. Горничная тут же принялась снимать с хозяйки туфли и угодливо подсунула домашние тапочки. – Ох, мука! – вздохнула Кабанова. – Туфли эти – сущее наказание! А куда деваться? Я эту моду современную не понимаю: в платье и в кедах! Нет, если юбка – то только туфли. И обязательно на каблуке.

– Вы хозяйка, вам виднее, – угодливо сказала Глаша.

– Вот именно. Где молодежь-то?

– Катерина спать легла, она у нас жаворонок, Варя у себя в комнате заперлась, а ваш сын в кабинете, телевизор смотрит.

– Поужинали? – строго спросила хозяйка.

– А как же, – с гордостью сказала Глаша. – Не хотели – а за стол-то сели все. И даже Варька.

– Я знаю, чем она там занимается, – поморщилась Кабаниха. – С Кудряшом «ватсапится». – И она достала из сумочки свой телефон. – Так и есть: онлайн. Ну, ничего, я это прекращу. Ванна с лавандой готова? – спросила она строго.

– А как же.

Через полчаса Мария Игнатьевна, в шелковом кимоно и с полотенцем на голове, без стука открыла дверь в кабинет сына.

– Мама? Так поздно? – Тихон суетливо начал выдвигать и задвигать ящики письменного стола.

– Ладно уж, не прячь, – поморщилась Мария Игнатьевна. – Где она у тебя там, бутылка-то? Ишь! Тихо подошла, а все равно успел спрятать! Чуешь ты меня, что ли?

– Мама, я не пил.

– В трубку дышать не заставлю, – усмехнулась та. – Только я тебя, Тиша, насквозь вижу. Телевизор, как же! Твой телевизор называется двухсолодовый виски. Доставай бутылку-то. И две рюмки.

– Мама, ты будешь со мной пить? – изумился Тихон.

– Разговор у меня важный. Ты завтра в Москву поедешь.

– Зачем? – растерялся Тихон.

Он суетливо достал из своего стола бутылку виски и две рюмки.

– Без закуски пьешь, – покачала головой мать и крикнула: – Глаша!

Дверь в кабинет тут же открылась. Тихон невольно поморщился: противная девка. Когда только она спит?

– Принеси нам закусить, – велела мать. – Поздно уже, так ты полегче что-нибудь сообрази.

– Как скажете, – Глаша исчезла.

– Погоди пить, – мать накрыла своей ладонью вялую руку Тихона. – Сначала выслушай.

– Я слушаю, мама, – покорно сказал тот.

– Года три назад я глупость сделала: одолжила Гришке Стасову денег. Дикой не дал, а я дала.

– Да ты что? – изумился Тихон.

– И у меня сердце не камень.

«Кто бы мог подумать», – чуть не вырвалось у Тихона. Еле сдержался.

– Гришка лет на пять постарше меня будет. Но я его отлично помню. Мы в одной школе учились. Хорошенький был, как ангелочек, все девки за ним бегали. Борис – копия отец. Так что ты, Тиша, можешь себя представить, как хорош собой был Гришка Стасов. Пока, конечно, не постарел и не растолстел.

– И ты за это дала ему денег? – хмыкнул Тихон. – Кто бы мог подумать, что тебя трогает мужская красота!

– Не за это, – отрезала мать. – И не язви мне.

Неслышно появилась Глаша с подносом, расставила на столе закуски, налила в две пузатые рюмки виски. Когда она ушла, Мария Игнатьевна подняла свою:

– Выпьем, не чокаясь. Хоть и беспутный он был, а все ж таки человек. И мужик красивый. Кто-то попользовался, повезло. – И она залпом выпила свой виски.

Тихон тоже выпил и подождал, пока мать продолжит.

– Ты за деньги не беспокойся, – усмехнулась та. – Я со Стасова расписку взяла и все, как положено, оформила у нотариуса. И вот недавно по суду мне отошла хорошая московская квартира. Там сейчас живет Ленка Стасова, Борисова сестра. Ты поедешь завтра в Москву и покажешь Ленке бумагу, по которой ей надлежит в ближайший месяц освободить помещение. Сможешь?

– Ну, конечно, мама! – Тихон воровато посмотрел на мать и вновь наполнил рюмки.

– Ты не спеши. – Тихон замер. – Ленка – дочь своего отца. И мать у нее модель. Я младшую Стасову давненько не видела, помню, девчонкой она была очень уж тощая, и лицо в прыщах, но в Инстаграм на всякий случай заглянула.

– Да ты, мама, продвинутый пользователь!

– Опять язвишь? Мать, мол, темнота, в клавиатуру одним пальцем тычет. Надо будет для дела – я и на Луну слетаю, не побоюсь. А в тебе я, Тиша, сомневаюсь. Тебе предстоит выставить очень красивую девушку из ее родного дома на улицу. Прыщи-то у Ленки прошли, а вот грудь появилась. Вот я и спрашиваю: сможешь?

– Она что, красивее моей жены?

– Нет. Но умнее уж точно. Катька наша святошу из себя корчит, на мужиков, которые на нее таращатся, как на картину, глаз не поднимает. А посмотреть есть на что. А Ленка Стасова себя продаст, не моргнув глазом, лишь бы в Москве остаться. Я не знаю, кто ее любовник, но уверена, что он есть. Хорошо было бы, если бы она к нему съехала. Но она попытается договориться с тобой. Вот я и предупреждаю тебя, Тиша: смотри, не загуляй.

– Что ты, мама! Я жену люблю!

– Любовь любовью, а постель постелью. Или как там это у вас, у молодежи, называется? Секс, – поморщилась Мария Игнатьевна. – И потом: Москва – город соблазнов. Остановишься в гостинице.

– Но разве…

– Я сказала: остановишься в гостинице! – повысила голос мать. – Так мне будет проще тебя контролировать. Я бы сама поехала, но мне сейчас не до этого.

– Это из-за Кулигина, да?

– Тянули тебя за язык, – с досадой сказала мать.

– Но ведь у следователя на тебя ничего нет. Ведь ты тут ни при чем, правда, мама?

Кабаниха молчала.

– Да неужели слухи о твоих деньгах имеют под собой основание? – испугался Тихон. – Это как-то связано с ограблением банка?

– Мы не будем обсуждать эту тему. Слухи надо прекратить. Поэтому в Москву завтра поедешь ты. Тебе надо освободить квартиру и подготовить ее к продаже. Я тебе дам телефон риелтора. Я с ней работаю вот уже много лет. Она тебе скажет, что делать. Под ее руководством подготовишь все необходимые документы. И не пей, слышишь? Много не пей. Я знаю, что ты без этого не можешь. Тут уж ничего не поделаешь: гены!

– Я пойду, Кате скажу, что уезжаю? – обрадовался Тихон.

– Ну, иди. Скажи. А после я с ней поговорю. Не сегодня – а завтра, как ты уедешь. У меня к ней тоже дело будет, – Кабаниха усмехнулась. – Мы выиграем эти выборы, Тиша. Я для тебя стараюсь, для твоего будущего. Реальная опасность – это Кулигин. Он сейчас даже опаснее Кудряша. И дело не в грядущих выборах. Выборы мы выиграем. Но есть одна загвоздка…

– Мой отец, да?

– Да, Тиша, твой отец, – неожиданно мягко сказала мать. – Он сейчас нуждается в поддержке.

– Значит, он жив?

Мать загадочно на него посмотрела и сказала:

– И жив, и не жив. Не надо тебе об этом думать. Иди к жене.

– Не спишь? – шепотом спросил Тихон в полутемной спальне.

Тускло светился ночник, жена дремала, убаюкивая, как младенца лежащую поверх одеяла книгу.

– Отдыхаю, – Катерина тут же открыла глаза. – Мать вернулась, да?

– В одиннадцать, как и обещала. Она похожа на робота. Жаль, что у нее нет кнопки.

– Ты хоть бутылку-то спрятал? Успел?

– Толку? Она меня насквозь видит. Говорит: гены.

– Твой отец что, пил?

– Вроде нет. Он был спортсменом, – с гордостью сказал Тихон. – Высокий, сильный! Меня на одной руке поднимал. Я не помню его даже подвыпившим.

– Странно… Мария Игнатьевна тоже не пьет… Тогда почему она говорит: гены?

– Может, дед пил. Да, Катя… Она ведь меня в Москву посылает, – Тихо постарался сдержать радость.

– Как в Москву? – Катерина резко села на кровати. – А как же я?

– А у тебя работа. Только-только экзамены закончились. Надо личные дела оформлять, справки выписывать. Ты ведь директорская секретарша!

– Я найду, кто меня подменит. Возьми меня с собой, Тиша!

– Да куда я тебя возьму? – муж отвел глаза. – Я в гостинице остановлюсь, меня целыми днями не будет. Бизнес, – сказал он важно. – Да и мать тебя не отпустит.

– Что значит: отпустит? Я что, девочка? Или у нас крепостное право?

– Мы в ее доме живем.

– Но разве это так необходимо? Могли бы жить отдельно.

– Да зачем? Тут столько комнат – можно вообще друг другу на глаза не показываться.

– Тем не менее, мы обязаны завтракать вместе с ней. А также обедать и ужинать. И ежедневно отчитываться о том, что делаем.

– Но ведь это она за все платит!

– А ты сам денег заработать не можешь?

– Я могу, но… Так ведь удобнее, Катя.

– И на сколько ты едешь?

– Недели на две.

– Две недели! – охнула Катерина. – Что ты со мной делаешь!

– Ты меня так любишь? – Тихон потянулся к жене.

Она была, как всегда, холодна. Только что терпела его поцелуи. Тихон отвернулся на минутку, чтобы погасить ночник.

– Возьми меня с собой, – услышал Кабанов в темноте горячий шепот. – Я не хочу с ней оставаться.

– Я не могу, Катя.

– Тогда отстань от меня!

Жена резко его оттолкнула и зарылась лицом в подушку. Тихон растерялся.

– Да что случилось, ты мне можешь объяснить?

– Я тоже не железная, – Катерина расплакалась. – У меня ведь нет никакой отдушины. Разве что работа, но твоя мать и это грозится прекратить. Мол, какие это деньги? Копейки! А я не хочу, слышишь? Не хочу жить здесь взаперти. И целыми днями слушать нравоучения. Я не ее собственность.

– Ты просто капризничаешь, – Тихон погладил жену по волосам. – Слушай, а ты не беременна?

– Если бы, – горько сказала Катерина. – Может, это нервное, из-за той психологической травмы, которую мне в детстве нанесла гроза? Что-то во мне сломалось. Врач говорит, что физически я абсолютно здорова. А забеременеть не могу.

– А ты расслабься, успокойся. Хочешь – на море поедем.

– Опять с твоей матерью?

– Можем и без нее.

– Ты сам-то в это веришь? Когда она нас одних за границу отпускала? И живем все время в семейном номере или на вилле, вместе.

– Давай спать, Катя, – вздохнул Тихон. – Мне завтра ехать.

– Уже завтра?!

– Каких-то две недели, и я вернусь.

– Да за эти дни все что угодно может случиться!

– Не выдумывай, – Тихон зевнул. – Ты у меня фантазерка.

Вскоре он уже спал. А вот ей не спалось. Катерине вот уже с месяц казалось, что над городом собираются тучи. Стало нестерпимо душно, словно кольцо вокруг сжималось: дома безраздельно властвовала Кабаниха, в школе Катерину атаковали завистливые и насмешливые взгляды. А то и откровенно злые. Красивая, богатая, замужняя, что ты здесь делаешь? У тебя и так все есть, зачем только рабочее место занимаешь?

Кто-то из сослуживцев заметил у школьных ворот красную машину Бориса. Сразу возник вопрос: а кого он здесь поджидает?

– Шлюха, – услышала она как-то в спину змеиный шепот. – А святошей прикидывается…

И ведь не было ничего, ни слова она Борису не сказала, а сплетня по городу уже поползла. И сердце вот уже месяц не на месте. С тех пор, как она увидела Бориса. А тут еще и муж уезжает…

Да разве она не женщина?

Глава 9

Муж уезжал. Катерина еле сдерживала слезы.

– Не вздумай телефон выключать, – предупредила сына Мария Игнатьевна. – Я все равно узнаю, где ты. У меня услуга подключена. И жене накажи, чтобы все время была на связи.

– Что ты меня, мама, как маленького строишь, – поморщился Тихон.

– Потому что ты недоумок. Жене работать позволяешь. Хотя давно надо было кулаком по столу стукнуть. Тряпка!

– Да чем тебе так мешает ее работа?

– А почему она туда ходит? Необходимости нет. Значит, что-то тут нечисто. Может, она с директором роман закрутила?

– Да ведь он старик, мама! И давно женат. Внуки у него.

– Старик – шестидесяти нет. По-твоему, и я старуха?

– Что ты, мама! Ты прекрасно выглядишь.

– Знаешь, как говорят? Седина в бороду – бес в ребро. А тут такая красавица в секретаршах!

– Я вообще-то здесь, – не выдержала Катерина.

– А тебя никто не спрашивает, – отрезала Кабаниха. – Ты – мужнина жена. Ты потому и рожать не хочешь, что воли тебе много.

– Я – не хочу?! Да я только и делаю, что по врачам хожу!

– А может, ты по этому вашему инету таблетки противозачаточные выписываешь? – зло прищурилась свекровь.

– Как у вас только язык поворачивается, Мария Игнатьевна! – не выдержала Катерина. – Вы ведь все мои звонки ежемесячно проверяете! Да ни одна посылка мимо вас не пройдет! Ни одна почтовая квитанция!

– Я тебе сколько раз говорила называть меня мамой! Мамой, слышишь?! Так положено. Девка ты легкомысленная, и скажи мне спасибо, что я не даю тебе свернуть на скользкую дорожку. А не то пошла бы ты по рукам. Недаром ведь говорят: рыжая – бесстыжая.

– Мария Игнатьевна!

– Опять?!

– Вы можете проводить меня без скандала? – не выдержал Тихон.

– А ты вели жене, пока тебя здесь нет, дома сидеть, а не по набережной шастать.

– Так вы же меня сами туда посылаете вместе с Варей, Ма… ма, – выдавила из себя Катерина. – Но, похоже, вам ничем не угодишь.

– Роди – и угодишь.

– Как же! Все равно найдете к чему придраться!

– Глаша? Наконец-то! – обрадовался Тихон, видя, как горничная спускается по лестнице с тяжелым чемоданом. – Ну, все, я поехал.

– Тиша! – кинулась ему на шею Катерина.

– Притворщица, – покачала головой Мария Игнатьевна.

Катерина разрыдалась.

– Долгие проводы – лишние слезы, – и Кабанова первой шагнула к дверям. – Ты, Катька, здесь оставайся. Нечего на людях на муже виснуть.

– Я только до калитки, – заикнулась было Катерина.

– До калитки мать проводит.

И они с Тихоном вышли за дверь.

– Ну что? Уехал? – перевесилась через перила Варя. И удивилась: – Катька, ты что, плачешь? Радоваться надо!

– Да чему радоваться?

– Идем ко мне, пошепчемся, – заговорщицки подмигнула Варя.

Катерина нехотя поднялась наверх. На сердце было неспокойно. Мужа она не боялась. Да какой из Тихона муж? Дикой в кабак позовет – и Тихона след простыл. И мать ему почему-то не запрещает с мэром в барах сидеть. Нет, никогда не ограничивал Тихон Кабанов свободы своей красавицы-жены. И не ревновал ее.

Всевидящее око свекрови было, конечно, реальной угрозой, но и тут Катерина нашла бы, что сделать, чтобы этого надзора избежать. Пока муж был дома, и совесть ее была чиста, и сердце билось ровно. Она уже привыкла так жить. Сидеть вечерами в своей комнате с книжкой, ждать, когда Тихон вернется. Радоваться тем редким минутам, когда они вместе, наедине, и когда муж трезвый. Все женщины в Калинове так живут. И это огромное счастье, что муж есть! Сколько их, безмужних, в маленьком провинциальном городке? Старых дев, разведенок.

Но Борис был другой. Не такой, как все калиновские парни, и даже не такой, как Кудряш. Того Катерина боялась до смерти. Сама не могла объяснить своих чувств. Она прямо леденела, когда к ней подходил Иван, хотя он рук не распускал, разговаривал с ней ласково, а когда она еще не была замужем, дарил цветы, шоколадки, звал покататься на машине. И в гости зазывал.

Но она не пошла. Лучше уж за Тихона замуж! Хотя ведь и Кудряш ее звал. Не пошла. Никто об этом не знал, потому что никто бы ее не понял. А Катерина не смогла бы объяснить, почему красавец и дамский любимец Ваня Кудряш внушает ей такой ужас.

И если бы в Калинове не появился Борис, она бы смирилась. Так и жила бы, постепенно старея и опошливаясь, словно медленно погружаясь в болото. И вот уже мозги превратились в болотную жижу, которая, чавкая, поглощает бесконечные мыльные оперы, пустые ток-шоу и безликие, не трогающие душу новости. И нет ни единой своей мысли, какой-то новой, оригинальной идеи. Нет ни единого проблеска, ни одного окошечка в затянувшей сознание болотной ряске. Полное отупение.

Но вдруг Катерина очнулась. Ведь Стасов уже больше месяца словно искал ее по всему городу. Она и боялась выходить из дома, и не могла усидеть за высоким забором. Ее душа была там, на пыльных калиновских улицах, по которым ласточкой летала красная спортивная машина, каких никогда еще не видели в Калинове. И в мечтах Катерина сидела рядом с Борисом, ее густые медные волосы развевал ветер, лицо раскраснелось от поцелуев, и она тоже чувствовала себя птицей. Она летала! Это было такое пронзительное счастье, такое невыразимо далекое и в то же время такое сказочно близкое, ведь Борис ее тоже искал. Он ее ждал.

«Да разве я не женщина?!»

– Муж уехал, муж уехал, муж уехал, – пропела Варя, кружась по комнате. – Вот оно, короткое женское счастье! Самое время, Катька, загулять!

Она молчала.

– Что молчишь? Подойди сюда! – позвала ее Варя.

Они, обнявшись, встали перед зеркальным платяным шкафом.

– Что ты видишь? – требовательно спросила Варя.

– Две хорошенькие девушки, – улыбнулась Катерина.

– Ой, лукавишь! Меня даже хорошенькой с трудом можно назвать, а ты, Катька, – настоящая красавица! Таких и в Москве – раз-два и обчелся.

– Не преувеличивай.

Катерина смущенно отвела глаза.

– Нет, ты смотри! – велела Варя.

Она была почти на голову ниже, чернявая, кургузая, как и большинство калиновских девчонок. Разве что глаза были яркие, кабановские. Взгляд, который заставляет цепенеть, столько в нем жестокости и какого-то особого знания. О том, что творится у человека в душе. И жажды поработить его, навязать свою волю. О том, что Варя очень умна, догадывались немногие, но в том, что хитра, никто не сомневался. Это же надо! Почти окрутила Кудряша! Уж точно не одни кабановские деньги здесь все решают.

Катерина на свое отражение в зеркале смотреть боялась. Ей все время казалось, что это мираж. Фея пустыни, сияя огненными волосами и обещая утоление жажды в своих родниковых глазах, была так невесома, так обманчиво хрупка с этой своей тончайшей белой кожей и еле заметными веснушками, что смотреть на нее было страшно. Вся она была какая-то нереальная. Уж точно неземная.

«А есть ли я? – с испугом думала Катерина. – Это лишь оболочка, которая осталась на земле после той роковой грозы. След молнии всего лишь…»

Но она с детства была фантазеркой.

– Даже я на тебя засмотрелась, – улыбнулась Варя. – А ведь Борис видит то же, что и я. И он – мужчина. Понятно, что все его мысли о тебе, – подмигнула ей Варя. – Так же, как и твои о нем. Вы ведь жить друг без друга не можете, голубки. Ну и зачем себя так мучить? – И, воровато оглянувшись на дверь, она достала из-под подушки мобильный телефон. – На, держи.

– Что это? – удивилась Катерина.

– Твой новый телефон. Только твой, понимаешь? Борис дал. Номер на Стасова зарегистрирован, и мама ничего не будет знать о том, что вы друг другу звоните.

– Ты что?! Нельзя, нельзя, – она замахала руками.

– Говорить с ним нельзя? По WhatsApp переписываться? Фотками обмениваться? Это всего лишь телефон.

– Но зачем Борис тебе его дал?

– Не мне, а тебе, – сердито сказала Варя. – А как еще до тебя достучаться? В общем, бери. В контактах единственный номер – Бориса. Об остальном потом поговорим. Мать зовет, слышишь? Иди к ней, – и она слегка подтолкнула невестку в спину.

Катерина заметалась. Сунула было телефон в карман домашнего халата. И тут же испугалась: а вдруг зазвонит? Выйдя из Вариной комнаты, она метнулась к себе и торопливо засунула мобильник между книгами на полке. После чего кинулась к лестнице.

Глава 10

Пока Катерина шла на зов свекрови, запыхалась. Очень уж торопилась. И при каждом шаге, на каждой ступеньке, в голове звенело: «телефон, телефон… у меня теперь есть его телефон…»

– Что это с тобой? – пронзила ее взглядом свекровь.

– Н-ничего, – Катерина от страха опять начала заикаться. А вдруг Кабаниха и мысли читать умеет?

– Все о муже переживаешь? – усмехнулась Мария Игнатьевна. – Не беспокойся: через две недели Тишка вернется. Если не запьет. Тогда я за ним своего личного шофера пошлю.

– Может, ему не надо было ехать на машине? – робко спросила она.

– А на чем? На поезде? Так он же до столицы тащится чуть ли не сутки!

– А если Тишу гаишники остановят? Он ведь вчера пил.

– Пусть учится договариваться, – жестко сказала Кабанова. – Идем на кухню. Мне с тобой поговорить надо.

Катерина поняла, что разговор будет приватный, по душам. Пока она шла на кухню, ноги заплетались. Что еще придумала для нее свекровь? Какую кару?

– Сядь, – велела Мария Игнатьевна и кивнула на диванчик у окна. – Я скажу Глаше, чтобы сварила нам кофе. Рано встали, вон, и у тебя глаза слипаются. Погоди, я Варьку из дома выпровожу, она любительница подслушивать. – И Кабанова вышла в холл, где крикнула: – Варя! Глаша!

«Что она узнала? – холодела Катерина, дожидаясь свекровь. По кухне неслышно ходила Глаша, словно ветром носило сухой лист. Вскоре аппетитно запахло молотым кофе. – Неужели донесли? Про машину Бориса у школы? Про ползущие о нас сплетни? Или… Про телефон свекровь узнала?! Глаша могла нас с Варей подслушать. Господи, пронеси!»

Мария Игнатьевна вернулась минут через пять. Они уселись на диванчик, к которому Глаша резво подкатила сервировочный столик.

– Иди, – кивнула Мария Игнатьевна, сделав глоток. – Собирайся на рынок.

Глаша исчезла. Катерина пила кофе и ждала, когда заговорит свекровь. Кофе обжигал небо, но Катерина этого не чувствовала. Ее трясло от страха. Она уже привыкла считать свекровь всемогущей.

– Варьку я в торговый центр послала, – сказала наконец та и отставила чашку.

– Одну?

– Боишься, что она с Кудряшом встретится? А пускай. Варя скоро выйдет замуж. И ты мне в этом поможешь.

– Я?!

– Сегодня вы с Варей переберетесь на веранду, в другое крыло. Скажешь: в доме душно спать. Сразу у ступенек заднего крыльца – калитка в заборе. Вот ключ.

И Мария Игнатьевна протянула Катерине брелок, на котором болтался одинокий ключ.

– Зачем это? – она все больше удивлялась.

– Варю надо с Борькой Стасовым свести, – деловито сказала Мария Игнатьевна.

– Что-о?!

– А чего ты глаза на меня вылупила? С Диким мы вчера договорились. Он согласен.

– Но как же так?! Ведь Варя Бориса не любит!

– Много она знает о любви в свои восемнадцать! Я ей что, барахло какое-нибудь подсовываю взамен ее красавца?

Катерина невольно передернулась. Кабаниха говорила о Борисе как о каком-нибудь товаре. А брак ее дочери был не больше чем сделка. Какой отвратительный цинизм!

– Молчишь? Вот и молчи. Все, что тебе надо сделать, – это перебраться с Варей на веранду и открыть калитку Борису. Дядя с ним поговорит.

– Но он ведь никогда не согласится! Они с Кудряшом друзья!

– Да что вы заладили, как попугаи?! – рассердилась Кабаниха. – Любовь, дружба… Все это эфир. И то и другое ох как недолговечно. Тем более у молодых людей. Жизнь, она длинная. Сколько вчерашних друзей становятся смертельными врагами? Сколькие из тех, которые женились, как они говорили, по большой любви, буквально через год со скандалом делят имущество? И ненавидят друг друга так, что готовы глотки перегрызть? Откуда это, по-твоему, берется, а?

– Оттого, что любовь ненастоящая, – тихо сказала она.

– А как ее от настоящей-то отличить? Чем проверить? Только временем, Катерина. В брак должны вступать равные, бедные с бедными, богатые с богатыми, дураки должны понимать, что никакой ум не выдержит ежедневную пытку глупостью и невежеством. Развратные обязаны помнить, что их похоть совсем недолго будет забавой для того, кто от природы целомудрен. И совсем скоро любовь переродится в отвращение. Что ты на меня так смотришь? А как же вы с Тихоном? Почему я позволила ему на тебе жениться? Из-за твоего капитала, Катерина. Красота – вот твой капитал. И покладистый характер. И потом: мой сын не очень-то умен, и ты ему вполне подходишь.

– Зачем вы так?

– Обиделась? А зря. Знай свое место и живи моими мозгами, коли своих Бог не дал, как Тихон живет. Кудряш не пара Варе. Он в два раза старше, он хитер, скрытен, и он ее не любит. Просто Ванька мастер обхаживать женщин. А у моей дочки-дурочки головка-то и закружилась.

– А Борис ей пара? – не выдержала Катерина.

– Он и по возрасту больше подходит, и не так горяч, как Кудряш. Точнее, совсем не горяч. Варька будет над ним верховодить. И со временем муж превратится в ее игрушку. Поверь, я Стасова насквозь вижу. Ему в первую очередь нужен комфорт, к которому Борис Григорьевич привык. Он за это душу дьяволу продаст. Денег ведь он добыть не умеет, да и ничего не умеет. Он герой не романа, а глянцевого журнала, которые все как один – пустышка. Даже горят плохо. В общем, ни на что путное не годны. Но картинки в них красивые.

– Как вы его припечатали! Точнее, пропечатали. Вы ведь с ним даже не говорили!

– Почему? Говорила. В банке. А больше смотрела, – улыбнулась Мария Игнатьевна. – Пустышка парень. И глуп. Не дурак, но глуп. Но умеет быть любезным, и язык хорошо подвешен, а нам, бабам, что еще надо?

Катерина закусила губу. Главное, не выдать себя. Она уже готова была ринуться на защиту Бориса. Что значит, глуп?! Да он в Швейцарии учился! А потом в Лондоне жил! Несколько иностранных языков знает! Ну, наверняка знает. Да вы найдите в Калинове второго такого!

Но она молчала.

– Как? Сделаешь? – требовательно спросила Кабаниха.

– Хорошо, мама.

И Катерина положила ключ в карман своего домашнего халата.

– Что это с тобой? – удивилась свекровь. – Уж больно послушна.

– Я сделаю так, как вы сказали. У меня же нет своих мозгов.

У нее в душе зрел бунт.

– Ладно, иди, у меня дела. Варька вернется – приступай.

…Она не спеша поднялась по лестнице. В своей комнате Катерина первым делом достала с книжной полки новенький мобильный телефон. И ласково его погладила. Телефон был дорогой, красивый, розового цвета с перламутром. Первый подарок от Бориса.

Потом она достала из кармана ключ и положила их рядом, на тумбочку. Телефон и ключ.

«А вдруг кто-то войдет?» – с испугом подумала она и торопливо накрыла телефон с ключом книгой. По странному совпадению это оказалась «Мадам Бовари» Флобера. Катерина любила перечитывать классику. Современных романов она не понимала, в них не было никаких правил, да и герои были какие-то отвязные. На ее книжной полке стояли Толстой и Чехов, Теодор Драйзер и Фолкнер, Бальзак и Мопассан. Ну и конечно, Шарлотта Бронте и Джейн Остин.

«Свекровь меня за человека не считает, – горько думала Катерина. – Я вещь, такая же, как посуда в буфете или ковер на полу, у меня нет души, нет чувств. Свекровь уверена, что за три года убила их все и превратила меня в робота, такого же, как и она сама. В заводную куклу. Здравствуйте, я Катерина, сноха Кабанихи, я умею красиво сидеть за столом, кивать головой, как заводной китайский болванчик, лежать под ее сыном, когда он выполняет супружеские обязанности, а главное, я умею молчать. Молчать, когда ем, хожу со свекровью по магазинам, смотрю телевизор в гостиной, сплю с Тихоном. Меня не заставляют делать вид, что мне все это нравится, всех вполне устраивает мое молчание. Свекровь ведь прекрасно видит, что я красива, даже хвастается, что красивее ее снохи в Калинове женщины нет. И спокойно посылает меня к Борису. Свести его с Варей. Как будто Борис не мужчина, а я не женщина! Мария Игнатьевна уверена, что я не посмею. За три года головы не подняла – и сейчас не подниму. Но если я молчу, это не значит, что я смирилась. Она сама дала мне этот ключ, – Катерина положила руку на книгу. Руке стало тепло. – Я с ним встречусь, только не к Варе отведу. Борис мой. Мужа не будет две недели. Целых две недели! Вот уж я оторвусь! Отлюблю за все эти пустые годы! А потом мы сядем в спортивную машину Бориса и умчимся далеко-далеко отсюда. Из этого города глухих заборов и узких грязных улиц, которые все время пустые. И дни здесь пустые. А как хочется счастья! И я буду счастлива Кабанихе назло!»

Внизу раздались какие-то звуки. Катерина подошла к двери и приоткрыла ее.

– Глаша, банку не забудь под сметану.

– Как можно, Мария Игнатьевна!

Это был еженедельный воскресный ритуал. Кабаниха шла инспектировать калиновский рынок. Он работал три раза в неделю, в четверг, в субботу и в воскресенье. Но по четвергам, именуемым «чистыми», Кабанова устраивала разнос своим сотрудникам, по субботам ходила в церковь, а рынку было отведено воскресенье.

Мария Игнатьевна неспешно шла вдоль торговых рядов, зорко разглядывая лежащий на прилавках товар. За ней, как тень, следовала Глаша с хозяйственной сумкой. Прицелившись на сочный кусок мяса или жбан со сливочно-желтой сметаной, Кабаниха останавливалась и снимала пробу. Мясо тыкала лежащей рядом вилкой или ножом. После чего или кивала одобрительно, или начинала стыдить продавца. Поэтому к воскресному рынку те старались приберечь все самое лучшее.

Торговалась всегда Глаша. Она же уносила покупку. В Калинове было немного развлечений, особенно по утрам, поэтому воскресным ритуалом Кабаниха пренебрегала редко. Не стал исключением и сегодняшний день, разве что они с Глашей припозднились из-за отъезда Тихона. Это были те немногие часы, когда Катерина оставалась в доме одна. На рынок ее не брали.

– Толку от тебя никакого, – говорила Мария Игнатьевна. – Готовить ты все равно не умеешь и творог покупаешь кислый.

«Да я его ни разу не покупала, с тех пор как у вас живу!» – хотелось сказать ей. Но спорить со свекровью было бессмысленно.

Хлопнула входная дверь.

Катерина подошла к прикроватной тумбочке и сняла с телефона книгу.

«Не рано ли? – заволновалась она. – А вдруг он еще спит, неженка?»

Она занервничала и заколебалась. «Может, послать эсэмэску? Набить по WhatsApp? Что я вообще ему скажу? Как назначают любовные свидания? Надо было спросить у Вари!»

После долгих колебаний она все же набрала номер Бориса. В трубке раздались гудки. Катерина слушала их долго, с минуту, а может, и две, понимая, что второй раз вряд ли решится. Сердце билось где-то в горле, на лбу выступила испарина. Катерину трясло от волнения. Она боялась, что не сможет сказать ни слова, или опять начнет заикаться. И вдруг в телефонной трубке раздался его голос:

– Привет. Я по тебе скучал…

Он все сказал сам.

Часть вторая

Десять дней, которые потрясли Калинов

День первый

Это знойное лето в провинциальном Калинове, маленьком приволжском городке, не забудут никогда. Много лет Калинов будто спал, и все уже привыкли к размеренному, неспешному течению в нем жизни. Калиновцы рождались и умирали, женились и разводились, уезжали на заработки в Москву, чаще возвращались, а о тех, кто остался в столице насовсем, вскоре забывали, если они сами не считали нужным о себе напомнить.

Случались, конечно, и скандалы, но столпы калиновского общества оставались незыблемы. В это лето молния прицельно ударила в самое высокое дерево: в дом Кабанихи. И заполыхал весь город.

Все началось на калиновском рынке. В воскресенье, после отъезда Тихона, около полудня. Катерина к этому времени получила ключ от калитки и настоятельную рекомендацию всемогущей свекрови отныне ночевать вместе с Варей на веранде, ссылаясь на жару. А от Вари получила новенький мобильный телефон для связи с Борисом. И пока свекрови и Вари не было дома, влюбленные договаривались о свидании. Ворковали Катерина с Борисом долго, она больше молчала, а он рассказывал о своих чувствах и даже читал стихи. Как будто знал, что именно ей понравится. В общем, уговорил.

В это время Мария Игнатьевна Кабанова покинула мясные ряды и направилась мимо длиннющего ряда торговых палаток к северному выходу, где была припаркована ее машина. Шла Кабаниха не спеша, высматривая знакомые лица. С некоторыми здоровалась, но чаще лишь сухо кивала. Ей навстречу с противоположной стороны рынка также не спеша двигался Кулигин, который сегодня припозднился, потому что всю ночь работал. Но утром, собравшись, наконец, позавтракать, старый учитель вдруг обнаружил отсутствие в холодильнике молока. Да и куриных яиц не мешало бы купить. Готовить Лев Гаврилович, закоренелый холостяк, не любил, да и не умел, поэтому всем прочим блюдам предпочитал незатейливый омлет.

Всю ночь он размышлял о загадочном исчезновении девятнадцать лет назад Ивана Кабанова и даже начертил пару формул. Потом долго что-то подсчитывал. Эти подсчеты так разволновали Кулигина, что он шел по рынку, никого не замечая. Пока его взгляд не уперся в Зинку Косую.

По воскресеньям Зинаида предпочитала стоять за прилавком сама, хотя никакой нужды в этом не было. Давно уже у Косой имелся целый штат продавцов и в каждом из калиновских торговых центров – точка. Весь город был опутан сетью, в центре которой сидел разжиревший от денег паук: Зинаида Косая. Ее власть была тайной в отличие от власти Марии Игнатьевны Кабановой, которая заходила в здание городской администрации с парадного, с гордо поднятой головой. Косая входила туда бочком, с черного хода, с единственной целью уладить возникшие проблемы. Разумеется, с помощью взятки. И договаривалась она не с Диким, который Зинаиду в упор не видел. Но зато его супруга была у Косой в подружках. Они опять-таки встречались тайно и взахлеб сплетничали. Так рождалось в Калинове общественное мнение.

По воскресеньям на рынок ходила сама Кабаниха, и Зинаида не могла упустить такой момент. Перекинуться с Марией Игнатьевной парой слов, чтобы весть об этом разнеслась по всему Калинову, – это было святое. А потом отметиться у мэрши и тем самым сесть разом на два стула. Я, мол, вхожа в лучшие калиновские дома. Косая прекрасно понимала правила игры и умела угодить тем, от кого зависел ее бизнес. Кабанова безжалостно вытесняла своих врагов с калиновского рынка, контрольный пакет акций был у нее в руках. Дамы не сказать чтобы дружили, но Мария Игнатьевна отчего-то была к Зинаиде более благосклонна, чем ко всем остальным.

Косая была маленькой юркой женщиной с наглыми пронзительно-голубыми глазами. Один и в самом деле косил. В детстве за Зиной такого не замечали, косить она начала после того, как стала чуть ли не первым калиновским «челноком». Видимо, это случилось с Зинаидой из-за непрерывного вранья. Она слезливо врала туркам, у которых закупала товар, вкрадчиво таможенникам, беззастенчиво покупателем и безбожно – налоговикам. Мужа у Зинаиды не имелось, но был сын Петька, который учился у Кулигина. Сыну Косая тоже врала про его отца. Но Петьку своего любила истовой любовью, на которую способны лишь одинокие женщины, каторжным трудом выбившиеся в люди из беспросветной нищеты, для которых ребенок – единственный свет в окошке. Поэтому, завидев старого учителя, Косая заискивающе заулыбалась:

– Здрасьте, Лев Гаврилович! Как там мой оболтус? Не озорничает?

Тогда-то взгляд Кулигина и уперся в Косую. Он вздрогнул и очнулся.

– Здравствуй, Зинаида. У твоего сына есть способности к математике. Он прекрасно успевает.

Косая расцвела:

– Ой, спасибочки, Лев Гаврилович! Я ведь ночей не сплю, все о сыне думаю. Недосыпаю, недоедаю, все денежки ему собираю. Учиться нынче дорого, вот и приходится крутиться.

– Ну, это ты, положим, врешь, – поморщился Кулигин. – Ты, Зинаида, давно уже миллионерша.

Косая тут же перестала улыбаться и превратилась в наглую бабу, которая даже на пустом месте умудрялась устроить скандал.

– Это с чего ты взял, Кулигин, что я – миллионерша? – подбоченилась она.

– Да вот пришлось мне заглянуть в архив, уточнить даты, и выяснилась интереснейшая вещь. Ограбление банка в двухтысячном году было в Калинове делом громким, но далеко не первым. До этого грабители, грубо говоря, бомбили дачи местных нуворишей. И к тебе, Зинаида, заглянули. Да похоже, что чуть ли не к первой.

– Я про пистолет в милиции отчиталась! – завопила Косая. – Бес попутал! Взяла, чтобы жизнь свою оборонять! Кто меня, слабую безмужнюю женщину, защитит? Ну, купила. Незаконно, что признаю. Ответила уже за это! Мне условный срок дали за незаконное хранение оружия, да и судимость сто лет как сняли! Быльем все давно поросло!

– Согласен: про пистолет ты отчиталась. А про деньги?

– Про какие еще деньги? – оторопела Косая.

– Ты уже давно и успешно занимаешься бизнесом. Чуть ли не с начала девяностых. Я тут подсчитал твои доходы. Три раза в неделю на рынке, с десяток магазинов, выездные сессии, когда твои сотрудники торгуют по деревням, клиентам ты угодить умеешь, и товар твой расходится быстро. Дом достался от родителей, дача тоже. Да, сейчас ты, Зинаида, развернулась. Отгрохала особняк в нашей Золотой Долине, где все городские шишки живут. Но это было уже после интересующих меня событий. И вышло у меня, что в конце девяностых ты лишилась крупной суммы денег. Для удобства я перевел ее в доллары. Получилось тысяч пятьсот. Ну, плюс-минус пятьдесят. Математическая погрешность, потому что я не бывал тогда в твоем доме. Только на слухи пришлось ориентироваться. Примерные расходы на питание, мебель, содержание машины… – начал загибать Кулигин пальцы.

Косая от удивления открыла рот. Вокруг ее палатки повисла мертвая тишина. Словно кто-то невидимый нажал на паузу и бобина с кинофильмом «Воскресный калиновский рынок» перестала крутиться. Даже покупатели превратились в манекены, не говоря уже о застывших соляными столбами продавцах.

– Чтобы не потерять бизнес, ты обратилась в банк за кредитом, – продолжал Кулигин. – Тебя, Зинаида, подвела любовь к наличным. Я просто уверен, что на твою дачу грабителей навели. Но вот почему ты не сказала в милиции, что у тебя украли столько денег? Ты кого-то испугалась? В городе, похоже, в конце девяностых орудовала целая банда. Но сразу после исчезновения Кабанова и убийства Копалина все прекратилось. Вот вам и первый алгоритм! Осталось кое-что проверить.

– Ты-ты-ты… Откуда узнал про кредит, старый ты хрыч? – пролепетала Косая.

– Я за без малого сорок лет весь город выучил, так что повсюду теперь работают мои ученики. А выучил я их хорошо, поэтому они мне благодарны и рады хоть чем-нибудь помочь. Ссылаться ни на кого не буду, но информация у меня всегда стопроцентная. Остальное не трудно подсчитать.

– Ах, ты подсчитал! – очнулась Косая. – Математик ты хренов! Старый ты маразматик! Да откуда у меня такие деньги, люди добрые?! Пятьсот американских тыщ! Да я их никогда в глаза-то не видела! И где бы я их взяла, а, Кулигин?

– Наторговала. Я могу показать свои выкладки… – Кулигин полез за пазуху, во внутренний карман. Лев Гаврилович был в светлом пиджаке, далеко не новом, а от палящего солнца закрылся шляпой. Шляпа тоже была потрепанная. Сначала Кулигин вынул из кармана очки. Потом рука его дрогнула, потому что Косая завопила на весь рынок:

– Люди! Да что вы его слушаете! Он же чокнутый! Чтобы ты, Кулигин, сдох вместе со своим окаянным Куком! Ты не только Петьке моему мозги засрал, ты по всему Калинову хочешь туману напустить! Да провались ты в адово пекло вместе со своей математикой!

– Зина, Зина, – укоризненно покачал головой Кулигин. – Кто бы это говорил? Ты под какие проценты людям деньги-то даешь, пользуясь их безвыходным положением? Давненько ты уже занимаешься ростовщичеством. А меня в ад посылаешь. Ай, как нехорошо.

– А ты меня не стыди! – сверкнула глазами Косая. – Я сына одна поднимаю! Не хотите – не берите! Вон один банк, вон другой! Бегайте, собирайте справки, ищите поручителей! Я свое отбегала! Мне все по́том и кровью досталось! И траты у меня большие!

– Хватит тебе прибедняться, Зинаида, – строго сказал Кулигин. – Никогда ты не бедствовала, и деньги у тебя в конце девяностых были. Ты их на даче прятала. В тайнике.

– А ты там был?!

– Деньги лежали вместе с пистолетом. О тайнике мог знать только близкий тебе человек.

– Здравствуй, Зинаида, – раздался вдруг мертвый голос Кабановой. Именно мертвый. В нем все интонации словно бы умерли, остался только могильный холод. Мария Игнатьевна как раз дошла до середины рынка и услышала перепалку Косой и Кулигина. – Я надеюсь, твои дела идут хорошо. Варя сегодня надела купленную в твоем магазине юбку. Добрый день, Лев Гаврилович, – она, наконец, соизволила заметить и Кулигина.

– Здравствуйте, Мария Игнатьевна, – тот вынул из-за пазухи пустую руку и слегка приподнял шляпу.

– Сегодня очень жарко, – размеренно сказала Кабанова. – Я бы, Зинаида, с удовольствием выпила холодного чаю. Ты не составишь мне компанию? А Глаша побудет здесь, у твоего товара.

– Да зачем же Глаша? – встрепенулась Косая. – Я кликну кого-нибудь! Эй! Костя, Мила! А ну – подмените меня!

Калиновский рынок очнулся и загудел. От палатки Косой, словно от эпицентра мощного землетрясения, на Калинов ринулось цунами сплетен. Кулигин сказал, что в городе раньше орудовала банда! Косую обокрали на полмиллиона долларов! Кабаниха позвала Зинку Косую пить чай! Днем! В кафе на рынке! Да когда такое было?!

Понятно, что Копалин был бандитом, он же не раз сидел! А куда исчез Иван Кабанов? Испарился среди белого дня вместе с огромными деньгами. И с табельным пистолетом. Он что – тоже был бандит? Или все-таки инкассатор?

Ай да Косая! Вот нахапала! А все прибедняется! Ах, у меня кредиты, у меня долги! Еле-еле концы с концами свожу. Понятно, если из кубышки пол-ляма свистнули! Долларов, ты подумай! И куда же подевались эти деньги?

Кулигин в растерянности смотрел, как женщины идут в кафе при городском рынке. Мария Игнатьевна Кабанова с прямой спиной, по привычке чеканя шаг, а за ней, угодливо семеня, Зинаида Косая.

– Найди деньги, и тогда найдется Иван Кабанов, – пробормотал он. – Вот тебе и алгоритм! Пропавший человек сейчас там же, где и пропавший миллион долларов. Чистая математика, – и Кулигин развел руками. – Осталось составить список всех, у кого в начале двухтысячных годов в Калинове внезапно появились большие деньги.

И он задумчиво посмотрел в спину удаляющейся Марии Игнатьевны. Кабанова – главарь банды? Убила мужа и спрятала труп? А Копалина тогда кто убил? Уж точно не Мария Игнатьевна. Она в это время, опять-таки по слухам, у гадалки сидела, у Мельничихи. Вместе с Иваном Кабановым, кстати, пропал и его табельный пистолет. Оружие до сих пор не нашли. Но вдруг из него за эти девятнадцать лет все-таки стреляли? И в полиции об этом знают.

По крайней мере, одну фамилию Лев Гаврилович Кулигин внес в свой список сразу: Кабановы. И подумал, что надо бы наведаться в полицию, где работает много его бывших учеников. Один, между прочим, – начальником уголовного розыска.

В это время Варя Кабанова, нервно кусая губы, сидела в гостиной у Кудряша. Варю впустила сюда прислуга, поскольку самого хозяина дома не было. По дороге Варя ему звонила, и не раз. Абонент был недоступен, но Варя все равно ехала к нему. Она готова была полдня простоять под окнами, лишь бы увидеть своего любовника. Вот уже несколько дней Кудряш ее словно избегал. Варя заметно нервничала: наверняка что-то случилось. Лишь в половине двенадцатого Кудряш ответил на звонок.

– Привет, солнце, – сонно сказал он.

– Ты дома?

– Вообще-то, не очень. А что ты хотела?

– Тебя увидеть. Мать отправила меня в торговый центр за какой-то ерундой, – Варя постаралась, чтобы ее голос не дрожал от обиды. Не надо быть экстрасенсом, чтобы понять, где ночевал Кудряш. У любовницы, где же еще?

Он менял их постоянно. Варя старалась с этим смириться. Все женщины Кудряша были длинноногими высокими блондинками, натуральными, но в основном крашеными, поскольку в Калинове преобладали темноволосые женщины, и ни одна из любовниц не задерживалась больше чем на три месяца. Кудряш их тестировал, словно дорогие иномарки, какие-нибудь седаны или купе, а потом опять пересаживался на любимый старый джип. То есть звонил Варе и приглашал ее к себе. Так было последние два года, с тех пор, как и Варя стала его любовницей.

Получилось, что напросилась, потому что связываться с малолеткой Кудряш не хотел. И даже с радостью проводил ее в Москву, на учебу. Но Варя умела добиваться своего. Умела терпеть, быть ненавязчивой, и если плакать, то молча, и чтобы никто об этом не знал.

Единственное, что ее утешало: она была в жизни Кудряша величиной постоянной, словно проводница в экспрессе, в купейном вагоне, где мчался по жизни Ваня Кудряш, в то время как все эти длинноногие блондинки – случайными попутчицами. Насытившись, он тут же их «высаживал», снабдив на первое время деньгами. А если вдруг навязывались – безжалостно высмеивал и переставал замечать, даже если сталкивался со своей бывшей любовницей нос к носу. В Калинове давно уже к этому привыкли и сплетничали на эту тему как-то вяло, без огонька.

Варя надеялась, что когда они с Кудряшом поженятся, все это прекратится. Должен же он когда-нибудь нагуляться и остепениться? Ему ведь уже тридцать семь! Вот родится у них ребенок, мальчик, потом дочка. И пусть все дети будут на него похожи…

Эти мечты были такими сладкими, но увы! Кудряш не спешил делать ей предложение. И всегда предохранялся. Варя была не настолько красива, как эти его блондинки, и совсем не опытна в делах любовных, поэтому подловить Кудряша у нее не получалось. Заставить его потерять голову. Это она лишалась разума в его объятьях и думать не могла ни о ком другом. Даже Москва с ее соблазнами не смогла избавить Варю от этого морока. Без Кудряша любые вечеринки были для нее пресными, парни казались скучными, еда невкусной, улицы пустыми, несмотря на то что они были забиты людьми.

«Должен ведь быть какой-то способ, – мучительно думала она. – Ведь он всего лишь развлекается со всеми этими женщинами. Но к нему должен быть ключ, к его сердцу. Если только… Нет. Там никого не может быть. Если бы он кого-то полюбил, то у него уже была бы жена и куча детишек. Ему никто в Калинове не смог бы отказать»…

– Я еду к тебе! – Варя старалась казаться веселой. – Я так по тебе соскучилась!

– Ладно, приезжай, – он зевнул. – Я скажу домработнице, чтобы тебя впустила. Выпивку сама найдешь, не в гостях.

Варино сердце сладко екнуло. «Не в гостях»! О, как бы она хотела, чтобы этот прекрасный дом и в самом деле был ее! Войти туда хозяйкой, женой. Да хоть бы гражданской. Лишь бы войти, просочиться в его жизнь, до сих пор полную для Вари загадок. Развесить на плечиках в шкафу свои вещи, расставить косметику на полочках в ванной комнате, воцариться на кухне. Нет, Варя не собиралась часами стоять у плиты, готовить она не умела, она просто хотела там завтракать вместе со своим любимым. Пока ей большей частью доставались обеды, ну, изредка ужины. Но завтрак – это что-то интимное. Объединяющее.

Она сидела в гостиной вот уже с полчаса. И пила второй коктейль, хотя совсем не собиралась пить. Но Варе надо было держать себя в руках, когда Кудряш, наконец, появится. А внутри у нее все кипело. Но Варя была сообразительна. Она прекрасно понимала: как только она заявит на Ваню Кудряша какие-то права, у нее самой не останется права даже зайти сюда на коктейль, хотя бы в обед. Кудряш такие попытки пресекал мигом.

– Скучала?

Он был в итальянском светлом костюме, только помятый пиджак сиротливо висел теперь на локте, а несвежая сорочка расстегнулась чуть ли не до пояса, так что Варя видела густо поросшую черными волосами грудь Кудряша и тяжелый золотой крест на мощной шее. Запах пота и модного мужского одеколона мешался с запахом виски и французских духов, слишком уж сладких. Похоже, что Кудряш гулял до утра. Как же! Суббота! По давним калиновским традициям пятница не считалась стартовым днем для загула, начинали обычно в субботу, в обед.

Кудряш никогда не напивался до такого состояния, что не мог вести машину, а его джип никогда не останавливали. Гаишники прекрасно знали, что Кудряш доедет до дома, или куда ему там надо, в любом случае. Не хотите проблем – не суйтесь под колеса. Ваня всегда едет прямо, в каком бы состоянии он ни был.

Войдя, Кудряш небрежно швырнул пиджак в одно из кресел. Варя незаметно обшарила глазами воротничок сорочки на предмет губной помады. Хотя запах французских духов говорил сам за себя.

– Погуляли с друзьями, – ухмыльнулся Кудряш, поймав ее взгляд.

– Весело было? – как можно равнодушнее спросила Варя.

– Тебя же мамка из дома после одиннадцати не отпускает. А мне что прикажешь делать ночами? Твои фотки в Инстаграм лайкать?

– Перестань! Если бы ты только захотел, мы все ночи проводили бы вместе! – не выдержала Варя.

– Где? – прищурился Кудряш. – Кабаниха меня мигом из города вышибет. Вот выиграю выборы…

– Ты это серьезно? – оживилась Варя.

– Ты пойми, детка, – он присел в соседнее кресло. – Твоя мать с Диким – это сила. У них все здесь схвачено, понимаешь? Вся в городе власть у них. Стройка, рынок, аптеки… Они все контролируют. Ликеро-водочный завод – их. Да, мои автозаправки, весь в городе шиномонтаж, парочка ресторанов… Но этого мало. Пока я Дикого не свалю, у меня нет шансов.

– Как же ты собираешься баллотироваться в мэры? Если у тебя бизнес?

– По бумагам у меня ничего нет, дурочка, – улыбнулся Кудряш. – Все оформлено на подставных лиц.

– И ты не боишься?

– Я?! – он небрежно расправил могучие плечи. – Эти мелкие людишки не посмеют меня кинуть. А вот работать на меня будут охотно, потому что я за них думаю. И не даю твоей матери с Диким их сожрать. Худо-бедно, но мы как-то им противостоим. И даже вякаем, – рассмеялся Кудряш. – Вот погоди: я митинг соберу. Типа «Долой коррупцию!».

– Правда, что у тебя в столице связи? Тебя оттуда двигают?

– Не лезла бы ты в политику, девочка, – поморщился Кудряш. – Хочешь мне помочь – шпионь за матерью. Я хочу знать все, что она делает. Куда ходит, что ест, что пьет. О чем говорит за столом. И Катерина тоже. Надо свести ее со Стасовым.

– Я уже помогла, – улыбнулась Варя. – Втерла-таки ей телефон. Уверена: она сейчас звонит Борису.

– Ай, умница! – обрадовался Кудряш. И поманил Варю: – Иди сюда.

Она охотно пересела к нему на колени. Теперь она почти не чувствовала запаха сладких французских духов. А вот мужского пота и одеколона…

У Вари закружилась голова. Как же она соскучилась! Она потерлась щекой о его отросшую за ночь щетину, замирая от счастья, и Кудряш, словно кошку, почесал Варю за ухом.

– Начало положено, – сказал он, расстегивая Варину кофточку. – Ночью Борис ее выманит из дома. Он знает, что делать. Я предложил Стасову сделку – и он согласился.

– Тебе-то что с того? – Варя чувствовала подвох, но его руки жгли так, что она почти уже ничего не соображала. – Зачем ты их хочешь свести?

– Разве плохо делать людей счастливыми? – хрипло рассмеялся Кудряш и задрал ее юбку.

Больше Варя уже ничего не помнила…

…Ее телефон все звонил и звонил. Она уже знала, что это мать, и давно надо было вернуться домой. Но свой дом в отличие от этого Варя люто ненавидела.

– Возьми, – Кудряш кивнул на телефон. И Варя неохотно ответила на звонок. – Да, мама. В магазине, где же еще? Ты ведь знаешь, какая у нас в Калинове связь. Почему сразу вру? В кафе сижу, решила выпить чаю со льдом. Потому что жарко! Да, скоро буду… Ты же сама забрала у меня ключи от машины! Сегодня рынок, все такси – там! Я не хочу обедать! – не выдержала она.

Кудряш положил свою огромную руку на Варину грудь и ласково погладил.

– Хорошо, мама, – улыбнулась она. – Я еду домой. – И Варя неторопливо стала одеваться. – Было бы проще, Ваня, если бы ты сказал мне правду, – она надела юбку и застегнула блузку.

– Правду? Какую правду? – вроде бы удивился Кудряш.

– Про Катерину. Она тебе нравится, да?

– Нет, – спокойно ответил он. – Катерина мне не нравится. Я не люблю глупых женщин. То есть я ими охотно пользуюсь, если они красивы, но жалеть я их не стану, если они во что-нибудь вляпаются по своей же глупости.

– Ты считаешь ее глупой? – удивилась Варя. – Она же книжки читает. Говорит красиво, правильно.

– О чем? Все фантазии какие-то, – поморщился Кудряш. – И потом: слишком уж она правильная. Вот я и хочу свести ее с Борисом. Чтобы, наконец, поумнела.

– И что тебе с этого? – не унималась Варя. – Скажи мне свою тайну, Ваня.

– Тайну? – рассмеялся Кудряш. – А ты уверена, что она у меня есть?

– Конечно! Ты – самый загадочный человек в Калинове, – слегка польстила своему любовнику Варя. Она прекрасно знала, на какие пружинки надо давить. И Кудряш оттаял.

– Видишь ли, девочка, когда-то давно я совершил отвратительный поступок, о чем, впрочем, не жалею. Обстоятельства так сложились. И будь у меня выбор, выпал бы мне шанс прожить жизнь заново, я поступил бы точно так же. Но…

– Но?

– Но тебе пора. Я хочу, чтобы сегодня ты вернулась домой, – и Кудряш резко встал с дивана. Варя сразу же почувствовала себя малышкой. Как из такого гиганта вытащить правду? Какими клещами и где куют такие клещи? Но он сказал «сегодня».

«Я хочу, чтобы сегодня ты вернулась домой». Значит, Иван не отрицает, что когда-нибудь Варя переберется к нему. Вариант их женитьбы Кудряш рассматривает. Уже хорошо.

Варя пожалела, что у нее так мало времени. Мать ждала ее к обеду. Что-то тут было не то. Но Кудряш считает ее малолеткой, он ведь в два раза старше, и жизненного опыта у него о-го-го! Кудряш не посвящает девочку Варю в свои планы. Не считает нужным. Но для чего-то же она ему нужна?

«Как бы мне узнать правду? – гадала Варя, пока Кудряш вызывал для нее такси и они в обнимку шли к воротам. – Похоже, это и есть волшебный ключик. К сундуку, где лежит сердце Вани Кудряша. Мне надо его открыть, этот сундук. И я это сделаю. Я же очень умная. Только никто об этом не догадывается…»

– Пока, солнце, – Кудряш помог ей сесть в такси. – Я тебе позвоню.

Дверца захлопнулась. Варя ехала по пыльным калиновским улицам, глядя, как они на глазах пустеют. Рынок закрылся, покупатели разошлись, а теперь разъезжались и продавцы. Варю, как и всех, ждал скучный унылый вечер. Так она думала, но потом оказалось, что ошиблась. Этот вечер вовсе не был скучным.

– Сразу видно: у Ваньки Кудряша была, – сказала мать, скользнув по ней взглядом.

Варя молча села за обеденный стол, накрытый по обычаю в гостиной.

– Да, мужским здоровьем его Бог не обделил, – с усмешкой продолжила мать. – Полночи с Иркой Зверьковой кувыркался, а еще и на мою дурочку силы остались. И ведь справился, шельмец! Вон, лоснится вся, будто блудливая кошка! Да есть у тебя гордость, Варя?

– Я была в магазине, – спокойно сказала она и с аппетитом принялась есть грибной суп.

– И что дают в том магазине? – прищурилась Мария Игнатьевна. – Какую такую отраву, что ты себя не помнишь? Я сегодня чай пила с Зинкой Косой. Так Ирка, едва от нее Кудряш ушел, принялась подружкам названивать и хвалиться. Так и до Зинаиды дошло. Она у нас известная на весь город сплетница. Кудряш-то Ирке Зверьковой наутро сережки золотые подарил. С изумрудами, слышишь, Варя? А ты задаром даешь, дурочка. Или даже приплачиваешь? А я-то думаю, куда все твои карманные деньги уходят!

– Все! Хватит! – Варя отшвырнула ложку. – Ты меня нарочно достаешь! Но ничего у тебя не выйдет! Это моя жизнь, понятно?!

– Я твоя мать! – повысила голос и Мария Игнатьевна. – Ты меня позоришь! И не забывай: ты в моем доме живешь и на мои деньги! Ванька тебя замуж-то не берет. А я не гоню лишь потому, что надеюсь: ты скоро образумишься. Я понимаю, что это молодость, девчонка ты еще, – уже гораздо мягче сказала она. – Поэтому надо слушать старших. Перестань к нему бегать, Варя. Дрянь человек. И мужик – дрянь, несмотря на стать. Для него женщины – грязь. Ни одну он не уважал и уважать не будет. Я уж не говорю о любви. Кудряшу такое чувство незнакомо, тут и гадать не надо. Подумай: ведь он намного старше тебя. Лет через десять ты поймешь, насколько это большая разница в возрасте, когда он гири тягать перестанет да бегать по утрам. Не железный же он. Ты ему зачем-то нужна. Небось, к деньгам моим подбирается, но понимает, что у меня сын есть. Все ему достанется. И я тебе совсем ничего не дам, если ты выйдешь за Кудряша замуж. А больше у тебя ничего нет, кроме моих денег. Ни красоты, ни ума, раз к Ваньке за любовью бегаешь. Он что-то задумал, стервец, только вот что? Ох, боюсь я за тебя, Варя.

– Будто ты кого-то любишь, – буркнула она. – И меня ты из дома не гонишь, потому что все еще надеешься выгодно продать. Не понимаю, мама: чем тебе Кудряш-то не угодил? Договорились бы по-хорошему…

– А ну цыц! – прикрикнула на нее мать. – Он, как деньги твои к рукам приберет, тут же и разведется. А не то – в могилу тебя сведет. Он в способах-то не разбирается. По головам идет.

– Кто бы говорил! – не выдержала Варя.

Из-за перепалки Кабановы и не заметили, в каком состоянии находится сидящая тут же, за обеденным столом, Катерина. А она только и думала о том, как бы на нее не обратили внимания. После разговора с Борисом Катерина могла думать только о назначенном свидании. Ее обычно бледные щеки пылали, губы алели, как маки, и даже кончики ушей розовели от волнения. Катерина то и дело поправляла волосы, чтобы их спрятать.

Слава богу, у Марии Игнатьевны зазвонил телефон, и она встала из-за стола. Звонили из Москвы, и Кабанова ушла с телефоном в свой кабинет.

– Варя, мне надо с тобой поговорить, – краснея, сказала Катерина.

– Понимаю, – подмигнула та.

– Ты не то понимаешь, – напряженно сказала Катерина.

– Что-то случилось? – насторожилась Варя, и Катерина глазами указала наверх, на лепной потолок, где висела огромная люстра. Там, на втором этаже был кабинет Марии Игнатьевны. И Варя все поняла.

Закончив обедать, они вышли в сад.

– Ну, говори, – велела Варя.

– Твоя мать велела мне свести тебя с Борисом, – горько сказала Катерина. – И даже дала мне ключ от калитки, в которую Борис этой ночью войдет. Мы с тобой с этого дня будем спать на веранде. Там уже готовят комнаты, в том крыле.

– Что ты сказала?! – оторопела Варя. И рассмеялась: – Так вот что она задумала! С Диким, видать, сговорилась! Тоже мне сравнила! Кудряша и… – она запнулась. – Извини, я не то хотела сказать.

– Значит, Борис тебе не нравится? – обрадовалась Катерина.

– Конечно, нет! Но такой случай упускать нельзя. Значит, моя мать уверена, что ты побежишь выполнять ее приказ? – задумчиво сказала Варя. – Вот и отлично! Вдвоем-то мы ее уж точно вокруг пальца обведем. У нее сейчас серьезная проблема: Кулигин. И какое-то время мама будет этим занята. Ей будет не до нас с тобой. Я уж постараюсь, – загадочно сказала она.

– Так что мне делать?

– На веранду перебираться, что ж еще? – весело сказала Варя. – Только за калитку этой ночью мы выйдем вдвоем.

– А если свекровь узнает? – испугалась Катерина.

– Не сразу, – тонко улыбнулась Варя. – А потом я что-нибудь придумаю. Ну, гуляем? – И, обняв Катерину за тонкую талию, Варя требовательно заглянула ей в глаза. – Эх, как же хороши эти летние ночки-то! Небось, вода в Волге теплая-претеплая. Ты никогда не купалась нагишом?

– Да ты что?!

– Зачем жить, если не любить? Вина не пить, на машине не гонять по ночным дорогам… Не купаться в Волге нагишом, не трахаться на пляже, под шум прибоя, когда волны лижут пятки. Пляжики-то у нас у-узенькие… Те, о которых только влюбленные знают. И ты узнаешь. Ну, идем вещи переносить. А то Глаша до ночи будет копаться…

…К полуночи все в доме стихло. Даже Глашины шаги, которые за три года Катерина научилась различать под дверью, как бы тихо горничная ни ходила. Повсюду погас свет, кроме фонарей у парадного.

Варя, стоя перед зеркалом, красила губы.

– Кто это заметит, в темноте-то? – улыбнулась Катерина.

– А мы в кабак поедем. Там заметят.

– Да ты что?! Я не поеду. Ни за что!

– Боишься, что увидят? – усмехнулась Варя. – Есть такие места, куда простые смертные не вхожи, и такая обслуга, которая предпочитают держать язык за зубами. Мы с тобой не абы к кому на свиданку-то идем. Не переживай – они все устроят.

Катерина невольно вздрогнула: ожил ее мобильник. Тот самый. Почти одновременно и Варе пришла эсэмэска.

– Ну, пора! – сказала она и взяла с вешалки расшитую пайетками ветровку. – С реки, бывает, дует.

Катерине же было так жарко, что она в своей простой белой футболке с джеггинсами задыхалась. Сначала думала принарядиться в короткое зеленое платье, которое необычайно ей шло и которое очень любил ее муж, но потом опомнилась. Чем проще, тем лучше. А то получится, что она Бориса завлекает. В ее душе боролись страсть и страх. Она умирала по Борису, но до смерти боялась, как бы о назначенном свидании кто-нибудь не узнал. Особенно свекровь.

Это же Калинов! Заклюют ведь! Замужняя женщина, сноха самой Марии Игнатьевны Кабановой, в полночь, как воровка, крадется на свидание с парнем!

Уже у самой калитки Катерина заартачилась:

– Я не пойду. Вот ключ… – И она дрожащими руками протянула Варе брелок с ключом. – Иди одна…

– Да ты что?! Слышишь, мотор урчит? Узнаю Ванькин джип. Нас ждут!

При мысли о том, что там, за калиткой, не только Борис, но и Кудряш, Катерине стало совсем плохо. Все так запуталось! Конечно, Варя не знает. И никто не знает. Она, Катерина, молчит, молчит и Кудряш. Но эта его ухмылка…

В замке неслышно повернулся ключ, и Варя буквально вытолкнула Катерину на улицу. И поспешно вышла сама, захлопнув калитку. От неожиданности, почти ничего не видя в темноте, Катерина споткнулась, но тут же почувствовала, как ее подхватили сильные руки:

– Не падать! Что же у вас в Калинове на свете-то так экономят?

– А ты скажи своему дяде, отчего он такой жлоб? – раздался в темноте веселый голос Кудряша. – И спроси, куда подевались деньги из городского бюджета? А лучше не говори. Нам здесь свет не нужен. Верно, девушки?

Катерина почувствовала губы Бориса на своей разгоряченной щеке. От него пахло каким-то незнакомым ей, но, видно, очень дорогим парфюмом. Стасов, как всегда, был в щегольском костюме, в светлой сорочке, и запонка на ее манжете зацепилась за прядь волос, когда Борис отвел ее от уха Катерины. Но она не почувствовала боли, только страх и легкое головокружение. Даже в такой темноте Катерина боялась, что их кто-нибудь увидит.

– Как же я по тебе соскучился, – шепнул Борис. – Я думал о тебе весь день. Боялся, что ты не придешь. Но ты пришла, и я теперь так счастлив…

Обнимая Катерину за плечи, Борис повел ее к машине Кудряша.

«Хорошо, что здесь так темно, – мучительно думала она. – Я бы сгорела от стыда, и они бы это увидели. И посмеялись бы. Он ведь совсем другие. И даже Варя, хоть она и девушка. Они трое будто инопланетяне, у них есть какое-то невидимое оружие, о котором в Калинове ничего не знают. Поэтому они ничего и не боятся».

Она села на заднее сиденье джипа вместе с Борисом.

– Ну что, да здравствует свобода? – И Кудряш надавил на газ.

Огромная черная машина с четырьмя пассажирами понеслась по пустынным ночным калиновским улицам наперегонки с ветром.

На прикроватной тумбочке в супружеской спальне Кабановых сиротливо осталась лежать «Мадам Бовари».

День второй

В полпервого ночи Кудряш привез их к реке. Катерина слышала, что есть в Калинове такое местечко. Мол, там устраивают тайные свидания или важные деловые встречи, когда не нужны свидетели. Оказывается, этот маленький уютный отель с изысканным рестораном, притаившийся в березовой роще на высоком берегу Волги, принадлежал Кудряшу. По тому, как угодливо распахнулись ворота и как торопливо подбежал к их машине охранник, Катерина поняла: Хозяин приехал.

– Как вы и велели, Иван Александрович: никого, – услышала она.

Варя тут же выпорхнула из машины, следом за ней неторопливо, по-хозяйски вылез Кудряш, распрямляя широченные плечи. На веранде тут же засуетились, завершая последние приготовления. Когда гулял Сам, ни малейшей осечки случиться не должно, иначе наказание будет суровым. Денежной работы в Калинове было мало, и ей дорожили. А Кудряш оплачивал преданность щедро.

Катерина слегка замешкалась. Ей вдруг стало неловко за свои джеггинсы и простую белую футболку. Да еще и в кедах! Господи, надо было платье надеть! Вон здесь как красиво!

Похожая на тоннель аллея из дуг, плотно, без просветов обвитых плющом и плетущимися розами, вела к входу в уютный домик с островерхой крышей и огромной верандой. Первый этаж был из белого кирпича, а мансарда, где находились гостевые комнаты и веранда с видом на реку, – из дерева. Все тот же плющ тянулся, цепляясь за балки и карнизы под самую крышу.

И аллея, и веранда, и деревья вокруг уютного домика – все было красиво подсвечено голубыми фонариками. И потому казалось таким неземным, далеким от калиновской реальности, словно бы гости попадали на летающую тарелку. Участок, на котором раскинулся отель, и в самом деле был овальным. «Летающая тарелка» стояла на высоком берегу реки, почти на откосе, будто готовая вот-вот сорваться с места и улететь. Голубое свечение шло отовсюду, даже листва деревьев отливала серебром. И, несмотря на изнуряющую жару, здесь было прохладно. Да еще и освежающий ветерок дул от реки.

Катерина щелкнула заколкой, распуская волосы, чтобы хоть как-то себя приукрасить. Борис, оценив этот жест, благодарно поцеловал ее в щеку. Шепнул:

– Ты самая красивая в мире женщина.

И она решительно шагнула в сказку.

Единственный стол на четыре персоны был накрыт на веранде, у самого парапета, все остальные сдвинуты в угол. Отсюда открывался чарующий вид на Волгу. Красавица-река давно уже спала, и его нельзя было сейчас оценить, этот вид, зато звездное небо было повсюду, и внизу, где светились бакены и огоньки речных судов, тоже.

«Я лечу… – невольно подумала Катерина. – Я как птица, вокруг одно только ночное небо…»

Если Кудряшу в какие-то моменты не хватало вкуса, к его услугам всегда был Борис. А уж он-то побывал везде, где умели угождать богатым людям.

– Никакой пошлости, – решительно сказал он, когда они приехали сюда в пять часов вечера, чтобы все подготовить к ночи.

– А я уж и номер велел убрать, как для новобрачных, – усмехнулся Кудряш.

– Оставь, – поморщился Борис. – Мы пойдем на пляж. Это, конечно, не Мальдивы, но, слава богу, сейчас жара. Комарья уже нет, водичка, правда, тиной попахивает, но песка для пляжа ты не пожалел. Для себя готовил, да?

– Угадал, – ухмыльнулся Кудряш. – А ты думал, у нас, в дремучей провинции, по-прежнему водка да цыгане? А «Дом Периньон» не хочешь? И скрипач у меня, между прочим, лауреат какой-то там премии.

– Какой-то! – рассмеялся Борис. – Ваня, никогда не говори на темы, в которых ты не сечешь. Классическая музыка от тебя далека.

– Да уж, мы консерваториев не кончали. Сразу после школы – сапоги… Пляж, значит. Хочешь, чтобы она сама разделась.

– Нужны махровые халаты. Белые. Подготовь, пожалуйста. И уведи Варю, когда я подам тебе знак. Мы с Катериной должны ненавязчиво и незаметно остаться одни.

– Ты прямо как к взятию Бастилии готовишься!

– Катерина – сложная женщина. С большими странностями. Даже и не знаешь, что именно ей покажется обидным? Тут как по минному полю.

– Напоить – и дело с концом.

– Тогда это будет наше первое и последнее свидание. Но, как я понял, тебе не этого нужно?

– Мне надо ее разговорить. Чтобы наша Снежная королева растаяла. Я хочу ее приручить, понимаешь? Мне она не дается. Сделаешь?

Борис молча кивнул.

…– Шампанское! – захлопала в ладоши Варя, увидев горлышко бутылки в серебряном ведерке со льдом. – О! Мое любимое! Французское! В жару я просто обожаю пить шампанское!

– А я водку, – мрачно сказал Кудряш.

У него, единственного, настроение было скорее похоронное, чем приподнятое, хотя он сам же все это и устроил. Словно бы Кудряш ожидал, что Катерина откажет и Борису. И столичный хлыщ тоже окажется в пролете.

«Единственная женщина, о которой я думал лучше, чем она есть», – с неприязнью смотрел Кудряш на то, как Катерина охотно садится рядом с Борисом. На его руку, по-хозяйски лежащую у нее на плече. Глаза у Катерины сияли. По знаку Кудряша нежно заиграла скрипка. Хлопнула пробка от шампанского. Все было как в каком-нибудь кино. Конечно, Катерина была замужем за богатым человеком, и дорогих вещей в ее жизни хватало, равно как и роскошного отдыха. В свадебное путешествие они с Тихоном летали за границу, где в первый и единственный раз отдыхали одни, без свекрови.

Катерине недоставало романтики. Даже там, в шикарном отеле на берегу моря, в номере для новобрачных, устланном лепестками роз, она думала только о том, как бы все поскорее закончилось. Было невыносимо скучно. На «все включено» муж, как всегда, много пил. Выпивка интересовала его гораздо больше, чем здешние красоты и даже молодая жена. Тихон все время жаловался на жару, и на долгие ласки его не хватало. Все было быстро и скомканно. Казалось, он торопится поскорее с этим покончить и пойти в бар. Пить любимый виски тропическая жара Тихону Кабанову почему-то не мешала. Накачавшись спиртным, он рано засыпал, а Катерина долго бродила по берегу одна, глядя на счастливые парочки, сидящие в шезлонгах у моря или у своих бунгало.

Honeymoon… Сплошное разочарование…

Сейчас Катерина смотрела в голубые, как небо, глаза Бориса и видела в них то самое счастье, которое она когда-то недополучила. Он был совсем другой. Утонченный, без этих резавших ей ухо жаргонных словечек и сальностей, в отличном костюме, а не в спортивных штанах, как остальные калиновские парни, всегда аккуратно причесанный, с улыбкой на лице, словно из той сказки, которую она увидела в свадебном путешествии, но как бы со стороны, сама в ней не участвуя. Нет, она не завидовала, просто недоумевала. Откуда это берется? Откуда все эти люди? Из какого мира?

Они бесконечно счастливы, потому что находят удовольствие в обществе друг друга, им есть о чем поговорить, их руки все время норовят соприкоснуться, их губы так и тянутся друг к другу, их ночи вовсе не мучительны, а полны наслаждения…

Она невольно покраснела. Мечта была рядом. Катерина наконец-то ее рассмотрела и удивилась: какая же она красивая! У Бориса были тонкие, правильные черты лица, густые светлые волосы, очень мягкие, послушные, по ним так и хотелось провести рукой, и полные, совсем не мужские губы. Словно розовые лепестки с едва заметными прожилками, когда цветок только-только распустился. Борис успел загореть, но и загар его был мягкий, как золотая пыльца, припорошившая кожу. Катерина даже почувствовала к нему нежность, словно к ребенку, которого пока так и не родила.

Этот коктейль из самых разных чувств мгновенно вспенился, когда она глотнула шампанского, и ударил ей в голову. Алкоголь стал той последней каплей, которая вознесла Катерину на вершину счастья. Ее словно бы отпустило.

Они ели устриц, жюльен с трюфелями и лангустинов на гриле, потом запеченного на углях карпа, пили вино и беспрестанно чему-то смеялись. Кудряш рассказывал анекдоты, большей частью пошлые, но у Катерины словно уши заложило ватой. Она не отрывала взгляда от Бориса. И слышала только его.

Вдруг Варя вскочила:

– На пляж! Купаться!

И первой кинулась к дверям. Катерина вспомнила, что у нее нет купальника.

– Тебя никто не увидит, кроме меня, – шепнул ей Борис.

В дверях он протянул ей белый махровый халат.

Когда они спустились на пляж, Варя с Кудряшом уже были в воде. Она резвилась, как ребенок, а он, устав брызгаться на мелководье, поплыл вдруг вперед, в темноту, стремительным размашистым кролем. Будто ножом разрезая реку своим мощным телом атлета и целясь в корму речного парохода, чьи огни светились вдалеке. Это было похоже на всплеск ярости, которую Кудряш пытался погасить, бросаясь в реку.

Катерина с Борисом сели на берегу.

– Ваня, где ты? – крикнула в темноту Варя. – Ты пьяный, еще утонешь!

Катерина с Борисом отодвинулись подальше от фонаря и от Вариного голоса. Эти первые поцелуи были такие сладкие, что Катерина перестала замечать, что кроме них с Борисом на пляже еще кто-то есть. Вышел из воды Кудряш. Медленно, словно надеясь, что те двое, сидящие в обнимку в темноте, его заметят. И какое-то время стоял на берегу, похожий на мраморное изваяние. Посейдон, морской бог в свете налившейся соком, переспевшей луны, которая со дня на день должна была лопнуть и медленно растаять до сухой лимонной корки…

– Ваня, идем, – нежно позвала Варя.

И Кудряш будто очнулся. Надел халат и ушел вместе с ней в отель, ни разу не обернувшись.

– Здесь и правда никого, кроме нас, нет? – тихо спросила Катерина. – Я тоже хочу искупаться.

Борис молча стал раздеваться и первым пошел к воде. Когда он обернулся, к нему шла русалка. У нее были прозрачные зеленые глаза, медные волосы и удивительно белое тело. Ног Борис не видел, они были в воде, но он бы ничуть, ни удивился, если бы там оказался рыбий хвост. Эта женщина была так нереальна, так сказочно прекрасна, что он растерялся. Да еще луна серебрила ее бледное лицо, выпивая из него все соки.

«Она будто неживая, – невольно подумал Борис. – Утопленница…»

Катерина, смеясь, брызнула на него водой, и он очнулся. Обняв ее, Борис почувствовал, что ее кожа вовсе не холодная. Теплая, живая и пахнет почему-то ландышами.

– Какая же ты красивая… – с восторгом сказал он, целуя ее грудь с едва заметным розовым соском. – Просто совершенство…

Она не пожалела ни на секунду. Все было так завораживающе красиво: и пустынный песчаный пляж с одиноким фонарем, и темная, почти черная река, которая замерла от восторга, глядя на них с Борисом, таких молодых и прекрасных. Ни ветерка, только еле заметный шелест, с которым речные волны отталкивали друг друга, чтобы полюбоваться зрелищем.

Волны… Одна, другая, третья… Ее тело словно просыпалось. Она начала понимать тех счастливых людей, которые провожали ее удивленными взглядами. Такая красивая женщина идет по берегу одна. И отчего-то печальна.

– Я люблю тебя, – сказала она Борису, когда перед глазами опять увидела звездное небо вместо его лица.

Он молча погладил ее по плечу и потянулся к купальному халату.

– Ты замерзнешь.

– Теперь мне уже ничего не страшно, – она счастливо улыбнулась.

– Пойдем к ним?

– Да… Надо ехать домой… – сказала она с сожалением.

– Поздно уже. На сколько дней уехал твой муж?

– На две недели.

– Здорово! Значит, завтра увидимся?

– А нам обязательно надо быть с ними? – кивнула она наверх, на отель.

– Нет, конечно. Мы можем приезжать сюда одни. Я договорюсь. Есть и еще местечки, такие же уютные и уединенные. Мы бы и днем могли встречаться, когда твоя свекровь уходит по делам. Все как-нибудь устроится. Ну, идем! – он встал и протянул ей руку.

Домой возвращались молча. Уставшая Варя зевала. Слава богу, она хотела лишь одного: спать. И никаких разговоров. В своей комнате Катерина тоже повалилась на кровать без сил. В доме было тихо. И тут она вспомнила, что так и не включила мобильник. А вдруг Тихон звонил?

Катерина резко села на кровати. Подумала: «Я все еще замужем» – и включила телефон.

Ей никто не звонил.

…В понедельник Кудряш пришел в свой офис поздно. Его фирма занимала весь последний этаж новенького торгового центра, небольшого, но зато на центральной калиновской улице, да еще возле площади.

После бурной ночи Кудряш был хмур, но не от усталости, и не от того, что не выспался, а скорее от разочарования в людях. Хотя, скажи ему об этом, он бы посмеялся. Кудряш считал себя прожженным циником, давно уже разменявшим все человеческие чувства на звонкую монету. В конце концов он списал свое раздражение на банальное переутомление. Вторую ночь подряд он провел с женщиной, и даже его могучий организм протестовал против такого разбазаривания здоровья. Как-никак, Кудряшу шел четвертый десяток.

Секретарша, рослая красивая блондинка с глазами снулой рыбы, робко предложила ему аспирин.

– Иди к черту, – буркнул Кудряш.

Он держал девчонку исключительно за экстерьер, ну еще за ее непроходимую тупость. Все, что от нее требовалось: бесперебойная подача напитков и своевременный обед, заказанный в ресторане. А думать будут другие.

Поэтому когда девчонка влетела в его кабинет в неположенное время, да еще с выпученными глазами, Кудряш понял: случилось что-то чрезвычайное.

– Там, там, там…

– Кто? Губернатор? Генеральный прокурор? Или, может, сам Сатана?

– К вам Мария Игнатьевна Кабанова! – выпалила секретарша.

– А ведь угадал! – ухмыльнулся Кудряш. – Что ж, зови.

– Я сама войду.

Кабанова прошла мимо секретарши, будто это было пустое место, и остановилась в дверях, оглядывая просторный кабинет. На ее лице застыло брезгливое выражение, хотя кривиться тут было не из-за чего. Кудряш всегда выдерживал стиль, что у себя дома, что в офисе.

Мария Игнатьевна по случаю жары была одета в льняной костюм молочного цвета, юбка-карандаш до колена, кремовая блузка и блейзер. И, разумеется, туфли на каблуке. С годами Кабанова располнела, но не стала рыхлой и не обрюзгла. Она по-прежнему была женщиной статной, с осанкой балерины, с гордо поднятой головой, а ее большие серые глаза навыкате были похожи на пули. Они прицельно били из-под черных, густых бровей, буквально прошивая собеседника Марии Игнатьевны очередями насквозь. Взгляда она первой никогда не отводила, вот и сейчас уставилась на Кудряша не мигая, в ожидании, пока с его лица исчезнет самодовольная ухмылка.

Но Кудряш и не собирался сдаваться.

– Мария Игнатьевна! Какими судьбами? – он засиял, словно всю жизнь только и ждал этого неурочного визита. – Вы сами ко мне пришли! А ведь я еще не мэр.

– И никогда им не будешь, – жестко сказала Кабанова и обернулась к застывшей столбом секретарше: – Воды мне принеси.

– Может, кофе, чай? – очнулась девчонка. – Есть зеленый, с жасмином…

– Воды, – отрезала Кабанова. – И поживей.

Она огляделась: куда бы сесть?

– Пожалуйте в кресло, – Кудряш вскочил. – А утомились – так есть уютный диванчик, – вкрадчиво сказал он.

– Не паясничай, Ванька, – поморщилась Кабанова, но села все-таки на диван.

Кудряш взял стул, поставил его напротив дивана, спинкой вперед, и сел, обняв своими ручищами эту спинку. После чего умильно заглянул Марии Игнатьевне в глаза:

– Я весь внимание.

Пришла секретарша с водой, Кабанова сделала глоток и брезгливо поставила стакан на подлокотник. После чего заговорила медленно, проговаривая каждое слово, чтобы до Кудряша дошло:

– Я пришла к тебе как мать. Нам с тобой давно уже пора поговорить. Требование у меня к тебе одно: оставь Варвару в покое. Я знаю: она вчера опять была у тебя. – «Значит, про ночной загул не знает, – обрадовался Кудряш. – Это хорошо». – Варя девчонка еще, думает, что это любовь. А ты по привычке берешь все, что плохо лежит.

– Ну, лежит-то она, положим, хорошо…

– Замолчи! – сверкнула глазами Кабанова. – Давай без этих твоих сальностей. Я сколько лет тебя знаю, Ванька? Ты с чего начинал-то, а? У Дикого на посылках. Паренек ты был смышленый, а главное, бабам умел угодить. А потом вдруг появился у тебя бизнес. Словно с неба свалился. Хотя я не сразу поняла, в чьи это руки уплыли калиновские автозаправки? А потом и шиномонтаж. Теперь ты к городскому рынку подбираешься. Ну да ладно. Мэром тебе не быть, следовательно, и рынок ты не получишь. А если хочешь остаться в городе и сохранить свой бизнес, оставь мою дочь в покое. Это все.

– Как же я вами восхищаюсь, Мария Игнатьевна! Вот, думаю, женщина! Мне бы такую, я бы и думать не стал: тут же в ЗАГС. Я ведь и дочку вашу не гоню лишь потому, что когда она ко мне входит, у нее такое же лицо, как и у вас сейчас было, когда вы в мой кабинет вошли. Словно вы у меня на пороге, а потом на диване в моей гостиной. И вот уже мы перебираемся в спальню…

– Что-о? – Кабанова так растерялась, что Кудряш, воспользовавшись моментом, придвинул стул вплотную к дивану и вкрадчиво сказал:

– Ну, зачем мне эта девчонка, когда есть мать? Зачем иллюзия, когда есть, так сказать, натура? Ведь вы еще не старая женщина. Красивая, богатая. И вот уже много лет вдова. Неужели вам не одиноко по ночам в постели? И она не кажется холодной или пустой? Как же вы жили все эти годы, Мария… – Он сделал паузу. – Игнатьевна? Не скучно было?

– Ты в своем ли уме, Ваня? – очнулась Кабанова. – Ты кому это все говоришь?

– Женщине. Которая у меня в гостях, на диване. Воду пьет, хотя я бы мог и шампанского заказать. Только пожелайте.

– И чтобы я, Мария Игнатьевна Кабанова, купилась на такую дешевку?!

– Где дешевка-то? – хмыкнул Кудряш. – Костюмчик импортный, от Бриони, часы, между прочим, «Ролекс». Не один миллион стоят. Не говоря уже о натуре, – он развел руками, показывая широченную грудную клетку, обтянутую светлой сорочкой. Мол, вот он я весь к твоим услугам.

– В итальянском костюме и в дорогих часах сидит дешевка. Ты, Ванька, уж не знаю, что себе вообразил, но вот уж не думала я, что ты такой дурачок. Да как тебе только в голову пришло, что я, Кабанова, поддамся на эти твои штучки-дрючки! Щенок ты. Мальчишка. Глупая была затея.

– Но попробовать-то можно? – Кудряш ничуть не обиделся.

– А ну – отодвинься! – велела Кабанова. – Ишь, расселся! Ноги расставил! Хозяйство мне свое показывает! Мужа моего нет, а то накостылял бы он тебе! Ночи, видишь ли, мои его заботят! Да как язык-то повернулся! А ну, говорю – отодвинься!

– Это, между прочим, мой кабинет. – Но стул от дивана Кудряш все-таки отодвинул. – Да, каменная баба. Ну да попытка не пытка.

– Значит, так. Варя выйдет замуж за Стасова и уедет вместе с ним в Москву. А ты останешься здесь. Будешь себя тихо вести – я тебя не трону. Твой бизнес. Живи, развлекайся, как ты до этого делал. Но в политику не лезь. И мне поперек дороги не становись. Удавлю.

– Ох ты, как круто! Уж не ту ли квартирку вы молодым готовите, в которой Ленка Стасова сейчас живет? И не затем ли Тиша в Москву рванул?

– Откуда знаешь про квартиру? – вздрогнула Кабанова. – У меня стукач завелся, да? Или Варька за мной шпионит?

– Я человек наблюдательный, – вкрадчиво сказал Кудряш. – Эх, Мария, Мария… Гм, Игнатьевна. Как бы все было просто, если бы мы с тобой сейчас договорились. Кулигин-то уже формулы пишет. Он математик, доморощенный гений, считать умеет. Позавчера на рынке Зинку Косую на пол-ляма гринов расколол. А ведь был еще и пистолет.

– Ты это о чем? – хрипло спросила Кабанова.

– На твоем месте я не был бы столь уверен, – Кудряш резко встал. Голос его стал жестким, – в том, что все закончится благополучно.

– Ты мне не тыкай! – разозлилась Мария Игнатьевна и тоже встала. Она была невысока ростом, и Кудряш возвышался над ней чуть ли не на две головы. Но Кабанова все равно смотрела прямо, а не вверх. – Про пистолет я ничего не знаю, меня следователь столько раз допрашивал, сколько ты в детстве обделался, когда с тарзанки в речку прыгал.

– Очаровательное сравнение, – оскалился Кудряш. – Прямо художественное. Только я не обделывался, когда прыгал. И сейчас не обделаюсь.

– Значит, не договорились?

– Не договорились.

– Ну, смотри!

И Кабанова, чеканя шаг, вышла из кабинета. Кудряш с ухмылкой смотрел ей вслед. Потом подошел к письменному столу и взял мобильный телефон. Первому Кудряш позвонил Борису…

Этим вечером в доме у Кабановых все сидели за ужином, как на иголках, все три женщины. Каждая думала о своем и в то же время они думали об одном и том же. О предстоящем свидании. Варя рвалась к Кудряшу, Катерина грезила о Борисе, Мария Игнатьевна Кабанова жаждала излить душу Дикому. Четвертая женщина, которая прислуживала за столом, Глаша, тоже была рассеянна. Ведь ей предстояло одно из этих свиданий устроить, а другое не сорвать, чтобы устроилось первое. А поскольку Глаша не умела думать о нескольких вещах сразу, так же как не могла одновременно заниматься несколькими делами, то она не замечала, в каком состоянии находится Катерина.

Варя-то врала не моргнув глазом и прекрасно умела лицемерить, а вот ее сноха была в этом деле новичком. Катерина ерзала, краснела, отвечала свекрови невпопад, а та и не ждала ответов на свои вопросы. Варя, которая была гораздо внимательнее, единственная заметила: что-то происходит.

Эта ночь стала переломным моментом в калиновской жизни, вот уже много лет размеренной, по-провинциальному тихой, похожей на стоячее болото. Над городом давно уже собирались тучи, но все надеялись, что грозу пронесет. Но в эту ночь все-таки ударило.

– Мать сама на себя не похожа, – шепнула Варя невестке, когда Мария Игнатьевна положила в чай четвертую ложку сахарного песка. Похоже, машинально. А потом потянулась за конфетами. И Варя громко сказала: – Как хорошо, что мы с Катей спим теперь на веранде. Там не так душно, как в доме. И по саду можно перед сном погулять.

– Да-да, хорошо, – кивнула Кабанова.

– И на набережную можно сходить, в кафе посидеть, – подмигнула Катерине Варя.

– Что ж, дело хорошее, – машинально ответила Мария Игнатьевна.

Девушки переглянулись.

– Значит, мама, ты не возражаешь? – громко сказала Варя. – Ночью мы идем гулять!

– Вы бы спать легли пораньше, молодежь, – очнулась Кабанова. – А не то в кино бы сходили.

– Мама, ты шутишь? – прищурилась Варя. – Может быть, ты хотела сказать, в ночной клуб? Кино было в твоей далекой молодости. А время-то идет.

– Хватит тебе к словам цепляться! Иди ты, куда хочешь! Я тебе не сторож! – Мария Игнатьевна говорила раздраженно и все время смотрела на часы.

– Спасибочки за ужин и за приятный разговор, – Варя кивнула невестке, и обе встали.

Глаша, как мышь, шмыгнула наверх, впереди них.

– Этой ночью разумнее было бы остаться дома, – с усмешкой сказала Варя. – Похоже, мать кого-то ждет.

– Вот и хорошо! – обрадовалась Катерина. – К нам на веранду, значит, не заглянет. И не увидит, что нас там нет.

– Да, второй день подряд нам везет. Это больше, чем я хотела. Но завтра она захочет узнать: как мои с Борисом дела?

– Соври что-нибудь. Ты ведь умеешь.

– Главное, чтобы мы с тобой говорили одно и то же, – Варя обняла невестку за тонкую талию. – Мы с Ваней сегодня и в самом деле поедем в клуб. А тебе там показываться нельзя, – зашептала она. – Поезжайте с Борисом опять на Волгу, в отель. Вас проведут с черного хода.

– Но у Бори приметная машина! Ее сразу узнают!

– Да мало ли, с кем он приехал? И вообще: это не твое дело. Скоро матери будет не до нас с тобой.

– Почему?

– Говорят, Кулигин значительно продвинулся в своем расследовании. Это вопрос буквально нескольких дней. И он скажет, где мой отец.

– Но при чем тут моя свекровь?

– Правду Ваня сказал, – вздохнула Варя. – Умом ты не блещешь. Не обижайся, с такой красотой, как у тебя, это лишнее. Лучше подумай, что на свидание наденешь. Порадуй Бориса, он ведь для тебя так старается.

И лицо Катерины вспыхнуло от счастья.

…– Ну что? – требовательно спросила Мария Игнатьевна у Глаши в десять вечера.

– На их половине тихо, – загадочно сказала горничная. Ох, как же Глаша обожала эти тайные дела!

От нее в такие моменты зависела судьба всего Калинова. Да узнай только они. Глаша чувствовала себя прямо мадам Буонасье, которая устраивала тайное свидание своей королеве с лордом Бекингемом. Не хватало только отважного мушкетера, пылкого поклонника. Да и личико у Глаши подкачало. Но она думала лишь о том, как угодить своей хозяйке.

– Варька на свидание сейчас побежит, а Катерина книжку ляжет читать. Она из своей комнаты поздно вечером не выходит. Но ты на всякий случай покарауль. Если вдруг услышишь шаги – сразу беги ко мне, – велела Мария Игнатьевна.

– Неужто Степан Прокофьевич в шкаф полезет? – хихикнула Глаша.

– Да где взять такой шкаф, чтобы наш мэр там поместился? – невольно улыбнулась Кабанова. – Да и не Катьку надо опасаться.

– А кого? Мэршу?

– Разговорилась! Иди – встреть.

Степан Дикой вошел в спальню, стараясь не шуметь. Выглядело это комично.

– Что это с тобой? – прищурилась Мария Игнатьевна. – Тихона нет. Уехал.

– Да едва с Борисом у твоего дома не столкнулся, – с досадой сказал Дикой. – Хотел через заднюю калитку проскочить, там темно, хоть глаз выколи. И хорошо, что темно. Наткнулся на его машину, она приметная. Но Борис меня, похоже, не узнал.

– Видать, Варю поджидает.

– Что-то не верится мне во все это.

Дикой сел на огромную кровать и неторопливо стал раздеваться. Снял рубашку, потом, пыхтя, стянул брюки.

– Соскучился, – сказал он, снимая носки и заталкивая их под кровать.

– А по виду не скажешь. Что ж не кидаешься ко мне, как раньше? – тихо рассмеялась Кабанова.

– Так не мальчик уже. Да и куда ты денешься? – И Дикой, сопя, повалил ее на кровать.

…Мария Игнатьевна, лениво перебирая пальцами в золотых кольцах, заплетала черную косу, похожую на змею, перекинув ее через плечо, и задумчиво смотрела в окно. Дикой, устав и разомлев, изредка зевал и так же лениво щипал кисть темного, без косточек винограда, лежащего в тарелке на тумбочке. Там же стояла бутылка французского коньяка.

– Ты мне сказать чего-то хотела, Маша.

– Хотела. У Кудряша я сегодня была, – голос Кабановой звучал напевно, в нем сейчас не было прежней жесткости.

– Неужто дома? – Дикой приподнялся на локте.

– Нет. В офисе. Напугать его хотела.

– А он что?

– Наглости Ваньке не занимать. Сам стал меня пугать. Кулигиным. Да про пистолет вспомнил.

– Ай, ну его, – Дикой махнул рукой и опять откинулся на подушку. – Обойдется.

– Он мне, Степа, договориться предлагал. В любовники набивался.

– Чего-о?! – Дикой резко сел.

– А ты, никак, ревнуешь?

– Да я его в порошок сотру! – Степан Прокофьевич сжал огромный кулак. – А то все забыли, что я в десантуре служил. А потом охрану нынешнего губернатора обеспечивал, когда тот еще только-только политикой начал заниматься. Покушение, между прочим, предотвратил. Да я девятку из пистолета с двадцати пяти метров и сейчас выбиваю! И в рукопашной кого хочешь ушатаю! Хоть бы и Кудряша! Десант есть десант.

– Когда это было? – прищурилась Кабанова. – Да, Степа, был ты орел.

– Что значит, был? – рассердился Дикой. – А сейчас я кто?

– Сейчас ты мэр, – Мария Игнатьевна тихо рассмеялась и бросила косу. Потом легла, обняла Дикого за мощную шею и зашептала: – Я, Степа, однолюбка. Что мне Кудряш? Да хоть кто. Тридцать лет люблю одного мужика, хоть и не сложилось у меня с ним. А все равно люблю. Ни на кого другого даже не посмотрела с тех пор, как без мужа живу. Да и при муже мечтала все о том же. Думала только, как бы с ним вместе быть. А вот он…

– Маша, ну сколько можно? Я каждый раз тебе это говорю: прости. Ошибся, с кем ни бывает?

– Ошибся?! Нет, Степа. Ты пожадничал, а не ошибся. И я сглупила. Эх, надо было тебе тогда соврать! Сказать, что Варя – твоя дочь. Скажи я так – и Калинов был бы сейчас другим. Может, и нас с тобой здесь не было, но зато мы были бы счастливы. А деньги всегда можно добыть. Гадалке поверила! Картам! Вот что значит молодая была. Да еще эти суеверия… Все в Калинове говорили: Мельничиха не врет. Карты ее не врут. Как она скажет, так и будет. А она мне: вижу двух детей от двух разных отцов. И ни за одним тебе не быть. Ну, как она узнала, что я беременна, скажи? Когда я только накануне сама об этом узнала.

– Она ведь баба. Есть ведь какие-то признаки. Или угадала. Бывает.

– Да она не только это угадала. Ни за одним не быть… Вот и живу, ни вдова, ни мужнина жена. Одно слово: Кабаниха. Ванька меня сегодня каменной бабой назвал, слышишь? А я не каменная. Несчастная я, Степа. Оттого и окаменела. Чтобы никто о моем горе не догадался. А тут еще Кулигин! Я в воскресенье на рынке прямо остолбенела. Вот уж не думала, что это когда-нибудь всплывет. Надо что-то делать, Степа. Иначе пропадем.

– Не паникуй раньше времени, – Дикой ласково погладил ее по волосам. – Я, как-никак, мэр. Прижмем мы Ваньку.

– А с Кулигиным что делать? – подняла голову Мария Игнатьевна.

– Уберем. Подчистим.

– Может, ему путевку в санаторий дать? Так ведь не поедет. Тут по-другому надо.

– Я знаю.

– А знаешь ты, почему моя обида на тебя с годами не проходит?

– Да я тебе все дал, что ты хотела! Кто твой бизнес-то крышует? Благодаря кому ты все подряды-то получаешь?

– Да ты от меня откупался! А я брала, да. Со злости брала. Ты на мне два раза не женился, хоть и обещал. Ты мне какие слова говорил, помнишь? Всю жизнь – любовница, – горько сказала Мария Игнатьевна. – Попробуй, поживи с этим.

Они помолчали.

– Дочек у меня и без Вари хватает, – сказал наконец Дикой. – А вот сын один. И я тебе за него благодарен. Как он, кстати?

– Звонил вчера. Доехал. Как бы не запил без пригляду. Я ему перед отъездом чуть не проболталась. Гены, говорю, потому и пьешь. А ведь Иван-то не пил, муж мой.

– Кто сейчас об этом помнит?

– Кому надо, тот помнит, – вздохнула Кабанова. – Господи, полночь уже! Тебе, Степан, пора. – Она встала и начала одеваться. – Я тебя провожу. А Глаша у ворот посторожит.

– Как пацан: крадучись, пешком, – покачал головой Дикой и тоже встал.

– А отправят губернатора в отставку, ты на мне женишься?

– Дочек жалко, малолетки еще, – с сожалением сказал Дикой. – Тихон-то уже взрослый. Куда же я от них? Вот подниму…

– Когда ты их поднимешь, я состарюсь, – жестко сказала Мария Игнатьевна. Она опять превратилась в Кабаниху. – Ладно, я знала, что ты так скажешь. Нас с тобой пуля повенчала.

– Какая пуля? – вздрогнул Дикой. – Ты что такое говоришь?!

– А то ты не знаешь? Сделай что-нибудь с Кулигиным. А не то я сама сделаю.

Они тихонько вышли в холл. Огромный дом спал. Горели только ночники да подсветка в нишах, верхний свет Глаша загодя потушила.

– Все тихо, хозяйка, – шепнула она. – Никто по дому не ходил. В той половине, где веранда, похоже, никого.

– Гуляет молодежь, – вздохнул Дикой. – А нам это на руку.

Они с Марией Игнатьевной вышли в сад, потом за калитку. Набежавшее было облако застыдилось портить такую красоту и крадучись исчезло. Небо опять стало звездным, ярко светила луна, и Дикой забеспокоился, что его увидят.

– Боишься, жена узнает, какие мы с тобой совещания проводим? – усмехнулась Кабанова. – Хорошо, хоть твоя Сонька не местная. Не знает, что мы с тобой еще в школе хороводились. Так и ходили втроем: ты, я да Иван. И про сына моего никто в Калинове правды не знает. Муж мой умел молчать. Только это, похоже, и умел. Каждое слово будто клещами из него тянула.

Она говорила тихо. Улица была пуста. Редкие огни еще светились в окнах, да брехали собаки. Но как-то лениво: жара.

Где-то недалеко проехала машина. Мария Игнатьевна поежилась:

– Дальше не пойду. Ночка-то, а? Прямо как по заказу.

– Что правда, то правда, – откликнулся Дикой.

Потом, воровато оглянувшись, поцеловал ее и шагнул в темноту.

День третий

Да, ночь была как по заказу. Такие бывают лишь в середине лета, не затененные возвратными заморозками и не затуманенные дыханием осени, которая еще не постучалась в дверь. Остановилась вдалеке и сама залюбовалась, очарованная. Таких ночей выпадает в году немного, тихих, светлых. Закаты без резкого похолодания, восходы без обильной росы, а между ними ровное тепло, как в едва разогретой духовке. Из-за дикой дневной жары комарье куда-то сгинуло, и только белесые ночные бабочки залетали на открытые веранды и в беседки, но стремились не к людям, которые нежились в прохладных сумерках, а на огни и поэтому не докучали.

В такие ночи хочется мечтать, старикам предаваться приятным воспоминаниям, а молодым – любить. Так все и было.

Катерина с Борисом мчались в красном кабриолете за город, к реке, если по калиновским разбитым дорогам вообще можно было мчаться. Но Борис выжимал из своей спортивной машины все. Ему не терпелось поскорее оказаться на пляже, там же, где и вчера, и где Борис пережил такие волшебные мгновения, которые не забываются и с годами. Он и в самом деле влюбился. Катерина была такая красивая и такая восторженная, словно бы он нечаянно разбудил вулкан. И тот сначала заискрил, забурлил, сотрясаемый подземными толчками, а потом из его жерла потоками полилась огненная лава.

Но сам Борис был способен лишь на такую любовь, которая не требовала от него жертвы. Его уже лишили привычного комфорта: яркой столичной жизни, хороших дорог, сверкающих огнями аэропортов, а они, как тумблер, мгновенно переключали мысли с бесконечных проблем родного отечества на беззаботный туризм. Бориса, этого балованного ребенка, лишили обожаемой Европы, уютных шале в Швейцарских Альпах, зажигательных пляжей Ибицы, идеальных травяных английских кортов, азартного Монте-Карло и вальяжной Ниццы… Хватит уже с него, Бориса Стасова, плейбоя и столичной знаменитости, прозябания в глубокой провинции! И зачем он только сюда приехал?

Борис рассчитывал отсидеться у дяди в Калинове, пока все не утрясется. Пока на дворе лето, и можно рассматривать этот провинциальный вояж как забавное приключение. Бабка Анфиса красавца внука обожала, он напоминал ей первую любовь, и старуха охотно ссужала Бориса деньгами втайне от сына. И науськивала:

– Нечего тебе здесь делать, в Калинове. Осенью вернешься в Москву.

– А деньги, бабушка? Где и на что жить?

– Небось, у деда связи-то остались. У того, московского. Неужели не найдут тебе непыльную работенку? Хоть в том же банке, только в московском.

– Так я работать-то не привык, – смеялся Борис.

– Значит, надо жениться с выгодой. Ты, как-никак, Стасов!

– Увы! Мы с сестрой теперь изгои. Все знают про наши огромные долги. Ты бы поговорила с дядей, бабушка, – вкрадчиво говорил Борис. – У него есть деньги, я знаю. Дядя прижимист, я полагаю, он капиталец-то скопил за столько лет мэрства. Помог бы мне по-родственному.

– Так и ты ему сначала угоди, – вздыхала бабка Анфиса. – А то живете, как кошка с собакой. Он лает, ты царапаешься. Да подластись ты к нему. Сделай, как он хочет.

– Да если бы это только от меня зависело…

Борис не привык строить планы. Он жил одним днем и ни чему и ни к кому надолго не привязывался. Этакий мотылек, всегда летящий на огонь зажженной свечи. Но Борису вполне хватало возле нее согреться, не бросаясь в само пламя. Ему сейчас было хорошо. Он ехал на отличной машине, у него завелись деньги, и рядом сидела самая красивая в мире женщина. Поэтому настроение у Бориса было прекрасное. И он был само очарование. Катерина смотрела на него и таяла. Милый, нежный мальчик, такой нездешний, словно с другой планеты.

Да так оно и есть. Тот мир, из которого прибыл сюда Борис, населяют не люди, а какие-то инопланетяне. Они тратят деньги не считая, живут роскошно, нигде не работая, сами о себе распускают сплетни, чтобы оставаться ньюсмейкерами в инете, и лгут, как дышат, не опасаясь, что их поймают на слове. Ну и что? Кто поймает-то? Мещане? Обыватели? И сами же за это заплатят, устроив в блогах и на форумах грызню.

Это у них в Калинове боятся ославиться, поэтому надолго Борис здесь не задержится. Скоро ему станет так скучно, что он, не считаясь ни с чем, вернется в Москву. Хорошо было бы уехать с ним.

– Не могу поверить, что ты вышла за Кабанова, – сказал ей вчера Борис, после того как они, уставшие и счастливые, поднялись в отель и ждали за столиком на веранде Варю с Кудряшом. – Уж конечно, не из-за денег. А почему?

Она не могла ему соврать, но и правды говорить не хотела. Зачем его расстраивать? Они ведь с Кудряшом друзья. Признаться Борису, что она просто-напросто спряталась за высоким кабановским забором, потому что ее сердце леденело от ужаса, едва только приближался Кудряш? А он умел быть настойчивым. Это ее пугало, Катерина боялась, что от страха уступит, и тогда ее жизнь превратится в кошмар.

Но и в доме у Кабановых жизнь оказалась не сахар. Возможно, что Катерина и прогадала. С Тихоном ее свела мать. По старинке привела на смотрины после того, как, подойдя воскресным утром к Мельничихе на рынке, Мария Игнатьевна сказала ей:

– Моему сыну очень нравится ваша дочь. Поговорите с ней. И если она согласна, мы вас ждем сегодня на ужин.

Тихон Кабанов заглядывался на Катю Мельникову, когда она еще училась в школе. А кто, скажите, из калиновских парней не заглядывался на первую красавицу? Катерина отметила, что единственный сын Кабанихи не злой, застенчивый, по-своему привлекательный, а главное, у него есть свой дом. А вокруг этого дома – высокий глухой забор, который Кудряшу, даже с его настойчивостью и неразборчивостью в средствах, ни за что не преодолеть.

Катерина поначалу даже любила мужа. Какой-то недоразвитой любовью, похожей на недоношенного младенца. Который так и не выправился, не окреп, а следовательно, не выжил. Потому что Тихон ему никак не помог. В жене он прежде всего ценил ее красоту, ее же и любил. Но долгих разговоров избегал, они с Катериной говорили на разных языках. Она всегда была фантазеркой, да еще и эта детская история с грозой…

Тихон опасался, что его жена, как и мать ее, Мельничиха, не совсем в себе. Не дай бог, начнет заговариваться, а то и в припадках биться. Не только ночью, горя во сне все от той же грозы, но и днем. Странная она, Катерина Кабанова. Ему все завидовали: Тихон был женат на самой заметной в Калинове женщине. Тут ничего не надо было объяснять. А Катерина его жалела за то, что муж подчиняется матери и не имеет собственного мнения. Из-за этого и пьет, ведь такое положение дел иначе как рабством не назовешь. Каждый бунтует, как может. Варя влюбилась в Кудряша, Тихон пил.

Но что уж тут поделаешь? У Марии Игнатьевны Кабановой родился безвольный глуповатый сын и дочь, как две капли воды похожая на нее саму. И внешне, и по характеру. Тот же цвет глаз, волос, своеобразная линия рта с узкой верхней губой и глубокой ямочкой над ней и упорство в достижении цели, даже если на пути стоят неодолимые препятствия. Варя, как и мать, всегда шла до конца, характер у нее был мужской, властный.

А вот Тихон… Ему нужна была опора, чтобы не спиться окончательно.

Все это Катерина не стала объяснять Борису, а тот и не настаивал. Они оба были опьянены любовью, какие уж тут разговоры? Эти встречи ночью на уединенном пляже были полны романтики. Из нежных губ Бориса Катерина пила свое короткое женское счастье, словно росу с цветка, голова ее сладко кружилась, а сердце как будто остановилось. Тело сделалось легким, она теперь не ходила, а парила, движения Катерины были плавными, смех звенел, как серебряный колокольчик.

Они лежали рядом, на песке, на махровом белом халате, который захватили из отеля. Времени у них было еще так много, что Катерина не думала о том, что когда-нибудь в Калинов вернется муж. Ей теперь казалось, что все это так далеко: ее свадьба, три года постылой жизни, когда вечерами она сидела в своей комнате одна и прислушивалась к шагам в коридоре. Словно в тюрьме. Теперь она вырвалась на волю и впервые в жизни по-настоящему полюбила. Ради этой любви Катерина готова была пожертвовать всем.

– А ты сколько языков знаешь? – спросила она у Бориса, перебирая его густые светлые волосы и любуясь высоким, чистым лбом и тонкими темными бровями, словно прорисованными на нем беличьей кистью.

– Три или четыре. Не все в совершенстве. Общаются в основном на английском. На нем я говорю свободно.

– А по-французски?

– Почти свободно.

– Скажи что-нибудь.

– Je vous aime…

– Это все знают, – рассмеялась Катерина. – Почитай мне стихи. На французском.

Глядя в звездное небо, Борис заговорил с ней языком любви. Катерина словно рождалась заново. В ней все ожило, не только тело. Ее память, мечты, надежды когда-нибудь вырваться отсюда…

Борис перевернулся на бок, лицом к ней и спросил:

– Что с тобой? Ты молчишь.

– Я просто счастлива.

– Я тоже.

«Ты скрасила мое провинциальное заточение», – чуть не вырвалось у него. Хватило ума понять, что для нее все это значит гораздо больше, чем для него. И не хотелось портить такой волшебный вечер. Никогда не стоит опережать события, тем более в любви. Выиграет тот, кто вовремя промолчит. Пустые обещания даются чуть ли не ежедневно, слова настолько обесценились, что им давно уже никто не верит. А тот, кто способен на поступок, большей частью молчит. Борис не хотел разочаровывать свою прекрасную любовницу. Лучшей ему здесь не найти. Разговор становился опасным, они затронули скользкую тему. Поэтому Борис с деланым сожалением сказал:

– Нам пора. Кто-то спускается на пляж. Мы здесь сегодня не одни.

Катерина встрепенулась. К реке и в самом деле спускалась шумная компания. Три девицы сильно подшофе и крепкие, как грибы боровики, низкорослые мужички, типичные калиновцы. Эти были пьяны и постоянно спотыкались.

– Э… б… да мы не одни… – у одного из «боровичков» оказалось отличное зрение.

Катерина с опаской отодвинулась в темноту.

– Стасов, похоже, загулял, – хрипло рассмеялась тощая брюнетка с маленькой головой, похожая на змею. – Это ведь его машина стоит у входа.

– Дело молодое, да и парень не промах, – сказал ее кавалер, снимая махровый халат.

И с разбега бултыхнулся в воду. Две другие девицы с любопытством вглядывались в темноту и даже, похоже, протрезвели. Катерина съежилась в комок.

– Спокойно, – Борис накрыл своей рукой ее враз похолодевшую руку. И встал. У него была отличная фигура, отточенная на теннисных кортах и горных альпийских склонах. Любопытная луна зависла над пляжем, словно бы для того, чтобы как следует его рассмотреть.

Девицы переглянулись и хмыкнули.

– Кому-то везет, не то что нам, – сказала все та же брюнетка и взвизгнула. Ее кавалер рубанул рукой по воде, призывая девушек составить ему компанию.

Когда вся шумная компания залезла в воду, Борис протянул Катерине руку и помог встать. Потом закутал дрожащую девушку в махровый халат.

– Не бойся, тебя не узнают, – шепнул он. И пошел так, чтобы закрыть ее от купающихся.

– Неужто Ирка Зверькова? – прищурилась одна из девиц. – Похожа… Глянь, какая дылда!

– Мало ей сережек с изумрудами! – завистливо сказала другая.

– Колечко, видать, хочет в пару.

– Вот гадюка! Всех лучших мужиков себе загребла!

– Глаза ей надо выцарапать!

– За волосы оттаскать!

Катерина поняла, что завтра по Калинову пойдет гулять сплетня. Несчастная Ирка Зверькова, вся беда которой в том, что она, как сказала одна из купальщиц, – дылда!

В отель Катерина не зашла. Переоделась в машине, по дороге домой.

– А если свекровь узнает, что Варя с Кудряшом по ночам гуляет, а не с тобой? – вздрогнула она, словно очнувшись, когда машина подпрыгнула на одном из ухабов.

– Надо что-то придумать, – задумчиво сказал Борис. – Ночка-то, а? Как по заказу.

– Что тут можно придумать, – горько сказала Катерина. – Высади меня здесь. Не подъезжай к дому.

– У вас темно. Должно быть, все спят.

– Варя наверняка еще не вернулась.

Машина почти неслышно остановилась. Катерина потянулась к Борису:

– До завтра…

– Не волнуйся, все будет хорошо…

…Катерина, дрожа, толкнула калитку. Ключ, оказывается, остался у Вари. Слава богу, калитка оказалась не заперта. Либо Варя еще не вернулась, либо нарочно оставила заветную дверь на свободу открытой. Было тихо, как в могиле. Катерина крадучись пошла к дому.

Ах, какая была ночь! Не затененная возвратными заморозками и не затуманенная дыханием осени… Она была прекрасна ровно до того момента, пока ее плотная бархатная тишина, словно с треском лопнувшая ткань, не разорвалась. В сонном Калинове около двух часов ночи прогремел выстрел…

…Какая была ночь! Лев Гаврилович Кулигин, волнуясь, вышел на веранду. Разросшаяся сирень, которая давно уже отцвела, закрывала его дом от центральной калиновской улицы, в светлое время суток очень уж шумной. Но Кулигин к этому привык. Неподалеку возвышалась громадина кабановского особняка, почти на площади, где находился автовокзал. И железная дорога была рядом, там все время что-то ухало, стучало, свистело, грохотало. Но погруженный в свои изыскания Кулигин не обращал внимания на эти звуки, которые любого другого довели бы до сумасшествия.

Зато сейчас было хорошо, тепло и тихо. Лев Гаврилович с наслаждением вдохнул сухой, пропитанный ароматами скошенной травы, остывшего асфальта и петуний, в изобилии украшающих калиновские клумбы воздух. Света на веранде Кулигин зажигать не стал: ему хватало того, что пробивался из комнаты, дверь в которую была приоткрыта. Да луна светила так ярко, что видно было каждую ветку, каждый цветок на единственной клумбе. Она была почти заброшена, и Кулигин посмотрел на нее со стыдом.

«Надо бы полить…» – запоздало подумал он.

Льву Гавриловичу всегда не хватало времени, хотя, по мнению калиновцев, старый чудак ничем таким особым не был занят. У него даже дачи не было. Кулигин за последние дни много работал и вплотную подошел к разгадке тайны, не хватало деталей. Получалось, что в конце девяностых банда, которая орудовала в Калинове, запугала весь город. Ограбленные калиновские богачи боялись обращаться в милицию или знали наверняка, что она-то и крышует банду. По выкладкам Кулигина выходило, что возглавлял ее рецидивист Максим Копалин. Но была одна деталь, которая беспокоила Льва Гавриловича.

Имелось в Калинове местечко для тайных свиданий. С купальнями, сауной и отличной кухней. Теперь его прибрал к рукам Кудряш, но тогда, девятнадцать лет назад, когда сам Кудряш отбывал срочную, отеля там еще не было, только искусственный пруд с карпами да маленький ресторанчик. Отель построили уже при Кудряше, который облюбовал это место для своих свиданий и через подставное лицо купил ресторан. А потом отстроил и резиденцию, которую в Калинове с одинаковым энтузиазмом и обсуждали, и осуждали. Кто с восторгом, кто с ненавистью. Женатые калиновцы, при деньгах или на хороших должностях, то и дело устраивали там загулы с доступными девицами. Их жены кипели от злобы и посылали Кудряшу проклятия. И даже грозились устроить погром. Но поскольку в резиденцию наведывались и прокурор, и высокие гости, приезжающие из областного центра и даже из Москвы с проверками, то Кудряш лишь посмеивался.

Так вот у бывшего владельца ресторана был сын, любопытный мальчишка. Сейчас, конечно, уже не мальчишка, а человек степенный, помощник нотариуса. Ему было что терять, и он предпочитал помалкивать о событиях девятнадцатилетней давности. Мол, не помню, мал был. Но обида за отцовский бизнес, который люди Кудряша так нагло «отжали», заставила Игоря Петушкова заговорить.

Проходя вчера вечером по набережной, Петушков присел на лавочку, где по привычке любовались закатом Лев Гаврилович и Шапкин. Деликатно кашлянув, Петушков спросил у старого учителя:

– Ну, как там наш Кук?

– Двигаемся помаленьку, – охотно откликнулся Кулигин.

– У меня для вашей формулы поправочки есть, – Петушков оглянулся: не слышит ли кто? – Я тогда пацаном был, и отец мне строго-настрого наказал: держи, Игореха, язык за зубами. Не то и нас порешат. – Он нагнулся к самому уху Кулигина. – Накануне ограбления банка Кабанов с Копалиным у отца в ресторане сидели. Явно о чем-то договаривались.

– Кабанов и Копалин? – встрепенулся Лев Гаврилович. – Так-так… – глаза его азартно заблестели. – Выходит, они были заодно. И это ограбление и не ограбление вовсе. А спектакль. Так я и думал.

– Тихо, – воровато оглянулся Петушков. – Я вам ничего не говорил. И в милиции тогда мой отец ничего не сказал.

– А чего ты боишься, Игорь? – удивился Кулигин. – Ведь столько лет прошло! И папа твой давно уже умер. А ресторан продали.

– Так ведь деньги-то не нашли, – усмехнулся Петушков. – И Кабанова не нашли. А ну как он жив? Отсиделся где-то. Срок давности выжидал.

– Есть уголовные дела, которые не имеют срока давности, – поправил очки Кулигин. – Но в кого тогда стрелял Копалин? Раз они с Кабановым были заодно. Кто этот третий? Или их там было несколько, этих третьих лиц? – старый учитель задумался.

Он думал об этом весь день и весь вечер и, выйдя на веранду, все еще не мог успокоиться. Этот загадочный человек, который вмешался тогда в историю с ограблением банка, безусловно, был выдающейся личностью. Надо же! Не побоялся! Максим Копалин ведь был уголовником, две ходки, одна по малолетству, за мелкое хулиганство, зато другой-то срок за разбой! А Иван Кабанов – могучий мужик, спортсмен, отслужил в ВДВ. В Калинове его побаивались, и деньги Кабанову банк доверял безоговорочно. Он и один бы справился, поэтому никого не удивило, что Кабанов отпустил водителя в нарушение инструкции. И стрелял он отменно. Одно слово: настоящий мужик!

Лев Гаврилович в волнении облокотился на перила. Дом его был маленький и старый, но зато почти в самом центре. Давно уже находились покупатели не на этот убогий домишко, конечно, но на участок. Уж очень лакомый был кусок. Так и просился под торговый центр, а то и под многоэтажку. Сколько денег зря пропадало! Но Кулигину отсюда было близко до работы. Он старел и не хотел ничего в своей жизни менять. А поскольку повсюду, и в городской администрации тоже, работали его ученики, Льва Гавриловича не трогали.

Вот так и получилось, что посреди отремонтированных фасадов лучших калиновских магазинов, рядом с железнодорожным и автовокзалом и невдалеке от новостроек зияла проплешина. Хозяйством Кулигин почти не занимался, целиком погрузившись в гипотезу Кука, помогали ему бывшие и нынешние ученики. Крыша, слава богу, не текла, газ, подведенный к дому, давал Кулигину тепло и пищу, к старой мебели он давно уже привык. А вот перила на веранде не мешало бы починить.

Лев Гаврилович понял это, когда раздался треск. Он дернулся и, чтобы не упасть, схватился за балку. В тот же момент левое плечо словно обожгло. От дикой боли Кулигин на какое-то время потерял ориентацию. Пошатываясь, как слепой, он машинально шагнул в дом.

За калиткой раздался отчаянный женский крик, и тут же под окном у Кулигина затрещали кусты. Лев Гаврилович, чувствуя, что боль не только не проходит, но и становится сильнее, шатаясь, пошел на кухню, где была аптечка. Выйдя на свет, он почувствовал, как по левому плечу течет что-то липкое, теплое, и машинально подставил под это липкое ладонь.

Ему вдруг стало плохо. Он оперся о стол и провел по нему рукой, пытаясь дотянуться до чашки с остывшим чаем. На скатерти осталась бурая полоса.

– Что это? – удивился Кулигин. И тут только до него дошло: да, был треск, когда сломались гнилые перила. И почти одновременно сверкнула молния и раздался гром. А дождя нет. Это не гроза… – Кровь? – сообразил вдруг старый учитель. – В меня стреляли?

– Лев Гаврилович! – закричали под окном. – Вы живы?! Где вы?!

И в дом вихрем ворвалась Варя Кабанова. Увидев окровавленную грудь старого учителя, она ахнула:

– Господи, кровь! Срочно в больницу!

– Погоди, Варя, – Кулигин попытался улыбнуться. Но губы не слушались. – Вроде болит, только не понимаю, где?

– В больницу! Срочно! Борис! – крикнула Варя.

На веранду взлетел Стасов:

– Что это было? Вроде бы стреляли?

Кулигин с недоумением смотрел на племянника Дикого. Откуда он здесь?

– Я мимо проезжал, – сказал Борис, поймав его взгляд. – Варя, надо кровь остановить.

– Да чем ее остановишь?

– Там… перекись… – Кулигин глазами указал на шкапчик.

– Надо в полицию позвонить, – спохватилась Варя.

Но город уже очнулся. Выстрел разбудил и взволновал всех. На центральной улице появились разбуженные жители, а потом и полицейская машина. Совсем скоро Кулигина, как героя, с почетным эскортом везли в городскую больницу…

…С утра больницу стали осаждать любопытные. Поскольку Кулигин выучил чуть ли не весь город, посетителей у старого учителя оказалось столько, что у санитарки не хватило бахил. Середина лета считалась в Калинове традиционной порой отпусков, а деньгами на то, чтобы уехать на юг или хотя бы к родственникам, располагали единицы. Поэтому в конце июня калиновцы начинали томиться от скуки. И так продолжалось до сентября, пока не начинался учебный год. А этим летом в довершение к дикой скуке навалилась адская жара. Молодежь еще могла на речку пойти, а куда деваться людям степенным? На грядках в такую жару умрешь. Вот и приходилось калиновцам томиться за плотными шторами, включив вентилятор и намотав на его лопасти мокрую тряпку.

Покушение на Кулигина мгновенно стало хитом сезона. И городок очнулся от спячки. Все жаждали узнать подробности и обсудить их. Вдруг оказалось, что у Льва Гавриловича полным-полно дальних родственников. Ведь к нему в палату пускали только родственников. И вот двоюродные внучатые племянники и племянницы, троюродные тетки и сестры, кумовья и даже «сваты» закоренелого холостяка Кулигина осаждали теперь заведующего хирургическим отделением.

Хотя пуля прошла по касательной, лишь зацепив плечо, и никакой операции не потребовалось, Льва Гавриловича на всякий случай поместили в хирургию. Левая рука Кулигина висела, как плеть, на перевязи, но держался он молодцом. И рвался домой.

– Вот видите, пальцы шевелятся, – Кулигин продемонстрировал лечащему врачу работоспособность раненой руки. – К тому же левая. И писать могу, и яичницу поджарить. А дома и стены помогают.

– Повезло, – сурово посмотрел на него начальник уголовного розыска, который взялся за громкое дело лично. Из уважения ко Льву Гавриловичу, который за разнесчастную тройку, халявно раздаваемую по всем остальным предметам, вколотил в балбеса Пашку Краснова столько знаний по математике, что тому хватило блеснуть в Высшей школе милиции.

Взяток Кулигин не брал и поблажки никому не делал, в школе ученики его за это проклинали, но зато потом начинали боготворить. Вот и Павел Краснов, плотный, усатый, неимоверно потеющий от жары мужчина, забросил все свои дела, чтобы лично выяснить: как все было?

– Я на часы-то не смотрел, Паша, – виновато сказал Кулигин. – Засиделся за полночь, а когда устал, на веранду вышел, воздухом подышать. А перила-то возьми да и обломись, – тихо рассмеялся старый учитель.

– Если бы они не обломились, Павел Владимирович, пуля прошла бы гораздо ниже, – молоденький лейтенантик шмыгнул носом. – И наверняка осталась бы в теле.

Лечащий врач, стоящий у окна и внимательно наблюдающий за главным своим пациентом на сегодняшний день, вздрогнул и осуждающе покачал головой. Ох уж эти полицейские! В теле!

– Выходит, в сердце целились? – прищурился Краснов.

– Хороший стрелок, – с готовностью сказал лейтенантик.

– Хороший! Он ведь в кустах под окном сидел! Сколько там метров, говоришь?

– Ну, два. Чуть больше.

– Почти в упор. Тут и плохой стрелок не промажет. Короче, стояли вы, Лев Гаврилович, как живая мишень в тире. На веранде темно, в спину свет из комнаты, да еще луна над головой. Повезло, – повторил Краснов и вытер струящийся по щекам пот. – А что свидетели говорят? – сурово посмотрел он на лейтенантика.

– Да одно и то же говорят, – оживился тот. – Главных свидетелей двое: Варя Кабанова и племянник Дикого, мэра нашего, Стасов Борис Григорьевич, – лейтенантик почтительно кашлянул.

Краснов опять полез за платком. Шутка ли! Такие имена!

– И чего им ночью-то не спится? – пробурчал он.

– Так ведь свидание у них было, – ухмыльнулся лейтенантик. – Они мимо проезжали, а тут – выстрел!

– Погодь… Дочка Кабанихи… Извиняюсь, Кабановой Марии Игнатьевны разве не с Кудряшом роман крутит?

– Говорит, разбежались.

– Когда ж они успели разбежаться? – удивился Краснов. – На днях видел их на набережной, в обнимку шли.

– Говорит, мать ее не захотела, чтобы она за Кудряша замуж вышла.

– Это понятно, – с досадой поморщился Краснов. – Об этом весь Калинов судачит. Но когда ж они со Стасовым успели спеться?

– Я думаю, лучше спросить у них самих, – деликатно кашлянул Кулигин.

– Это понятно, – повторил начальник Калиновского уголовного розыска и, отдуваясь, в который уже раз принялся вытирать обильный пот с лица и шеи. – Вроде и кондиционер работает, а все равно душно, – пожаловался он. – Когда же кончится эта проклятая жара?

– Вместе с летом, – улыбнулся Кулигин. Несмотря на боль, настроение у него было прекрасное. Раз в него стреляли, значит, он на верном пути. А раз не убили, значит, Бог на стороне правых.

– Варя со Стасовым убийцу-то и спугнули, – тяжело вздохнул Краснов. – Ох, жарко… Он и гильзу не подобрал. Не успел. А что пуля?

– Эксперты работают, – коротко сказал лейтенантик и посмотрел на врача. Мол, в палате посторонние.

– Ладно. Пусть работают. По-хорошему, надо бы к вам охрану приставить, Лев Гаврилович. Только где ж людей-то возьмешь? В отпусках все.

– Да вон, сколько желающих, – лейтенантик подошел к окну и встал рядом с врачом. – И все – родственники.

– Родственники? – удивился Кулигин. – Да я вроде один на белом свете.

– Уже нет, – хмыкнул Краснов. – Все вдруг вспомнили о дальнем с вами родстве. Кто через тетку, кто через сестру. И сами сестры пришли, двоюродные и троюродные, да еще вместе с мужьями. Еле протолкнулся сюда.

– Какие сестры? – еще больше удивился Лев Гаврилович.

– Как это какие? Ваши!

– Вот те раз!

– Сами-то что думаете, Лев Гаврилович? – деликатно кашлянул Краснов. – Кто бы это мог быть?

И они посмотрели на врача. Тот понял и сказал:

– Пойду, напишу назначение медсестре. Главное, покой.

– Да уж, покой, – вздохнул Краснов, когда дверь в палату опять закрылась. – Ну, что скажите? – и он посмотрел на Кулигина.

– А я тебе, Паша, уже говорил. Я ведь приходил к тебе на днях, да ты меня не послушал. Истории этой лет двадцать, не меньше. Ты мне вот что скажи: табельный пистолет старшего инкассатора Кабанова за эти годы где-нибудь всплывал?

– Нет, – мотнул головой Краснов. – Я все проверил. После того, как из него застрелили рецидивиста Копалина – нигде. Как в воду канул.

– Вот и вынырнул. Через столько лет.

– Вы думаете, что…

– Вот именно, – кивнул Кулигин.

– Ладно, подождем заключение экспертизы, – засопел Краснов. – Выходит, что Кабанов жив?

– Ни живым, ни мертвым его никто с того дня не видел, – загадочно сказал Кулигин. – А вот деньги… Украденные деньги в Калинове и по сей день крутятся. Математика – наука точная.

– Выходит, вы ему на хвост наступили?

– Я почти уже знаю, где он.

– И где?

– Мне не хватает главного. Эх, жаль, меня тогда в городе не было! Но я тебе, Паша, так скажу: это лишь начало. Пистолет остался у… У того, кто на меня покушался. А если он начал палить, то теперь уже не остановится. У него от страха тормоза отказали. Видать, есть что терять. Так что ты готовься…

– Вы скажете тоже… – набычился Краснов. – Жили, не тужили, и на тебе! Ладно, – он встал, – вы тут болейте, а мы работать пойдем. Надо свидетелей допросить.

– Да не собираюсь я тут засиживаться. Мне осталось каких-то два дня. Максимум неделя. Поговорить кое с кем надо.

– Поговорили уже, – Краснов выразительным взглядом показал на раненую руку.

– Это ничего. Лишь доказательство того, что я нашел решение задачи. Денек полежу, а завтра – домой.

Дверь в палату приоткрылась:

– Лев Гаврилович, к вам троюродная сестра! – торжественно объявила санитарка.

– Не знаю такой.

– А тетю Люду?

– Постой… – наморщился Кулигин. – Много их там?

– Целый коридор. Куда компоты с пирогами складывать? Есть куриный бульон, борщ домашний, маслята прошлогодние, маринованные, а также карп запеченный… – принялась перечислять санитарка.

Кулигин тихо засмеялся…

…– Мы с Борисом ехали мимо, – Варя смотрела Краснову прямо в глаза. «До чего же похожа на мать», – невольно думал тот. – Не хотелось, чтобы мама нас увидела, поэтому Борис остановился у дома Льва Гавриловича и мы стали прощаться. Сидели, целовались, все никак не могли расстаться…

«Интересно, что на это скажет Кудряш?»

– …В доме у Льва Гавриловича горел свет, в кухне, кажется, поэтому мы за кустами притормозили. И вдруг раздался выстрел. Боря растерялся, а я тут же выскочила из машины. Едва с ним не столкнулась.

– С ним? – Краснов подался вперед.

– С убийцей. Было темно, – Варя впервые сделала паузу. – Я кричала, поэтому он… напрягся, наверное.

– Напрягся?

– Он ведь не стал больше стрелять. Убежал.

– Спасибо гнилым перилам, – вздохнул Краснов. – Значит, ты его не рассмотрела?

– Н-нет, – с заминкой сказала Варя.

– Хотя бы мужчина или женщина?

– Он был в куртке и в бейсболке.

– В куртке? В такую жару?

– Ну, в ветровке. В чем-то бесформенном, в общем.

– А роста какого? – с надеждой спросил начальник уголовного розыска. – Высокий он был, низкий?

– Знаете, я в тот момент думала не о нем, а о Льве Гавриловиче! – с вызовом сказала Варя.

– Ладно, иди…

…– Я отвозил Варю домой…

В отличие от дочки Кабановой, Борис врал не столь уверенно. А то, что он врет, Краснов понял сразу. Хотя показания молодых людей полностью совпадали. До мельчайших деталей. Это-то и было подозрительно.

– Мы остановились за кустами и стали целоваться.

– Как же так? – укоризненно покачал головой Краснов. – Ведь вы с Иваном друзья. Получается, что вы у него невесту увели.

– В любви каждый за себя, – усмехнулся Стасов. – Варя – богатая невеста.

– А вы, значит, охотник за приданым, Борис, гм, Григорьевич?

– Старших слушаться надо. Я ведь у дяди живу. А его этот брак устраивает. Вы сами с ним поговорите. Он подтвердит.

– Допустим. А что с убийцей? Вы его видели, Борис Григорьевич? – официально спросил Краснов и демонстративно подвинул к себе протокол допроса. Мол, каждое твое слово записывается, красавчик.

– Нет. Я, когда услышал выстрел, растерялся. Даже не сразу понял: что это?

– А Варя, значит, поняла?

– Она выпрыгнула из машины и побежала к дому.

– А убийца? Ведь он выскочил из кустов прямо на вас.

– Я его не видел, – Борис отвел глаза.

– Как же так?

– Я… Побежал искать людей.

– Людей?

– На помощь звать. Хотел найти патруль.

– Кого?!

– Я не знаю, как у вас в Калинове, а в больших городах по ночам дежурит полиция, – Борис пришел в себя. – Варя девушка, она побежала оказать медицинскую помощь, а я решил обратиться к сотрудникам правоохранительных органов.

– У вас ведь есть телефон, – Краснов выразительно посмотрел в потолок.

– Я решил, что найти патрульных будет надежнее.

– А Лев Гаврилович говорит, что вы вбежали в комнату чуть ли не следом за Варей.

– Лев Гаврилович был в таком состоянии, что я бы не доверял его показаниям, – тонко усмехнулся Стасов. – Он был в шоке какое-то время. Его ведь ранили. «Сразу за Варей» в этом случае понятие относительное. Ему так показалось всего лишь.

Краснов понял, что больше из племянника Дикого не вытянешь. По крайней мере, сегодня. И он отпустил Стасова.

Варя ждала его в машине.

– Все в порядке? – спросила она, когда Борис сел на водительское место и захлопнул дверцу.

– Мент тупой, но упрямый. Цепляется к словам.

– Но нас ведь двое. Я твое алиби, а ты мое. Понял?

Борис поморщился:

– Неужели нельзя было как-нибудь иначе?

– Как? Ты умный – скажи.

Борис молчал.

– Куда тебя отвезти? – спросил наконец он.

– Домой, – Варя откинулась на спинку и закрыла глаза. Она смертельно устала за прошедшие сутки.

– Значит, мы с тобой теперь жених и невеста, – усмехнулся Стасов.

– Заткнись.

Когда они остановились у глухих железных ворот особняка Кабановых, Варя, перед тем как вылезти из машины, сказала:

– И помни, Боренька: коготок увяз – полезай в кузов! Назвался груздем – всей птичке пропасть.

– Варя, что за пошлость, – поморщился Стасов.

– Привыкай, столичная штучка. – И Варя со злостью захлопнула дверцу.

Борис задумчиво смотрел ей вслед. Ему показалось, что на окне второго этажа шевельнулась занавеска. Стасов встрепенулся. Катерина! На что только не пойдешь ради любви!

Но на душе все равно остался неприятный осадок. По-прежнему было невыносимо жарко, и небо приняло тот особый оттенок, который так и хочется назвать «жженые облака». От них давно уже остался только сизый пепел, под толстым слоем которого солнце кажется тусклым, даже когда оно стоит в зените. Дождей не обещали еще две недели. Но у Бориса, как и у всех, было ощущение, что на город надвигается огромная черная туча.

Быть грозе. И какой грозе!

День четвертый

Льва Гавриловича оставили-таки в больнице еще на день. Как ни рвался старый учитель на свободу, стремясь завершить поскорее свое расследование, лечащий врач был непреклонен. Пришлось подчиниться. С утра, едва закончился обход, к Кулигину потянулись посетители. В основном это были его ученики, бывшие и нынешние, да сослуживцы, но и любопытствующих хватало.

К полудню в больничном дворе собралась разношерстная компания. Калиновская больница была в форме буквы «П» и имела два крыла. Таким образом, из «П» получалось два «Г», в одном находился роддом, а в другом – ЦРБ. Фасад больницы выходил на улицу Соборную, которая до распада СССР называлась Безбожной. Она и вела к храму, на который смотрели окна калиновского роддома. Что касается ЦРБ, та тоскливо глядела на голую степь, больше домов на Соборной не было. По каким соображениям районную больницу построили у храма, до сих пор оставалось загадкой. Но в советские времена таких странностей хватало. Хорошо, что церковь вообще не снесли.

– А что? Удобно, – шутили калиновцы. – Из морга – сразу отпевать. А из роддома – крестить.

Выходя из храма после венчания, первое, что видели молодые, – это роддом. Говорят, в богатой истории Калинова бывали случаи, когда из церкви невесту везли, точнее, несли рожать.

Больничный двор в такую дикую жару представлял собой жалкое зрелище. Деревца давали чахлую тень, в которой притулились облупившиеся лавочки, на центральной клумбе загибались от жары петуньи и бархотки, только цинерария чувствовала себе более или менее сносно. Ее серебристые резные листья напоминали расписанное инеем окно в жгучие морозы, и в рамке засыхающих бархоток процветающая цинерария смотрелась довольно нелепо. Но кто их поливает, больничные клумбы?

Вот у этой «зимней» цинерарии и собралась группа поддержки Кулигина. Сам он сидел на лавочке, прижимая к груди раненую руку, ее оберегала Катерина, напуганная событиями той роковой ночи, когда они с Борисом чуть не стали очевидцами покушения на Льва Гавриловича. Вернее, Борис-то стал и теперь ходил к следователю. Но Катерина чувствовала: ее любимый что-то скрывает.

В эту ночь они не смогли встретиться, и Катерина пришла в больницу в надежде, что на обратном пути они с Борисом якобы случайно пересекутся. Местом встречи был назначен самый большой в Калинове торговый центр. Катерина не могла прожить без Бориса и дня. Ей мало было слышать его голос, хотелось видеть его глаза, любоваться им, замирая от восторга и счастья. Ведь Борис принадлежал теперь ей.

Справа от Кулигина сидела Варя, совсем в другом настроении. В эту ночь она также не смогла встретиться с Кудряшом. Мать ей запретила выходить из дома. Мол, пока убийца не пойман, гулять по ночам небезопасно. Верная Марии Игнатьевне Глаша до часу ночи сидела на лавочке у заветной калитки. Варя закипала от злости, но поделать ничего не могла.

– Ввязалась ты в историю, – выговаривала ей мать за ужином. – Какой позор! Моя дочь ходит на допросы к следователю! Я виновата: не уследила.

– Но ведь я была с Борисом! – отбивалась Варя. – Ты сама этого хотела!

– Борис Григорьевич может прийти к нам в гости и днем, на правах жениха, раз уж у вас с ним сладилось. – И мать прошила ее своими глазами-пулями насквозь.

Варя поняла: не верит.

– Ванька твой доиграется, – Кабанова скомкала салфетку и швырнула ее на стол. – Я на днях его прижму. Пора, наконец, заняться его людишками. Потрясти их как следует. Он у меня не то что мэром не будет, как бы зэком не стал. Я его выдавлю из Калинова.

Варя от злости кусала губы. Утром она списалась с Кудряшом по WhatsApp, и Иван тоже пришел в больницу. Теперь Кудряш горой возвышался над лавочкой, на которой сидел Кулигин, стоя у Льва Гавриловича за спиной. Рядом с человеком-горой притулился молоденький лейтенантик, жадно пожирающий глазами красавицу Катерину, которая после отъезда мужа расцвела. В коротком зеленом платье, в босоножках на высоком каблуке, с уложенными в нарядную прическу волосами она будто не в больницу пришла, а на любовное свидание. Катерине очень хотелось понравиться Борису, вот уже три дня она жила только им. Ее огромные зеленые глаза теперь были согреты струящимся изнутри, от самого сердца светом, лицо разгладилось, губы, обычно плотно сжатые, открылись. Раньше она большей частью молчала, а теперь ей хотелось говорить и говорить…

– Лев Гаврилович, вам не больно? – И она ласково тронула тонкими пальчиками забинтованную руку.

– Нет, Катенька, уже не больно, – улыбнулся он. – Да еще такая красавица рядом сидит. Смотрю на тебя и любуюсь. Ты прямо светишься вся. И создает же Господь такую красоту! – с чувством сказал Лев Гаврилович. – А нам все каких-то кукол силиконовых показывают.

– Да кто его смотрит, телевизор? – презрительно сказал один из подростков.

Ученики Кулигина оккупировали две соседних лавочки, но некоторые сидели просто на чахлой траве.

– Не смотрели бы, нам бы все это не показывали, – вздохнул Лев Гаврилович. – Совсем не стало умных передач, выходит, что народ глупеет. И кроме сплетен его ничего не интересует.

– И фонтаны тоже, – пробасил за его спиной Кудряш. – Похоже, проиграете вы выборы, Лев Гаврилович. Да у вас еще и денег на них нет.

– Деньги скоро будут, Ваня, – живо обернулся к нему Кулигин. – Я вплотную приблизился к разгадке главной калиновской тайны.

– Вы и к разгадке гипотезы Кука вплотную приблизились, – рассмеялся Кудряш. – Вот уж лет десять как. Осталось сделать последний шаг. Скажу вам по секрету, Лев Гаврилович, что он – самый трудный. Поэтому все и останавливаются в шаге от мечты. На последний рывок сил уже не хватает. Проще плюнуть и забыть.

– Нет, Ваня, я не плюну.

– Неужели из-за денег? – прищурился Кудряш.

– Калинову давно пора проснуться, – твердо сказал Кулигин. – Люди должны узнать, что капитал, которому они так поклоняются, – ворованный. И получить этому доказательства. После чего прийти на выборы уже осознанно и проголосовать за честность, свободу и…

– И за фонтан, – улыбнулся Кудряш.

– Да, и за фонтан.

– Бухать все равно не бросят. А пока человек пьет, ему можно втюхать все, что угодно. И девок силиконовых, и сплетни, и поющие трусы. Нет, не разбудите вы Калинов. Забудьте. Вон, лучше руку лечите, – Кудряш кивнул на повязку.

– Я буду лечить людские души, Ваня. А рука сама заживет. Куда ей деваться?

– А как же автор? Тот, кто на вас покушался? Вы про него забыли? Ведь у него пистолет.

– Думаешь, будет вторая попытка? А ты посмотри, сколько людей теперь вокруг меня!

– Не, мы Льва Гавриловича одного не оставим! – оживились подростки.

– Дежурство у него в доме установим!

– Ночей не будем спать!

– Нас много!

– А полиция на что? – встрепенулся и лейтенантик. – Установим круглосуточное наблюдение, повесим повсюду видеокамеры. Мышь не проскочит. Так что вы, Лев Гаврилович, живите спокойно. – И он торжествующе посмотрел на Катерину. Та улыбнулась.

Кулигин заметил это и повернулся к ней.

– Расскажи мне, девочка, что тебя так сильно изменило? Я ведь тебя с малых лет знаю. И вижу почти каждый день, ведь мы вместе работаем. И мне все время хотелось подойти и погладить тебя по голове, успокоить. Вид у тебя был несчастный, и ты постоянно сутулилась и втягивала голову в плечи. Глаз ни на кого не поднимала. А теперь с тебя хоть картины пиши. Да что я говорю? Тебя, Катенька, в кино надо снимать.

– Во-во, – сказал лейтенантик, – в главной роли.

– Я бы посмотрел, – сказали с соседней лавочки.

– Так что тебя так преобразило, девочка? – Кулигин вопросительно посмотрел на Катерину. – Неужели, наконец, вы с Тихоном ребеночка ждете?

Катерина вся вспыхнула.

– Я пока точно не знаю, Лев Гаврилович, но что-то во мне изменилось. Я словно проснулась. Мне раньше казалось, что у меня в голове чугунная заслонка, как в русской печи. И половина моего мозга словно спит. Там темно, и я не знаю, что там. Какие-то воспоминания, возможно. Но мне нельзя туда заглядывать. Страшно. Я устала с этим жить. Я хочу узнать себя до конца, понимаете? – Кулигин кивнул. Катерина говорила так горячо, что все затихли. – И вот у меня в голове наступило просветление. Заслонка становится все тоньше и тоньше. Вот-вот она станет совсем прозрачной, и я увижу… Нет, я пока не знаю, что именно увижу. Мне даже сны стали сниться. Яркие. Цветные.

– Сны? А разве раньше не снились? – удивился Кулигин.

– Раньше это были кошмары. Я боялась ложиться спать. Ни одной ночи спокойной не провела. Но за последние дни все изменилось. Сегодня, к примеру, мне снилось, что я – маленькая принцесса.

– Ты королева, – невольно улыбнулся Кулигин. – И волосы как корона. Тебе очень идет эта прическа и зеленое платье. Я старик, мне можно.

– Ска́жете тоже: королева, – засмущалась Катерина. – Но за комплимент спасибо. Мне это сейчас нужно. Так вот, в своем сне я шла в лес за ландышами, с красивой плетеной корзиночкой. И вдруг прогремел гром. Но на этот раз я не испугалась, а пошла дальше. Ведь дождя еще не было, и туча далеко. Я зашла в лес, а там столько цветов! Я обрадовалась, начала их рвать и складывать в корзиночку. Мне даже чудился их тонкий запах, хотя сейчас не май, а лето. Но потом я посмотрела в корзиночку и увидела вместо цветов камни…

– Отстань от меня! – раздался вдруг резкий голос Вари. И она встала.

Увлеченные рассказом Катерины, визитеры Льва Гавриловича не обратили внимания на то, как Кудряш положил руку на Варино плечо и стал его гладить. И лишь когда она сбросила эту руку и вскочила, все поняли: влюбленные ссорятся. И внимание переключилось на них.

– Значит, это правда? – раздраженно сказал Кудряш. – Променяла меня на Стасова, да?

– Я просто поумнела. Меня достали твои любовницы! Ирка Зверькова ходит по Калинову и хвастается изумрудными сережками, которые ты ей подарил! А мне ни разу ни цветочка! Ладно бы у тебя денег не было! Ты меня таким поступком с грязью смешал!

– Варя, Иван, перестаньте, – попытался вмешаться Лев Гаврилович и погасить начавшуюся ссору.

– Непостоянство – твое имя, женщина, – с ухмылкой сказал Кудряш. – Богатая невеста – имя тебе стерва. Ты диктуешь правила игры. Ладно, другую найдем. А тебе со Стасовым удачи, девочка. Он вам с мамой дорого обойдется, ну да вы можете себе это позволить. Вы ведь Кабановы.

– Лев Гаврилович, вы меня извините, но я больше не могу оставаться здесь в присутствии этого человека. Желаю вам поскорее поправиться. Я вас дома навещу. Ведь вас завтра выписывают. – И Варя зашагала к калитке в заборе, окружающем больницу.

Катерина тоже вскочила:

– Варя! Подожди!

Та остановилась и обернулась:

– Я тебя в машине подожду.

– Лев Гаврилович, ребята, извините, – виновато сказала Катерина. – Сюда автобус не ходит, до остановки долго идти, а мне надо вернуться домой к обеду.

– Я бы мог тебя подвезти, – вызвался Кудряш.

Катерина вздрогнула:

– Нет, спасибо.

– Иди, Катенька, – кивнул Лев Гаврилович. – Еще увидимся. Мне врачи прописали много гулять. Вот на набережной и встретимся.

– До свидания. – И Катерина заторопилась в машину, где уже сидела Варя.

Как только она ушла, повисла пауза.

– Словно солнце зашло, – вздохнул Кулигин. – Удивительная красавица. И при этом добра.

– И на солнце бывают пятна, – с намеком сказал Кудряш.

– Я, Иван, человек терпеливый, – не выдержал Лев Гаврилович. – Ты меня еще со школы знаешь. Никогда я на своих учеников не кричал, к директору кляузничать не бегал, родителей понапрасну в школу не вызывал. Но тебя мне хочется взять да и выпороть. Столько в тебе скопилось всякой дряни. А главное, откуда?

– Может, потому что я рос без отца? – тихо спросил Кудряш.

– Тебе столько дадено, что грех жаловаться. А ты, как волчонок, все к лесу жмешься да на курятник облизываешься.

– Я давно уже волк!

– Это ты так думаешь. Глаза у тебя, Иван, жалкие.

– Хватит меня строить! – сорвался Кудряш. – Я вам не мальчик, а вы давно уже не мой учитель! Старик, маразматик. Ничтожество.

– Ваня, Ваня, – покачал головой Кулигин. – Это в тебе страх кричит. Нелегко быть большим и сильным. Один против всех, и так всю жизнь. Понятно, что тяжело. А ты попробуй по-другому на мир посмотреть. И на людей. Далеко не все они плохие. И далеко не такие дураки, как ты о них думаешь. Попробуй не давить, а договариваться.

– Я не собираюсь ни с кем договариваться! Уважают только силу. И деньги. А у меня и того и другого – завались, – Кудряш чиркнул себя ладонью по горлу. – Добро, говорите, побеждает зло? Ладно, посмотрим. Будет вам фонтан. На городском кладбище только, а не на площади, – мрачно добавил Кудряш и широко зашагал к выходу.

Подростки, нахохлившись, смотрели ему вслед.

– Какая муха его укусила? – удивленно спросил лейтенантик.

– А вот тут надо подумать, – и Кулигин тоже встал. – Пора на процедуры.

В машине Катерина удивленно спросила:

– Варя, что это было? Вы с Иваном всерьез поссорились?

– Нет, конечно, – улыбнулась Варя. – Это был маленький спектакль.

– Спектакль? Для кого?

– Для Калинова.

– Я не понимаю…

– Не понимаешь – и не надо. Правильно Ваня говорил: красивой женщине ум ни к чему.

– Зачем ты меня обижаешь? – тихо спросила Катерина.

– А ты мозгами-то раскинь. Мы с Борисом почти одновременно вбежали в дом Кулигина сразу после покушения. Что мы, спрашивается, делали на улице так поздно? В такую пору только на свидания ходить. Мне сказать, где и с кем я была? Или Борису сказать о том, что почти в два часа ночи он отвозил домой тебя? Тогда возникает вопрос: где вы были? И знает ли об этом твой муж?

– Я об этом как-то не подумала, – упавшим голосом сказала Катерина.

– То-то. Не переживай: за тебя есть кому думать. Официально мы со Стасовым теперь жених и невеста. А с Кудряшом я при всех разругалась. Об этом тут же будет известно всему Калинову. Видела, во дворе мамочки гуляли?

– Да. Я только на них и смотрела, – призналась Катерина. – Счастливые.

– А они смотрели на нас. А главное, ушки навострили. Все, Катька, дело сделано, – и Варя довольно улыбнулась.

Сегодня мать соизволила, наконец, выдать Варе ключи от машины, подарка к очередному дню рождения, на этот раз к совершеннолетию. Подарить подарила, но ключи выдавала в зависимости от того, довольна была дочерью Мария Игнатьевна или нет. Конечно, Варя могла сделать дубликат, но куда девать ворота, которые ее мать в любой момент могла заблокировать? Хорошая девочка – езжай, куда хочешь, на новеньком красном «Мерседесе», плохая – сиди дома или заказывай такси. Но твой маршрут мне будет известен. Пара таких ошибок, вызывающее поведение и демонстративное непослушание – и будет заблокирован банковский счет.

Что до Катерины, то во избежание всех этих сложностей она машину не водила вообще. Калинов – город маленький. До школы, в которой работала Катерина, было рукой подать, а к матери она могла и на автобусе добраться, не неженка. Напротив, в такие дни Катерина отдыхала душой, словно возвращаясь в свою юность. «И зачем я только вышла замуж?» – тоскливо думала она, глядя в заляпанное грязью окно на родные калиновские улицы. Но теперь тоска прошла: у Катерины был Борис.

– Но зачем все это? – спросила она у Вари. И пошутила: – Ты, как Наполеон, планируешь военную кампанию, чтобы захватить мировое господство. Не маловат ли для тебя Калинов?

– С чего-то надо начинать, – парировала Варя. – А с Кудряшом мы якобы поссорились хотя бы затем, что сейчас ты у всех на виду, без нервов, можешь посидеть со своим любимым в ресторане, на открытой веранде. Ведь ты будешь со мной. Я – ваше прикрытие. Поняла?

– Какая же ты умная, Варенька! – восхитилась Катерина.

– То-то… Тихон не звонил?

– Звонил, но он куда-то спешил, и мы говорили минуты две, не больше.

– Трезвый? – осторожно спросила Варя.

– Я не поняла. Он днем позвонил. Буквально на ходу, я слышала, как шумит московская улица.

– Узнаю братца, – улыбнулась Варя. – Он с обеда заряжает, и пока четвертинку на грудь не принял, вполне адекватен. Позвонил жене, пока язык не начал заплетаться. А ты ему вечером звонить не пробовала?

– Ты ведь знаешь, мне сейчас не до того, – тихо сказала Катерина.

– Боишься проговориться, да? – догадалась Варя. Невестка молча кивнула. – Полагаю, тут ваши интересы совпали.

– Не поняла?

– О, Господи! Да в загуле он! Ему водка дороже жены!

– Тиша водку не пьет. Он пьет виски.

– Да уж, большая разница, – с иронией сказала Варя. – Деньги есть – пьет виски. А не станет, так и на самогонку перейдет. Мой брат – алкоголик.

– Это неправда! Тиша выпивает, да. Но он никогда еще не был в запое.

– Это пока, – вздохнула Варя. – Сколько ему? Двадцать девять? Погоди еще лет десять. И получишь постоянного клиента наркодиспансера. Мой братец – слабый человек. В своей никчемной жизни он совершил единственный мужской поступок – женился на тебе. Но отстоять тебя ему характера не хватило. Тиша быстро сдулся, и теперь им рулит мать. Надо избавиться от нее.

– Варя, ты что?!

– От ее влияния, я хотела сказать.

– Но это невозможно!

– Есть способ, – загадочно сказала Варя. – Вылезай, приехали.

Они припарковались на стоянке у торгового центра. Катерина вспыхнула от радости, заметив красную машину Бориса. Он уже здесь! Как же она успела соскучиться! Варя уже набирала номер.

– Идем, – позвала она, перекинувшись с Борисом парой слов. – Он на открытой веранде, кофей пьет.

Варя была чуть ли не единственной в Калинове девушкой, на которую чары Стасова не действовали. Она невысоко ценила Бориса и не скрывала этого. А при случае высмеивала его снобизм и приобретенные за границей привычки. Мол, Париж – это Париж, а Калинов – это Калинов. Не был бы Стасов красавчиком, над ним бы все потешались. Но общественное мнение в Калинове делали женщины, а они смотрели на Бориса, как на какого-нибудь голливудского актера. И прощали ему все.

– Привет, – увидев их, Борис с улыбкой поднялся. – Тебе безумно идет это платье, – шепнул он Катерине, поцеловав ее по-дружески, в щеку. Ведь на них смотрели все, кто сидел на веранде или проходил мимо.

Эта столичная манера при встрече лобызаться Варю тоже бесила. В Москве это, может быть, и нормально, но Калинов – город маленький, и встречаться приходится по несколько раз на дню. К третьему разу милый ритуал превращается в пародию. Все новости давно уже рассказаны, их в Калинове не так уж и много. Проще кивнуть и пройти мимо. Не удивительно, что Стасов порою идет до дома по часу вместо десяти минут.

«И что она в нем нашла?» – раздраженно думала Варя, делая заказ. Борис и Катерина не отрывали друг от друга глаз, еда их мало интересовала. Надо признать, они были на редкость красивой парой. Стройный, элегантный Стасов, одетый, как всегда, в костюм и светлую, по случаю жары, сорочку, словно проснулся, влюбившись по-настоящему. Взгляд голубых глаз потеплел, в них как будто растаяли льдинки, и теперь они были цвета талой воды, когда в ней купается искрящееся весеннее солнце, губы стали мягче, Борис теперь почти все время улыбался. Как и большинству блондинов, ему необычайно шел загар, тонкое лицо Бориса, его руки и шею будто окунули в расплавленное золото, которое, просохнув, стало матово светиться.

Что до Катерины, то она могла бы украсить обложку любого глянца, со своей безупречной фигурой, густыми медными волосами и русалочьими глазами, которые сияли от счастья, когда она смотрела на Бориса. Им даже не требовалось слов, чтобы сказать сейчас друг другу все то, о чем они думали.

– Эй, я вообще-то здесь, – не выдержала Варя затянувшегося молчания. – Стасов, ты хотя бы для виду разговаривай со своей «невестой».

– Извини, – улыбнулся Борис. – Этой ночью мы не виделись, так что…

– Ты, надеюсь, принес то, что я сказала? – оборвала его Варя. – Проблема улажена?

– Д-да, – с легкой заминкой сказал Стасов. – Только я не понимаю, каким образом…

– Вот еще один! Все сделают за тебя, не переживай… Стой! Что ты делаешь?!

– Мне ведь надо тебе отдать эту вещь…

– С ума сошел?! Не здесь же! На стоянке! В моей машине, идиот!

– Варя! – не выдержала Катерина. – Ты что себе позволяешь?

– Вы двое от своей любви оглохли и ослепли. А в городе стреляли. Кулигин ищет моего отца. И Лев Гаврилович почти нашел украденные деньги.

– Ну а к нам это какое имеет отношение? – Борис с Катериной переглянулись.

– Какое отношение? Ты ведь, кажется, племянник мэра, Боренька? А ты, Катюша, сноха Кабановой? Так вот эти двое имеют прямое отношение к недавним событиям. Да и к давним тоже, – с намеком сказала Варя. – И если столпы калиновского общества посыплются, вы оба это на себе почувствуете. Да, знаю. Ты, Катя, нужды не боишься. С милым рай и в шалаше. А что на это скажет милый? – и Варя требовательно посмотрела на Стасова.

– Погоди, – Борис отодвинул чашку остывшего кофе, о котором забыл, едва появилась Катерина. – В Калинове что-то происходит, я это понимаю…

– Что-то! – всплеснула руками Варя. – Власть делят, выборы грядут! Война компроматов идет! А козырный туз – криминальный капитал, который почти двадцать лет в Калинове крутится. Кулигин не дурак, он все правильно рассчитал. Бить надо в десятку. Уголовник вылетает из борьбы за пост мэра. Он вообще вылетает из порядочного общества. Ограбление банка – это тебе не мелкое хулиганство, не вымогательство. Это – бандитизм. Статья УК, и серьезная.

– Такое ощущение, что я слышу Кудряша, – тихо сказала Катерина. – Варя, а ты уверена, что он не манипулирует тобой?

– Теперь нет. Он мне доверился.

– Остановись, пока не поздно.

– Боюсь, уже поздно. Я свою ставку сделала. Мать не даст мне жить, как я хочу, так и будет давить. Не даст любить, кого хочу, даже носить не даст то, что ей самой не нравится. Как представлю себя в этих ненавистных твидовых или льняных костюмах, юбка на два сантиметра выше колена, прямой пиджак, и обязательно туфли на каблуке. И так всю жизнь. Я уж не говорю о выражении лица, – Варя передернулась. – Ты, Катя, в этом аду живешь всего три года и уже стонешь: не могу. А каково мне? Я всю жизнь так живу. Мне с рождения указывали, когда на горшок ходить, когда грамоте учиться, когда можно и на вечеринки, и то – только до одиннадцати, и когда и куда поступать, в какой вуз. На чем ездить, где отдыхать. Куда ни глянь – повсюду красные флажки. Мать ни разу не спросила: а чего хочу я? Ее это не интересует. И все под девизом «Я жизнь прожила и знаю, как лучше». А я, может, в Испании хочу жить. Или вообще в Австралии.

– Ты матери об этом говорила? – спросил Борис.

– Говорила. «Нас там, за границей, никто не ждет», – вот ее ответ. «Где родился, там и пригодился». Она на удивление консервативна. И вросла корнями в Калинов так крепко, что не выдерешь теперь. Ладно, засиделись мы тут, – вздохнула Варя. – Не грустите, влюбленные, у вас впереди еще целая неделя. Идем, Катя. Нас наверняка уже ждут, – и она встала. – А тебя, женишок, я жду на стоянке. Поторопись.

– Давай еще посидим, – умоляюще сказала Катерина.

– Ты хочешь, чтобы мать сюда нагрянула?! Ей наверняка уже донесли. Вон, сидит одна из ее наушниц, – Варя кивнула на столик в углу.

– Варвара, да у тебя, похоже, паранойя! – покачал головой Борис.

– А у тебя – врожденный кретинизм. Мальчик с обложки. Ничему тебя, Борька, жизнь не научила, хотя вроде бы и нахлебался недавно.

– У каждого свои недостатки, – парировал Борис, который, похоже, ничуть не обиделся. – Чувство, которое ты принимаешь за любовь, заставляет тебя делать роковые ошибки. Я-то выкручусь, а вот что будет с тобой?

Варя, не ответив, широко, по-мужски зашагала к выходу. Сегодня она была, как никогда, похожа на мать.

– Я чего-то не знаю? – Катерина вопросительно посмотрела на Бориса. – О чем вы сейчас говорили?

– О покушении на Кулигина. – Катерина вздрогнула. – Мы оба кое-что видели. Вопрос: как каждый из нас поступит с такими ценными свидетельскими показаниями? С кем договариваться будет? От этого зависит и наше с Варей будущее, и будущее вашего Калинова.

– Боря, не пугай меня!

– Иди, тебя свекровь дома ждет, – Борис достал из кармана портмоне, чтобы расплатиться. – И не переживай: тебя это вряд ли коснется, чтобы там Варя ни говорила.

Если бы он знал, насколько ошибся! Гроза, надвигающаяся на Калинов, давно уже выбрала жертву. И Борис невольно оказался к этому причастен.

Мария Игнатьевна нервничала: сегодня она так и не смогла дозвониться до сына. Она давно уже поняла: что-то неладно. Вчера ей донесли, что Тихон в гостинице не ночевал. Кабанова тут же позвонила сыну, но тот бодро соврал, что портье, видимо, ошибся. Мария Игнатьевна знала, что сын врет, и знала, где именно Тихон провел ночь. Кабановой сказал об этом ее айфон. Маршрут Тихона был отслежен от его позднего визита в модный ночной клуб до спальни Лены Стасовой, где Тиша оказался только в четыре утра. И Мария Игнатьевна подумала:

«Надо ехать в Москву. Тиша мало того, на выпивку слаб, еще и поддается чужому влиянию. Видать, Москва его ослепила, а свобода опьянила. Для Ленки Стасовой мой сын – легкая добыча. Надо срочно его вытаскивать».

– А как там наши дела? – сурово спросила она у Тихона. – Что с квартирой?

– Все в порядке мама, – бодро отрапортовал тот. – Но понадобится какое-то время, чтобы подготовить документы.

– Они давно уже готовы!

– Лене надо собрать вещи.

– Это не займет больше одного дня.

– Это ты так думаешь. Вещей очень много, надо их рассортировать и решить, что взять с собой, а что отправить на помойку. Еще надо подыскать подходящую квартиру… – мямлил Тихон.

– Понятно… А ну – дай ей трубку!

– Мама, да ты что?!

– Мне не нужен суфлер, когда я с тобой разговариваю, – отчеканила Кабанова. – Впрочем, я говорю достаточно громко. Елена, ты меня слышишь? Так вот, слушай внимательно: я не сегодня завтра к вам выезжаю. И если, когда я приеду, ты еще будешь проживать на принадлежащей мне по закону жилплощади, то я приму самые жесткие меры. Вплоть до выдворения тебя в принудительном порядке руками моих охранников и в присутствии судебных приставов. А ты, Тиша, кончай шататься по ночным клубам и вспомни, наконец, что у тебя есть жена! Пока это все.

И она со злостью швырнула мобильник на стол. Тряпка! И в кого Тихон такой? Разве что в Степана, который только с виду мужик. А бабы им всю жизнь вертят, как хотят.

– И что будем делать? – трусливо спросил Тихон у Борисовой сестры, которая и в самом деле лежала рядом.

– Не парься. Она не приедет.

– Ты не знаешь мою мать! – испугался Тихон.

– А ты меня.

– Но что ты можешь с ней сделать отсюда, из Москвы? Как задержать мою мать в Калинове?

– У тебя ведь еще и отец есть, – загадочно сказала Лена. – Он и задержит.

– Что ты знаешь о моем отце? – вздрогнул Тихон.

– Много вопросов задаешь, – рассмеялась Лена.

Она была яркой блондинкой, причем натуральной, как и все Стасовы. С хорошей фигурой, разве что ноги были суховаты да бедра чрезмерно узки. Но Лена умела одеваться к лицу, а главное, умела себя подать. Раньше Тихон думал, что его жена – самая красивая женщина на свете. Возможно, так оно и было, но Катерине не хватало шика, который был у младшей Стасовой. Выросшая за границей и кое-как окончившая там колледж, Лена поражала особой манерой смотреть на проблемы так, будто они не имеют к ней никакого отношения. Она, Елена Стасова, под надежной защитой, у нее всегда будет где жить, что пить и есть, во что одеваться, причем эти вещи будут лучшими из всего того, что есть в магазинах, а еда и питье отменного качества.

Долги? Наплевать! У кого сейчас их нет! Модные девушки всегда живут в долг. Надо много в себя вкладывать, чтобы оставаться иконой стиля, а это и есть гарантия того, что взятые тобой кредиты когда-нибудь оплатят. Вопрос времени и везения. А в остальном… Шикарная девушка всегда найдет, кто заплатит за ее ужин и кто отвезет в аэропорт, на самолет до Ниццы. А в Ницце обязательно найдется богатый мужчина, кому скучно в одиночку бороздить на своей яхте акваторию Средиземного моря.

Сейчас, к примеру, нашелся Тихон, у которого денег полные карманы. Они весело проводят время, об остальном можно не париться. Достаточно того, что в Калинов, к дяде, отправился старший брат. Пусть договаривается.

– Угадай, куда мы сегодня поедем? – Лена с улыбкой посмотрела на Кабанова. Вот из кого веревки можно вить! А говорят, что у него жена красавица. Надо попросить Бориса, чтобы скинул фотки. В Инстаграм Катерины Кабановой из Калинова почему-то нет. Выходит, не такая уж она красавица! Если девушка по-настоящему красива, она спешит заявить об этом где только можно, во всех социальных сетях. Лена улыбнулась: – Я знаю одно местечко, там так круто!

– Может, мне в гостиницу уехать? – струсил Тихон.

– Не спеши, – и Лена кокетливо взялась за поясок кружевного пеньюара.

Она бы нашла к кому съехать. Но уж очень сестра Бориса была ленива. Вещей накопилось – пропасть! Квартира огромная, гардеробная в ней забита одеждой и обувью, в отцовском кабинете невозможно сколько книг, на кухне и в столовой – посуды. Придется все самой сортировать. Лена как представила себе эту рутинную работу да упаковку, потом сам переезд…

Бр-р-р…

Замуж, что ли, выйти? Переезжать, так уж надолго. Замуж – это вариант. Тогда найдутся и люди, и грузовая машина. Но кого бы из своих поклонников осчастливить? Лена была уверена, что стоит ей только намекнуть, и желающие найдутся. Но нужна хотя бы неделя, чтобы определиться. Решать проблему надо, пока все еще не в отпусках или не уехали за границу, на свои виллы у моря. Лена чуть ли не первое в жизни лето проводила в Москве, и честно сказать, ее это напрягало. А все Кабанова виновата. Загорелось ей завладеть квартирой Стасовых именно сейчас!

Какие-то они там нервные, в Калинове. И постоянно парятся. Сама Лена не парилась. Она хотела этой ночью зажечь. Надо же как-то снять стресс. Визит Тихона Кабанова, да еще и с риелтором, Лену едва не напряг. Хорошо, что в доме был виски. Кое-как выпроводив риелтора, они с Тихоном выпили, у него тоже был стресс. Мать дала Тихону важное поручение, и он отчаянно трусил, что не справится. Стресс был снят второй бутылкой виски, но в такие моменты останавливаться нельзя. Страх перед будущим надо топить в алкоголе, пока голова не станет поутру пустой. И на все уже сделается наплевать.

Вот почему сегодня Мария Игнатьевна не могла дозвониться до Тихона. Он просто-напросто перебрал и не в состоянии был ответить на телефонный звонок. Вторая бессонная ночь подряд, виски лился рекой. Было так весело! Лена – прелесть! Не то что жена, училка и зануда. Тихон впервые жил, как ему казалось, полной жизнью. Никаких тебе условностей и никаких ограничений. Все ж таки провинция – это провинция, а Москва – это Москва! И девушки здесь другие.

Меж тем Мария Игнатьевна наметила завтра выдвинуться. Сын вышел из-под контроля, надо его проучить. А иначе что дальше-то будет? Совсем от рук отобьется. Ей Варвары хватает, с ее неистовой любовью к Кудряшу. Мария Игнатьевна невольно передернулась. Вот наглец! В любовники набивался! Неужели же он знает про Степана?! Не намек ли это?

Что ж, шила в мешке не утаишь, особенно в маленьком провинциальном городке. Он – сплошной дырявый мешок. Тонко везде, поскольку повсюду любопытные глаза и уши, повсюду и рвется. Сегодня мэрша едва кивнула, когда они столкнулись на автозаправке. Надо же такому случиться! У обеих первых леди города Калинова вдруг закончился бензин! Софья была с водителем, в маркет, что ли, ехала, за покупками? Мария Игнатьевна до сих пор вспоминала, как мэрша, едва кивнув, обернулась к водителю со словами:

– Поехали, Саша.

Кто донес? Опять Кудряш встрял? Да наплевать. Если Софья хочет оставаться замужней женщиной, ей придется терпеть. И не таких обламывали. Подумаешь, дядя – губернатор! Слухи-то о его отставке уже ползут. А без дяди Софья Павловна – голая королева. И все сразу увидят, что она скандальная баба, дуреющая от надвигающегося климакса. Как только Степка с ней живет!

Мария Игнатьевна невольно вздохнула, вспомнив события девятнадцатилетней давности. Как внезапно выдвинулся нынешний губернатор и на него было совершено покушение, которое предотвратил Степан Дикой, один из охранников. И как в благодарность за спасение вновь избранный губернатор области предложил Дикому сначала многообещающую должность в администрации, а потом и пост мэра в его родном городе, а чтобы скрепить союз – руку своей некрасивой тридцатилетней племянницы Софьи, засидевшейся в девках. Теперь ее, наконец, можно было пристроить.

А она, Маша Кабанова, была беременна и точно не знала, от кого. Степан не смог устоять, искушение оказалось слишком велико. Из простых охранников – в мэры! Да такой шанс выпадает раз в жизни! Выбор был сделан в пользу Софьи, да еще и криминальные обстоятельства исчезновения, так мешавшего любовникам Ивана Кабанова, сыграли свою роль…

Заняв влиятельный пост в городской администрации, Степан помог спустить это уголовное дело на тормозах. А когда он стал мэром, все и вовсе заглохло. По сути, выбора-то у них со Степой не было. Все эти годы они встречались тайно, Софья рожала дочерей, а ее муж надышаться не мог на единственного сына. Поэтому все в городе строительные подряды отдавал его матери.

И вот теперь, спустя столько лет, грянул гром. Губернатор, похоже, уходит в отставку, Кудряш потихоньку подминает под себя Калинов, да еще Кулигин с его расследованием… А Степан обленился и ослаб. Стал много пить. Нет, не удержит он город. Мэр не должен, как простой смертный, заходить в пивные палатки на набережной. Это «хождение в народ» добром не кончится.

…Мария Игнатьевна невольно вздрогнула: хлопнула входная дверь. Катерина с Варей вернулись.

– Ну, что там, в больнице? – с деланым равнодушием спросила Кабанова.

– Лев Гаврилович вне опасности, – злорадно сказала Варя. – У него в доме сегодня поставят видеонаблюдение, и на улице тоже. Да еще ученики собираются круглосуточно дежурить.

– А чего ты лыбишься? – не выдержала Мария Игнатьевна.

– Так, – Варя улыбнулась еще шире.

– А ну, живо – ключи от машины на стол! – рявкнула мать. – Распоясались! Вы заработайте сначала на все эти «Мерседесы» и заграничные вояжи! А нет – так хотя бы уважение проявите к тем, кто заработал!

– Да пожалуйста! Подавись! – Варя швырнула на стол ключи от «Мерседеса» и ловко уклонилась от пощечины.

Кабанова вспомнила о сыне и сдержалась. Девчонку надо проучить, но это потом. Сначала – Тихон.

– Я завтра уезжаю в Москву, – сквозь зубы сказала она. – Когда вернусь, не знаю, но без меня не расслабляйтесь.

– Это еще зачем? – удивилась Варя. – Ты – и в Москву?

– За братом твоим, вот зачем!

Катерина вздрогнула и умоляюще посмотрела на Варю. Та повела бровями: спокойно. И сказала:

– Хорошо, мама. Можно нам сегодня вечером по набережной погулять?

– Нет!

– Спасибо.

– А ты не язви! С тобой я потом разберусь. Глаша! – горничная тут же появилась на пороге. – Чемодан мне собери. Я уезжаю на пару дней. Погоди, я дам тебе список, что обязательно надо упаковать. – И Кабанова вместе с горничной ушла к себе в кабинет.

– Неужели у нас с Борисом осталось всего две ночи! – в ужасе сказала Катерина. – А потом свекровь привезет Тихона!

Она не сказала «мужа», и Варя это заметила.

– И сегодня ночью я опять не увижу Бориса, – уныло сказала Катерина. – Я даже не представляю, как буду жить без него?

– Увидитесь, – обнадежила Варя. И, воровато оглянувшись на дверь, посекретничала: – Я Глашке снотворного сегодня в чай сыпану. Она с пустырником пьет, для нервов. Господи, вот уж у кого нервы как канаты! Но надо ведь придумать себе какую-нибудь болячку! Раз девушка при такой ответственной работе, – с иронией сказала Варя.

– Не надо ее винить. Глаше деньги нужны, а Мария Игнатьевна за преданность платит хорошо. В Калинове такой работой дорожат.

– Но стервенеть-то не надо. Ты не видишь, а я вижу. Глашке доставляет удовольствие, что она при моей матери вроде как серый кардинал. Хочу – казню, а хочу – помилую. Но сегодня я ей такой возможности не дам: вершить наши с тобой судьбы. Не доросла еще Глафира, как уж ее по отчеству, не знаю. И не узнаю никогда. Потому что первая наушница Кабановой – венец Глашкиной карьеры. Придет время – и я ей все припомню. И матери тоже.

– Варя, Варя, – покачала головой Катерина. – Ты стала такая злая.

– А ты видела, как она со мной? Чуть что – пощечина. И «положи на стол ключи от машины». Мать называется! Только и делает, что воспитывает. Ненавижу!

– Идем в сад, – примирительно сказала Катерина. – Там тихо, тепло.

– Там жарко.

– Птицы поют, – мечтательно сказала Катерина. – Хотя откуда бы им взяться в центре города? Но на то и птица, чтобы петь там, где она – единственная радость. Даже в клетке.

– Что ты придумываешь? Помоги мне лучше Глашку отвлечь, когда она свой чаек попивать будет. Вот уж парочка: павлин да ярочка.

– Это ты про кого?

– Да про вас с Борисом. Таким, как вы, жениться нельзя. С голоду помрете. Одной любовью сыт не будешь. Может, одумаешься? – Варя пристально посмотрела на невестку. – Перестань встречаться со Стасовым, Катя. И гроза твоя мимо пройдет.

– Да ты что?! Я люблю его! Я жить без него не могу!

– Ну, как знаешь, – Варя вздохнула. – Я тебя предупредила. Значит, судьба.

День пятый

Этой ночью Катерина совершила очередной бесчестный поступок ради своей огромной любви. Зашла на кухню, где Глаша со вкусом пила успокоительный чаек, и спросила какую-то ерунду. Глаша отвлеклась буквально на минуту, но Варе хватило времени, чтобы улучшить горький вкус пустырника сильным снотворным. Катерина была уверена, что этим лекарством от бессонницы снабдил младшую Кабанову Кудряш. Кто же еще?

Но стыд прошел, когда у заветной калитки они увидели похрапывающую Глашу. Мужчины положили ее на лавочку и даже сунули под голову девушке свернутую кофту. Мария Игнатьевна тоже приняла на ночь снотворное: ей надо было как следует выспаться перед дальней дорогой, а нервы расшалились. Поэтому после полуночи в огромном особняке Кабановых стало тихо. Прочая прислуга была на стороне «угнетенных», и охранник, и повариха. Да и уставали они за день так, что спали как убитые.

У калитки стояла спортивная машина Бориса. Рядом с ним на переднем сиденье горой возвышался Кудряш. Увидев его, Катерина сразу помрачнела. Неужели им с Борисом опять придется провести ночь в компании Кудряша и Вари? А ведь их осталось всего две или три, этих волшебных ночей! А дальше… Катерина даже боялась об этом думать. Что с ней будет, когда вернется муж?

– Поедем ко мне, – распорядился Кудряш.

– Вода в реке теплая, – намекнул Борис.

– Предлагаешь искупаться?

– Ты разве не видишь – мы им мешаем? – Варя, как всегда была прямолинейна.

– Что ж, – ухмыльнулся Кудряш. – Подбросьте нас, а потом заберите Варю часиков этак в…

– В четыре утра, – подсказал Борис.

– Ого! У вас и аппетиты! Ладно, езжайте к реке. А мне, признаться, ночные купания уже поднадоели, я дома полежу, на диванчике. Ладно, ладно, – проворчал Кудряш, услышав смешок Бориса. – Я посмотрю на тебя, когда тебе будет тридцать семь. Я в твоем возрасте еще не так зажигал.

– Мог бы и сам меня отвезти, – сказала Варя.

– Не хочу светить свой джип у дома Кабановых, – пояснил Кудряш. – И свою персону на улицах ночного Калинова. Говорят, у дома нашего доморощенного следователя теперь круглосуточно дежурят сторожа.

– Тогда хотя бы пригнись, – улыбнулся Борис. – Там еще и видеокамеры.

– Вот дожил! По родному городу еду, лежа на переднем сиденье! Будто не я здесь хозяин! Если только с ментами попробовать договориться…

– Они все давно под Диким, – намекнула Варя.

– Это ведь не навсегда.

– Так кто же все-таки стрелял во Льва Гавриловича? – раздался в темноте звонкий голосок Катерины.

Ей никто не ответил.

– Варя? Борис? Что вы видели?

– Солнышко, тебе не надо об этом думать, – мягко сказал Стасов. – Посмотри лучше, какие звезды.

– Приехали! – мрачно сказал Кудряш. Машин на улицах почти что не было, и до его особняка в Золотой Долине они домчались быстро. – Может, все-таки зайдете?

Повисло неловкое молчание. Все ждали, что скажет Катерина.

– Что ж, ладно, – Кудряш понял, что ответа ему не дождаться. – К утру заезжайте за Варей. – И, хлопнув дверцей, Иван вышел из машины. За ним Варя.

– Поехали, Боря, – с облегчением сказала Катерина.

– Куда? На пляж?

– Все равно. Лишь бы с тобой.

– Почему ты не захотела хотя бы выпить по коктейлю в гостиной у Кудряша? Дом очень красивый, я бы даже сказал, стильный. И алкоголь высшего качества.

– Мне отчего-то не по себе, когда я вижу Кудряша, – поежилась Катерина. – Внутри все леденеет. Знаешь, я, похоже, человек-камертон.

– Как-как? – с удивлением повернулся к ней Борис.

– Это такой прибор для настройки музыкальных инструментов…

– Я прекрасно знаю, что это такое, – оборвал ее Борис. – Но человек-камертон?

– Я словно проверяю людей на чистоту. Сердцем слушаю, как они со мной резонируют? Так вот Кудряш совсем не звучит, – пожаловалась Катерина. – Звук его души очень уж низкий, мрачный. Поэтому он и внушает мне такой ужас. Мы дышим на разных частотах.

– А Варя? – с интересом спросил Борис.

– О! Она звонкая! В ней столько ярости! Но и силы тоже. Иногда мы дышим в одной тональности. Когда любим или… ненавидим, – тихо сказала Катерина. – Ее мать – наш общий враг. С Варей мне вполне комфортно.

– Ну а я? Как я звучу?

– Для меня – как скрипка. Чисто, чарующе. Я хотела бы до конца своей жизни дышать под эти звуки, под них же и умереть. Забыть голос своего сердца и слышать только твой. Ты – моя жизнь, – просто сказала Катерина.

– Вот ты фантазерка! – рассмеялся Борис. – Боюсь, ты приписываешь мне достоинства, которых у меня нет.

– Разве любят за какие-то достоинства? – искренне удивилась Катерина.

– А за что? – с любопытством спросил Борис.

– Наверное, за то, чего в тебе самом нет. Почему и говорят: противоположности притягивает друг к другу.

– Extremes meet, – рассмеялся Стасов. – Крайности сходятся.

– Сначала любят свою мечту, – серьезно сказала Катерина. – Идеал, нарисованный воображением. А когда он начинает хоть немного совпадать с реальным человеком, зарождается любовь настоящая. А если уж совсем совпадает, получается любовь идеальная. Но боюсь, это редкость.

– Я как, совпадаю? – серьезно спросил Борис.

– Я тебя еще так мало знаю. Я просто люблю.

– Да-а… – протянул Стасов. – Ты прямо не от мира сего. Мне даже страшно становится… Глянь, какое чудесное местечко! Песок, луна, и – никого, – он поспешил прервать этот странный разговор.

Борис не выносил душекопания и душетерзания. В этом он был похож на свою сестру. Надо жить проще: получать от жизни удовольствия, а не размышлять над ее смыслом. По крайне мере, задаром.

Пляж, куда они приехали, и в самом деле был пугающе красив и пуст. За разговором Борис с Катериной заехали далеко за город, сюда уже не ходили автобусы, а такси для калиновцев было слишком дорого. Поэтому в эти края они почти не заглядывали. Богатые же горожане, владельцы личного авто, по сложившейся традиции предпочитали Турцию и All inclusive родным красотам. Шик – это заграница, в море и водичка теплей, и песочек чище.

Что до чувств, то с начала девяностых они все время размывались, сначала кровью, потом нефтедолларами, а под конец отчаянием, что к прошлому возврата нет, ни к тому, советскому, ни к сытым нулевым. И никакие красоты природы людей уже не трогали, потому что ничего хорошего никто давно не ждал. Когда нет веры в будущее, настоящее становится скучной обязанностью.

Но Катерина была влюблена и во всем видела только красоту. Рядом с Борисом все преображалось. Спустившись к реке, Катерина остановилась, любуясь рощей и крохотным пляжем.

Было такое ощущение, будто сосны стройными рядами маршировали к воде, воинственно выставив темно-зеленые пики-иголки, с твердым намерением пустить в ней корни, но буквально в шаге от заветной цели что-то их остановило. Возможно, очарование разливающейся до горизонта величественной реки. И между лесом и водой притаилась узкая полоска песчаного пляжа. Борис углядел его с дороги, потому что ярко светила луна. Песок на пляже был перемешан с сосновыми иголками, иногда встречались шишки. Пахло хвоей и рекой, которая обнимала песчаный берег, вытягивая мелкие волны, словно губы для поцелуев. И кокетливо чмокнув песок, красавица-река лукаво откатывалась обратно. Звуки здесь были тихие, приглушенные, и такой же приглушенный свет. Катерина почувствовала себя в раю. Она тут же начала снимать платье. Борис какое-то время просто ею любовался.

– Что ты стоишь? – обернулась к нему Катерина. И коснулась босой ногой набежавшей на песок волны. – Вода и в самом деле теплая. Иди сюда.

Борис неторопливо стал расстегивать рубашку, пиджак он оставил в машине.

– Чудо что за место! – с восторгом сказала Катерина.

Стасов не стал с ней спорить. Хотя уж он-то повидал красивых мест! Но женщина, стоявшая у воды, настолько покорила Бориса, что он видел только ее. Эти украденные ночи были ни на что не похожи. В них было столько же откровенности, сколько и застенчивости. Катерина старалась не думать о муже, о том, что изменяет ему, встречаясь с Борисом, но время от времени у нее внутри что-то сжималось, и движения становились скованными. Борис изо всех сил старался растопить этот лед, и когда ему удавалось остаться одному в ее мыслях, так же как и в ее теле, Стасов буквально взрывался от восторга. Это была ни с чем не сравнимая победа. Катерина же не уставала удивляться себе. Она, из-за застенчивости ни разу не разместившая в социальных сетях даже фотографии в топе, с голым животом, не говоря уже о фото в купальнике, оказывается, такая бесстыдная!

Почти четыре часа в раю… Как этого, оказывается, мало…

– Утром будет скандал, – сказала она Борису на обратном пути. – Когда свекровь узнает, что Глаша нас с Варварой проспала. Но Мария Игнатьевна сегодня уезжает. Не посадит же она нас под замок?

Борис загадочно молчал.

Кудряш проводил Варю до машины.

– Ты все поняла? – спросил он перед тем, как захлопнулась дверца.

– Не беспокойся, я справлюсь.

– Что ж, как сказал классик, уж не помню какой из: идет к развязке дело.

– Пушкин, – машинально подсказал Борис.

– Да хоть Толстой. Мне до фонаря, я книжек не читаю.

Катерина отчего-то съежилась.

– До завтра. – И Кудряш захлопнул, наконец, дверцу.

Глаша по-прежнему спала, лежа на скамейке.

– Может, в дом ее отнесем? – спросила Катерина.

– Еще чего! – фыркнула Варя. – Ночь теплая, комары не кусают. А ей наука будет.

– Глаша ведь поймет, что ее чем-то опоили.

– Ты очень уж высокого мнения об ее умственных способностях. Мать поймет, да. Но завтра это уже не будет иметь никакого значения.

– Почему?

– Потому что матери будет не до нас.

Встали рано. Мария Игнатьевна с Глашей по обязанности, Катерина по привычке, ну а Варя – по каким-то своим причинам, которых никто не знал. Поэтому домашние с удивлением смотрели на зевающую Варю, которая заказала себе крепкий кофе и теперь тосковала над дымящейся чашкой, изо всех сил пытаясь проснуться.

Дни в зените лета были такие длинные, что до конца стемнеть не успевало. Только-только догорел закат, как на еще не успевшие остыть угли падала зажженная спичка первого солнечного луча, и небо снова начинало багроветь, постепенно наливаясь жаром. Так было и сегодня. Рассвет ясно дал понять калиновцам, что день будет знойным и ветреным, опять без дождя.

Обычно Варю приходилось будить, она любила поспать. Но сегодня спустилась к завтраку чуть ли не первой.

– Ты не заболела? – насмешливо спросила Мария Игнатьевна. – Или так дорожишь каждым мгновением моего отсутствия? Ждешь, когда я уеду, чтобы отправиться по своим делам? А «дела» об этом знают? Или до полудня будут спать? Ключами-то от дома тебя осчастливили или под окном стоять будешь? Вижу – осчастливили, выслужилась.

– Ты, как всегда, проницательна, мама, – невозмутимо ответила Варя.

– Не беспокойся, за тобой присмотрят… Ну, пора, – Мария Игнатьевна встала. – Надеюсь за два дня управиться, так что вы тут без меня не расслабляйтесь.

Варя безразлично смотрела в окно, но Катерина заметила, что золовка сильно нервничает. Варя, казалось, чего-то напряженно ждала. Со второго этажа спустилась Глаша, неся тяжелый чемодан. Сцена была один в один как в день отъезда Тихона.

– Не стоит меня провожать и желать счастливого пути да скорейшего возвращения, – сурово сказала Мария Игнатьевна. – Я прекрасно знаю, что вы обе рады моему отъезду. Оставайтесь в доме, – это прозвучало, как приказ. – … Что это? – Кабанова прислушалась. – Никак, машина подъехала? Я никого не жду.

– Ворота открываются, – с удивлением сказала Глаша. – Кто велел?

– А ну… – Кабанова ринулась в холл, где была камера видеонаблюдения. Глаша за ней.

– Начинается, – тихо сказала Варя. – Слава богу, успели!

В холле Кабанова буквально столкнулась с охранником. Вид у него был взволнованный и виноватый.

– Там, там, там… Мария Игнатьевна, там – полиция! – наконец выговорил он. – Пришлось открыть.

– Я и сама вижу, что полиция, – отчеканила Кабанова. Глядя на монитор, висящий справа от входной двери, Мария Игнатьевна напряженно смотрела, как въезжает во двор полицейская машина.

Видать, дело было важное, потому что рядом с водителем сидел сам Краснов. Кабанова вышла на крыльцо.

– Доброе утро, Мария Игнатьевна, – вежливо поздоровался с ней начальник уголовного розыска. – Я вижу, вы куда-то собрались?

– В Москву, – сухо сказала Кабанова.

– Придется задержаться.

– Это с какой стати?

– Вы, должно быть, в курсе, что недавно в городе было совершено покушение на гражданина Кулигина? – официально сказал Краснов.

– Трудно об этом не знать, когда твоя дочь проходит по делу свидетельницей, – с иронией ответила Кабанова.

– И что вы можете сказать по этому поводу?

– А при чем здесь я? – Мария Игнатьевна, казалось, искренне удивилась.

– Пройдемте в дом, – сурово сказал Краснов. – Разговор серьезный, и негоже беседовать на пороге.

– По какому праву вы распоряжаетесь в моем доме? – возмутилась Кабанова. – Глаша, неси чемодан в машину! А вы со своими людьми убирайтесь!

– Я вообще-то при исполнении. – Краснов достал из кармана огромный носовой платок и принялся вытирать со лба пот. Хотя жары еще не было, начальник уголовного розыска нещадно потел. – Вы, Мария Игнатьевна, меру-то знайте.

– А ты, Паша, не забывай, что желающих на твою должность хватает.

Краснов, которого унизили при подчиненных этим фамильярным «Паша», разозлился.

– Чемодан отставить, – рявкнул он на враз попятившуюся в дом Глашу. – Мария Игнатьевна, у меня есть ордер на обыск в вашем доме. Дальнейшее зависит от результата. Поэтому всех попрошу пройти в комнаты. А дальше по обстоятельствам. Может, вы сами, добровольно, выдадите находящееся в доме оружие, наркотики, прочие вещи, хранение которых незаконно и подпадает под статью Уголовного кодекса…

– Чего? Да ты в себе ли, Паша?!

– Участковый, мать твою! – обернулся Краснов. – Где понятые?!

В ворота робко входили дворник и продавщица из соседнего магазина, который открывался раньше всех. Они втягивали головы в плечи, ежились и всем своим видом говорили: Мария Игнатьевна, мы не виноваты. Полиция ведь.

– Что ж, ищите! – Кабанова выпрямилась и упрямо выставила вперед подбородок. – Но учти, Пашка: если ты сейчас ничего не найдешь, вечером положишь на стол заявление об отставке. И из города тебе лучше уехать.

– Ваши слова будут записаны в протокол. Свидетелей хватает. В адрес сотрудника правоохранительных органов, находящегося при исполнении, прозвучала угроза.

Все, толпясь и теснясь, прошли в дом: Кабанова с Глашей, Варя с Катериной, понятые, охранник, приехавшие с Красновым полицейские, участковый, следователь… Машина-то, оказывается, приехала не одна. Даже в огромной гостиной Кабановых стало тесно. Мария Игнатьевна села на диван с прямой спиной и вызывающе уставилась на Краснова. Всех остальных она не замечала.

– Значит, добровольно не хотите, – вздохнул тот и разложил на столе бумаги. – Что ж, беседа у нас будет под протокол… Мария Игнатьевна, девятнадцать лет назад при загадочных обстоятельствах пропал ваш супруг…

– Меня уже допрашивали, и не раз, – отрезала Кабанова. – И обыск был в моем тогдашнем доме. Никаких денег не нашли. Труп, кстати, тоже, – с иронией сказала она.

– А как насчет оружия? Табельный пистолет вашего супруга в тот день ведь тоже пропал.

– Ничего об этом не знаю.

– Уверены?

– Да.

– Экспертиза показала, что именно из него и стреляли в Кулигина.

– Меня это не удивляет.

– Почему? – Краснов всем своим крупным телом подался вперед.

– Все к тому и шло.

– Как понимать ваши слова?

– Кулигин стал искать пропавшие деньги. Естественно, кому-то это не понравилось.

– Кому именно?

– Если бы я знала.

– Боюсь, Мария Игнатьевна, вы знаете гораздо больше, чем говорите. Значит, добровольно оружие выдавать не будем?

– Ты хочешь сказать… – Кабанова осеклась. – То есть вы хотите, – теперь она говорила медленно, тщательно проговаривая каждое слово, – что поступил сигнал…

– Умная, – тихо, так, что ее слышала только Катерина, сказала Варя. – Сразу все поняла.

– Я ничего не знаю о хранящемся в доме оружии. Запишите это в протокол, – закончила свою мысль Кабанова. – Во всяком случае, это не мое.

– Леша, Сергей, посмотрите в холле. И понятых пригласите. Включайте видеокамеру. Ну, пошли! С Богом! Тьфу ты, я хотел сказать, приступаем к обыску. – Краснова раздирали противоречивые чувства: обида, служебное рвение, страх перед мэром и перед всесильной Кабанихой, сыщицкий азарт… Начальника уголовного розыска трясло, когда он вслед за оператором с видеокамерой двинулся в холл.

Мария Игнатьевна теперь сидела бледная, со сжатыми губами. Она не трогалась с места. Когда из холла принесли пистолет, Кабанова взглянула на него жадно, словно на призрак, внезапно явившийся с того света. Призрак дорогого ей человека или того, к кому у Кабановой накопилась масса вопросов. Ответов на которые она ждала долгие годы.

– Откуда это? – тихо спросил Краснов.

– Я не одна здесь живу. Спросите для начала у моей дочери. Она путается с криминальными элементами.

– Ваша дочь, как законопослушная гражданка, и сообщила о найденном оружии. И теперь у нас к вам вопрос, гражданка Кабанова: что вы делали в ночь, когда было совершено покушение на гражданина Кулигина?

– Так… Собственно, а что я хотела? – Кабанова с усмешкой посмотрела на дочь. – Молодец. А ведь девчонка еще совсем. Далеко пойдешь, Варя. Что я посадила, то и выросло. Господи, Варя! Из-за кого ты это сделала! Из-за мужика, который не стоит твоей любви и моего позора! Я ведь мать тебе!

– Ты бы раньше об этом вспомнила! – огрызнулась Варя. – А вы, Павел Владимирович, долго собирались! Я вам когда позвонила?

– Тихо-тихо! – замахал руками Краснов. – Все должно быть по закону. Очная ставка, протокол…

– Дожили! Мать и дочь на очной ставке! – резко сказала Кабанова. – Да где он, такой закон? Варвара не может против меня свидетельствовать!

– Я случайно нашла в холле пистолет! – выкрикнула Варя. – И тут же позвонила в полицию! Это пистолет моего отца! Где мой отец, мама?!

– Тебе лучше знать.

– Нет, ты скажи! Скажи это при всех! Вы с Диким его убили!

– Варя!

– Варвара Ивановна!

– А ну – тихо!

Краснов вновь достал свой огромный платок. В гостиной было прохладно, работал кондиционер, но начальник уголовного розыска трусил и потому отчаянно потел. Как-никак, Степан Дикой был действующим мэром, а слухи об отставке его высокого покровителя – это пока только слухи. Кудряшу и так удалось за истекшие сутки добиться невозможного: ордера на обыск в доме Кабановых. Для чего Кудряш напряг своих влиятельных друзей в столице, и те позвонили прокурору. Потому вопрос об обыске и решался так долго. Но теперь дело сделано. Оружие, исчезнувшее почти двадцать лет назад, вот оно, лежит на столе. Краснов не сомневался, что на нем нет отпечатков пальцев. Преступник умен, вон он сколько лет продержался! Тайна оставалась тайной, пока Кулигин не начал искать пропавшие деньги.

Видимо, Кабанова собиралась увезти пистолет из Калинова, для чего и держала оружие в холле, там, где стояла вешалка, в ворохе одежды. По дороге в Москву Мария Игнатьевна нашла бы укромное местечко. Да хоть бы в реку бросила. И концы, как говорится, в воду. Помешала Варя, которая теперь с торжеством смотрела на мать.

– Мария Игнатьевна, вас придется задержать до выяснения всех, так сказать, обстоятельств, – Краснов кашлянул. – Пройдемте с нами.

– Я требую адвоката.

– Это само собой, – Краснов тяжело вздохнул. – Звоните.

Он все еще осторожничал. А ну как будет звонок сверху? Не от Дикого, этот, как проснется, рванет в полицию. И начнется ор. А вот что скажет супруга мэра, Софья Павловна? Эх, как все запуталось-то!

Кабанова, не глядя на дочь, вышла во двор.

– Надеюсь, наручники надевать не будете? – с усмешкой спросила она у Краснова.

– Это лишнее, – вздохнул тот. – Садитесь, Мария Игнатьевна, сзади. Адвоката ждать не будем.

– Дорого тебе это обойдется, Пашка, – с ненавистью сказала Кабанова. – Просчитался ты, не на того поставил.

Краснов упорно смотрел вперед, в заляпанное разбившимися пчелами стекло. Отпела свое липа, осыпалась белыми лепестками в придорожную пыль, зато окрестные поля полыхнули заревом цветущей гречихи, и пасечники поспешили со своими ульями туда. Отяжелевшие от сладкой добычи пчелы грузно разбивались о лобовое стекло мчащихся по городу машин. Краснов смотрел на эти липкие желтые полосы и сам чувствовал себя пчелой, которая не донесла свой мед до улья. С одной стороны, Павел Владимирович безмерно уважал Кулигина и был готов ради него на все. Но по другую сторону стояли сильные мира сего, и тут надо было хорошенько подумать, прежде чем сделать выбор. Краснов боялся ошибиться.

– Да здравствует свобода! – закричала Варя, когда двор, наконец, опустел. – Глашка, сгинь!

Горничная шмыгнула на кухню и там затихла. Катерина тоже молчала.

– Ну? Что стоишь? – требовательно спросила Варя. – Стасову звони. Можешь уехать с ним на весь день, тебе теперь слова никто не скажет.

– Мне что-то не по себе, – поежилась Катерина. – Почему ты ничего мне не сказала про пистолет?

– Потому что ты не умеешь держать язык за зубами. Матери не было той ночью дома, поняла?

– А где же она была? – удивилась Катерина.

– С Диким.

– Как? Всю ночь?!

– Вот теперь рванет! – ликовала Варя. – Им придется сказать правду! Теперь-то весь город узнает, что они за люди! Честно скажу: я своего отца никогда не видела и ничего к нему не чувствую. Знаю только, что если бы папка был жив, то и моя жизнь сложилась бы по-другому. Он был большим и сильным, уж он бы смог за меня постоять. Ну, ничего. Я и сама справлюсь.

– Я все-таки не верю, что Мария Игнатьевна стреляла в Кулигина.

– Я и не утверждаю, что это сделала она. Хороших стрелков у нас в Калинове хватает, – пропела Варя. – Ладно, полдела сделано. Осталось доказать, что пропавшие деньги были пущены в оборот. На них моя мать скупила калиновский бизнес. Не сразу, конечно, но за девятнадцать лет она смогла это сделать. И все. Город наш.

– Ты хочешь отправить родную мать в тюрьму?!

– А у меня есть выбор? Либо я ее в асфальт закатаю, либо она меня. Никогда мать не позволит мне выйти замуж за Кудряша, а ему стать мэром. Ваня мне слово дал: если дело выгорит, мы с ним поженимся.

– Так вот она, твоя цена! Я помню, ты сказала, что найдешь способ. Но, Варя. Это ведь предательство!

– А ты, милая, чем занимаешься? Прелюбодействуешь, говоря твоим же языком. Ты ведь набожная. Не тебе мне мораль читать. Лучше бы спасибо сказала. Муж теперь не скоро вернется. Я ему позвоню, обнадежу. Пусть погуляет. А там, глядишь, и в Москве останется. Ты ведь этого хочешь? Развода? – Варя пристально посмотрела на невестку.

– Я уже не знаю, чего хочу, – поежилась Катерина. – Господи, свекровь в тюрьме! По обвинению в убийстве! Она, всегда такая расчетливая и осторожная, оставила пистолет исчезнувшего много лет назад мужа в холле, на вешалке с верхней одеждой. Да не поверю никогда!

– Придется, – Варя смотрела на нее, словно пыталась прошить насквозь, такими же, как у матери, глазами. В упор, не мигая, стараясь подчинить своей воле. И Катерина сдалась. Молча кивнула и пошла звонить Борису.

…В этот вечер калиновская набережная гудела. Весь город был здесь. Обсуждали, естественно, арест Кабанихи. Центром калиновской вселенной по праву оказалась сегодня лавочка, на которой сидел Кулигин с забинтованной рукой. Торжествующий Шапкин, ликуя от такого внимания общественности, захлебываясь, давал комментарии:

– Ай да молодец Кук! А мы не верили, что гипотезу можно доказать. А наш Лев Гаврилович формулу написал! И попалась она в ловушку. Кабаниха.

– Никто никуда не попался пока, – поморщился Кулигин. – И при чем здесь Кук? Ты, Слава, не мешай варенье с котлетами.

– Так ведь пистолет нашли! – всплеснул руками Шапкин. – Не это ли доказательство?

– Это скорее опровергает мою теорию, чем доказывает ее, – задумчиво сказал Лев Гаврилович. – В Копалина, скорее всего, стрелял старший инкассатор Кабанов. Обе пули были выпущены из его табельного оружия. Но почему Кабанов вдруг выстрелил в своего сообщника? И что с ним самим случилось после этого? Вот загадка.

– Добрый вечер, Лев Гаврилович, – раздался звонкий голосок Катерины. – Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, Катенька, со мной все в порядке, – улыбнулся Кулигин. – Присаживайся рядом, красавица моя.

Катерина села. Варя, пришедшая на набережную вместе с ней, осталась стоять, озираясь по сторонам. Она явно кого-то ждала. В Вариной руке был рожок с пломбиром.

– Я, Варвара, не могу одобрить твой поступок, – вздохнул Кулигин. – Павликом Морозовым попахивает. Ты ведь мать родную полиции сдала.

– Вот те здрасьте! – обиделась Варя. – Это ведь в вас стреляли! Из пистолета, который нашли у матери!

– Его нашли в вашем доме, – мягко поправил Кулигин.

– Ага! Это Глаша его принесла! Она же ходила в тир лет пять, чтобы уложить вас с первого же выстрела!

– Глашка-киллер! – хохотнули на соседней лавочке.

– А что? Прикольно! – раздалось из-под дерева.

– Понятно, в кого ты метишь, Варя, – вздохнул Кулигин. – Известно, кто у нас лучший в Калинове стрелок. Кто и в десанте служил, и охранником был у нынешнего губернатора. И кто тебя на сей подвиг вдохновляет, Варвара Ивановна, тоже известно.

– И это вместо спасибо! – Варя начала злиться. – Вы прекрасно знаете, где украденные деньги. И чей интерес в том, чтобы вы замолчали.

– Не всякие средства хороши даже в борьбе за правое дело.

– Да ладно! – раздался голос Кудряша. В такой день он не мог не принять участие в гулянье по набережной. Вместе с ним был и Борис.

– Но почему вдруг у меня в корзинке вместо цветов оказались камни? – ни к кому конкретно не обращаясь, спросила Катерина. – Похоже, все дело в громе. Дождя-то не было. Гром – и камни…

– Ой, извини! – вскрикнула Варя. – Я тебя мороженым нечаянно заляпала! Такое красивое платье!

Катерина испуганно встала. На ее плече и в самом деле красовалось пятно от пломбира, который стремительно таял.

– Надо срочно замыть! – заволновалась Варя. – Беги в кафешку, в туалет!

– Да-да…

Катерина убежала, на лавочке повисло неловкое молчание.

– Как ваше здоровье, Лев Гаврилович? – прервал его Борис.

– Ничего, не жалуюсь.

– Выглядите замечательно.

– Да-а… Порода есть порода, – хмыкнул Кудряш. – Борис, а если тебя не остановить, ты сколько можешь поддерживать такой разговор? – спросил он с любопытством.

– Какой такой?

– Тебя ведь наш Кулигин не учил. Он, по сути, чужой тебе человек. Выходит, твое сочувствие – сплошное лицемерие.

– А твоя чрезмерная откровенность – дурной тон. Воспитанные люди так себя не ведут, – пожал плечами Борис.

– Так ведь я и не утверждаю, что воспитанный, – хмыкнул Кудряш. – Мать меня одна растила, пахала с утра до ночи, чтобы в доме жрачка была да одежда с обувкой. Летом на грядках да на покосе у бабки в деревне. Ну и я вместе с ней. Я свое воспитание в коровнике получал да в полях, с пастушьим хлыстом. Разное у нас тобой было детство, Боря.

– Кстати, Иван, а когда у тебя день рождения? – спросил вдруг Кулигин.

– В мае, а что?

– Вот именно: в мае. А почему мы его никогда не отмечали? Я ведь был у тебя классным руководителем. Мы всех поздравляли. Подарки дарили, а тот, у кого день рождения, говоря вашим современным языком, проставлялся. Сладости приносил к чаю.

– Так ведь у меня в конце! Учебный год аккурат к моему дню рождения и заканчивался!

Кулигин вдруг резко замолчал и задумался. Из палатки, в которой находилось ближайшее кафе, вышла Катерина.

– Ну, мы пойдем, – заторопилась Варя. – Желаем вам, Лев Гаврилович, скорейшего выздоровления. И надеемся, что в самом ближайшем будущем все разъяснится.

– Что ж, молодежь, гуляйте. – Кулигин соединил Бориса и Катерину внимательным взглядом. А когда четверка ушла, с тихой грустью сказал: – Несчастная ты моя девочка. Дай бог тебе выйти из этой истории с честью…

День шестой

– Я не могу этого сделать, – тихо сказал Борис.

– Но почему?

– Потому что она мне доверяет.

– Вот я и прошу об этом тебя. Мы ведь договаривались, – Кудряш плеснул в конусообразный бокал текилы, бросил туда лед и разбавил соком лайма. – На, выпей. Будем считать, что это «Маргарита». Куантро закончился, а в Калинове его не сыщешь. Самогонки – завались, а вот апельсинового ликера…

– Я за рулем. Вообще пить не буду.

– Ты стал такой правильный, Боря. Тебя прямо не узнать. Ромео, блин. Того и гляди на дуэли будешь драться за честь прекрасной дамы. Но мы ведь знаем, что ты плохой мальчик. И понятия о чести у тебя довольно-таки своеобразные. Тебе не то что умирать за кого-то не хочется, ты даже жить ради кого-то не способен. И любишь ты только одного человека: себя. Ты ведь никогда не женишься на Катерине Кабановой. Она нужна тебе только как любовница. И то лишь здесь, в Калинове, где ты умирал от скуки, пока не закрутил с Катериной роман. Ну и как ты будешь разруливать эту ситуацию? Муж рано или поздно вернется. И Катерина все ему расскажет. Она не умеет иначе. И что тогда будет?

– Мы как-нибудь договоримся, – отвел глаза Борис.

– Как-нибудь! Нет, малыш, будет свара. Она, как-никак, сноха Кабанихи! Неужели Мария Игнатьевна так запросто отпустит человека, с которым ее сноха наставила рога ее обожаемому сыну? Кабанова надавит на все пружины. Баба каменная, ее ничем не проймешь. А твой дядя? Который тоже будет не в восторге, когда его единственного сына ославят на весь город. Это подрывает авторитет многоуважаемого Степана Прокофьевича, – с иронией сказал Кудряш. – Это он думает, что его тайну никто не знает. Но они с Марией Кабановой уже столько лет встречаются, что успели засветиться. Меня давно уже заинтересовало, почему ей достаются все подряды? И я эту тайну раскрыл.

– Эти вещи никак не связаны, – поморщился Борис. – К тому же дядя будет все отрицать.

– Допустим. А твоя бабка Анфиса Михайловна? У тебя ведь нет своих денег. Все твои родные мечтают о выгодной женитьбе. Катерина при разводе не получит ничего, Мария Игнатьевна об этом позаботилась. Допустим, ты увезешь Катерину в Москву. А что дальше? Квартиру Кабанова у вас, у Стасовых, отобрала. Ведь Лена тебе звонила?

– Да, звонила, – упавшим голосом сказал Борис, который все больше мрачнел. – Кабанова выиграла суд. Квартира отходит ей.

– Твое положение безвыходно, – надавил Кудряш. – У тебя нет своего жилья, нет денег и не будет работы, когда ты поругаешься с дядей и уедешь из Калинова в Москву. Да, у тебя будет любящая женщина. Редкая красавица, – с иронией сказал Кудряш. – Но это единственное ее достоинство. Вру. Есть еще одно. – Он залпом выпил рюмку коньяка. – Она честная. Настолько честная, что вряд ли удержится на денежной работе, куда ее возьмут за красоту. Высшего образования у Катерины нет, в модели уже поздно, там девочки шестнадцатилетние сейчас зажигают, пойдет работать секретаршей. Вопрос: через сколько времени ты продашь свою женщину ее боссу?

– Прекрати!

– Ради тебя Катерина пойдет на все. Заделаешься альфонсом? – Стасов поморщился. – Что, воспитание не позволяет? А у тебя не будет выхода, малыш. Твоя женщина слишком красива, чтобы ее не стали домогаться. Таких красавиц запирают под замок и делают из них королев. Но на это нужны деньги, и немалые. Их нет ни у нее, ни у тебя. Она-то тебя никогда не разлюбит. А вот ты? Неужто работать пойдешь? – прищурился Кудряш.

– Что ж, у меня-то есть образование, и прекрасное образование. Я знаю в совершенстве два языка, еще и на французском говорю довольно свободно.

– Ба! Малыш решил трудиться! Что ж, валяй. Сними квартирку в Бирюлево, продай свою крутую тачку и купи «Ладу Калину». Ты чудесно будешь смотреться в костюмчике от Бриони в каком-нибудь заштатном колледже или в школе. Нет, в школу тебя не возьмут, там нужен блат. Впрочем, везде сейчас нужен блат. Родственники тебе вряд ли помогут после твоей женитьбы на бедной провинциалке. Может, сестра возьмется сделать твою карьеру? Пари: Лена только посмеется. Она гораздо умнее тебя.

– Хорошо, что ты предлагаешь?

– Сделай то, что я сказал. А я даю тебе слово, что воспользуюсь этим лишь в крайнем случае.

– А именно?

– Если окажусь в безвыходном положении.

Борис одним глотком выпил «Маргариту» и, протянув пустой бокал Кудряшу, хрипло сказал:

– Налей еще.

– Ну вот. Узнаю плохого мальчика. Тебе пора очнуться, Боря. Да, женщина очень красива, и как мужик я тебя понимаю. Но ты не готов к такой жизни. Ты всего лишь хотел развлечься, признайся в этом хотя бы себе. Надо ее как-то остановить, и я предлагаю…

– Я сказал: сделаю, – резко оборвал приятеля Стасов. – Но это последнее.

– Я в долгу не останусь. Деньги у тебя будут.

Зазвонил телефон.

– Твой, – Кудряш смотрел на Бориса в упор. – Возьми трубу.

Стасов нехотя взял телефон.

– Да, солнышко. Выезжаю. Дела задержали. Скоро увидимся. – Он допил текилу и встал.

– Кстати, как там дядя? – спросил Кудряш. – Что происходит в вашем доме после ареста Марии Игнатьевны?

– Все уверены, что это ненадолго.

– Даже Софья Павловна?

– Она звонила губернатору, – неохотно признался Борис. – Но тому сейчас, похоже, не до калиновских проблем. Он область теряет, что ему заштатный городишко?

– А мне и этого хватит, – довольно потер руки Кудряш. – Ладно, Дикие – это мои проблемы. А ты займись Катериной. И не делай обиженное лицо. В душе-то ты рад. Хорошо иметь таких друзей, как я? Правда?

– Я уже сомневаюсь в том, что ты мне друг, – хмуро сказал Борис.

– Давай, топай, герой-любовник, – Кудряш хлопнул его по плечу. – Не устаю удивляться: до чего же бабы дуры. Ничуть не умнее рыбы, которая кидается на блесну. Нет чтобы в иле порыться, червячка поискать. Потрудиться малость. Ан нет. Хвать то, что блестит и само лезет в рот. А там – крючок.

– Ты, я вижу, рыбак, – усмехнулся Борис.

– Давно уже не рыбачу. Отрезало раз и навсегда.

– А причина?

– Психологическая травма.

– Под лед, что ли, провалился?

– Считай, что так, – загадочно сказал Кудряш. – До сих пор воротит, как увижу в воде поплавок.

– Но рыбку-то кушаешь, – криво усмехнулся Борис.

– Да, но ловить ее предпочитаю чужими руками.

Катерина с Варей ждали Стасова у заветной калитки. Мария Игнатьевна все еще находилась под арестом, и никто не препятствовал молодым женщинам вести себя так, как им вздумается. Глаша взяла аж два выходных подряд и уехала в родную деревню.

– А как же хозяйка? – подмигнула Варя. – Кто ей передачи-то носить будет?

– Хозяйка сказала, что ей ничего не надо.

– Голодовку, что ли, объявила?

– Она скоро вернется, – упрямо сказала Глаша.

– Когда рак на горе свистнет, – рассмеялась Варя. – Лев Гаврилович скоро докажет, что моя мать с Диким – бандиты.

– Варя, – мягко остановила ее Катерина. – Не увлекайся. А ты, Глаша, езжай. Родителям привет передавай.

Горничная взглянула на нее с благодарностью.

– Ты прямо святая! – насмешливо сказала Варя. – Да, трудно тебе придется, когда в Калинов вернется муж…

И вот теперь они вдвоем стояли у калитки. Катерина знала, что сегодня они с Борисом снова поедут на тот чудесный пляж, со всех сторон окруженный соснами, но теперь уже днем. И смогут, наконец, позагорать, потом устроят пикник. Их никто там не найдет, и они проведут волшебный день, любя друг друга. Только бы Варя не захотела ехать с ними. Но видимо, у той были другие планы.

– Высади меня в центре, – велела она Стасову, сев в машину.

В центре находился офис Кудряша. Там явно что-то затевалось. Но Катерина с Борисом об этом не думали. Борис принимал участие в затеянной Кудряшом кампании по захвату в городе власти по принуждению, а Катерина совсем не принимала. И оба были бы счастливы, если бы эта кампания провалилась. Впрочем, Борис уже начал задумываться о своем будущем, чуть ли не впервые в жизни. Он решил, что в любом случае не окажется проигравшим. Дядя ли вновь победит на выборах, или его сменит во власти Кудряш. У обоих есть для Бориса выгодное предложение, и родственник, и приятель куда-нибудь его пристроят.

«Ты взрослеешь, малыш», – сказал бы на эти его мысли Кудряш. Борис и не заметил, как попал под его влияние.

– Что с тобой? – ласково спросила Катерина. – Дома донимают?

– Да, обстановка там напряженная, – усмехнулся Борис. – Дядя рвет и мечет, а тетя втайне ликует. По-моему, она ненавидит твою свекровь.

– А твоя бабушка?

– Кто ее поймет? Она ведь тоже свекровь. С теткой, бывает, цапаются, но в критический момент держат круговую оборону. Сейчас и настал такой момент. Все женщины в нашем доме хором уговаривают дядю взять отпуск. Мол, в городе дичайшая жара, дождей не обещают, дел особых нет и надо накопить сил к осенним выборам. Да и к губернатору в гости заехать, по-родственному. Оттуда и улететь в Турцию или куда-нибудь в Европу, – Борис вздохнул.

– Ты тоже хочешь на море?

– А что я, не человек? Нет, моя мечта – жить и умереть в Калинове, – рассмеялся Борис.

Катерина молчала. Сегодняшний день должен был стать одним из самых счастливых в ее жизни, но что-то пошло не так. Счастье – как вольная птица, стоит запереть его в клетку своих ожиданий и планов, как она перестает петь. Вот и в Борисе словно погасло что-то. Пик его страсти был пройден, а дальше – либо пологий спуск, либо отвесная стена и падение в бездну. Но Стасов был не боец, он предпочел не просто плавно спуститься, а отползти. Так на него подействовал утренний разговор с Кудряшом.

Все аргументы Ивана были весомы. Борис не представлял себе, как устроится с Катериной в Москве или в каком-нибудь другом месте. Стать обывателем? Наплодить кучу детишек? Жить на пособие да на зарплату? Слово «зарплата» Стасова убивало, так же как и «служба». Он – свободный художник. С отрочества его расходы никто не ограничивал, и банковская карта пополнялась исправно. Борис никогда не знал, что такое лимит. И вот над ним нависла грозовая туча в лице этой прекрасной женщины, которая сидела рядом и ждала от него таких же восторгов.

– Ой, какое красивое гречишное поле! Боря, ты только погляди…

Потом:

– Отсюда открывается такой замечательный вид! Давай остановимся, я хочу постоять на косогоре!

Борис невольно почувствовал раздражение. Что за детская восторженность? Ах, мир так прекрасен! Когда есть деньги, то да. Но одной любовью сыт не будешь. Борис был уверен, что его собственная любовь вдребезги разобьется о быт, не пройдет и года. Когда истреплются воротнички его тончайших сорочек и на дорогих ботинках появятся заломы. Когда изысканные ужины в модных ресторанах сами собой заменятся тихими семейными посиделками за тарелкой борща, а вино в бокале – бутылочном пивом. Когда золотые запонки отправятся в ломбард, а спортивная машина встанет на прикол из экономии. Когда…

– Боря, что с тобой?

– Ничего. Все в порядке, – машинально откликнулся он. – Мы почти приехали, давай не будем останавливаться.

– Как ты хочешь, милый.

«Какая же она все-таки провинциальная, – с досадой подумал Борис. – В Москве Катерина затеряется, ей не хватает уверенности в себе и королевского спокойствия, с которым смотрят столичные жители на блага цивилизации и прекраснейший в мире город, считая, что где-то есть лучше. Над Катериной будут посмеиваться, даже несмотря на ее фантастическую красоту. Все-таки красота – это не только большие глаза, роскошные волосы и отличная фигура, это еще и выражение лица, походка, речь, а главное, состояние души. Так вот души Катерины в Москве никто не оценит. Я стану посмешищем с такой женой».

Он оставил машину на высоком берегу реки, так, чтобы с пляжа ее было хоть немного видно, и перекинул через плечо ремень спортивной сумки. Там была кое-какая одежда и еда для пикника. А еще бутылка шампанского.

…– Какая я пьяная, – рассмеялась Катерина.

– Это, должно быть, жара, – улыбнулся Борис.

– Тогда купаться!

Она вскочила и побежала к воде. Борис достал смартфон.

– Я хочу, чтобы у меня были твои фотографии.

– Что? – она обернулась и брызнула на него водой.

Борис несколько раз тронул указательным пальцем дисплей. Катерина вдруг развеселилась и стала позировать.

– Хочешь мои фотки? Лови! – И она послала любовнику воздушный поцелуй.

– Ты красавица! – сказал Борис с чувством. – Теперь ты всегда будешь со мной.

Ему стало противно от такой пошлости. Банальность и пошлость. Как и весь этот Калинов. Нечего здесь делать.

Последний раз он сфотографировал Катерину, когда она уже выходила из воды. Его любовница снимала мокрый купальник, чтобы переодеться. Казалось, что она позирует топлес, хотя Катерина просто не замечала, что ее фотографируют. Она давно уже перестала стесняться Бориса, как и он ее. Оба были настолько красивы, что в одежде, что без нее, и так молоды, что камера была им лучшим другом. Рассматривая потом фотографии, Борис пожалел, что они с Катериной встретились в каком-то Калинове, а не на пляже в Ницце. И что она не дочка какого-нибудь банкира или хотя бы бизнесмена. Вот была бы жизнь! Их свадебные фото осчастливили бы глянец!

А теперь они осчастливят Кудряша. Борис не хотел думать о том, зачем Кудряшу так нужны эти фотографии. Но они, похоже, залог его, Бориса Стасова, свободы. А он уже хотел освободиться.

– Почему ты грустишь?

Она сидела рядом, на песке, одетая в изумрудное пляжное платье, еще влажные от воды волосы рассыпались по плечам, глаза сияли от счастья. Если бы жизнь остановилась и они могли бы остаться здесь навсегда! Но нет, время неумолимо, остановить счастливое мгновенье может только смерть. А Борису не хотелось умирать. Все это временные трудности: банкротство и смерть отца, безденежье, несговорчивый дядя и этот скучный Калинов. И сидящая рядом женщина – тоже временно.

Она – это буря. А Стасов предпочел бы безмятежность. Пусть и без сильных чувств, да даже вообще без них, лишь бы в комфорте. Лишь бы не думать о хлебе насущном, о работе, на которую надо ходить, и прочих низменных вещах.

– А что, если Тихон, напуганный арестом матери, не сегодня завтра вернется? – спросил он.

– Он сказал: а что я могу сделать? – грустно улыбнулась Катерина.

– Ты ему звонила? – жадно спросил Борис.

– И я, и Варя. Он сказал, что дел в Москве еще много. По-моему, он был пьян… Борис, я хочу развестись. Я больше не могу жить с мужем после того, что случилось. Давай уедем.

– Куда? – тоскливо спросил Стасов. А сам подумал: «Вот оно, начинается!»

– Мне все равно. Лишь бы с тобой.

– Но где мы будем жить? На что?

– Как-нибудь проживем.

– Скажи честно: ты когда-нибудь думала о деньгах?

– Нет. Мама была отличной портнихой, да еще и на картах гадала. У нее было много клиентов. Мы никогда ни в чем не нуждались. Сейчас она, правда, болеет, но теперь у меня есть деньги. Маме не так много надо.

– Деньги твоего мужа, – усмехнулся Борис. – Значит, еще и теща. Больная, о которой надо заботиться.

– Ты о чем?

– Так. Мысли вслух. Выходит, ты тоже не умеешь зарабатывать деньги.

– Я могу попробовать, – с готовностью сказала Катерина. – Говорят, я очень красива. В Москве я пойду в модельное агентство.

– Девочка, ты хотя бы представляешь, какие нужны деньги и связи, чтобы пробиться, – рассмеялся Борис. – В Москву ведь едут со всей России. Причем девушки моложе тебя и с титулами. Хотя бы «Мисс Задолбайск». На что ты готова ради карьеры модели? – он требовательно посмотрел своей любовнице в глаза.

Борис все еще колебался. Пара минут – и никаких фотографий нет. Пусть Кудряш убирается в черту.

– Я готова работать с утра до ночи.

– И все?

– А что еще надо? – удивилась Катерина.

Стасов вздохнул. Чудеса, конечно, случаются. Но ей ведь уже двадцать пять. И биография не для Золушки. Катерину вряд ли полюбят, зато будут завидовать. Бросила богатого мужа, изменяла ему с любовником. Причем с известным на всю Москву плейбоем. Сразу появятся спонсоры. Если отказывает девушка с безупречной репутацией – это одно. Но для разведенной женщины, которую привез в Москву любовник, отказ означает конец карьеры. Этого никто из спонсоров не поймет. Ах, ты ломаешься! Аукцион устраиваешь! Других найдем, да помоложе. А ты катись обратно в свою провинцию.

Борис решился. Поднялся и сказал:

– Нам пора.

– Вечером увидимся?

– Вечером? – Он чуть было не сказал: не знаю. Потом опомнился. Время еще есть. Гроза идет издалека, а пока небо ясное, вода в реке теплая, и Катерина ему доверяет.

– Я за тобой заеду.

Катерина вскочила и порывисто его обняла:

– Я такая счастливая!

Стасов молчал…

– Пашка, ты что творишь!

Дикой всей тушей навис над сидящим за письменным столом начальником уголовного розыска. Тому даже показалось, что за окном потемнело от закрывших солнце туч.

– А ну – прекратить это! Живо! – Дикой ударил по столу огромным кулаком.

Пепельница, полная окурков, подпрыгнула и соскользнула на пол. Краснов едва удержал графин.

– Я бы рад, Степан Прокофьевич, да не могу. Свидетель объявился.

– Какой такой свидетель?!

– Который видел Марию Игнатьевну той ночью у дома Кулигина.

– Кто он?! Говори!!!

– Не могу, Степан Прокофьевич. Тайна следствия.

– Чего-о?! – заревел Дикой. – Да ты с кем говоришь, сучонок?! Я – мэр!

– А я начальник Калиновского уголовного розыска, – тихо сказал Краснов. – Мое воинское звание – майор…

– А мое воинское звание – мэр! И зять губернатора области! А ты щенок беспородный! Тебя кто назначил, а?!

– Из областного центра директива пришла.

– А кто ее спустил сюда из областного центра?! Кто этим центром рулит?!

– Но закон…

– Уволю!!! – заорал Дикой. – Вышвырну вон из органов с волчьим билетом!!!

– Вы не имеете права, – сдавленно сказал Краснов. – Я подчиняюсь не вам, а…

– Молчать! Я здесь государство!

– Я не могу игнорировать постановления прокурора, – промямлил Краснов. – Есть Следственный Комитет…

– Уголовку мне шьете. Копаете под меня. – Дикой устал и грузно опустился в кресло. – Ничего у вас не выйдет.

– Ваше имя в уголовном деле о покушении на гражданина Кулигина не фигурирует.

– Давай по-честному, Паша. Ты веришь, что Мария Игнатьевна, уважаемая женщина, мать семейства, вдруг взяла пистолет и побежала с ним ночью по городу?

– Но ведь это пистолет ее покойного мужа!

– Так вот и выясни, где он был девятнадцать лет! – опять сорвался на крик Дикой.

– Пистолет или муж?

– Язвишь? Ты доиграешься, Пашка. Я завтра к тестю поеду. И спущу оттуда директиву, какую мне надо.

– Боюсь, губернатору сейчас не до вас. И он вам, как бы это сказать? Не совсем тесть. Он дядя вашей жены.

– Слухам веришь? – прищурился Дикой. – Мол, губернатор в отставку уйдет, и меня снимут. А новый хозяин города тебя поощрит за служебное рвение. Так вот: либо Мария Игнатьевна Кабанова сегодня же окажется дома, либо это конец твоей карьеры.

– Сегодня не могу, – поспешно сказал Краснов. – Это не от меня одного зависит.

– Но неужели нельзя избрать другую меру пресечения? Скажем, домашний арест? – пошел на попятную Дикой, понимая, что время работает на него.

– Договоритесь с прокурором, и нет проблем.

– Я-то договорюсь, – Дикой встал. – Значит, почувствовали слабину, и давай город на части рвать. Ванька – сволочь. Каждому кусок пообещал.

– Так ведь делиться надо, Степан Прокофьевич, – кашлянул Краснов. – Если на одной чаше весов лежит преданность, то на другой тоже должно что-то лежать. Это я по телевизору услышал, в каком-то сериале. Жена смотрела, – охотно пояснил Краснов. – И ведь запало в душу. Потому что верно сказано.

– А тебе мало? – прищурился Дикой. – Я с вами не делюсь?

– Вы как-то все больше с одним человеком делитесь, – Краснов многозначительно посмотрел в потолок. – Но ведь и маленький человечек кушать хочет.

– Каждого солдата досыта накорми – генерал без штанов останется, – пробурчал Дикой. – Ладно, вопрос с прокурором я разрулю. Готовь бумаги.

– И что должно быть в тех бумагах?

– У тебя здесь прослушка, что ли? – насторожился Дикой. – Да-а… Дожил… А все Кулигин, старый маразматик. Чтоб он сдох вместе со своим Куком!

Краснов молчал. Мэр себе сам яму выроет. Зарвался Степан Прокофьевич, корона выросла. А в городе неспокойно. Перед выборами это все равно что бомба, которая в любой момент может взорваться. Если в Калинов понаедут журналисты – карьере Степана Дикого конец. Именно этим и припугнули прокурора московские друзья Кудряша.

«Господи, как же было тихо-спокойно», – тосковал Краснов, глядя через зарешеченное окно, как поднимается полосатый шлагбаум, пропуская огромный черный джип мэра. «И почему они не могут договориться? Люди одной породы: хозяева. Верно говорят: денег никогда не бывает много. Вот и рвут город на части. А я расхлебывай. Если что – первой полетит моя голова»…

…Вечером ни с того ни с сего брызнул дождик. Над Калиновом, словно разведчик, засланный надвигающимся ненастьем в казавшийся бескрайним антициклон, вдруг нарисовалось грозовое облако, и картечью выстрелило в гуляющих по набережной горожан. Запасных патронов не оказалось, да и порох быстро кончился, всего два раза и громыхнуло. Но стремительный, хоть и недолгий ливень загнал людей в торговые палатки и кафе.

Кулигин, совершающий ежевечерний моцион по предписанию врачей, и Степан Дикой, который отправился на поиски главного возмутителя общественного спокойствия, чтобы поговорить с ним по душам, оказались в одной кафешке. Она была набита людьми. Все столики оказались заняты, а те, кому не хватило места, просто стояли под тентом, ожидая, когда закончится дождь.

– Присаживайтесь, Лев Гаврилович! – крикнули от одного из столиков. – А ну, пацаны, подвиньтесь, дайте место учителю!

Дикой, сопя, уставился на бармена. Место мэру за своим столом никто не предложил. Но вмиг появился хозяин и смахнул с одного из столиков табличку «забронировано»:

– Сюда прошу, Степан Прокофьевич! Лучшее местечко в нашем скромном заведении!

Дикой протиснулся за столик и кивнул Кулигину: приглашаю. Тот уже понял, что разговора не избежать.

– Тебе пивка или чего покрепче? – спросил Степан Прокофьевич, таким же кивком подозвав официанта.

– Спасибо, у меня режим, – Кулигин чуть качнул забинтованной рукой и сел.

– Да ладно, режим! Пиво не водка, проскочит.

– Не хочу я пить, – тихо, но твердо сказал Кулигин.

– Как знаешь. А мне два пива.

– Больших?

Степан Прокофьевич презрительно посмотрел на официанта: ну а каких?

– Гроза, похоже, идет, – сказал Дикой, сдувая пышную пену с пол-литровой кружки. – Никак водой разбавляют? Господи, кругом одно жулье!

– Это еще не гроза, – Лев Гаврилович отхлебнул минеральной воды. – Так, облако нашло. На той неделе обещали ухудшение погоды. На Центральную часть России надвигается грозовой фронт.

– Поздновато надвигается, – проворчал Дикой. – Подсолнух весь посох, как огнем спалило, пшеница на корню засохла. Ладно, Кубань спасет, – он вздохнул. – Я вот чего хотел тебе сказать, – он упорно тыкал Кулигину, который был на десять лет старше, как и каждому калиновцу, с которым разговаривал. Мол, я мэр, а ты вошь, я хозяин, а ты раб. – Ты зачем воду мутишь? Что за расследование ты затеял, а? С какой такой целью?

– С целью узнать правду, – улыбнулся Кулигин.

– А кому нужна твоя правда?

– Народу нужна.

– Народу жрачка нужна и водка, – сердито сказал Дикой. – Да зрелища из тех, что попроще.

– Которые не требуют умственных усилий, вы хотите сказать?

– Типа того.

– Не стоит всех судить по себе.

– Не понял… – напрягся Дикой. – Ты хочешь сказать, что я дурак?

– Я просто развил вашу же мысль.

– Ты слишком много мыслей развивать стал в последнее время. А не пора ли тебе прищемиться?

В палатке стало тихо. Все в Калинове давно уже ждали развязки. Причастен Дикой к тому давнему ограблению банка или нет? И где деньги? А главное, где Иван Кабанов?

– Народу нужна красота, – твердо сказал Кулигин. – Вот у вас сколько денег?

– Ты и мои хочешь посчитать? – оскалился Дикой. – Мало того, что Зинку Косую на пол-ляма гринов развел. Счетовод ты хренов. Завидуешь, что ли?

– Я не завистлив. Это я к тому спрашиваю, что вы могли бы на эти деньги многое сделать для родного города.

– Например?

– Я в Москве недавно был, так там на каждой автобусной остановке – электронное табло. Расписание общественного транспорта и время ожидания. Очень удобно.

– Какое табло? Электронное? А автобусы кто водит? Роботы?

– Люди. Автобусы в столице да, не чета калиновским. Наши – сплошная рухлядь. Так же как и дороги: их просто нет. Но ведь это от вас зависит, Степан Прокофьевич. От городской администрации. А вы только карманы набиваете, даже с тех же автобусных остановок. Наша чуть ли не в Книгу рекордов Гиннесса вошла. Та, которая в центре. На нее по документам потрачено почти три миллиона рублей. Вы видели эту остановку? Налетит ураган, а они у нас в степях не редкость, и три миллиона рублей усвистят на ветер. Вы хотя бы дали задание укрепить ее как следует. Люди ведь могут пострадать. Я понимаю, что у Марьи Кабановой конкурентов нет, все подряды по обустройству города достаются ей. Но, по-моему, откаты достигли неприличных размеров.

– Ты откуда знаешь, что в бумагах написано?! – взвился Дикой. – Какие такие три миллиона?! Враки это!

– Везде работают мои ученики, поэтому я знаю правду, – твердо сказал Кулигин.

– А не много ли ты знаешь? – оскалился Дикой.

– Уже была попытка закрыть мне рот, – Лев Гаврилович показал забинтованную руку. – А вы еще спрашиваете, почему Мария Игнатьевна под арестом!

– Так вот куда ты клонишь, – удивленно протянул Степан Прокофьевич. – Ловко. Коррупция, значит, у нас в Калинове. А Дикой – главный коррупционер.

– Вы сами это сказали.

– Только не там ты ищешь, Кулигин. Активист ты хренов. Не стрелял я в тебя, понятно? Не то бы ты здесь не сидел. Я с тех пор, как из армии вернулся, в Калинове лучший стрелок. Одних почетных грамот сколько! Меня потому и в охрану к будущему губернатору взяли. И я не то что справился, даже покушение предотвратил. Киллера снял. Я тебе даю слово десантника, Кулигин: я в тебя не стрелял.

– Бывшего десантника.

– Бывших десантников не бывает. Я честью своей клянусь. – За соседним столом хмыкнули. Дикой резко обернулся: кто посмел?

– Степан Прокофьевич, я вовсе не утверждаю, что вы причастны к покушению на меня, – примирительно сказал Кулигин. – Мы о другом говорим. О городе, который вы убиваете. У вас нет обратной связи с населением. Вы не умеете пользоваться гаджетами…

– Я старый солдат и не знаю слова «WhatsApp», – насмешливо сказали сзади.

– А ну, ша, пацаны! – не выдержал Дикой.

– Мы не пацаны, мы электорат, – негромко сказали справа.

– Степан Прокофьевич, а покажите-ка свой телефончик. Спорю на сто баксов, что он кнопочный! – раздался вдруг звонкий девичий голосок.

– А у него Сашка-шофер – навигатор! – заржали на улице, под тентом.

– Он даже суку от кобеля отличить не может!

В палатке раздался взрыв хохота, который подхватили на улице. Дикой растерялся.

– Ну, Кулигин, – только и смог сказать он.

– Вы бы на свои большие деньги прикупили хоть немного уважения своих земляков, – отчетливо сказал Лев Гаврилович. – Хотя на ворованные это невозможно. Скажите спасибо, что осмеяли, а не побили.

– Побить?! Меня?! – Дикой встал. – А ну, кто тут смелый? – он сжал огромные кулаки.

– Ага, ищи дураков, – сказали на улице. – Сегодня ты на дуэль вызываешь, а завтра на каждого, кто откликнулся, будет протокол. Нет уж, мы на провокацию не поддаемся. Не прокатит больше.

– Кошку ему дохлую в джип подбросить. Чтобы воняло, как и его авторитет.

– Или гвоздем крутую тачку расцарапать.

– Написать: вор.

– Вот видите: это же дети, – улыбнулся Кулигин. – Ребята, расступитесь, пропустите мэра. Дождь кончился.

Дикой сообразил, что лучше уйти. И чтобы это не было похоже на бегство, допил пиво.

– Смотри, не лопни, – сказали из темноты.

Степан Прокофьевич тщетно всматривался в лица молодых людей, сидящих за столиком в углу. Оттуда была реплика. Но их тут же заслонили спины, первая – официанта:

– Еще что-нибудь желаете?

«Интернет вам отрубить, – с ненавистью подумал Дикой. – Звереныши. Пива насосались, вот и смелые».

Ему было не по себе. Разговор с Кулигиным не получился. Тот не только не испугался, а стал еще сильнее, потому что почувствовал поддержку. Вся эта безликая толпа была за него.

«Вот она – реальная угроза», – думал Степан Прокофьевич, протискиваясь к выходу. Мэра молча пропустили. На улице пахло прибитой дождем пылью. Специфический запах измученного зноем города, который жадно открыл рот, ловя живительную влагу, но так и не напился. Воздух в нем стал свежее, но ненадолго. Вновь налетел степной ветер, и влага с листвы деревьев и чахлой травы стремительно испарялась.

Дикой шел к своему джипу и жалел о том, что не взял с собой охрану. Больше он такой ошибки не сделает.

День седьмой

Мария Игнатьевна Кабанова брезгливо отодвинула миску, так и не притронувшись к еде. Третий день за решеткой. Вчера Кабанову должны были выпустить или предъявить весомые доказательства ее вины. После чего суд должен был бы избрать меру пресечения. Не произошло ни того, ни другого. Адвокат Кабановой сказал, что они, то есть полиция, имеют на это право: продлить срок задержания и без постановления суда. И что у них есть веская причина.

Причиной этой был внезапно объявившийся свидетель.

Всю эту ночь Кабанова мысленно прокручивала в памяти события трехлетней давности. Мария Игнатьевна прекрасно знала, что у нее много врагов. Чем больше денег, тем больше завистников и недоброжелателей. Но Кабановой и в голову не приходило, что Фортуна так переменчива, и стоит первой леди города споткнуться, тут же найдется рука, которая с силой толкнет ее в спину. Мария Игнатьевна считала, что держит всех и вся под контролем: семью, мэра, бизнес, даже Кудряша, который посмел сопротивляться. В общем, весь город.

Типичная ошибка сильных мира сего. Озабоченные глобальными проблемами, они плюют на мелкие трещины в фундаменте своего благосостояния и положения в обществе. Но когда эти трещинки идут уже по всему фундаменту, здание начинает проседать и крениться. Так случилось и с Кабановой. С неожиданно объявившимся свидетелем, точнее свидетельницей, Мария Игнатьевна никак не могла договориться.

Года три назад почти уже разорившаяся крохотная пекарня, владельцем которой стал приехавший в Калинов из деревеньки Поленово Петр Пролетаев, вдруг начала процветать. Пролетаев оказался талантливым кондитером, человеком работящим и фанатиком своего дела. Вдобавок к пекарне он открыл кондитерский цех и стал ваять такие торты, что буквально через пару месяцев без них уже не обходилось ни одно калиновское застолье, ни свадьба, ни юбилей, ни городской праздник.

Предприимчивый Пролетаев смог к Яблочному спасу накормить весь город гигантской шарлоткой, выставив ее на площади на спаянных противнях. А потом напечь к Масленице два пуда гречишных блинов, таких вкусных, что за блинами после этого калиновцы стали ездить только к нему в пекарню. Поначалу Кабанова по этому поводу не беспокоилась: их с Пролетаевым интересы лежали в разных сферах калиновского бизнеса. И сама Мария Игнатьевна охотно посылала Глашу за вкуснейшим хлебом в «пролетаевку», как мигом окрестили калиновцы уютные магазинчики Петра. А он тем временем стремительно стал расширяться: открыл еще одну пекарню, поставил там дорогое импортное оборудование, навел идеальный порядок. Кабанова и это проглотила, хлеб в «пролетаевках» и в самом деле был вкусным, а торты радовали глаз и потакали вкусам даже самых взыскательных сладкоежек.

Но вместе с пекарнями и кондитерским цехом расцвела и жена Пролетаева Татьяна. И вдруг возомнила себя равной первой леди Калинова. Татьяна стала по четыре раза в год летать за границу, и не в какую-нибудь Турцию, а в Эмираты и даже на Мальдивы. Выписывать по каталогу брендовую одежду, закатывать банкеты и ездить по городу на машине, дороже, чем у самой Кабановой.

Мария Игнатьевна всерьез разозлилась. Таньке Пролетаевой, деревенской бабе, не хватило ума понять, что двух королев в Калинове быть не может. Мэрша не в счет, она царствует, но не правит. А на деле весь город находится под влиянием Марии Игнатьевны, и ее статус подтвержден лучшим домом, лучшей машиной, лучшей снохой, первой калиновской красавицей, и самыми шикарными банкетами.

Последней каплей стала серебряная свадьба Пролетаевых, на которую Марию Игнатьевну не позвали, но мэр там был. Кабанова смотрела на разливающееся за окном зарево и приходила в бешенство. Фейерверк был почти как в столице на День города. Какая-то Танька Пролетаева бросила Кабановой вызов! Да кто она такая?!

Дело было в субботу, воскресенье Мария Игнатьевна подарила сопернице, пусть порадуется своему кратковременному триумфу, но уже в понедельник Кабанова начала действовать. В главной пекарне Пролетаевых и в кондитерском цеху вдруг начались проверки. Санитарная инспекция обнаружила серьезные нарушения, не остались в долгу и пожарные. В довершение ко всему, в самой доходной торговой точке Пролетаева, на центральном рынке, внезапно начался ремонт.

– Потолок прогнил, фундамент вот-вот рухнет, – сказали Петру рабочие.

Он сунулся было к Кабановой, просить другую точку на рынке, но в ответ услышал:

– Свободных мест нет.

Целый год война шла с переменным успехом: Кабанова наступала, Пролетаев отбивался, но уже понятно было, кто победит. Дикой не посмел спорить со своей давней любовницей и матерью единственного сына. Участь Пролетаева была решена в городской администрации, на самом верху. В конце концов у Петра, который постоянно испытывал стресс и находился под давлением, случился инсульт. В это же время в больницу угодила и мать Татьяны, диабетчица. Потребовалось много денег, а все они теперь уходили на судебную тяжбу. Татьяна Пролетаева буквально поселилась в больнице и доверилась пройдохе адвокату. Который давно уже договорился с Кабановой.

От инсульта муж так и не оправился, получил инвалидность, стал ко всему безразличен. Кондитерский цех закрылся, загибалась и пекарня. А тут еще и дочь Татьяны попала в аварию. Ехала с парнем на машине, которая не удержалась на скользкой дороге и врезалась в автобусную остановку.

Татьяна Пролетаева и в этом обвинила Кабаниху, которая, скорее всего, была ни при чем. Просто деньги к деньгам, а беды к бедам. Горе – словно кусок урана, принесенный в дом, тут же начинается ядерная реакция и продолжается до бесконечности.

Теперь Татьяна Пролетаева из цветущей дамы средних лет превратилась в измученную пожилую женщину, которая за хлопотами забывала красить волосы. К косметологу она тоже давно уже не ходила, а о поездках за границу и думать забыла. Татьяну мучили головные боли и бессонница, калиновские врачи говорили, что это от нервов, но точный диагноз поставить не могли. Направили в областной центр.

И так случилось, что Татьяна возвращалась оттуда ночным поездом, из экономии, и именно в тот день, когда было совершено покушение на Кулигина. Поезд был проходящий, Татьяна едва успела соскочить на платформу, хорошо, что вещей при женщине почти не было. В поликлинику ездила, одним днем. От вокзала из той же экономии Пролетаева шла пешком. Жила она почти в самом центре. Проходя мимо дома Кабановых, Пролетаева с ненавистью плюнула в калитку. Здесь жил ее главный враг. А пройдя еще немного, Татьяна вдруг увидела и самого врага.

Пролетаева остолбенела, а потом сообразила, что надо бы спрятаться. Она нырнула в темноту, за куст и стала наблюдать за Кабановой. Такая богачка, ночью, пешком, да еще и чуть ли не крадется по улице! Как только Пролетаева узнала, что Марию Игнатьевну задержали по подозрению в совершении уголовного преступления, тут же побежала в полицию. И никакие деньги не смогли бы заставить Татьяну забрать свидетельские показания.

А кто ей вернет здоровье мужа и матери? Искалеченную ногу дочери кто вернет? Не говоря уже о потраченных нервах и исчезнувшем, как дым, достатке. Пролетаева ненавидела Кабаниху лютой ненавистью и готова была землю грызть, лишь бы и та прошла все круги ада.

Из всех возможных вариантов для Марии Игнатьевны Кабановой это был самый худший, вот почему у нее и пропал аппетит. Надежда была только на Дикого. И он не подвел. Дверь камеры внезапно открылась, и Мария Игнатьевна услышала:

– Кабанова, с вещами на выход.

В кабинете Краснова ее встретил сияющий адвокат.

– Обвинения, полагаю, сняты? – сухо спросила Мария Игнатьевна. За эти дни она постарела, кожа стала серой, губы высохли, вытянулись в нитку, глаза запали. Но спина осталась прямой.

– Вы будете находиться под домашним арестом, – так же сухо сказал Краснов. – И, разумеется, под подпиской о невыезде.

– То есть мне даже из дома выходить нельзя? – уточнила Кабанова.

– Так и есть.

– Что ж, и за это спасибо. Не поленился в субботу приехать.

– Спасибо надо говорить не мне. Мэр надавил на все пружины. А для меня работа прежде всего.

– Сволочь ты, Пашка, – не выдержала Кабанова. – С руки ведь ел. Сколько вас таких, предателей?

– Закон есть закон, – ледяным тоном сказал Краснов. – Времена сейчас не те, в которые вы привыкли командовать. Сейчас не деньги все решают. И я вам советую об этом подумать.

– Не тебе меня учить, – отрезала Кабанова.

– Ну, как знаете.

И Краснов размашисто подписал пропуск.

Дом встретил хозяйку мертвой тишиной.

– Глаша! – крикнула она.

Где-то далеко раздались шаги. Наконец, в холле, где Мария Игнатьевна устало снимала туфли и разминала отекшие ноги, появилась удивленная повариха.

– Ой! Мария Игнатьевна! А разве вас отпустили?!

– Где все? – не ответила ей Кабанова. Еще чего! – Охранник, водитель? И где, наконец, Глаша? Почему газон не пострижен, дорожки не подметены? Почему на полках в шкафу – пыль?

– Так ведь…

– Варя где? Невестка моя куда запропастилась?

Повариха отвела глаза.

– Так… – Мария Игнатьевна справилась, наконец, с неудобными туфлями. – Не ждали, значит…

– Катерина Сергеевна в школе, ее директор вызвал, бумаги какие-то печатать, – торопливо сказала повариха, – она еще утром ушла, часов в десять.

– В субботу, да еще летом, вызвали на работу?! Когда все на рынке, в том числе и директор школы?!

– Ваша сноха так сказала, – отвела глаза повариха. – Кто же ее будет проверять?

– Так. Понятно. А моя дочь?

– Варвара Ивановна нам не докладывается.

– К Ваньке, значит, полетела, порадовать, – горько усмехнулась Кабанова. – Что ж, сработано чисто… Ты вот что. Поесть мне приготовь, а то я на тюремных харчах отощала.

– Это я с радостью, Мария Игнатьевна! Чего изволите на обед покушать?

– Мяса хочу, да с кровью. Мне сейчас силы нужны. Стейк приготовь с печеной картошкой. Да, еще: принеси-ка мне в кабинет кофейку покрепче.

Повариха торопливо ушла на кухню, а Кабанова поднялась на второй этаж, к себе в кабинет, и долго стояла у окна, глядя на безоблачное пепельно-голубое небо. Ее настроение было отнюдь не безоблачное, напротив, в душе у Марии Игнатьевны все почернело.

Принесли кофе. Кабанова все никак не могла решиться. Ее, похоже, загнали в угол, и выход был только один: договариваться с врагами. По принципу: не можешь задушить – обними и жди. А случится удобный момент – сожми покрепче руки. И никто на тебя не подумает. С Кудряшом они не договорились, тот не собирался уступать ни пяди. Оставался лишь один вариант. И Мария Игнатьевна, стряхнув оцепенение, потянулась к мобильному телефону.

Номер Кулигина был в записной книжке еще с тех счастливых времен, когда дети Кабановой ходили в школу и с ними почти не было проблем. Старый учитель привычек своих не менял и номера телефона тоже. Мария Игнатьевна дозвонилась до Кулигина легко.

– Я вас слушаю, – сказал он с легкой заминкой. Видимо, пытался сообразить: кто звонит?

«Он ведь весь город выучил, – усмехнулась Кабанова. – Где ж ему всех нас переписать. А богатые или бедные для него все одно. Главное, дети мои в точных науках себя мало проявили. Разве что Варвара порою радовала…»

– Это Кабанова.

– Ага, – удовлетворенно сказал Кулигин. – Значит, вас все-таки выпустили.

– Уголовное дело возбуждено, – сухо напомнила Мария Игнатьевна. – И я пока главная подозреваемая. Меня посадили под домашний арест.

– И что вы хотите?

– Поговорить хочу, разве не ясно? – сказала она, раздражаясь.

– Поговорить или договориться? – спросил Кулигин.

«А он неглуп», – с неприязнью подумала Кабанова. И сказала:

– Это уж как получится. Я к вам приехать не могу, и в любое другое место тоже. Придется уж вам ко мне.

– Это возможно лишь при одном условии, – напряженно сказал Кулигин.

«Он мне еще условия ставить будет! Выделывается!» – взвилась Кабанова, но сдержалась, ответила спокойно:

– Что за условие?

– Вы расскажете мне правду о том давнем ограблении банка.

– Хорошо, – сказала она после почти минутного раздумья. Кулигин терпеливо ждал. – Вы ведь и так ее уже знаете.

– Я могу только догадываться. На основании своих математических расчетов.

– Приходите, – решительно сказала Мария Игнатьевна. – Жду.

Пока Кулигин шел к ней, Кабанова допила кофе и попыталась дозвониться до сына. Тихон, судя по всему, еще спал. Телефон он не брал. Мария Игнатьевна догадывалась, что сын ушел в запой. Выйдя из-под контроля, принялся наверстывать упущенное. А она, его мать, ничего сделать не может: подписка есть подписка. Дело только-только раскручивается, остается сидеть и ждать.

Кабанова скрипнула зубами. Все летело в тартарары, весь ее привычный образ жизни. Мир, казалось, рухнул. Варя уехала к Кудряшу, Катерина якобы пошла на работу. Кабанова не очень-то в это верила. Она теперь вообще никому не верила. Пашка, верный пес – и тот предал! Мэрша голову подняла! Танька Пролетаева к следователю прибежала! Кругом одни враги! А Степан горе водкой заливает! На него положиться нельзя…

…Хлопнула входная дверь, и вскоре на лестнице раздались шаги.

– Туда ли я попал? – с удивлением спросил Кулигин, открыв дверь в кабинет. – Ворота настежь, никто не встречает. Где Глаша-то?

– Там же, где и все, – мрачно сказала Мария Игнатьевна. – Личные проблемы решает. Мои уже никого, кроме меня, не волнуют… Коньяку хотите? Или виски?

– Нет, спасибо, – Кулигин оглянулся: куда бы сесть.

– Где понравится, там и садитесь. В этом доме больше нет никаких правил.

Кулигин осторожно присел в обитое черной кожей кресло.

– Говорят, жара скоро уйдет, – Лев Гаврилович деликатно кашлянул. – Еще каких-то пара дней, и начнутся дожди.

– А не поздно? – усмехнулась Кабанова. Дань традиции: начинать любой разговор с погоды.

– Дождь нужен, – вздохнул Кулигин.

– Ну, так что? – не выдержала Мария Игнатьевна. Хватит политеса! – Дожали вы меня?

– Нет, я всего лишь деньги нашел.

– Какие деньги? – вздрогнула она.

– Я уже говорил о том, что в конце девяностых – начале двухтысячных в Калинове орудовала банда.

– Да уж! Весь город об этом знает!

– Эти деньги у вас, – тихо сказал Кулигин. – У меня есть точные математические расчеты, – он полез за пазуху.

– Не надо, – поморщилась Кабанова. – Не у меня они. Теперь это стены: рынок, магазины, офисы… Выходит, ты думаешь, что я – главарь банды?

– Если бы это было так, я пришел бы сейчас не к вам, а в полицию.

– Хорошо, я все расскажу. Мы здесь одни. Здесь нет прослушки, а у вас, надеюсь, нет с собой диктофона? – она опять перешла на «вы». Разговор был серьезным.

– Я такие вещи не делаю, – поморщился Кулигин. – Все должно быть честно. Я просто хочу узнать правду.

– Помешался на своей правде, – в сердцах сказала Мария Игнатьевна. – Когда кругом одно ворье, правда – это сарай, извиняюсь, с говном, который все обходят стороной, потому что больно уж воняет. Никому неохота в это говно окунаться.

– Потому что все и так замазаны, – усмехнулся Кулигин. – Свое-то не воняет. Но оставим аллегории. Итак, я внимательно слушаю.

– Начну издалека, иначе не получится… – Кабанова задумалась, потом медленно заговорила: – После школы я в Москву учиться поехала, а кавалеров моих в армию забрали. Так уж получилось, что проводила я двоих, хотя ждала одного Степана. Все надеялась, что Ваня не вернется. Десант все-таки. Вернулись оба.

– Но вознаградили вы одного, – деликатно кашлянул Кулигин.

– Я замуж за него хотела, – горько сказала Мария Игнатьевна. – Все к тому и шло. И вдруг – предложение из областного центра. Степан тогда на стрельбах отличился. Ему и предложили денежную работу. А Дикой мой всегда был до денег жадный. Сказал: разбогатею и вернусь. А я вдруг поняла, что беременная. Иван, муж мой, с меня тогда слово взял: ребенка он на себя записывает, а я об его бывшем лучшем друге забываю. Я, конечно, поклялась, но сердцу разве прикажешь? Десять лет мы, в общем, неплохо жили. Ваня в гору пошел, инкассатором стал, потом и старшим. Степан тоже выслужился. Хозяин был к нему щедр. Будущий наш губернатор. И вот поехала я как-то за покупками в областной центр. Случайно мы с ним встретились, в супермаркете, со Степаном-то. А встретились и поняли, что жить друг без друга не можем. Иван не узнал, нет. Я молчала.

– Да уж, молчать вы умеете, – вздохнул Кулигин.

– Муж словно почувствовал. И вдруг говорит мне: «Маша, давай уедем». Куда, спрашиваю? А он мне: за границу. Господи, какая заграница! И тут я слышу: «Там он тебя уж точно не достанет. Я бы его убил, да нельзя. Боевой товарищ, да и не он один виноват». Вот с той поры и началось. Уехать, да еще и за границу – деньги нужны. А Степан тем временем поднялся. Покушение предотвратил. История была громкая, во всех газетах об этом писали. Муж зубами скрипел: ишь ты, герой!

– Понимаю: надо чем-то крыть, иначе бы он вас потерял, – кивнул Кулигин. – Банальный любовный треугольник: двое мужчин – одна женщина.

– Опять ты со своей математикой! Думаешь, мне было легко? Можно сказать, что это я во всем виновата. У моих родителей дача была. Рядом с Косыми. Так что, когда мой отец умер и Зининых маму с папой тоже на кладбище отнесли, мы с ней оказались соседками. Потом, конечно, я эту дачу продала…

– Понятно: хотели прошлое забыть, – кашлянул Кулигин. – С дачи-то все, похоже, и началось.

– Это была случайность! Я зашла по-соседски к Зине, уж не помню зачем. А вы знаете, как народ живет в этих дачных поселках. Не деликатничает. Да и она хороша: впопыхах дверь не заперла. Увлеклась, видать. В общем, я захожу – а Зина из погреба вылезает. Мне-то что? Но Зинка вдруг аж затряслась от страха. Я, говорит, за картошкой в подпол лазила. Господи, какая картошка, конец августа? Все давно уже молодую подкапывают. Я и сказала об этом Ивану, вроде как смехом. Врет, мол, Зинка, небось, кубышку зарыла. А муж вдруг стал серьезным. «В погребе, значит»… Про пистолет, который Зинаида купила, мой муж сам узнал. В «качалке». Он ведь всех ментов в городе знал, и бывших тоже, – усмехнулась Кабанова.

– И пошел искать Копалина, бывшего рецидивиста. Они сколотили банду, и первая, к кому залезли с вашей же легкой руки, была Зинаида Косая. Ну а дальше подельники вошли во вкус.

– Я не знала, клянусь! Иван хотел увезти из Калинова меня и сына! Моего мужа невозможно было остановить!

– Но кто-то же его остановил? Рассказывайте дальше, Мария Игнатьевна.

– Я узнала о деньгах случайно. Я имею в виду награбленное. Они, оказывается, хранились в нашем доме! Муж мне их показал и пообещал: «Это будет мое последнее дело, пора завязывать».

– Это он говорил об ограблении банка? – уточнил Кулигин.

– Да. Они с Копалиным решили инсценировать ограбление инкассаторской машины. А деньги потом поделить. Через какое-то время муж собирался уволиться и переехать сначала в Москву, а потом и за границу податься. Он собирался купить там дом. Я была против, но что я могла сделать?

– Сказали Дикому.

– Да! Сказала! Я хотела уйти к нему! Но вдруг поняла, что беременна. По срокам выходило, что этот ребенок, скорее всего, от мужа. Но я готова была соврать. Я тогда на все была готова. Лишь бы не уезжать из Калинова. В общем, я позвонила, и Степан приехал. Сказал, что вырвался буквально на пару дней. Шла избирательная кампания, и у его хозяина были неплохие шансы. А тут – майские. В общем, вырвался. Мы встретились, я ему все рассказала.

– Зачем же вы к гадалке-то пошли? – улыбнулся вдруг Кулигин.

– Судьбу свою хотела узнать, – с вызовом ответила Кабанова. – Я знала, куда поехал этим утром муж, и знала, что именно он задумал. Мне было страшно… Мне позвонили только вечером. Милиция весь день искала моего мужа и деньги…

– Которые были у вас…

– Вот уж нет, – теперь рассмеялась Кабанова. – Ошиблись вы в своих расчетах, Лев Гаврилович. Как раз тех денег я и не видела. Когда я поняла, что муж не вернется, то вскрыла его кубышку. Денег там было много. А Степан опять меня обманул. Его хозяин выиграл выборы и вскоре предложил Дикому через какое-то время занять пост мэра, если Степан женится на его племяннице. А я подумала: хоть так. У меня появился шанс разбогатеть. Я скупила весь бизнес в Калинове, какой смогла, разумеется, с благословения нового мэра.

– Но почему Степан Прокофьевич не женился на вас? Ведь вы стали богатой вдовой.

– Власть всегда его интересовала больше, чем деньги, – усмехнулась Мария Игнатьевна. – Вспомните историю с его сводным братом. Степан посчитал, что бизнес – это ненадежно. А вот стать государственным человеком, пойти в политику, – за этим будущее.

– Не так уж и глупо.

– Это совсем не глупо, – сердито сказала Кабанова. – Хоть он и врет мне, что сто раз пожалел. А я делаю вид, что верю. Нет, не пожалел. Любовь любовью, а деньги деньгами. Тут приоритеты разные у женщин и у мужчин. Нам, бабам, главное, был бы милый рядом. А мужчины знают, что деньгами и любовь привяжут навеки. Сначала достаток, а потом уж все остальное.

– Выходит, в тот день, когда ограбили инкассаторскую машину, Дикой был в городе?

Мария Игнатьевна молчала.

– Я вам даю честное учительское слово, что у меня нет при себе диктофона, – мягко сказал Кулигин. – Я просто хочу разобраться.

– Да, он был здесь. Но об этом знали лишь его родители да я.

– Анфиса Михайловна – кремень. И вы кремень. Так что можно сказать, никто не знает. Со Степаном Прокофьевичем вы когда-нибудь это обсуждали?

– Намеками. Прямо никогда не говорили. Сначала прослушки опасались, а со временем забылось. Другие проблемы появились, не менее важные.

– Пролетаева не врет? Она точно вас видела той ночью на улице, когда в меня стреляли? – строго спросил Кулигин. – Или это женская месть?

– Нет, это правда. Татьяна меня видела. Но это было около полуночи, а не в два, как она говорит! Послушать Таньку, так она полтора часа в кустах просидела! Но это же чушь! В два я уже была дома и крепко спала!

– Вы Дикого провожали?

Кабанова молча кивнула.

– Но ведь он мог вернуться, прихватив оружие. Тот самый пистолет.

– Возможно.

– А как тогда пистолет оказался у вас дома? – требовательно спросил Кулигин.

– Понятия не имею! Может, Борис принес?

– Борис?

– Они ведь с Варей теперь жених и невеста, – усмехнулась Мария Игнатьевна, – и я разрешила ему бывать у нас в доме. Борис, Варя… Кто-то из них.

– Но зачем? Ах да… Кудряшу надо, выражаясь современным языком, свалить Дикого… Но откуда Кудряш узнал? Ах да… Варя возвращалась с ночной прогулки и видела, кто в меня стрелял. Возможно, что и Стасов тоже. Интересно, – Кулигин довольно потер руки. – Ох, как интересно…

– Ничего интересного здесь нет, – сухо сказала Мария Игнатьевна. – Надеюсь, вы понимаете, кто наш главный враг. Поэтому я предлагаю договориться.

– И что вы мне хотите предложить? – с любопытством спросил Кулигин.

– Я не могу вернуть деньги. Господи, кому? Зинке Косой? А то у нее мало! Бывшим владельцам бизнеса, который теперь принадлежит мне? Прошло почти двадцать лет, срок давности давно истек. Да и заявление никто тогда не написал. В любом случае, это дело прошлое. Что касается ограбления инкассаторской машины, то я здесь ни при чем и денег тех в глаза не видела. Допустим даже, что вас выберут мэром. Вам же надо будет с кем-то работать. Вы не хозяйственник. В делах ничего не смыслите, вас любой обманет. Я дам вам денег на избирательную кампанию…

– Мария Игнатьевна! А как же он?!

– Степан? Он все равно не удержится. Сколько он уже у власти? Народ его ненавидит, да и в верхах подвижки идут. Губернатора скоро снимут. Это не слухи. Мое условие: вы не станете копать дальше. Степан отходит от дел. Даже уезжает из Калинова, если вы на этом настаиваете.

– А вы?

– Я остаюсь.

– Почему вы думаете, что я соглашусь?

– Потому что вы прекрасно знаете, кто такой Кудряш. Если вы сейчас свалите Степана Дикого, то вы, таким образом, расчистите дорогу Кудряшу. Который этого и добивается. Уверена – пистолет его рук дело. Его, скорее всего, действительно нашли случайно. Только не Варя, а Борис. Возможно, пистолет валялся в кустах. Степа тот еще конспиратор. Слон в посудной лавке.

– Я должен подумать.

– Думайте.

…Когда Кулигин ушел, Мария Игнатьевна достала бутылку коньяка. Вот теперь можно выпить. Главное – выиграть время. Остановить Кулигина. Думает – значит молчит. День, два, три… А за три дня многое может измениться…

…Первой вернулась домой Катерина. Кабанова услышала, как открылась входная дверь, а потом, к своему огромному удивлению, звонкий женский голос.

«Господи! Да она поет!!! – оторопела Мария Игнатьевна. – Свекровь в тюрьме, муж в запое, а Катерина Сергеевна песни распевает! Видать, от счастья…»

И она потихоньку вышла из кабинета. Со снохой они столкнулись на лестнице. Катерина охнула и отступила, схватившись за перила. Побледнела так, что казалось, сейчас в обморок упадет.

– Не помешала? – ехидно спросила Кабанова. – Ты, я вижу, берешь уроки вокала, пока муж в отъезде?

– Я… Я на работе была, – краснея, залепетала Катерина. – Меня директор вызвал…

На работе она была вчера, да и то недолго. Заскочила с утра, написать заявление на отпуск.

– А что будет, если я ему позвоню? – строго спросил Мария Игнатьевна.

– Да звоните! Я не должна перед вами отчитываться! – осмелела Катерина.

– А в коробке у тебя, как я понимаю, характеристики выпускников и аттестаты? – Кабанова кивнула на обувную коробку, которую сноха держала в руке.

– Я… я… это босоножки…

В торговом центре она встретилась с Борисом, для того и ездила. Они договорились об очередном свидании и вместе позавтракали. Катерина была так счастлива. Потому и пела. Это сердце ее пело. Да так, что она потеряла всякую осторожность. И вот теперь приходилось врать. Свекровь пронзила ее взглядом и усмехнулась:

– Вижу, что босоножки. Дорогие, небось.

– Но… но… но… – от волнения Катерина начала заикаться. Врать она не привыкла и совсем не умела.

– Иди к себе, – сурово сказала свекровь. – Помаду губную сотри. И мини-юбку сними. Выглядишь как шлюха.

– А почему вы командуете?!

– Потому что ты моя сноха!

– Я за вас не держусь! И за вашего сына тоже!

– Вот она, благодарность! А овечкой прикидывалась! Выходит, тебе деньги были нужны! А как меня под арест посадили, так и выгода твоя кончилась! Хороша!

– Не надо мне ваших денег!

– А босоножки твои на какие куплены? – Кабанова кивнула на коробку. – На твою секретарскую зарплату?

– Да!

– Дай-ка глянуть… Не дешевка, небось, дешевку ты не носишь. Ба! Итальянские! Это кому ж ты так понравиться хочешь? Дай угадаю…

Катерина попятилась вниз. Ее рука судорожно цеплялась за перила, пальцы побелели. Выручила ее Варя, которая вошла в дом.

– Эй! Есть тут кто? Почему ворота нараспашку?

– А вот и блудная дочь. – Кабанова стала наступать на сноху, тесня ее вниз, на первый этаж. Катерина молча пятилась.

– Мама? – растерялась Варя.

– Да, это мама. Вижу: не рады. Ишь, как разоделись, пока меня не было! Волю почувствовали! Только рано ты, моя милая, любовника своего обнадежила, – напевно сказала Мария Игнатьевна дочери. – Все еще только начинается, милая.

– Но ведь ты теперь под домашним арестом?

– Ты тоже. И ты, – Кабанова резко повернулась к снохе.

Катерина с Варей переглянулись.

– За эти дни многое изменилось, мама, – насмешливо сказала Варя. – Я вот могу выйти из дома, а ты нет. И вообще я скоро выхожу замуж.

– Но пока ты живешь в моем доме!

– Мне здесь все опостылело, – с ненавистью сказала Варя. – Когда я, наконец, выйду отсюда с чемоданом, это будет самый счастливый день в моей жизни!

– Обед-то подавать, хозяйка? – выглянула из кухни повариха.

Только тут все почувствовали запах жареного мяса и лука. На кухне что-то аппетитно скворчало. Кабанова устало кивнула:

– Подавай.

– Я сейчас в гостиной накрою.

– Не надо. На кухне поем…

…– Принесла ее нелегкая! – в сердцах сказала Варя.

– Что делать будем? – уныло спросила Катерина.

– Стасову звони.

– Мы договорились вечером встретиться.

– Встретитесь позже.

– Как ты не понимаешь…

– Это ты не понимаешь! – оборвала невестку Варя. – У тебя одна любовь на уме! Если мать выкрутится – нам с тобой крышка. Жизни нам здесь не будет, это уж точно.

– Я могу уехать с Борисом, а ты убежать с Кудряшом. – Катерина достала из кармана телефон, собираясь звонить Борису.

Варя с грустью посмотрела на невестку. Спросила:

– А ты уверена, что мы им нужны?

– Но ведь они нас любят! – жалобно сказала Катерина.

– Это мы их любим. Но любовь, Катя, вещь такая хрупкая. Она как фарфоровая чашка, такая красивая, но если в нее постоянно лить кипяток, то может образоваться трещина. И в любой момент чашка может лопнуть, и тогда кипяток обварит тебе душу. Бывает, что это смертельно.

– Но неужели Тиша не даст мне развод?

– Он-то даст, – вздохнула Варя. – Вопрос, что ты делать будешь со своей свободой?

…Глаша вернулась к вечеру. Увидев хозяйку, разрыдалась.

– Мария Игнатьевна… как же я рада-то, господи!

– Где ты была? – сурово спросила Кабанова.

– Да к родителям ездила. Деньги у меня там.

– Деньги?

– Вы ведь мне много платили. Комнатку выделили, питанием обеспечивали. Вот я и откладывала на черный день. Банкам-то я не верю, ну их. В чулке, оно надежнее. Да в долларах, как вы меня учили.

– Уехать решила? – усмехнулась Кабанова. – И куда? Неужели в Москву?

– Чего я там забыла? Я подумала: может, на адвоката надо?

– Ты хотела предложить мне деньги?!

– Уж не побрезгуйте, – хлюпнула носом Глаша. – Если надо пойти куда, вы скажите. И в Москву я готова съездить. Если надо. Похлопотать.

– Да-а… Родная дочь продала, а ведь мы их рожаем, чтобы было кому в старости стакан воды подать. А бывает, что чужие руки роднее и надежнее, чем руки твоих детей. Где я сделала ошибку? – горько спросила Кабанова. – Ведь я и к тебе была строга. Поблажек не делала, работать заставляла. Вопрос в благодарности. Чем меньше у человека есть, тем он отзывчивее к чужим бедам. Малым делиться проще, чем большим. Хотя, казалось бы, должно быть наоборот. У Вари с детства было все самое лучшее. А ей все мало.

– Она, Варька-то, врет вам, – хлюпнула носом Глаша. – Никогда она с Борисом не встречалась. Вместе они через калитку-то выходят.

– Что ты такое говоришь?!

– Сноха ваша загуляла. Видели их…

Мария Игнатьевна без сил опустилась на стул…

…Лев Гаврилович Кулигин шел по улице, размахивая авоськой. Пожалуй, допотопная авоська эта осталась в Калинове у него одного. Но Кулигин был неприхотлив в быту и вещи покупал крайне редко. Авоська служила ему еще с тех советских времен, когда в ней так сподручно было носить с колхозного рынка арбузы. Арбузы Кулигин любил и к авоське поэтому испытывал самые нежные чувства. Лев Гаврилович не носил в ней ничего такого, чего ему надо было бы стыдиться. Продукты покупал самые простые: хлеб, молоко, недорогую вареную колбасу. Иногда мог побаловать себя шоколадными конфетами и даже баночкой красной икры к празднику. Но и икру он нес гордо, никого не стесняясь, потому что честно на нее заработал.

Но сегодня Кулигин шел в самый дорогой в городе магазин не за икрой. Дежурившие у дома ученики сообщили Льву Гавриловичу, что интересующая его особа недавно проехала в маркет. Разумеется, в самый дорогой.

Лев Гаврилович подождал, пока она выйдет из магазина. Все это время он стоял у машины и разговаривал с Сашей, водителем.

– Так нам с чего начинать-то, Лев Гаврилович? – допытывался Саша.

– Пусть дочка твоя сначала читать-писать научится, – улыбнулся Кулигин. – Мала она еще для моей математики.

– Так чем раньше, тем лучше! Я хочу, чтобы она в институте выучилась да работу себе чистую нашла. Не как я всю жизнь, в шестерках. Платят мне, конечно, хорошо…

– Погоди, – Кулигин тронул его за руку. И другой рукой приподнял шляпу: – Здравствуйте, Софья Павловна!

– Лев Гаврилович! – обрадовалась мэрша. – Как хорошо, что я вас встретила! Давно хотела с вами поговорить. О Верочке моей. Ей ведь в следующем году в университет поступать.

– Я буду с ней заниматься дополнительно. Но на общих основаниях, вы уж меня извините. Способности у Веры есть, но я бы посоветовал ей не замахиваться на технический вуз. Не потянет.

– Да зачем нам технический! – всплеснула руками мэрша. – Господи, что же мы стоим? Может, кофейку где-нибудь попьем?

Кулигин облегченно вздохнул. Он, собственно, на это и рассчитывал. Конечно, жена про своего мужа плохого не скажет. И всегда подтвердит его алиби. Но Кулигину уже удалось собрать достаточно информации. И поговорив с мэршей, он смог бы с уверенностью сказать, во сколько той роковой ночью Степан Дикой вернулся домой и мог ли он стрелять в опасного для него человека?

А в том, что его расследование представляет для мэра опасность, Кулигин уже не сомневался.

День восьмой

Спала Катерина плохо. С Борисом этой ночью ей встретиться не удалось. Свекровь смотрела на нее так, что у Катерины леденели руки и сердце почти останавливалось. Пару раз она порывалась уйти из дома, хлопнув дверью. Все равно они с Тихоном скоро разведутся.

«Поживу какое-то время у мамы, – думала Катерина. – А потом мы с Борисом уедем». Останавливало ее только то, что Борис на звонки не отвечал. Они поговорили всего один раз, когда Катерина сказала своему любовнику по телефону, что свекровь отпустили под подписку о невыезде и свидание придется перенести на более позднее время или вообще отменить. С тех пор Борис трубку не брал. А Катерина боялась ему названивать, ей все время казалось, что ее подслушивают.

Да еще погода менялась. Небо оставалось безоблачным, но задул пронзительный северо-западный ветер, и уже стало понятно, что он принесет в Калинов ненастье. Катерина была крайне чувствительна к переменам погоды, это у нее было с детства, после той роковой грозы. Катерина вдруг почувствовала сосущую под ложечкой тоску. Словно бы в самой сердцевине, там, где соединяются ребра, открылась рана и в нее медленно ввинчивался ржавый гвоздь.

«Что это со мной? – мучилась она. – Что происходит?»

Варя тоже была дома. Не выходила она и ночью. Сказала за завтраком, что устала и крепко спала. Мария Игнатьевна в это не поверила, ей казалось, что дочь опять что-то задумала и надо быть настороже. Варя и за завтраком не расставалась со смартфоном, предпочитая смотреть в него, а не матери в глаза.

В доме было тихо, но это напоминало затишье перед бурей. Катерина, нервы у которой были на пределе, решила все рассказать свекрови, всю правду. О том, что они с Борисом любовники. А потом собрать вещи и – к маме. Или к Борису, если он готов уехать из Калинова немедленно.

Но около полудня ей позвонил директор школы, где Катерина работала. Этого звонка она не ждала, в пятницу они с директором обо все договорились, он подписал заявление на отпуск. Сегодня было воскресенье, школа закрыта. Неужели дело такое срочное, что не может подождать до завтра? Никто не ходит на работу в воскресенье. Видимо, случилось что-то чрезвычайное. Катерина едва узнала голос своего начальника.

– Я жду вас у себя в кабинете, Катерина Сергеевна, – услышала она ледяное.

А ведь директор всегда был с ней ласков, называл умницей и «украшением нашего славного женского коллектива». Выписывал премии, ставил в пример. Баловал, в общем. И вдруг – убийственный тон, словно она провинилась. Причем сделала что-то ужасное, непристойное. Именно таким тоном директор отчитывал застуканных с сигаретой у школьного крыльца старшеклассников. И то в нем было больше снисходительности, чем сейчас.

Расстроенная, интуитивно чувствуя беду, Катерина спустилась вниз, в просторный холл.

– Куда собралась? – холодно спросила свекровь. Она словно караулила Катерину и вчера, и сегодня утром.

– Меня в школу вызвали. Можете позвонить директору и проверить.

– Что ж, иди, – свекровь посторонилась и смерила ее презрительным взглядом. – Я посмотрю, как ты по улицам пойдешь. Хватит ли у тебя совести.

– Это вы о чем? – похолодела Катерина.

Кабанова молча повернулась к ней спиной.

…В школе никого не было. Закончились экзамены, отгремел выпускной. Бывшие ученики еще забегали за какими-то справками, но в июле их поток уже иссяк. А сегодня, в воскресенье, даже сторож куда-то исчез. Неужели директор пришел сюда ради нее одной? Катерина с бьющимся сердцем шла по пустому школьному коридору. Казалось, его удары эхо разносит по всем этажам.

Раньше Катерине здесь все было родное, она любила свою работу, здесь отдыхала от постоянных упреков свекрови и тихого пьянства мужа. Но сегодня что-то изменилось, Катерина поняла это по тону директора.

– Можно? – она открыла дверь в кабинет, куда всегда заходила с улыбкой. Потому что встречали ее тепло.

– Проходи, садись, – директор упорно не смотрел ей в глаза.

Она робко присела на краешек стула.

– Принесла?

– Что? – оторопела она.

– Как что? – он, похоже, удивился. – Заявление об увольнении.

– Но я пока не собираюсь увольняться!

– Что-о?!

Он вскочил. Лицо налилось краской.

– Неужели после всего э-э-э… этого ты собиралась как ни в чем не бывало ходить на работу?! К детям! Вот уж не думал, что в тебе столько наглости! Ведь ты замужняя женщина, – принялся стыдить ее директор. – Свекровь у тебя – уважаемый человек. Ты же их всех опозорила! Ты школу нашу опозорила! Я не знаю, как теперь в глаза буду людям смотреть! Мне стыдно. А она сидит, как будто ничего не случилось, и собирается и дальше развращать несовершеннолетних детей! Я был уверен, что тебя и в городе-то уже нет! В Москву укатила, по новому месту работы, – ехидно сказал он. – Там таких ждут, небось, уже и приглашение пришло. Персональное. Уж от кого, а от тебя не ожидал. Ты всегда казалась мне девушкой порядочной, – он брезгливо поморщился. – Не представляю, что я буду делать, когда моя жена узнает? Она сейчас на даче, там Интернета нет и связь плохая. Небось, донесут. Мне с утра позвонили, велели приехать. Хорошо, что супругу с собой не взял. Подумаю, как ей об этом сказать… Хотя о чем это я? Найдутся «добрые люди», донесут, кто у меня столько лет секретаршей работал.

– Да что я такого сделала?!

Он вдруг без сил опустился на стул. Катерина увидела, как по дрожащим щекам директора обильно течет пот. И вдруг поняла: он испугался. Директор школы страшно напуган, потому и кричит. Похоже, что недавно на него самого накричали. А кого может бояться директор школы? РОНО или больших чиновников из Министерства образования. Но сегодня воскресенье!

Катерина все еще ничего не понимала. В городе узнали, что она встречается с Борисом? Это самое худшее из того, что могло случиться. Но мало ли семейных пар в Калинове разводится? Так за это не ругают.

– Я не могу обсуждать такие вещи вслух, – сдавленно сказал директор. – Это неэтично. Да и язык не повернется. Какая мерзость, – поморщился он. – Мне даже сайты такие открывать нельзя. Ты ведь меня подставила.

– Какие сайты?

Зазвонил его мобильник. Директор судорожно схватил трубку.

– Да. У меня. Какие могут быть разговоры? Конечно, уволим… В понедельник ее уже здесь не будет… Задним числом? Но как это можно, если ее заявление… Хорошо… – Он нервно вытер пот. – А что я, к каждому сотруднику в душу влезу? Да написал я уже объяснительную! Делайте что хотите!

И он полез в карман за нитроглицерином, взглядом показав Катерине: уходи. Она встала, не чувствуя ног. Ее трясло.

И опять пустой коридор, где звонко стучало ее сердце. Эхо разносилось по всем этажам. Ей было страшно, потому что она ничегошеньки не понимала. Какие такие сайты, куда нельзя заглядывать директору школы? Почему вдруг летом активизировалось РОНО? Или даже Минобразования?

У выхода Катерина наткнулась на уборщицу. Странно, что она вышла на работу в воскресенье. Наверное, у нее ключи от школы, ведь сторож куда-то запропастился.

– Здравствуйте, Лидия Васильевна! – улыбнулась женщине Катерина.

Уборщица, не отвечая, сердито стала тереть грязной тряпкой не менее грязный пол, похоже, для виду.

– Шлюха, – услышала Катерина в спину.

Краска бросилась в лицо. Они узнали! Катерине захотелось спрятаться. Казалось, все, кто встречается сегодня ей на пути, смотрят как-то по-особенному. Словно она голая стоит у позорного столба.

А идти ей придется минут десять. Ведь она живет в самом центре. У железнодорожного и автовокзала. Здесь всегда много людей. Да еще сегодня, как назло, воскресенье. Рынок закрывается, но на улицах хватает калиновцев, которые идут оттуда с покупками. Катерина шла, нервно одергивая платье. Казалось, что оно не закрывает ни рук, ни ног, ни груди. Платье вдруг стало прозрачным, и все без стеснения рассматривают то, что под ним. Катеринино тело. Потому и глумливые взгляды. Один парень так и сказал:

– А грудь у нее ничего.

– Соски слишком бледные, – авторитетно прокомментировал его приятель, прыщавый юнец с бутылкой пива в руке.

– Зато у левого родинка. Причем черная.

– Мамка сказала, что это знак ведьмы.

Катерина инстинктивно схватилась за левую грудь. Как они узнали?! Это была ее тайна, и поначалу Катерина мучилась: что про родинку скажет Борис, когда они будут купаться при свете дня, а потом заниматься любовью? Черная родинка на белом, как снег, теле. Но Борис не сказал, что она, Катерина, ведьма. С жаром принялся целовать эту большую черную родинку, словно бы открыл в Катерине что-то новое.

«Откуда они узнали?! Что с моим платьем?!»

Она не помнила, как дошла до дома. Запоздало подумала: «Надо было вызвать такси». Но потом поняла, что таксист тоже может знать. Про родинку. Не понимала только: откуда?

Когда она вошла, то увидела Глашу. Горничная смотрела на Катерину так, будто видела перед собой не молодую красивую женщину, а огромного паука. С брезгливостью и опаской.

– Глаша, что случилось? – упавшим голосом спросила Катерина. – Что это с вами со всеми? Кто-нибудь может мне сказать, что я такого сделала ужасного?

Глаша всплеснула руками:

– Вот уж: совести ни в одном глазу! Хоть бы мать родную пожалела! Ей ведь теперь позор до конца жизни! Я уж не говорю о Марье Игнатьевне! Ей-то каково? С утра таблетки пьет. Я уж «скорую» хотела вызывать.

– Зачем? – тупо спросила Катерина.

– Плохо ей. Что ж она, каменная? Видать, только ты одна бесстыжая.

– Да что, наконец, случилось?!

Со второго этажа, шатаясь, спустилась свекровь. Тихо сказала Катерине:

– Зайди.

Если бы она заорала, было бы легче. Но свекровь и в самом деле выглядела плохо. Вслед за ней Катерина вошла в кабинет. На столе лежал открытый ноутбук. Марии Игнатьевне удобно было на нем работать. Но сейчас она, похоже, не работала. Просто сидела и тупо смотрела в экран. Словно не веря тому, что там видит.

– Вот уж не знала, что ты так меня ненавидишь, – горько сказала Кабанова. – Что сына моего не любишь, догадывалась. Но ославить нас на весь город… Зачем? Можно ведь было как-то по-другому.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – дрожащим голосом сказала Катерина. – Почему на меня все так смотрят? Почему обсуждают мою… – она запнулась. – Мою грудь.

– Ты не понимаешь? – удивилась Мария Игнатьевна. – А что ты думала: выложишь эти фотографии в Инстаграме и никто в Калинове не узнает? Ты совсем дурочка или прикидываешь? Как только ты на работу ушла – мне ссылку скинули.

– Какие фотографии?

Кабанова молча, развернула к ней ноут. Катерина жадно посмотрела на экран, и у нее потемнело в глазах.

«И это увидели ВСЕ?»

Молодая женщина на фотографиях была нереально красива. Белоснежная кожа вся в жемчужных капельках воды, глаза огромные, зеленые. Но женщина была в купальнике. Мало того, на одной из фотографий она была без верхней его части, топлес. И та самая родинка смотрела прямо в объектив. Катерина сразу же узнала эту родинку. Хотя себя она узнавать отказывалась.

«Это не я. Она просто на меня похожа. Это не…»

Она вздрогнула. Она узнала эти фотографии!

Борис!

Зачем он это сделал?!!!

– Это выложила не я, – сказала она хрипло.

– Не ты зарегистрировалась в Инстаграме и выложила там эти фото? Кaty_cab – это не ты? Тогда кто? Кто и где мог сфотографировать тебя в таком виде без твоего согласия?

Катерина подавленно молчала.

– Ты хотя бы понимаешь, что это значит? Сегодня же об этом узнает весь Калинов! Если ссылку скинули мне, значит, ее скинули и всем, кто есть в моей записной книжке.

Она почувствовала в груди могильный холод. Слов не было.

– Почему ты это позволила! Ты же пьяная на этих фотографиях! Я никогда не видела у тебя такое выражение лица!

– Я… – она с усилием проглотила комок, застрявший в горле, – шампанское…

– Какой позор! Выставить напоказ свою голую грудь! Замужняя женщина! На – почитай комментарии! – Мария Игнатьевна придвинула к ней ноут.

– Не хочу! – вздрогнула Катерина.

– А ты думала, что все промолчат? А может, ты в проститутки решила податься? Как это я сразу не подумала. Продать себя решила подороже. Что же ты хорошей девочкой прикидывалась до сих пор?

– Но это не я! Мария Игнатьевна, я клянусь! – взмолилась Катерина.

И впервые свекровь ее не одернула: называй меня мамой.

– Но если не ты это сделала, то кто? Твой любовник?

– Не знаю я!

У Катерины еще была надежда: эти фотографии выложил не Борис. У него могли украсть мобильник, Стасов мог его потерять. Это роковая случайность. Но все еще можно исправить.

– Не ты, говоришь? – в голосе свекрови было сомнение. – А разница есть? Конечно, все это можно выяснить. Кто зарегистрировал аккаунт, где он взял эти фото. Это не так уж и сложно. Даже уголовное дело можно завести. Можно через суд заставить это удалить. Или даже договориться, чтобы тот, кто это сделал, убрал фотографии без всякого суда. За деньги, или пригрозить. Но ты ведь понимаешь: то, что появилось в инете, уже по нему расползлось. Отлайкали, перепостили. Ты хоть понимаешь, что это навсегда?

– Да, – у нее внезапно пропал голос.

Это навсегда. Каждый, кто зайдет в инет, мужчина или женщина, пожилой человек или сопливый юнец, да даже ребенок, ученик ее школы, вышедший из-под родительского контроля. За всеми ведь не уследишь. Каждый, кто захочет, увидит Катерину Кабанову с голой грудью. И прокомментирует это, если захочет. Свекровь словно услышала ее мысли:

– Ты перед всем Калиновом появилась голая, как какая-нибудь…

Мария Игнатьевна не договорила. И так все было понятно.

– Что же мне делать? – жалобно спросила она.

– Ты не за мной замужем, – сухо сказала свекровь. – Не то ты бы уже отсюда вылетела. Приедет Тихон – и ты с ним объяснишься. Извинишься перед ним и передо мной. А пока я тебе советую не выходить из дома. Сиди, любуйся, – она кивнула на открытый ноутбук. – Комментарии читай. Ты, похоже, имеешь успех, – ехидно улыбнулась Мария Игнатьевна.

Катерина, ссутулившись, вышла из кабинета. Перед глазами все еще стоял этот ужас: куча лайков, четыреста с лишним комментариев, большинство – сальные. Услышав ее шаги, из своей комнаты выглянула Варя:

– Не кисни: фотки классные.

– И ты знаешь? – горько спросила она.

– Ты в топе. Глядишь, и звездой станешь. На телевидение позовут.

Катерина как представила себе всю эту грязь… Рейтинговые ток-шоу, где обсуждали скандальные истории, Катерина не смотрела никогда. Для нее появиться там было бы позором. Может, желающие в этом участвовать есть, и их немало, но для этого надо потерять всякий стыд, и как потом с такой репутацией жить? Щеки у Катерины запылали.

Теперь и там, где было сердце, невыносимо жгло. Катерина готова была немедленно уйти из этого дома. Но понимала, что свекровь права: надо дождаться мужа. Честно все ему рассказать и попросить прощения. Она тоже не хотела, чтобы все это было так.

Поднявшись к себе в комнату, Катерина позвонила маме. Вот кто пожалеет и простит. По ее голосу Катерина сразу поняла: не знает еще.

– Как ты, дочка? Давно не заезжала. Я по тебе соскучилась.

Что ж, мама не слишком продвинутый пользователь, и телефон у нее кнопочный. Да еще и живет на отшибе. С соседями почти не общается.

«Я сама ей все скажу. Завтра, – решила Катерина. – Вся моя жизнь завтра изменится. Мне теперь остается либо уехать отсюда, либо утопиться. Потому что и дальше жить после такого позора в Калинове я не смогу. И без Бориса теперь не смогу. Должен же он мне, наконец, ответить!»

– Я и не думала, что у тебя такая красивая жена, – насмешливо сказала Лена. – Ей бы волосы в порядок привести да губки подколоть – могла бы в «Плейбое» сниматься. Глаза прямо незабываемые. Зеленые, что редкость.

– Откуда ты знаешь, какого цвета глаза у моей жены? – очнулся Тихон.

Вот уже несколько дней, как он был в запое. Проснувшись, тянулся к бутылке пива, потом постепенно добавлял, и к вечеру все уже было в тумане. Ночи Тихон не помнил вообще. Он знал, что мать посадили под арест, но втайне радовался этому. Значит, домой можно не торопиться. С ней адвокаты, да еще и мэр, ее покровитель. Тихон им все равно ничем помочь не может. Но вчера мать весь день ему пыталась дозвониться. Тихон понимал, что пора бы поговорить с родительницей. А не то она пришлет за ним кого-нибудь. Все равно придется вернуться в Калинов.

– Вы с Катериной никогда не встречались, – Тихон зевнул. – Вот если бы ты ее увидела…

– Да ее теперь все увидели. Причем во всей красе. Смело! Особенно для вашего провинциального Калинова. На смотри, – и Лена сунула ему под нос айфон.

Тихон глянул на дисплей и почти протрезвел. И это его жена?! Училка и зануда?!

– Откуда у тебя это? – хрипло спросил он.

– Это выложено в Инстаграм.

– Врешь! – Тихон резко сел.

– Да и тебе наверняка уже ссылку скинули.

Кабанов обернулся в поисках мобильного телефона.

– Бля… – выругался он, открыв Инстаграм. – И что теперь делать?

– А чего ты так напрягся? – улыбнулась Лена. – Фотки классные. Да любая актриса может только мечтать о такой фигуре и таком внимании. Посмотри, сколько просмотров и сколько комментов! Твоя жена стала звездой Инстаграм!

– Но что мама на это скажет? – жалобно спросил Тихон.

– Мамочка тебе, небось, обзвонилась. Учитывая ее консерватизм, она сейчас рвет и мечет. Требует расправы, причем публичной. Линчевать сноху! Побить ее камнями! Слава богу, мы живем в цивилизованной стране.

– Не смешно, – Тихон вскочил и попытался натянуть джинсы. – Да, моя мать старомодна. И Катерина, как-никак, работает в школе.

– С работы ее выпрут, – уверенно сказала Лена. – Она на этих фотках пьяненькая, это видно. Да еще и почти голая. Но у тебя ведь денег много. Проживете.

– Мать меня заставит развестись, – пробормотал Тихон. Он все еще никак не мог надеть джинсы.

– Ты куда это собрался?

– Как куда? Домой!

– Тиша, не дури. Ты в таком состоянии не то что за руль не можешь сесть, вряд ли получится ходить прямо. Тебе нужен нарколог.

– Еще чего!

Но Тихон уже понял, что она права. Со спущенными штанами он повалился на кровать. Руки у него дрожали.

– Я вызову на дом бригаду, – Лена потянулась к телефону. – Есть у меня заветный номер. Прокапают тебя и к завтрашнему утру приведут в порядок. Полежишь, протрезвеешь, подумаешь.

– О чем?

– О своей дальнейшей жизни, дурачок.

– Мама все придумает.

– Да мужик ты или нет? – не выдержала Лена. – С такой внешностью твоя жена вполне может стать королевой порно. Неплохо заживете.

– А как же мама?

– Да-а-а… Тяжелый случай. Раньше я считала, что слюнтяй – это мой брат. Типичный продукт эпохи. Апофеоз эволюции: мужчина, который не способен ни на что, кроме как давить на панель своего айфона. Особь без мозгов и без чувств, с одними только пальцами. Человек вернулся к своему предку, обезьяне. Но ты меня поразил. – Тихон вяло удивился. Кто бы это говорил! Сама не расстается с айфоном! Ни готовить не умеет, ни хозяйство вести, только развлекаться. А от мужика хочет, чтобы он мамонтов валил! – Тебе сколько лет, малыш? – продолжала глумиться Лена.

– Двадцать девять.

– А ты все еще мамочку слушаешь. Вон она, кстати, звонит, – Лена кивнула на вибрирующий мобильник Кабанова. – Давай, скажи ей, что приедешь завтра. А я пока нарколога вызову. Или не отвечай на звонок. Пошли ее.

Тихон немного поколебался, но потом струсил и дрожащей рукой взял мобильный телефон:

– Да, мама…

…– Зачем ты это сделал?!

– У меня не было другого выхода.

– Но ведь ты мне обещал!

– Обстоятельства меня заставили.

Кудряш был спокоен. Все складывалось не так уж плохо. Борис – молодчик. Все сделал, как надо. Зачарованную калиновскую красавицу давно уже стоило проучить. Уж больно нос задирала. Кудряш привык относиться к женщинам как к товару. Заплатил – получи. Вот и Катька теперь узнает свою цену. Будут торговать после таких-то фоток в Инстаграм. Она больше не королева, а такая же продажная девка, как и все.

– Я не понимаю: как тебе может помочь развод Катерины? – уныло спросил Борис.

Совесть его все-таки мучила. То, что он сделал, было подло. Скинул интимные фотографии своей любовницы Кудряшу, стараясь не думать о том, что он с ними сделает. Катерина весь день звонила, но Борис не знал, что ей сказать, и не отвечал.

– Какую выгоду ты извлечешь из того, что все ее увидели в таком виде? – Борис показал Кудряшу свой айфон.

– Классные фотки, – сально улыбнулся Кудряш. – Под платьем всего не разглядишь, а разве можно прятать такую красоту? Ты не только меня порадовал, малыш. Ты всех мужиков осчастливил.

– Ради бога, перестань, – поморщился Борис. – Я тебя, убей, не понимаю. Ты так счастлив, будто уже победил на выборах!

– Не понимаешь? Кабанову все-таки выпустили. Под подписку о невыезде. Многоуважаемая Мария Игнатьевна готовится дать бой. Вот чтобы ее мысли переключились на другое, и место главного врага занимал теперь не я… Весь Калинов теперь обсуждает семейную жизнь ее сына. Такое ощущение, что мы ткнули зажженной палкой в осиное гнездо. Гудит так, что аж здесь слышно.

Они сидели на веранде модного кафе, в самом центре города. Солнце клонилось к закату. Сегодня он был какой-то особенный, кроваво-красный, а солнце пылало, будто горящее сердце в похожих на растерзанную грудь облаках.

Сидящие за столиками калиновцы бурно что-то обсуждали, показывая друг другу мобильники. Борис догадывался, кто именно стал причиной пересудов.

– Что теперь с ней будет? – спросил он у Кудряша.

– Не бойся, не пропадет. Все ее при ней останется.

– Не себя ли хочешь предложить в качестве покровителя?

– На кой она мне? В Москву уедет. Там таких любят.

– Каких таких?

– Женщин легкого поведения. А может, ты на ней женишься? Загладишь, так сказать, вину?

– С ума сошел? Я не готов пожертвовать своей репутацией. Моя жизнь только начинается.

– И жена-шлюха тебе ни к чему. Понятно. Что ж, свое дело ты сделал, и я в долгу не останусь. Сделаю тебя компаньоном. Дождемся осени.

– Осени? – удивился Борис. – Но ты мне обещал!

– Обещание свое я выполню, – твердо сказал Кудряш.

– Я на какое-то время уеду из города, – помявшись, сказал Борис. – За границу. Дай мне денег.

– Сколько?

– Тысяч десять. На первое время хватит.

– Долларов?

– Евро.

– Ого! У тебя и аппетиты! Не на Ибицу ли собрался?

– Куда-нибудь.

– А бабка Анфиса что, отказалась спонсировать?

– Мы с ней еще не говорили. Но думаю, она не одобрит мой роман с замужней женщиной. Дядя просто жмот. Мне нужны деньги, Иван.

– Хорошо. Я заплачу.

– Что значит, заплачу?!

– Ты сделал работу, а я – твой работодатель. Стоишь ты дорого, но ведь и товар штучный.

– Издеваешься, да?

– Жизни тебя учу. Ты еще не вполне созрел. Вижу – мучаешься. Оставь ты эти сопли. Девка сама напросилась.

– Она не девка, – Борис тоскливо посмотрел на тарелку, где лежал недоеденный стейк. Аппетита не было. – И ты знаешь, что должен мне денег. Я ведь мог и по-другому поступить, – с намеком сказал он.

– Я помню. Но что сделано, то сделано, так ведь?

– Иван, я ведь поверил твоему слову! – возмутился Стасов.

Опять зазвонил его телефон.

– Что же ты? – требовательно спросил Кудряш.

– Это она, – тоскливо сказал Борис.

– Догадываюсь, что она. А ты трус, парень, – с любопытство посмотрел на него Кудряш. – Неужели так и смоешься без последнего «прости»? Сбежишь тайком, под покровом ночи.

Борис затравленно посмотрел на своего мучителя и нехотя взял мобильник.

– Наконец-то! – услышал Кудряш голос Катерины. – Боря, когда мы увидимся?

– Сегодня, – машинально ответил Стасов.

– Вечером?

– Да. Вечером.

– Тихон только завтра приезжает. Я выйду к тебе, когда все уснут.

– Хорошо.

– Тогда до встречи?

– Да.

– Я люблю тебя!

Борис торопливо дал отбой.

– Молодец, – похвалил его Кудряш. – Смелый поступок.

– Ты прав: я должен с ней попрощаться.

– Ты хотел сказать, попользоваться напоследок, любовничек.

– Господи, сколько же в тебе цинизма!

– Не меньше, чем в тебе. Ты по уши вымарался в грязи, малыш. Езжай на море, отмывайся. Уверен: тебя ждет блестящее будущее. И меня, кстати, тоже. – Кудряш довольно улыбнулся и подозвал официанта: – Чек.

День девятый

Она едва дождалась темноты. Время, казалось, слиплось, часы, минуты, секунды – все сделалось однородной массой неопределенного цвета, которая облепила Катерину со всех сторон и лишила ее возможности двигаться. Она просто лежала навзничь на кровати и ждала: когда же стемнеет? И только ночь могла ее освободить. Когда этот невыносимый день наконец-то закончится, из него, словно птенец из яйца, вылупится другой, яркий, крикливый, радующийся каждому пустяку лишь потому, что это – впервые. Солнечному лучу, распустившемуся цветку, сочному персику на тарелке…

«Если свекровь меня не пустит – соберу свои вещи и уйду, – решила Катерина. – Сегодня, завтра, какая разница? Все равно это решено: или я уеду с Борисом, или…»

Думать об этом было страшно. Ведь она любила, и эта любовь, как факел, освещала темный, мрачный тоннель, в который превратилась ее жизнь. Со всех сторон, казалось, давили стены. Выйти на улицу, глотнуть свежего воздуха было невозможно. Там – сальные ухмылки мужчин, любопытные липкие взгляды подростков, ненавидящие женщин, потому что их мужчины обсуждают броскую красоту Катерины, проклятья старух, прячущих свое уродство под бесформенной одеждой.

Дома сидеть тоже было невыносимо. Катерина пыталась читать, но не понимала ни слова. А потом сообразила, что у нее в руках «Мадам Бовари», и пришла в отчаяние.

Вот чем все заканчивается! Смертью…

Но ведь Борис не такой. Он вовсе не прячется от нее, нет. Он просто занят. Катерина все искала ему оправдания. И ждала ночи.

Из дома она вышла беспрепятственно. Казалось, и Мария Игнатьевна поняла: развод ее сына неизбежен. И если бы ее сноха вдруг исчезла, внезапно, ночью, Кабанову бы это устроило. Когда-то так же исчез ее муж, и жизнь вскоре наладилась. Правда, это было днем и при других обстоятельствах, но Мария Игнатьевна однажды уже через это прошла. Поговорят и забудут. Главное, чтобы виновник или виновница ее несчастья исчезли без следа.

Выйдя из калитки, Катерина буквально рухнула в объятья Бориса:

– Наконец-то!

И принялась жадно его целовать. Он отвечал, но Катерина быстро поняла: что-то не то. Он словно чужой. Словно замороженный. А ведь на улице жара.

– Боря, я с утра живу, словно в аду! Что ты сделал с моими фотографиями?!

– Садись в машину, – сдавленно сказал Борис.

– Куда мы поедем?

– Не знаю. Куда хочешь.

– Тогда поедем на наш пляж.

Он молча завел машину.

– Я понимаю, что ты злишься, – Борис смотрел прямо перед собой, на дорогу.

– Злишься?! Да я места себе не нахожу! Как мне жить дальше?

– А что такого случилось? – вяло улыбнулся Стасов. – Не ты первая, не ты последняя.

– Так это ты сделал?!

– Нет, конечно.

– У тебя украли мобильник? – с надеждой спросила Катерина. – Ах да… Я же тебе звонила…

– Это все моя сестра…

– Сестра?!

– Ты ведь знаешь, что у меня есть сестра.

– Но при чем здесь она?

– Я нечаянно скинул фотки ей.

– Нечаянно?!

– Так получилось, – без энтузиазма врал Борис. – Я же не знал, что она их выложит в Инстаграм.

– Ведь это к ней поехал Тихон, – упавшим голосом сказала Катерина. – Там какая-то история с квартирой…

– Это была женская месть, – обрадовался подсказке Стасов. – Я же не знаю ваших кабановских дел.

– Значит, это вышло нечаянно?

– Поверь: я этого не хотел, – выдохнул Стасов. На этот раз он говорил чистую правду. – Мне было хорошо с тобой…

– Было?!

Стасов тяжело вздохнул. Ему никогда не давались разрывы с женщинами. Не его жанр. Надо найти какие-то слова, которые подсластили бы пилюлю. Мол, так сложились обстоятельства, или: мы еще так молоды, надо подождать пару лет, отдохнуть друг от друга. Но все это были банальности, от которых во рту становилось кисло. И нужные слова выползали изо рта, как сливовое повидло из тюбика.

Он не умел быть ироничным и откровенным, как его сестра. Хотя был таким же циничным. И Борис попятился на мягких лапках:

– Я еле вырвался из дома. Дядя, похоже, узнал последним. Уже под вечер. Пойми: мне некуда ехать, – про заграницу он благоразумно умолчал. – В Москве меня никто не ждет. Твоя свекровь отобрала у нас с Леной квартиру.

– Квартиру можно снять.

– На какие деньги? Разве у тебя или у меня есть работа? Или хотя бы сбережения.

– На работу я устроюсь.

– Боюсь, ты мало знаешь о жизни в Москве, – вздохнул Борис. – Сейчас лето. Ни квартиру, ни работу найти практически невозможно. Жизнь замерла. Давай немного подождем, – вкрадчиво сказал он.

– Сколько?

– Хотя бы до осени.

– Но я не могу здесь остаться!

– Неужели тебе не к кому уехать? У тебя же есть родственники.

– Только мама. Я выросла без отца.

– Тогда езжай к маме.

– Хорошо. Но мы будем видеться?

«Ага. Сейчас». Борис уже понял, что Кудряш кругом прав. И надо держаться за него, а не цепляться за химеру под названием «любовь». Это был секс, и ничего больше. Но разве можно ей об этом сказать? Ведь она не от мира сего. Жена с таким характером все равно что камень на шее. «Как-нибудь проживем, главное, что мы любим друг друга». А как прожить, должен будет думать он.

От того, что его хотят нагрузить ответственностью, Борис был в ужасе. Стать главой семьи?! Сначала жена, потом дети… И конец красивой жизни. Квартирка в ипотеку, садик поближе к дому, выходные в мегамолле, с тележкой, забитой покупками…

Борис словно увидел себя, располневшего, ведь денег на фитнес хватать не будет, с поредевшими волосами и потускневшим лицом, в джинсах, купленных на распродаже, и растянутой толстовке. В тележке сидит двухлетний ребенок, другой, постарше, цепляется за толстовку, а жена, в таком же растянутом свитере и дешевых джинсах, роется в сумочке, чтобы достать купоны на скидку. Борис вздрогнул и в ужасе покосился на сидящую рядом женщину. Теперь она не казалась ему такой уж красивой.

Слава богу, Катерина не стала настаивать. Уже показался их пляж, и луна по-прежнему серебрила речную воду. Только ветер усилился, и даже сосны не защищали от его порывов. Купаться сегодня было некомфортно. Это уже была не сказка со счастливым концом, а бытовая драма, да еще и в декорациях маленького провинциального городка. Борис вдруг ощутил всю ее убогость. Начиная от чувств, палитра которых была так бедна, что между черным и белым не нашлось достаточно оттенков, чтобы расстаться без надрыва. И заканчивая убогими домами и отвратительными дорогами, на которых машина Бориса и сам он в этой машине смотрелись нелепо. Словно тропическая птица залетела в березовую рощу и попыталась там спеть. Но все не обрадовались, а удивились. А потом стали ее гнать: не ко двору пришлась.

Катерина все пыталась к нему приласкаться. Интуитивно она чувствовала, что именно влекло к ней Бориса все эти дни, и изо всех сил пыталась его удержать. Но Стасов уже понял, что то же самое может легко получить и в другом месте. Быть может, не с такой страстью, но качество жизни от этого не изменится. А качество жизни – это главное.

– Мы словно прощаемся, – пожаловалась Катерина.

«Так и есть», – Стасов через силу погладил ее по волосам:

– Не расстраивайся. Ты еще можешь помириться с мужем.

– Что ты сказал?!

Она смотрела на него с огромным удивлением. Глаза расширились так, что стали похожи на две луны. Их цвет теперь был таким же: не зеленым, а серебристо-серым, как вода в реке.

– Не ты первая, не ты последняя, – на губах опять стало кисло. Борис еле-еле выдавливал из себя эти банальности, а других слов, настоящих, у него не было. То есть они, конечно, были, но ее бы они не устроили.

– Холодно, – поежилась Катерина.

– Да, нам пора, – он встал и протянул ей руку.

– Быть может, ты поговоришь с дядей? – она еще цеплялась за соломинку.

– Хорошо, – охотно согласился Стасов.

Можно и поговорить. Точнее, пообещать, что он поговорит.

В город возвращались молча. Когда Катерина вышла из его машины, Стасов вдруг почувствовал невероятный прилив сил. Освободился! Теперь надо поскорее отсюда уехать.

– Я тебе позвоню? – с надеждой спросила Катерина.

– Конечно. Звони, пиши в WhatsApp, – он готов был пообещать ей все, что угодно, лишь бы Катерина сейчас ушла. А то начнется истерика.

И она ушла.

«Как-нибудь рассосется, – подумал Стасов, заводя мотор. – Муж у нее тряпка. Простит, куда он денется. А я уеду за границу. И постараюсь больше в этот сраный Калинов не возвращаться».

Он даже не заметил, как выругался. Ему мучительно хотелось снять ботинки и надеть кроссовки, а лучше кеды.

Тихон вернулся после обеда. К завтраку Катерина не встала, а когда она, наконец, спустилась выпить чашку кофе, свекровь, которая словно поджидала Катерину на кухне, ехидно спросила:

– Нагулялась, сучка рыжая?

Катерина вспыхнула. Мария Игнатьевна знает, что ночью ее сноха опять выходила из дома!

– Я думала, ты не вернешься, – с намеком сказала свекровь. – Да-а… Я тебя, оказывается, совсем не знала… Бесстыжая ты. И с характером. Может, и судиться с нами будешь? – с любопытством спросила она. – Сразу скажу: шансов у тебя нет. Надо было ребенка рожать.

– Мне ничего от вас не надо!

– Все так говорят.

Катерина не выдержала и с чашкой остывающего кофе ушла наверх, к себе в комнату. Когда хлопнула входная дверь, книга выпала у Катерины из рук. Вот сейчас все и решится.

«А при чем здесь Тихон? – спохватилась она. – У него нет своего мнения, ему диктует, что делать, свекровь». Внизу раздались голоса: Тихон беседовал с матерью. Вернее, она ему что-то сердито выговаривала, а он молчал. Катерина не выдержала и спустилась вниз. Ожидание ее изматывало.

Внизу стоял незнакомый худой мужчина с темным ежиком волос на голове, весь какой-то помятый, точнее сказать, полинявший. Катерина с трудом узнала мужа. Тихон поднял на нее измученный взгляд и сказал:

– Здравствуй, Катя.

– Как доехал? – равнодушно спросила она.

– Вот, полюбуйся, – пальцем показала на нее свекровь. Словно учительница на школьную доску. А ну-ка посмотри, сынок, сколько здесь грамматических ошибок! Двойка!

– Говорят, ты без меня загуляла? – без всяких эмоций спросил Тихон.

По бесцветному лицу мужа Катерина видела, как ему на это наплевать. Похоже, он думает только о том, чтобы опять напиться. Окунуться с головой в спасительный виски и оказаться в уютном коконе, куда голос матери доходит с трудом.

– Да, я решила от тебя уйти, – она тоже старалась казаться спокойной.

– Что ж… А может, передумаешь?

– Тихон, да ты что! – взвилась свекровь. – Она нас опозорила на весь город! Я выйти никуда не могу! Все показывают пальцем и смеются! Моя сноха – шлюха! Она изменила тебе с Борькой Стасовым!

– Вот как? – Тихон впервые проявил эмоции. – Забавно.

– Тебе забавно?!

Тихон затравленно посмотрел на мать:

– Ну чего мне ее, убить за это, что ли?

Катерина подошла к мужу и покорно подставила щеку:

– На, бей.

Муж опять посмотрел на мать.

– Что стоишь?! – рявкнула та. – Жену учить надо!

– Мама, но мы ведь цивилизованные люди…

– Тебе рога наставили, слизняк! Над тобой весь город потешается!

По лицу Тихона было видно, что уж кого он точно хочет ударить, так это мать. И не просто ударить, а наброситься на нее, сжать руки на ее жилистой шее и начать трясти: «Замолчи, замолчи, замолчи!»

– А я ведь тебе говорила, – не унималась Кабаниха. – Много воли жене давал. И работать разрешил, и из дома выходить, когда вздумается. Вот она, современная молодежь! Доигрались! Доватсапились! А все этот ваш Интернет! Сплошной разврат!

– Мама, перестань.

– Пусть она публично перед нами извинится!

– Мне выйти на трибуну с микрофоном в руке на городской площади? Пресс-конференцию созвать? – тихо спросила Катерина.

– А ну замолчи! Совести ни в одном глазу! Во-первых, надо удалить всю эту мерзость!

– Это не так-то просто, – вздохнул Тихон. – Сначала надо узнать, кто зарегистрировал аккаунт. Насколько я понял, Катерина этого не делала.

– Значит, любовника ее к ответу привлечь! Иди к Стасову! Поговори с ним! Заставь его все убрать! Да и поучить не мешало бы! Ты – муж!

– Я вообще-то устал с дороги, – попятился от матери Тихон. Та наступала на него, сжав кулаки.

– Ах, ты боишься?! Тогда я отцу твоему позвоню!

– Какому еще отцу? – оторопел Тихон. – Он что, жив?

Мария Игнатьевна сообразила, что сказала лишнее. Зато Катерина прекрасно все поняла.

– Значит, это правда? – спросила она. – Все те слухи, что гуляют по городу? Говорят, той ночью, когда было совершено покушение на Кулигина, вы провожали своего любовника. Нашего мэра, Дикого. А еще говорят, что это он отец Тихона. Теперь я понимаю, почему вы так со мной, Мария Игнатьевна. Вы не меня проклинаете. Себя. На себя злитесь. Что положено Юпитеру, не положено быку, так, что ли?

– Замолчи!

– Мама, это правда? – Тихон, казалось, проснулся. – Вот почему ты хотела, чтобы я с ним встречался как можно чаще! И пью я, потому что гены. Отец-то не пил. То есть твой муж. И ты молчала?!

– У меня-то, надеюсь, с отцом все в порядке? – на пороге кухни стояла Варя. – А интересная у тебя жизнь, мама, в отличие от нас. В глаза ты говоришь одно, учишь, как жить, наставляешь. А думаешь и делаешь совсем другое. Забавно получается. А судьи кто? Теперь я понимаю, почему Дикой убил моего отца. Вы от него избавились, когда совсем уж мешать стал. Значит, ты любовница нашего мэра. Супер!

– Ты что, подслушивала? – Мария Игнатьевна растерялась.

– Как я могла пропустить столько интересного? К тому же вы так кричали.

– С меня довольно. Все равно вы мне жить спокойно не дадите. Я к маме уезжаю, – Катерина повернулась к свекрови спиной.

– Погоди! Куда ты? – кинулся было за ней Тихон.

– А ну стой! – очнулась Мария Игнатьевна. – Ты мой сын или нет?! Еще не хватало за проституткой бегать! В ноги ей упади!

И Тихон замер у лестницы. В глазах у него застыла глубокая тоска, которая срочно нуждалась в том, чтобы ее растворили в остро пахнущем янтарном виски.

– Я тоже ухожу, – сказала Варя. – Этот дом проклятый. Здесь как в могиле. Оказывается, мама, ты здесь не только наши души, но и еще кое-кого похоронила. Где труп-то папин?

– Все это полная чушь! – отчеканила пришедшая в себя Кабанова. – Я никого не убивала, слышишь?

– Ну да. И в Кулигина не стреляла. Ты очень хороший человек, мама. Правильный человек. Высокоморальный. Катька права: не тебе нас судить. Что до денег, лично я имею на них право. Хотя бы в память об отце. И машину я забираю. И вообще: хватит меня строить. Тиша, ты как? С нами?

Тихон помял лицо руками и устало сказал:

– Я бы поспал. Делайте, что хотите.

– Я никого не держу! – отчеканила Мария Игнатьевна. – Без меня вы все с голоду подохнете!

– Боже, как драматично! – насмешливо сказала Варя и, подойдя к Катерине, подтолкнула ее в спину: – Идем вещи собирать.

Она уехала первой. Катерина, которой золовка не предложила место в своей машине, задержалась. Муж ушел в свой кабинет и заперся там. А потом тоже куда-то исчез, должно быть, пошел в ближайший бар.

Катерина ушла последней, с облегчением закрыв за собой дверь. В этот дом она больше не вернется. Ни за что. Лучше умереть.

Когда огромный дом опустел, Мария Игнатьевна села у окна и, положив локти на подоконник, уставилась на стремительно меняющее свой цвет небо. С севера шли тучи, словно вражеские полки в атаку. Еще издалека они выставили острые пики косого дождя, пока еще редкие, и они лишь кое-где вспарывали землю. Но за авангардом шли основные войска, вооруженные до зубов. А главное, артиллерия. И пороху у нее было предостаточно.

Катерина не стала брать такси. Теперь ей придется на всем экономить. Да и Калинов был маленьким городком, и даже до его окраин от силы пять-шесть автобусных остановок. Но автобусы ходили редко, пришлось подождать. Катерина села на лавочку и сжалась в комок. Рядом стоял чемодан. Собиралась она на скорую руку и вещей из мужнина дома взяла немного. Ей ничего не хотелось: ни есть, ни пить, ни думать о нарядах. Единственное, чего хотелось: спать. Лечь, накрыться с головой одеялом и проснуться, когда все уже будет кончено.

Что все и как именно кончено, она не хотела знать. Кончено, и все. Потому что у всего есть конец, у любой истории, даже самой счастливой. И уж тем более он есть у истории печальной.

Был понедельник, будний день, да к тому же летний. Это значило, что к вечеру городские улицы опустели. Лишь стоявшая в гордом одиночестве в ожидании рейсового автобуса грузная женщина в куцем ситцевом сарафане, чье лицо показалось Катерине знакомым, брезгливо встала, увидев ее, и отошла за остановку.

«Я теперь навсегда – изгой, – с тоской подумала Катерина. – Они мне не простят. Им почти нечем заняться, кроме сплетен. Развлечения дороги, и нет их у нас в Калинове. Собираются по двое, по трое и судачат. На лавочках у подъездов, на кухнях, кто побогаче – в кафе. Но говорят об одном и том же. Сейчас говорят обо мне. И по телевизору смотрят такие же сплетни. В инете молодежь читает тоже сплетни. Ничего умного и дельного. Такое ощущение, что все достижения технического прогресса находят свое применение только на лавочке, где лузгают семечки. Вот и инет стал такой же лавочкой. Казалось, что им до меня? До моих отношений с Борисом? Когда вокруг столько интересного. Но для чего-то большего нужны мозги, а для сплетен – только язык или, как в инете, – пальцы».

Подошел автобус. Катерина села на последнее сиденье и отвернулась к окну. Мимо проплыл Калинов: магазины с иголочки и жилые дома, вот уже не один десяток лет требующие капитального ремонта. Спутниковые антенны на крышах бараков и в окнах потертых панельных хрущоб, пирамидальные тополя, после обязательной весенней стрижки наголо обросшие тонкими, по-детски наивными волосками-ветками, которые нелепо и жалко смотрелись на сморщенных старческих шеях тополиных стволов. Заросшие травой спортивные площадки, на которых ржавели турники. И, наконец, частные дома, богатые вперемешку с бедными, непримиримые враги, и так до скончания времен.

Их дом был последний и стоял на отшибе. Соседка у Мельничихи была всего одна, и они не ладили. Тетя Клава считала Мельничиху богачкой, особенно после того, как ее дочь вышла замуж за Тихона Кабанова, и завидовала. Мстила по мелочи: «забывала» передать извещение, оставленное для соседки почтальоном, поставила нужник со стороны Мельничихи да выливала туда же помои. Но в лицо улыбалась и говорила:

– Какая же у тебя дочка красавица! Дай бог ей здоровья!

А в спину шипела:

– Бесплодная твоя Катька. Это ей в наказание.

В наказание за то, что живет богато, лучше многих.

Все это Катерина знала, но внимания старалась не обращать. От автобусной остановки Катерина шла к маминому дому минут десять. Чемодан был тяжелый, но зато, слава богу, улица к вечеру опустела. У калитки Катерина поняла: что-то не то. В мамином доме было удивительно тихо. Хотя дверь открыта. Значит, в доме кто-то есть. Вечером мама обычно копалась на участке, воспользовавшись тем, что спала жара, и накидывала на дверные петли замок. Сейчас замка не было.

– Мама, ты где?! – крикнула Катерина.

Она оставила чемодан на крыльце и с бьющимся сердцем вошла в дом. Мать сидела в передней, бессмысленно глядя в одну точку. Словно застыла. Рот исказила судорожная гримаса.

– Мама, – позвала Катерина. – Что с тобой?

Она уже обо всем догадалась. Мать и раньше была с чудинкой. Недаром Мельничиху называли ведьмой. Она умела уходить в себя, не слыша и не видя ничего, кроме одних только ей ведомых знаков, по которым определяла будущее. Похоже, что на этот раз мать также ушла в себя и заблудилась. Или просто не хотела возвращаться в реальность.

«Ей сказали», – подумала Катерина и кинулась к столу. Мамин телефон был отключен. Неужели ей позвонили? Мать, хоть и была еще не старой женщиной, ровесницей той же Кабанихи, социальные сети не жаловала и никогда в них не зависала. Вообще с инетом у Мельничихи отношения были сложные, и телефон допотопный, кнопочный. Но ей могли позвонить и рассказать о том, что натворила ее дочь.

– Мама! – Катерина попыталась ее растормошить. – Скажи мне хоть что-нибудь! Где у тебя болит? Кто тебе звонил? Или, может, приходил кто-нибудь? Почему ты молчишь, мама?!

Но мать не отвечала и не выходила из ступора. Глаза ее по-прежнему бессмысленно смотрели в одну точку. Наконец Катерина сдалась и вызвала «Скорую».

Приехавший врач долго мялся, но потом все-таки сказал:

– Я не психиатр, но похоже на кататонию.

– А что это? – с опаской спросила Катерина.

– Разновидность шизы. Она в ступоре, хотя мышцы в тонусе. Ее надо в психиатрическое отделение.

– Но почему? – в отчаянии спросила Катерина. – Что с ней случилось?

– Похоже, стресс, – пожал плечами врач. – Посттравматический синдром. В общем, мы ее забираем.

– Я поеду с ней!

– А смысл? Все равно она вас не видит и не слышит. Ее теперь надо через зонд кормить.

– А когда это пройдет?

Врач отвел глаза. Был он еще очень молод, только-только из ординатуры, но, похоже, не торчал целыми днями в инете. Потому что с Катериной разговаривал нормально, без всяких сальных намеков и не раздевал ее глазами, ища пресловутую родинку. Просто у него еще было мало опыта, и он боялся выдать свое волнение. А вдруг диагноз ошибочен?

Когда мать увезли, Катерина кинулась к соседке. Та была в огороде да приглядывала за внуком-второклассником, которого ей привезли на каникулы. Увидев Катерину, соседка распрямилась и грязной рукой стала заправлять выбившиеся волосы под платок.

– Явилась! – буркнула она. – Чего надо?

– Тетя Клава, это вы сказали маме про мои фотографии, выложенные в инете? И о том, что весь город это обсуждает? Но зачем?! Что мы вам сделали?! Зачем вы с нами так?!

– Делать мне больше нечего, как по соседям ходить! У меня огород, куры-кролики, да еще Вовку вон навязали, – соседка кивнула на белобрысого мальчишку, копающегося в зарослях садовой земляники. – Что ж ты зеленые ягоды рвешь, паразит?! Терпения нет дождаться, когда поспеет!

Мальчишка, не слушая бабушку, упрямо набивал зеленой клубникой рот.

– Но откуда тогда мама узнала?! А она узнала, я в этом уверена!

– Машина приезжала.

– Когда?!

– Вроде как недавно. Может, час назад, а может, и побольше.

– Какая машина?

– А я в них разбираюсь? Это вы, богатеи, на машинах разъезжаете. Знаю только, что не русская.

– Большая, черная? Джип?

– Этот я знаю. Нет. Красная.

– Спортивная с откидным верхом? – упавшим голосом спросила Катерина.

Ей не хотелось даже думать, что к маме приезжал Борис. Только не это.

– А я в них разбираюсь? – повторила соседка и воинственно поправила платок на голове. – Шла бы ты отсюда. Не о чем нам говорить. Я тебе так скажу: совести у тебя нет. У кого муж не пьет? Нет таких в Калинове. Скажи спасибо, что он у тебя вообще есть, муж. Так нет! С мальчишкой загуляла!

– Не вам обсуждать мою личную жизнь, – машинально отмахнулась Катерина.

– Ишь, гордячка! А не нам – так и уезжай отсюда. И ко мне больше не приходи, слышишь? Замараться боюсь.

Катерина молча направилась к калитке. Уже открыв ее, она услышала:

– Теть, погоди!

К ней несся белобрысый Вовка. Она остановилась.

– Теть, у тебя конфетки есть?

– Не знаю. С собой нет. Дома надо будет поискать.

– А денежка?

– Зачем тебе денежка?

– Мороженое куплю.

Катерина пошарила в кармане джинсов и нашла там пятидесятирублевую купюру, сдачу с поездки в автобусе:

– Держи.

– Это «мерс» был, – деловито сказал мальчишка, разглаживая смятую денежку.

– Что? – вздрогнула она. – К маме приезжал красный «Мерседес»? А ты не ошибся, мальчик?

– Чего я, в тачках не разбираюсь?

Вовка убежал, а она вышла за калитку и устало прислонилась к забору. Вот и все. Она осталась совсем одна.

День десятый

Эта ночь стала для нее кошмаром. Катерина привыкла к тому, что здесь живет мама. Дом был раньше полон ее запахами: сладкие духи и лаванда, а еще корица, которой мама посыпала плюшки, дешевый стиральный порошок и травяной шампунь. Повсюду лежала мамина работа: отрезы ткани, портновские ножницы, разноцветные нитки, мотки шерсти и гадальные карты. Хотя Мельничиха давно уже не гадала клиентам, но пасьянсы раскладывать любила, на загад. Сойдется – значит, все будет хорошо. А нет – так надо раскладывать еще раз, и еще, пока не сойдется, прогонять беду. Все это были наивные женские хитрости, но, как ни странно, успокаивало.

По ночам Катерина слышала мамино дыхание и ее возню в кровати, из-за бессонницы. Но Катерине это не мешало. Они были одним целым: мама и дом. Здесь прошло Катеринино детство, отсюда она пошла в школу, потом поехала в училище и сюда возвращалась из мужнина дома, как в тихую гавань.

Теперь же в доме пахло лекарствами и было убийственно тихо. Из него словно душа ушла, и он превратился в пока еще живого мертвеца. Но жизни ему осталось без души совсем немного.

А за окном завывал ветер, его только и было слышно. Он выл и стонал, словно оркестр, состоящий из привидений, издавая какие-то нечеловеческие, загробные и зловещие звуки. То и дело что-то падало: то лопата, то грабли, то стулья в беседке. Привидения обступили дом и, рассерженные надвигающимся ненастьем, требовали их впустить.

Катерина лежала, накрывшись с головой одеялом, и мелко дрожала. Она не знала, что теперь делать. Ехать в больницу к маме? Вряд ли пустят, да и мама не выйдет из ступора, пока дочь сидит рядом. Потому что надо будет посмотреть друг другу в глаза и что-то обеим сказать. А что тут скажешь? Дочка, как ты могла?

Я любила, мама… Ведь и ты любила. Родила же ты меня, не побоявшись пересудов. Тебе тоже было тяжело.

«Хоть бы ребенок был, – затосковала Катерина. – Все равно от кого, от мужа или от Бориса. Мой ребенок. Я бы все ради него перенесла». Но забеременеть она так и не смогла. Это усугубляло свалившиеся на нее беды. Жить не для кого и незачем. Она осталась совсем одна.

Катерина схватилась было за телефон: позвонить Борису. Ее любовь уже не пылала, как факел, а еле теплилась, словно свеча в ночи, но пока ее не задуло ветром и не залило дождем, Катерина видела хоть какой-то смысл в своей жизни. Но она быстро спохватилась. Борис наверняка уже спит и вряд ли ответит на звонок.

А больше поговорить не с кем. О Варе даже думать было страшно, сердце от этого стыло. Как она могла?! Вот и получается, что Катерине не к кому теперь идти, не у кого искать спасения.

Да еще на Калинов надвигалась страшная гроза. Чуть ли не первая гроза с начала лета. Воздух был настолько сух, что при первой же сверкнувшей молнии готов был вспыхнуть, как стог прошлогодней соломы. Небо давно уже окаменело без воды и растрескалось, смотреть на него было страшно. Вот-вот оно с грохотом обрушится на город. Достаточно одного-двух ударов молнии. Гроза идет настолько сильная, что не миновать пожаров. Катерина с ужасом вспоминала ту весеннюю грозу, после которой с год молчала. А потом долго заикалась. Вспоминала огромный факел буквально в двух шагах, его жар, опаливший волосы, отчаянный крик мамы:

– Катя!!!

Тогда мама ее спасла. А теперь некому.

Катерина со стоном перевернулась на другой бок. Сна не было, все ее тело опять пылало. Но температура у нее не поднялась, Катерина это знала. Потому что это была не болезнь. Ее смерть, похоже, пришла вместе с огромной грозовой тучей. И молния целит прямо в нее. Недаром мама предупреждала: бойся, дочка, грозы.

Гроза…

Утро не принесло Катерине облегчения. Она по-прежнему не хотела ни есть, ни пить. Хотела спать, но уснуть не могла. Своего тела она не чувствовала, только боль. Не физическую, голова будто пылала от мыслей о грозе, о смерти.

Она лежала, не в силах подняться, и слушала завывания ветра. За окном было темно от туч. В одиннадцать позвонил Тихон. Сказал:

– Слышь, ты, не дури. Ты мне пока жена.

Катерина поняла, что он уже принял. Если она вдруг вернется к мужу, будет только хуже. Раньше Тихон отгораживался при помощи алкоголя от матери, а теперь он будет прибегать к нему и для того, чтобы отгородиться от жены. Забыть о ее измене. То есть пить с удвоенной силой.

– Возвращайся, слышишь? – свистел Тихон точно так же, как ветер за окном.

– Я не вернусь, – сказала она и отключилась.

После обеда она, словно решившись на что-то, позвонила Борису. Он ответил. Преувеличенно бодро сказал:

– Привет. Как ты?

– Плохо. Маму в больницу увезли.

– Что ж. Бывает.

Он был спокоен и равнодушен. Как чужой.

– Ты поговорил с дядей? – жалобно спросила Катерина.

– Поговорил.

– И что?

– Накричал на меня. От него помощи уж точно ждать не стоит. Хорошо, что меня посылают в командировку.

– В какую командировку? Куда? – упавшим голосом спросила она.

– От работы. Банк открывает новый филиал. В… в Сибири. Я еду смотреть, как и что. Возможно, меня туда переведут.

– Возьми меня с собой!

– Куда? В Сибирь?

– Мне все равно.

– Но я сам еще не знаю, как там будет. Где жить, какие цены. Это ведь Сибирь! Там все дорого. У меня только командировочные, дядя денег дать отказался. Бабушка со мной вообще разговаривать не хочет.

– Мне ничего не надо! Я готова жить хоть в бараке!

– Да, но я не готов. Я тебе обязательно позвоню. Как только все устроится. Правда, не знаю, как там будет с мобильной связью. И с Интернетом тоже, – торопливо добавил он. – Я еду в такую глушь.

– Могу я хотя бы с тобой попрощаться?

– А мы разве не попрощались?

– Но ведь ты еще здесь! Боря, любимый… Ты когда уезжаешь?

– Завтра-послезавтра.

– Ты разве не купил еще билет? – удивилась она.

– Видишь ли, я еду в областной центр, а уж оттуда… У меня поручение от дяди.

– Он же на тебя рассердился!

– Бизнес есть бизнес. То есть мне надо заехать к… к губернатору. С поручением от дяди.

– Я поняла… Но сегодня ты еще здесь?

– У меня много дел перед отъездом. Я так замотался.

– Даже пары минут не найдется, чтобы я посмотрела на тебя в последний раз? – тоскливо спросила она.

– Что ты как ребенок? – рассердился Стасов. – Извини, мне надо бежать. Пока…

Она с остановившимся сердцем слушала мертвую тишину в телефонной трубке. В Калинове, бежать? Куда здесь можно бежать? Борис, похоже, не хочет ее видеть. Но она-то хочет его увидеть в последний раз!

Наверняка он вечером пойдет на набережную. Хотя погода портится. Но гроза еще только на подступах к городу, дождя нет. И вечером все горожане, скорее всего, опять повалят на набережную. Потому что, когда начнется дождь, можно будет спрятаться в кафе.

«Пойду туда, – решила Катерина. – Сил больше нет лежать так и мучиться. От голода умирать медленно и мучительно. А ведь если я так и не смогу встать, никто не придет и не поинтересуется моей судьбой. Разве что муж, который непонятно зачем хочет меня вернуть. Назло матери, что ли… Вернуться в дом Кабанихи? Нет… Никогда…»

Она пришла в излюбленное место вечерних прогулок горожан еще засветло. Просто потому, что не могла больше находиться дома. Катерине было страшно, порою ей казалось, что у нее от горя начались галлюцинации. Что за домом следят и кто-то сидит в кустах. Пару раз она даже вышла на крыльцо и крикнула:

– Кто там прячется? Выходи!

Во второй раз она решилась подойти к самым кустам, и на нее оттуда прыгнула огромная дымчатая кошка, похоже, соседская. Катерина затряслась от страха, хотя это была всего лишь кошка. Но теперь Катерине повсюду чудились знаки. Ее как будто все гнали из дома навстречу смерти. Даже эта кошка, которая зашипела и выпустила когти. Так же медленно сходя с ума, Катерина побрела к автобусной остановке.

Пока ехала в центр, на нее глазели и шушукались, но Катерина ничего уже не чувствовала, кроме своей отяжелевшей головы. Хотелось уснуть и больше не просыпаться. Но уснуть обычным сном Катерина не могла. Она вдруг стала безразлична к сплетням. Но ей могли помешать поговорить с Борисом, поэтому она, идя по городу, жалась к домам и все время оглядывалась по сторонам. Борис мог в любой момент выйти из какого-нибудь кафе или из магазина. Катерина знала его излюбленные места и подолгу там задерживалась. Дольше всего она пробыла у банка, где работал Борис. Сначала бродила в сквере напротив, зорко следя за тем, кто входит в банк, а кто выходит, потом села на лавочку, в нескольких метрах все от той же двери.

Но Борис, похоже, не приехал сегодня на работу. На стоянке не было его машины. Но Катерина все равно сидела на лавочке, пока не поняла, что рабочий день закончился. Катерина словно отупела. Ей хотелось только одного: увидеть Бориса. О том, что будет дальше, она не думала. Но когда последний сотрудник банка вышел из дверей, Катерина, словно очнувшись, побрела на набережную…

…Варя с Борисом сидели в кафе. Они ждали Кудряша, который вскоре должен был к ним присоединиться. Вообще-то Стасов ждал денег. Он потому и не уехал еще. Лучше бы Иван перевел их на карту, но и наличные тоже сойдут. Что до Вари, она просто убивала время. Ночевала она у Кудряша. И было первое утро, которое они провели вместе, поэтому Варя сияла от счастья. Ей казалось, что мечта уже близко: она, Варя, уже гражданская жена. Во дворе их дома стоит ее машина, сегодня утром домработница приготовила им завтрак. Сейчас придет Ваня, и они, закончив важное дело, поедут к себе домой.

– Значит, ты уезжаешь? – безразлично спросила она, потягивая через соломинку коктейль «Секс на пляже».

О, как же Варя мечтала на самом деле оказаться на пляже! С Ваней, конечно. И чтобы все на нее смотрели и завидовали. Она понимала, что это глупо, но женское счастье делало ее обычной бабой, которая кичится перед другими бабами тем, что ей удалось оторвать лучшего мужика.

– Да, дело за малым, – вздохнул Стасов и тоже стал потягивать коктейль.

– Деньги, да? – усмехнулась Варя. И посмотрела на часы. И вдруг тронула Бориса за руку: – Узнаешь эту женщину?

По улице брела Катерина. Стасов невольно отодвинулся в тень.

– Что с ней случилось? – пробормотал он. – Она на себя не похожа.

– Разбитое сердце, – промурлыкала Варя. – И вина этому – ты. Не хочешь с ней поговорить?

– Нет, – вздрогнул Борис. – Она мне и так без конца названивает. В Сибирь со мной ехать собралась.

– Куда-куда?

– Я ей соврал, что меня в командировку посылают.

– А чего так далеко?

– А что я должен был ей сказать?

– Мне надо носик припудрить, – Варя встала. – Ты никуда не торопишься?

– Абсолютно. Иван скоро освободится?

– Как только, так сразу. – И Варя ушла в дамскую комнату…

На набережной начал собираться народ, и Катерина спряталась под деревом. Там ее и нашел Кудряш.

– Скучаешь? – насмешливо спросил он.

Услышав его голос, Катерина вздрогнула. И собралась уходить.

– Что, закончились веселые денечки? – преградил ей дорогу Кудряш.

– Пусти! – она попыталась его оттолкнуть.

– Куда же ты пойдешь? А! Как это я не догадался! К Борьке Стасову! Тебе надо кое-что о нем узнать. Он ведь с самого начала знал, что так будет. Мы с ним обо всем договорились. Я предложил ему сделку.

– Сделку? – она замерла.

– Деньги за то, чтобы он тебя соблазнил.

– Ты все врешь!

– Да зачем мне врать?

– Ты мне мстишь за то, что я тебе отказала. Замуж за тебя не захотела.

– Ах, это… Когда было-то? Да и я был дурак. Думал, что хорошая правильная девочка будет хорошей женой. А ты влюбилась в какого-то… Не хочу оскорблять твой деликатный слух, хотя слова на языке крутятся сплошь неприличные. Ты думала, он принц? Святая простота. Борис никчемный человек и никчемный мужик. Да он вообще не мужик. Он даже не боролся за тебя. Я ему говорил – а он делал. А ведь у него был выбор. Он мог уехать с тобой, устроиться на работу, полностью изменить свою жизнь, отказаться от дорогих привычек и посвятить себя любимой женщине. Но он трус. Он вообще хотел сбежать потихоньку, но я уговорил его еще раз с тобой встретиться. Надеюсь, ты довольна.

– Это неправда…

– Он тебе сегодня что сказал? Что в командировку едет? Ха-ха! В Сибирь.

– Откуда ты знаешь?

– Я все знаю, потому что он мне регулярно отчитывается о ваших свиданиях и обо всех ваших разговорах. Я его нанял, поняла?

– Но зачем? – жалобно спросила Катерина.

– Он тебе врет, что у него нет денег, – продолжал Кудряш. – Меж тем мы с ним сторговались за десять тысяч евро, которые он должен с меня сегодня получить. За оказанную услугу. И едет он далеко не в Сибирь. То есть далеко, но не в Сибирь. А за границу, в Европу. Может, снимет там какую-нибудь бабенку, достаточно богатую, чтобы его содержать. Он тебе соврал, поняла?

– Но зачем? – повторила Катерина.

– Затем, что мне так надо.

Она смотрела на него с ужасом. И вдруг…

– Я, кажется, поняла… я вспомнила…

– Я знал, что это случится, – спокойно сказал Кудряш.

Ей стало страшно. Вот почему она себя так ужасно чувствует рядом с Кудряшом! Внутри все леденеет! Она вдруг все поняла. И поняла, что ей не спрятаться. Здесь, на земле, уж точно. Катерина в ужасе шарахнулась от Кудряша. На этот раз он не стал ее удерживать. Молча посторонился и достал из кармана мобильный телефон.

…Она бежала по набережной, ничего не видя перед собой, пока буквально не наткнулась на Бориса. Он был с Варей. Она его, похоже, куда-то вела. Увидев Катерину, Стасов хотел было завернуть в какую-нибудь палатку, но Варя ему помешала.

– Катя! – крикнула она.

Катерина вздрогнула и остановилась. Они с Борисом оказались лицом к лицу.

– Я забыла, мне надо кое-кому позвонить. – И Варя отошла в сторону, доставая из сумочки айфон.

Катерина в ужасе смотрела на Бориса.

– Это правда? – спросила наконец она.

– Что именно?

– Кудряш мне сказал, что ты не в командировку едешь. А в Европу, отдыхать. На деньги, которые он тебе за меня заплатил.

– Это не так, – поморщился Стасов.

– А как?

– Мне действительно надо уехать. Меня здесь все достало.

– Может, это я тебя достала?

– Ты сама это сказала.

– Но ты же ничего не знаешь! Зачем ему это было нужно! Ты ничего вообще о нем не знаешь!

– А надо?

– Боря, ты хоть немного меня любил?

– Ну, начинается! Я пытался, но это невозможно. Извини, но ты – жуткая зануда. Ты из всего делаешь проблему.

– Проблема – хотеть семью? Жить с человеком, которого любишь, быть ему хорошей женой? Хорошая, верная жена – это проблема?

– Это ты-то верная жена? – не выдержал Борис. – Да мне тебя даже уламывать долго не пришлось.

– Кто выложил в инет мои фотографии? Ты?

– Нет.

– Тогда кто? Кудряш? Варя? Твоя сестра? Или вы все заодно? Устроили охоту на меня, затравили, словно какого-нибудь зверя. Уж точно ты их скинул не случайно, эти фотографии. Тому же Кудряшу или сестре. Он тебе за это заплатил. И ты на эти деньги на днях уезжаешь в Европу.

– Слушай, оставь меня в покое! Ты чокнутая!

– А ты… – Она словно задохнулась. Что с ней такое было? Любовь?

Свеча, которая еще теплилась в ночи, удивленно моргнула и погасла. Того человека, в которого влюбилась Катерина, не существовало. Не было его никогда. Ничего, кроме ее фантазий.

– Я не удивлюсь, если ты мне больше не позвонишь, – с намеком сказал Стасов.

Катерина молча повернулась к нему спиной.

Борис с удивлением смотрел на уходящую женщину, которая когда-то казалась ему красивой. Чуть ли не самой красивой женщиной на свете. Что это было? Скука? Жажда еще одной победы? Что ж, он легко ее утолил. И не надо делать из случившегося трагедию.

– Ну что, все? – спросила ему в спину Варя, засовывая в сумочку айфон.

– Я сделал, как вы хотели.

– Как и ты сам хотел. Не надо все валить на нас.

– Где Кудряш-то?

– Идет нам навстречу.

– Я его не вижу.

– Потому что темно. Надо бежать, спрятаться куда-нибудь! Сейчас ливанет!

…Катерина брела, пока не уткнулась в парапет. В самом начале городской набережной он был очень уж низкий. А ведь здесь находилась лучшая в Калинове смотровая площадка. Катерина и не заметила, как спустилась вниз по ступенькам и в ее живот уперлись деревянные перила. Теперь она стояла у обрыва, внизу была река, причал, у которого покачивались на воде катера и небольшие моторные яхты калиновских богатеев. А еще рыбацкие лодки, еле различимые в предгрозовых сумерках.

Она стояла, не чувствуя своего тела. Стало вдруг так легко. Ее словно отпустило. Казалось, что она птица, стоит раскинуть руки, и вот она, свобода!

Внезапно раздался взрыв смеха. Катерина обернулась и увидела подвыпивших парней, которые собирались спуститься на смотровую площадку, но увидели там женщину, которую сразу узнали по высокому росту и рыжим волосам. Посыпались сальные комментарии. Парни заспорили: почем?

Катерина затравленно оглянулась: бежать было некуда. Внизу обрыв, а дорогу наверх отрезали возбужденные алкоголем парни. Их было человек пять. Катерина перевела взгляд вниз, на огоньки моторных яхт и катеров. От воды веяло прохладой.

Парни стали спускаться вниз, но тут вдруг сверкнула молния. Прямо над их головами. Оглушающий удар грома последовал почти сразу, казалось, что гроза начинается прямо здесь, над смотровой площадкой. Еще не успело стемнеть после ослепительно яркой вспышки, как молния сверкнула опять. Небо вдруг стало садом, в котором расцвело необычное дерево. Оно было по-зимнему белым, без листьев, но из огня. Тоже белого, убийственного, способного уничтожить все живое.

И парни отступили. Видно было, как они напуганы.

– Гроза началась! Тикаем отсюда!

– Сейчас как ливанет!

И они убежали. Катерина опять осталась одна.

«А мне идти некуда», – устало подумала она. Опять сверкнула молния, прямо у нее над головой. Казалось, гроза выцеливала именно ее, Катерину. Она вспомнила весь тот ужас, который пережила шестилетним ребенком. Вот теперь она вспомнила все. И ей опять захотелось все забыть. Но она уже знала, что не сможет.

– Мне надо куда-то спрятаться, – пробормотала Катерина.

Ей и в самом деле надо было спрятаться. От грозы, от людей, которые не пустят Катерину туда, где сидят они. На земле не осталось такого местечка, где Катерина может укрыться. Только там, внизу, в почти уже черной воде.

И она перекинула ногу через парапет, потом другую, встала на самом краю обрыва на цыпочки и раскинула руки. Крикнула:

– Я лечу!

И шагнула вниз…

…– Куда она пошла-то?

Тихон с матерью стояли в самом центре набережной и взволнованно смотрели на почерневшее небо.

– Сейчас ливанет, – поежилась Мария Игнатьевна. – Ты ей звонил?

– Пытался. Она трубку не берет.

– Надо заявление подать. Я обо всем уже договорилась. Вас быстро разведут, слава богу, детей нет.

– Мама, я не хочу разводиться.

– Поговори мне! Надо поскорее с этим покончить, слышишь?

– Я не ребенок! – взорвался вдруг Тихон. – Не указывай мне, что делать!

– Что такое? – вскинула брови Мария Игнатьевна. – И ты туда же? Может, из дома уйдешь, как твоя сестра? К девке своей? Ах, извините! Она – жена! – с иронией сказала Кабанова.

– Замолчи! Хватит! Это ты нас всех довела! Ее, меня, Варю! Варя молодец! Наплевала на все и ушла к Кудряшу! И я уйду! Потому что я устал от твоих наставлений и вечных упреков! Если ты лучше всех нас знаешь, как надо делать, вот и живи с этими своими советами одна! А нас не трогай!

Кабанова хотела ответить, но вдруг сверкнула молния. Казалось, прямо у них над головами. И тут же прогремел гром.

Мария Игнатьевна вздрогнула и перекрестилась:

– О, Господи! Тиша, идем в укрытие. В кафе какое-нибудь. Найдется твоя жена, не иголка.

– Никуда я не пойду, пока ее не найду!

– Что за ослиное упрямство?

Тихон увидел в толпе знакомое лицо и кинулся туда:

– Вы не видели мою жену?

– Где-то здесь была.

– Она к смотровой площадке пошла, – сказал кто-то.

Опять сверкнула молния.

– Ну и гроза!

– А пожарные пруды пересохли.

– Что-то будет.

Тихон метнулся к другой группе калиновцев:

– Вы не видели мою жену?

И тут вдруг на набережной раздался крик:

– Женщина с обрыва прыгнула!

Тихон вздрогнул:

– Катя!

– Куда?! – вцепилась в него мать. – Сейчас ливень начнется!

– Да пусти ты!

Те, кто, спасаясь от грозы, стремился поскорее причалить к пирсу, видели трагедию во всех подробностях. Как Катерина стояла у парапета, а потом, перекинув через него сначала одну ногу, потом другую, встала на цыпочках на краю обрыва. И как она, раскинув руки, ринулась вниз. Кто-то даже сказал, что женщина при этом кричала.

Падение было стремительным и коротким, все, кто его видел, были в шоке.

– Словно мешок с картошкой – шмяк! – как заведенный, повторял какой-то рыбак, потрясенный увиденным. – И нету ничего. Шмяк – и нету…

Остальные свидетели молчали. В том месте, куда упала Катерина, почти у самого берега, между ним и причалом было неглубоко. Поэтому спасатели надеялись, что быстро найдут тело.

Появившийся на набережной Кулигин в отчаянии взялся за голову:

– Опоздал!

Искали Катерину и в самом деле недолго. А дождь словно ждал, когда ее найдут. Гроза поворчала, как голодный зверь, но когти подобрала. Только глазами сверкала да грозным урчанием напоминала о том, как она голодна.

Когда тело подняли на пирс, кто-то не удержался и тихо сказал:

– Как живая. Только маленькая ранка на виске. Красивая девушка… Жалко…

– Должно быть, о якорь ударилась, – вздохнул тот из спасателей, кто стоял ближе всех. – Одно хорошо: не мучилась, сразу умерла.

Катерина и в самом деле была как живая. Ее лицо после смерти разгладилось и успокоилось. Она опять была прекрасна, только красота ее была теперь какая-то неземная, как у русалки. С длинных рыжих волос стекала вода, кожа была белая-белая.

Завывая, подъехала «Скорая» и остановилась в начале набережной. Мертвую Катерину бережно понесли наверх, к машине.

И только когда тело русалки оказалось под крышей, гроза, словно рассердившись за отобранную добычу, сверкнула так, что все вздрогнули от ужаса, и обрушила на Калинов потоки воды.

Эпилог

«Скорая» с телом Катерины Кабановой уехала. Ливень после этого начался такой, что не видно стало ни земли, ни неба. Сплошная стена воды никому не давала пройти. Поэтому все, кто стали свидетелями трагедии и кому до дома было далеко, бросились в ближайшее кафе. Волей случая здесь же оказались и Кудряш с Варей, а также Стасов, который боялся промочить дорогие ботинки.

Поникший Тихон сел в углу и заказал водки. Его мать присела рядом и замерла, глядя в одну точку. Сказать что-то боялась, потому что не знала, как отреагирует Тихон. Любое неверное слово могло толкнуть его на безумный поступок, хоть к тому же обрыву.

Последним в палатку ввалился Дикой. Отдуваясь, сказал:

– Ну и гроза! Еле добежал… – Он с тревогой посмотрел на Тихона: – Мне сказали, твоя жена умерла.

– Она с обрыва спрыгнула. Самоубийство, – буркнул Тихон.

– А вот тут вы ошибаетесь, – вмешался Кулигин. – Ее убили, и это было спланированное, хладнокровное убийство. Я понял это еще позавчера, но, увы, опоздал. Думал, что девочка выстоит, да и не знал всего. Я ведь в социальные сети редко захожу, и телефон у меня старенький. Я только сегодня узнал об этих фотографиях.

– Хватит говорить чушь! – отчетливо сказала Кабанова. – Все видели, как моя сноха спрыгнула с обрыва! А причиной этому стала ее разнузданность. Любовника завела, гуляла с ним ночи напролет, пока муж был в отъезде, – она с ненавистью посмотрела на Стасова.

Борис отвел глаза.

– Все так, – вздохнул Кулигин. – Но девочка не виновата.

– Не виновата в том, что шлюха?! – взвилась Кабаниха.

– А что сделал ваш сын для того, чтобы она была счастлива?

– Да мы ее содержали, как королеву! Ни в чем отказа не было!

– Вот именно, – мы, – горько сказал Кулигин. – Она-то думала, что спряталась у мужа в доме. От грозы, от своего врага. – Он внезапно перевел взгляд на Кудряша: – Помнишь, Ваня, я спросил, когда у тебя день рождения?

– Ну, помню.

– Ты сказал: в мае. Но мы никогда его не праздновали, когда я был твоим классным руководителем. Потому что ты родился не в начале мая, а в конце. И в семнадцать лет тебя никак не могли забрать в армию. Выходит, в тот день, когда ограбили инкассаторскую машину, ты был в Калинове.

– Допустим, был, – пожал могучими плечами Кудряш. – И что? Что взять с семнадцатилетнего пацана?

– Э, нет, – покачал головой Кулигин. – Не пацан ты был, а не по годам развитый парень, спортсмен. Ростом и силой под стать пропавшему Ивану Кабанову.

Все молчали, затаив дыхание. Только Дикой спросил у Кулигина:

– Неужто, отец, ты догадался, куда он подевался, Кабанов?

– Да, – кивнул Кулигин. – Я все понял. Когда Катерина начала рассказывать свой сон, у меня в голове словно сложилась картина того рокового дня.

– Какой сон? – вздрогнула Варя.

– Ты хорошая актриса, девочка, но не надо переигрывать, – усмехнулся Кулигин. – В первый раз, когда твоя невестка об этом заговорила, ты якобы начала ссориться со своим любовником, во второй мороженое на нее уронила. Тоже якобы случайно. Потому что тема была опасная. Ведь это был не сон. Про камни в корзинке вместо подснежников.

При этих словах Кудряш, незаметно для всех, стал осторожно протискиваться к выходу.

– Шестилетняя Катерина пошла к заводи, за ландышами, пока ее мать отвлеклась с клиенткой. Главное, что я узнал из Катиного сна: был гром, а дождя не было. Туча до Калинова еще не дошла. И я понял, что это был не гром, а выстрелы, – Кулигин взволнованно поправил очки. – Иван Кабанов и Максим Копалин создали банду, которая грабила дома и дачи богатых калиновцев. Кульминацией их деятельности должно было стать ограбление банка. А потом – в разные стороны. Но куш был слишком большой. Миллион долларов, ты подумай! И матерый бандит Копалин решил: зачем делиться? Они задумали инсценировать ограбление, чтобы Кабанов остался на свободе. Но для Копалина в этом и была главная опасность. Он был вовсе не уверен в своем подельнике. Поэтому, когда Иван Кабанов сообщил о поваленном дереве и вышел из бронемашины, Копалин дважды в него выстрелил. Но Кабанов ведь недаром отслужил в десанте, реакция у него была отменная. Он успел уклониться, так что ранение оказалось не смертельным, и в свою очередь выстрелил в Копалина. И уложил его на месте. Я почему отметил, что у них была одна группа крови. Эксперт из-за майских сработал спустя рукава. Стреляли оба, и оба попали, но получалось, что один Кабанов. Убил бандита и исчез с деньгами. На самом же деле это была перестрелка.

В палатке теперь стояла мертвая тишина, только слышно было, как дождь атакует стены и крышу. Все внимательно слушали Кулигина.

– Но сам Кабанов оказался тяжело ранен, – продолжил Лев Гаврилович. – Ему надо было спрятать деньги. Видимо, он решил сказать в милиции, что бандитов было несколько и пока он, тяжело раненный, лежал без сознания, деньги исчезли. Его погубила жадность. Он сначала пошел, а потом, обессилев, пополз от дороги к заводи, к кустам. И натолкнулся на паренька, который удил рыбу. Ваня Кудряш знал, что попадает под весенний призыв, ему уже пришла повестка. И как только ему исполнится восемнадцать, его ждут на призывном пункте. Денег, чтобы откупиться, у него не было, в институт Кудряш не поступил. Но он и не переживал по этому поводу, полагая, что армия ему в любом случае пригодится. Дожидаясь совершеннолетия, Ваня болтался без дела. Шатался по городу, разглядывал хорошеньких женщин. Он всегда был до них охоч. Особенно ему нравилась жена старшего инкассатора Кабанова. Не то чтобы Кудряш за ней следил, просто не прочь был поглазеть на красавицу. А в этот день она пошла к Мельничихе, к гадалке. И Ваня решил: отчего бы не поудить рыбку в тех краях?

Кулигин замолчал: в горле пересохло. Кто-то тут же крикнул:

– Воды принесите!

Перед Кулигиным появился стакан с минералкой без газа. Старый учитель сделал пару глотков, прокашлялся и продолжил:

– Услышав выстрелы, а уж Кудряш-то не спутал их с ударами грома, он пошел к дороге и вскоре наткнулся на истекающего кровью Кабанова. Что было дальше, знает только сам Кудряш. Я лишь могу предположить на основании рассказа Катерины, а я повторяю: это был не сон. Возможно, Кабанов прохрипел: «Пацан, помоги. Я в долгу не останусь». Кудряш сунулся было к нему и увидел сумку с деньгами. Ваня Кудряш вырос без отца, и они с матерью всегда нуждались. Кудряш быстро смекнул, что это его единственный шанс разбогатеть. Поэтому он, скорее всего, ударил Кабанова камнем по голове. В общем, добил. И потащил тело к воде. Я не случайно сказал, что Ваня был не по годам рослым и сильным парнем. У заводи он торопливо освободил сумку от денег и принялся набивать ее камнями. Ему надо было утопить труп. И вдруг он увидел маленькую девочку, которая смотрела на него с огромным удивлением. В руках у девочки была плетеная корзинка.

– Господи! – громко охнула Мария Игнатьевна.

– Вот именно. Это была Катерина Мельникова. Кудряш кинулся было к девочке. Но в этот момент началась гроза. Девочка побежала, в одинокое дерево рядом с ней ударила молния. А тут еще мама спохватилась и кинулась Катерину искать. Кудряш понял, что, пока убирает свидетелей, рискует остаться без денег. Поэтому он вернулся к трупу Кабанова и, привязав к нему сумку с камнями, скинул в заводь, под коряги. Потом побежал к шоссе за оставшимися деньгами, полагая, что с ребенком и его матерью разберется потом. Деньги он спрятал в лесу. А девочка так напугалась грозы и огромного страшного дяди, который хотел ее убить, что надолго замолчала. Кудряш же понял, что в ближайшее время ему ничего не грозит, и отправился в армию. По письмам из дома он знал, что происходит в Калинове. На него даже подумать никто не мог. Прошло два года…

– А меня к следователю затаскали! – с ненавистью сказала Мария Игнатьевна. – Я уж не говорю, что на Степана все эти годы думала! А вон оно, оказывается, как!

– Вернувшись из армии, Кудряш какое-то время выждал, – поправив очки, продолжил Кулигин. – А потом потихоньку стал через подставных лиц скупать бизнес в Калинове. Ну и валюту покупал. Но он боялся, что девочка рано или поздно все вспомнит. Он всю жизнь этого боялся. Он и Бориса ей подсунул для того, чтобы узнать: что она помнит? Не разговаривает ли во сне? И даже хотел на Катерине жениться, чтобы ее контролировать. Может, надеялся приручить, как Варю, которая, все узнав, стала ему помогать. Но влюбившись, Катерина словно начала просыпаться. И с этого момента была обречена. Кудряш собрался баллотироваться в мэры, заручился поддержкой из столицы, но узнай там об убийстве, которое он совершил девятнадцать лет назад, и о том, на какие деньги он покупал бизнес, – это все, конец карьеры. Поэтому Катерина и стала для Кудряша так опасна. Кудряш решил довести ее до самоубийства, для чего использовал Бориса. Заставил его сделать фривольные фотографии, а Варя разместила их в Инстаграм. Она поставила себе цель: замуж за Кудряша любой ценой. Этой ценой оказалась смерть ее невестки.

Все словно спохватились:

– А где Кудряш-то?

Парни, те, кто сидел, вскочили, а стоявшие у входа попытались его заблокировать. Но Кудряш уже исчез. Дикой, сопя, полез в карман за мобильником, звонить начальнику уголовного розыска.

– Паша? Ты сидишь? Это хорошо. А не то рухнешь от таких новостей, – злорадно сказал Степан Прокофьевич. – Нашли мы убийцу. Это Кудряш. Да, ты не ослышался. Поднимай всех по тревоге.

Варя Кабанова рванулась было к выходу, но ее схватила за руку вскочившая мать:

– Куда?!

– Одну поймали! – радостно сказал кто-то.

Варя стала затравленно озираться:

– Не докажете! Я ничего не делала!

– Тебя легко можно вычислить, – улыбнулся Лев Гаврилович. – Даже если ты не со своей почты заходила в инет. И не со своего телефона.

– Не докажете! – повторяла Варя. – Я тут ни при чем!

– Кто в меня стрелял? – жестко спросил вдруг Кулигин. – Кудряш? Ведь он взял не только деньги, но и табельное оружие Кабанова. Из которого и попытался меня убить. Но промахнулся, или рука дрогнула. Ведь второй раз он стрелять не стал, хотя мог бы. А ты, Варя, его страховала. Вместе со Стасовым. Он, видимо, подобрал брошенный Кудряшом пистолет, потому что пришел ко мне вскоре после тебя. Неужели Кудряша хотел шантажировать?

Борис невозмутимо пожал плечами:

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Врет он! – не выдержала Варя. – Он неплохо поживился. Девушку соблазнить десяти тысяч евро не стоит. А Стасов больше хотел. Страховку на всю жизнь. Но теперь, Борька, ты ничего не получишь!

– Да, племянничек, некрасиво, – покачал головой Дикой. – Видать, придется приискать тебе работенку где-нибудь на Кольском полуострове. В банке. Если суд решит вдруг дать тебе условный срок. Тогда я тебе сам Сибирь обеспечу.

– Какой еще срок? – заволновался Борис. – За что?

– Вы девушку до самоубийства довели, – укоризненно сказал Кулигин. – И какую девушку! Это лучшее, что было в Калинове, а мы ее не уберегли. И я не сообразил. Откуда все вдруг узнали о скандальных фото Катерины в Инстаграм? Да еще в РОНО и в Министерстве образования. Так ведь это Кудряш всех оповестил. А в его записной книжке – телефоны всей городской знати. И Варя подключилась. Сразу со всех концов избу подожгли. А вам только дай, – Кулигин осуждающе посмотрел на людей, которые спрятались от дождя в палатке. Они смущенно отводили глаза. – Неужели для того, чтобы проснуться, вам надо убить лучшее, что у вас есть? Только это сможет, наконец, открыть вам глаза. Господи, да о чем это я? – Кулигин махнул рукой. – Поговорите да успокоитесь. Опять погрузитесь в свое сонное болото.

На улице завыла сирена. Всю городскую полицию подняли по тревоге. Но в таком дожде поиски Кудряша сильно затормозились. Гроза была страшной. Молния прицельно била в самые высокие деревья и дома. В конце концов она ударила в трансформатор, и в Калинове погас свет. Центр и близлежащие улицы погрузились во мрак. У вокзала мрачной громадиной возвышался дом Кабанихи.

Вскоре в городе было объявлено чрезвычайное положение. По улицам текли реки воды, ураган срывал с ветхих домов и сараев крыши. Словно бы стихия решила смести Калинов с лица земли, мстя ему за смерть Катерины.

…Когда гроза, наконец, ушла, город, по-прежнему обложенный со всех сторон чернильными тучами, будто погрузился в сумерки. Дождь уже не стоял стеной, а стал мелким, холодным и нудным. Словно бы в середине лета в Калинов пришла глубокая осень.

Воспользовавшись разгулом стихии, Кудряш исчез из города, но был объявлен в розыск по всей стране. Варя Кабанова и Борис оказались под следствием. Так что о поездке в Европу Борису пришлось забыть.

В городе меж тем не прекращало бурлить. Словно где-то глубоко, но зато в самом центре Калинова произошел тектонический сдвиг. И пошло-поехало! Сняли губернатора области, точнее, перевели на другую работу. Тут же без поддержки влиятельного родственника зашатался Дикой. Стало понятно, что на очередной срок его не выберут. Вряд ли он даже выставит свою кандидатуру. И Мария Игнатьевна Кабанова резко сдала. Она уже поняла, что все подряды, на которые идут бюджетные деньги, придется отдать. Она почти перестала появляться на людях, а свои еженедельные инспекции городского рынка прекратила совсем. Не видели ее больше и в храме.

А тут еще в Калинове всерьез задумались: а на какие деньги был куплен кабановский бизнес? Дело, конечно, давнее, но получается, что в городе много лет всем заправляли бандиты. Так вот что пряталось за высоченными глухими заборами! Так вот кем были лучшие люди города! Бандитами!

Труп Ивана Кабанова, а точнее, скелет, зацепившийся ребрами за корягу, пошарив баграми, нашли. Хотя искать пришлось долго. Экспертиза подтвердила выкладки Кулигина. Ранение старшего инкассатора было серьезным, но не смертельным, а умер он от руки Кудряша. Правда, срок давности за убийство истек. Но грехов у Кудряша хватало, поэтому его искали.

Калинов же словно очнулся. Когда со дня самоубийства Катерины прошло сорок дней, на городской площади собрались люди. Начался стихийный митинг. Стало вдруг понятно, что перемен не избежать.

На следующий день под руководством Льва Гавриловича Кулигина тут же, на площади, стали строить фонтан.

Content

Наталья Вячеславовна Андреева
Гроzа
Роман

Часть первая Темное царство

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть вторая Десять дней, которые потрясли Калинов

День первый

День второй

День третий

День четвертый

День пятый

День шестой

День седьмой

День восьмой

День девятый

День десятый

Эпилог