Евгений Белогорский

Во славу Отечества!

Героям Отечественной войны 1914 года

Серия «Военная фантастика»

Выпуск 150

Оформление Владимира Гуркова

© Евгений Белогорский, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

Пролог

Долгое время тема Первой мировой войны и участия в ней России если не была под запретом, то по крайней мере старательно оттеснялась на второй план, подобно малозначащему событию. Как у советских историков, так и у сменивших их демократов, Отечественная война 1914 года в учебниках истории описывается крайне сжато и поверхностно, как скромная предтеча двух революций и Гражданской войны, действие которых неизменно описывалось с большим вниманием, смещая минусы и плюсы этого события в зависимости от политических предпочтений автора.

Все военные неудачи русской армии объяснялись ограниченностью царя, тупостью его генералов и полной технической отсталостью страны. При этом старательно затушевывались успехи русского оружия на Кавказе, наступление в Галиции 1914 года и знаменитый Брусиловский прорыв, деяние, подобным которому не могли похвастаться западные союзники ни до, ни после его свершения.

Господа историки старательно замалчивали о славных деяниях простых солдат и офицеров, которые из-за нехватки патронов и снарядов были вынуждены отходить летом 1915 года, под натиском многократно превосходящих сил германского рейхсвера. Отступая из-за угрозы неминуемого окружения, непрерывно сражаясь с наседающим врагом, русские солдаты и офицеры сотворили настоящий подвиг. Они смогли остановить рвущегося врага на западных рубежах Прибалтики, Белоруссии и Украины, не допустив дальнейшего продвижения врага в глубь страны, подобно тому, как это было потом в 1941–1942 годах.

К началу 1917 года Россия смогла самостоятельно ликвидировать снарядный и патронный голод, наладить массовый выпуск различных видов не только стрелкового вооружения, но и даже таких, как броневики, бронепоезда и аэропланы. Полностью отказавшись учитывать интересы западных союзников, начальник штаба Верховного Главнокомандующего генерал Алексеев в предстоящей кампании намеревался реализовать те стратегические планы страны, которые предполагалось исполнить летом 1914 года и которые были свернуты под нажимом западных союзников.

Алексеев предполагал силами Черноморского флота провести Босфорскую операцию по захвату Стамбула, а также начать генеральное наступление против Австро-Венгрии с одновременной активностью армий Западного и Северного фронтов, с целью нейтрализации действий германских войск. В результате предполагаемых операций кайзеровская Германия лишалась двух, а то и трех своих стратегических союзников, что делало бессмысленным дальнейшее ведение войны. Начни Россия свое наступление, и война могла бы закончиться на год раньше, осенью-зимой 1917 года, а не 1918-го, как это было в действительности. О том, что русскую армию ожидал успех, свидетельствуют первичные результаты летнего наступления генерала Брусилова, которое было сорвано в результате отказа революционных комитетов продолжать наступление.

Перед началом кампании 1917 года у России было всё: и свежие, хорошо вооруженные армии, и флот, который получил пополнение в виде двух линкоров, но все планы были перечеркнуты жирным крестом февральской революцией. Причина, её породившая, заключалась в удачном слиянии интересов большого капитала и господ думских либералов, действия которых были поддержаны генералами, решившими избавиться от своего Верховного Главнокомандующего в лице царя Николая II.

Главной повивальной бабкой второй русской революции была британская разведка. Её причастность к событиям в Петрограде в феврале 1917 года сегодня нехотя, сквозь зубы признают как наши, так и западные историки. Усиление России после окончания войны было крайне невыгодно для Британской империи, поскольку, согласно секретным договоренностям, неоднократно подтвержденным в ходе войны союзниками, к русским отходили черноморские проливы. Это было главным условием участия России на стороне Антанты, что коренным образом изменяло бы всю геополитическую обстановку мира, и этого Лондон допустить никак не мог.

Под пафосный разговор о присоединении страны к демократическим ценностям господа болтуны во главе с Керенским полностью лишили Россию армии и флота, которые стремительно деградировали с каждым месяцем наступившей свободы, быстро превратившейся в вольницу.

Августовский путч генерала Корнилова мог, с определенным скрипом и кровью, кардинально изменить внутреннее положение в Петрограде с введением временной военной диктатуры. Лавр Георгиевич был хорошо известен в войсках, и именно благодаря его жестким мерам германский фронт не развалился под напором рейхсвера, как он позорно развалился потом, в феврале 1918 года.

Однако в дело вновь вмешались британцы, которые сначала поддержали действия Корнилова по установлению твердой власти в стране, а после того как генерал отдал приказ о выдвижении верных ему войск на Петроград, немедленно переключились на поддержку Керенского. Итог августовского путча – арест Корнилова и полная деморализация русской армии. Через два месяца последовал октябрьский переворот, и страна погрузилась в кровавую трясину Гражданской войны.

Все это позволило господам союзникам с чистой совестью не платить по старым долгам и обязательствам России, и кровь миллионов русских солдат, павших на полях сражений, оказалась напрасно пролитой. Верхом цинизма и беспринципности союзников был их отказ эмиссарам Белого движения в праве участия на Версальской конференции стран-победителей в 1919 году, притом что сама Антанта активно поддерживала Белое движение в борьбе против большевиков. Туда была допущена даже Румыния, которая, так же как и Россия, в 1918 году подписала сепаратный мирный договор с Германией. Эта страна была полностью прощена и даже получила значительное территориальное приращение за счет Болгарии, Австро-Венгрии и России.

Такова подлинная история Отечественной войны 1914 года, о которой даже сейчас, по прошествии почти ста лет с момента её начала, в нашей стране не очень принято вспоминать добрым словом.

Глава I

Думы о былом

Личный адъютант Верховного командующего русскими войсками Лавра Георгиевича Корнилова капитан Покровский неторопливо курил папиросу, стоя в холодном тамбуре литерного поезда. Являясь походной ставкой на колёсах, поезд стоял на одной из боковых веток Могилева, готовый в любой момент развести пары, чтобы незамедлительно доставить генерала в любую точку воюющей России. Заняв пост главнокомандующего русской армии с июля семнадцатого, Корнилов уже успел исколесить на своем литерном поезде почти добрую половину России, желая выполнять свои обязанности как можно лучше.

У капитана ещё было достаточно времени перед началом совещания у командующего, на котором должно было пройти обсуждение положения на фронтах страны, и поэтому, стоя в холодном тамбуре в наброшенной на плечи шинели, он медленно и неторопливо пускал сизые кольца дыма в раскрытое окно.

Солнце уже стремительно проходило свой путь к линии горизонта, щедро окрашивая своими холодными закатными лучами в алые тона огромные снежные сугробы, обильно нанесённые на землю наступившим декабрем.

Шел окаянный 1917 год, который в одночасье перевернул в многострадальной России всё с ног на голову. На глазах у изумленных жителей страны, подобно карточному домику, в одно мгновение рухнула многовековая царская монархия, и Россия стремительно погрузилась в анархию демократии и свободы, вместе с которыми появились произвол и насилие в самой грубой и разнузданной форме. На белый свет вылезли немыслимые пороки людской души, лишенной каких-либо элементов сдерживания и ограничений.

Бездумно руководимая Керенским Россия кидалась из одной крайности в другую, бездарно теряя от этих преступных действий людские ресурсы, территории и остатки прежнего уважения к себе. Всё это неизбежно приводило к возникновению вопроса о существовании России как суверенного государства.

Глядя на кровавые отблески солнца, капитан с содроганием вспомнил март месяц, когда в армию из Петрограда пришел тот злосчастный приказ № 1, столь ненавистный впоследствии всеми офицерами фронтовиками. Один листок бумаги за подписью Временного правительства смог нанести действующей армии больше вреда, чем сам германский кайзер, вкупе со всеми своими союзниками, вместе взятыми. И хотя потом премьер-министр Керенский и вся его демократическая камарилья рьяно пытались доказать на многочисленных митингах и собраниях, что данный приказ касался только частей Петроградского гарнизона, черное дело было сделано. Запущенный маховик вольницы начал стремительно набирать опасные обороты.

Этому процессу активно способствовали всевозможные представители и комиссары Временного правительства, которые, как по мановению волшебной палочки, устремились из столицы на фронт, стремясь как можно лучше и полнее разъяснить одетым в серые шинели солдатским массам их права и свободы, подаренные им славной Февральской революцией. Одетые в кожаные тужурки с красными бантами в петлице или на рукаве, голосистые ораторы открывали забитому народу всю правду-матку, которую столетиями скрывали от него царские сатрапы. Одного партийного говоруна-разоблачителя сменял другой, сладко обещая русскому крестьянину скорую райскую жизнь, правда, при этом не уточняя ни размеров благодати, ни сроков её наступления.

От подобных демократических заигрываний перед нижними чинами дисциплина в частях стремительно упала, сводя к полному нулю их боеспособность. Получившие право не подчиняться офицерам солдаты немедленно воспользовались этим даром революционного правительства для сведения своих старых счетов с командирами. При этом особо злобствовали не фронтовики, которые, находясь на передовой, прекрасно осознавали необходимость порядка и дисциплины на войне, а тыловые части, не желавшие менять свои тёплые места на холодные фронтовые окопы. Они в полной мере воспользовались вновь приобретённым демократическим правом в виде своей винтовки и горла, когда только возникал вопрос о возможной отправке их на фронт.

Их ненависть и злобный кураж над поверженным начальством Алексей Покровский оценил на собственной шкуре, когда вместе с другими офицерами прибыл на маленькую железнодорожную станцию под Псковом для получения под своё командование нового подразделения. Здесь, в этом уголке бывшей Российской империи, а теперь свободной республики, царила полнейшая «демократия», в которой реальной властью были войсковые комитеты различных мастей, не желавшие более воевать.

Именно такая толпа людей, по ошибке одетая в военную форму, встретила господ офицеров на вокзале, решив раз и навсегда снять вопрос о своей отправке на фронт. Как выяснилось позже, тыловиков заботливо предупредили петроградские доброжелатели, выслав в запасные части телеграмму, сообщавшую солдатским комитетам о планах командования по изменению их дислокации.

Верховодившие в комитетах горлопаны моментально доказали отнюдь не рвавшимся в бой солдатам, что всё зло заключается только в офицерах, которые должны прибыть на станцию для исполнения приказа командования.

– Предатели генералы прежнего режима вновь хотят подставить нас под немецкие пули, как безмолвную скотину, – изливали душу ораторы из комитета, едва телеграмма была доставлена по назначению, – разве не мы свергли царя с его сатрапами, втянувшими Россию в эту кровавую бойню. Разве не наши штыки подарили свободу всем жителям нашей страны от мала до велика. И в благодарность за это нас хотят направить на фронт! Мы свободные люди и не желаем больше быть пушечным мясом по приказу их благородий! Покажем господам офицерам нашу солдатскую силу!

Охваченные этим «благородным порывом», тыловики дружно повалили в сторону вокзала для «теплой встречи их благородий», здраво рассудив, что если не будет людей, присланных с приказом, то и не будет проблем. Как только прибывшие офицеры сошли с подножки поезда и двинулись по перрону, к ним моментально подлетели солдатские представители и, подхватив ошарашенных и ничего не понимающих людей под руки, потащили к кирпичной стенке ближайшего пакгауза. Пораженные подобным обращением с ними своих же солдат, офицеры почти не сопротивлялись, поскольку происходившее событие казалось каким-то чудовищным наваждением. Покровский с ужасом отмечал, что подобное обращение с офицерами для жителей этой станции было уже привычным явлением, подобно некому весёлому развлечению в их серой будничной жизни.

– Офицеров ведуть, господариков тянуть! – звонко голосили станционные мальчишки, созывая своими криками всех присутствующих на вокзале и его окрестностях. Раззадоренная столь шумным приглашением толпа энергично валила к стенам пакгауза, образуя большое разномастное сборище зевак, на чью долю выпала возможность поглазеть на бесплатное развлечение. Уподобляясь толпе зрителей в древнем Риме, пришедших посмотреть гладиаторские бои, они пришли насладиться новым представлением, которым их щедро одаривала демократическая Россия. Люди, жизнь которых вот уже три года защищал Покровский, без всякого страха и смущения ждали возможности повеселиться над своими защитниками. Задержавшие офицеров солдаты моментально ощутили мощную поддержку со стороны говорливой толпы и, войдя во вкус, стали разыгрывать представление под названием «справедливый солдатский суд».

Первый, кому довелось испытать на себе его праведную руку, оказался подпоручик Мокриевич. Двое отъевшихся запасников, нещадно дышавших в лицо своей жертве чудовищной смесью из водочного перегара, лука и кислых щей, ловко вывернув Мокриевичу руки, со всего маха бросили подпоручика к ногам чернявого солдатика, чью хилую грудь украшал большой красный бант, неизвестно из чего изготовленный.

– Что, вашбродь, приехали! – визгливо закричал «судья» офицеру, которого подручные заставили встать на колени, – сейчас с тобой расчет будем производить за всю нашу кровь и пот, которые ты пудами выпил из нашего солдатского брата.

Хлестко и истерично ударяя себя в грудь, солдатик все больше и больше распалялся от собственного визгливого крика, возводя на бедного Мокриевича одно обвинение страшнее другого. Подобная манера поведения однозначно выдавала в нем представителя криминального мира, которые в большом количестве были выпущены на свободу февральской демократией и активно влились в тыловые части, представляя себя истинными жертвами царизма. Чувствуя себя как рыба в воде, они легко пролезали в низовые солдатские комитеты, подбивая тех к полному неповиновению своим командирам и поискам правды жизни в виде грабежа винных складов или зажиточных людей, объявляя последних немецкими пособниками. Доведя свою истерику до последней звуковой планки, которую позволяли взять его полностью прокуренные легкие, чернявый с силой ударил подпоручика в грудь ногой и пригрозил немедленной смертью, если он сейчас же не снимет свои погоны и не попросит прощения перед солдатами, которых якобы собирался вести под германские пули.

Мокриевич совсем недавно получил офицерские погоны, пройдя ускоренную офицерскую подготовку в тылу, и по сути дела еще не был полноценным командиром. Поэтому он легко сломался и под радостный вой толпы сорвал с себя золотые погоны, бросив их к ногам чернявого, а затем принялся истово молить о прощении.

– Ну что, простим господина офицера, – взвизгнул «судья», и в ответ получил одобрительные крики толпы, – пошел вон, вашбродь, и больше не смей обижать солдатушек.

Бывший подпоручик молнией взлетел с колен и, пригнувшись, бочком ринулся вдоль стены пакгауза на свободу. Пробежав несколько шагов, он шумно упал, снова вскочил и под улюлюканье и язвительные крики зевак бросился прочь. Довольная показанным представлением толпа радостно загудела и приготовилась к новому зрелищу.

Следующим был штабс-капитан Булыга, которого дюжие хлопчики уже резво тащили к чернявому трибуну для свершения нового справедливого приговора.

– Поучите, братцы, господина офицера хорошим манерам, – взвизгнул комитетчик, и в тот же момент к Булыге подскочило несколько солдат, которые обрушили на него град ударов и затрещин, завершив свое воспитание смачным плевком в лицо, что вызвало всеобщий хохот в рядах собравшихся.

– Не журись, пан офицер, отдай честь по-хорошему, – уговаривал Булыгу один из обидчиков, ловко нанеся при этом удар сапогом по голени офицера, отчего тот жалобно вскрикнул и буквально рухнул одним коленом на площадную брусчатку.

Громкий гул одобрения пронесся над площадью, многие из стоявших людей кричали штабс-капитану:

– Сними, сними, сними!

Новый град побоев окончательно сломил Булыгу, и с криком: «Да подавитесь ими!» – он последовал примеру Мокриевича и содрал с себя погоны. Прагматик по натуре, он решил пожертвовать малым, но сохранить жизнь, поскольку разгоряченная толпа солдат уже стала показывать, как она подденет упирающегося офицера на свои штыки.

– Всыпьте его благородию двадцать шомполов и гоните его в шею! – приказал чернявый, чем вызвал новый одобрительный гул собравшейся толпы. Радостные солдаты моментально завалили Булыгу на землю и под радостные выкрики зевак исполнили приказание «судьи». Все громко считали количество ударов шомполом, отчего толпа заводилась всё больше и больше. Вид крови на спине офицера только раззадорил людей, которые жадными глазами глядели на Покровского, единственную жертву, оставшуюся у стенки пакгауза. Капитана оставили на закуску, по достоинству оценив его чин и орден Владимира третьей степени, украшавший его грудь.

– А подать сюда господина капитана! – воскликнул вожак, чем вызвал взрыв хохота и глумления в рядах собравшихся. Однако на этот раз у комитетчика вышел конфуз. Покровский оказал бешеное сопротивление: ударом в ухо сбил на землю одного из конвоиров и заехал локтем в живот другому. Воспользовавшись моментом, он попытался вырвать из цепких рук упавшего солдата винтовку, но не успел и был буквально сметён навалившейся на него кучей тел. Его пинали, топтали, били ногами по голове, но в тесноте это не совсем удачно получалось.

– А ну, братцы, дайте мне эту золотопогонную сволочь! – истошно визжал чернявый, яростно приплясывая возле столпившихся солдат с револьвером в руке. – Он у меня, гад, сам свои погоны съест и в ножки поклонится.

Отведя душу, солдатские мстители с готовностью подчинились голосу комитетчика и, подхватив избитого офицера, подтащили его к «судье». Что тот хотел выкрикнуть в лицо Покровскому, навсегда осталось тайной, поскольку чернявый осекся, встретившись с пылающим жгучей ненавистью взглядом капитана. Он только продолжал яростно трясти наганом перед лицом офицера.

Не дожидаясь, когда к чернявому вернется дар речи, Покровский стремительно откинулся назад и, изловчившись, со всей силы нанес сапогом удар в живот своего мучителя, отчего тот отлетел в сторону и выронил свое оружие.

Истошный вой огласил привокзальную площадь. Согнувшись пополам, чернявый энергично изливал содержимое своего желудка прямо на свои хромовые сапоги. Солдаты вновь навалились на офицера, который яростно сопротивлялся.

– К стенке его, к стенке! – понеслись громкие голоса разъяренных тыловиков, моментально определяя участь Покровского.

Кирпичи депо больно впились в спину капитана, которого солдаты сначала швырнули к красной стене, а затем отодвинулись назад, хищно клацая затворами винтовок. Толпа жаждущих крови людей развернулась полукругом, выставив вперед стволы винтовок. Избитый Покровский, с трудом удерживая равновесие, гордо вскинул разбитое лицо и выкрикнул:

– Стреляйте, стреляйте, сволочи! Сейчас вы увидите, как погибает русский офицер!

– Я сам, я сам расстреляю этого гада! – пронзительно верещал чернявый, ещё не оправившийся от удара, но стремившийся не опоздать свести счеты со своим обидчиком. – Расступись, братва, я его лично в расход пущу!

Капитан побелел, как полотно, но, крепко сжав кулаки, уперся ненавидящим взглядом в лица стоявших перед ним убийц. Чернявый уже прорвал строй и выскочил вперед, перекосив от боли свой щербатый рот.

– По врагу революции! – прокричал комитетчик, выкидывая вперед трясущуюся от гнева руку с наганом.

Но судьбе не было угодно оборвать жизненную нить капитана Покровского на этой, богом забытой, станции. Откуда-то сбоку из притихшей толпы зрителей раздался громкий, хлесткий револьверный выстрел, от которого голова чернявого моментально разлетелась, словно спелый арбуз, щедро окропляя кровью стоящих вблизи солдат.

Все зрители, словно зачарованные, смотрели, как комитетчик, ещё мгновение назад мнивший себя вторым после Бога, медленно оседал на грязную, заплеванную подсолнечной шелухой землю. Истошно заголосили бабы, и толпа испуганно шарахнулась в сторону от того места, где велась стрельба. Напуганные появлением реальной смерти, остолбеневшие от её вида, тыловики инстинктивно бросились врассыпную, давя и опрокидывая стоявших рядом людей.

Новые пули неизвестного стрелка продолжали косить тех, кого он мгновенно выбирал себе в жертву, с каждым разом сея новый страх и панику в рядах солдат. От столь быстрой смены событий у Покровского предательски одеревенели ноги, и он, обессиленно привалившись к стене, пытался разглядеть своего избавителя.

Им оказался однорукий инвалид, который, вытянув вперед левую руку, хладнокровно, словно в тире расстреливал ненавистную ему толпу вооруженных мужиков. Стрелок прекрасно знал, что подвергает себя смертельному риску, но он был абсолютно спокоен, только его глаза азартно блестели под козырьком офицерской фуражки.

Покровский не успел как следует рассмотреть своего избавителя, как неожиданно возникшая откуда-то черноволосая девушка вцепилась в жёсткий ворот его шинели и властной рукой поволокла капитана прочь от страшной красной стены, на которой виднелись пулевые отметины от прежних решений солдатского трибунала. Он едва передвигался на вдруг сразу ослабевших ногах, но девушка упорно продолжала тащить его в глубь построек, выгадывая спасительные секунды, пока тыловики ещё не пришли в себя.

Инвалид успел полностью разрядить свой наган и выхватил из кармана второй, когда отбежавшие за пакгауз солдаты открыли нестройный ответный огонь. Неизвестный спаситель Покровского погиб, прихватив с собой шестерых «пламенных революционеров».

Тугой комок перекатился в горле Алексея от этих воспоминаний. Только благодаря помощи Наташи, курсистки из столицы, офицер смог безопасно пересидеть день и ночью покинуть столь негостеприимную станцию.

Появление на фронте генерала Корнилова Покровский встретил с восторгом, видя в нем совершенно нового генерала военного времени, значительно отличавшегося от всех генералов, виденных им ранее. Все офицеры-фронтовики считали за счастье служить в его знаменитой «Стальной дивизии», хотя генерал никому не делал никаких поблажек. Поэтому, когда генерал объявил, что необходимо навести порядок в Петрограде, очистив его от запасных полков, Покровский, ни минуты не колеблясь, отправился выполнять приказ своего главковерха.

Капитан нервно швырнул в ящик с песком погасшую папиросу и тут же закурил новую. Перед его глазами выросла другая картина, оставившая в его жизни не менее глубокую зарубку, чем предыдущая.

Станция, на которой застрял эшелон под командованием Покровского, идущий в направлении Петербурга, или демократического Петрограда, была совершенно не похожа на ту, где капитан чуть было не погиб. Но что-то совершенно неуловимое моментально напомнило офицеру о прошлом, едва он спрыгнул на землю с подножки поезда. Капитан только мазнул взглядом по красной стене пакгауза и моментально приготовился к всевозможным неприятностям, которые не замедлили проявиться во всей красе.

Едва только эшелон прибыл на станцию, как железнодорожники сначала загнали воинский эшелон на запасной путь, а затем, отцепив паровоз, угнали его в неизвестном направлении. Подобные действия были столь неожиданными для военных, что они вначале ничего не поняли, а когда спохватились, то было уже поздно.

Отправившийся за разъяснениями касательно подобных действий относительно их эшелона к начальнику станции, штабс-капитан Саблин получил дерзкий по содержанию и маловразумительный ответ. Полный торжественности и важности от всего происходящего, начальник станции сообщил, что, по личной просьбе премьер-министра Керенского, профсоюз железнодорожников принял решение не пропускать далее все воинские эшелоны, идущие с фронта на Петроград. Напрасно Саблин шумел и махал руками перед лицом несговорчивого собеседника. Тот стоял подобно гранитной скале, о которую разбивались все слова и доводы офицера. И чем больше он говорил, тем увереннее себя чувствовал новоявленный спаситель Отечества и демократических идеалов. Он в категорической форме отказал Саблину в возможности связаться как со Ставкой Корнилова, так и с генералом Крымовым, который, со слов железнодорожника, прочно застрял в Луге.

Неизвестно, чем бы закончилась их беседа, если бы в тот момент лихой телеграфист не принял срочную депешу из Питера, которую сразу же протянул начальнику станции. Тот прочел ее с видом Наполеона, и торжествующая улыбка озарила его лицо:

– Все воинские части, движущиеся на столицу по приказу Корнилова, объявлены мятежниками и подлежат немедленному разоружению. Любое неповиновение распоряжениям Временного правительства приравнивается к государственной измене, и будет караться по всей строгости военного времени.

Произнеся эту тираду, железнодорожник величественно бросил телеграфную ленту на стол и, наставительно стуча пальцем по дереву, изрек:

– В вашем распоряжении полчаса, господин штабс-капитан, после этого вы объявляетесь бунтовщиками, со всеми вытекающими из этого последствиями.

Все эти новости, вместе с приложенной змейкой телеграфной ленты, растерянный Саблин доложил Покровскому, у которого от злости заходили желваки и кровь бросилась в лицо. Капитан вновь почувствовал себя жалкой игрушкой в руках грязных политиков, во главе с «душкой» Керенским. Откуда-то неудержимо подуло холодным ветерком мартовских передряг, от одних воспоминаний о которых Покровский непроизвольно заскрипел зубами.

– Что будем делать, Алексей Михайлович? – с тревогой спросил Саблин, пытливо вглядываясь в лицо своего командира. Он не был трусом, за его спиной был целый год фронта, но стать в одно мгновение не по своей воле изменником родины штабс-капитан был не готов.

Покровский растерянно наматывал на кулак бумажную ленту со страшным известием, сосредоточенно думая о чём-то своем. Перед его глазами в один момент пронеслась вся его станционная одиссея во всех подробностях. Это, подобно запаху нашатырного спирта, враз привело офицера в чувство. Приняв окончательное решение, он энергично вскинул голову и твердо произнес:

– Что будем делать? Не знаю, как вы, а я собираюсь выполнять ранее полученный приказ. Из этой писульки господина Керенского следует только одно: крайне необходимо навести порядок в Петербурге и пересажать всю эту сволочь в Петропавловку.

– Но это предательство, господин капитан.

– Предательство, мой милый Сергей Борисович, бездумно выполнять все требования этой взбесившейся министерской камарильи, которые говорят одно, думают другое, а делают третье и при этом ни за что не отвечают. Оказывается, мы с вами их вчера неправильно поняли, когда грузились в вагоны по просьбе славного Александра Федоровича, который называл нас спасителями Отечества. А сегодня этими спасителями оказываются железнодорожники ВИКЖЕЛя[1], которым после случая с остановкой царского поезда можно всё! – Покровский яростно сплюнул под ноги и продолжил: – Эти тыловые крысы возомнили себя черт знает кем, получив данную писульку из Зимнего. Они предлагают нам сдаться, они, знающие, что такое фронт, только из газет да со слов всяких тыловых прощелыг, засевших на складах и рассуждающих о войне в кабаках и салонах. Кто! Скажите, кто будет нас разоружать в случае нашего неповиновения? Столичный гарнизон, который как черт ладана боится одного упоминания о фронте и в первую же неделю свободы добыл у Керенского охранную грамоту от отправки на фронт? Эти новые преторианцы русской демократии?

– Однако наступать на Петроград силами двух с половиной батальонов и одной артбатареи – это авантюра, Алексей Михайлович!

– А сидеть, подобно молодой девице, оказавшейся в интересном положении, и надеяться, что все рассосётся, – это не авантюра? Когда немцы взяли Ригу, и совершенно неизвестно, во что всё это выльется… Только из-за этого Лавр Георгиевич не смог лично возглавить этот поход. Будь он с нами, мне бы не пришлось приводить вас в чувство, как кисейную барышню.

– Господин капитан! – возмущенно воскликнул Саблин, но Покровский только недовольно махнул рукой.

– Я знаю вас как боевого офицера и только поэтому веду с вами эту беседу. Как командир эшелона, я полностью беру на себя всю ответственность за происходящее и прошу вас только об одном: четко и твердо выполнять все мои приказы. Вопросы есть?

– Никак нет, господин капитан!

– Тогда будем считать вопрос исчерпанным, пойдемте к людям.

Покинувшие свои вагоны солдаты с любопытством смотрели на своих командиров в ожидании разъяснений своей длительной остановки. Вблизи них уже собралось несколько человек из местных жителей, желающих поглазеть на гостей.

– Становись! – громко отдал приказ капитан, и пехотинцы быстро выстроились в линию перед капитаном, ожидая дальнейших приказов командира. Покровский неторопливо прошелся вдоль строя, внимательно вглядываясь в лица стоявших перед ним воинов. Все они были собранны и подтянуты, без тени смущения и страха, что приятно радовало его взгляд.

– Солдаты, фронтовики! Только что я получил новый приказ генерала Корнилова, – Покровский потряс в воздухе кулаком с телеграфной лентой, – положение в самом Петрограде резко изменилось в худшую сторону. Идёт мерзкая грызня за власть между столичным Советом и премьером Керенским. Только благодаря этой анархии, немецким шпионам, купив верхушку профсоюза, удалось организовать саботаж на железной дороге. Продавшись за вражеское золото, ВИКЖЕЛь приказал не пропускать в столицу наши войска, посланные Корниловым для наведения порядка в Петрограде. Всё это, вместе с недавним взятием немцами Риги, создает страшную угрозу для всей нашей страны. Из-за этого генерал Корнилов не может покинуть Ставку, опасаясь полного развала Северного фронта. Он лично просит каждого из солдат нашего эшелона полностью выполнить ранее отданный им приказ и спасти наше многострадальное Отечество. Сейчас всё зависит только от каждого из нас, и никого другого! Все наши части разбросаны от Пскова до Луги, отрезанные друг от друга, вследствие измены железнодорожников. Поэтому сейчас мы можем рассчитывать только на самих себя! Согласно приказу Лавра Георгиевича, со всеми лицами, уличенными в саботаже и вредительстве, следует поступать по законам военного времени. Всем ясно?

– Так точно, господин капитан! – дружно пронеслось по шеренгам, все фронтовики страшно не любили столичных тыловиков, справедливо считая их захребетниками и лодырями.

– Тогда приказываю выставить боевое охранение вблизи эшелона и задерживать всех посторонних лиц, которые могут попытаться проникнуть в расположение части, особенно для ведения агитации против главковерха. За неповиновение патрулю расстрел на месте! Я вместе с Савельевым отправляюсь к начальнику станции, чтобы как можно быстрее возобновить наше движение. За себя командиром оставляю штабс-капитана Саблина. Обо всех задержанных немедленно докладывать мне лично.

Закончив говорить, Покровский козырнул офицерам и обратился к подскочившему фельдфебелю Савельеву:

– Дорофеич, прикажи установить пулемет напротив водокачки и вместе с первым взводом подходи к начальнику станции.

Двигаясь к зданию вокзала, капитан совершенно не предполагал, как он сможет достойно выйти из сложившегося положения, однако Покровский был полностью уверен, что выполнит приказ Корнилова. Хлебнув в полной мере чашу унижения, фронтовик не собирался пасовать перед тыловым чиновником, даже имевшим приказ из столицы.

Железнодорожник ждал Покровского с видом римского триумфатора, принимающего покорность диких варваров. Победа, одержанная профсоюзом железных дорог над слабохарактерным царем в марте месяце, сильно вскружила голову железнодорожным служащим. Начальник станции свято верил в силу столичного приказа, наивно рассуждая, что Покровский будет играть по его правилам. Возможно, будь он генералом, или на худой случай подполковником, тогда бы ожидания железнодорожника оправдались, но Покровский был самой настоящей фронтовой костью, которая всегда несла на себе все тяготы военной жизни.

В служебной половине здания станции находилось ещё два человека: молодой телеграфист и розовощекая девушка, сидевшая на табуретке перед стойкой телеграфного отсека. За секунду до появления капитана они вели страстную беседу, бросая друг на друга многозначительные взгляды.

– Немедленно связь со ставкой главковерха, – приказал Покровский, глядя прямо в глаза юноши.

Тот покрылся красным пятнами, суетливо одернул свой мундир и тонким, звенящим от волнения голосом произнес:

– Согласно приказу начальника станции, связь между воинскими эшелонами запрещена.

– Я отменяю приказ начальника станции, – спокойно произнес капитан, так, как будто речь шла о чём-то простом и повседневном, – вызывайте генерала Корнилова.

Телеграфист, поймав восторженный взгляд предмета своего обожания, энергично тряханув головой, выдал Покровскому:

– Мы не выполняем приказов бунтовщиков и предателей революции. Вам лучше сдаться, господин капитан, дабы не усугублять и без того свое незавидное положение.

За столь пафосные слова телеграфист был вознагражден новым пылким взглядом своей подруги.

– Все ясно, – весело произнес капитан и, подмигнув понимающим взглядом, спросил телеграфиста: – Твоя?

Пока юноша ещё решал, как достойно ответить нахальному солдафону, Покровский обернулся к пришедшим вместе с ним солдатам и приказал:

– Ну-ка, ребятушки, отведите эту красавицу в первый вагон.

Телеграфист тревожно пискнул и попытался помешать исполнить приказ капитана, но, натолкнувшись на кулак офицера, моментально сложился пополам, навалившись своим телом на откидную крышку деревянного барьера. Отчаянно пытаясь ухватить ртом спасительный воздух, он со слезами на глазах глядел, как грубые солдатские руки тащили куда-то прочь его любимую, которая слабо пыталась сопротивляться и только жалобно кричала ему:

– Митя, Митя!

– Ну что ты, что ты, Митя, – дурашливо говорил капитан, ласково удерживая в своих руках дёргающегося телеграфиста, – дело-то житейское. Засохли, понимаешь, мои орлы от фронтовой жизни, совсем засохли. Ну, ты, как мужчина, меня ж понимаешь. А тут девка такая справная: грудь высокая, тело крепкое, сам понимаешь!

Митя попытался освободиться из объятий Покровского, но тот немедленно сильным рывком приложил телеграфиста лицом к тяжелой дубовой панели барьера. Не останавливаясь ни на мгновение, он тут же поднял свою жертву, радостно убедившись, что у телеграфиста разбиты только губы, нос и ничего более. Жестко ухватив несчастного юношу за воротник, капитан приблизил его к себе, глядя на Митю горящим безумным взглядом.

– А там, в вагоне, у меня пятьдесят человек, и уверяю, дорогой, что никто, никто из них не откажется… – говорил он проникновенным голосом, от которого в голове у юноши разом возникли картины, одна ужаснее другой. – Если она выживет после этого, то виноватым будешь только ты, и никто другой.

– Как это?! – отчаянно пискнул сквозь разбитые губы телеграфист, моментально представляя себе еще чудовищнее картину своего будущего.

– А только благодаря твоему упрямству, – холодно бросил Покровский и, не выпуская из рук шею юноши, подтащил его к окну, – гляди, гляди, как её ведут на позор, и всё из-за тебя. Только ты своим дурацким желанием поиграть в большую политику заставляешь меня отдавать невинную девушку на поругание. Но ты можешь её спасти. Я прикажу вернуть её обратно, если ты дашь связь со ставкой.

Телеграфист заколебался, и Покровский безжалостно добавил:

– Смотри, смотри как следует, быть может, в последний раз. Как только её втащат в вагон, я буду уже бессилен.

– Хорошо! Будет вам связь! – хрипло выкрикнул телеграфист.

– Вот и молодец, вот и умница, – капитан оставил юношу и выглянул наружу.

– Свиридов, отставить – веди обратно!

Прошло несколько минут, и телеграфный аппарат извлек из своих недр следующие новости. Всё было гораздо хуже, чем предполагал Покровский. Северный фронт лихорадило, и Корнилов по-прежнему не мог покинуть свою ставку. Корпус генерала Краснова в полном составе плотно застрял под Псковом. Его энергично атаковали антивоенной риторикой агитаторы, стремясь перетянуть на свою сторону рядовой состав. Генерал Крымов отчаянно пытался собрать под Лугой разрозненные силы своей дивизии, чтобы предпринять пеший поход на столицу. Его тоже энергично атаковали эмиссары Временного правительства и большевиков. Единственной радостной вестью была сводка с фронта: 12-я армия сдержала натиск немцев, и они не смогли развить свой успех после взятия Риги.

– Что здесь происходит, милостивый государь? – раздался за спиной Покровского возмущенный, хорошо поставленный начальственный голос. По своей силе и привычке повелевать нерадивыми подчинёнными, он, по военным меркам, был никак не ниже полковничьего уровня, чуть-чуть недотягивая до генеральского положения. Даже стоя спиной к тому, кому принадлежал этот голос, капитан великолепно почувствовал, что в телеграфном зале появилась главная власть этой станции, её царь и бог.

Униженный Митя пугливо сжался на своём стуле, и в его глазах отчётливо были видны два противоречивых по своей природе чувства: страх перед начальством и надежда на свою защиту перед распоясавшимся солдафоном, столь чудовищно разрушившим тихую жизнь маленькой станции.

Однако капитан не удостоил своим взглядом говорившего человека, спешно дочитывая последние слова с бумажной ленты. Начальник станции, а это был именно он, угрожающе засопел, увидев в руках офицера телеграфную змейку, и бросил такой уничтожающий взгляд на Митю, что бедный молодой человек сразу стал меньше ростом.

– Гринев! Почему посторонние пользуются служебным телеграфом! – раскатисто выстрелил начальник станции, буквально испепеляя своим гневным взглядом несчастного юношу.

– Митя здесь совершенно не виноват, многоуважаемый Акакий Никодимович, – дружелюбным голосом пропел Покровский, аккуратно пряча в карман ленту. Он уже понял, как себя следует вести со своим главным противником, который в демократическом запале, получив телеграмму от самого Керенского, уже ничего на этом свете не боялся, – просто я очень настойчиво попросил его, и, как благородный человек, он не смог отказать мне в этой просьбе.

– Прекратите паясничать, милостивый государь, подобно уличному гаеру, – властно отрезал оскорбленный начальник станции, – и не позорьте мундир офицера, который вы носите. В вашем распоряжении осталось ровно пять минут, после чего вы становитесь контрреволюционером со всеми вытекающими отсюда последствиями.

– Ну, зачем же такие грозные слова, дорогой мой Нил Саватеевич, – продолжал куражиться капитан. Он старательно распалял душу местного властителя, стараясь сбить его важный государственный тон: – Контрреволюционер, ну какой может быть контрреволюционер из человека, который вот уже три года кормит вшей в окопах во славу нашего Отечества.

– Скоморох, шут балаганный! – бушевал начальник станции, вспоминая все возможные эпитеты, подходящие к данному моменту. Но его гневные излияния были прерваны появлением двух солдат, которые привели обратно дрожащую, словно лист, девушку.

– Прекрасно! – радостно воскликнул капитан, указав рукой на пустой стул возле конторки телеграфиста. – Митя, очень прошу вас, как истинного джентльмена, позаботиться об этом милом создании, тем более ведь ради неё вы так пострадали. Я на вас очень надеюсь… – Покровский заговорщицки подмигнул испуганному юноше и легко подтолкнул его к обессиленно опустившейся на стул девушке.

– А мы пока потолкуем с почтеннейшим Мокием Парамоновичем о паровозе, который позволит нам покинуть эту, простите, господа, Богом забытую станцию.

– Хам, негодяй! – яростно взревел начальственным рыком железнодорожник, но тут случилось неожиданное. Покровский молниеносным движением руки схватил за ухо своего величественного оппонента и с силой крутанул его. Начальник станции издал тонкий поросячий визг и, стремясь вырваться из рук мучителя, резко присел вниз. Однако от столь резвого движения грузного тела ноги защитника демократии разъехались, и он тяжко шмякнулся на пол всем своим телом.

Столь комический вид грозного начальника поверг Митю в глубокий шок, от чего у молодого человека отвисла нижняя челюсть и выкатились глаза. Он даже забыл про свои рыцарские обязанности по отношению к девушке, которая разом прекратила всхлипывать, наблюдая за развернувшимся действием. Оба они испытывали двойственное чувство: с одной стороны, они желали, чтобы их обидчик понес заслуженное наказание, а с другой – молодежь страстно хотела увидеть, как один из столпов местного общества выкрутится из столь сложного положения.

Следовало отдать должное начальнику станции: даже оконфузившись, он не утратил своего лоска, быстро поднялся и немедленно обрушился на Покровского с новой силой и страстью:

– Опричник, царский сатрап, вам совершенно не помогут эти подлые трюки. Вы можете продолжать мучить меня и далее, но паровоза вы не получите никогда! Я совершенно не боюсь вас, поскольку твердо знаю, что пройдет всего лишь день и вас самого привлекут к суду за измену и отказ выполнять распоряжения Временного правительства.

Закончив сию пафосную речь, начальник станции величественно скрестил свои руки на груди и гордо вскинул голову, не желая смотреть в сторону Покровского.

Но капитан не дал ему возможности насладиться эффектом данной речи.

– Вывести господина начальника на перрон. Пусть он освежит свою буйную голову и покажет свою стойкость на людях, – медовым голосом приказал он. Солдаты моментально исполнили приказ и грубо поволокли свою яростно отбивающуюся жертву. Оказавшись на перроне, Покровский собирался продолжить прерванный монолог, но в этот момент к нему подбежал фельдфебель Савельев. Рядом ним стояло несколько солдат, крепко державших двух молодых людей. На одном из них была надета шинель гимназиста, из которой он уже явно вырос, другого украшал потертый пиджак и рабочий картуз. Оба были явно местными, поскольку вслед за ними прибыла толпа местных зевак, обеспокоенных таким поворотом событий.

– Дозвольте доложить, вашбродь, – бодро рапортовал фельдфебель, – задержаны в расположении эшелона во время проведения агитации. Призывали не поддаваться на происки внутренних контрреволюционеров во главе с генералом Корниловым, арестовать офицеров и сложить оружие.

– Вот как? А денег случайно за голову генерала или мою не предлагали?

– Никак нет, господин капитан. Только грозили всевозможными карами со стороны Временного правительства и лично премьера Керенского.

– Благодарю за службу, Тимофеич! Во исполнение положения военного времени, приказываю немедленно расстрелять господ агитаторов, – и капитан кивнул головой в сторону кирпичной стенки пакгауза. Все это он произнес просто и буднично, но столь уверенно, что все стоявшие на платформе моментально осознали, что Покровский не шутит.

– Вы не имеете такого права. Это гражданские мирные лица, и они неподсудны вашей власти, – гневно выкрикнул побагровевший железнодорожник.

– Имею, батенька, имею. Согласно последнему приказу генерала Корнилова, все лица, мешающие продвижению эшелона, попадают под законы военного времени. И приговоры незамедлительно приводятся в исполнение без суда и следствия по решению воинского командования. Эту депешу я получил только что, – и Покровский ласково похлопал по своему карману.

– Ваш Корнилов мятежник, и все его приказы незаконны, – начал энергично говорить железнодорожник, но резкий толчок приклада оборвал его речь.

– Это потом история рассудит, мятежник он или спаситель России, а пока, согласно приказу главковерха, я обязан расстрелять этих агитаторов. Однако я могу помиловать их в обмен на паровоз. Ну, как вам мое предложение: жизни этих двух молодых людей в обмен на сотрудничество. Подумайте, у вас ровно минута на принятие решения.

– Вы не посмеете расстрелять своих соотечественников даже ради исполнения приказа своего главковерха, – уверенно произнес железнодорожник, продолжая при этом наливаться красным цветом.

– Конечно, я прекрасно вижу, что это просто дети, которые подобно вам решили немного поиграть в большую политику и за шалости которых придется расплачиваться мне и моим людям. Подайте паровоз, и я буду считать этот инцидент исчерпанным.

– Я не могу просто так поступиться идеалами революции.

– Даже ради спасения невинных, по вашим словам, людей?

– Вы гнусный и подлый человек. Вы не посмеете сделать это, – убежденно произнес железнодорожник.

– Ах, не посмею? – гневно переспросил Покровский, – Савельев, к стенке агитаторов!

Фельдфебель чуть замешкался исполнять приказ командира, но, столкнувшись с его гневным взглядом, немедленно исполнил требуемое и выстроил задержанных вдоль кирпичной стены.

– Целься! – приказал солдатам Покровский. – У вас тридцать секунд на размышление.

– Негодяй, мерзавец! – начальник станции в гневе бросился на офицера, но получил сильный удар в живот. Сидя на корточках, он пытался вдохнуть воздуха, видя перед собой заляпанные сапоги Покровского.

– Ну! – властно потребовал капитан, показывая железнодорожнику циферблат, по которому стрелка уже бежала лишнее время, однако защитник революции упрямо покачал головой.

– Пли! – и выстрелы из винтовок впечатали в кирпичную стену так до конца и не поверивших в свою смерть юношей.

– Смотрите, смотрите, вы ведь этого хотели, господин забастовщик. Надеюсь, эти весомые аргументы полностью убедили вас в твердости моих слов. Вы могли их спасти, но не пожелали из-за своего ослиного упрямства, – холодным голосом произнес Покровский, – и я не остановлюсь ни перед чем, чтобы выполнить приказ командования.

– Палач, изверг, – глухо простонал начальник станции, не отводя взгляда от тел погибших.

– А вот в этом вы глубоко ошибаетесь, господин забастовщик. Палачом являюсь не я, а вы, и этот вопиющий факт я вам немедленно докажу. Савельев, приведите сюда любых четырех человек!

Фельдфебель вновь чуть замешкался, пораженный столь неординарным приказом, но всё же подскочил к стоящей толпе зевак и принялся выхватывать из нее первых попавшихся под руку людей. Зрители сначала в страхе ринулись прочь от военных, но затем, осознав свое большинство, ринулись на них, желая отбить арестантов. Однако моментально присмирели, едва только расположившиеся у водокачки пулеметчики взяли наизготовку и навели на них тупое рыло «максима».

Покровский внимательно оглядел добычу фельдфебеля, внутренне содрогаясь от того, что ему, возможно, предстоит сделать. Перед ним стояли типичные представители самых разных сословий, оказавшиеся на этой станции. Первым в этом коротком ряду стоял пожилой приказчик из ближней лавки, затем розовощекий юноша, которому едва минуло восемнадцать лет, и разбитная конопатая крестьянка, на свою беду приехавшая сегодня по своим делам на станцию. Последним был десятилетний мальчишка, прибежавший поглазеть вместе со своими сверстниками на прибывший с фронта военный эшелон. Все они были сильно напуганы тем, что оказались выведены из толпы этим страшным капитаном, который на их глазах отдал приказ о расстреле агитаторов.

– Совершенно не понимаю, зачем вы привели сюда этих людей? – с дрожью в голосе произнес начальник станции, полностью сбитый с толку столь неординарными действиями офицера.

– Это заложники, господин демократ, – учтиво пояснил Покровский, стараясь ничем не выдать своего внутреннего волнения, – надеюсь, что вы уже окончательно убедились в твердости моих намерений идти до конца. Ваше глупое упрямство и нежелание понять, что время игр в политику уже прошло, толкает меня на крайнюю меру. Мне нужен паровоз, и, чтобы получить его, я буду расстреливать по одному человеку каждые тридцать минут. И все они своей смертью будут обязаны только вам лично, и никому другому. Интересно, сможете ли вы после этого спокойно жить, господин либерал?

Казалось, что железнодорожник хочет испепелить Покровского своим взглядом, с такой ненавистью смотрел он на капитана, не в силах произнести ни слова. Однако капитан совершенно не обращал на него внимания.

– Первым будет мальчик, а затем девушка, – объявил офицер и, крепко ухватив за шиворот ребенка, выдернул его из шеренги смертников. Он прекрасно понимал, что никто из солдат не возьмет на душу грех убийства ребёнка, и поэтому был вынужден лично играть страшного злодея. Покровский намеренно медленно тянул упирающегося мальчика мимо застывшего начальника станции. Напуганный мальчик намертво вцепился в ногу железнодорожника и отчаянно завизжал.

– Дядя Вася! Дядя Вася, не надо! Не надо, дядя Вася, меня мамка дома ждет! Пожалуйста, дядя Вася!

Мальчик разразился громким заливистым плачем, и одна из его штанин стремительно потемнела.

– Маманя! Ой, мамочка моя! – немедленно присоединилась к ребенку рыжеволосая поселянка, с каждым вздохом добавляя всё больше и больше оборотов в своем звонком причитании.

– Василий Капитонович! Помилосердствуй! – взмолился пожилой мужчина.

– Ну, что скажете? – спросил капитан.

Железнодорожник судорожно проглотил комок в горле, а затем отрывисто произнес:

– Хорошо, я дам вам паровоз. Только не убивайте их.

Плечи забастовщика обмякли и безвольно повисли. Вместе с вырванным капитаном обещанием из него разом исчезли его властность, осанка и уверенность в себе и своих поступках. Теперь перед офицером стоял смертельно усталый, полностью сломленный человек.

– Время пошло, марш! – крикнул Покровский, желая поскорее закончить этот ужасный спектакль, и несчастный Василий Капитонович решительно рванул куда-то в сторону от перрона. Последующие полчаса оказались самыми трудными в жизни капитана. И хотя он продолжал неторопливо прогуливаться по перрону, покуривая одну за другой папиросы и выслушивая рапорты солдат эшелона, гнетущая неуверенность невидимой рукой сжимала его душу.

Стрелка часов стремительно подползала к трагической отметке, а паровоза всё ещё не было. Капитана всё больше и больше терзали сомнения, что начальник станции передумал или сомневается в способности офицера привести угрозу в исполнение и поэтому, может быть, наблюдает за всем происходящим из-за угла.

Вот стрелки сошлись, но ничего не произошло. Закрыв глаза, Алексей мысленно прибавил ещё лишнюю минуту и, когда прошла и она, добавил новую. И Бог проявил милость, в этот момент, как бы спеша известить о своем скором прибытии, где-то вдалеке гулко свистнул гудок паровоза. Медленно передвигаясь по путям, он возвращался к эшелону.

Покровский терпеливо дождался, пока локомотив был прицеплен к составу, и только тогда освободил захваченных людей. Не желая появления новых сюрпризов, капитан приказал четверым солдатам взять паровоз под надежную охрану и ни на минуту не оставлять бригаду машинистов без присмотра. После этого, на негнущихся ногах, офицер направился к телеграфисту, через которого передал сообщение генералу Корнилову о возобновлении движения эшелона по прежнему маршруту.

Ещё через полчаса поезд наконец-то смог покинуть станцию, и, когда состав уже двигался по основному пути, Покровский позволил себе разом выпить целый стакан водки.

Весть о страшном капитане-душегубце летела впереди поезда, обгоняя его телеграфными сообщениями. Благодаря этому, эшелон спокойно миновал следующие станции, останавливаясь исключительно для заправки паровоза водой и углём. Только под Царским Селом поезд вынужден был остановиться в открытом поле. Повинуясь приказам из Петрограда, местные железнодорожники полностью разобрали полотно дороги, стремясь не допустить продвижения корниловцев к столице. Однако это не остановило Покровского. Осознав, что дальнейшее движение по железной дороге невозможно, он приказал покинуть эшелон и пешим порядком направиться на столицу. Вместе с двумя батальонами и артиллерийской батареей капитан смог достичь Царского Села, где его ожидала большая удача.

Во-первых, он встретил два конных полка под командованием князя Гагарина, которые, добравшись до Царского Села на своих скакунах, никак не решались начать наступление на город, терпеливо дожидаясь прибытия генерала Крымова. А во-вторых, солдаты капитана обнаружили в казармах гарнизона целый автомобильный батальон, ранее предназначавшийся для охраны резиденции государя-императора. Это полностью решило вопрос о быстром продвижении отряда Покровского в сторону столицы. Посадив свое воинство на грузовики и прицепив пушки, капитан отдал приказ ускоренным маршем направиться к столице, для которой появление корниловских частей стало настоящим шоком.

Несмотря на то что общая численность всех полков столичного гарнизона составляла около двухсот тысяч человек, никто из них не желал проливать свою кровь за Временное правительство. Едва получив известие о скором выходе отряда Покровского к окраинам Петрограда, Керенский поспешил освободить из Петропавловской крепости ранее арестованного им председателя Центробалта Дыбенко и предложил ему возглавить оборону города, передав под его командование самые надежные части гарнизона.

Лихой революционер, с легкостью истребивший прошедшей зимой беззащитных офицеров эскадры линкоров и броненосцев в Гельсингфорсе, после недолгого раздумья согласился, вытребовав для себя от премьер-министра массу привилегий и постов.

Вместе с частями Волынского и Павловского полков Дыбенко двинулся навстречу «изменникам делу революции», рассчитывая рассеять врага благодаря значительному превосходству в силе. В то же время сотни агитаторов Временного правительства митинговали перед измайловцами, семеновцами и прочими полками столицы, неистово доказывая солдатам необходимость покинуть свои казармы и выступить единым фронтом на защиту идеалов революции.

Их слушали неохотно, поскольку одно дело наводить порядок в городе против полицейских и офицеров, и совершенно другое дело воевать с фронтовиками, которые, согласно сообщению «сарафанного телеграфа», вырезали и расстреляли всё мужское население маленькой станции за оказанное им неповиновение.

Возможно, что страх перед расплатой и сплотил бы воедино эти запасные части гарнизона в некое единое целое, но капитан Покровский не дал времени господам революционерам. Используя свое автомобильное преимущество, он раньше своего противника вышел к окраинам города, скрыто развернул свои силы на удобных для боя позициях и выслал вперёд конную разведку. Кроме этого, вместе с кавалеристами был отправлен переодетый в гражданское платье поручик Кожин, в секретную задачу которого входила связь по телефону с полковником Кутеповым, который должен был поднять кадетские училища и юнкерские школы.

Разведка своевременно доложила Покровскому о выдвижении против него частей Дыбенко, двигавшихся одной огромной толпой, которую с большим трудом можно было назвать походной колонной. Вместе с пехотой Дыбенко получил два броневика, которые должны были придать большей уверенность «защитникам революции» в их борьбе с мятежниками.

Когда бывший председатель Центробалта разглядел в бинокль численность отряда Покровского, тщательно скрываемый страх моментально пропал из его храброго сердца, уступив свое место лихости и азарту.

– А ну, братишки, покажем золотопогонным недобиткам нашу революционную силу и стойкость, – браво закричал он, предвкушая легкую победу над малочисленным врагом, – накажем корниловских мятежников беспощадным революционным судом, не дадим им повернуть колесо истории вспять.

Дыбенко громко сыпал всевозможными лозунгами, быстро и уверенно разогревая вооруженную толпу для главного и решительного броска, как он это делал на корабельных собраниях, перед тем как идти массой резать офицеров того или иного корабля.

Извергая из себя звучные фразы, Дыбенко уже явственно видел себя спасителем столицы и всей страны от генеральского мятежа. Уж теперь он просто так не подчинится Керенскому, который так легко оттер его от власти этим летом. Разогретый своими же громкими словами, бывший председатель Центробалта стремительно поменял свои планы на будущее, которые он немедленно начнет претворять в жизнь, как только покончит с жалкой кучкой заговорщиков. Не желая ни с кем делиться славой спасителя Отечества, бравый матрос не стал дожидаться подхода дополнительных сил и решил немедленно атаковать один из батальонов Покровского, успевший окопаться вдоль дороги.

– Братцы, лично обещаю вам открыть царские винные погреба в Зимнем, как только перебьем эту сволочь! Чем мы не люди! – Этот аргумент был особо радостно встречен солдатами, которые давно точили зубы на эти знаменитые хранилища.

Дыбенко отдал команду, и под прикрытием двух броневиков революционеры двинулись в атаку. Они шли густой людской массой, беспорядочно стреляя в сторону залегших фронтовиков, стремясь поскорее сойтись с ними в рукопашном бою.

Покровский внимательно наблюдал за приближающимися врагами, именно врагами, поскольку в этих людях, одетых в солдатские шинели, он видел изменников и предателей, которые ради своих сиюминутных целей могут погубить его многострадальную Родину.

Все четыре орудия отряда были развернуты, хорошо замаскированы и готовились преподнести противнику свой огневой сюрприз. Капитан не отрывал взгляда от окуляров бинокля, тщательно высчитывая расстояние, с которого его артиллерия могла нанести врагу максимальный урон. Вот чьи-то ноги пересекли тот невидимый рубеж, что определил для себя Покровский, и в то же мгновение он отдал команду.

– Шрапнелью, огонь! – И орудия с грохотом извергли из себя снаряды с мелкой свинцовой начинкой, которая со страшным свистом устремилась навстречу людской массе, мгновенно прорежая её. Вслед за артиллеристами дала дружный залп и залёгшая пехота, выбивая в передних рядах тех, кого миновала шрапнель.

– Беглый огонь! – И новые смертельные гостинцы полетели в сторону атакующих, исправно перемалывая живую силу противника. В поддержку батареи заливисто застучали пулеметы, умело расставленные в центре и по флангам обороны отряда.

Попав под столь умело организованный заградительный огонь, видя мучения и смерть своих товарищей, необстрелянные защитники революции моментально залегли. Разгоряченный неудачей, комиссар Дыбенко с маузером в руке, неистово матерясь, отважно перебегал от одной залёгшей цепи к другой, заставляя людей подниматься и продолжать наступление, двигаясь перебежками.

– Осколочными, огонь! – приказал Покровский, заметивший, что обстрел противника шрапнелью уже стал малоэффективен, и решивший изменить тактику. Теперь на врагов обрушились осколочно-фугасные снаряды, которые вновь заставили пехоту залечь, причем на этот раз надолго.

Вместе с ними разом остановились и броневики, которые предпочли не продвигаться вперед, а вступить в перестрелку со столь яростно обороняющимся противником. Возможно, это был неплохой вариант, но остановившиеся машины стали прекрасной мишенью, чем Покровский не преминул воспользоваться. Предоставив главным силам батальона самим сдерживать пехоту, артиллеристы принялись залпами обстреливать броневики, находясь вне зоны ответного огня.

Прошедшие хорошую школу войны, они уже с третьего залпа накрыли одну из машин, повредив её передние колеса. Экипаж немедленно поспешил покинуть машину, даже не попытавшись исправить повреждение. Обрадованный успехом, командир незамедлительно перенес огонь на второй броневик, но едва вокруг него стала складываться вилка, как машина незамедлительно покинула поле боя.

Стоя рядом с лафетом орудия, Алексей азартно рассматривал поле боя в бинокль, всё шло так, как он и задумывал. Пехота противника залегла, надежно придавленная к земле огнем его пушек и пулеметов, и не помышляла о возобновлении атаки. Капитан отчетливо наблюдал, как многие из лежавших солдат стали отползать назад, стремясь найти для себя надежное укрытие. Да, всё было прекрасно.

– Ракету! – приказал командир, и через мгновение в небо взлетела маленькая белая комета, повествуя спрятанной коннице, что пришел час её атаки.

С громким свистом и улюлюканьем двинулись в атаку кавалеристы Гагарина. В считанные минуты они преодолели разделяющее их от врага пространство и атаковали изумленную пехоту Дыбенко. Зайдя с фланга, кавалеристы моментально опрокинули жидкий заслон успевших вскочить солдат, и их страшные клинки начали свой кровавый танец. Пулеметчики революционеров не могли прийти на помощь своим товарищам, поскольку были заняты непрерывной огневой дуэлью с противником, который не позволил им поменять позиции.

Конная атака была последней каплей, которая подорвала уверенность солдат Дыбенко в своей силе. Явно превосходя числом сторонников Корнилова, защитники революции позорно бежали от врага, испуганные надвигавшимися на них кавказскими горцами. Об их свирепости и кровожадности среди солдат запасных полков ходили страшные легенды, поэтому после первого же столкновения с кавказцами солдаты поспешили оставить поле боя, позабыв обо всем на свете.

В числе первых беглецов был и сам командир революционеров, моментально позабывший о защите идеалов революции. Легко раненный шальной пулей в руку, Дыбенко посчитал, что он полностью исполнил свой долг перед Керенским, и, погрузившись на автомобиль из парка великого князя Дмитрия Павловича, спешно отбыл к Зимнему дворцу. «Революционный буревестник» совсем не стремился известить засевшего во дворце премьера о своей неудаче. Этого он как раз делать не собирался, просто рядом с Зимним встал на стоянку лёгкий крейсер «Аврора», переведенный сюда по приказу Дыбенко из ремонтного завода.

Хитрый хохол решил подстраховаться на случай неудачи своей полководческой карьеры: пушки крейсера могли стать решающим аргументом в споре за столицу, от которой Дыбенко не собирался отказываться. Кроме этого, «Аврора» могла быстро доставить его в Гельсингфорс, где положение во флотской среде оставалось очень напряженным.

Одержав важную победу на подступах к городу, Покровский не собирался почивать на добытых лаврах. Ещё часть конных преследовала бегущего противника, который стремился укрыться от грохочущей смерти в подворотнях домов, капитан уже отдал приказ батальонам грузиться на грузовики. Быстрота и слаженность были главными залогами успеха в таком рискованном мероприятии, как штурм столицы.

Покровский прекрасно осознавал, что его отряду не под силу тягаться с многочисленным, почти двухсоттысячным гарнизоном Петрограда. Однако, движимый огромным чувством ответственности за свою страну и ненависти к окопавшимся в Зимнем дворце людям, которые с упорством фанатиков вели её к полному краху, несмотря на всю авантюрность своих действий, он решил идти до конца.

Начиная штурм города, капитан отлично помнил девизы Суворова о смелости и натиске, которые всегда приводят к победе. Кроме того, он очень надеялся на юнкерские училища и кадетские корпуса. Сейчас это были не те военные формирования столицы, которые дискутировали в феврале: достойно ли армии применять оружие против взбунтовавшейся толпы или нет? Месяцы свободы и демократии настолько унизили и озлобили юнкеров, кадетов и прапорщиков, что теперь они с радостью были готовы выступить против власти по призыву достойного лидера.

Покровский хорошо знал столицу с мирных времён, кроме того, по карте тщательно изучил расположение казарм запасных полков. Конечно, основными целями штурма были Зимний дворец и Генеральный штаб, но капитан справедливо полагал, что в первую очередь необходимо обезопасить свой тыл от возможных ударов в спину со стороны запасных полков гарнизона.

Поскольку конники Гагарина были не нужны Покровскому на этом этапе, то он бросил их в лихой рейд по городу и, приказав сеять панику среди населения столицы, выйти к Михайловскому артиллерийскому училищу, чтобы объединенными усилиями захватить все мосты через Неву. Сам же капитан направился к ближайшим военным казармам, в которых располагался Финский полк.

Когда грузовики, переполненные солдатами, только вывернули на улицу, где находились запасные полки, Покровский увидел большую толпу в шинелях, митингующую возле ворот казармы. Он быстро поднес к глазам бинокль и радостно улыбнулся, на рукавах стоявших людей виднелись белые повязки. Это был условный знак, по которому части генерала Корнилова должны были отличать своих сторонников от солдат Керенского.

Не доезжая до казармы, Покровский велел солдатам остановиться и развернуться в боевое положение. Пехотинцы незамедлительно выполнили приказ капитана: на крышах грузовиков разместились пулеметы, а бравые артиллеристы быстро развернули два орудия, чьи неостывшие стволы были любовно направлены на стены казарм.

Появление Покровского не осталось незамеченным, толпившиеся у ворот казармы люди с тревогой наблюдали за действиями прибывших. Капитан неторопливо вышел вперед и, пройдя несколько шагов, громким и зычным голосом крикнул:

– Командира ко мне!

Из рядов белоповязочников немедленно отделился человек, который оказался заместителем начальника юнкерского училища полковником Кожиным. Вместе с полуротой юнкеров он пытался уговорить солдатский комитет полка не выполнять приказы Временного правительства. Запасники уже привычно спорили с юнкерами, больше всего напирая на выгоду, которую они получат в случае своего согласия. Прибытие батальонов было как нельзя кстати, поскольку аргументы у юнкеров кончились и было пора переходить к демонстрации силы. Когда представители солдатского комитета предстали перед Покровским, то он был краток: солдатам предлагалось разоружиться и находиться в казарме под присмотром юнкеров. В случае отказа капитан обещал открыть огонь по казарме из всех четырех орудий. На вопрос комитетчиков, по чьему приказу он тут командует, Покровский гордо вскинул голову и с чувством полного достоинства произнёс:

– По приказу Верховного правителя России генерала Корнилова.

Почему он это сказал и наградил генерала столь необычным титулом, капитан по прошествии времени и сам не мог толком ответить. Что-то щёлкнуло у него в голове, и Покровский легко назвал столь высокую должность Корнилова, подарив мятежному генералу вполне реальную власть.

Услышав о таком высоком ранге Корнилова, стоящие юнкера моментально вытянулись и стали смотреть на комитетчиков с чувством превосходства.

– В вашем распоряжении десять минут, после чего я немедленно открою огонь из всех видов оружия. И не советую надеяться на Керенского, через час части генерала Крымова начнут штурм Зимнего.

В это время в казарму финляндцев уже пришли известия о разгроме павловцев и волынцев и той страшной резне, которую учинили кавалеристы Гагарина над несчастной пехотой Дыбенко. Грозный вид фронтовиков на фоне стволов пушек и пулеметов не оставлял сомнения в решимости Покровского исполнить свои обещания.

Комитетчики недолго упирались, получив твердую гарантию сохранения своих жизней и свободы, они неохотно согласились сдать оружие юнкерам и разошлись по казарме. Привыкшие к легкой жизни в столице за время революционных перемен, они с опаской косились на фронтовиков, которые неоднократно смотрели смерти в лицо.

Едва Покровский принял капитуляцию финляндцев, как к нему прибыл вестовой с донесением о боевом столкновении сил кадетского корпуса с Измайловским полком.

В казармах этого соединения усиленно поработали агитаторы премьера, и солдатский комитет решил поддержать Керенского. Пока шла только ружейная перестрелка, но измайловцы ожидали подхода броневиков из автороты Петроградского гарнизона.

Всё решали буквально минуты, и капитан немедленно принял решение перебросить один батальон, усиленный своей единственной батареей, на помощь кадетам. Примкнутые наспех к грузовикам пушки с грохотом и лязгом понеслись по мостовой, распугивая любопытных жителей столицы. Второй усиленный батальон под командованием штабс-капитана Саблина начал выдвижение для блокирования Зимнего дворца.

Помощь кадетам прибыла как нельзя вовремя. Первые же залпы орудий внесли панику и страх в рядах оборонявшихся солдат. С момента начала революции в Питере все вооруженные конфликты сводились к перестрелке межу частями из винтовок и пулеметов. Впервые за всё тревожное время против запасных частей была использована артиллерия, которая быстро привела в чувство зарвавшихся преторианцев революции.

Шрапнель и осколки основательно вколотили в сознание тыловиков, что с ними не собираются шутить. Пушкари быстро загнали запасников внутрь казармы и продолжили обстрел здания, стремясь добиться скорейшей капитуляции солдат. Батальон сноровисто оцепил казарму и своей точной стрельбой отбил охоту у любителей пострелять из окон. Обстрел измайловцев был прерван появлением трех броневиков, прибывших поддержать запасников.

– Разворачивай вправо, ребята! – закричал Покровский, вовремя заметив выползающие из-за угла машины противника. Канониры первого орудия успели исполнить приказ капитана, до того как по щитам пушек защелкали пулеметные пули. На таком расстоянии было невозможно промахнуться, и уже первый, выпущенный из орудия снаряд поразил броневик в районе пулемётной башни. Машина ярко пыхнула языками огня, и из неё немедленно повалили густые клубы черного дыма. Горящий броневик перегородил дорогу идущим следом машинам, и они остановились, чем немедленно воспользовались остальные орудия батареи. В результате были подбиты все машины противника, что окончательно деморализовало осажденных измайловцев.

Едва к ним были посланы парламентеры, как запасники с радостью согласились сдаться, при условии сохранения им жизни. Естественно, условия были приняты, и выполнение было уже привычно гарантировано именем Верховного правителя Корнилова, что невероятно поднимало настроение у победивших кадетов. К большому сожалению Покровского, у артиллеристов заканчивались снаряды, а в арсеналах сдавшихся полков было только стрелковое оружие. Желая пополнить огневой запас, капитан приказал двигаться в Михайловское училище, где согласно донесениям конных вестовых его ждал полковник Кутепов.

Сражение за столицу шло успешно, поднятые вовремя полковником Кожиным сторонники Корнилова сумели вывести на улицы города большую часть будущего офицерского корпуса столицы. Удачный бой с Дыбенко и появление лихо гарцующих по улицам столицы кавалеристов Гагарина посеяли огромную панику в рядах сторонников Временного правительства. Вести о капитуляции запасников стремительно распространялись в остальные части гарнизона, незамедлительно обрастая различными шокирующими подробностями.

Эти вести стали самым лучшим аргументом юнкеров и кадетов в переговорах с агитаторами премьера из солдатских комитетов других столичных полков, которые пылкими революционными речами всё же пытались склонить будущих офицеров перейти на сторону Временного правительства. Но один только вид усталых и страшных своим безразличием фронтовиков, прибывших для наведения порядка с передовой, моментально отрезвлял зарвавшихся революционных горлопанов.

Узнав о расстреле измайловцев, отказали в помощи Керенскому преображенцы, семеновцы, ингерманландцы и гренадеры. Они дали твёрдое обещание блокировавшим их юнкерам не выступать против Корнилова, поспешно выдав всех находившихся в казармах агитаторов премьера и особо ретивых комитетчиков. Единственной частью, с которой произошло серьезное столкновение, был Кексингольский полк. Здесь долго велась винтовочная перестрелка, однако командовавший юнкерами лично полковник Кутепов проявил стойкость и напористость, желая поскорее смыть с себя неудачу февраля, когда он один мог полностью остановить разбушевавшуюся толпу. Окончательный перелом в сражение внесли два броневика, которые перешли на сторону корниловцев и своим пулеметным огнем полностью рассеяли противника.

Помимо Кутепова Покровский встретил в стенах училища Бориса Савинкова, недавно назначенного заместителем военного министра. Открыто поддерживая генерала Корнилова, он уже полностью освоился с ролью восставшего и, на момент прибытия капитана, лично совершил захват телеграфа и телефонной станции столицы с немедленным отключением Зимнего дворца и штаба Петроградского гарнизона. Окрыленный успехами, Савинков настойчиво требовал начать штурм Зимнего дворца и арестовать Керенского.

Но военные придерживались несколько иного мнения. Главной целью на тот момент они наметили скорейшее занятие и разведение мостов через Неву, желая тем самым отрезать рабочие окраины Петрограда от центральной части столицы, что не было сделано во время февральских выступлений. Тогда разгоряченные слабостью власти толпы народа смели жидкий заслон городовых, начавших наводить порядок в центре города, и окунули столицу в анархию вольности.

В этот раз казаки дружно поддержали кавалеристов Гагарина, едва те обратились к ним за поддержкой от имени Корнилова. Совместными усилиями они легко заняли почти все мосты через Неву, не встречая какого-либо сопротивления со стороны караулов. Единственный мост, где произошла осечка, был Дворцовый, и главная причина неудачи крылась в пришвартованном рядом крейсере «Аврора». Едва только всадники принялись занимать мост, как с крейсера было наведено носовое орудие, и казаки посчитали разумным ретироваться за угол ближайшего здания, чтобы в случае необходимости атаковать идущие по мосту силы противника.

А в это время в Зимнем дворце происходила бесконечная перепалка между Керенским, его министрами, штабом Петроградского гарнизона и Дыбенко, который сумел благополучно добраться до корабля и теперь вел свою игру, позабыв обо всех прежних договоренностях с правительством. Все были напуганы нежданным появлением в городе регулярных фронтовых частей и их успехами, сообщения о которых поступали с завидной регулярностью. Запасные полки один за другим объявляли о нейтралитете, деморализованные из-за пролившейся на улицах города крови. Все лучшие агитаторы Временного правительства были брошены на агитацию застрявших на железнодорожных станциях солдат генерала Крымова, а оставшиеся плохо справлялись со своей ролью.

Но больше всего столичных революционеров пугало имя генерала Корнилова, которое в одночасье стало знаменем для всех униженных и оскорбленных патриотов страны.

Известие о возведении мятежного генерала в ранг Верховного правителя России, доставленное в Зимний дворец по телефону ещё до того, как он был отключен, окончательно развалило хлипкое единство во Временном правительстве.

Запертые в стенах Зимнего дворца министры яростно спорили между собой, подозревая вся и всех в двойной игре и измене. Керенский то впадал в истерику, то посылал своего адъютанта на встречу с Дыбенко, требуя от него решительных действий против мятежников, которые не теряли времени даром.

Убедившись, что полки гарнизона не поддержали премьера и северные районы города временно изолированы, Покровский и Кутепов отдали приказ о выдвижении всех своих сил к Зимнему дворцу вместе со всей артиллерией. Заняв без боя здание Генерального штаба, два батальона Покровского и юнкера вышли к Дворцовой площади, в центре которой стоял Александрийский столп. Они чуть-чуть опоздали, поскольку буквально десять минут назад от дворца в сторону американского посольства отъехал автомобиль с премьером Керенским. Александр Федорович окончательно разуверился в силах русской демократии и решил искать помощи у западных союзников.

Дыбенко же, наоборот, развил активную деятельность, подведя крейсер «Аврора» вплотную к Дворцовому мосту; он с минуты на минуту ожидал подхода вооруженных отрядов рабочей гвардии, к которым обратился с призывом о помощи. Отдельные отряды красногвардейцев уже маячили на набережной Васильевского острова, но пока так и не решались перейти Неву по Дворцовому мосту. Кроме того, Дыбенко послал телеграмму в Гельсингфорс, призывая Флотский экипаж Балтийской эскадры прислать в столицу для поддержки свободы побольше революционных матросов. Центробалт немедленно откликнулся на просьбу своего бывшего председателя и обещал прислать помощь к середине завтрашнего дня. Корниловцы ничего не знали об этих переговорах, но, следуя здравому смыслу, стремились завершить всё к исходу ночи. Поэтому, кроме батареи полевых орудий, что так помогала Покровскому в течение всего дня, из Михайловского училища к Генеральному штабу были экстренно переброшены две мощные гаубицы.

Площадь перед дворцом была абсолютно пуста, только в окнах со стороны крыла Зимнего дворца, где располагался лазарет, мелькали лица людей, испуганных видом солдат, готовых к штурму.

Протяжно и громко ухнули гаубицы, стрелявшие навесным огнём через дворец. Два снаряда упали в Неву, высоко взметнув белые фонтаны взрывов. Корректировщики огня с крыши Генерального штаба немедленно дали поправку, и вскоре гаубицы дали новый залп. Артиллерийский обстрел крейсера был полной неожиданностью для Дыбенко, он ещё имел какие-то иллюзии, но гаубичные снаряды, всё ближе и ближе ложившиеся к месту стоянки крейсера, разрушили все расчёты бравого моряка.

После второго залпа гаубицам попытались ответить два орудия со стен бастиона Петропавловской крепости, но едва только один снаряд упал на Дворцовую площадь, а второй – на крышу Зимнего дворца, бастион был немедленно обстрелян полевыми орудиями капитана Покровского. Бастион крепости немедленно покрылся разрывами снарядов и больше не предпринимал попыток вести огонь.

Двинувшиеся по Дворцовому мосту рабочие отряды попали под губительный шрапнельный огонь пушек Михайловского училища, заботливо доставленных туда полковником Штольцем. Не успев дойти до противоположного берега, люди дрогнули и бросились бежать, устилая своими телами пролеты моста.

Дыбенко попытался развернуть корабль для ответного огня, но в этот момент один из гаубичных снарядов попал в крейсер в районе машинного отделения. Сильный взрыв потряс «Аврору», окутав её центральную часть густым облаком дыма вперемежку с обжигающими клубами пара, мощной струей вырвавшегося из недр корабля. Крейсер моментально потерял ход, и на его борту возникла паника. Не имевшие боевой подготовки матросы моментально позабыли обо всём на свете и лихорадочно сновали по палубе, стремясь убежать от обжигающей огненной смерти.

Красный «адмирал» Дыбенко, выскочив из боевой рубки, попытался с помощью крика и маузера навести порядок в рядах экипажа крейсера, но это ему не удалось. Часть моряков, потеряв голову от страха, бросилась в воду Невы, желая спасти свои жизни. Это окончательно взбесило Дыбенко, и, перегнувшись за леера, он принялся яростно палить из пистолета по уплывающим от крейсера матросам. Новый разрыв снаряда вблизи борта «Авроры» прервал этот расстрел, так как один из осколков угодил герою революции в живот. Обливаясь кровью, моряк рухнул на палубу корабля, выронив из рук свой верный маузер. С его ранением дисциплина в экипаже полностью упала, и теперь крейсер представлял собой лишь удобную мишень для михайловских артиллеристов. Они уже хорошо пристрелялись, и следующий залп, выпущенный ими, угодил в борт корабля ниже ватерлинии. Несчастное судно вздрогнуло всем корпусом от сильного взрыва и сильно осело набок. Через огромную пробоину в трюм корабля мощным потоком хлынула невская вода, вынося окончательный приговор обреченному крейсеру.

«Аврора» медленно, но неотвратимо погружалась в Неву, заваливаясь на правый борт. Это обстоятельство позволило многим членам экипажа благополучно покинуть корабль, направляясь к ближайшей набережной, где их благополучно вытащили из воды прибывшие юнкера.

В числе спасённых оказался и сам Дыбенко. У раненого гиганта хватило сил оставить судно в последний момент и самостоятельно добраться до берега. Но на этом его везение закончилось. Одним из взводов юнкеров командовал брат старшего офицера броненосца «Павел I», который был зверски убит революционными моряками во главе с Дыбенко в марте этого года. Едва экс-председатель Центробалта был опознан другими спасшимися моряками, как офицер немедленно разрядил в него свой пистолет.

За время артиллерийского обстрела крейсера Покровский, сосредоточив оба своих батальона и юнкеров вокруг Зимнего, завершил окружение дворца. Неторопливо, без суеты, цепи фронтовиков устремились к Зимнему дворцу. Полевая артиллерия подтянулась вслед за атакующими цепями, готовясь подавить огневые точки обороняющихся. Однако шаг за шагом цепи спокойно достигли Александрийской колонны, а затем и самого дворца.

– Огня не открывать! – громко приказал капитан, стремясь избежать напрасного кровопролития. Через открытые двери вестибюля солдаты стремительно ворвались во дворец, но их опять встретила тишина.

– Савельев, со взводом за мной! – скомандовал Покровский, быстро поднимаясь по белоснежной мраморной лестнице, направляясь в зал заседаний правительства. Солдатские сапоги гулко застучали по плиткам лестницы, наполняя стены Зимнего зловещим топотом. Этот злой военный топот стремительной рекой вливался в мирную тишину огромных покоев, заставляя обитателей дворца ёжиться от страха. Фронтовики привычно растекались по зданию, разоружая редкие караулы и выставляя свои посты.

Стоящий у входа в зал заседаний кабинета министров караул быстро сложил оружие при виде роты солдат во главе с капитаном, уверенно марширующих по коридорам дворца. Шагавший рядом с Покровским Савельев с огромной радостью отшвырнул с дороги какого-то военного адъютанта, пытавшегося закрыть двери перед идущими фронтовиками. Фельдфебель решительно распахнул двери зала, в котором располагалось Временное правительство, и почтительно пропустил вперед капитана.

Сидевшие за огромным столом люди в страхе вскочили при виде торжествующих солдат, которые стремительно ворвались в помещение. Все члены правительства ещё никак не могли осознать реальность происходящего, настолько быстро и неожиданно для них произошёл этот переворот, осуществлённый каким-то неизвестным капитаном.

А сам герой этих событий с глубокой грустью и разочарованием всматривался в лица людей, которые возомнили себя великими правителями и своими преступными деяниями вели страну к гибели. Какими жалкими и растерянными оказались те, кто совсем недавно командовал военными, не имея на то ни знаний, ни опыта.

Вся политика этих господ министров строилась на заигрывании с народом, но сейчас этот вооружённый народ был готов немедленно растерзать правительство.

Всего несколько секунд царила в душе у капитана эта опустошённость после достижения цели, затем офицерская натура привычно вышла на первый план. Прервав свои раздумья, он глубоко вздохнул и громко, отчетливо произнёс:

– Господа министры, вы арестованы!

– Это произвол! – гневно откликнулся один из министров, но стоявший рядом с Покровским фельдфебель не собирался вступать с ним в дискуссию.

– Молчать! Смирно! Приготовить документы их благородию, – рявкнул Савельев, и это впечатляюще подействовало на господ министров. Они моментально сбились в кучу и принялись лихорадочно шарить по карманам. Покровский одобрительно кивнул головой подчиненному и приказал:

– Выставь наружные караулы и будь готов конвоировать господ министров в Петропавловскую крепость.

От этих слов гул недовольства прошел среди членов правительства, но тут же умолк, лишь стоило фельдфебелю грозно посмотреть на них.

Покровский для проформы ознакомился с документами арестованных, а затем, вернув паспорта владельцам, подошел к столу и, не предлагая садиться, спросил:

– А где же господин Керенский?

– Александр Федорович отбыл в американское посольство, – учтиво объяснил министр финансов, полагая, что менее других рискует своим положением.

– Ясно, – неторопливо произнес Покровский, – жаль, что не застали. Что ж, господа, теперь вам придется отвечать за все его деяния.

Министры вновь возмущенно загалдели, но моментально присмирели, едва Савельев многозначительно кашлянул.

– Господа, у вас есть только один шанс вернуть себе честное имя: отправить покаянную телеграмму Верховному правителю России генералу Корнилову. В ней вы должны разъяснить Лавру Георгиевичу, что не принимали участия в заговоре господина Керенского, пытавшегося с помощью освобожденного из тюрьмы Дыбенко узурпировать власть в стране. Что вы ждете его приезда в столицу, а на это время слагаете с себя все полномочия. Только в этом случае я могу гарантировать вам непредвзятое разбирательство во всем случившемся. Подумайте, господа, в вашем распоряжении две минуты.

Закончив речь, капитан уже привычным жестом откинул наружную крышку своих часов и стал ждать. В это время двери зала быстро раскрылась, и в комнату вбежал запыхавшийся вестовой. Он подскочил к капитану и что-то быстро зашептал.

– Все ясно. Всех в Петропавловку, – приказал Покровский, и солдат немедленно бросился исполнять его приказ.

– Вам интересно, что случилось? Охотно удовлетворю ваше любопытство. Нашей артиллерией потоплена «Аврора», а рядом с дворцом толпой растерзан Дыбенко, главный помощник господина Керенского в его неудачном заговоре.

Эти слова молниеносно подействовали на министров. Через пять минут телеграмма была составлена и вручена Покровскому.

– Я очень рад, господа, что вы сделали этот важный шаг. Телеграмма будет немедленно отправлена его превосходительству, а пока вам придется временно побыть под присмотром фельдфебеля. Он назначается комендантом дворца и сможет навести здесь полный порядок.

– Не извольте беспокоиться, вашбродь, муха не пролетит! – радостно произнес Савельев, чётко откозыряв капитану, который вместе с листком бумаги направился к дверям.

У самого выхода Покровский остановился и вместо прощания произнес:

– Согласитесь, господа, что это лучше казематов крепости, в которую, я думаю, вас было бы очень трудно доставить из-за сопротивления толпы.

В ответ господа министры, все как один, облегченно закивали головами. У них совершенно не было желания выходить к народу в этот день.

Корнилов прибыл в столицу через сутки, встреченный на вокзале «почётным караулом» из министров Временного правительства и восторженной толпой горожан, воочию желающих увидеть собственными глазами Верховного правителя России.

Ближе к ночи усталый, но бодрый генерал потребовал к себе Покровского.

– Так вот кому я обязан столь громким званием, – произнес Корнилов, крепко пожимая руку капитану, – спасибо за всё, сделанное вами, дорогой Алексей Михайлович, не только от меня лично, но и от всей России!

– Служу Отечеству! – коротко ответил Покровский, щелкнув каблуками и склонив голову.

– Если бы не ваш самоотверженный прорыв в город, всё могло бы закончиться для нас всех очень плачевно. Сидеть бы нам с вами в Петропавловке как важным государственным преступникам, – произнёс Корнилов и улыбнулся. Затем лицо генерала вновь приняло серьезное выражение, и, с сожалением в голосе, он сказал: – За совершенный подвиг вас непременно стоило бы наградить Георгиевским крестом, но пролитая вами кровь мирных людей, даже за правое дело, не позволяет мне сделать это. Равно, как и произвести вас в следующий чин. Прошу понять меня правильно и не обижаться, господин капитан.

– Я сделал всё не ради чинов и наград, а ради спасения Родины, Лавр Георгиевич. И огромной радостью для меня было делать одно общее с вами дело.

От такого ответа усталое лицо Корнилова вновь расцвело радостью жизни:

– Премного вам благодарен, Алексей Михайлович. Единственное, что могу предложить вам, – это место моего личного адъютанта, как вы на это смотрите?

Услышав это предложение, Покровский вновь вытянулся перед генералом и повторно щелкнул каблуками:

– Это огромная честь для меня, ваше превосходительство, и лучшей награды, чем эта, для меня и не надо.

– Рад, очень рад, что рядом со мной будет столь блестящий офицер, как вы. Ну, раз вы согласны, то немедленно приступайте к работе, Алексей Михайлович. Дел у нас с вами ох как много, и самое главное – война.

Капитан Покровский внезапно ощутил, что уже порядком замерз, стоя в тамбуре поезда Верховного главнокомандующего и вспоминая отчаянные минуты своей жизни уходящего года. Сигарета давно погасла в его окоченевших пальцах, и капитан быстро швырнул ее в бак с песком, специально предназначенный для этого.

Быстро взглянув на часы, офицер поправил сползшую с плеча шинель и поспешил в вагон. Приближалось время его доклада.

Документы Ставки Верховного правителя России

Из обращения генерала Корнилова к русскому народу от 29 августа 1917 года

Дорогие сограждане, братья и сестры. Вот уже в течение трех лет наше многострадальное Отечество ведет праведную борьбу с коварным и сильным врагом, защищая от него свои города и села, поля и леса, церкви и погосты. Три года он напрасно пытается сломить силу русского солдата и его оружия, каждый раз получая на все свои происки достойный ответ. Однако, к большому позору, у внешнего врага появились внутренние помощники, подлые предатели Земли Русской. Купленные на немецкое золото, они нанесли нашей стране предательский удар в спину в самый трудный для нее момент.

В этот трудный момент нашей истории, внимая многочисленным просьбам представителей различных сословий нашего народа, с полного согласия прежнего правительства, с сегодняшнего дня я вынужден взять в свои руки всю верховную власть в стране. Сразу заявляю, что воспринимаю свое новое положение как тяжёлую и ответственную ношу, которую беру на свои плечи, только ради блага своего народа и Отечества. Звание Верховного правителя России будет существовать только на время ведения войны. По её окончанию, через шесть месяцев будут проведены выборы с последующим образованием Учредительного собрания.

С сего дня на территории страны временно приостанавливается вся политическая деятельность, а Государственная Дума распускается. Запрещены любые демонстрации, шествия и агитация в устной и печатной форме. С нарушителями будут поступать по законам военного времени. На всей европейской территории страны вводится военное положение, и вся власть на местах временно передается генерал-губернаторам и их представителям. За любые попытки саботажа на транспорте, в промышленности или других важных объектах будет применяться смертная казнь.

Исходя из тяжелого положения страны, всё промышленное производство временно переходит под государственный контроль и подчиняется военным заказам, которые имеют первоочередное значение против всех остальных.

С целью предотвращения дальнейшего ухудшения благосостояния страны, организовывается Чрезвычайная комиссия по борьбе с саботажем и спекуляцией. Ей будет предоставлено право вести борьбу на местах со всеми их проявлениями. Члены комиссии обязаны рассмотреть все выявленные факты в кратчайший срок и имеют право вынести любой приговор, минуя обычные судебные инстанции, вплоть до смертной казни.

Для более полного и эффективного руководства организуется Ставка Верховного командования, чьи приказы обязательны к немедленному исполнению по всей стране. Контроль исполнения принятых решений Ставки будет осуществляться институтом военных комиссаров и спецпредставителей Ставки.

По окончанию войны, в течение пяти лет все её участники получат от государства специальную компенсацию в виде денежного пособия, земельного надела или иной помощи. Дети солдат, погибших в результате боевых действий, будут взяты на государственное довольствие до достижения своего совершеннолетия. Вдовам будут выплачены пособия и пенсия.

Я не обещаю вам легкой жизни, мои сограждане. Идёт война, и не в моих силах прекратить её немедленно. Однако приложу все свои силы, чтобы уменьшить это тяжелое бремя на ваших плечах и поскорее приблизить конец испытанию, которому подверглась наша Родина.

Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами.

Да поможет нам Бог!

Верховный правитель России генерал Л. Г. Корнилов

Из срочного донесения

финляндского генерал-губернатора Маннергейма

от 2 декабря 1917 года.

Совершенно секретно.

Лично, в одном экземпляре

Ваше превосходительство, довожу до Вашего сведения, что обстановка на территории бывшего Великого княжества Финляндского продолжает оставаться крайне напряженной. Несмотря на ряд мер, предпринятых мною в октябре месяце для наведения порядка в княжестве, среди местного населения не прекращаются проявления скрытого неповиновения и недовольства центральной властью.

В Гельсингфорсе германские агенты, уцелевшие после арестов военной контрразведки, продолжают свою деятельность. Беспрепятственно получая денежные переводы из Стокгольма с помощью подставных лиц, они активно финансируют лидеров местной интеллигенции, настроенных на немедленное отделение Финляндии от России и создание национального правительства с прогерманской ориентацией.

Кроме этого, на средства из этого же источника в Котке и Гельсингфорсе идет тайное формирование боевых дружин среди молодых финнов, из числа крайне враждебно настроенных к России. Все они организуются по принципу пятерок и десяток, командиры которых по сигналу германского командования должны будут выступить с оружием в руках при высадке морского десанта на территорию княжества. Используя слабое охранение побережья, немецкая разведка морским путем с помощью рыбацких лодок, ведёт снабжение их оружием. Так, по агентурным данным, сепаратисты уже смогли получить несколько партий вооружения, в основном стрелковое оружие и гранаты.

Одна из таких партий германского оружия была захвачена нами на тайной явке боевой дружины на окраине Гельсингфорса в результате удачно проведенной операции военной контрразведки. Всего было изъято: 21 винтовка системы Мосина, 11 пистолетов системы Маузера, 3 револьвера системы Наган и 4 ручные гранаты немецкого образца.

Из показаний арестованных на явке финнов в ближайшее время ожидается прибытие большого груза, в который должны входить боеприпасы и ручные пулеметы. Кроме этого, с помощью специальных лиц производится усиленная скупка оружия у мирного населения и воинских частей русской армии, расположенных в Гельсингфорсе.

Всего за период с октября по декабрь силами военной контрразведки на территории Великого княжества Финляндского были проведены аресты 167 человек из числа активистов местного националистического движения «Великая Финляндия». Больше половины из числа арестованных составляют представители местной интеллигенции, некоторые из которых, после усиленной обработки работниками контрразведки, согласились на сотрудничество и предложили свои услуги в качестве тайных агентов, при сохранении их жизни. Все они, числом 14 человек, после оформления подписки о сотрудничестве были освобождены и отпущены под наблюдение сотрудников местной контрразведки. Наиболее рьяные финские националисты, общее число которых составило 36 человек, были переданы в руки военно-полевого трибунала и приговорены к смерти через расстрел. Все они были доставлены в Выборг, где были казнены в стенах внутренней тюрьмы. Тела расстрелянных националистов были тайно вывезены на берег залива и утоплены в специально приготовленных для этого прорубях, с грузом на ногах.

Остальные арестованные, во избежание возможных волнений в столице княжества, в спецпоезде были отправлены в Орловский тюремный централ, где и находятся в ожидании суда над ними.

С целью пресечения движения местного национализма и сепаратизма, прошу Ваше превосходительство о немедленном закрытии финско-шведской границы, прерывании всяких контактов со Швецией и, в первую очередь, банковских переводов. Это значительно снизит возможности финансовой подпитки германской агентуры и лиц её влияния.

Также необходимо ввести отряды российской пограничной стражи на территорию Великого княжества, передав под их полный контроль всё морское побережье со стороны Ботнического залива, для исключения возможности новых поставок оружия боевым дружинам националистов.

Особо необходимо усилить контроль военной контрразведки за положением на армейских складах и в случаях выявления пропажи или хищения единиц оружия наказывать виновных согласно положению военного времени, в публичном порядке и перед строем.

Кроме этого, смею предложить Вам своё мнение касаемо нашей борьбы с местным сепаратизмом. Считаю, что ведущим чиновникам моего аппарата, а возможно и мне лично, следует незамедлительно начать контакты с представителями местной общественности, которая по агентурным данным скрыто или явно продолжает тяготеть к идеям отделения Финляндии от России.

Путем приватных бесед и контактов с ними необходимо внушить финнам мысль о возможности рассмотрения вопроса о предоставлении независимости Финляндии в той или иной форме только после окончания войны. Незамедлительное решение этого вопроса сейчас сводилось бы к невозможности его исполнения, мотивируя трудным положением на фронтах. Думаю, что эта информация, исходящая со столь высокого государственного уровня, в сочетании с жестко репрессивными мерами в отношении наиболее ярких и агрессивно настроенных членов финского общества, значительно снизит их стремление к обретению независимости Финляндии от России…

Рапорт Верховному правителю России

генералу Корнилову

от командующего Балтийским флотом

капитана первого ранга А. М. Щастного

от 5 декабря 1917 года.

Совершенно секретно.

Лично

На Ваш запрос о состоянии и боеспособности кораблей Балтийского флота могу сообщить следующее. На данный момент из всех судов, находящихся под моим командованием, по-прежнему наиболее слабыми и неготовыми к выходу в море остаются корабли отряда линкоров и броненосцев, базирующихся в Гельсингфорсе. Из четырех линкоров степень готовности только двух, «Петропавловска» и «Гангута», по всем качествам может быть оценена как удовлетворительная. Остальные линкоры, «Севастополь» и «Полтава», полностью непригодны к выходу в море для выполнения боевой задачи.

Главная причина подобного положения вещей кроется в крайне низком моральном уровне нижних чинов и плохой выучке всего экипажа линкоров, особенно в боевой стрельбе и грамотном исполнении своих прямых обязанностей в условиях боевого похода. Кроме того, многие из матросов перечисленных кораблей неохотно подчиняются приказам офицеров, хотя открытого противостояния членов команды, как это было ранее, нет, благодаря проведению своевременных чисток команд и удалению из них наиболее неблагонадежных лиц, запятнавших себя избиением и убийством офицеров весной этого года и членством в запрещенных политических партиях.

Такое же положение сохраняется и среди команд эскадренных броненосцев «Цесаревич», «Андрей Первозванный» и «Император Павел I». Экипажи двух последних броненосцев не имеют опыта боевых походов, поскольку были полностью заменены новым составом нижних чинов из Беломорской флотилии взамен прежних, которые под воздействием революционной агитации ранее совершили преступления против своих командиров и предстали перед военно-полевым трибуналом. Несмотря на активно проводимую офицерами броненосцев воспитательную работу среди членов экипажа, нельзя полностью поручиться за невозможность возникновения новых матросских волнений.

Наиболее боеспособными по-прежнему являются корабли отряда эсминцев и миноносцев, базирующиеся в порту Ревеля. Военная контрразведка в экипажах кораблей провела минимальные замены среди составов команд лиц, скомпрометировавших себя преступлениями против офицеров. В большинстве своем матросы и офицеры кораблей действуют единой командой и готовы к продолжению боевых действий на море с началом навигации.

Для скорейшего выправления сложившегося положения дел на кораблях отряда броненосцев и линкоров проводятся постоянные учения с целью сплачивания экипажей и повышения боевого мастерства. Руководствуясь Вашей директивой от 14.09.1917, на командные должности кораблей броненосной эскадры мною были назначены лица из командного состава, умело показавшие себя в предыдущих морских операциях, в особенности в Моонзундском сражении.

В отношении возможных действий эскадры к началу навигации 1918 года могу уверенно сказать, что Балтийский флот продолжит проводить учения, с помощью которых повысит свою боеспособность и сможет вести полноценные оборонительные действия против сил противника по прорыву в заливы.

Также возможно возобновление активных набегов эсминцев и крейсеров на морские коммуникации противника и постановка мин в районе Либавы, Пилау, Данцига и острова Готланд. Никакую более серьезную задачу Балтийский флот в своем нынешнем положении выполнять не может.

Капитан первого ранга А.М. Щастный

Донесение в Ставку Верховного командования

от командующего Северным фронтом

генерала С. Л. Маркова

от 1 ноября 1917 г.

Секретно

Имею честь доложить, что Ваш приказ за №… от 10.09.1917 года о скорейшем наведении порядка и восстановлении воинской дисциплины в армии и флоте в отношении частей и соединений Северного фронта полностью выполнен.

30 октября сего года проведена последняя операция по введению полного единоначалия в частях фронта. Против соединений Симбирского полка, чей солдатский комитет отказался подчиниться директивам Ставки Верховного командования о введении единоначалия, был привлечен корпус генерала Краснова из состава Петроградской армии генерал-лейтенанта Крымова. Продолжая игнорировать приказ о возобновлении единоначалия в военных частях, две недели назад полк самостоятельно покинул свои боевые позиции и отошел в тыл, закрепившись в районе деревни Святцы. После окружения деревни силами корпуса генерала Краснова, дезертирам был предъявлен ультиматум о немедленной сдаче оружия. Второй батальон, сразу выказав свое раскаяние и полное согласие подчинению приказам Ставки, сложил оружие. Первый и третий батальоны на ультиматум ответили отказом и немедленно взяли в заложники посланных к ним парламентеров.

В ответ на эти действия генерал Краснов отдал приказ двум батареям полевых орудий на немедленное открытие артиллерийского огня по местам дислокации мятежников осколочными снарядами. Обстрел продолжался двадцать минут, после чего батальоны были атакованы казаками и пехотинцами корпуса, которые заняли Святцы, не встречая серьезного сопротивления со стороны солдат. Согласно моему приказу, при подавлении сопротивления мятежников солдаты и казаки воздерживались от проявления излишней жестокости.

В результате усмирения в мятежных частях убито 147 человек и ранено 215. С нашей стороны потери составили: 7 человек убитыми и 19 ранеными. Сдавшиеся в плен солдаты батальонов, после проведения тщательного дознания военной контрразведкой на предмет виновности, были отправлены на переформирование в тыл.

Генерал С.Л. Марков

Телеграмма в Ставку Верховного командования

от командующего Западным фронтом

генерала А. И. Деникина от 15 ноября 1917 года.

Совершенно секретно.

Лично

На Ваш запрос от 7.11.1917 подтверждаю отправление из Быхова во Владимир спецпоезда с заключенными, прибывшими сюда из Киева. Все они, ранее арестованные генералом Келлером Ф.А., украинские сепаратисты во главе с гетманом Скоропадским, члены его кабинета и депутаты самопровозглашенной украинской Рады общим числом 74 человека. Поезд усиленно охраняется специальным конвоем, который имеет чёткую инструкцию об уничтожении заключенных в случае возникновения попыток их освобождения сторонниками, как это имело место на Николаевской железной дороге с арестованными в Петрограде членами РСДРП: Троцким, Зиновьевым, Каменевым, Свердловым, Малиновским и Урицким. Все арестанты, лично мною, извещены об этой трагической попытке, когда перевозимые большевики все были уничтожены охраной.

В ходе пребывания в Быховской тюрьме многие из украинских сепаратистов дали признательные показания о своем сотрудничестве с иностранными разведками. Особо обращаю Ваше внимание на то, что кроме германской стороны на предательскую деятельность их подталкивали секретные представители английской военной миссии в России.

Деникин

Телеграмма из Ставки Верховного командования

генерал-губернатору города Николаева

В. С. Сидорину.

5 декабря 1917 года.

Секретно.

Лично

Очень прошу Вас лично заняться незамедлительным ускорением важного государственного дела по скорейшему завершению строительства на заводских верфях линкора, заложенного под именем «Император Николай I». Все, ранее запрошенные Вами у правительства суммы для полной доводки корабля будут незамедлительно выделены в течение ближайших двух недель. Очень рассчитываю на Ваше усердие в столь важном для страны вопросе и, надеюсь, что к апрелю – маю следующего года линкор сможет начать ходовые испытания.

Корнилов

Телеграмма из Ставки Верховного командования

командующему Черноморским флотом

вице-адмиралу А. В. Колчаку.

Севастополь.

5 декабря 1917 года.

Секретно.

Лично

Милостивый государь, Александр Васильевич.

Я очень недоволен Вашим рапортом относительно хода восстановительных работ на линкоре «Императрица Мария». Состояние дела нахожу крайне запущенным и предполагаемые сроки ввода линкора в строй считаю преступно недопустимыми. Для ускорения работ сегодня днём в Севастополь отправлена специальная комиссия во главе с академиком Крыловым, которая должна помочь Вам в исправлении сложившегося положения в кратчайшие сроки. Всю личную ответственность за ввод корабля в состав флота возлагаю на капитана первого ранга Е. А. Бернса, временно назначенного Вами командиром линкора, которому даны неограниченные права в деле восстановления корабля.

Корнилов

Из письма офицера Черноморского флота

в Ставку Верховного командования

генералу Корнилову

от 15 сентября 1917 года

<…>Для скорейшего восстановления исторической справедливости, от имени морского собрания Севастополя, просим Ваше превосходительство о возвращении кораблям русского флота их первичных героических имен, утраченных в результате злобных происков революционных демократов. Чем скорее это позорное пятно будет смыто со страниц истории нашего флота, тем быстрее восстановится порядок в наших пошатнувшихся рядах.

По поручению собрания мичман Тришкин.

Резолюция рукой Корнилова: Быть посему.

Телеграмма из Ставки Верховного командования

в Тобольск

спецпредставителю правительства

А. Н. Яковлеву. 14 декабря 1917 года.

Секретно.

Лично

На Ваш недавний запрос о возможности изменения местопребывания бывшего императора Николая Романова и членов его семьи, в частности перевода арестованных в европейскую половину России, предположительно в г. Казань или другие города Поволжья, должен ответить самым решительным и категорическим отказом. Внутреннее положение страны продолжает оставаться очень нестабильным, и возвращение бывшего царя может дать толчок к различным эксцессам, что сейчас крайне нежелательно.

Объясните в самой тактичной форме бывшему императору, что возможный переезд из Тобольска подвергнет большому риску его жизнь и жизнь всех членов семьи, поскольку из достоверных данных контрразведки известно о наличии у левых эсеров планов насильственного уничтожения царской семьи. Передайте также, что посол Великобритании в России ответил повторным отказом на просьбу Романова о предоставлении ему и его семье политического убежища на территории Британской империи.

Корнилов

Глава II

Думы о грядущем

Поезд Верховного командующего представлял собой последнее достижение науки и техники начала XX века. Для непрерывного сообщения с любой точкой страны и мира в распоряжении генерала Корнилова имелись две мощные радиостанции (одна действующая, другая запасная) и специально оборудованный вагон с мощными, быстропередающими телеграфными аппаратами, которые непрерывно стрекотали своими внутренностями, принося главковерху сообщения со всей территории необъятной страны.

Рядом с ним располагался штабной вагон, в котором проводились большие совещания главковерха с командующими фронтов, армий и корпусов. Основным же рабочим местом и местом для личных встреч Корнилова был вагон-кабинет, который главковерх делил вместе с начальником своего штаба генералом Духониным. Оба довольствовались скромными спальными купе, полностью отдавая предпочтение рабочим кабинетам, в которых и проводили почти всё свое время.

Николай Николаевич Духонин был лично приглашен Корниловым на место генерала Алексеева, которого главковерх упросил принять всю гражданскую власть на европейской части страны, дабы тот мог полностью контролировать все военные поставки на фронт.

Местом своего пребывания Алексеев избрал Москву, справедливо полагая, что первопрестольная столица является главным центром всех сплетений железных и прочих дорог и из неё проще контролировать движение всех военных грузов. Кроме этого, главковерх и Алексеев рассматривали Москву как город, в который в случае явной угрозы Петрограду со стороны германских войск или флота можно было перевести столицу государства. Вместе с генералом в первопрестольной находился и Борис Савинков, на которого Корнилов возложил обязанности министра внутренних дел, передав в руки бывшего бомбиста всю борьбу с подрывным элементом.

Также состав включал в себя: вагон со штабными офицерами, вагон-ресторан, где столовались все пассажиры литерного (на этом особо настоял Корнилов, не желавший отделять себя от своих солдат и офицеров), вагон обслуживающего персонала и два вагона конвоя. Всё это венчала шестидюймовая гаубица, расположенная перед локомотивом, и платформа с зенитными пулеметами в конце состава. С таким вооружением литерный поезд главковерха мог свободно справиться как с сухопутной угрозой, так и с воздушной, в лице германских аэропланов и дирижаблей.

Душой команды поезда был, несомненно, начальник штаба Ставки Николай Николаевич Духонин. От природы он обладал кипучей энергией и вместе с тем холодным рассудком, что выгодно отличало его от всех остальных фронтовиков-генералов, которых знал Корнилов. Он всегда энергично брался за решение поставленной перед ним задачи и, как правило, успешно решал их, благодаря умелому сочетанию своих внутренних качеств. Выше среднего роста, он имел волевое лицо, украшенное густыми черными усами и аккуратно подстриженной бородкой. Начиная свой день в кабинете, он, как правило, там же и заканчивал его, делая небольшие перерывы для разработки своих рук, которые из-за нарушения кровообращения в кистях постоянно зябли.

Назначение Духонина на должность начальника штаба Ставки вначале многие штабные деятели расценивали как временное явление, стараясь объяснить это каким-то капризом Верховного командующего, не совсем хорошо успевшего познать деловые качества прочих сотрудников Ставки. Сдавший свой пост Духонину генерал Алексеев тоже не был в особом восторге от такого выбора, но время показало правильность решения Корнилова.

Свое первое боевое крещение как самостоятельный стратег Духонин получил в октябре месяце. Тогда германский Генеральный штаб, для поднятия боевого духа в рядах германских солдат и матросов, решил закрепить свое удачное наступление в Прибалтике новой наступательной операцией, целью которой являлся захват островов Моонзундского архипелага. В случае удачи немцы полностью закреплялись в Ирбенах, вытесняли находившиеся там русские корабли и создавали прекрасный плацдарм к вторжению в Эстляндию с кратчайшим выходом к Петрограду.

Для выполнения этого смелого замысла немцы имели очень хорошие шансы. Большой флот англичан под командованием адмирала Джеллико полностью бездействовал в Северном море, что позволило Флоту открытой воды беспрепятственно перевести на Балтику свои главные силы: эскадры линкоров и линейных крейсеров. Помимо того в Гельсингфорсе на базе линейных кораблей Балтфлота по-прежнему царила полная анархия, ликвидировать которую Корнилов ещё не успел. Матросские комитеты митинговали, принимали одну резолюцию за другой, но воевать не желали.

По сути дела, в октябре 1917 года германский Генеральный штаб повторял план своей операции 1915 года по прорыву в Ирбены, но только с большим размахом. Для десантирования на Эзель была выделена усиленная пехотная дивизия, которая была дополнена кавалерией, мотоциклистами и огнемётчиками. Общая численность десанта составляла 23 тысячи человек, 500 лошадей и большое количество снаряжения.

На штурм укреплений Моонзунда немцы бросили более двух третьих всего флота, поручив командование собранными силами вице-адмиралу Шмидту, командующему 1-й эскадрой. В помощь ему был создан особый штаб, состоящий из офицеров штаба флота и Адмирал-штаба во главе с капитаном цур зее фон Леветцом, который вместе со Шмидтом разместился на линейном крейсере «Мольтке».

Под командованием Шмидта также находилась эскадра адмирала Бенке в составе пяти линкоров: «Кёниг», «Байерн», «Гросс Курфюрст», «Кронпринц», «Маркграф», эскадра адмирала Сушона в составе пяти линейных кораблей: «Фридрих Великий», «Кёниг Альберт», «Кайзерин», «Принц-регент Луитпольд», «Кайзер» и две эскадры лёгких крейсеров адмирала Рейтера и адмирала Гопмана. Кроме этого, была создана эскадра миноносцев и тральщиков под командованием коммодора Генриха.

Всего для операции «Альбион» было привлечено более трёхсот кораблей германского флота, 6 дирижаблей и около ста самолетов. Для занятия островов были выделены двенадцать пароходов, которые были уже собраны в Либаве.

О готовящейся на Балтике операции Ставка Верховного командования заблаговременно была информирована через агентурную сеть в Данциге и Либаве и заранее запросила помощи у англичан, но главный флагман Флота открытой воды Джеллико отписался лишь одними туманными обещаниями.

Операция вторжения началась 12 октября, когда, имея на руках похищенные в Гельсингфорсе кальки с русских минных полей, немецкие тральщики под прикрытием линейных кораблей расчистили место высадки своего десанта на остров Эзель. Два германских линкора – «Байерн» и «Гросс Курфюрст» – наскочили на мины, но это не помешало им поддержать огнем высадку десанта. Русские пехотные части не оказали немцам даже видимого сопротивления, стремительно отступив в глубь острова.

Высадившийся десант немедленно разделился на две части и устремился к Аренсбургу для подавления церельской батареи и к Орисару, чтобы занять дамбу на остров Моон.

Этот день для немецкого командования закончился на мажорной ноте, всё складывалось именно так, как планировалось в кабинетах высокого штаба. Правда, русские эсминцы, под командованием адмирала Старка, предотвратили прорыв германских тральщиков на Кассарский плес, но успешная высадка десанта полностью сводила на нет этот досадный ляп моряков коммодора Генриха. Дальнейший исход операции ничуть не вызывал сомнения в ставке кайзера.

Однако храбрость и героизм простых русских моряков, а также грамотные действия нового начальника штаба Ставки не позволили германской военной машине гладко прокатиться по запланированному в германском штабе пути. Едва лётчики морской разведки, базирующиеся под Ревелем, донесли в Ставку о числе вымпелов немецкой эскадры и начале высадки вражеского десанта на Эзеле, как генерал Духонин предпринял самые энергичные меры. Первым делом он вызвал к себе представителя английской военной миссии в Ставке и потребовал от рыжеволосого англосакса оказания немедленной помощи русскому флоту со стороны союзников. Начштаба ожидал скорейшего выхода кораблей англичан к берегам Германии, а в качестве первого шага – отдачи приказа о выходе на перехват германской эскадры английских подводных лодок, базировавшихся в балтийских портах. Начальник штаба не жалел чёрной краски, описывая слабость русской флотилии для отпора германскому наступлению, конечной целью которого, из слов генерала, было занятие Питера и принуждение России к подписанию капитуляции перед Германией.

В заключение своей речи Николай Николаевич упомянул, что в случае неоказания России военной помощи от союзников он рассматривает это как прямое нарушение союзнических обязательств Англии перед Россией. Подобный тон очень задел гордого представителя британской миссии, однако развернутая перед ним угрожающая картина заставила его отложить на потом обучение русского генерала уважению к британской короне. Он пообещал немедленно проинформировать свое правительство и дать ответ в течение суток. Не ограничившись только беседой с главой военной миссии, Духонин дал телеграмму на базу английских подлодок с требованием скорейшего выхода к Моонзунду и исполнения союзнического долга против германского флота.

За время ведения переговоров с англичанами в Ставку поступало одно тревожное сообщение за другим. Из-за конфликта в экипаже минного отряда подал в отставку адмирал Бахирев, адмирал Владиславлев затягивал выход в море русских подлодок из Куйависто, а оставшийся вместо Бахирева Старк в бой не особо рвался. Вдобавок к этой безрадостной картине адмирал Свешников, под чьим командованием были сухопутные войска на Эзеле, засыпал ставку паническими телеграммами, ясно давая понять, что долго гарнизон острова не продержится.

Кризис руководства стал очевидным к концу 13 октября, когда немецкий десант занял центр острова и выдвинулся к базе эсминцев в Аренсбурге. Адмирал Свешников срочно заболел и обратился в Ставку за разрешением покинуть свой штаб, передав все полномочия генералу Иванову. В ответ на эти новости Духонин незамедлительно произвел замену командования, выдвинув на первые посты молодых и энергичных командиров. Вместо порядком уставших от войны адмиралов командиром всех морских сил в районе Моонзунда был назначен капитан первого ранга Щастный. Едва получив приказ Ставки, он отбыл к Моонзунду из Ревеля на простом миноносце, желая, как можно скорее вступить в командование.

Вслед за ним из Эстляндии на острова в срочном порядке были переброшены части Ингерманландского полка под командованием полковника Я. А. Слащёва, за плечами которого были три года фронта, пять ранений и Георгиевское оружие за храбрость. Он давно был на примете у Духонина, и вот теперь этот знающий командир был брошен в прорыв, имея на руках поистине диктаторские полномочия.

Находившийся в то время в Петрограде Корнилов полностью одобрил действия своего протеже, в свою очередь, незамедлительно встретившись с английским послом, и попросил напомнить морскому министру Черчиллю о его обещаниях помощи флота его величества короля Георга V.

На третий день операции, 14 октября, немцы вышли к перешейку Сворбы, где окопались части Козельского полка, которые своими штыками временно прикрыли тылы Цереля, с его мощной морской батареей, закрывавшей проход германскому флоту в Ирбены. В течение дня она сначала обстреливала германские тральщики, пытавшиеся расчистить проход в минных полях для главных сил германского флота, а затем вела огненную дуэль с тремя крейсерами противника. Вскоре к ним присоединились линкоры адмирала Сушона: «Кайзерин», «Кёниг Альберт» и «Фридрих Великий», но церельцы устояли. Вступив в дуэль с врагом, артиллеристы Цереля добились попадания в головной линкор «Фридрих Великий», после чего Сушон поспешил вывести свои корабли из-под огня русских батарей, не выполнив своей задачи.

Намеченный долгожданный прорыв в Ирбены не состоялся, и могучие корабли застыли на якорях в ожидании помощи со стороны сухопутных частей, которые к тому времени заняли Аренсбург. Десантный корпус добивал в лесах остатки сил под командованием генерала Иванова, отчаянно пытавшихся остановить противника своими решительными контратаками.

Этот день вновь был в активе германского экспедиционного корпуса, но уже сдвинулись с места и начали вертеться шестерёнки механизма, который должен был остановить врага. Прибывший в Моонзунд капитан первого ранга Щастный сразу начал действовать инициативно, решительно отказавшись от пассивного отражения атак противника, перейдя к ответным активным действиям.

Его первым приказом было распоряжение о выходе в море трёх русских подлодок: «Пантеры», «Ягуара» и «Миноги» – для атаки немецких кораблей в районе Ирбен.

– Надеюсь, что вы до конца выполните свой долг перед Родиной! – так заканчивалась его телеграмма к подводникам. У моряков-балтийцев не было большого опыта подводной войны, но, в отличие от англичан, они храбро выступили против врага.

Вслед за ними на Кассарский плес был направлен минзаг для постановки новых мин в фарватере пролива под прикрытием двух эсминцев, а к Сворбе был выслан отряд эсминцев для помощи козельцам на перешейке. Вместе с ними был отправлен броненосец «Цесаревич», который до этого времени вместе со «Славой» стоял у Орисарской дамбы, готовясь отразить наступление германского корпуса на Моон.

Туда же вечером 14 октября прибыл и полковник Слащёв во главе передового батальона своего полка, который силой оружия остановил поток отступающих солдат эзельского гарнизона. Выставив у дамбы два пулемета, под прикрытием орудий «Славы», Яков Александрович жестокой рукой наводил порядок утром следующего дня. В шинели без погон, с кольтом в руке, он лично останавливал отступающих солдат и приказывал им занять оборону перед дамбой. Особо рьяных беглецов Слащёв приказал расстрелять, что очень отрезвляюще подействовало на остальных.

Несколько раз в него пытались стрелять, но каждый раз неудачно, что только укрепляло вокруг него ореол неуязвимости у простых солдат. Остановленные и пристыженные Слащёвым, заняв оборону дамбы, в скором времени они сами принялись останавливать беглецов, угрожая оружием. Ещё больше боевой дух солдат полковника Слащёва укрепился после столкновения с передовыми силами десантного корпуса, попытавшегося прорваться через дамбу.

Отряд мотоциклистов, с ходу атаковавший предмостовые укрепления, был буквально сметён огнем пулеметной засады, грамотно выставленной на подходе к дамбе. Пехотинцы эзельского гарнизона сами устремились добивать уцелевших солдат противника и захватывать мотоциклы в качестве трофеев. С большим трудом полковнику удалось найти уцелевшего унтер-офицера, который немедленно подвергся допросу и дал объективную картину происходящего. Через час на дамбу с воздуха обрушилась армада немецких цеппелинов под прикрытием «фоккеров», которые стремились бомбёжкой и непрерывным огнем отомстить русским за гибель своего авангарда.

Окрыленные своим успехом и воодушевлённые Слащёвым, вчерашние беглецы уже выглядели орлами и вместе с ингерманландцами принялись отбивать воздушную атаку винтовочными залпами и из станковых пулеметов, временно установленных на полувертикальную раму. Итогом их дружной стрельбы стал сбитый самолет и дирижабль противника, который вначале стал стремительно уходить в сторону моря, а затем полыхнул там ярким взрывом.

Когда во второй половине дня вражеский десант предпринял новую атаку под прикрытием артиллерии, то, к своему удивлению, получил мощный ответ от прибывших к дамбе двух батарей полевых гаубиц и пушек «Славы», с которой предприимчивый Слащёв наладил связь с помощью визуального семафора. Кроме этого, полковник получил данные воздушной разведки с указанием расположения вражеских орудий. Понеся чувствительные потери за один день, немецкий авангард отступил в глубь Эзеля, срочно запросив помощь от основных сил.

Однако главное сражение в тот день развернулось у Цереля. Здесь артиллеристы морской батареи своей точной стрельбой опять не дали возможность поработать германским тральщикам, пытавшимся в который раз открыть проход в Ирбены своим основным силам. Стремясь окончательно разделаться с ненавистной батареей, Гохзеефлотте обрушил на неё шквальный огонь из орудий линкоров «Кёниг» и «Кронпринц», снаряды которых, к большой радости русских, ложились в стороне от батареи. Огонь Цереля был более результативным, комендоры быстро пристрелялись к линкорам противника, заставляя их постоянно маневрировать.

Затем в борьбу с тральщиками противника вступили канонерки и эсминцы минного отряда Старка, которых на позиции возле Сворбе сменил «Цесаревич». Броненосец своим огнём помог козельцам отразить несколько атак противника, стремившегося скорее выйти к батареям Цереля с тыла. Появление своих кораблей подняло пошатнувшийся дух защитников Сворбе, которые поклялись стоять насмерть, но не пропустить врага.

Желая поскорее войти в Ирбены, адмирал Шмидт бросил в помощь линкорам, обстреливающим Церель, ещё два линкора – «Маркграф» и «Байерн» вместе с крейсерами «Кольбергом», «Страсбургом» и «Аугсбургом», под командованием адмирала Гопмана. «Байерн» меньше «Гросс Курфюрста» пострадал от русских мин у Даго и поэтому смог присоединиться к дуэли против батареи Цереля.

Именно «Байерн» получил два прямых попадания от церельцев через двадцать минут после своего появления на поле боя. Спасая невезучий линкор, на котором начался пожар в машинном отделении, и открылась старая течь, эсминцы сопровождения поспешили поставить дымовую завесу, надежно скрыв его от взора русских корректировщиков. К тому времени у церельцев вели огонь только два орудия: одно было разбито прямым попаданием, а у второго побита прислуга. Однако, несмотря ни на что, Церель продолжал вести свой огонь, стремясь в своем последнем бою нанести как можно больший ущерб ненавистному врагу.

В тот день подлинными героями германского флота открытой воды были тральщики. Несмотря на сильный огонь русских кораблей и гибель двух своих товарищей от огня Цереля, они сумели пробить проход в минных позициях русских. Получив долгожданное сообщение, адмирал Шмидт отдал приказ на прорыв, и в Ирбены устремилась потрепанная эскадра Бенке. Казалось, наконец-то настал тот долгожданный момент, ради которого было потрачено столько сил и жертв. В чистые воды Ирбен устремились миноносцы и крейсера Гопмана, но в этот момент судьба преподнесла им неприятный сюрприз.

Три русские подлодки поджидали здесь свою добычу, которая в этот момент утратила чувство опасности. Затаившись на перископной глубине, две из них атаковали шедший головным крейсер «Аугсбург», который не смог уклониться от пущенных в него русских торпед и, получив попадание в бок, стал стремительно тонуть на глазах у всей эскадры. Идущие за ним «Страсбург» и «Кольберг» стали выполнять противолодочный маневр, в результате которого последний наскочил на непротраленную русскую мину, угодившую прямо под его винты. Потрясший крейсер взрыв повредил лопасти винтов, заклинил руль, сделав его удобной мишенью для русских пушек.

В довершение ко всему третья подлодка попыталась атаковать шедший вслед за крейсерами в прорыв «Кёниг», но неудачно. Торпеда прошла вблизи корабля, вызвав на его борту большую панику. Линкор стал неуклюже маневрировать в окружении своры миноносцев, пытавшихся защитить его борта от возможных новых атак.

Не использовать столь кучное скопление кораблей противника было большой глупостью, и поэтому ещё уцелевшие орудия Цереля поспешили перенести свой огонь с линкоров на группу прорыва. Основной удар батареи пришелся на «Кёнига», русские снаряды всё ближе и ближе ложились к его бортам, вскоре линкор попал в вилку, и, не желая попасть под накрытие, корабль поспешил покинуть поле боя. Подошедшие крейсера «Баян» и «Диана» своим огнем заставили отступить германские эсминцы, успевшие прорваться в Ирбены до атаки подлодок.

Адмирал Шмидт ещё имел в своем распоряжении пару часов светлого времени для повторной попытки прохода в Ирбены. Ещё можно было послать в прорыв «Маркграфа» и «Кронпринца», подкрепив их линкорами Сушона, но неподавленные пушки проклятого Цереля охладили воинственный пыл адмирала и его штаба. Не желая больше рисковать своими кораблями, Шмидт решил дождаться уничтожения батареи противника сухопутными войсками или же, в случае необходимости, стереть батарею огнём с моря любой ценой.

Только с наступлением сумерек русские корабли смогли подойти к Церелю, затянутому густым дымом от многочисленных пожаров. Сошедшие на берег моряки сразу приступили к тушению огня, эвакуации раненых и помогли церельцам навести порядок на батарее. Её состояние было очень плачевным, среди орудийных расчетов было много раненых и убитых, боеприпасы подходили к концу, однако артиллеристы собирались стоять до конца, прося только об одном – защитить их тыл.

День 15 октября оказался поворотным пунктом в битве за Моонзунд. В этот день удача стала постепенно отворачиваться от немцев. Пока русские моряки и артиллеристы сдерживали врага в Ирбенах, Духонин и Корнилов повторно бомбардировали англичан телеграммами, напоминая им об их союзном долге в этой войне. Холодность тона посланий Верховного правителя сделала свое дело: озабоченный Черчилль поспешил надавить на Джеллико, и тот, скрипя зубами, отдал приказ Флоту большой воды покинуть свои базы для атаки базы подводных лодок в Вильгельмсгафене и ангаров цеппелинов на побережье, доставлявших англичанам серьезные хлопоты.

Вслед за этим приказом Джеллико наконец-то позволил английским подлодкам Балтики участвовать в сражении за Моонзунд.

Поздно ночью, понукаемые Корниловым, покинули свои стенки в Гельсингфорсе русские «Гангут» и «Петропавловск» в сопровождении «Андрея Первозванного» и «Императора Павла». Конечно, об их участии в бою не могло быть и речи, в связи с низкой боеспособностью команд, но Щастный настоял на имитационном походе в Ревель, желая оттянуть на себя хоть часть сил врага. Об их истинном курсе капитаны кораблей узнали уже в море, вскрыв особые пакеты, доставленные на борт судов перед самым выходом. Подобная секретность была просто необходима, поскольку Маннергейм способствовал утечке информации о выходе линкоров агентам германской разведки, которые поспешили известить об этом Берлин.

Все эти действия свели на нет планы Гохзеефлотге на 16 октября, когда «Кёниг», «Кронпринц», «Маркграф» и «Кайзерин» вместе с крейсерами и миноносцами в 10 часов устремились в Ирбены. Подобное решение Шмидта объяснялось активными действиями Слащёва, который ночью напал на немецкие пехотные части возле дамбы Сависара.

Связав противника лобовой атакой, полковник одновременно обошел немцев с флангов, заставив под угрозой окружения поспешно отойти в центр острова, тем самым ставя крест на скорейшем прорыве под Сворбе и на занятии Цереля с тыла.

Ирбены встретили германский флот начинающейся непогодой и новыми минами, которые за ночь успели выставить минзаги русских под прикрытием «Цесаревича» и «Славы», прибывшей для своего последнего боя.

Появление эскадры врага Церель приветствовал залпами из трех орудий, стремясь затруднить работу немецких тральщиков. Бенке решил не отступать от обычной тактики, по Церелю открыли огонь «Маркграф» и «Кайзерин», тогда как «Кёниг» и «Кронпринц» обрушили свою мощь на русские броненосцы, препятствующие своим огнём работе тральщиков. Германские линкоры использовали дальность своих орудий, оставаясь при этом вне зоны поражения, заставляя «Славу» и «Цесаревич» постоянно двигаться, и медленно, но верно оттесняли их в глубь залива.

Уступая силе противника, русские корабли покинули Ирбены, оставляя поле битвы за врагом. Примерно тогда же и замолкли пушки ненавистного немцам Цереля, у комендоров которого закончились снаряды, и артиллеристы не могли более сдерживать врага. К тому времени на батарее неповреждёнными остались только два орудия и горстка храбрецов, но тем не менее они заставили покинуть поле боя с серьёзными повреждениями «Кайзерин» и сбили трубу с «Маркграфа».

Развивая долгожданный успех, немцы устремились к Куйависто, где располагалась основная база русских кораблей, прикрытая минными полями. Прекрасно зная их расположение, Бенке вновь пустил тральщики, на которых обрушился огонь русских броненосцев, крейсеров, эсминцев и канонерок. Итог боя оказался мало утешительным для германского флота, один тральщик погиб, два получили повреждения и были вынуждены отойти, не выполнив своей задачи.

От ответного огня сильно пострадала «Слава». В неё попало пять снарядов, в результате корабль сильно осел, приняв большое количество забортной воды, и с трудом маневрировал. Были попадания в «Кёниг» и «Кронпринц», на которых возникли пожары. Шедший третьим «Маркграф» попал под торпедную атаку русской подлодки, но удачно сманеврировал. Торпеда прошла мимо, а сама лодка была повреждена ответным огнем и затонула.

Бенке собирался обойти минные поля, чтобы ударить по русским с чистой воды, но в это время поступил приказ от Шмидта приостановить движение и лечь на обратный курс. Причиной отступления послужило сообщение, пришедшее на «Мольтке» от адмирала Сушона.

Пока главные силы армады яростно штурмовали Ирбены, германские корабли у Кассарского плеса были атакованы английскими подлодками. Незаметно миновав редкие корабли охранения, англичане атаковали главные корабли эскадры Сушона.

Их торпедами был потоплен крейсер «Эмден», и серьезно пострадал линкор «Кайзер», который из-за большого поступления воды внутрь накренился и в любой момент мог потерять остойчивость.

Едва Сушон отбился от англичан и все корабли германского флота собрались в точке рандеву, как на «Мольтке», с интервалом в один час, прибыли две радиограммы из Берлина. Вести были самыми удручающими: в ближайшие часы ожидалось прибытие к Моонзунду двух русских линкоров и двух броненосцев, против которых необходимо было выставить как минимум три линкора, а также патрульные крейсера в Северном море сообщили о начале выдвижения английского флота, берегам Германии.

Учитывая, что три из десяти линкоров армады нуждались в срочном ремонте в Либаве, а на «Кайзерине» были проблемы с котлами, для устранения которых требовалось время, положение Шмидта было не особенно радужным, несмотря на прорыв германских кораблей в Рижский залив. Проведя час в жарких дискуссиях, штаб эскадры принял решение об отступлении для защиты своих главных баз, поэтому был послан срочный приказ десантному корпусу о начале немедленной эвакуации с Эзеля. С целью прикрытия были оставлены линкоры «Кёниг Альберт» и «Кайзерин» вместе с эскадрой миноносцев, а остальные силы открытого океана срочно покидали пределы русской Балтики.

Утром 17 октября Слащёву донесли, что противник покинул свои позиции и отходит к северной части Эзеля, оставляя арьергардные заслоны. Дозорные проморгали отход противника, и теперь немцы имели фору в несколько часов. Полковник начал немедленное преследование, но смог потрепать только разрозненные отряды арьергарда стремительно отходящего корпуса. Полковник намеревался настигнуть противника на берегу, но орудия линкоров остановили русскую пехоту.

На десантные корабли, с чисто немецкой точностью и пунктуальностью, были погружены все уцелевшие лошади, орудия и люди, которые высадились здесь пять дней назад. Слащёв со злостью наблюдал в бинокль за уходящими немцами, не в силах что-либо сделать. Слабым утешением полковнику послужил тот факт, что англичане сумели торпедировать один пароход с саксонской пехотой, который быстро затонул.

После завершения операции Верховный командующий Корнилов лично принял всех уцелевших защитников Цереля, щедро наградив их георгиевскими крестами и выдав денежную компенсацию семьям погибших. Слащёв и Щастный получили по Георгию третьей степени и стали самыми популярными людьми в стране, одержавшими столь нужную победу в столь трудный для страны момент истории.

Англичане незамедлительно приписали победу в этом сражении целиком себе, поскольку на их счету был флагманский «Эмден» и «Кайзер», который по пути в Либаву под угрозой затопления поспешил выброситься на мель и на долгое время был полностью исключен из списков германского флота.

Таков был дебют Духонина как начальника штаба Ставки, после которого Николай Николаевич собирался продолжить свой успех, активно планируя будущую летнюю кампанию. Многие детали предстоящего генерального плана обсуждались между Корниловым и его начштабом по вечерам за чашкой чая. Решающий разговор, который во многом определил главный вектор русской военной политики, состоялся в конце января нового, 1918, года.

За окном штаб-вагона тянула слабая белая поземка, когда два человека, расположившись друг против друга, неторопливо пили из стаканов густо заваренный чай с ломтиком лимона, почему-то именовавшийся в ставке «адвокатом».

– На следующей неделе, Лавр Георгиевич, к нам прибывает военная миссия союзников, для определения совместных действий на это лето, – неторопливо, как бы невзначай, произнес Духонин, помешивая серебряной ложкой в своем стакане горячий чай.

– Да, я помню об этой встрече, надеюсь, у них к нам за последние недели не возникло новых пожеланий и просьб, – ответил Корнилов, недовольно вспомнив, как его настойчиво обхаживал британский посол, прося письменно подтвердить на намечающейся встрече обязательство России провести будущим летом наступление на германском фронте.

– Нет, новых пожеланий и просьб от господ союзников не поступало, дай бог нам сил разобраться с их прежними просьбами.

Ухо Верховного правителя моментально уловило весь сарказм сказанной фразы.

– Не любите вы, Николай Николаевич, наших союзников по оружию, а ведь нам с ними вместе ещё воевать и воевать.

Духонин отставил в сторону свой стакан и, глядя в глаза Корнилову, произнес:

– Я только всегда, Лавр Георгиевич, свято помню слова покойного государя-императора Александра Третьего о том, что у России есть лишь два союзника: её армия и флот, а все остальные – это временные попутчики!

– Полностью и целиком согласен с этим принципом, но всё-таки обязательства, взятые нами перед Антантой, нужно выполнять. Политика-с.

Начштаба сделал небольшой глоток «адвоката», оценил его крепость и аромат, а затем неспешно изрек:

– Боюсь, что в нашем нынешнем положении мы мало чем можем помочь господам союзникам.

В разговоре двух людей, облеченных высшей властью в стране, возникла интересная пауза. Корнилов с удивлением посмотрел на своего начальника штаба:

– Решительно не понимаю вас, Николай Николаевич. Уж не сомневаетесь ли вы, что кайзер фактически проиграл войну и наша победа над Германией это лишь вопрос времени.

– Ни единой минуты.

– Тогда, может быть, у вас сомнения в способности нашей армии разгромить всех нынешних врагов?

– Опять же нет, Лавр Георгиевич. Имей мы к началу войны всю свою нынешнюю артиллерию, пулемёты, минометы и авиацию, имей мы тогда сегодняшний запас снарядов и патронов, то однозначно закончили бы войну в четырнадцатом году, мощным наступлением на Берлин, до которого было тогда рукой подать.

– Тогда что же заставляет вас сомневаться в наших нынешних силах и в чём причина вашей неуверенности в канун великих дел?

Николай Николаевич блеснул пенсне и, собравшись с духом, произнес:

– На данный момент я имею все основания считать, что у нас с нашими союзниками совершенно разные цели и пути их достижения.

Услышав эти слова, Верховный отставил в сторону недопитый чай и, поддавшись вперед, с интересом в голосе попросил:

– Излагайте факты, которые заставляют вас так утверждать.

Начштаба в очередной раз за день потёр свои вечно мерзнущие руки и, встав во весь рост, заговорил тихим, но вместе с тем уверенным голосом:

– Видите ли, в чём дело, Лавр Георгиевич. Я больше двух месяцев работал над секретными материалами времен начала войны и пришёл к малоутешительному для всех нас выводу. Нашу многострадальную страну в эту кровавую бойню ловко и цинично, прикрываясь громкими лозунгами панславянизма, втянули только ради выгоды Англии и Франции. Определенные круги Запада очень удачно использовали столь любимую идею покойного государя-императора Александра Николаевича о великой роли России в сплочении вокруг себя всех славянских народов. Играя на чувствах русского народа к сербам, они столкнули лбами Россию и Германию, только ради устранения немцев, как главного торгового конкурента в Европе, и полного ослабления нашей державы, на плечи которой господа союзники возложили главное военное бремя боевых потерь. И это им прекрасно удалось, сейчас мы имеем потери убитыми, ранеными и пленными вдвое больше, чем все остальные союзники, вместе взятые.

Если отбросить в сторону всю эту словесную шелуху о славянском братстве и союзническом долге перед Антантой, то сразу выяснится, что у нас нет большой цели, ради которой стоило участвовать в этой жестокой войне. Вспомните последнюю русско-турецкую войну, когда ради высоких слов о славянском братстве мы положили кучу солдат, даровав свободу Румынии, Болгарии, Сербии и Греции, и что же в конечном результате мы получили? Ничего. Никто из них не пожелал объединяться с Россией в один славянский союз, предпочтя нам Запад. Сегодня Болгария в числе наших врагов, Румыния и Греция присоединились к Антанте после нажима Лондона и Парижа, а Сербия только требует помощи себе. Что мы получили тогда за жизнь и кровь наших людей? Устье Дуная, отобранное в Крымскую войну, и несколько армянских городков, тогда как главную цель войны – проливы и Константинополь – нам не позволили взять англичане, хотя Скобелев был в шаге от них и требовал их захвата, несмотря ни на что. Ничуть не удивлюсь, если нечто подобное произойдет с нами после окончания войны.

– Черчилль телеграммой месяц назад лично заверил меня в готовности Англии уступить нам Дарданеллы после подписания мира, а английский посол подтвердил эти слова на нашей последней встрече.

– А о том, что после окончания войны нам придется расстаться с Польшей и Финляндией, они с вами ещё не говорили? Об этих планах господ союзников я узнал, разбирая стенограммы их переговоров с Керенским. Послы Антанты лихо давили на господина премьера, и он покорно согласился на это, одновременно отдав приказ о летнем наступлении.

– Он всегда был тряпкой и краснобаем, – презрительно бросил Корнилов, покинув кресло и встав лицом перед широкомасштабной картой России на стене кабинета, – доведя страну до ручки, он на все был согласен.

– Да, Керенский – дрянь, и союзники могли требовать от него очень многого в обмен на свою помощь, однако отторжением Польши и Финляндии они не собирались ограничиваться.

Корнилов с удивлением оторвал глаза от карты и посмотрел на Духонина:

– Поясните ваши слова.

Генерал, не торопясь, подошел к своему письменному столу и, выдвинув средний ящик, достал из него несколько страниц машинописной бумаги, сколотых скрепкой.

– Это доклад генерала Игнатьева из Парижа. Его агентура смогла достать секретный план Англии и Франции по России в случае падения правительства Керенского и возникновения анархии в стране.

В вагоне повисла напряженная тишина. Духонин протянул Верховному документ, но тот сделал защитный жест рукой, словно не желал брать в руки какую-то мерзость.

– Скажите коротко своими словами.

– Господам союзникам не нужна сильная и единая Россия. Они решили расчленить её на несколько частей, и отхождение Польши, Финляндии, а затем Украины были только первыми шагами в их плане. В этом плане предусмотрен более широкомасштабный развал России, после чего нам было бы позволено иметь в своем составе только Урал, Поволжье и центральную европейскую часть. Все остальные земли поделены на зоны влияния: Прибалтика, Кавказ и Средняя Азия отходят к Англии; Украина и Белоруссия – Франции; Сибирь и Дальний Восток – японцам и американцам. Для поддержания порядка в случае анархии в стране намечалась большая интервенция господ союзников: в Мурманске высадились бы англичане и французы, на Кавказе – англичане и персы, во Владивостоке – японцы и американцы. При этом союзники продолжали бы использовать нас как пушечное мясо, принудив удерживать любой ценой германский фронт, ради сковывания главных сил противника. Они тоже прекрасно понимают, что война уже проиграна Германией и что её капитуляция – лишь дело времени. Весь вопрос, кто заплатит большую цену последнего шага.

По данным нашей разведки, этим летом немцы собираются начать решительное наступление на Париж. Гинденбург и Людендорф идут ва-банк, им терять нечего. Объединенное союзное командование желает, чтобы мы своим летним наступлением максимально оттянули на себя войска кайзера и тем самым ослабили силу немецких армий. Тогда они спокойно смогут отразить наступление врага, а затем сами перейдут в наступление против обескровленных немцев и, прорвав их оборону, заставят кайзера капитулировать. Для этой цели в качестве пушечного мяса они использовали бы наш экспедиционный корпус, свои колониальные войска и американцев, при этом сохранив в неприкосновенности свои главные силы.

Корнилов молча вслушивался в страшные слова собеседника, каждое из которых было смертельным приговором тем отношениям, которые за долгие годы войны сформировались по отношению к союзникам, как к «братьям по оружию». Переборов в себе отвращение и горечь, он взял в руки меморандум Игнатьева и углубился в чтение, от чего лицо Верховного становилось то бледным, как бумага, то красным, как кумач. Прочитав несколько страниц, он бросил доклад на стол и, передернув плечами, спросил без всякой надежды:

– Возможно ли, что это фальшивка, умело состряпанная немцами, чтобы поссорить нас перед своим последним часом?

– Нет, Лавр Георгиевич. Игнатьев полностью ручается за достоверность своего источника во французском министерстве. Он разрабатывал его несколько лет, и за всё это время не было случая заподозрить его в двойной игре. Кроме этого, ряд сведений из Лондона, Токио и Вашингтона косвенно подтверждают правдивость донесения генерала. Я больше месяца занимался проверкой этого документа, не желая ошибиться и нанести вред общему делу, но факты – это, как известно, упрямая вещь.

– Я нисколько не боюсь этих подлых и коварных замыслов западных интриганов, в чьей нечистоплотности я смог полностью убедиться. Сейчас Россия сильна как никогда и сможет сама диктовать свои условия господам союзникам. Пусть попробуют потребовать у меня Польшу или Финляндию, они получат хороший ответ.

– Слова, достойные патриота Отечества. Примерно в таком же тоне с союзниками год назад говорили царь Николай и генерал Алексеев, – и к чему это привело?

– К чему же?

– К февральской революции, дорогой Лавр Георгиевич, которую сделали наши русские демократы на английские деньги и с благословления ближних родственников нашего венценосца, подобно тому, как в прошлом веке на английские деньги заговорщики убили императора Павла.

– Это уж, знаете ли, слишком, дорогой мой Николай Николаевич.

– Я готов ответить за каждое свое слово, ваше превосходительство.

Верховный правитель вновь покрылся красными пятнами от возмущения. Он хотел что-то возразить, но, зная щепетильность Духонина, который всегда пользовался только перепроверенной информацией, промолчал и стал быстро ходить по вагону из угла в угол.

– Как такое могло произойти, что англичане чувствуют себя в России, как дома?

– Только благодаря вашему указу о введении особого положения в европейской части страны, мы тогда смогли нейтрализовать большинство немецких агентов и людей их влияния, не имея против них прямых доказательств. Но это же сыграло на руку союзным агентам, их наша контрразведка пальцем тронуть боится, чтобы не вызвать дипломатического скандала.

– Что же вы предлагаете, смиренно ждать, пока союзники воплотят свои сокровенные планы в жизнь?

– Вести свою политику, которую я сравнил бы с японской борьбой дзюдо. Согласно легенде, стиль дзюдо был позаимствован от сакуры, японской вишни, на ветви которой упало большое количество снега. Толстые и крепкие ветви дерева сломались под тяжестью выпавшего на них снега, не выдержав его непрерывного давления, тогда как тонкие ветки прогнулись вниз и тем самым сбросили с себя снежную массу, оставшись невредимыми. Я предлагаю временно отказаться от навязанного нам союзниками летнего наступления, объяснив это слабостью нашей армии, которая ещё не полностью оправилась от революционных потрясений. Пусть союзники считают наши войска слабыми и небоеспособными, подобно сербским, греческим и итальянским. Получив статус второстепенного направления, мы сохраним многие жизни своих солдат, которые очень пригодятся России в мирное время.

– Однако союзники непременно потребуют энергичных действий хотя бы на одном участке фронта, и мы будем вынуждены это сделать.

– А как они это сделали в 1915 году, когда для нас было так важно оттянуть хотя бы часть немецких сил с нашего фронта. Я хорошо помню их ответ об отсутствии сил для оказания помощи.

– Я тоже, но всё же мы будем вынуждены провести наступление, просто так они от нас не отстанут.

– Пожалуйста, на Кавказе против турок может начать наступать Юденич, его войска не так подверглись разложению, как войска западных фронтов, и не утратили свою прежнюю боеспособность. Кроме этого, из Персии корпус Баранова может возобновить давление на Месопотамский фронт с целью выхода к Мосулу.

– Последнее вряд ли обрадует англичан, они не желают отдавать местную нефть кому-либо. Им больше нужна наша активность в Европе.

– Во-первых, на своих фронтах мы продолжаем сковывать не менее половины сил Германии, не позволяя перебросить их на запад, и с этим нельзя не считаться. А во-вторых, как примирительный вариант в будущем разговоре с союзниками, я вижу возможность нашего наступления в Румынии на Констанцу. Это создаст угрозу болгарам и австриякам и поможет сковать дополнительные силы немцев, которые они обязательно перебросят против нас для стабилизации положения. На крайний случай, чтобы успокоить союзников, можно пообещать наступление против австрийцев в Галиции, по мере укрепления армии, ближе к осени, но не более того.

– Хорошо, ваши намерения в отношении союзников мне полностью ясны и понятны, после вашего доклада. Но что конкретно вы хотите предложить для нашей летней кампании?

Духонин чуть улыбнулся в аккуратную бородку и, взяв стакан чая, стал пояснять Корнилову свои планы, неторопливо прихлебывая из стакана.

– Конечно, продолжать наступление нашего Кавказского фронта. Чем больше мы займем армянской территории, тем большие земли мы сможем включить в состав страны при заключении мира с турками. В идеале можно было бы претендовать на Эдессу с выходом на побережье Средиземного моря и созданием порта постоянного базирования кораблей особого флота. Это, конечно, вызовет яростный протест союзников, и поэтому придется, в качестве компенсации, отдать под их протекторат земли Палестины, Аравии, Сирии и Ливана. Для укреплений своих позиций на этом направлении неплохо было бы провести здесь наступление корпуса Баранова. Однако самая главная цель нашей новой кампании будет заключаться в проведении операции «Нептун», к которой больше года готовится вице-адмирал Колчак. Эта операция будет готовиться под прикрытием летнего наступления в Румынии. Об истинном положении вещей не должен знать никто, кроме вас и меня. Это позволит сохранить полную секретность до самого начала наступления. По моему мнению, у нас есть хорошие шансы благополучно провести задуманное и наконец-то исполнить давнюю мечту императрицы Екатерины, имея к тому же благословление английского посла и его правительства.

От этих слов на лице Корнилова впервые за весь вечер мелькнула улыбка, и он, подобно Духонину, принялся пить чай.

– Ну, а что же главный фронт, – поинтересовался главковерх, – там вы собираетесь наступать?

– Здесь нам, Лавр Георгиевич, несмотря на всё ваше стремление рассчитаться за позор пятнадцатого года, следует набраться терпения, мастерски изображать слабость своих армий и ждать, ждать и ждать, пока немцы полностью не завязнут во Франции, а австрияки – в Италии и Греции. И, только когда наступит этот момент, нам следует атаковать врага, но перед этим как можно выгоднее продав свои штыки господам союзникам. Главный удар нашего наступления будет направлен против австрийцев, как наиболее слабого врага из Центрального блока.

– Как и планировал генерал Алексеев в прошлом году.

– Совершенно верно. Взломав вражеский фронт в Галиции, мы будем продвигаться ко Львову, что, собственно, и является нашей главной целью на данном театре войны. Если нам повезет в продвижении по тылам австрийцев, то сможем занять карпатские перевалы и выйти к Будапешту. По нашим расчетам, после этого удара развал Австрийской империи на несколько частей неизбежен.

– Вы так уверены в быстром выходе наших войск к перевалам, что строите столь масштабные планы. Насколько вы учитываете уроки брусиловского наступления, которое имело аналогичные замыслы, но не было продолжено?

– Не беспокойтесь, ваше превосходительство, лишь бы взломать фронт, а там у нас есть прекрасное средство для воплощения плана наступления в жизнь.

– Уж не генерал ли Келлер?

– Совершенно верно, именно генерал Келлер, он, как никто другой, подходит для этого вместе с генералом Марковым.

– Хорошо, а что у вас против гениального Людендорфа и великого Гинденбурга?

– Честно сказать, здесь нам будет трудно, очень трудно. Как показывает весь опыт войны, для прорыва германской обороны нужно трёхкратное превосходство во всех видах вооружения и плюс обязательное наличие стратегического резерва для закрепления успеха или отражения контратаки. В условиях открытого неба для немецкой авиации и наличия их шпионов в нашем тылу все это осуществить скрытно практически невозможно.

Одним словом, без больших потерь с нашей стороны при прорыве германского фронта никак не обойтись, но даже тогда нет гарантии полного успеха.

– Ну, это если исходить из обычных шаблонных решений этой задачи. Неужели ваш пытливый ум не пытался расколоть хитрый германский ребус, неужели генералы Второго рейха нам не по зубам? – с хитринкой спросил Корнилов, прекрасно зная слабые стороны своего начштаба.

– Есть одна лихая идея прорыва немецкой обороны, но я не готов вам о ней докладывать, пока сам полностью в ней не разберусь.

– Позвольте, я вновь попытаюсь угадать: это танки, которыми англичане успешно вскрыли немецкие позиции в шестнадцатом году? Стало быть, это либо творение господина Менделеева, проект «царь-колесница», либо копии тех, что любезно поставили нам союзники в качестве образца.

– А вот здесь вы не угадали, Лавр Георгиевич. Возможно, за танками и большое будущее, но сегодня для глубокого прорыва хорошо эшелонированной вражеской обороны они нам не подходят. Слишком уж они тихоходны, с ограниченным радиусом действия и слабой бронёй.

Корнилов хмыкнул от досады, что не угадал замыслы Духонина, но воздержался от каких-либо комментариев, не желая заставлять собеседника раскрывать свои карты раньше времени.

– И где предполагаете произвести прорыв?

– В Белоруссии, на направлении Брест-Литовск. Если ширина и глубина прорыва будет достаточно большой, немцы сами начнут отводить войска подобно тому, как это делали мы три года назад. Добившись успеха, можно будет развивать наступление на Варшаву и Ивангород, далее же всё будет зависеть от общего положения на фронтах и господ союзников.

– Значит, вторжение в Германию вы не планируете.

– Если будет необходимость, то только в Пруссию. Я не вижу никакого смысла покорять саму Германию, города и земли которой нам совершенно не нужны. Напротив, я вижу в ней нашего возможного партнёра в послевоенной Европе против экономического засилья Франции и Англии.

– Даже не потребовав от нее польские земли, чтобы объединить их в одно целое, подобно Украине?

– Единственное, что можно присоединить к нашим землям, – это только Краков. Больше уже будет перебор в сторону поляков, которые для нас подобны чемодану без ручки, его и нести хлопотно и бросить нельзя. Уйти из неё мы не можем, поскольку она тут же попадет под влияние Англии, которая, используя польскую вековую ненависть к нам, немедленно создаст у наших границ огромный пылающий очаг напряжения.

– Кого из командиров вы собираетесь бросить против немцев?

– Деникина, Слащёва, Кутепова и Дроздовского.

– Хорошо, полностью одобряю ваш выбор. Вижу, что вы подошли к решению этой задачи глубоко и вдумчиво. Ну, это наши планы на лето, а что может нам их испортить?

Духонин задумался, тщательно взвешивая свой ответ, энергично перебирая в голове различные варианты:

– Если союзники серьезно увязнут в боях с немцами, то единственная страна, которая может спутать нам карты, это только Североамериканские Соединенные Штаты. Этот молодой хищник с нынешним президентом Вильсоном отбросил свою прежнюю позицию нейтралитета и стремится полноправным партнером влезть в дела Старого Света. Они уже готовы начать переброску по морю своих войск во Францию, если союзники согласятся на их помощь.

– Сколько они всего могут перебросить?

– По данным разведки, около миллиона человек с полной экипировкой в течение полугода, при условии действия непрерывного транспортного потока в оба конца. Американские части свежие, но необстрелянные. Их боевой опыт: война против Мексики, Пуэрто-Рико и Кубы. Скорее всего, союзники захотят заткнуть ими наиболее опасные участки фронта, подобно тому, как они стремились использовать наш экспедиционный корпус в прошлом году в битве за Амьен.

Корнилов промолчал, вспоминая, как он отстаивал судьбу русских солдат прошлой осенью перед представителями Антанты. Фош с большим трудом согласился на требование главковерха использовать русские части, только наравне с французами. До этого господа союзники, пользуясь неразберихой в России, стали бросать русский корпус вместе с марокканцами в самое пекло боев, вопреки требованию командира, подперев их с тыла батальоном пулеметчиков и артполком.

– Что мы можем противопоставить этому?

– Самое лучшее в нашем положении – это недопущение американских частей в Европу, а если это случится, то пусть это произойдет как можно позднее, чтобы янки прибыли к шапочному разбору и в меньшем количестве.

– Значит, тонкая интрига с союзниками ради оттягивания появления нового игрока. Чем ещё мы можем нейтрализовать американцев?

– Сазонов утверждает, что в пику Вильсону в стране очень сильно движение изоляционистов, не желающих вмешательства Америки в европейские дела. Если организовать хорошо проплаченную кампанию в газетах против ввода американских войск в Европу, то, возможно, Вильсон сбавит свои обороты.

– Хорошо, пусть он займется этим вопросом, причем как можно скорее.

Верховный правитель сосредоточенно анализировал весь свой разговор с Духониным, стараясь найти скрытые подводные камни опасного фарватера, по которому в скором времени ему предстояло вести свой огромный корабль, с гордым именем «Россия». В этот сложный момент он не имел права на ошибку и хорошо понимал это.

– Спасибо за интересную и содержательную беседу, Николай Николаевич, очень рад тому, что мой начальник штаба столь всесторонне эрудирован, как в вопросах стратегии, так и вопросах политики. Как вы и просили, все вопросы нашей летней кампании я буду держать в полном секрете от всех.

Январская позёмка уже прекратила дуть за окнами литерного поезда главковерха, когда два человека, от которых зависела судьба страны, легли спать в своих кабинетах на простых вагонных полках столь необычного поезда.

Встреча Верховного правителя России с представителями союзников, состоявшаяся через полторы недели в Могилеве, прошла полностью под диктовку начальника штаба Ставки Верховного командующего. Духонин с цифрами в руках объяснил послам Антанты всё ужасное состояние русской армии, не преминув поблагодарить англичан за их неоценимую помощь в защите Моонзунда, отчего английский полковник стал на два вершка выше ростом.

Присутствующий на встрече Корнилов почти все время молчал, вступая в разговор лишь в том случае, когда союзники начинали сильно наседать на Духонина, стремясь добиться нужного для себя результата. Подобное молчаливое присутствие на столь важной встрече создавало для союзников большую проблему. Они совершенно не знали, как вести себя с этим низкорослым и скуластым человеком, сидевшим за столом переговоров, подобно изваянию, и столь непохожим на прежних правителей страны, Николая Романова и Александра Керенского.

Ведя практический разговор с Духониным, союзники при этом, согласно протоколу, были вынуждены обращаться к Корнилову, за которого на их вопросы полностью отвечал Духонин. Такое нарушение привычного протокола переговоров сильно сбивало их с толку, и союзники сильно нервничали, зачастую сбиваясь с первоначальных тезисов своих речей. Благодаря этому приему русский генерал смог убедить союзников, что на данный момент Россия может только твёрдо гарантировать удержание германского фронта от развала и тем самым продолжать сковывать на востоке часть немецких войск.

Что же касается наступления предстоящим летом, то послы смогли, после долгих переговоров, добиться от Духонина твердого обещания провести наступление на Констанцу силами Румынского фронта, с целью отвлечь на себя дополнительные немецкие силы. Корнилов даже пообещал поставить главкомом этого направления генерала Брусилова, лучшего русского специалиста в проведении наступательных операций.

Как и предполагал начштаба Ставки, предложение провести наступление против турок силами Кавказского фронта вызвало сдержанную радость у гостей, а возможная активация корпуса Баранова в направлении Мосула тут же вызвала заявление британцев о полной нецелесообразности совместного наступления союзников в этом районе боевых действий.

Услышав эти слова, Духонин немедленно заявил, что военные трудности не позволяют русским одним нести всё бремя войны на Месопотамском фронте, и поэтому Баранов будет терпеливо ждать английских союзников.

В заключение Корнилов сдержанно поблагодарил французов за награды, которыми маршал Фош удостоил солдат и офицеров русского корпуса за их героизм и подвиги прошедшим летом. Специальный поезд увез дорогих гостей из Могилева сразу после окончания переговоров. Он направлялся в столицу России через Москву, где сейчас фактически находился главный центр управления страной.

Удобно устроившись в креслах курительной комнаты после сытного обеда, два представителя Антанты неторопливо обсуждали недавние переговоры.

– Мне совершенно непонятен генерал Корнилов, типичный азиат, от которого нельзя получить точный ответ на простой вопрос, – недовольно цедил рыжеволосый британский полковник, вяло посасывая свою сигару.

– Что делать, Джордж, но он был лучшей кандидатурой в августе прошлого года, когда было необходимо перебить германскую креатуру Ленина, который вот-вот должен был скинуть этого болтуна Керенского, полностью не оправдавшего наших надежд, – отвечал французский бригадный генерал. Он мастерски чередовал курение сигары с мелкими глотками бренди: – Мы не могли допустить, чтобы весь русский фронт рухнул, и, заключив мир с ними, кайзер повернул бы против нас все свои силы.

– Как вы думаете, Жером, русские действительно так слабы, как представил нам Духонин, или это хитрая азиатская игра с целью переложить на наши плечи основное бремя войны?

Француз не торопился с ответом, наслаждаясь вкусом кубинского табака, подаренного Корниловым дорогим гостям при их отбытии из Ставки. Теперь во Франции подобные сигары стоили очень дорого, и Жером был благодарен главковерху за этот подарок.

– Несомненно, из запасов бывшего царя, – проинформировал он англичанина, доставая из своей коробки новую сигару, – ручная работа, настоящая гавана. Хитрый азиатский ход со стороны русского вождя, этот подарок, Джозеф. Он пытается показать нам, что его положение прочно, тогда как он балансирует на грани пропасти.

– Вы думаете?

– Мой дорогой, его поведение – это лишь хорошая мина при плохой игре. Их офицерский корпус пережил страшное унижение и кровопускание, вспомните Кронштадт и Гельсингфорс. Сколько адмиралов и офицеров было уничтожено там товарищем Дыбенко, а сколько их было перебито на фронте и в тылу. Ни одна армия мира не сможет оправиться от такой катастрофы за столь короткий срок.

– Возможно, вы сгущаете краски, сэр.

– Возможно, но только объясните мне тогда, почему провалилось столь великолепно подготовленное наступление в июле семнадцатого года, когда главкомом был Брусилов, единственный из всех русских генералов, способных успешно наступать. Молчите? Да, вас тогда ещё здесь не было, так я вам отвечу. Солдаты просто не захотели исполнять приказы своих офицеров и генералов, благодаря чему немцы успели подтянуть свежие войска и обратить русских в бегство. Тогда Корнилов спас положение, опираясь только на верные ему части и офицерские полки, и, смею заметить, сейчас положение у Верховного правителя ничуть не изменилось к лучшему.

– Но большая часть России боготворит Корнилова за его успехи по наведению порядка на фронте и в тылу. Это не настораживает вас?

– Нисколько, Корнилов делает то, что он и должен был делать ради сохранения страны от полного краха, используя для этого диктатуру. Правда, не совсем умело в некоторых случаях, но русские прощают ему это, приговаривая, что лес рубят, щепки летят.

– Какая дикая поговорка, отражающая фатальные убеждения этого народа. Однако мы отклонились от темы, значит, вы считаете, что Духонин был искренен с нами во время переговоров.

– Конечно, нет. Я сразу понял, что стоит за его словами, когда он затронул вопрос о черноморских проливах и Константинополе после войны. Это его желание получить этот заветный для русских приз, ограничившись только связыванием германских сил на фронте, сразу стало очевидным для меня. Духонин, слава богу, ещё не дорос до уровня генерала Алексеева, который является главным тормозом всей нашей политики в России.

– Да, я тоже заметил уловку начштаба с проливами, – поддержал француза англичанин, – они так искренне верят в заверения Черчилля, что мне откровенно их жаль. Наш Уинни может обещать этим дикарям всё что угодно и позабыть выполнить.

Оба собеседника негромко рассмеялись, подобно тому, как смеются взрослые люди над шалостями детей или наивностью простофиль.

– Значит, вы не допускаете мысли о возможности полномасштабного русского наступления этим летом, – продолжил донимать собеседника сын коварного Альбиона, налив себе новую порцию бренди.

– Вы так настойчивы в этом вопросе, Джордж, словно хотите повесить на мои плечи всю ответственность за принятие окончательного решения, – Жером хитро подмигнул собеседнику, давая понять о понимании щепетильности англичанина. – Хорошо, скажите мне, кто из русских генералов сможет осуществить это наступление?

– Брусилов.

Француз скептически улыбнулся собеседнику:

– Корнилов обещал назначить его командующим Румынским фронтом, хотя мне кажется наиболее вероятным, что возглавить это наступление придется либо ему самому, либо генералу Алексееву.

– Их разногласия по-прежнему так сильны?

– Да, генерал Брусилов никак не может простить своего бывшего подчиненного, который так стремительно обошел его, ударившись в политику. Я думаю, что если Брусилов и согласится вернуться из отставки, то с большим скрипом.

– А что вы скажете о Рузском и Эверте, это боевые генералы и воюют с самого начала войны?

Жером ехидно хмыкнул:

– Вы забыли добавить, что Рузский за войну награжден тремя Георгиями, а Эверт – двумя, не так ли?

– Именно, так! – с жаром подтвердил Джордж.

– Тогда добавьте к этому тот факт, что, будучи командиром Западного фронта, Эверт умышленно не поддержал наступление Брусилова в шестнадцатом году, а Рузский не смог организовать прорыв на Северном фронте, хотя сил для этого имел ничуть не меньше Брусилова. Не думаю, что за полтора года эти генералы сильно изменились.

Аргументы француза были весомыми, но англичанин не хотел сдаваться, он немного поразмыслил, а затем убийственным тоном произнес:

– Деникин.

Жером вновь скептически хмыкнул и, вдохнув ароматного дыма сигары, ответил:

– О да, это убийственный аргумент с вашей стороны. Этот генерал подает определенные военные надежды, и я, с некоторыми оговорками, соглашусь с вами, что он может совершить прорыв вражеского фронта, хотя никогда ещё этого не делал. Но вот только весь вопрос, какого фронта. Румынского? Чтобы развязать руки Корнилову или Алексееву в случае отказа Брусилова вступить в должность главкома, то да! А кто будет прорывать австрийский и германский? Вспомните Брусиловский прорыв, всё шло гладко, пока немцы не перебросили на помощь австрийцам свои войска, и наступательный порыв русских полностью иссяк, не получив поддержки на других участках фронта. Для успешного наступления против Германии нужно несколько толковых генералов. Ну, Джордж, говорите, предлагайте кандидатуры, смелее!

Британец покрылся красными пятнами то ли от возбуждения, то ли от выпитого бренди и сердито выпалил:

– Кто-нибудь из «стальной дивизии» Корнилова, из неё выдвинулось много способных офицеров.

– Кто конкретно?

– Я не могу сказать этого сейчас, но убежден, что они есть.

Жером сочувственно покивал головой и на правах старшего по званию произнес:

– Хорошо, они есть, я вам верю, даже не требую их имен, хорошо! Тогда встаньте на место Корнилова и скажите, согласитесь ли вы рискнуть, поручив командование самым важным наступлением этой войны пусть опытному офицеру, но весь опыт которого заключается в командовании дивизией или полком, который никогда не управлял армией, корпусом, не говоря уже о фронте? Вы сегодня видели Корнилова, похож ли он на азартного игрока, способного поставить всё на кон? Скажите, Джордж!

Собеседник француза ещё больше пошел пятнами, но ничего не ответил. Выдержав паузу, тот снисходительно улыбнулся англичанину, что только прибавило пятен на его лице.

– Я прекрасно понимаю ваше желание быть правым, но скажите мне по совести, разве не должен настоящий генерал дорасти до своего чина. Возьмите Людендорфа и Гинденбурга, этот сплав опыта и взрослого напора, перед которым рухнул русский фронт в пятнадцатом году и от которого мы с большим трудом отбились в семнадцатом. Вы молчите, значит, я прав. У Корнилова к началу лета нет генералов, способных успешно наступать против немцев. Он, конечно, может произвести в генералы своих сослуживцев по дивизии или фронту, но это не решит проблему. Чтобы родить дитя, женщина носит его в своем чреве девять месяцев, и это закон природы. Все остальные – выкидыши или хилые дети.

Британец откинулся в кресле и стал яростно дымить, стараясь найти весомый аргумент в свою пользу, но их не было. Жером тоже успокоился и, сменив покровительствующий тон, стал рассуждать вслух:

– Даже если предположить, что Корнилов пойдет на огромный риск и его новые выдвиженцы прорвут фронт немцев в важном месте, к чему это приведет? Смогут ли они за одну военную кампанию вернуть себе все утраченные земли, выйти к прежним границам и взять Берлин? Вряд ли, особенно с такой армией, которая несколько месяцев назад поднимала на штыки своих офицеров, мерзкое зрелище, скажу я вам.

Собеседник ничего не ответил генералу, и тот продолжал:

– Солдаты кайзера, как никто другой, умеют держать оборону, мастерски сводя на нет все усилия по её прорыву, вы это знаете лучше меня по прошлым боям на западном фронте. Даже танки, умелому применению которых сейчас придается особое значение, не смогли глубоко взломать немецкую оборону. Значит, всё русское наступление сведётся к срочной переброске дополнительных сил немцев на восточный фронт, чего мы, собственно, и добивались, отправляясь в гости к русскому вождю.

Закончив излагать свои мысли, Жером блаженно вытянул свои ноги, медленно выпуская дым из ноздрей и искоса наблюдая за тем, как англичанин переваривает его аргументы.

– Кроме этого, сегодня во время нашей торжественной встречи на перроне я заметил одну мелкую, но о многом говорящую деталь. Штык одного из солдат почётного караула, стоявшего с краю, имел на себе следы ржавчины. Сопровождавший нас адъютант Корнилова также заметил это и ловко закрыл собой этого солдата, одновременно пытаясь отвлечь наше внимание видом зенитных пулеметов на поезде командующего. Когда я вновь смог созерцать шеренгу караула, солдата уже не было, а с лица капитана ещё не сошла злость от подобного ляпа. И напрасно вы пытаетесь найти в моих словах скрытую симпатию к русским, её просто нет, как её и не может быть по отношению к сидящему в клетке тигру, постоянно стремящемуся выйти на свободу. Сейчас Корнилов временно стабилизировал положение в стране, но оно продлится лишь до нового внутреннего толчка, после которого русский колосс окончательно рухнет и развалится. И пусть сегодня Корнилов согласен наступать только на Кавказе и в Румынии, а затем, возможно, и в Галиции. Каждое из этих наступлений может оказаться той соломинкой, которая переломит хребет медведю, после чего мы свободно сможем ввести сюда свои войска и поделить между собой все эти огромные земли.

Выслушав последний аргумент своего товарища, Джордж загасил остаток сигары в пепельнице и, допив свой бокал с бренди, произнес:

– И всё же меня не покидает чувство недоверия к этим русским. Мне кажется, что они замышляют против нас какую-то азиатскую хитрость.

Бригадный генерал пехоты также избавился от сигар и со смаком выпил свою порцию бренди. Француз встал с кресла и, покидая курительную комнату, с улыбкой посоветовал британцу:

– Тогда изложите все свои сомнения нашему союзному командованию в отдельном рапорте. Только постарайтесь при этом быть максимально убедительным и достоверным, иначе командование может вас не понять, дружище.

Обсуждая результаты переговоров, союзники совершенно не подозревали, что всю их беседу прослушивал и тщательно записывал человек, находившийся в соседнем помещении возле потайной отдушины, искусно укрытой от глаз говоривших красивой картиной. Через три часа стенограмма беседы была срочно переправлена генералу Духонину, с большим удовольствием ознакомившемуся с её содержанием.

Потирая зябнущие руки, он вызвал к себе представителя военной контрразведки полковника Щукина и ознакомил его с полученным документом. Духонин знал Щукина много лет и полностью доверял ему.

– Желательно, Алексей Васильевич, ознакомить германскую разведку с содержанием этого разговора в исключительно выгодном для нас свете. Давайте прикинем, как более правдоподобно составить этот документ, а заодно обсудим кандидатуру источника, от которого он попадет к немцам.

– У меня уже есть хороший человек для этого дела, – хитро ответил полковник.

– Прекрасно, присаживайтесь и давайте обсудим основные детали.

Перо в руках полковника Щукина неторопливо поскрипывало, оставляя на бумаге текст, который в скором времени должен был сохранить жизни многим десяткам тысяч русских солдат.

В имперской ставке под Гросвальдом дров для камина в кабинете фельдмаршала Гинденбурга не жалели, и потому рыжий огонь щедро уничтожал аккуратные берёзовые поленья, производя в ответ живительное тепло. Его жаркие потоки волнами заполняли просторный кабинет германского главнокомандующего, обладатель которого вот уже третий год пытался выиграть мировую войну. Конечно, официально титул главнокомандующего по-прежнему принадлежал кайзеру Вильгельму, но фактически всем положением в Германии заправлял дуумвират в составе Гинденбурга и Людендорфа.

Сегодня был особенно промозглый зимний день, казалось, что природа намеренно изводила обитателей имперской ставки, обрушив на Гросвальд и его окрестности лавину мокрого снега вместе с леденящим всё живое ветром. Несмотря на живительное тепло, исходившее от камина, сидевший за столом с разложенными оперативными картами толстый и заплывший жиром Гинденбург продолжал кутаться в тёплый плащ. Его старое тело никак не могло согреться, и на данный момент это больше всего на свете тревожило имперского гения. Золотая восьмиконечная звезда Большого железного креста, специально изготовленная и врученная кайзером Вильгельмом за блистательный разгром русских армий в 1914 и 1915 годах, подобно глазу диковинного хищника блистала в свете огня всякий раз, когда фельдмаршал пытался плотнее закутаться в свой плащ.

Это постоянное мигание сильно раздражало стоявшего напротив стола Людендорфа, одним своим видом напоминая генералу о вечной несправедливости человеческого бытия, поскольку все победы Гинденбурга были непосредственно плодом его кропотливого труда, несправедливо приписанного кайзером его начальнику. И хотя кайзер Вильгельм не обделил Людендорфа наградами, обиженный стратег никак не мог простить Гинденбургу этот орден, который в один момент уравнял обыкновенного генерала с великим Блюхером, победителем Наполеона.

Сегодня Людендорф собирался представить зябнущему фельдмаршалу свои планы будущей кампании, которые тот должен был утвердить и в свою очередь предоставить их кайзеру. Наброски, аккуратно выписанные Людендорфом на тонкой бумаге, покоились в красной кожаной папке, которую генерал бережно положил перед собой на край стола. Ради сохранения полной секретности он всё делал исключительно сам, не желая доверять свои тайные замыслы кому-либо. Они, по мнению автора, были как нельзя актуальными и взвешенными и должны были если не привести Германию к победе, то гарантировать ей приемлемый мир с соседями.

– Докладывайте, Эрих, но только самую суть, – скрипучим голосом приказал фельдмаршал своему помощнику, в глубине души желая только одного, поскорее принять горячую ванну и лечь в теплую постель.

Генерал усмехнулся про себя, прекрасно видя состояние великого стратега, с которым кайзер связывал все свои надежды по спасению Второго рейха. Он неторопливо щёлкнул позолоченными застежками своей папки и взял верхний лист бумаги.

– Согласно вашему пожеланию я подготовил два плана нашего летнего наступления, которое должно принести Германии окончательную победу в этой затянувшейся войне. Значительное истощение материальных ресурсов страны и многочисленные потери наших войск за предыдущие кампании позволяют нам нанести только один мощный удар по войскам противника, не предоставляя при этом права на ошибку. Мой первый вариант предусматривает нанесение нашего главного удара на Восточном фронте, с целью раз и навсегда обеспечить себе спокойный тыл на востоке и получить от России всё необходимое для полноценного продолжения войны. В этом варианте есть большой плюс: в русской армии нет прежнего единства между офицерским корпусом и простыми солдатами. И, хоть Корнилов огнём и мечом навел порядок в воинских соединениях, охваченных революционными бациллами, а склады и арсеналы завалены снарядами и амуницией, это уже не та армия, которая была прежде. Поэтому нашим войскам не составит большого труда повторить свой успех под Горлицей и, прорвав фронт, устремиться в глубину территории противника, не позволяя ему организовать новые рубежи долгосрочной обороны. И здесь мы имеем большой минус.

– Интересно, какой? – спросил Гинденбург, воображение которого уже радостно рисовало толпы пленных русских солдат, подобно тем, что были в 1914 и 1915 годах.

– Весьма существенный, – не упустил возможности уколоть своего шефа Людендорф. – Как говорил покойный Бисмарк, в России нас ждут две опасности: народ и расстояние. Как вы можете видеть, в случае наступления на Восточном фронте наши войска вторгаются в исконно русские земли, где нам, в отличие от поляков и прибалтов, практически никто не будет оказывать какую-либо помощь, и, напротив, обязательно разовьётся партизанское движение, которое будет сильно угрожать нашим тыловым коммуникациям. Вспомните Наполеона, и вы поймете, что это отнюдь не пустая угроза. Кроме этого, на русской территории, в отличие от западной, гораздо хуже развита сеть железных и прочих дорог, что значительно затруднит продвижение в глубь страны, а также грозит отрывом наступающих частей от тыловых подразделений снабжения, что погубило Наполеона сто лет назад.

– Что вы всё время ссылаетесь на этого битого нашим Блюхером французика, – скептически бросил Гинденбург, – любой наш имперский солдат полностью превосходит с десяток его воинов, я полностью уверен в этом, Эрих.

– Да, экселенц, я тоже уверен в этом, и всё же опыт Наполеона бесценен для нас, поскольку никто из западных стратегов, кроме него, не воевал в русских землях, а это, смею вам заметить, не Фландрия и не Шампань. Однако это не самый важный аспект нашего наступления на Восточном фронте. Гораздо важнее решить, в каком направлении нам следует организовать прорыв русского фронта?

– Конечно, на русскую столицу, – решительно рубанул фельдмаршал, и его глаза воинственно блеснули, видя торжественный въезд в поверженную столицу русских, но генерал моментально осадил его победный пыл.

– Для этого нам придется пройти всю Эстонскую губернию, Псков, Новгород, Ингерманландию, прорвать рубежи сухопутной обороны Петрограда, созданные ещё Николаем Первым и дополненные Александром Третьим, плюс нужно полностью подавить сопротивление Балтийского флота.

– Наши солдаты и наш флот могут сделать это! – пафосно выкрикнул Гинденбург, покинув свое кресло и уперевшись руками в стол.

– Спокойно, экселенц. Я тоже верю в это, но вот какую цену придется заплатить за это. Даже маленький зверь, загнанный в угол, отчаянно кусается, позабыв страх, а Корнилов – боевой генерал, не стоит забывать об этом. Однако мы отвлеклись, допустим, не считаясь с потерями в армии и флоте, мы захватим русскую столицу, но получим ли мы столь долгожданный мир на востоке?

– Любая цивилизованная страна с падением столицы всегда заключает мир.

– Боюсь, в этом случае нас ждет неприятный сюрприз. У русских есть вторая столица, Москва. Корнилов уже сейчас перевел туда всё фактическое управление страной, оставив в Петербурге только официальных представителей различных министерств. Именно в Москве находится его первый помощник генерал Алексеев, в руках которого сосредоточено всё управление европейской частью России. Этот хитрый ход делает бессмысленным наше взятие Петрограда как столицы страны противника. Перед его падением Корнилов всегда успеет официально объявить о переносе столицы с берегов Невы в Москву, без особых для себя затруднений.

– Эти невежественные скифы, совершенно не имеющие понятия о культуре войны и её рыцарских правилах… – со злостью бросил фельдмаршал, опускаясь в свое кресло и вновь усиленно кутаясь. – С кем нам приходится сражаться, какое варварство и глупость, Эрих, иметь сразу две столицы!

Гинденбург ещё гневно поблистал глазами и продолжил свою речь:

– Тогда следует наступать на Москву. Мы вновь создадим тройной перевес на одном участке фронта и расколем оборону русских, как гнилой орех. Вы сами только что говорили о слабости их войск, Эрих, а значит, мои славные солдаты смогут повторить деяние вашего любимого Наполеона и захватить этот городишко, будь он неладен.

– Русские многому научились за эти три года войны, и даже при отсутствии единства в их рядах они всё же смогут оказать сопротивление нашим войскам, сидя на хорошо подготовленных позициях. Царь Александр Третий успел создать многоэшелонированную оборону на пути к Москве. Нам придется обходить эти позиции и оставлять их в своем тылу, либо брать их штурмом, с постоянной угрозой завязнуть в позиционных боях, теряя темп наступления. Я бы на месте Корнилова обязательно развязал бы позиционную войну, стремясь выиграть время для фланговых контрударов.

Фельдмаршал оценил на карте расстояние от передового края Восточного фронта до второй русской столицы и недовольно поморщился: путь для германской армии был неблизким. Могилев, Смоленск с переправами через Днепр, Вязьма и, наконец, сама Москва, взгляд германского гения с тревогой пробежал весь этот путь по разложенной на столе карте. Конечно, Гинденбург по-прежнему высоко ценил силу своего солдата и презирал русских дикарей, но решиться на авантюру с постоянной угрозой ответного контрудара врага в незащищенные фланги фельдмаршал не желал.

– Можем ли мы рассчитывать на помощь австрийцев при ударе на Москву? – спросил он Людендорфа, пытаясь найти решение этого стратегического ребуса.

– Нет. Против них стоит Деникин, который остановил наш июньский прорыв в Галиции при всей анархии и неразберихе, творившейся в русском тылу тогда. Думаю, австрийцы не смогут организовать полноценный прорыв, даже с нашей помощью.

– Так пусть хоть оттянут на себя русские армии, пока мы будем громить Корнилова под Москвой.

Людендорф холодно покачал головой, не желая соглашаться с фельдмаршалом.

– Задача Корнилова продержаться против нашего наступления максимум два месяца. Этого хватит для того, чтобы союзники начали свое ответное наступление на западе, которое заставит нас остановиться

– Два года назад они не сделали этого, предоставив русским возможность самим отбивать врага. Что изменилось в Париже за это время: генералы, политики, министры?

– У русских появился Корнилов, который сумел хорошо надавить на англичан во время операции «Альбион». Не думаю, что во время нашего наступления он будет менее решительным.

– Мои солдаты смогут захватить Москву за месяц! – гордо объявил Гинденбург, но генерал тут же осадил его:

– Будем честными друг перед другом, экселенц, это маловероятно.

– Полтора месяца! Даю вам слово!

Собеседник спокойно посмотрел в горящие глаза Гинденбурга, и грамотно выдержав довольно долгую паузу, жестко и коротко произнес:

– Даже с потерей Москвы для Корнилова не будет потеряна страна. Он никогда не подпишет капитуляцию.

Гинденбург вновь тяжело опустился в свое кресло, продолжив внимательно изучать карту Восточного фронта.

– А если провести двойной удар по их южным позициям в направлении Киева. Помнится, полковник Николаи клятвенно обещал нам, что Украина с радостью поддержит приход наших войск, ударив русским в спину всенародным восстанием. Ваше мнение?

– Я бы не сильно рассчитывал на заверения Николаи теперь, когда Корнилов устроил украинским сепаратистам во главе со Скоропадским столь масштабную чистку. Для организации новых лидеров требуется время, а его у нас нет.

Что же касается двойного удара, то Корнилов, конечно, не сможет противостоять нашим войскам и будет вынужден отойти за Днепр, наверняка стараясь использовать эту водную преграду как мощную оборонительную линию.

– Вы недооцениваете германскую мощь, Эрих! Мои солдаты не только прогонят русских за Днепр, но и вышвырнут их из Крыма и отбросят к Дону!

– Я стараюсь быть объективным, экселенц, даже тогда, когда мне очень хочется одержать победу. Корнилов никогда не пойдет на мирные переговоры, а мы не сможем в короткий срок разгромить Россию, при всем нашем желании.

В кабинете имперского главнокомандующего повисла тишина, которая вскоре была прервана Гинденбургом:

– Значит, Западный фронт!

– Да, господин фельдмаршал. Именно здесь удобнее всего бросить все наши силы на одном участке, чтобы, прорвав оборону французов, занять Париж, путь до которого гораздо короче, чем до Петрограда и Москвы. Заняв столицу Франции, мы уж точно получим долгожданный мир или хотя бы перемирие на выгодных для нас условиях.

– Однако французы и англичане очень хорошо укрепили свои позиции, прорыв которых будет очень кровопролитен.

– А вот здесь я полностью верю в стойкость и мужество наших солдат, экселенц, немецкие солдаты – самые лучшие воины в мире. Ничто не сможет остановить их, когда они идут в бой под командованием прославленного Гинденбурга. Кроме этого, Фалькенхайн обещает подготовить к наступлению большое количество наших танков и тяжелых осадных орудий, которые в короткий срок могут взломать любую оборону противника, открыв дорогу наступающей пехоте. Если будет благоприятная погода, то натиск наших войск будет подкреплен мощной газовой атакой, наши химики улучшили свойство иприта, сделав его более смертоносным для врага. Для полной секретности наших приготовлений будут привлечены лётчики барона Рихтгофена, которые надежно закроют небо в местах предварительного скопления наших войск. Как только план наступления будет окончательно утвержден, полковник Николаи незамедлительно приступит к операции по дезинформации маршала Фоша о месте нашего наступления.

– Для этого придется имитировать ложное наступление.

– Война всегда требует жертв, экселенц, лучше всего во Фландрии в районе Арраса или в Шампани между Реймсом и Верденом.

– Где же лучше нанести главный удар?

– На Сомме и Лисе. Здесь самое лучшее место для прорыва обороны с дальнейшим выходом на Париж с северо-запада. Тогда французы не смогут перебросить свои силы для защиты столицы, не оголив другие участки обороны, а англичане не смогут ввести свежие силы со стороны острова.

– Когда предлагаете начать эту операцию?

– В конце марта, экселенц, пока американцы не начали полномасштабную переброску во Францию своих войск. Эти сроки также не позволят русским оказать какую-либо помощь союзникам, поскольку весенняя распутица не позволит им наступать. Поэтому я предлагаю сейчас ослабить Восточный фронт, оставив минимум сил, необходимых для обороны, ради нашей победы на западе. Только так мы можем спасти наш рейх от унизительной капитуляции перед союзниками.

– А если фортуна вновь отвернется от нас?.. – осторожно произнес Гинденбург. – Я говорю это с горечью в душе, но, как военный, не исключаю эту возможность. Если мы не захватим Париж или союзники продолжат свою борьбу, опираясь на помощь Штатов… Что вы предлагаете в этом случае, Эрих?

– В этом случае, Пауль, нам придется поскорее заключить сепаратный договор с Антантой, чтобы затем уничтожить Россию, которую англичане опасаются в первую очередь.

– Вы думаете, что возможен такой вариант? – удивленно проговорил престарелый фельдмаршал, совершенно не обратив внимания на фамильярный выпад Людендорфа в свой адрес.

– Я не исключаю такого варианта. Заключив мир с Антантой, мы вместе с нашими союзниками разгромим Россию, к огромной радости запада, и сможем за её счет поправить наше пошатнувшееся положение. Как говорит граф Пурталес, это будет наиболее приемлемый для всех нас выход. Англичанам и французам не нужна сильная Россия, но они не могут сразу обратить против неё свои армии. Простые люди не пожелают воевать с Россией, поскольку видят в русских боевых соратников, а не врагов. Нельзя быстро поменять образ врага по своему желанию. Поэтому Антанте будет очень выгодно убрать Россию нашими руками, и здесь важно не упустить момент и не продешевить.

– Вы становитесь политиком, Эрих, а это плохо совместимо с мундиром военного.

– Я патриот, господин фельдмаршал, который готов на всё ради блага своего Отечества. Так какой из вариантов вы предложите на подпись нашему кайзеру?

Оперативные документы того времени

Из доклада Рейнхарда Шеера,

начальника оперативного отдела Имперского генерального штаба

генералу Людендорфу и

фельдмаршалу Гинденбургу

от 10 марта 1918 года.

Секретно

Согласно сведениям, предоставленным шефом восточного отдела военной разведки полковником Николаи, можно с уверенностью говорить о значительном увеличении численности русских сил в полосе Румынского фронта, в частности 7-й армии генерала Щербачева в течение месяца. Так по данным станционного наблюдения с середины февраля в сторону Одессы проследовало четыре воинских эшелона пехоты общей численностью около 12 тысяч человек. В их числе предположительно Ингерманландский полк, отличившийся при обороне Моонзунда. Кроме этого, в направлении Ясс идут эшелоны с молодым пополнением 1898–1890 годов рождения, не имеющих опыта боевых действий.

Кишиневской агентурой отмечено прибытие в состав тяжелой артиллерии фронта бригады новых гаубиц, а также 7 полевых батарей с целью пополнения и доукомплектования артиллерией войск генерала Щербачева, базирующихся в районе Измаила. Вместе с этим происходит переброска на артиллерийские склады Кишинева и Одессы дополнительного запаса снарядов и патронов. Из-за большой загруженности железной дороги часть боеприпасов транспортируется на грузовиках и подводах, реквизированных у местных крестьян.

Также, по данным агентуры, ожидается прибытие новых пехотных частей, для размещения которых идёт ускоренная подготовка полевых лагерей вдоль реки Прут.

Данные воздушной разведки 11-й армии фельдмаршала Макензена полностью подтверждают факт начала масштабной развертки новых полевых лагерей в указанном выше районе, как и появление кавалерийской бригады на реке Серет.

В ставке румынского короля Фердинанда I в Яссах ожидается скорая передача поста главнокомандующего Румынским фронтом генералу Брусилову, которого прочит на это место диктатор Корнилов, как лучшего специалиста по наступательным операциям.

Все эти факты подтверждают ранее полученную нами информацию из ставки Корнилова о предполагаемых планах русского наступления в этом году в Румынии и на Кавказе. Напомню, что нашему агенту «Максу» удалось войти в контакт с личным адъютантом Корнилова, который был ранее обойдён диктатором при раздаче наград за августовский путч и остро нуждался в деньгах для содержания своей молодой жены. Выплатив офицеру 1,5 тысячи рублей золотом, агент смог ознакомиться с копией стенограммы переговоров Корнилова с союзниками во время их последнего визита в Могилев, на котором обсуждалась совместная стратегия летней кампании.

Кроме этого, источник «Штабист» предоставил много ценной информации о некоторых разногласиях Корнилова и Духонина с западными союзниками в сроках и направлениях возможных действий русских в случае нашего наступления на западе.

Донесения от агентов с других участков Восточного фронта, а также данные воздушной разведки не дают возможности предположить о начале подготовки русского наступления на других участках Восточного фронта…

Секретная телеграмма в Лондон

от британского военного атташе в России

полковника Конквеста

от 13 марта 1918 года.

Секретно

Как только что стало известно из осведомленных кругов, генерал Брусилов повторно дал отрицательный ответ генералу Алексееву на переданное ему новое приглашение правителя Корнилова вернуться в ряды действующей армии из своей отставки и возглавить Румынский фронт. Мотивация, выдвинутая Брусиловым, – плохое состояние его здоровья и возраст.

В разговоре с Брусиловым Алексеев вел себя очень сдержанно и выразил глубокое сожаление по поводу отказа генерала вернуться в армию в столь трудный для страны момент. В ответ генерал отделался общими фразами и постарался закончить встречу.

По информации майора Бригса, полученной из окружения генерала Алексеева, по рекомендации румынского короля Фердинанда, исполняющего обязанность командующего Румынским фронтом, на эту должность будет временно назначен командующий 7-й армией, генерал от инфантерии Щербачев. Он великолепно проявил себя в боях на реке Днестр во время отражения Горлицкого прорыва, во время Брусиловского прорыва разгромил австрийские войска на реке Стрыпе и отразил наступления фельдмаршала Макензена в июне – августе прошлого года.

Конквест

Из секретной записки генерала Алексеева

в Ставку Верховного правителя генерала Корнилова

от 15 марта 1918 года.

Секретно.

Лично

Согласно Вашему поручению, на московских заводах ускоренными темпами идёт сборка аэропланов класса «тяжелый бомбардировщик» конструктора Сикорского «Илья Муромец». К настоящему моменту на военном аэродроме под Москвой уже расквартированы две специальные эскадрильи самолетов этого класса, по десять машин в каждой. Весь экипаж летного отряда состоит из опытных летчиков, большинство из которых, кроме большого налёта, имеет и боевой опыт. В ближайшее время командиры эскадрилий капитан Карпович и капитан Данилевский намерены провести первые учебные бомбометания, чтобы уже к лету отряд смог принять участие в боевых действиях на фронте.

Кроме этого, с московских заводов на фронт регулярно поставляются самолеты-истребители «Ньюпор», по сто семьдесят машин в месяц, не считая тех аэропланов, что присланы на заводы с фронта машин для ремонта и восстановления. Основное количество выпущенных машин направляется в части Юго-Западного и Западного фронтов, согласно приказам Ставки. Некоторые из самолетов оснащены фотоаппаратурой для проведения воздушной разведки.

В Петрограде на Путиловском заводе за февраль месяц было собрано четырнадцать броневиков, которые были отправлены по железной дороге в Витебск, где сосредотачивается весь бронеавтомобильный резерв Ставки. Общая численность этого резерва на данный момент составляет триста двадцать восемь машин, из которых сто тридцать девять машин вооружены пушкой. Военный комиссар Петрограда Дрогомилов обещает увеличить количество данной продукции, если будет налажено постоянное поступление бронелистов с Балтийского завода, где отмечены участившиеся случаи саботажа среди работников транспортного отдела.

На заводе Нобеля продолжается доводка двух опытных танков, изготовленных по чертежам конструктора Менделеева. Обе машины полностью на гусеничном ходу, вооружены пулеметами системы Максима, оснащены противопульной броней и способны преодолевать противопехотные заграждения и окопы. На танках установлены английские моторы Роллс-Ройса повышенной мощности, обеспечивающие машине скорость до 10 километров в час по пересечённой местности. Также начата сборка пушечного варианта танка Менделеева, вооружённого лёгкой 37-миллиметровой пушкой. Окончательный срок выпуска танков планируется на начало мая, когда они пройдут все испытания на полигоне под Псковом.

Относительно Вашего запроса о возможности возобновления работ по созданию танка Лебеденко, известного так же как танк-колесница, или царь-танк, то профессор Жуковский дал отрицательный отзыв, посчитав нецелесообразным запускать в серию данный вид танка. Положительное заключение получено от профессора Жуковского по танку Пороховщикова, который профессор считает наиболее перспективным для массового производства в связи с простотой конструкции и дешевизной производства.

Одновременно инженеры завода изучают возможность запуска в серию французского танка «Рено IV», поступившего из Мурманска месяц назад. По предварительному отзыву специалистов, данный образец танка является лучшим для серийного выпуска на наших заводах, по сравнению с английскими образцами. Создана специальная группа для копирования танка и адаптации его к нашим условиям производства.

Тульские оружейные заводы произвели за два месяца этого года 2 тысячи пулеметов, 140 тысяч дистанционных трубок для артиллерийских снарядов, 150 тысяч винтовок и 42 тысячи револьверов системы Нагана. Всего же за два месяца в арсеналы страны поступило 280 тысяч винтовок, 2 миллиарда патронов, двести тяжелых орудий, 620 полевых трехдюймовых пушек, 150 зенитных установок с пулеметами системы Максима, 15 миллионов снарядов, 850 траншейных минометов, 3 миллиона мин, 157 тысяч пехотных гранат, 5 тысяч тяжелых грузовиков, 6 тысяч телефонных аппаратов.

В Златоусте заканчивается оснащение артиллерией и пулеметами нового бронепоезда с закрытыми платформами для пехоты. Общая численность экипажа бронепоезда нового типа составляет: сто пятьдесят человек команды и триста пятьдесят человек десанта. Всего на начало марта в резерве Ставки имеются двенадцать бронепоездов, которые разделены на три отряда с основными местами базирования в Витебске, Гомеле и Екатеринославле. Все командиры бронепоездов из числа старших офицеров (четыре капитана, пять подполковников, два полковника и один штабс-капитан, назначенный по Вашему личному приказу), имеют фронтовой опыт и отмечены боевыми наградами за храбрость и умение.

На петроградских оружейных заводах за первые два месяца этого года выпущено 58 зенитных пушек для борьбы с аэропланами, 102 траншейные пушки калибра 1,5 дюйма, а также 24 тысячи автоматических винтовок системы Фёдорова под японский патрон «Арисака». Параллельно идет изготовление продукции для оснащения саперных частей армии в виде шанцевого инструмента, средств, необходимых для наведения временных переправ и создания противопехотных заграждений. Вместе с этим заводы выпускают телефонный кабель для оснащения телефонных рот и мотоциклы. <…>

Сообщение от резидента русской разведки в Константинополе

от 18 марта 1918 года.

Cрочно.

Секретно

На Ваш прежний запрос относительно немецких кораблей адмирала Пашвица сообщаю: линейный крейсер «Гебен» продолжает ремонт своих валовых механизмов и винтов, также продолжаются работы по устранению повреждений, полученных при столкновении с миной. Работы по восстановлению корпуса сильно затруднены из-за отсутствия у турок сухих доков, вследствие чего ремонт корабля предположительно может продлиться до конца марта – начала апреля. Турецкий крейсер «Меджидие», на который теперь возложены все рейдерские функции погибшего в январе этого года легкого германского крейсера «Бреслау», на данный момент не имеет возможности выйти в море из-за очень скудного запаса угля. Весь доставленный из Германии по железной дороге уголь полностью передан на «Гебен», так как только он может противостоять русским кораблям на Черном море.

Плотник

Секретная телеграмма из Ставки Верховного командующего Корнилова в Севастополь вице-адмиралу Колчаку от 19 марта 1918 года. Секретно. Лично

Господин вице-адмирал, примите мои самые тёплые поздравления в связи с успешными завершениями ходовых и боевых испытаний и зачислением в состав Черноморского флота нового линкора «Николай I». Предложенную Вами кандидатуру капитана первого ранга Евгения Беренса на должность командира нового корабля полностью поддерживаю и утверждаю.

Ничуть не меньше порадовало известие о полном завершении ремонтных работ в сухом доке на линкоре «Императрица Мария» и начале процесса восстановления боеспособности корабля. Очень рад услышать, что, по заключению академика Крылова, орудия основного калибра линкора не пострадали в результате взрыва и вполне пригодны для стрельбы. Надеюсь, что срок начала испытания корабля, определенный комиссией на октябрь месяц останется неизменным.

Корнилов

Из оперативного доклада полковника Шеера

начальнику имперского Генерального штаба генералу Людендорфу

от 19 марта 1918 года.

Секретно.

Лично

По сообщению, поступившему от полковника Николаи, в Одессу прибыли и встали на якорь десять транспортных судов, способных перевозить на борту пехоту и артиллерию. Русское морское командование проявляет особый интерес к местным лоцманам, знающим воды в районе Констанцы и имеющим опыт проводки грузовых судов. Другой активности командования Черноморского флота, за исключением регулярных обстрелов Варны, не отмечается.

Исходя из этого, а также учитывая продолжение концентрации в районе Одессы новых частей противника, можно предположить, что одной из составных частей плана русского наступления в Румынии является высадка морского десанта в тыл австрийских войск. При одновременном ударе с фронта и тыла армия генерала Витгенштейна может не выдержать натиска русских и отойти назад, тем самым открывая фланг своего соседа – 11-й армии фельдмаршала Макензена. Необходимо известить о подобной возможности австрийский Генеральный штаб. Вероятный срок начала русского наступления – середина апреля или начало мая. Сроки нашего наступления на Западном фронте остаются прежними. <…>

Срочная телеграмма из Ставки Верховного командующего

от генерала Духонина

к генералу Алексееву

от 19 марта 1918 года

Прошу Вас обратить особое внимание на поправки в спецзаказе № 67 в плане вновь внесенных конструкторских изменений, дающих возможности для перевозки легкой артиллерии. Сроки исполнения спецзаказа остаются прежними: конец мая месяца.

Духонин

Поздравительная телеграмма в Ставку Верховного правителя России

генералу Корнилову

от британского короля Георга V

от 21 марта 1918 года

Дорогой сэр! Имею честь сообщить Вам, что я и мое правительство во главе с господином Ллойд Джорджем, в знак нашей давней и крепкой дружбы, а также воздавая Вашим титаническим усилиям в деле сохранении России и выполнения священного союзнического долга, решил присвоить Вам звание британского фельдмаршала и наградить орденом Бани I степени. Я и моё правительство надеемся, что этот маленький знак внимания со стороны британского народа укрепит нашу большую союзническую дружбу.

Король Георг V

Приписка рукой Корнилова: «То же самое было вручено ими императору Николаю II перед революцией. Духонину, поблагодарить».

Секретное послание начальника германского Генерального штаба

генерала Людендорфа

начальнику австрийского Генерального штаба

генералу Штрауссенбургу

от 20 марта 1918 года.

Строго секретно.

Лично

Согласно сведениям нашей разведки одним из возможных направлений русского летнего наступления будет Румыния. Скорее всего, главный удар русских войск будет нанесен силами 8-й армии из Бессарабии и Одессы в направлении Констанцы, в районе которой не исключена высадка десанта русских с транспортных судов под прикрытием линкоров Черноморского флота. По мнению адмирала Шмидта, лучшее средство от кораблей русских – это скрытное минирование подступов к Констанце. Можете рассчитывать на артиллерийскую поддержку линейного крейсера «Гебен» адмирала Пашвица, при условии поставки угля для нужд наших кораблей.

Для уточнения даты русского наступления и его главного направления рекомендуем более полно использовать воздушную разведку. На Вашу просьбу об оказании помощи в проведении воздушной разведки сообщаю, что нами уже отдан приказ о направлении в Румынию двух дирижаблей типа «Цеппелин». Они будут доставлены Вам по железной дороге к началу апреля.

Генерал-полковник Людендорф

Срочное сообщение шефу восточного отдела военной разведки

полковнику Николаи

от агента «Макс»

от 25 марта 1918 года

Согласно сведениям, полученным от источника «Штабист», генерал Корнилов вечером 21 марта имел секретную и совершенно незапланированную встречу с вице-адмиралом Колчаком, срочно прибывшим литерным поездом в Ставку из Севастополя. Беседа проходила три часа, после которой Колчак отбыл обратно. Тема беседы между ними неизвестна. На следующий день «Штабист», по личному указанию Корнилова, отбыл в Севастополь на неопределенный срок.

Макс

Рапорт помощника московского генерал-губернатора Б. К. Евсеева

в Ставку Верховного правителя России

от 14 апреля 1918 года.

Секретно

Милостивый государь, Лавр Георгиевич, довожу до Вашего сведения, что порученная Вами особому политическому департаменту работа по привлечению части умеренных революционеров к наведению внутреннего порядка в стране успешно осуществлена. После тщательной консультации и проверки к работе в департаменте был привлечён один из умеренных лидеров большевиков Джугашвили И.В., партийный псевдоним «Сталин». Его настрой на мирное сотрудничество с властью проявился ещё в июне 1917 года, когда после неудачного мятежа он открыто осудил подобную деятельность и стал официально сотрудничать с Временным правительством.

В отличие от большевиков, поддерживающих тезисы Ленина и Троцкого о мировой революции, Сталин считает главной задачей сохранение целостности Российской империи, полагая, что революция непременно приведет к развалу и гибели России как государства. Он также отвергает захват власти путём вооруженного восстания и считает необходимым переустройство страны мирным, парламентским путем, с сохранением централизованного управления государством и всеми народами, живущими в нём.

Арестованный в августе 1917 года, он не попал в расстрельный список наиболее активных лидеров РСДРП и на предложение о сотрудничестве в октябре того же года дал положительный ответ. За время работы с департаментом Сталин зарекомендовал себя как грамотный работник, всегда тщательно и умело выполняющий все порученные ему дела по утверждению политического согласия внутри страны. Им были привлечены к сотрудничеству такие видные представители большевиков, как Дзержинский и лидер кавказских боевиков Тер-Петросян, известный как «Камо».

Благодаря этому сотрудничеству резко сократилось количество вооруженных провокаций со стороны непримиримой оппозиции, которые длительное время продолжались в центральных городах России, несмотря на все усилия Савинкова.

Оценивая деятельность Сталина за весь период сотрудничества, считаю необходимым привлечь его к более широкой работе в государственных структурах.

Действительный статский советник Б. К. Евсеев

Резолюция Корнилова: «Толковые люди нам нужны. Направить в распоряжение генерала Алексеева».

Приписка рукой Алексеева: «Назначить помощником по особым вопросам».

Глава III

Исполнение пророчества

Утро 21 марта 1918 года в секторе пятой британской армии генерала Хейга в районе Сент-Кантена выдалось на редкость слякотным и туманным. Ничто не предвещало сыновьям Альбиона смертельной опасности, притаившейся за густыми рядами колючей проволоки. Северный ветер упрямо дул в сторону британских позиций, что было только на руку германским дивизиям, сосредоточенным на узком участке фронта, согласно диспозиции стратегического плана Людендорфа.

Именно он выбрал данный участок Западного фронта, как самое лучшее место для нанесения главного удара нового немецкого наступления. Здесь находился стык зон ответственности британских и французских войск, куда и пришёлся основной удар германских войск, главной задачей которых было рассечение линии обороны на этом участке, расширение зоны прорыва с последующим наступлением на Париж. Данные германской разведки, которая в течение трех месяцев усиленно изучала позиции врага, позволили Людендорфу строить самые оптимистические планы. Все они однозначно говорили, что армия Хейга, понесшая в прежних боях серьезные потери, новых подкреплений не получила, и её личный состав укомплектован всего на шестьдесят процентов.

На протяжении более чем трёх месяцев англичане так и не обнаружили концентрацию войск противника и продолжали считать направление Сент-Кантена второстепенным, так и не пополнив потрепанные ряды пятой армии.

Осознавая важность этого решающего наступления для второго рейха, Людендорф со всей немецкой педантичностью лично проинспектировал в конце января германские части, выделенные начальником штаба группы армий кронпринца полковником фон Шулебургом для осуществления операции «Михель». Генерал остался доволен своей инспекцией и теперь, расположившись на самом переднем крае германских позиций, с охотничьим азартом рассматривал в мощную стереотрубу линию британских окопов.

Желая ввести в заблуждение командование союзников, два дня назад Людендорф приказал начать ложное наступление на южном участке Западного фронта, и в этом генерал изрядно преуспел. Обманутый фельдмаршал Фош в срочном порядке поспешил стянуть все свои стратегические резервы к предполагаемому месту вражеского наступления.

Ровно в 4.40 шесть тысяч тяжелых германских орудий обрушили огненный шквал на позиции врага, накрывая заранее намеченные цели. После двух часов обстрела фугасными снарядами последовала трёхчасовая артподготовка химическими снарядами, два миллиона снарядов с особой газовой начинкой мощно и планомерно уничтожали всё живое в британских окопах.

Спасаясь от ураганного огня, британские солдаты стремительно расползались по всевозможным укрытиям, в надежде сохранить свою жизнь. Слушая равномерный и методичный грохот взрывов снарядов, сидевшие в окопах британцы незаметно для себя полностью утрачивали свою боевую активность, становясь с каждым часом канонады пассивными и безразличными ко всему происходящему.

Подгоняемый порывами ветра, ядовитый газовый туман уверенно проникал в глубь британских позиций, уничтожая всё живое на своем пути. В этот раз немцы применили снаряды с маркировкой «желтый крест», которые были начинены новым составом из хлорина, фосгена вкупе со слезоточивым газом. Эта марка снарядов особенно удалась немецким химикам, поскольку под воздействием слезоточивого газа британские солдаты вынуждены были непроизвольно срывать с себя маски противогазов и вдыхать ядовитую смесь.

Людендорф с удовлетворением наблюдал через трубу первые результаты своих действий, одновременно сверяя по часам темп, с которым германские штурмовые группы занимали специально созданные ниши для своего броска на британские окопы.

Всё шло просто прекрасно, и генерал нисколько не сомневался, что в 9.40 передняя линия обороны будет взята. Немецкая чёткость и слаженность действий солдат только радовали глаз высокого наблюдателя. В нужное время вся артиллерия разом смолкла, и в тот же момент штурмовики устремились на врага. В едином порыве они словно на крыльях преодолели нейтральную полосу и ворвались в окопы англичан, уничтожая оцепеневшего от грохота противника.

Всего пятьдесят семь минут понадобилось немцам, чтобы захватить все передовые зоны британской обороны. Людендорф только величественно кивал, слушая доклады дежурных офицеров-телефонистов о продвижении вперед его солдат, германская военная машина пока действовала четко и слаженно. Оставляя убитых и эвакуируя раненых в тыл армии кронпринца, пехота устремились ко второй линии обороны врага, которая менее пострадала от смертельного огня артиллерии противника.

Здесь уцелевшие от германских газов и артогня англичане попытались остановить продвижение врага, но значительные потери, а также малочисленность пятой армии не позволили долго продержаться этому рубежу обороны. К полудню 21 марта оборона англичан рухнула, и перед немцами открылась дорога в тылы союзного фронта. В этот день части кайзера продвинулись на семь километров, уничтожив более семи тысяч англичан и взяв в плен двадцать тысяч солдат противника вместе с большим количеством военных и продовольственных складов. На последних немцы, сидевшие третий год на строгом пайке, обнаружили большие запасы продовольствия и вина, которые послужили огромным стимулом для дальнейшего продвижения вперед.

Стремясь спасти положение, Хейг бросил в контратаку весь свой резерв, состоявший из двадцати одного танка, но все бронированные монстры были уничтожены врагом в течение получаса. Закрепляя успех и желая деморализовать врага, Людендорф приказал придвинуть к передовому краю три крупповских артиллерийских монстра, которые с расстояния около ста километров принялись обстреливать своими огромными снарядами Париж. От их огня уже в первый день в столице Франции погибло 106 человек, что вызвало панику среди столичного населения. Оценивая результаты первых двух дней наступления, кайзер Вильгельм поспешил отправить в Берлин телеграмму: «Англичане полностью разбиты, битва выиграна».

Сам Людендорф, несмотря на очевидный успех, не спешил предаваться радости. Следуя своему плану, он стремительно расширял зону прорыва, стремясь продвинуться как можно дальше, тем самым полностью отрезать французов от союзников англичан и бельгийцев. Его главной целью был Амьен, с падением которого сообщение между союзниками сильно затруднялось.

План главного военного мозга Германии блестяще воплощался в жизнь в течение трёх последующих дней. Британцы медленно, но неотвратимо отступали на северо-запад к проливу, а брошенные им на помощь пять французских дивизий были методично разбиты и обращены в бегство войсками кронпринца, которые продолжали наступать на Амьен. Дни 24–26 марта были новыми днями побед германского оружия, за этот отрезок времени ведомые Людендорфом германские войска перешли Сомму, взяли в плен 45 тысяч солдат противника и вбили надежный клин между британскими и французскими частями, заняв города Бапом и Нуайон. Армии генералов Хейга и Петена стремительно отходили всё дальше и дальше в тыл и вместо помощи энергично обвиняли во всех грехах друг друга.

Осознав возникшую реальную угрозу раскола единого фронта, фельдмаршал Фош начал энергично перебрасывать со спокойных участков фронта всевозможные части в направлении Компьена и Амьена. Реквизированные французами автомобили спешно потянулись к северо-западному участку Западного фронта, дружно меся весеннюю грязь своими просевшими от людской тяжести колесами.

Несмотря на поражение, генерал Хейг был невозмутим, он не допускал даже мысли об отходе англичан к проливу, яростно контратакуя наступающих немцев, снижая тем самым темп их наступления. Постоянно окапывающиеся британцы заставляли своего противника буквально прогрызать всё новые и новые линии окопов, теряя при этом свои лучшие штурмовые подразделения.

Вечером 26 марта в полевой ставке Людендорфа состоялся важный телефонный разговор между ним и Гинденбургом, в котором решалась судьба разыгравшегося сражения. Идя на поводу у кайзера, фельдмаршал потребовал, чтобы Людендорф перенес направление главного удара и, повернув на север, сбросил британцев в море.

– Я самым категорическим образом настаиваю, Эрих, на временном изменении нашего плана, – грозно и требовательно вещал из телефонной трубки далёкий голос Гинденбурга, – сбросив англичан в море, мы сможем высвободить в этом случае целых две армии, которые столь необходимы нам для полной победы.

– Британцы никуда не денутся, экселенц. Я уничтожу их сразу, как только возьму Амьен, а до тех пор всё будет идти так, как было задумано ранее, – непреклонно стоял на своем генерал. – Извините, но мне лучше видно истинное положение вещей здесь, чем вам в кабинете за картой.

Получив твёрдый отпор, Гинденбург некоторое время продолжал монотонно бубнить, а затем решил перейти к увещеванию строптивца:

– Кайзер пообещал наградить вас за этот подвиг Большим орденом Железного креста! – продолжал фельдмаршал, давя на больную мозоль Людендорфа, но тот был непреклонен.

– Я благодарен ему за столь высокое внимание к моей персоне, но я воюю не за ордена, а на благо Германии.

Оскорбленный фельдмаршал в гневе бросил трубку несчастного телефонного аппарата, ругая своего строптивого подчиненного последними словами.

Выдержав высокое давление из Шарлотенбурга, 27 марта Людендорф продолжил наступление по прежнему плану, стремительно вводя в прорыв свои последние резервы. Не считаясь с потерями, немцы упорно продвигались к Амьену, перемалывая всё на своем пути. Чтобы поднять боевой дух своих солдат для скорейшего взятия города, Людендорф объявил во всеуслышание о нахождении в Амьене главных продовольственных складов союзников. Узнав об этом и уже успев попробовать взятый ранее у британцев натуральный кофе и копченую грудинку, немецкие солдаты теперь не собирались топтаться у стен Амьена.

Мартовские бои в тот день достигли своего апогея, стремясь остановить врага, союзники возвращали в строй даже раненых, но германская военная машина была сильнее. Забрасывая позиции врага снарядами и минами, подавляя очаги английского сопротивления пулеметами и огнемётами, войска кронпринца продвинулись вперед к Амьену, до которого осталось всего восемь километров. При этом ими было захвачено у врага 1300 орудий и взято в плен 90 тысяч человек.

От трагических новостей, поступавших в Париж каждый день с полей сражений, французскую столицу лихорадило. Единственным человеком, сохранившим хладнокровие в этой непростой ситуации, был маршал Фош. Не слушая никого, он твёрдой рукой продолжал бросать всё новые и новые части навстречу врагу, убеждая сомневающихся, что наступление немцев вскоре обязательно выдохнется вследствие ограниченности германских ресурсов.

Одновременно маршал пытался договориться с союзниками о создании совместного командования, требуя при этом полного подчинения себе всех сил Хейга. На встрече под Амьеном британский генерал яростно сопротивлялся этому намерению Фоша, хотя в душе прекрасно осознавал правоту оппонента. Не добившись на встрече понимания со стороны Хейга, Фош не встал в позу обиженного, а поспешил выйти на Черчилля, обещавшего Парижу, в случае необходимости, незамедлительно перевести с острова все резервы британцев.

На другом конце земли, в Вашингтоне, французский посол униженно просил американского президента Вильсона спасти Европу от немецкой угрозы путем посылки в страну солдат США.

– Мы уже не можем восполнить наши дивизии живой силой для отражения германского наступления. Ради спасения Европы от германского владычества вы должны послать свои пехотные части как можно быстрее. Ситуация критическая, и, если Америка замешкается, то может быть поздно, – говорил француз Вильсону во время их встречи в президентском кабинете Белого дома.

Американец внимательно выслушал просьбу собеседника и, чуть подумав, произнес:

– Поскольку, согласно конституции, я Верховный главнокомандующий нашей армии и имею право в случае необходимости послать свои войска за океан, то можете заверить маршала Фоша, что американцы помогут Франции в её борьбе с Вильгельмом. Вопрос будет решен в самое ближайшее время после моей консультации с генералом Першингом.

Кроме этого, Фош отправил телеграмму Корнилову, прося подчинить его прямому командованию русский экспедиционный корпус во главе с генералом Занкевичем. Пройдя через период демократической анархии и потеряв из-за бунтов часть состава, русские бригады ещё представляли собой грозную силу.

Находясь под Парижем, они в любой момент были готовы выступить против общего врага по приказу Верховного командующего. Вечером 27 марта Корнилов дал согласие на переподчинение корпуса, чем вызвал бурю восторга и радости в рядах союзников, а также новый поток просьб оказать любую возможную помощь для отвлечения сил противника от Парижа. К своему удивлению, ближе к ночи, французы получили новую телеграмму от русского главковерха с обещанием оказать реальную помощь в самое ближайшее время.

День 28 марта стал решающим днём немецкого наступления. Отмечая появившееся отставание в сроках наступления, вызванное большими потерями в атакующих подразделениях и отрывом их от армейских тылов, Людендорф внёс изменения в первоначальный план. Не желая повторять роковые ошибки 1914 года, генерал прекратил германское наступление в сторону Компьена, остановил давление на английские позиции и бросил все освободившиеся силы на Амьен.

И пусть маршал Фош требовал защищать каждый сантиметр земли перед Амьеном любой ценой, пусть англичане под давлением Черчилля наконец-то ради спасения Парижа признали главенство Фоша над Хейгом, но 28 марта германские части доказали, что на сегодня им нет равного противника.

Рано утром вновь море огня захлестнуло позиции противника. В этот раз немцы использовали снаряды с маркой «черный крест», которые при взрыве кроме ядовитого газа выбрасывали густой дым. Именно под прикрытием дымовой завесы стойкие оловянные солдатики Людендорфа без особых потерь смогли приблизиться к французским траншеям и в очередной раз прорвать оборону противника. Успешно развивая наступление, германские соединения устремились вперед и уже к одиннадцати часам ворвались в Амьен на плечах отступающего противника.

От сильного артиллерийского огня немцев город загорелся, и возникший пожар сделал и без того ожесточенную схватку ещё более страшной и упорной. Отдельные городские кварталы переходили из рук в руки по нескольку раз, но к исходу дня этот важный узел обороны союзников прочно остался за немцами. Отныне британские и французские части были прочно разделены германским клином, что теперь сильно затрудняло их боевое взаимодействие.

Две русские пехотные бригады вместе с приданной артбригадой, переименованные французами в Русский легион, прибыли к Амьену глубокой ночью 29 марта. Вместе с ними на этот участок фронта был также переброшен Марокканский корпус, состоявший из зуавов, алжирских стрелков-тирайеров, а также остатков австралийских частей, разбитых немцами. Разместившись в наспех отрытых выбитыми из города французами траншеях, они уже утром встретились с войсками кронпринца. Заняв Амьен, немцы расширяли свой плацдарм вдоль берегов Уазы для будущего броска на Париж.

В течение двух дней шло кровопролитное сражение, в котором обе стороны продемонстрировали чудеса отваги и героизма и не уступили друг другу ни в упорстве, ни в боевой выучке. Итогом этой двухдневной эпопеи стала каменная мельница в двух километрах от Амьена, чьи руины остались за германскими дивизиями.

Получив сведения о неудаче кронпринца и подсчитав все размеры своих потерь – число последних стремительно приближалось к 250 тысячам человек, – Людендорф счёл разумным отказаться от продолжения операции «Михель», отдав приказ кронпринцу прочно закрепиться на достигнутых рубежах. Однако лучший мозг рейхсвера не собирался сидеть сложа руки, и 31 марта генерал уже отдал приказ о начале подготовки германских войск к новой наступательной операции под кодовым названием «Георг».

Добившись успеха под Амьеном, Людендорф решил, что настало время выполнить своё прежнее обещание кайзеру и Гинденбургу и покончить с англичанами, сбросив их в море. Охваченный азартом ожидания новых побед, он уже 1 апреля прибыл под Лилль, откуда, по его замыслу, предстояло нанести новый мощный удар по позициям врага.

Не щадя никого, он задал генералу Брухмюллеру и его подчиненным такой бешеный темп подготовки к наступлению, постоянно контролируя все, даже малозначимые детали предстоящей операции, что уже к 9 апреля 1918 года германские войска были полностью готовы к новому прорыву обороны союзников.

Как и во время мартовского наступления, начальник имперского Генерального штаба прибыл на передний край в расположение дивизий генерала Хойзингера, развернувшихся на острие главного удара, и обосновался там в простом блиндаже, чтобы как можно лучше наблюдать за новым триумфом своих солдат.

Северный ветер, вместе с густым туманом, низко стелившимся по земле, вновь помогли германским войскам при взятии позиций британцев. Имея природную дымовую завесу, Людендорф решил применить снаряды марки «желтый крест», которые четыре часа непрерывно рвались на английских траншеях, щедро насыщая всю округу смертельной смесью ядовитого газа. Слезоточивый газ вновь оказался козырной картой Людендорфа при прорыве британских позиций, поскольку число его жертв было чуть меньше, чем от пуль и снарядов германцев. Желая добиться непременного успеха, германский стратег бросил сорок немецких дивизий на десятикилометровый участок британского фронта.

Не в силах противостоять коварному газу, который под воздействия ветра заполнил всё расстояние от первой до второй полосы обороны, британцы стали отступать, несмотря на все приказы своих командиров. Кроме этого, вместе с пехотой на британские позиции в атаку устремились одиннадцать немецких танков. Это были последние образцы германского технического чуда, которые были созданы буквально с нуля и значительно превосходили британские аналоги по проходимости, вооружению и броневой защите.

Немецкие бронированные монстры свободно пересекли первую линию обороны, подавив своими пулеметами и пушками уцелевшие огневые точки врага, открыв дорогу для пехоты. Не потеряв ни одной машины, лязгая мощными стальными гусеницами, немецкие танки преодолели два километра до второго оборонительного рубежа, чтобы сосредоточившись в заданном месте британского фронта, второй раз за день совершить подвиг во имя кайзера и фатерлянда.

Англичане вновь не определили место вражеского наступления и стали быстро отходить сначала к Ипру, а затем к позициям на берегу Изера, к которым, под постоянным натиском врага, они откатились 11 апреля. Генерал Хейг, вновь потерпевший поражение от Людендорфа, не ударился в панику, а со всей хладнокровностью истинного британца обратился к британским войскам с приказом, полным правдивого отчаяния:

«У нас нет другого выбора, мы должны сражаться с врагом или умереть. За нашей спиной только море, и потому враг не пройдет через наши позиции, пока в живых останется хоть один британский солдат. Помните, здесь – во Фландрии – последний рубеж обороны нашей Британии и мы достойно умрём здесь, если будет на то воля Божья».

Суровый тон приказа воодушевил заколебавшихся британцев, которые заставили щедро оплачивать немецкой кровью каждый метр прибрежной земли. Британцы усиленно окапывались, где только могли, ежечасно создавая на пути врага всё новые и новые траншеи и огневые точки. От столь отчаянного сопротивления германское наступление стало заметно сбавлять обороты, но Людендорф без обычной раскачки бросил в бой заранее подтянутые резервы, и, засыпая врага снарядами, уничтожая опорные пункты сопротивления, немцы неудержимо стали приближаться к Кале, главному порту снабжения британских войск во Франции.

Наиболее кровопролитные бои шли за высоты Кассель и Мон-де-Кат, являющиеся основным ключом ко всей британской обороне побережья. Уплотняя свои ряды за счёт сокращения линий обороны, англичане встречали противника плотным ружейно-пулеметным огнем из многочисленных траншей, густой сетью опутавших высокие склоны холмов побережья.

И снова германская военная машина показала свою прочность и отлаженность.

Не считаясь с потерями своих лучших солдат, штурмовые отряды упорно и методично вскрывали опорные пункты стратегически важных точек обороны, до тех пор, пока над ними не поднимались трёхцветные флаги Второго рейха. Едва полевые телефонисты доложили Брухмюллеру о прорыве вражеской обороны, как генерал, не дожидаясь одобрения Людендорфа, приказал доставить на высоты тяжелую артиллерию и открыть огонь по тылам англичан.

Чтобы поддержать боевой настрой своих войск, которые понесли значительные потери, и подчеркнуть важность происходящих событий, Людендорф лично прибыл на высоту Мон-де-Кат для руководства артиллерийской стрельбой. Стоя на открытой артпозиции на виду у наступающих подразделений, он одним своим спокойным и уверенным видом внушал своим солдатам уверенность в победе.

Расчет генерала был верен, британцы не выдержали безнаказанного избиения своих тылов германской артиллерией и начали поспешную эвакуацию своих позиций на Изере, Ньивпорте и Верне. Это были последние опорные пункты обороны на земле бельгийского королевства, падение которых ознаменовало полное покорение немцами Бельгии.

Остатки бельгийских дивизий со слезами на глазах покидали свою родину, чтобы принять участие в обороне фортов Кале.

Солдаты рейхсвера, продвигаясь вдоль побережья, с большими потерями выдавили пехоту англичан с песчаных пляжей Дюнкерка, которая превратила каждую возвышенность в огневой рубеж и отчаянно дралась за каждый клочок земли, совершенно не помышляя об отступлении. Хейг продолжал демонстрировать отвагу и бесстрашие и, в ответ на вопрос адмиралтейства об эвакуации армии, пригрозил расстрелять пушечным огнем все суда, которые будут посланы для этого позора британского духа.

Оба противника были достойны друг друга, и вердикт, кто из них лучше, должно было вынести сражение за Кале, главный пункт наступления Людендорфа, начавшееся 25 апреля. Этот портовый город был опоясан двумя линиями траншей и одной линией фортов, на штурм которых лучший генерал рейха обрушил батареи тяжелой осадной артиллерии. Мощные германские «чемоданы» буквально перемешивали с землёй всё на своем пути, круша сталь и бетон укреплений. Французские форты выдержали ровно полтора дня этого адского испытания, но когда ободренные увиденной картиной немцы ринулись занять каменные руины, защитники встретили их дружным огнем, заставившим залечь штурмовые отряды.

Артиллерийский огонь возобновился через сорок минут и продолжался ровно два часа, после которых всё живое уже просто не могло существовать в этом огненном аду, но вновь германское продвижение было остановлено огнём британской пехоты, уцелевшей от вражеских снарядов.

На помощь армии подоспел отряд британского флота, чтобы корабельной артиллерией поддержать погибающую, но сражающуюся пехоту. Адмирал Джеллико послал на помощь Хейгу два линейных крейсера – «Лайон» и «Инфлексибл» – под прикрытием легких крейсеров и эскадры эсминцев, которые уже 25 апреля обрушили свой запас артиллерийских погребов на наступающие германские части. Немецкие канониры незамедлительно втянулись в огненную дуэль, заставляя корабли противника маневрировать и тем самым не давая им вести прицельный огонь по своей пехоте.

В результате этой дуэли британцами были уничтожены две осадные батареи противника, а немцы в ответ серьёзно повредили «Лайон», который принял на борт большое количество воды и был вынужден спешно отойти из зоны огневого соприкосновения. Коварный Джеллико, посылая крейсера, надеялся, что Людендорф обязательно потребует немедленной помощи у своего флота, и уже вывел в море всю свою бронированную армаду для перехвата германских кораблей, но лучший германский ум преподнес флотоводцу неприятный сюрприз.

Когда утром 27 апреля «Инфлексибл» и заменивший «Лайона» крейсер «Тайгер» собирались возобновить свою дуэль с осадной артиллерией, их с воздуха атаковала большая группа германских самолётов, ведомая лучшим немецким асом бароном фон Рихтгофеном. В состав группы, кроме истребителей сопровождения, входила неполная эскадрилья из восьми бомбардировщиков, которые вместо обычной бомбовой нагрузки несли под фюзеляжем морские торпеды. Результат атаки превзошел все ожидания: не обращая внимания на заградительный огонь с крейсеров, немецкие летчики добились трёх попаданий торпед во вражеские корабли.

Первой их жертвой оказался «Инфлексибл», который вовремя не распознал приближающуюся к нему со стороны берега опасность и не успел совершить спасительный маневр уклонения от торпеды. Словно на учении, Карл Хонеман спокойно приблизился к крейсеру и, сбросив свой смертоносный груз, ушел в сторону. Английские моряки завороженно смотрели на несущуюся к ним тупоносую смерть. И хотя «Инфлексибл» в самый последний момент всё же начал разворачивать свой мощный корпус, торпеда попала прямо в центр крейсера, разрушив мощным взрывом машинное отделение и лишив корабль возможности быстро двигаться.

Спохватившиеся лёгкие крейсера и эсминцы эскорта ринулись на защиту повреждённого корабля, пытаясь прикрыть своими бортами крейсер и открыв заградительный огонь всеми средствами. В результате интенсивным зенитным огнём был сбит один торпедоносец, другой слишком рано сбросил свой груз, и торпеда прошла мимо цели. Один из английских эсминцев пожертвовал собой, закрыв борт крейсера своим корпусом. Мощный взрыв буквально переломил его пополам, и останки корабля моментально затонули.

Легкий британский крейсер «Саутгемптон» был самым активным из кораблей прикрытия. Зенитчики крейсера повредили немецкий «фоккер», которым управлял сам фон Рихтгофен, и, дымя подбитым мотором, командир группы покинул поле боя. Затем, умело маневрируя, линейный крейсер смог сбить с курса струями своих винтов удачно сброшенную немецким асом торпеду, которая некоторое время двигалась вдоль борта «Инфлексибла», а затем затонула.

Радостным криком приветствовала команда «Инфлексибла» удачные действия «Саутгемптона», однако в этот момент повреждённый линейный крейсер атаковал молодой летчик, который ещё не мог именоваться асом. Он только недавно прибыл в отряд «красного барона» и был пересажен на торпедоносец по приказу Рихтгофена, как новичок, хотя за его плечами уже был опыт воздушных боев и несколько сбитых самолётов противника.

Приблизившись к кораблю на большой высоте, он резко накренил нос самолета и начал почти отвесно пикировать на свою цель. Все с замиранием сердца смотрели на эту игру со смертью, поскольку это было очень рискованно: самолёт мог просто разрушиться от таких перегрузок. Пилот вырвал аэроплан из пике в самый последний момент, не считаясь с перегрузкой, когда многочисленные наблюдатели уже посчитали его манёвр невыполнимым, и успел сбросить свой груз так, что «Инфлексибл» никак не мог ни отвернуть, ни прикрыться чужим бортом.

Торпеда тяжело плюхнулась в холодные воды Северного моря, к огромному разочарованию англичан, всплыла и устремилась к своей цели. Несчастный крейсер поразил новый мощный взрыв, от которого он вздрогнул всем корпусом, а затем стал медленно, но неотвратимо заваливаться на противоположный взрыву бок. Вся агония могучего судна продолжалась чуть более шести минут, после чего крейсер перевернулся килем кверху и стал тонуть. Молодого героя, потопившего британский линейный крейсер «Инфлексибл», звали Герман Геринг.

Лишившись одного из своих линейных крейсеров, английские моряки решили отойти, поскольку к оставшемуся на плаву «Тайгеру» уже стали пристреливаться германские канониры, чьи снаряды всё ближе и ближе падали у бортов корабля.

Когда следующая немецкая торпеда угодила в корму отступающего «Тайгера», крейсер сразу осел и стал стремительно терять ход, при этом непроизвольно совершая рыскающие движения. Видя столь плачевное положение корабля, британские эсминцы поспешили поставить дымовую завесу прикрытия, что спасло крейсер от окончательного поражения сброшенной с аэроплана последней торпедой. Летчик бросал её в белый стелющийся дым наугад, но всё-таки поразил лёгкий крейсер «Саутгемптон», повредив ему нос. Другие корабли эскорта немедленно взяли его на буксир, но по дороге домой крейсер всё же затонул, предварительно полностью покинутый командой.

В этом бою немцы потеряли всего три самолета, однако самое горькое известие ожидало их потом, когда, сев на базу, они узнали, что при аварийной посадке разбился их любимый командир «красный барон» фон Рихтгофен.

Едва морской горизонт очистился, как немцы возобновили свои атаки на Кале, бросив вместе с пехотой уже надёжно зарекомендовавшие себя танки. Именно благодаря им немцы смогли погасить последние очаги британского сопротивления и ворваться в город по трупам защитников. За это Людендорфу пришлось заплатить всеми боевыми машинами, но главная цель наступления была достигнута.

Ожесточенные бои в самом городе продолжались двое суток, в результате которых многострадальный Кале был поделен пополам. Вся портовая часть города осталась за немцами, тогда как англичане смогли удержать за собой малую часть городских кварталов, превратив каждое из уцелевших зданий или домов в неприступную крепость.

Однако, пока доблестные британские солдаты вместе со своим генералом Хейгом мужественно исполняли свой долг перед родиной и королем, неиссякаемый Людендорф преподнес им очередной сюрприз. Продолжая сражаться за Кале, он постоянно контролировал положение на других участках германского фронта во Фландрии. Хорошо поставленная фронтовая разведка уже неоднократно доносила об ослаблении численности британских полков под Аррасом, который на фоне немецких атак на Ипр и Кале перешел в разряд спокойных участков.

Спасая положение под Кале, Хейг снимал отсюда все возможные силы, справедливо полагая, что у его противника нет возможности начать здесь наступление без двойного превосходства. Все было бы правильно, но Людендорф ярко продемонстрировал свой талант неординарного полководца, способного отойти от привычных шаблонов.

Убедившись в снижении плотности британских войск на позициях под Аррасом, германский ум применил тактику русского генерала Брусилова, с блеском опробованную в 1916 году. Людендорф отказался от обычной многочасовой артподготовки и атаковал англичан неожиданно и дерзко, поддержав наступающую пехоту только вынесенным вперед огненным валом полевой артиллерии, которая смогла уничтожить проволочные заграждения на пути бегущих солдат.

Не имевшие численного превосходства над врагом, германские солдаты захватили своего противника врасплох и смогли уже в первый день прорвать обе линии обороны британцев. Аррас пал вечером 27 апреля, и ничто уже не могло противостоять немецким дивизиям на их пути к Булону.

Когда англичане в очередной раз сотворили чудо, остановив немцев с помощью своих траншей и окопов, а также полным пренебрежением к смерти, вся территория, оставшаяся под их контролем, представляла собой узкую полоску вдоль берега, шириной от пяти до семи километров, свободно простреливаемую артиллерией противника. В руках Хейга оставалась Булонь и кварталы Кале, но всем уже стало ясно, что новое немецкое наступление на британцев будет последним.

Вечером 29 апреля, сидя на простом табурете при свете мощной керосиновой лампы в наспех вырытом полевом блиндаже, Людендорф оценивал сложившееся положение.

Настойчивые требования кайзера и Гинденбурга о завершении операции «Георг» триумфальным сбросом англичан в море совершенно не интересовали генерала. В отличие от обитателей Шарлоттенбурга, он прекрасно осознавал, что прижатые им к морю люди – это не напуганная мощью и силой германского оружия толпа людей, а смертники, идущие до конца, которые в своей последней схватке значительно увеличат численность немецких потерь.

Генерал ещё раз пробежал глазами сводку оперативного отдела его штаба о численности раненых и погибших с начала наступления на Кале. Общее число покинувших ряды рейхсвера составило более ста двадцати тысяч человек, найти замену которым в ближайшее время было невозможно. Германия полностью выскребла все свои людские ресурсы и играла на грани допустимого.

Людендорф представил себе, как яростно будут сопротивляться англичане, на помощь которым обязательно придет весь грозный флот Его Королевского Величества, отбиться от которого торпедоносцами и артиллерийскими батареями не представлялось возможным. Лучший ум Германии с содроганием передернул плечами от открывшейся его взору воображаемой перспективы.

Нет, германских солдат надо по возможности беречь, их не столько много, как русских, активность последних на турецком фронте вызывала сильную обеспокоенность у генерала. Он физически ощущал, как накаляется обстановка на южном направлении, и не сомневался в предстоящем наступлении русских войск. Туда бы следовало послать германские части, как это было при обороне Дарданелл три года назад, но сейчас он не мог позволить себе такую роскошь. Сегодня всё поставлено на кон ради наступления на Францию, продолжать которое Людендорф был намерен в самое ближайшее время.

Отвлёкшись от раздумий и в который раз оглядев карту, лежащую на походном столе, генерал вызвал к себе адъютанта и приказал передать по телеграфу в Ставку о прекращении наступления на Кале и Булонь, ввиду полной невозможности неприятеля принимать военные транспорты с берегов Альбиона. Ближайшим французским портом, который мог бы принять суда союзников, был Гавр, подступы к которому немцы давно охраняли с помощью подводных лодок и регулярной постановки минных полей.

Покидая поле боя, Людендорф приказал Брухмюллеру непременно стереть с лица земли уцелевшие кварталы Кале посредствам тяжелой артиллерии, которую он оставил генералу ровно на три дня. Приказ командующего был выполнен полностью и даже раньше установленного им срока. Немецкие снаряды полностью уничтожили Кале 30 апреля, и, когда на помощь осажденным прибыли линкоры адмирала Джеллико, всё было кончено. Город прекратил своё существование, превратившись в груду битого кирпича, посреди которого возвышались либо остовы печных труб, либо обгоревшие стволы деревьев.

Англичане постреляли по германским позициям для приличия, а затем ушли в море, где при переходе в Ярлмут линкор «Кинг Джордж» подорвался на мине и с большим трудом был доставлен в порт.

Кайзер мелко наказал германского военного гения за то, что он проигнорировал его призыв сбросить Хейга в море, и в отместку за это Гогенцоллерн при раздаче наград за весеннее наступление обошел его Большим орденом Железного креста, вручив Людендорфу только маршальский жезл, уравняв его таким образом с Гинденбургом.

Узнав об этом от Гинденбурга, новоиспеченный фельдмаршал только иронично хмыкнул в телефонную трубку, решив не доставлять престарелому главнокомандующему кайзера возможности порадоваться этой мелкой мести. У него всё ещё было впереди, и он твердо верил, что заветный орден когда-нибудь будет непременно ему вручён.

«Согласно византийской летописи XIV века, среди жителей Константинополя была очень распространена одна легенда о судьбе города. Согласно ей на бронзовой конной статуе Беллерофонта, доставшейся византийцам от древних греков и находящейся на площади Тавра, тайными письменами было вырезано пророчество. Оно говорило о том, что, в конце концов, северные племена руссов овладеют Константинополем. В XVIII веке, когда русские войска, по повелению русской императрицы Екатерины II, вот-вот должны были взять город, это предсказание выплыло из небытия, будоража покой турецкого султана. И опасение его было столь велико, что он приказал уничтожить конную статую, решив тем самым остановить древнее пророчество. Однако это не помогло владыке Блистательной Порты, поскольку весь XIX век русские штыки постоянно угрожали столице Оттоманской империи».

Это повествование о пророчестве судьбы великого города капитан Покровский вычитал в одной из книг о Византии, которые захватил с собой, дабы скоротать дорогу во время своей поездки. Он спешно покинул ставку Корнилова на литерном поезде в направлении Севастополя с секретным предписанием Верховного правителя командующему Черноморским флотом адмиралу Колчаку.

Честно говоря, Покровский очень обрадовался этой поездке, поскольку ему сильно наскучила штабная работа, но больше всего его угнетала роль немецкого осведомителя, навязанная ему полковником Щукиным и Духониным. Только под личным нажимом Корнилова капитан согласился на эту, по его мнению, грязную и отвратительную роль, уговаривая себя, что всё это необходимо ради будущей победы его Отечества.

Подопечные Щукина умело вывели его на выявленного ими германского осведомителя, подставив Покровского под вербовку и обеспечив его нужной легендой. Это было совсем нетрудно, контрразведчики лишь чуть приукрасили и немного изменили действительность. Капитан, действительно, недавно женился, и его избранница Наталья работала секретарём-машинисткой в бюро Корнилова.

Выполнив первое задание, Покровский моментально сдал все полученные деньги от немцев под расписку Духонину и долго умолял его больше не привлекать к подобным акциям. Направляясь в Севастополь, капитан радовался возможности окунуться в настоящее дело, а в том, что оно будет настоящим, он нисколько не сомневался.

Будучи личным адъютантом Верховного командующего, капитан, по роду службы, чуть-чуть догадывался о тех грандиозных планах, что кипели и претворялись в жизнь в личном вагоне Корнилова. По тем военным картам, что требовал к себе главнокомандующий в последнее время, Покровский мог предположить, что основное внимание русской армии будет приковано к Турции, а, в частности, анатолийское направление и проливы.

Знакомясь по делам службы с частью бумаг, идущих к правителю от Духонина, капитан только догадывался обо всей той многослойной секретности, которой начальник штаба тщательно укутывал свои сокровенные стратегические планы от любых глаз. За всё время с февраля по март Духонин работал на износ, похудел, и его лицо временами носило следы недосыпания. Однако, несмотря на это, начштаба Ставки всегда был энергичен, бодр и нацелен только на победу.

Литерный поезд прибыл в Севастополь утром 27 марта, и капитан немедленно отправился к адмиралу, для которого появление Покровского не было новостью. Капитан не знал, что вся его поездка – это часть его прикрытия по продолжению дезинформации немцев. Решившись на проведение операции по захвату Босфора и проливов, Щукин и Духонин стремились сберечь Покровского, как ценный источник для германской разведки, и решили представить для немцев дело так, чтобы вся операция выглядела как личная инициатива адмирала Колчака. У вражеских наблюдателей должно было сложиться впечатление, что именно он настоял на внезапном переносе высадки морского десанта в Констанце на авантюрный захват Стамбула.

Адмирал был единственным человеком, кроме Корнилова и Духонина, кто был посвящен в главные детали операции «Нептун». Эта привилегия моряку объяснялась очень просто, он сам был соавтором этого плана, который впервые был разработан ещё адмиралом Макаровым, и долгое время вынашивал его, постоянно оттачивая все его детали.

Быстро поздоровавшись с прибывшим, Колчак быстрым движением разорвал доставленный капитаном пакет и ознакомился с его содержимым.

– Господа, – обратился он к находившимся в это время в его кабинете военным и морякам, – с нынешнего момента, согласно приказу Верховного командующего, создается временное боевое соединение, включающее в свой состав Черноморский флот и некоторые сухопутные части Румынского фронта. Общее руководство соединением, по приказу Корнилова, возложено на меня. Высадка на румынский берег назначена на завтра.

Слова адмирала очень взбудоражили флотских штабистов, многие из которых предполагали, что десант будет высажен в середине или в конце апреля, но никак не в марте. Но Колчак полностью проигнорировал эту реакцию, он повернулся к Покровскому и спросил:

– Офицеры с секретными пакетами прибыли вместе с вами?

– Так точно, господин вице-адмирал.

– Вы лично отвечаете за доставку их на главные корабли эскадры для точного выполнения приказа главковерха, – жестким и требовательным тоном произнес Колчак, который не желал срыва своего любимого детища из-за возможной утечки информации. Для предотвращения этого и был послан Покровский вместе с группой офицеров, отобранных Духониным.

– Сейчас я дам вам сопровождающего, и вы развезете людей по кораблям. Выход в море через четыре часа. Надеюсь, вы уложитесь в назначенный срок, капитан.

Так началась Босфорская операция по захвату Стамбула и проливов, которая по дерзости и масштабности должна была превзойти неудачную Дарданелльскую операцию англичан и французов 1915 года. В сопровождении штабного офицера капитан лично доставил каждого из прикрепленных к нему офицеров на заранее выбранные корабли и выдал на руки секретный пакет со строгим предписанием вскрыть его в море в указанное на нём время. Подобная осторожность должна была полностью исключить возможность утечки сведений об истинных целях выхода эскадры.

Сам Покровский был определен на линкор «Императрица Екатерина II», на которой держал флаг адмирал, прибывший на корабль точно в срок. Медленно и величаво покидал флот свою главную базу, для исполнения тайной миссии.

Вслед за флагманом в кильватерном строю шли ещё два линкора Черноморского флота – «Император Александр III» и «Император Николай I», броненосцы «Евстафий», «Иоанн Златоуст», «Три святителя», «Пантелеймон» и «Ростислав», два броненосных крейсера – «Кагул» и «Алмаз», а также два авиатранспорта. Прикрывала их минная бригада в составе пятнадцати эсминцев и восьми тральщиков.

Немного раньше из Одессы вышла вторая эскадра русских кораблей, главной задачей которой было сопровождение судов десанта. На них в экстренном порядке шла погрузка особого корпуса, находившегося в пригороде Одессы с начала марта и проходившего отработку погрузки и выгрузки уже несколько недель.

Почти для всего личного состава это была обычная тренировка, за исключением особой дивизии ударного типа генерала Свечина. Именно на её плечи ложился основной груз высадки на турецкий берег и подавления огня вражеских батарей. Она была приведена в боевую готовность на сутки раньше остальных соединений корпуса, командование над которым Корнилов возложил на генерал-майора Слащёва, получившего повышение буквально за несколько дней до начала операции.

Выдвижение судов с десантом надежно прикрывала группа крейсеров в составе: «Адмирал Корнилов», «Адмирал Нахимов», «Адмирал Лазарев», «Адмирал Истомин», «Память Меркурия» и вспомогательный крейсер «Прут». Они были основным ядром прикрытия, к которому примыкали старые броненосцы «Синоп» и «Георгий Победоносец», десять эсминцев, семь тральщиков и четыре канонерские лодки.

На второй эскадре также была проведена операция с вручением секретных предписаний аналогично той, что совершил Покровский в Севастополе. Выйдя в море, в назначенное время офицеры связи на флагманских кораблях вскрыли свои пакеты, и только тогда морякам стала ясна основная задача десанта и флота. Изменение курса движения было доведено до других кораблей с помощью семафора, поскольку в приказе требовалось сохранение полного радиомолчания. Получив другой курс, оба каравана судов двигались под прикрытием наступившей ночи к общей точки рандеву.

Ко всем выше перечисленным силам необходимо было ещё отнести шесть подводных лодок, которые уже вторые сутки курсировали у Босфора в ожидании возможного выхода линейного крейсера «Гебен» и других судов турецкого флота.

Командующий Черноморским флотом адмирал Колчак пребывал в приподнятом настроении. Наконец-то сбывалась главная мечта его жизни – взятие Босфора, которую так мечтал осуществить адмирал Макаров, но смерть помешала ему совершить задуманное. Всё шло как нельзя лучше, шторма на ближайшие два дня синоптики не обещали, и возможность утечки информации к неприятелю о целях похода была сведена к нулю.

Единственным фактором, который мог внести изменения в стройную композицию адмирала, оставался линейный крейсер «Гебен», чьим именем русская эскадра была напугана с момента появления его в Черном море. Счастливо избежав гибели на минных полях под Севастополем в 1914 году, этот крейсер постоянно досаждал русским своими пушками, совершая дерзкие нападения на черноморские порты и топя в них транспортные корабли.

Однако сегодня Колчак был полностью уверен, что сможет разделаться с этой германской занозой. И пусть даже ошибся русский резидент в Стамбуле, утверждая, что крейсер всё ещё в ремонте, и пусть подводные лодки, заступившие на дежурство на Босфоре, просмотрели его, адмирал твердо верил, что «Гебен» не страшен его мечте. Его эскадра обязательно уничтожит противника, корабли второй эскадры смогут отстоять десант, а в случае нападения рейдера на Одессу или Николаев его встретят орудия «Императрицы Марии», спешно приводимой в боевое состояние.

28 марта в 5.40 утра обе эскадры встретились на подходе к Босфору. Корабли обменялись сигналами семафора и, произведя некоторое перестроение десантных судов, стали приближаться к Босфору. Перед эскадрой стояла трудная задача – подавить береговые батареи противника с обеих сторон пролива и высадить морской десант для взятия Константинополя.

Для защиты своей столицы турки выстроили одиннадцать батарей, оснащенных пушками Круппа. Семь из них располагались на европейском берегу пролива, а четыре – на азиатском берегу. Все они располагались вдоль пролива на высоких обрывистых берегах с большой крутизной и извилистостью. Из-за многочисленных отмелей, песчаных кос и банок любой корабль был вынужден проходить Босфор на малой скорости и обязательно попадал под кинжальный огонь береговых батарей. При потоплении или остановке одного из атакующих кораблей противника все остальные становились удобной мишенью, и потери атакующих определялись бы только расторопностью турецких канониров.

Взломать подобную оборону, даже с помощью огня линкоров, задача довольно трудная, поэтому в составе десанта и была дивизия генерала Свечина, основной целью которой был захват турецких батарей, благо по данным разведки все они были открыты с тыла. Турки и немецкие инструкторы не сделали выводов после Дарданелльской операции англичан, которая закончилась для десанта неудачей и в какой-то мере успокоила защитников проливов.

Турецкий берег показался ровно в 6 часов утра, медленно и неторопливо отделяясь от общей массы тёмного моря. Предрассветная мгла всё ещё покрывала прибрежную полосу Босфора, не позволяя русским морякам точно определиться с местом своего положения. И пока дозорные ревностно рассматривали турецкий берег в мощные бинокли, корабли эскадры встали на свои боевые позиции напротив пролива на расстоянии 12–14 миль, держась на глубине свыше 200 метров, где не могло быть мин.

Резидент русской разведки «Плотник» уже давно обследовал место предполагаемой высадки десанта и невдалеке от него купил небольшой домик с видом на море. К шести часам утра, когда мрак ещё не совсем покинул берега Босфора, маленький человек широко открыл окно, выходящее к морю, и зажёг керосиновую лампу. Керосин являлся большой ценностью в воюющем Стамбуле и его окрестностях, но агент всё-таки сумел добыть его.

Щедро заправленная драгоценным топливом лампа ярко освещала комнату, но её лучи не могли как следует пробить предрассветную мглу, покрывавшую морской берег. Человек хитро улыбнулся, отошел от окна в глубь комнаты и быстрым движением сорвал покрывало с большого зеркала, стоявшего у задней стены. Вмиг оно впитало в себя яркий свет лампы и выбросило в ответ мощный поток света, который, подобно лучу прожектора маяка, ушел в сторону русской эскадры.

Свет был сразу замечен на море, эсминец боевого дозора быстро замигал семафором в ответ и, получив точную привязку к местности, эскадра Колчака зашевелилась. Первыми, ведомые световой «нитью Ариадны», к темному берегу устремились тральщики, эсминцы и миноносцы, чтобы очистить прибрежные воды от мин противника и подавить прибрежную батарею Этум-Кале, расположенную в этом районе.

Появление кораблей русской эскадры турки обнаружили не сразу, благодаря тому, что темно-серая окраска кораблей хорошо сливались с морским фоном, и поэтому тральщики свободно работали некоторое время в прибрежных водах, открывая путь эскадре, когда наконец окончательно проснувшиеся турки открыли по ним огонь из восьмидюймовых орудий.

Надо сказать, что русские корабли уже приучили турок к подобным визитам, которые, как правило, заканчивались обстрелами побережья и попытками выманить из пролива ненавистный «Гебен». Поэтому турецкие дозорные не смогли полностью и быстро квалифицировать состав русской эскадры и успели передать в штаб корпуса береговой стражи только сигнал о появлении кораблей противника. Это было их последнее сообщение, так как поспешившие на помощь тральщикам броненосцы «Синоп» и «Георгий Победоносец» обрушили на наблюдательную башню турок всю силу своих главных калибров, находясь вне зоны ответного огня турок. Их немедленно поддержали пушки эсминцев и миноносцев, которые шли по чистой воде вслед за тральщиками.

Уже после первого залпа была нарушена связь со штабом корпуса охраны побережья, после третьего залпа наблюдательный пункт получил прямое попадание, и уцелевшие турки, словно тараканы, брызнули во все стороны из горящего здания. Стараясь помочь своим товарищам, орудия Этум-Кале поддержали пушки батареи Килии, самой северной из семи европейских батарей пролива, но её шестидюймовые пушки не могли достать корабли русских.

Желая как можно скорее уничтожить врага, «Синоп» и «Георгий Победоносец», не дожидаясь завершения траления, начали приближаться к берегу, ведя непрерывный огонь из всей своей артиллерии. Неожиданный взрыв потряс нос «Георгия Победоносца», и все с ужасом вглядывались в сторону броненосца, ожидая самого худшего.

Когда водяное облако осело, зрители увидели осевший на нос корабль, но не прекративший активный обстрел берега. Крики радости потрясли русские корабли, когда стало ясно, что судно держится на плаву и не собирается тонуть. Вслед за броненосцами к берегу устремились и крейсера, чей пушечный огонь полностью подавил пушки Этум-Кале.

Едва пушки береговой батареи замолчали, как началась высадка десанта. Быстро и уверенно пароходы один за другим освобождались от своего груза и отходили в сторону, освобождая место следующим. Только один из десантных кораблей сел на прибрежную мель, которые в изобилии присутствовали в этих водах. Эсминцы «Пылкий» и «Дерзкий» быстро сняли людей с корабля и доставили на сушу.

Пока корабли второго отряда готовились к высадке и вели бои с пушками Этум-Кале, с двух авиатранспортов уже поднялись в воздух гидропланы, которые не спеша, подобно большим птицам, стали обследовать устье пролива. Самолеты сейчас же были обстреляны береговыми батареями, но без особого эффекта. Вскоре один из пилотов донес, что в проливе замечен только минный заградитель и больше никого, «Гебен» не наблюдался.

Но пока аэропланы проводили разведку, адмирал Колчак нарушил радиомолчание, передав на линкоры, броненосцы и крейсера эскадры странный приказ: «Сменить марку».

Это одновременно был и приказ к атаке побережья и вместе с тем начало коварного замысла Адмиралтейства. Русские – способные ученики, благо есть на чьём примере поучиться, и поэтому было ничуть не зазорно вслед за немцами и британцами применить химическое оружие.

Используя дальнобойность своих орудий, линкоры, не дожидаясь завершения работ тральщиков в водах Босфора, стали методично обстреливать Килию своим страшным оружием. Пилоты гидропланов отчетливо видели сверху, как залпы линкоров накрывали старинный каменный форт, стараясь не столько уничтожить орудия, как просто попасть за бруствер. Вскоре летчики стали отмечать, как прислуга начала стремительно покидать площадку форта, бросая пушки и свою амуницию, спасаясь от удушливых газов.

Наблюдатели выждали ещё некоторое время, совершив новый заход над батареей, а затем принялись неторопливо качать крыльями самолетов, сигнализируя флоту об его успехе. Высадившаяся первой дивизия Свечина сразу устремилась к батарее Килии, выставив вперед винтовки с примкнутыми к ней штыками. Крепкие, тренированные солдаты легко преодолевали особенности прибрежного рельефа, быстро приближаясь к своей цели.

Впереди шли солдаты из батальона капитана Кожина, которые первыми вступили в бой с турками, дав дружный залп по бегущим из укрепления людям. Встреченные огнём защитники батареи испуганно шарахнулись обратно и попали под густую волну газов, плывущих в глубь суши вместе с морским бризом.

Заметив, как противник яростно бьется в приступах удушья, Кожин быстро скомандовал:

– Газы!

Моментально все пехотинцы украсили свои головы зелеными масками противогазов.

– Вперед, коли! – раздалась новая команда, и солдаты бесстрашно ринулись на врага. Батарея была захвачена с самыми минимальными потерями, несмотря на то, что десантникам пришлось выбивать засевших в каземате форта уцелевших защитников Килии.

При осмотре захваченной позиции Кожин отметил, что только одно орудие было разбито огнем с линкоров, а остальные незначительно повреждены осколками.

– Снимайте замки и отходим. Звонарев, белую ракету! – приказал он, закончив обследование батареи. Взвившаяся в небо ракета оповестила о первой победе русского оружия на Босфоре, красная потребовала бы продолжения бомбардировки позиции до её полного уничтожения.

В 10.02 русская эскадра уже приблизилась к горловине пролива и, разделив между собой цели, стала обстреливать оба берега. Линкоры «Императрица Екатерина II» и «Император Александр III» вместе с броненосцами «Ростиславом» и «Евстафием» стреляли по батареям европейского берега, тогда как линкор «Император Николай I» и остальные корабли вели огонь по азиатской части пролива.

Первыми под огонь кораблей эскадры Колчака попали батареи Биюк-Лиман и Филь-Бурун, закрывавшие вход в пролив. Огонь с линкоров вёлся сначала с дальней дистанции, но затем корабли стали приближаться. Первыми замолчали орудия Филь-Буруна, его земляные укрепления не выдержали попадания фугасных снарядов русских линкоров и рассыпались при каждом попадании, как песочные домики.

Канониры Биюк-Лимана успели пристреляться к «Императрице Екатерине II», когда она вошла в пределы досягаемости их орудий, но это было последнее, что они сумели сделать. Отравляющие газы полностью уничтожили или разогнали орудийную прислугу этой батареи, которая без боя досталась десантникам Свечина. Морских пехотинцев встретили трупы людей с выпученными глазами и перекошенными лицами.

Корабли эскадры вели обстрел позиций противника до момента прекращения батареями огня, а затем без промедления переносили огонь в глубь пролива, не дожидаясь белых ракет своего десанта. Сары-таш и Анатоли-Кавак были следующими целями комендоров Колчака. Это были более мощные батареи, защищенные земляным валом в 12 метров и укрепленные бетонным бруствером. Их обстрел продолжался 20 минут, после чего огонь эскадры разделился. Линкоры начали обстрел третьих батарей Маджар-Кале и Румели-Кавак, а броненосцы ещё десять минут утюжили шрапнелью свои прежние цели.

Взвившаяся в небо желтая ракета известила эскадру, что десант начал атаку с тыла Сары-таш, и, прекратив огонь, комендоры всё свое внимание перенесли на азиатский берег, куда на батарею Филь-Бурун с миноносцев высадилась смотровая команда. Все как один одетые в противогазы с винтовками в руках, моряки под прикрытием корабельных орудий стали наскоро осматривать первую азиатскую батарею, но на ней не было оставшихся в живых. Вся прислуга была отравлена газами, а орудия разбиты. Моряки поспешили снять замки с пушек и поспешно покинули это кладбище.

По мере уничтожения противника русские линкоры всё ближе и ближе подступали к самому проливу, осторожно маневрируя машинами, дабы не сесть на илистые мели. Глубина пролива неуклонно понижалась до десятиметровой отметки, что значительно затрудняло маневрирование и продвижение эскадры.

Самолеты, кружившиеся вдоль пролива, ещё не отметили появление «Гебена», доложив только об активности минного заградителя в районе Буюк-дере, в тылу береговых батарей.

Второй час русская кувалда молотила турецкие укрепления, которые одно за другим прекращали своё существование. Отстреляв по Румели-Кавак и Маджар-Кале, Колчак пустил вперед тральщики и эсминцы для расчистки пути для главных сил. Одновременно адмирал дал приказ «Императору Александру III» идти к месту высадки основных сил десанта во главе со Слащёвым. Генерал уже развернул свои основные силы и продвинулся в глубь побережья. Выставляя вперед боевое охранение, Слащёв готовился к встрече с корпусом охраны побережья, и калибры линкора были ему очень кстати.

Получив сообщение, что русские высадили десант, турки стали экстренно стягивать силы на черноморское побережье, желая повторить триумф Дарданелл. Слащёв, однако, в отличие от британцев, не занял пассивную позицию и, оставив на берегу малое прикрытие под охраной кораблей эскадры, сам продолжил движение в сторону турецкой столицы. Попытавшиеся атаковать силы прикрытия турки были встречены шквальным корабельным огнем, в котором вместо фугасов преобладала шрапнель, которая буквально выкашивала ряды атакующих. Получивший сообщение по полевому телефону о турецкой атаке, генерал провел манёвр частью своих сил и, выйдя в тыл отступающим туркам, полностью довершил разгром частей охраны побережья.

Десантники Свечина благополучно заняли Сары-таш и Румели-Кавак, добивая уцелевших батарейцев и снимая замки с уцелевших орудий. Не снимая противогазов, солдаты констатировали хорошее действие ядовитых газов, чьи облака не торопясь двигались в сторону позиций Телли-Табия и Киречь-Кени. Эти две батареи располагались на самом важном месте поворота пролива и своими снарядами могли прошить любой корабль, который вынужден был поворачиваться к ним боком.

Азиатские батареи проливов были подавлены не столь блестяще, как европейские позиции. Уцелевшие бойцы гарнизона Анатоли-Кавак оказали сопротивление смотровой партии, когда те попытались занять батарею, двигаясь по берегу моря. Моряки залегли под огнем противника и повторно атаковали позицию, когда на неё обрушил свой огонь эсминец «Зоркий». Батарея Маджар-Кале встретила русских трупами своих канониров, разрушенными укреплениями и деморализованными турками, пораженными ужасами газовой атаки.

Корабельные часы показывали 13.45, когда русские линкоры обрушили свой ядовитый груз на позиции, преграждавшие им путь к Мраморному морю. При этом обстрелу подверглась лишь Киречь-Кени, тогда как Телли-Табия была атакована с тыла десантом Свечина. Киречь-Кени была самой слабой из всех батарей Босфора, её четыре шестидюймовые пушки стояли на открытой позиции. Они продержались всего семь минут под обстрелом, после чего уцелевшая прислуга в панике бежала в сторону Стамбула с ужасной вестью о приходе страшного врага.

В то же время один из барражирующих над морем самолетов заметил долгожданный силуэт «Гебена», который на всех парах спешил к выходу из пролива, стремясь с помощью береговых батарей не допустить прорыва русских в Пронтиду. Убедившись, что двигающееся от Принцевых островов судно и есть «Гебен», летчик гидроплана развернул свой аппарат в сторону эскадры и, приблизившись к кораблям, стал сигналить крыльями, извещая своих о приближении врага. Но долгожданная встреча двух старых врагов не состоялась. По иронии судьбы в этот день не было яростной артиллерийской дуэли в узком проливе Босфора, никто из матросов двух противоборствующих сторон не блеснул отвагой и героизмом, а капитаны – своим мастерством ведения боя. Лукавая и ветреная мадам судьба в один момент повернула всё по своему усмотрению. Спешащий на всех парах корабль был атакован русскими подлодками, которым удалось миновать Босфор и затаиться в устье пролива в ожидании добычи.

Крейсер не успел увернуться от выпущенных в него торпед и получил два прямых попадания в правый бок. Подобно боевому скакуну, «Гебен» на полном ходу стал стремительно зарываться носом, с каждой минутой увеличивая опасный крен на бок. Благодаря своей «непотопляемой» конструкции, крейсер ещё некоторое время смог продержаться на плаву, постоянно принимая в пробитый трюм забортную воду. Видя бедственное положение судна, адмирал Приштвиц отдал приказ покинуть корабль, не спуская с его гафеля боевой флаг Германской империи. С гордо реющим на ветру красно-бело-черным флагом Второго рейха на мачте линейный крейсер, так долго наводивший ужас на русское Причерноморье, медленно ушел под воду в 16.02 на виду у всего правоверного Стамбула.

Не зная о судьбе своего старого врага, Колчак продолжал энергичное продвижение по проливу. Минные тральщики беспрерывно работали в теснине Босфора, подсекая тросы выставленных мин противника. Экипаж каждого судна осознавал, как важна его правильно сделанная работа, малейшая фальшь в которой сразу обернётся срывом всей операции. Вслед за ними двигались эсминцы, чьи дозорные тщательно рассматривали поверхность воды в поисках перископов вражеских субмарин. Осторожно лавируя среди множества природных ловушек, первым из отряда линкоров по проливу ползла громада «Императрицы Екатерины II», которая, миновав опасный угол Босфора, наконец вышла к последним неподавленным турецким батареям, охраняющим пролив.

Если азиатская батарея Кичели-Бай не представляла особой угрозы для линкоров своими земляными укреплениями, то с Мавромоло, где находились четыре современных бронекупола, надёжно прикрывавших скорострельные восьмидюймовые крупповские пушки, пришлось бы изрядно повозиться.

Поэтому, расположившись вне зоны досягаемости пушек Мавромоло, в 15.46 линкор обрушил всю мощь своей артиллерии на азиатскую сторону, предоставив честь покорения европейского участка суши морским десантникам, и выпустил в направлении берега желтую ракету, требующую помощи у Свечина, чьи подразделения были уже на подходе.

Понесшие минимальные потери при захвате береговых огневых точек солдаты очень радовались возможности не надевать опротивевшие им за день противогазы, так как в этот раз использовались мощные фугасно-бетонобойные снаряды. Обвыкшие к особенностям ландшафта Босфора десантники быстро вышли в тыл Мавромоло и с ходу атаковали батарею. Охрана, открывшая по ним огонь беглый огонь, не смогла сдержать стремительный рывок русских солдат, бегущих с громким криком «ура!» на батарейную прислугу.

В едином порыве десантники прорвались к пушкам, перекололи испуганных турков и незамедлительно стали снимать замки с трофейных орудий. Такие действия десанта были обусловлены вполне здравым смыслом, поскольку не исключалась возможность отбития противником орудий обратно, а свободное движение в проливе было крайне важно для дальнейшего развития операции.

Победным аккордом в небо взлетела очередная белая ракета, извещая о падении последнего турецкого бастиона на этом берегу. К тому времени пушки «Императрицы Екатерины II» прекратили огонь и корабль двинулся вперед, уступив свою стоянку линкору «Императору Николаю I», чьи орудия должны были прикрыть смотровую команду эсминца, высаженную перед Кичели-Бай.

Помощь понадобилась лишь один раз, когда с соседней с батареей кручи по матросам ударил находившийся там пулемет, который не попал под артиллерийский обстрел с кораблей. Уцелевший пулеметный расчет яростно строчил по врагам, стремясь рассчитаться с ними за гибель своих товарищей. На линкоре быстро сориентировались в обстановке и, поменяв снаряды, накрыли высотку шрапнельным залпом. Пулемет замолчал, и бросившиеся в атаку солдаты уничтожили турка. Как выяснилось потом, шрапнелью был убит второй номер пулеметного расчета, произошел перекос патрона, и пулемет заклинило.

Тем временем на суше шло своё сражение. Слащёв с блеском демонстрировал свой талант импровизатора, когда второй раз за день разгромил части корпуса охраны побережья. Едва его дивизия высадилась на сушу, ей в помощь были переданы гидропланы одного из авиатранспортов для контроля за передвижением противника. Самолеты один за другим кружились в воздухе и вовремя сбросили вымпел с запиской о приближении основных сил турок.

Генерал, ранее досконально изучивший карту будущего поля сражения, с помощью орудий «Императора Александра III» уже успевший подавить наиболее важную батарею противника на пути к Стамбулу, теперь терпеливо ждал, когда противник попытается отбить её. Телефонный полевой кабель, проложенный связистами к побережью, и сигнальщик матрос позволяли ему в случае необходимости быстро получить огневую помощь с линкора для своих шестидюймовых пушек, стоявших в засаде.

О появлении противника русских известили выставленные секреты, солдаты которых обстреляли противника и стали отходить к основным силам дивизии. Пулеметные гнезда, заранее отрытые по приказу командиров, остановили противника именно там, где и было нужно генералу. Лежа на бугорке, он внимательно рассматривал в бинокль, как походная колонна турок остановилась и залегла под плотным пулеметным огнем, огрызаясь нестройными залпами. Пулеметчики были истинными мастерами своего дела и меткими очередями пресекали любую попытку врага продвинуться вперед.

Воздушная разведка вовремя информировала Слащёва, что противник подтянул к месту засады свою полевую артиллерию для подавления русских огневых точек. Уточнив координаты, он немедленно дал команду своим артиллеристам на открытие огня. Застоявшиеся бомбардиры дружно дернули за шнуры, и шестидюймовые гостинцы устремились на врага. Одновременно с этим телефонист запросил помощь флота, и вскоре линкор ответил мощным ревом своих орудий, обрушив на турков заряды шрапнели.

Моряки били по площадям, но множественные шрапнельные заряды находили свои жертвы среди испуганно мечущихся под разрывами турок. В один миг место расположения противника превратилось в огненный ад, в котором моментально потерялось управление подразделениями. Воспользовавшись этим, десантники стали медленно подползать к врагу, готовясь ринуться в штыковую атаку.

Две желтые ракеты возвестили линкор о необходимости прекращения огня, и сразу же солдаты ринулись в схватку. Для турков, привыкших под руководством немецких офицеров, сидя за рядами колючей проволоки, отражать с помощью пулеметов атаки англичан и французов, русский штыковой бой был страшным испытанием на прочность. Они ещё не успели поднять голову после прекращения артобстрела, как враг уже стремительно накатывался на них, блестя в лучах весеннего солнца сталью своих штыков.

Бой был скоротечен, и, не выдержав удара, турки бежали, оставив поле боя за десантниками. Слащёв не стал долго преследовать противника и, оставив роту солдат в арьергарде, сам с главными силами устремился в сторону Галаты, второй половины Стамбула в бухте Золотой Рог. Туда же берегом моря выдвигался и Свечин, окончательно разделавшийся с батареями противника, готовясь, согласно плану операции, к броску на Стамбул.

Было 17.42, когда, закончив расчистку пролива, русские тральщики первыми вышли в Мраморное море, ведя за собой всю остальную морскую армаду русских. Ровно через тысячу лет, с целью завоевания города, вслед за ладьями князя Олега перед Константинополем появился новый русский флот. Встав на виду турецкой столицы, Колчак приказал продолжить траление вод, направив часть эсминцев и миноносцев в сторону Скутари – на случай появления германских подводных лодок. Комендоры кораблей находились в полной боевой готовности и в случае необходимости открывали огонь по любому буруну на поверхности моря, вызывавшему подозрение у сигнальщиков.

В то же время через десятки биноклей экипажи линкоров и броненосцев рассматривали легендарный город, раскинувшийся перед ними. Ощущая себя одновременно и дружинниками Олега, воинами крестоносцами, и даже турецкими янычарами, все моряки с жадностью всматривались в очертания городских строений, стремясь разглядеть в них султанский дворец, Семибашенный замок, а также Святую Софию, на куполе которой царь-батюшка обещал установить православный крест в самом начале войны.

Едва эскадра миновала Босфор, как в Севастополь полетела телеграмма, извещающая об удачном исходе и призывающая штаб флота приступить к немедленной отправке Колчаку «особого запаса». Под этим «особым запасом» подразумевались тяжелые береговые орудия и торпедные аппараты, с помощью которых русский Генеральный штаб намеревался полностью закрыть проливы, для действия любого иностранного флота, включая союзников.

План Босфорской операции разрабатывался ещё в конце восьмидесятых годов XIX столетия при непосредственном участии молодого Макарова. Ещё тогда предполагался штурм проливных укреплений с последующим развертыванием обороны Босфора от английского Средиземноморского флота. Сам будущий флотоводец лично проводил промер всех морских глубин в районе Стамбула, выявляя направление течения Мраморного моря и возможные места постановки мин.

Прошло тридцать лет, но Колчак не собирался отступать от замысла этого плана ни на йоту, всегда помня, что хороший британец – это тот британец, который получил по морде крепкой дубиной. Поэтому, едва прошло волнение от исторического момента, адмирал начал требовать прибытия подкреплений, учитывая фактор 72 часов. Именно такую временную фору давал план Генштаба своим морякам до гипотетического момента прибытия с Мальты английских кораблей.

Хищно оскалясь орудийными стволами, русская эскадра приближалась к Стамбулу, подобно матерому волку к стаду овец. Город был полностью деморализован, но адмиралу хотелось окончательно сломить противника, уничтожив всякую надежду на спасение. Видимо, судьба решила в тот день ещё раз подыграть русским. У кого-то из орудийной прислуги батареи, расположенной в Галате, сдали нервы, и её пушки открыли огонь по кораблям эскадры.

Два снаряда с большим недолетом легли возле борта «Ростислава» и послужили поводом к немедленному жёсткому ответу. Несчастная батарея буквально утонула в облаках разрывов снарядов, которые быстро накрыли её позицию. На голову турок падали фугасы главного калибра, разрушающие стены укреплений, орудия среднего калибра вновь обрушили на турок химические снаряды, безжалостно уничтожающие орудийную прислугу и пехоту. Темное облако ядовитого газа медленно и неотвратимо расползалось по батарее, сея смерть и панику.

Желая усилить панику и среди жителей города, адмирал приказал обстрелять особыми снарядами со слезоточивым газом жилые кварталы Галаты вдоль бухты Золотой Рог, дабы на деле продемонстрировать свою мощь и вседозволенность. Его идея удалась как нельзя лучше, поскольку накануне в город уже прибыли чудом спасшиеся солдаты с босфорских батарей, повествуя обо всех ужасах газовой атаки коварных гяуров. Страх и паника только начали распространяться среди обывателей, как вдруг корабли коварного врага уже появляются на рейде города, топят защитника правоверных – германский крейсер и в завершение всего демонстрируют мощь своего оружия на самих жителях. Моментально волны ужаса распространились по городу, эффект от которых по своей силе ничуть не уступал мощи корабельных орудий.

Закрепляя успех прорыва в Мраморное море и постановку под полный контроль вражеской столицы, адмирал отдал приказ ввести часть кораблей в бухту Золотой Рог. Медленно и величаво вошли в легендарную бухту флагман «Императрица Екатерина II», «Ростислав», «Пантелеймон» и «Три святителя», устрашая Стамбул жерлами своих орудий. Остальные корабли остались на внешнем рейде под прикрытием миноносцев и тральщиков. Одновременно адмирал приказал «Георгию Победоносцу» и крейсеру «Адмирал Лазарев» под охраной миноносцев идти в Севастополь для встречи транспортного каравана с «особым запасом» и прочими судами, везущими войска, боеприпасы, госпиталя и даже железную дорогу для быстрого перемещения грузов в обход узкого Босфора.

Корабельный хронометр показывал 19.12, когда от борта флагмана отвалил посыльный катер и под белым флагом повез в сторону берега парламентеров. Турецкому султану был предъявлен ультиматум о полной и незамедлительной капитуляции перед всеми войсками Антанты. На размышление было дано шесть часов, после чего русское командование оставляло за собой право на дальнейшие военные действия в отношении турецкой столицы.

Пока Колчак занимался дипломатией, дивизии русского десанта соединились друг с другом и, продвигаясь вдоль берега бухты, подошли к стенам Константинополя. Слащёв не собирался почивать на лаврах, одержав за один день две победы над врагом на его территории. Генерал прекрасно помнил слова Суворова, что недобитый враг подобен неполностью вырубленному лесу и всегда даст новую поросль. Поэтому Яков Александрович приказал немедленно рыть окопы в полный профиль и сооружать пункты долговременной обороны для отражения возможных контратак врага.

Развернув тыл в сторону бухты, в которой расположились корабли эскадры, части десанта буквально вгрызлись в землю и были готовы встретить врага по истечении времени ультиматума.

Лично проверив ход выполнения работ, Слащёв разрешил солдатам отойти ко сну, предварительно разделив с ними походный ужин. Русский лагерь понемногу затихал, отдыхая от всех своих героических свершений, но сам генерал не собирался спать в эту решающую ночь. Раз за разом он анализировал возможные действия своих оппонентов в расчете на беспечность победителей. Шестое чувство подсказывало полководцу, что турки обязательно постараются взять реванш за разгром первого дня.

Если бы русский десант был высажен в 1914-м, или даже в 1915 году, турки бы атаковали врага ещё до наступления темноты, стремясь сбросить неверных кафиров в море. Однако теперь, когда могущество Блистательной Порты было сильно надломлено длительной войной и страшным голодом, которого не избежал даже Стамбул, командиру берегового корпуса Ахмеду-паше стоило большого труда собрать воедино свое разрозненное соединение. Справедливо полагая, что враг захватил столицу, турецкие аскеры предпочли отсидеться в стороне, пока ситуация в Стамбуле полностью не прояснится. Поэтому разбитый командир смог собрать лишь половину своих сил, из числа уцелевших после первых двух боёв.

Только к шести часам утра турецкие батальоны смогли выйти к русским позициям, чтобы, сосредоточившись для атаки, под прикрытием утреннего тумана обрушиться на врага. Без обычных громких гортанных криков «Аллах Акбар!» турки молча устремились на врага. Но едва их движущиеся силуэты заметили часовые, расположившиеся в передних секретах, они сразу подняли общую тревогу, открыв огонь по врагу из винтовок и забросав авангард ручными бомбами.

Почти сразу к ним присоединились залпы из траншей, дружно проснулись пулеметы, а дремавшие канониры, стряхнув с себя остатки сна и получив целеуказания от корректировщиков, начали свой рабочий день, открыв огонь по площадям, накрывая возможные направления атак турок, так тщательно просчитанные накануне Слащёвым. Гулко рыкнули в утренней тишине русские полевые гаубицы, выбрасывая в сторону цепей вражеской пехоты шрапнельные снаряды. За короткое время русская оборона воспряла ото сна и открыла огонь по противнику, давая туркам на деле прочувствовать разницу между наступлением на русских и отражением атак английской пехоты, сидя в хорошо укрепленных позициях на Дарданеллах. Плотный пулеметный огонь и залпы шрапнели, которая буквально выкашивала плотные ряды противника, вначале охладили наступательный порыв турок, а затем и вовсе заставили лечь на землю и вступить в перестрелку с русскими, засевшими в траншеях.

Отшлифованный годами войны Слащёв, уже после первых выстрелов был на своем наблюдательном пункте и с упоением стратега обозревал разворачивающиеся события, пытаясь понять и разгадать замыслы врага. Ему было очень важно знать, насколько его сценарий совпадает с планами противника. Но уже вскоре стало ясно, что турки просто атакуют русские позиции, стремясь взять их простым навалом, надеясь на своё численное превосходство, не успев подтянуть артиллерию.

Стоя во весь рост, одетый в свою неизменно распахнутую шинель, генерал принимал рапорты и доклады своих подчиненных, отдавал распоряжения и приказы артиллерии. Его совсем не волновали пули и осколки, роем летавшие вокруг него. Еще с августа 1914 года, когда он впервые, во время штыковой атаки на немцев, попал под пулемётный обстрел в районе Августова, Слащёв полностью уверовал, что на этой войне его не убьет вражеская пуля.

Остановленные ружейно-пулемётным огнем, поредевшие цепи турок залегли и не желали подниматься, несмотря на приказы своих офицеров. Слащёв удовлетворенно прищёлкнул языком и отдал приказ вновь обстрелять залёгшего врага осколочными снарядами, дабы окончательно похоронить желание солдат противника продвигаться вперед. Однако сзади уже двигались новые цепи турок, они были многочисленнее и рьяно бежали, высоко выбрасывая ноги, одетые в толстые немецкие башмаки.

– Яков Александрович, может, попросим флот поддержать нас огнём, – предложил командиру подполковник Барсуков. – Ей-ей самое время.

– Ещё не совсем хорошо видно. Справимся сами, если усилим вторую траншею пятеркой пулеметов, – ответил Слащев и приказал стоящему рядом вестовому: – Бегом к Никифорову, пусть перебросит свои пулеметы к Косареву, там будет жарко.

Солдат моментально бросился исполнять поручение генерала, и вскоре приказ был выполнен.

– Балюк, продолжай обстрел четвертого репера осколочными! – прокричал генерал в телефонную трубку полевого аппарата, наблюдая, как вторая волна турок достигла лежащих первых цепей и, вобрав их в себя, устремилась вперед.

Артиллеристы хорошо поставили заградительный огонь, многие из атакующих солдат были уничтожены, но, разогнавшись, турки сумели проскочить опасное пространство и устремились на русские окопы, которые не имели заграждений из колючей проволоки.

– Балюк, шрапнелью по второму реперу! – приказал Слащёв, уже без бинокля наблюдая за приближающимися вражескими цепями. Канониры не подвели и в этот раз, быстро переменив прицел и встретив смертоносными гостинцами, они вновь задержали врага. Грамотно расставленные пулеметы били, не смолкая, кладя одну гору трупов на другую. Вторые номера только успевали менять ленты и заливать воду в раскаленные кожухи стволов этого страшного оружия.

Турки вновь залегли, но теперь гораздо ближе к передней линии окопов, чем раньше, и это тревожило Слащёва. Он лихорадочно шарил глазами по своим позициям, проверяя, как идет подвоз снарядов к орудиям, поскольку артиллеристы исчерпали свой огневой запас за короткий промежуток боя и теперь поспешно восстанавливали его. И в этот момент Ахмед-паша доказал, что он не зря слушал лекции немецких инструкторов и носил генеральские погоны. Отдав на съедение русским часть своих сил, он, пользуясь неразберихой боя, смог свободно подвести к позициям Слащёва третью волну пехотных цепей и теперь начал новую атаку.

Артиллеристы успели дать всего несколько выстрелов по врагу, но не смогли остановить его. Турки все массой приближались к русским окопам, отчаянно крича «Аллах Акбар!» и не обращая внимания на пулеметную стрельбу, лезли вперед с фанатичным упорством.

– Ракету, Яков Александрович? – хрипло спросил Барсуков, видя, как стремительно приближается к ним враг.

– Трубач, играть атаку! В штыковую, ребята! Вперед!! – прокричал Слащёв, и едва только затихли пронзительные звуки, как повсюду раздалось могучее «ура!», и десантники ринулись на врага.

Следует сказать, что большинство офицеров десантного корпуса были призваны в ряды армии после 1914 года и прошли свои боевые университеты не на плац-парадах, а на поле боя. Поэтому у них были уже развиты инициатива и привычка самостоятельного принятия решений в бою, когда уточнение приказа или получение нового, при изменившихся обстоятельствах, ведёт к потере времени или выгодного положения.

Едва прозвучал приказ к штыковой атаке, командиры полков и батальонов сами определили, куда и как вести своих солдат в бой. Подполковник Никифоров незамедлительно снял свой резерв и бросил его на левый фланг, куда турки нацелили свой главный удар. Нисколько не боясь наступающего врага, ингерманландцы смело бросились в атаку на турок, стремясь побыстрей познакомить их со своим умением владения приёмами штыкового боя. Турки не ожидали такой прыти от сидевшего в окопах противника и вскоре дрогнули и остановились.

Знакомство с русским искусством штыкового боя не доставило им особой радости, и они стали отходить назад, несмотря на крики и удары палками офицеров. Этому очень способствовали два пулемётных расчета, которые по собственной инициативе покинули передние траншеи, заняли новую позицию на фланге главного удара и кинжальным огнем с фланга принялись уничтожать ряды наступающих турок. Командовал этими расчётами капитан Покровский, который упросил адмирала отправить его к Слащёву, поскольку просто так сидеть на линкоре было для него невыносимо.

С ревом над головой сражающихся пронеслись снаряды главного калибра флагмана и броненосцев. Они били куда-то далеко в тыл Ахмед-паше, по одним им известным целям. Как выяснилось позже, едва началась перестрелка, адмирал Колчак приказал поднять в воздух два гидроплана, и, облетая окрестности Стамбула, они нашли место расположения ставки командующего турецкого корпуса.

Сбросив вымпел, летчики продолжали кружиться над целью и покачиванием крыльев извещали корабли о результатах стрельбы. Стремясь поскорее отвести угрозу от десанта, Колчак решил не особо церемониться и приказал применить остаток химического запаса. Снаряды рвались несколько в стороне от главной цели, но утренний бриз удачно направлял ядовитые волны в нужном направлении.

Атакованные с фронта русскими штыками и мощным корабельным огнем с тыла турки сначала стали отходить под натиском противника, а затем и побежали.

– Желтую ракету! – приказал Слащёв, решивший полностью разгромить турок их стремительным преследованием, но не желая при этом попасть под собственный огонь. Десантники гнали врага до самой ставки турецкого генерала, уничтожая сопротивляющихся врагов и милуя бросивших оружие. Когда первые солдаты достигли расположения ставки Ахмед-паши, то обнаружили массу людей, вповалку лежавших на земле и корчившихся в мучениях.

– Газы, газы!!! Надеть противогазы! – прокричали командиры, определив причину смерти солдат противника, но некоторые из десантников не успели выполнить приказ и получили отравления.

При осмотре трупов было обнаружено тело самого Ахмед-паши, полностью разделившего участь офицеров своего штаба. Солдаты погрузили труп генерала на брошенную арбу и покатили его к Слащёву в качестве боевого трофея. Несколько тысяч турок сдалось на милость победителя, и вскоре их цепи, под конвоем русских солдат, потянулись к Галате, где был разбит временный лагерь десанта.

Вид разбитого войска, уныло бредущего на виду у затаившегося Стамбула, навевал дополнительное уныние и безысходность у жителей города, которые толпами стали стекаться к дворцу правителя, требуя своего спасения от грозных гяуров. Желая поторопить султана с принятием решения, адмирал приказал дать несколько залпов по окраинам города, якобы уничтожая отходившие силы Ахмед-паши, и при этом разрешил уничтожить несколько домов.

Обстрел вызвал новый взрыв паники, и ближе к 12 часам из султанского дворца на корабль были отправлены парламентеры, готовые обсудить условия сдачи города и капитуляции турецкой армии.

И тут выяснился очень важный момент, к которому адмирал был уже подготовлен. Турецкий султан Мехмед VI, будучи официально главой государства, являлся лишь номинальной фигурой и не обладал реальной властью в стране. Всем в государстве управлял Энвер-паша, находившийся в этот момент в Анатолии, и именно он должен был подписать акт капитуляции. Турки просили время для того, чтобы связаться с ним и согласовать вопрос о сдаче.

Однако Колчак не желал терять драгоценное время, в его руках был султан, и он был неумолим. Адмирал отказался ждать прибытия Энвер-паши и требовал от султана незамедлительного объявления капитуляции армии, страны и передачи под временный контроль России Стамбула, Босфора и Дарданелл, а также Восточной Фракии и порта Александреты на берегу Средиземного моря. За это султану и его подданным гарантировалась жизнь, целостность жилищ, свобода передвижений и вероисповедания. Все, кто продолжит сопротивление, должны быть объявлены султаном вне закона и будут иметь дело с русскими войсками.

Услышав столь жёсткие требования капитуляции, один из членов делегации воскликнул:

– Что же вы оставляете нам, господин адмирал?

На что Колчак ответил:

– Жизнь и Азию.

Дабы не вводить проигравших в искушение и лживые надежды, адмирал объявил парламентерам, что если к 15 часам он не получит ответа, то отдаст приказ об обстреле города с моря и введет в Стамбул русские войска.

Говоря о ложных надеждах, Колчак знал, что говорил. Исполняя заранее составленный план, он ещё ночью отправил линкор «Император Николай I» вместе с тяжелыми крейсерами «Адмирал Корнилов» и «Адмирал Нахимов» к перешейку полуострова Галлиполи, чтобы не допустить переброски оттуда частей пятой армии под командованием немецкого генерала фон Сандерса для спасения Стамбула. Отряд кораблей вместе с канонерками и эсминцами прибыл вовремя. Ближе к девяти часам турки попытались отвести войска с полуострова и попали под огонь кораблей. Вызванные немецкие подводные лодки были замечены с гидропланов, которые адмирал придал в помощь отряду именно с этой целью. Одна из них была потоплена огнем эсминцев, когда попыталась выйти на позицию атаки «Адмирала Корнилова», вторая выпустила торпеду в сторону линкора, но неудачно, и была протаранена канонеркой.

Зажатые на полуострове турецкие части через два часа вновь попытались прорваться, но были встречены шрапнелью и химическими снарядами, после чего отошли в глубь Галлиполи. Об огневом контакте с противником адмирал был извещен по радио ещё в начале переговоров и поэтому так торопил с объявлением капитуляции, поскольку не исключал возможности прорыва турецкой пехоты на помощь столице.

Время близилось к назначенному адмиралом часу, но ответа из дворца не было. Адмирал хмыкнул уголком рта и приказал начать разворачивать пушки линкора на жилые кварталы, а броненосцы «Иоанн Златоуст» и «Ростислав» направил к стенам дворца, приказав демонстрировать готовность открытия огня.

Башни главного калибра линкора и броненосцев медленно пришли в движение, хоботы огромных орудий лениво заворочались, выбирая цели для первого залпа, когда с берега отчаянно замахали белыми платками, давая понять морякам, что решение султана вот-вот будет объявлено. И, действительно, вскоре на борт флагмана поднялся парламентер, который объявил, что условия господина адмирала приняты и он приглашается во дворец для подписания актов о капитуляции.

Флотоводец решил лично возглавить делегацию, пригласив туда Слащёва как командира десанта и Покровского как представителя Ставки Верховного командующего. Покидая линкор, он приказал, в случае своего невозвращения через полтора часа, начать операцию по захвату города и уничтожению турецкого правительства и султана.

Далекий потомок крымских татар, а ныне адмирал русского флота Александр Васильевич Колчак величественно и властно поднимался по каменной лестнице султанского дворца Допкабахче. Раньше по ней с трепетом и опасением поднимались послы соседних государств, чтобы узнать волю султана, а теперь по ней идёт победитель, желающий объявить свою волю.

В зале приемов был наскоро приготовлен длинный стол с несколькими стульями по обе стороны. Россию кроме Колчака, Слащева и Покровского представляли два дипломата и переводчик, прибывшие вместе с капитаном на литерном поезде Ставки.

Турецкую сторону представлял только глава кабинета султана Али-паша, так как все остальные представители правительства Энвер-паши были за пределами Стамбула.

– Высокий султан Блистательной Порты готов временно передать управление Босфором, Дарданеллами и Восточной Румелии под контроль России, а также потребовать от своих вооруженных сил сложить оружие до заключения полного и вечного мира между Турецкой империей и странами Антанты, – произнес Али-паша, с почтением кивая в сторону сидящего во главе стола владыки.

– Высокий султан забыл прибавить к передаваемым под наш контроль землям Стамбул и Александрету, – мгновенно ответил Колчак, смотря в переносицу Али-паше, отчего создавалось впечатление, что он смотрит прямо в лицо, и заставляло собеседника смущаться и чувствовать себя неуверенным.

– Но Стамбул – столица Блистательной Порты… – начал турок, но Колчак прервал его властным голосом:

– Сейчас город полностью окружен войсками России, и я с большим трудом удерживаю моих солдат от их праведного желания взять Стамбул на штык, подобно тому, как это было пятьсот лет назад.

Судорога пробежала по лицу Али-паши, но он сдержался, хозяевами положения были русские. Колчак не подал виду, что заметил гримасу, и продолжал чеканить слова:

– Вопрос о Стамбуле вообще не должен обсуждаться, дорогой Али-паша. В течение дня город полностью переходит под наш контроль, хотите вы того или нет. Всё дело в том, будут ли при вводе в Стамбул наших солдат жертвы среди мирного населения или нет. Сейчас я ещё гарантирую жизнь и целостность жилищ, но если вы будете упрямиться, я ничего не смогу сделать. Война!

– А как на это посмотрят другие великие страны Антанты? – спросил турок, не желая сдаваться и стремясь найти спасение столицы в извечном трении по поводу Константинополя между Россией и остальными домами Европы.

– Страны Антанты положительно смотрят на этот вопрос, – тихим, но внятным голосом произнес один из дипломатов с простой русской фамилией Фонвизин, – и, согласно заверениям послов, их правительства не возражают против нашего занятия города, как и его присоединения к России в дальнейшем.

– Но это только ваши слова, – заикнулся было собеседник, но Слащёв прервал его, хищно блеснув своими слегка навыкате желтыми, как у тигра, глазами в лицо турку:

– Это слова победителей, которые заранее объявили вам свои условия сдачи и которые, согласно утверждению вашего парламентера, вы были готовы принять. Если это не так, то нам здесь нечего делать. Пусть для вашего полного уразумения заговорят наши пушки.

Тревожная тишина наполнила комнату приемов. Турки со страхом смотрели на двух людей, которые за один день сломили их оборону и разбили султанское войско. Все их слова, жесты и взгляды наглядно говорили туркам о готовности идти до конца, несмотря ни на что. Со слабой надеждой Али-паша посмотрел в сторону дипломатов, словно пытаясь найти поддержку у них, однако всё было тщетно.

Пауза достигла самой крайней точки молчания, и тогда сидевший рядом с адмиралом Слащёв уперся руками в стол, изображая готовность подняться из-за стола и уйти. Его движение очень напугало султана, и он, впервые за всё время встречи, подал свой тихий голос:

– Да свершится воля Аллаха!

Едва эти слова слетели с уст правителя, все облегченно вздохнули, жизнь вновь вернулась за стол переговоров. Желая подсластить горькую пилюлю капитуляции, Фонвизин произнес:

– Если мне не изменяет память, у высокого султана есть ещё одна древняя столица – Анкара, на земли которой Россия никогда не претендовала и готова оказать высокому султану любую помощь, если он пожелает переехать в неё.

В ответ султан только кивнул головой, он впервые в жизни принял столь важное самостоятельное решение.

– Мы забыли об Александрете, – вернул всё к реальности Колчак, не собираясь ни на йоту отступать от своих требований.

– Но господин адмирал забывает, что этот порт находится в Азии и в силу сложившихся обстоятельств высокий султан не может полностью гарантировать господину Колчаку, что его указ будет исполнен.

– Пусть высокий султан подпишет, а об исполнении мы уж сами позаботимся.

– Хорошо, Александрета перейдет под ваш контроль, – горестно произнес Али-паша: – Теперь всё?

– Я прошу извинения у высокого султана, но буквально полчаса назад по радио поступила личная просьба Верховного правителя России Корнилова. Он очень озабочен положением святых мест для христиан в Блистательной Порте и настоятельно просил его величество передать под наш контроль маленький городок Антиохию, что находится вблизи Александреты.

– И это всё?

– Всё, уважаемый Али-паша.

– И вы более ничего не требуете?

– На данный момент, до заключения мирного договора, нет.

– Тогда я задам вам вопрос. Что будет с турецким населением города и тех территорий, что отойдут под ваш контроль?

– Все наши гарантии прежние. Жизнь, имущество и свобода вероисповедания. Те из жителей Стамбула, кто пожелает стать российскими поданными, получат общие права, а те, кто не пожелает этого сделать, могут покинуть его со всем своим имуществом, – уверенно произнес второй дипломат Игнатьев. – Многие правоверные мусульмане живут на землях нашей страны и не знают притеснения ни в правах, ни в вере.

– Может ли надеяться высокий султан на полную неприкосновенность своего имущества, – поинтересовался второй помощник Али-паши.

– Да, так же, как и всякий житель Стамбула, не оказавший сопротивления нашим солдатам. Кто окажет сопротивление, будет уничтожен, согласно законам военного времени.

Турок хотел спросить о чём-то ещё, но Колчак властно произнес:

– Если вы согласны с нами, тогда давайте подписывать.

– Но мы ещё не успели подготовить необходимые документы, – робко пискнул помощник Али-паши, на что Колчак ответил, снисходительно поведя подбородком в сторону турок: – Зато они готовы у нас. Действуйте, господа, время дорого, не заставляйте ждать моих комендоров, у них приказ открыть огонь по Стамбулу, если я не вернусь через полтора часа.

Услышав подобное откровение, турки принялись вздыхать, охать, но при этом внимательно вчитываться в строки предложенного документа. Прошло ещё несколько томительных минут, и наконец обе стороны скрепили текст перемирия между двумя странами необходимыми подписями и печатями.

Так 29 марта 1918 года турки потеряли город, который их предки взяли ожесточенным штурмом 29 мая 1453 года.

Колчак покинул султанский дворец победителем, но перед возвращением на корабль адмирал пожелал отправиться в Святую Софию, чей купол еще продолжал украшать золотой полумесяц.

Адмирал медленно вошел под величественный купол этого чуда света и, встав в центре, с интересом стал осматривать легендарный храм. Созерцая украшения Софии, его взгляд скользнул по двум огромным медным щитам с цитатами из Корана, которые были подвешены под куполом храма, в знак напоминания о былой победе ислама.

По лицу адмирала скользнула тень неприязни, и, сняв фуражку, Колчак начал истово креститься, встав лицом на восток напротив того места, где раньше был алтарь патриарха и располагался иконостас. Примеру адмирала последовали все остальные члены его небольшой свиты, и Покровский поневоле сравнил Колчака с турецким султаном Мехмедом, который в день взятия города своими войсками совершил победный молебен именно в этом храме. Лицо Колчака было наполнено одухотворением и радостью от этой чести первым за пятьсот лет открыто справить свою духовную потребность.

– Колычев, – звенящим от волнения голосом обратился Колчак к начальнику своего конвоя, когда закончил креститься, – немедленно на корабль, привезти иконы вместе со священником и выставить здесь! Да, и приставить караул! Да самых лучших!

– Пророчество Тавра свершилось, – подумал капитан, покидая вслед за адмиралом стены храма.

Покровскому очень хотелось осмотреть руины знаменитого Буколеона, Большого императорского дворца, Ипподром и прочие легендарные места Константинополя, однако времени для этого совершенно не было.

Простившись с адмиралом, Слащёв сразу направился к себе в корпус: предстояло решить вопрос о принятии капитуляции столичного гарнизона, выводе турецких войск из города и о замене их русскими. Кроме этого, генералу не терпелось поскорее разобраться с галлиполийской группировкой во главе с немецким генералом Сандерсом. Пока они были надежно заперты на полуострове русскими кораблями, но как повернется дело дальше, было непонятно. Зная характер Сандерса и то, что Дарданеллы были очень важны русскому флоту, можно было предположить всевозможные осложнения.

Для ускорения вопроса с проливами к берегам Галлиполи был послан русский миноносец, на борту которого был специальный посланец с фирманом султана о капитуляции. Его появление вызвало бурную реакцию в стане турок, которым по решению адмирала был отпущен срок до 9 часов утра следующего дня.

Был уже глубокий вечер, когда через Босфор из Севастополя прибыл первый транспортный караван с «особым запасом». Не останавливаясь ни на минуту, в авральном режиме, прибывшие на судах саперы и артиллеристы энергично занимали форты Босфора, устанавливая там свои орудия и торпедные аппараты, делая всё возможное, чтобы они были неприступны для любого врага.

Мало кто сомкнул глаза в эту ночь. Малую часть солдат, вновь прибывших на кораблях, Слащёв перебросил за Стамбул, где фронтом на Адрианополь уже разворачивались его дивизии с целью отражения возможного наступления болгар, немцев или турок, не признавших султанскую капитуляцию. Однако большую часть присланных сил генерал приказал не выгружать с судов, а направить прямо к Галлиполи на случай принуждения силой к капитуляции осажденной группировки врага.

Сам адмирал инспектировал позиции на Босфоре, стараясь свести число слабых сторон их обороны к минимуму. Все ждали этой ночью возможного выступления столичного гарнизона, однако ничего подобного не произошло. Столица Блистательной Порты, как оказалось, меньше всего желала вести борьбу с победителями. Находясь в походном лагере, Покровский заметил необычную картину: возле полевых русских кухонь выстроилась большая толпа голодных людей, которые просили у солдат еду.

Оглядывая ряды голодных, капитан обратил внимание, как многие из страждущих русской пищи гневно отпихивали своих соседей, протягивали вперед руки с пустыми чашками и, тыча себя в исхудалую от длительного недоедания грудь, громко кричали: «Кристи, кристи (христиане)!» – получая в ответ черпаки солдатской каши. Подхватив еду, люди торопливо отбегали в сторону и жадно ели горячую пищу.

Утро 30 марта было хмурым, моросил мелкий туман, но вести, которые радио принесло адмиралу, были радужными. За успешное выполнение Босфорской операции и подписание султаном акта капитуляции вице-адмирал Колчак был произведён в полные адмиралы и награжден орденом Георгия 2-й степени.

Слащёв, ещё раньше получивший звание генерал-майора, награждался орденом Георгия 3-й степени и назначался комендантом Стамбула и всех территорий, отходивших под временную зону русской оккупации. В числе других был отмечен и Покровский, получивший от верховного Георгия 4-й степени и чин подполковника.

Вслед за радиограммами Колчаку пришло долгожданное сообщение о сдаче турецких дивизий, блокированных на Галлиполийском полуострове. Сандерс, как и предполагал Слащев, отказался признать фирман султана о сдаче, но разъяренные турки подняли генерала на штыки вместе с немецкими офицерами его штаба.

После этого, раньше указанного срока, к перешейку потянулись колонны турецких солдат, которые сдавали оружие и отводились в сторону под небольшим конвоем русских солдат. Как только началась сдача войск противника, Слащёв, не дожидаясь её полного завершения, стал энергично продвигаться в глубь полуострова, желая поскорее взять под контроль батареи на берегу пролива и попросив у Колчака помощи флота. Кроме победной реляции, генерал отмечал, что турки охотно сдаются, и предполагал о возможном установлении сухопутными силами полного контроля над проливами в течение суток

Едва адмирал получил это известие, к Дарданеллам были отправлены все тральщики для очистки пролива от вражеских мин и установки новых минных полей на случай возможной атаки пролива австрийским флотом. Конечно, минные поля Колчак приказал ставить не столько против австрийцев, сколько, в первую очередь, против англичан, у которых от одной мысли о русском контроле над проливами появлялась густая сыпь.

И вновь армия и флот весь день трудились в поте лица, позабыв об отдыхе и пище. Слащёв спешно занимал дарданелльские батареи, заменяя турецкие гарнизоны своими солдатами и ожидая прибытия саперов, ещё не закончивших укрепление Босфора. Когда русские заняли батареи, выяснился интересный факт, который объяснил, почему 29 марта турки атаковали позиции русских под Стамбулом без артиллерийской поддержки. Генерал с изумлением узнал, что весь боезапас дарданелльских батарей исчислялся несколькими десятками снарядов. Турки испытывали снарядный голод почище того, что был у русских в начале 1915 года. Кроме снарядов не хватало также других видов боеприпасов, обуви и продуктов питания. Всё это сильно подорвало моральный дух столичного гарнизона и солдат Галлиполи, которые охотно сдались в плен, имея официальный фирман султана.

В хлопотах прошел весь день и половина следующего, от постоянного недосыпания и волнений Колчак резко осунулся, но самой лучшей наградой для него явился удивленный вид англичан, которые прибыли к Дарданеллам поздним вечером 31 марта 1918 года и обнаружили там русских. Русский флаг развевался над теми самыми турецкими батареями, оставшимися неприступными для британцев три года назад, извещая о полной замене хозяев.

Русские линкоры мирно дымили, стоя на якоре в проливе под прикрытием эскадры эсминцев и тральщиков, а над английскими кораблями, подобно альбатросам реяли гидропланы, внимательно изучающие состав эскадры.

Гордым бриттам осталось только поздравить Колчака с блистательной победой, узнать, не нужна ли помощь, и быстренько вернуться на Мальту в распоряжение первого лорда Адмиралтейства.

В ту ночь адмирал впервые спал спокойно, только для того, чтобы утром получить новый приказ Корнилова о подготовке русской эскадры к выходу в Средиземное море для высадки десантников Свечина в Александрете – новой базе русского средиземноморского флота. Война продолжалась.

Оперативные документы того времени

Из депеши полковника Николаи

к своему резиденту «Максу»

от 12 апреля 1918 года

Ввиду столь важного положения «Штабиста» в окружении Корнилова считайте его более полную разработку своей главной задачей на данный момент. Решение диктатора использовать его как секретного курьера между Ставкой и командующими фронтами, несомненно, позволит нам быть в курсе главных замыслов противника. Деньги, необходимые для операции, Вы получите от Б.24, ему уже переданы инструкции относительно Вас. Выполняя задание, не следует торопиться, но необходимо помнить о всей его важности и ответственности. Нам, как никогда прежде, нужны сведения о планах русских.

Николаи

Из доклада военного представителя Германии при Генеральном штабе Энвер-паши,

генерал-майора Отто Кранца

начальнику оперативного отдела Имперского генерального штаба

фельдмаршалу Гинденбургу Рихарду Шеру

от 14 апреля 1918 года.

Секретно

Обращаю Ваше внимание, что с занятием русскими Стамбула и проливов они не выполнили своей главной стратегической задачи по выведению Турции из войны. Находившиеся в Анкаре на момент подписания султаном акта о капитуляции лидеры младотурок Энвер-паша и Кемаль-паша отказались подчиниться фирману султана. Вечером 1 апреля они издали Манифест о провозглашении Турции республикой и полном упразднении монархии в стране. Одновременно с этим оба лидера призвали армию продолжить борьбу за целостность Турции против любой страны Антанты.

Согласно ранее полученным из Берлина инструкциям, находящиеся при штабе Энвер-паши немецкие офицеры горячо поддержали это решение маршала и обещали всестороннюю поддержку его действий со стороны рейха. В ответ паша заявил о продолжении своей борьбы с русскими на Кавказе и англичанами в Месопотамии и Палестине до победного конца. Это решение как нельзя лучше совпадает с нашими представлениями о ситуации в этой части Азии.

Однако хочу сразу предостеречь Вас от любых иллюзий в отношении сил Энвер-паши. Без постоянной помощи извне боеприпасами и оружием турецкая армия может продержаться в лучшем случае до конца года, после чего прекратит свое существование. Единственную помощь, которую мы можем оказать им, – это посылка транспортов с оружием через адриатические порты Австро-Венгрии в Измир или Анталью. Никакой другой помощи туркам оказать не представляется возможным.

Болгары крайне ненадежны, как союзники, так и солдаты. После самовольного занятия Адрианополя, что вызвало сильнейший протест Энвер-паши, они не желают продвигаться на Стамбул, выискивая различные предлоги. Австро-Венгрия также не может выставить дополнительные силы против русских из-за обострения положения на Итальянском фронте.

Исходя из всего вышесказанного, считаю, что у рейха есть в запасе всего три-четыре месяца, в течение которых турки смогут активно сковывать своими действиями армии русских и англичан.

Генерал-майор Кранц

Секретная шифрованная депеша

британскому атташе в России

полковнику Конквесту из Лондона

от 4 апреля 1918 года.

Секретно.

Лично

Успешные действия русских войск по занятию проливов и Константинополя наводят на мысль об успешном исполнении заранее подготовленной операции, которая нанесла ощутимый удар по интересам британской короны в этом наиважнейшем регионе мира. Данное предположение ставит под большое сомнение Ваше прежнее сообщение о слабости войск генерала Корнилова и его неспособности к активным действиям. Требую незамедлительного ответа в самое короткое время на этот нелицеприятный для Вас вопрос.

Первый лорд Адмиралтейства сэр Уинстон Черчилль

Секретная депеша Черчиллю

от Конквеста

15 апреля 1918 года.

Секретно.

Лично

Дорогой сэр! Ваше блестящее предположение, что Босфорская операция русских была заранее ими запланирована, полностью подтвердилось. Она действительно была подготовлена русским Генеральным штабом, но только в 1892 году, когда отношения России и Британии доходили до критической отметки. Операция готовилась под личным контролем Макарова и Сухомлинова, однако император Николай II в последний момент отказался от её проведения.

Её нынешнее исполнение, согласно информации от различных источников, полностью заслуживающих доверия, лежит полностью на адмирале Колчаке, также долгое время пробивавшем в верхах идею захвата черноморских проливов с помощью морского десанта. Всеми нашими источниками подтверждается, что адмирал, характеризуемый как человек крайне честолюбивый и тщеславный, склонен к опасным авантюрам, что полностью проявилось в операции с проливами.

21 марта, прибыв из Севастополя в Ставку Верховного командования, Колчак сумел убедить Корнилова передать ему войска, приготовленные для наступления в Румынии в качестве десанта, обещая непременный успех в штурме проливов. Диктатор согласился на это, усилив Колчака генералом Слащёвым, который блестяще проявил себя при отражении немецкого десанта на Эзель. Этот тандем двух авантюристов удачно использовал выпавший им шанс продвинуться дальше по карьерной лестнице.

Полковник Конквест

Секретная депеша полковнику Конквесту

от Черчилля

15 апреля 1918 года.

Секретно.

Лично

Дорогой сэр! Черт Вас побрал и Ваши источники, вместе взятые! Британской короне не легче от ваших рассуждений и объяснений. Мы лишились крайне важного рычага давления на Россию, благодаря плохой информированности о планах русских из Ваших источников. Впредь постарайтесь быть более внимательным к новым фигурам в окружении генерала Корнилова, к которым благоволит диктатор и у которых намечаются перспективы карьерного роста. Это поможет Вам лучше ориентироваться в русской каше. Помните историю Наполеона и его молодых генералов, вышедших из низов и ради получения маршальских жезлов творивших чудеса во славу своего хозяина. Надо лучше знать историю, которая, как ни странно, имеет свойства повторяться.

Сэр Уинстон Черчилль

Послание Верховному правителю России

от первого лорда Адмиралтейства

от 4 апреля 1918 года

Многоуважаемый сэр! От лица дружеского вам британского народа и его монарха короля Георга спешу поздравить Вас с успешной победой русского оружия над турецким султаном. Подобная смелая и блистательная операция, проведенная Вашим флотом, может на равных сравниться с великими победными баталиями нашего национального героя адмирала Нельсона. Уверен, что многострадальный британский народ и его король в полной мере оценят этот великий подвиг России во славу союзничества.

Очень надеемся, что Вы не остановитесь на достигнутом и продолжите борьбу вместе с нами против нашего общего врага – германского кайзера Вильгельма. Изнемогающая под германским сапогом Европа ждет от России помощи в виде ранее обещанных Вами новых наступлений на благо нашей общей великой победы.

Сэр Уинстон Черчилль

Срочная депеша полковнику Николаи

от «Макса»

от 17 апреля 1918 года.

Секретно.

Лично

Продолжаю закрепление связи со «Штабистом», он всё так же нуждается в деньгах, но с большой неохотой предоставляет интересующую нас информацию. Согласно последним данным, можно с уверенностью говорить, что русские войска в течение месяца не собираются проводить наступление на Восточном фронте. Всё основное внимание Корнилова сейчас сосредоточено на Кавказе для достижения полного разгрома турков. За последние дни Ставкой затребованы крупномасштабные карты черноморского побережья Турции.

Макс

Глава IV

Орлы Кавказа и скорпионы пустыни

Высоко в небе парят гордые горные орлы Кавказа, с высоты своего полета обозревая земли, раскинувшиеся под их крыльями. Неторопливо и по-хозяйски окидывают они своим всевидящим орлиным оком горы и долины, пастбища и реки широкого Армянского нагорья, раскинувшегося вокруг озера Ван. Неспокойно нынче в этих местах, ранее мирные люди вот уже который год стреляют и убивают друг друга, изгоняя тишину и покой из этих мест. Русские и турки отчаянно сражаются за право обладать этими горами, упорно цепляясь за каждую гору и долину. Вот и сейчас люди азартно перестреливаются между собой, донося эти мерзкие звуки до самых небес.

Величественные взмахи могучих крыльев, и птицы заскользили вдоль гор на юг, не спуская глаз с Тигра, чьи легендарные воды берут начало в этих горах. Плавное парение, и вот под орлами уже не горные цепи Восточного Тавра, а широкое плоскогорье с обильными пастбищами и многочисленными жилищами людей. Неторопливо летят владыки вершин, наблюдая сверху, как постепенно эти земли превращаются в зелёную равнину, а затем в жаркую пустыню, на которой идёт жизнь, только благодаря водам седого Тигра. Впереди уже виден шумный Багдад и развалины древнего Вавилона, но и здесь нет покоя горным птицам.

Так же, как и на севере, здесь идет громкая стрельба и сразу с разных сторон. С востока турков теснят русские полки, а с юга им помогают англичане, или же наоборот. Звуки перестрелок очень досаждают слуху гордых птиц, и поэтому они летят прочь отсюда.

Вновь взмахнув крылами, они развернулись на запад. Теперь под ними знойные пески безводной пустыни, в которой свирепствует горячий самум, чьё могучее дыхание поднимает изнуряющий зной раскаленных песков до самых небес. Под этими смертоносными ветрами никто не может находиться долго, но зоркое орлиное око с удивлением различает людей. Они снова и снова воюют, даже в этих гибельных песках, старательно уничтожая друг друга на крохотном пятачке земли между берегом моря и тонкой струйкой реки с причудливым названием Иордан.

Нет и здесь покоя горным красавцам, и посему, раскинув мощные крылья, летят они на свой родной Кавказ к увенчанному снежной шапкой древнему Эльбрусу. Там сейчас тишина и покой, там можно отдохнуть от полета и покормить потомство.

Так же внимательно, орлиным взором, рассматривал большую топографическую карту этих мест и генерал от инфантерии Николай Николаевич Юденич. Толстый и лысоватый человек, он совершенно не походил на лихого храбреца-рубаку Дениса Давыдова или стратега Наполеона, как обычно представляют обыватели полководцев.

Обладая совершенно невоенной внешностью, Юденич тем не менее был грамотным и удачливым военачальником. Погоны полного генерала на его плечах и три ордена Святого Георгия на груди наглядно подтверждали это. Основную свою карьеру генерал сделал именно на этой войне, покорив всех своим умением одерживать победы над врагом, имея под рукой гораздо меньше солдат, чем у его противника.

За три года войны турки успели познакомиться с талантом Юденича и его обратное возвращение на пост командующего Кавказским фронтом восприняли для себя как тяжелый удар.

Расположившись в своем маленьком, но очень уютном кабинете, Николай Николаевич уже в который раз решал в уме сложную задачу своей военной стратегии, постоянно помня свою недавнюю встречу с генералом Корниловым. Тогда Верховный прибыл на своем литерном поезде в Ростов, куда с Кавказа был заранее приглашен Юденич.

В вагоне главковерха его встретили всего два человека: сам Корнилов и его верный начштаба Духонин. Лица обоих генералов сияли радостью и азартом, которые с лихвой компенсировали все неудобства и тяготы столь длинного пути, проделанного ради встречи с Юденичем.

– Слащёв сообщает об удачном отражении всех атак Энвер-паши на наши азиатские позиции на Босфоре, – радостно сообщил Духонин, – много трофеев и пленных, которые охотно сдаются нам, узнав, что в наших лагерях хорошо кормят. Теперь, я думаю, очередь за болгарами, а там, глядишь, и немцы пожалуют.

– Николай Николаевич, конечно, иронизирует, но Яков Александрович твердо держит в своих руках оба пролива и обещает удержать их хотя бы в течение полугода.

Корнилов энергично пожал руку Юденичу, и тот только удивился, сколько энергии и твердости было в этом маленьком человеке, на плечи которого упала тяжелая ноша по спасению Отечества.

– Теперь, когда связь Турции с её европейскими союзниками полностью разорвана, дела на Кавказе должны пойти легче, и теперь главное слово за вами, Николай Николаевич.

– Я рад, ваше превосходительство, что в череде государственных дел вы не позабыли и наш глухой край, специально прибыв сюда, тогда как на главных фронтах страны напряженное положение.

– Ваш фронт, дорогой мой, и есть один из главных в нашей летней кампании. Хватит вам быть бедным племянником у богатых родственников. Мы хотим услышать ваше мнение относительно состояния дел на Кавказе и ваше мнение относительно дальнейших действий на этом фронте.

Юденич был готов к подобному вопросу и, взяв карандаш, уверенно подошел к большому столу, где лежала карта Кавказского фронта.

– Весь прошлый год турки не проявляли особенной активности против наших войск, как в Армении, так и в Персии, – произнес генерал, плавно очерчивая карандашом вытянутую конфигурацию фронтовых линий, нанесенных на карту. – Основным их противником были англичане, которые изрядно продвинулись в Палестине и Месопотамии, взяв два главных города этих мест – Иерусалим и Багдад. Их падение сильно сбило спесь с турецкого генералитета, не говоря уже о простых солдатах. Как говорят мои пластуны-разведчики, «не тот стал турок».

– Не тот? – озорно спросил Корнилов.

– Не тот, ваше превосходительство, – подтвердил Юденич, – устали они воевать от одного поражения к другому. А теперь, когда султан подписал официальную капитуляцию, их вера в победу и желание драться, я думаю, ещё уменьшится. Однако полностью турецкую армию списывать со счетов никак нельзя. Авторитет Энвер-паши среди офицеров и солдат остается очень большим, и то, что азиатские армии пошли за ним, говорит о многом. Теперь они будут драться за свою землю и народ, а это в бою громадный стимул.

– Значит, нам не стоит почивать на лаврах Слащёва и Колчака, а готовиться к серьезной драке, если хотим окончательно вывести Турцию из войны.

– Так точно, Лавр Георгиевич, конечно, теперь, когда нет немецкой помощи, положение турок выглядит плачевным, но загнанный в угол человек может очень дорого продать свою жизнь.

– Тут речь не столько о своей жизни, сколько о жизнях наших солдат, – с нажимом произнес Корнилов, – однако продолжайте.

– Собственно говоря, я уже закончил, ваше превосходительство. Тех дивизий, что вы прислали нам этой зимой, вполне хватает, чтобы не допустить прорыва турками нашей обороны на любом участке фронта.

– Ну, а наступать? – с хитрецой спросил главковерх, усмехаясь в бородку. – Наступать не хотите?

– Наступа-ать, – протянул Юденич, – можно и наступать, если очень нужно.

– Нужно, ой как нужно, Николай Николаевич, – вступил в разговор Духонин, – нам как можно скорее нужно окончательно выбить Турцию из войны. Выйдет она, за ней непременно падет Болгария, а там недалек черед Австро-Венгрии и самой Германии! Очень важно начать. Как вам видится план летней кампании, где лучше наступать?

Юденич одернул свой мундир и, не задумываясь ни на секунду, ответил:

– Конечно, чтобы полностью развалить турецкий фронт, нужно несколько комбинированных ударов, после которых у Энвер-паши уже не будет возможности продолжать сопротивление. На англичан, после их форс-мажора с Баратовым во время его неудачного наступления на Багдад, у меня никакой надежды нет. Значит, вся тяжесть снова ляжет на наши плечи. И наступать я бы начал сейчас, когда турки ещё не совсем окончательно оправились от падения столицы и пребывают в душевном смятении и страхе. Нельзя давать Энвер-паше время на раскачку.

– Полностью с вами согласен, Николай Николаевич. Где вы собираетесь нанести главный удар по противнику?

– Несомненно, в направлении Сиваса, Лавр Георгиевич. Взяв его, мы открываем себе путь в Анатолию, в самое сердце Малой Азии, чем создадим реальную угрозу для Анкары, где засели Энвер-паша и Кемаль-паша. Так что Сивас – ключ к успеху нашего дела.

– Много ли времени потребуется вам на разработку плана операции? – поинтересовался Корнилов.

– План наступления на Сивас, Лавр Георгиевич, у нас уже был свёрстан год назад, нужно только уточнить с помощью разведчиков некоторые детали, и можно в бой.

– Прекрасно, прекрасно, узнаю вашу хватку. Но вы говорили о нескольких ударах, какие другие направления вы считаете перспективными в плане наступления?

– Очень многообещающим направлением для нашего наступления является направление Эдессы, через земли курдов. Мы ещё в шестнадцатом году просчитывали этот вариант, проводя усиленную работу с курдскими племенными вождями, готовя их восстание в турецком тылу. Заделы были большие, но… революция, – горестно воздохнул Юденич.

Слушая его, Духонин внимательно оглядел разложенную на столе карту и произнес:

– Ваше превосходительство хочет воплотить в жизнь план лорда Чемберса, протестовавшего против высадки десанта на Дарданеллах и желавшего нанести удар по Турции с юга. Это бы полностью отрезало Порту от её южных владений и в условиях войны обрекало бы на скорый развал экономики страны.

– Так точно, и надо признать, что тот план был более жизнеспособным, чем дарданелльский.

– Браво, генерал, вы не только умеете одерживать победы, но и интересуетесь стратегическими планами союзников, – похвалил Юденича Корнилов, – скажу больше, мы очень заинтересованы в этом направлении, поскольку намереваемся создать в районе Александреты главную базу своего Средиземноморского флота в противовес английской Мальте. Вскоре туда будет послана эскадра Колчака и высажен морской десант под командованием генерала Свечина с целью захвата и удержания этого стратегически важного порта.

– Подняв восстание курдов и ассирийцев в тылу у турков, мы облегчили бы свое продвижение на Эдессу, а затем к Александрете. Как вы смотрите на такой план?

– А мой левый фланг?

– Его прикроет Баратов своим наступлением на Мосул, а как только мы проявим активность на этом направлении, ему навстречу ударят британцы. Их этот район очень беспокоит залежами нефти, и это заставит господ союзников шевелиться.

– Значит, вновь мы оттянем на себя главные силы противника, а они подобно шакалам будут подбирать остатки в надежде подхватить самое лучшее. Ничуть не удивлюсь, если после нашей высадки в Александрете англичане не начнут наступать в Палестине, стараясь как можно больше захватить турецких провинций.

– Увы, Николай Николаевич, но такова сущность британцев не только в этой войне, – поддержал его Духонин.

Юденич вновь стал рассматривать карту, что-то прикидывая в уме и просчитывая варианты развития наступления.

– Что вас беспокоит? – поинтересовался Духонин. – Ваш правый фланг?

– Совершенно верно. Энвер-паша не даст просто так пройти к Средиземному морю. В его распоряжении две армии на Кавказе, армия в Месопотамии и Палестине, а также ещё одна в Киликии. Для удачного начала нужен отвлекающий маневр, который оттянул бы от Сиваса часть сил Вазир-паши.

– Ваше предложение? – спросил Корнилов, внимательно слушая аргументы генерала.

– Самым разумным в этом случае мне видится наступление на Самсун. Это важный порт на Черном море, связанный с центром страны железной дорогой, и это очень удобный плацдарм для наступления с севера на Анкару. Данное направление сильно потревожит пашу, и он должен будет обязательно отреагировать на наши действия.

– Направление на Самсун – это снова узкая полоса земли, зажатая морем и Понтийскими горами. Снова затяжные штурмы высот и долин, для прикрытия идущих по побережью. Боюсь, всё это выльется в изнурительную бойню, которая полностью истощит все ваши ресурсы, с таким трудом накопленные этой зимой, – выразил сомнение Корнилов.

– А, по-моему, блестящий ход, Лавр Георгиевич, – подал свой голос в поддержку Юденича Духонин, – Николай Николаевич великолепно вычислил слабое место турок и этим непременно надо воспользоваться.

– Но каким образом, погубить тысячи солдат на горных кручах?

– Нет, всё гораздо проще. Необходима высадка морского десанта при поддержке кораблей флота. Самсун не имеет сильных укреплений, и он не сможет оказать серьёзного сопротивления нашим броненосцам. Заняв его десантом, мы, только одним своим присутствием в Анатолии, без дальнейшего наступления в глубь территории страны, оттянем у противника значительную часть сил для устранения угрозы Анкаре.

– Да, такой подарок Энвер-паше будет очень кстати, – усмехнулся Верховный, моментально оценив довод Духонина, – я думаю, над этим стоит подумать в самое ближайшее время.

– И не только подумать, но и самим разработать этот десант, позволив Николай Николаевичу полностью заняться Сивасом и южным направлением. Этим мы не только развяжем ему руки, но и введем в заблуждение противника относительно своих истинных планов.

Корнилов ещё раз оглядел карту Кавказского фронта и удовлетворенно крякнул. Доводы генералов показались ему достаточно вескими и аргументированными.

– Так что мы сможем дать Кавказу из наших резервов?

– Если принимать за основу те сроки наступления, которыми оперирует Николай Николаевич, то ничего сверх того, что он уже имеет. Мы просто не успеем перебросить за столь короткий срок на Кавказ ни одной новой дивизии.

– Ничего, Лавр Георгиевич, мне не впервой воевать в таких условиях, главное в армии есть полный запас боеприпасов и продовольствия, а это для меня главный залог успешного наступления.

После этой фразы Корнилов быстро подошёл к Юденичу и энергично пожал ему руку:

– Вот за эти слова я вам премного благодарен, Николай Николаевич! Спасибо от всех нас за готовность совершить новый подвиг. Россия и так в неоплатном долгу перед вами за все ваши деяния на Кавказе, а если турки будут полностью разбиты, ваше имя будет навсегда вписано золотыми буквами в историю русской армии.

От похвалы главковерха Юденич зарделся, как юноша, но быстро взял себя в руки и вернулся к реальности. Обсуждая с Верховным планы наступления и не прося новых сил, генерал немного лукавил. С того самого дня, как он вновь занял место командующего Кавказским фронтом, ради удержания умов своих солдат от пацифистского разложения, Юденич постоянно готовил свои части к скорому наступлению, дата которого каждый раз переносилась вперед на небольшой срок, и вносились изменения в направлении главного удара.

Кроме этого, генерал давно возобновил тайные переговоры с курдами и ассирийцами, которые были очень напуганы разгулом геноцида армянского народа, видя себя очередными жертвами озверелых и голодных солдат. Это сделало племенных вождей более податливыми на переговорах с русскими эмиссарами, твёрдо гарантировавшими неприкосновенность земель своих будущих союзников.

Таким образом, на данный момент Юденич имел хорошую фору, которую сам же и создал своим упорным трудом и настойчивостью. Полководец ещё раз окинул взглядом карту будущего театра военных действий. Все его прежние планы были связаны с наступлением на Сивас, а южному направлению в замыслах Юденича отводилась чисто отвлекающая роль. Теперь же, по приказу Ставки, всё кардинально менялось, и генерал мучительно решал, как лучше совместить друг с другом возникшие сложности. Николай Николаевич прекрасно понимал, как трудно будет осуществить столь широкомасштабное наступление с ограниченным количеством сил, но веру в успех укрепляли прежние блестящие победы, а также низкий моральный дух войск противника. После падения Стамбула турки были уже не те, какими выглядели в начале войны: массовое дезертирство и плохое снабжение продовольствием сильно проредили их ряды. Кроме этого, немцы полностью прекратили помогать своим союзникам советниками, поскольку бросили все свои силы на Западный фронт.

Закончив размышления, Юденич вызвал в кабинет адъютанта и приказал пригласить к себе в штаб на завтра генералов Пржевальского, Абациева и де Витта, а также начальника воздушной разведки капитана Неустроева.

Командующий третьей турецкой армии Вазир-паша внимательно следил за всем, что происходило по ту сторону фронта. Потерпев два сокрушительных поражения от Юденича в 1916 году, он страстно желал заполучить реванш в этом году, но мощное наступление англичан в Месопотамии и Палестине полностью похоронило мечты генерала. Спасая положение на юге империи, Энвер-паша бросил против британцев все боеспособные части Кавказского фронта, оставив Вазир-паше только необходимый минимум для сдерживания русских. Слава Аллаху, что тогда у русских случилась революция и им было не до войны, поэтому гяуры смирно сидели на своих позициях.

Весть о возвращении Юденича была самой чёрной из всех других вестей, что пришли в ставку генерала после августа 1917 года. Его старый заклятый враг вернулся на Кавказ и немедленно принялся готовить новое наступление в глубь территорий Турции. Эти сведения упрямо доносили многочисленные турецкие агенты и разведчики, побывавшие по ту сторону от линии фронта. Вазир-паша был уверен, что главным направлением этого наступления будет Сивас, после взятия которого враг мог с успехом повернуть как на север к Самсуну и Синопу, так и на юг к Кейсерии и Малатье, создавая реальную угрозу для окружения всех турецких сил в Месопотамии, Аравии и Палестине.

Противник систематически усиливал свои основные ударные части на этом направлении: это были 2-й Туркестанский и 1-й Кавказский корпуса, сыгравшие главную роль при взятии крепостей Эрзерума и Трапезунда. Стремясь не допустить нового прорыва русских, Вазир-паша стянул к Сивасу большие силы, общей численностью до 250 батальонов. Срочно укреплялись горные позиции турецких войск, возводились новые батареи и укрепления на путях возможного русского наступления, делалось всё возможное, чтобы заставить противника истощить свои силы, завязнув в многоэшелонированной обороне и заплатив огромную цену за каждый метр своего продвижения вперед. Когда бы русские части в изнеможении остановились, то тогда бы они получили сокрушительный двойной удар. Вначале на их фланг обрушился бы Иззет-паша всей своей мощью недавно пополненной свежими силами второй армии, а затем и сам Вазир-паша завершил бы полный разгром Юденича с выходом в тыл русских войск и последующим возвращением утраченных твердынь Эрзерума.

Поэтому, когда в середине апреля турецкий главнокомандующий сообщил Вазир-паше о срочной секретной депеше, полученной им накануне из Берлина, в которой указывалось совершенно иное место наступления Юденича, то генерал отказался этому верить. Ссылаясь на своего агента в штабе Духонина, немцы утверждали, что в самое ближайшее время русские атакуют Самсун.

– Это наглая шпионская провокация русской разведки, Энвер-эфенди, с явной целью ослабить наши позиции перед Сивасом, на который будет направлен главный удар Юденича, – горячо убеждал Вазир-паша своего начальника. – Юденич не перебросил не только ни одну дивизию или бригаду на побережье моря, но даже ни одного полка или батальона. Из всех прибывших морем подкреплений за последние шесть месяцев русский корпус ничего не получил, всё ушло к Пржевальскому и де Витту.

– Действительно, этот так, – согласился с подчиненным Энвер-паша, – я уже ознакомился с данными нашей разведки относительно скопления сил врага, и они говорят то же самое. Однако немцы почти никогда не ошибались в своих прогнозах, и Юденич всегда одерживал свои прежние победы равными силами. Может быть, это тот случай, когда следует поступить вопреки здравому смыслу?

Краска гнева залила лицо Вазир-паши, все его планы летели к черту из-за одной немецкой депеши, которую сюда прислали деятели, сидящие в своих тёплых кабинетах и утверждающие, что лучше знают, где русские нанесут свой главный удар.

– Извините меня, эфенди, но в таком случае может быть лучше назначить на моё место господина… – генерал мельком заглянул в бумагу, – господина Николаи и вручить ему судьбу всей нашей страны?

– Не кипятись, Вазир, я не меньше твоего озабочен судьбой своей родины и поэтому хочу свести к минимуму все угрозы для неё, – одернул генерала Энвер-паша, – а если Юденич всё же начнет наступление на Самсун, что тогда?

– Тогда он получит самый мощный удар себе в спину. Нет, он не сумасшедший, чтобы так глупо подставляться мне. Я по-прежнему считаю всё это умело организованной русской провокацией, ради ослабления сивасского направления.

Энвер-паша тяжело вздохнул, и его собеседник гадливо усмехнулся в душе, пусть паша сам делает выбор в этой запутанной ситуации.

– Ты прав, – после недолгого раздумья признал паша, – но всё же я усилю Самсун за счёт четвертой армии Джемаль-паши и второй Иззет-паши. И не спорь, я читал твои докладные по поводу Юденича, полностью с ними согласен, но подстраховать Самсун всё же нужно.

Так закончился этот разговор Вазир-паши с маршалом, оставив в душе полководца неприятный осадок горечи и непонимания. Жалея себя, паша разом забыл свои прежние поражения и позорные отступления под натиском злобных гяуров.

Русское наступление, которое столь сильно тревожило турок, началось 24 апреля 1918 года совершенно не в том месте, где ожидал его Вазир-паша. Как и предсказывали немцы, оно началось с атаки на крупный черноморский порт Самсун, но не с суши, а с моря. Воспользовавшись полным разгромом турецкого флота на Босфоре, русские поспешили развить свой успех на море и без всякой раскачки в полной мере задействовали Черноморский флот для наступления Юденича.

По приказу Ставки, используя пассивность врага в проливах, с Босфора в Севастополь были экстренно переброшены два линейных крейсера, вместе со старыми броненосцами. На подступах к своей главной базе эскадра, ведомая контр-адмиралом Беренсом, встретила транспортные судна, идущие под прикрытием миноносцев к турецкому берегу.

Вновь была соблюдена полная секретность, и о конечной точке назначения капитаны узнали только в море. Все были убеждены, что везут новое подкрепление под Стамбул, и, только вскрыв запечатанные пакеты в точке рандеву с крейсерами, капитаны узнали, что должны следовать в совершенно противоположном направлении.

Беренс не атаковал Самсун с первыми лучами солнца, как это было при штурме Босфора, а предоставил возможность своим комендорам вести огонь по ясно просматриваемому берегу.

Будучи торговым портом, Самсун имел слабую береговую оборону, представленную шестью морскими батареями шестидюймовых пушек. С таким калибром турки были лишены возможности оказать достойное сопротивление русскому флоту с его дальнобойными корабельными орудиями. Первыми приблизились к берегу тральщики и миноносцы прикрытия и, имитируя высадку, вызвали на себя огонь турецких батарей. После чего обстрел батарей начали два линейных крейсера «Адмирал Корнилов» и «Адмирал Нахимов», обрушив на защитников Самсуна свой смертоносный груз в виде снарядов с газовой начинкой.

Несмотря на горький урок Босфорской операции, у защитников Самсуна не было противогазов, и поэтому появление этого коварного оружия вызвало панику среди солдат и артиллеристов. С громкими криками ужаса они поспешили очистить свои позиции и убраться в горы, где страшное оружие коварных гяуров не достало бы их. Внося свою лепту в сражение, к крейсерам поспешили присоединиться и старые броненосцы, чьи могучие двенадцатидюймовки ещё более усилили панику в рядах турок и придали дополнительное ускорение бегущей массе людей.

Столь мощная поддержка со стороны флота позволила двум пехотным дивизиям спокойно высадиться в порту Самсуна и взять покинутый город под полный контроль. Командиры десантных дивизий генералы Головин и Фрязин в точности выполнили предписание Ставки и поэтому не стали преследовать бегущего врага, а спешно начали возводить позиции для отражения возможных турецких контратак с таким расчетом, что их действия будут поддержаны огнём корабельной артиллерии.

Прибывшие вместе с флотилией гидросамолеты барражировали в воздухе в течение всего светового дня, и к вечеру адмирал Беренс уже точно знал, как далеко от моря отошел враг, а также его примерный численный состав.

После интенсивного обмена шифровками со Ставкой контр-адмирал поздно ночью отправил свои броненосцы к русским позициям западнее Трапезунда возле города Тиреболу, на штурм которого утром 25 апреля с позиций на реке Харши-дарси должны были наступать части 5-го Кавказского корпуса.

Известие о взятии Самсуна морским десантом произвело в штабе Энвера-паши эффект разорвавшейся бомбы. Турки оказались просто не готовы к подобным событиям, свято веря, что русские, как и прежде, будут прорываться вперед только по побережью. Неожиданность вторжения ещё усиливали панические слухи, описывающие применение грязными кафирами химического оружия. При этом сила страшных бомб и количество потерь от них увеличивалось в геометрической прогрессии с момента приближения от Самсуна к Анкаре.

Всё это вылилось в нелицеприятную беседу маршала с Вазир-пашой, от которого требовалось незамедлительное оказание помощи разбитым защитникам побережья для предотвращения соединения десанта с частями 5-го Кавказского корпуса русских.

– Что у вас там происходит на данный момент? – гневно вопрошал Энвер-паша в мембрану телефонной трубки. – Как далеко продвинулись русские после занятия Самсуна?

Вазир-паша продавил в горле тяжелый ком и звенящим голосом доложил:

– Сегодня утром при поддержке кораблей русские атаковали Тиреболу, – он замолчал, и немедленно трубка ожила громким криком:

– Что дальше?

– Гяуры вновь применили химическое оружие, они забросали своими снарядами весь город и все наши позиции, люди гибли сотнями!!

– Дальше!! – требовал маршал, и генерал поспешил закончить доклад:

– Мы оставили город и отошли к перевалам, которые находятся вне зоны досягаемости огня русских кораблей. Дальше русские не пройдут!

– Я рад это слышать, – с сарказмом отозвалась трубка, – но меня больше интересует вопрос, когда ты скинешь их десант в море. Какие силы брошены тобой против них?

Прошло несколько томительных секунд, пока Вазир-паша не выдавил из себя:

– Я отправил к Самсуну бригаду пехоты и курдскую кавалерию.

– И всё?

– Но, эфенди, русские уже ведут бои на моем левом фланге в районе Гюмашана и не позволяют мне снять оттуда ни одного солдата. Если я сниму войска с центра, Юденич обязательно ударит по Сивасу, и тогда весь наш фронт рухнет.

– Идиот! Пока ты будешь ждать, когда русский сунется в твои ловушки по центру, он обойдет тебя со стороны моря и выйдет в тыл. Об этом ты думаешь?

– Да, эфенди, думаю каждую минуту и полностью уверен, что русские не смогут пройти горные перевалы на Орду без больших потерь. Мои войска не пропустят их.

– А ты не думал, умник, что они не будут штурмовать перевалы, а преспокойно высадят ещё один десант в районе Орду и пойдут на соединение или с основными частями корпуса, или с десантом? Что ты будешь делать тогда со своими батальонами в центре?

В переговорах наступила зловещая тишина, такого коварного хода со стороны противника Вазир-паша явно не предполагал. Страх и тревога на некоторое время охватили его. После второго десанта на побережье и при полном господстве на море уже никто не мог поручиться, что русские не повторят подобный удачный приём.

– Молчишь? – проскрипела трубка голосом маршала. – Вот то-то и оно. Поэтому приказываю начать немедленную переброску четырех дивизий к побережью на случай нового десанта. Войска Джемаль-паши уже начали движение на север, но прибудут нескоро.

– Пусть атакует Иззет-паша, это сорвет планы русских и оттянет на юг часть их сил, – попросил генерал, но получил отказ.

– Согласно депеше из Берлина, свой главный удар русские будут наносить на севере, будем исходить из этой реалии. Наступление второй армии без твоей поддержки – пустая трата людей и снарядов. Иззет-паша потревожит русских атаками, чтобы связать им руки, но наступать не будет.

– Тогда пусть перебросит свой резерв от Диарбекира к Сивасу вместо моих сил. Я по-прежнему считаю, что Юденич ударит по Сивасу через перевалы.

Маршал некоторое время думал. В трубке было слышно, как он покряхтывает, причмокивает губами, и Вазир-паша явственно различал скрипение великих мозгов.

– Хорошо, – изрёк Энвер-паша, – пусть будет по-твоему, но дивизии отправь немедленно.

Генерал положил на рычаги трубку и отер пот со лба, он не посмел доложить эфенди, что противник, кроме Тиреболы, всё же атаковал и некоторые перевалы Понтийских гор и вполне успешно. Ночью пластуны 2-й Кубанской бригады, скрытно подойдя к линии турецких окопов, внезапно напали на спящих солдат и, выбив их с хорошо укрепленных позиций, вышли в долину реки Келькит.

Все турки страшно боялись кубанских пластунов, о силе и бесстрашии которых среди солдат ходили легенды, за которыми стояли настоящие подвиги. Они смело шли в атаку, яростно дрались с врагом и никогда не брали в плен солдат противника, если имели в атаке большие потери. Творя своеобразную кровную месть, пластуны вызывали страх и уважение в рядах противника, зачастую обращая его в бегство, именно этой ужасной славой.

Конечно, прорыв пластунов в долину Келькит носил чисто позиционный успех и не мог серьезно повлиять на прочность остальных позиций Вазир-паши, но вкупе с десантом в Самсуне и взятием Тиреболы это ещё больше бы разгорячило Энвер-пашу, и он бы заставил генерала перебросить к морю не четыре, а пять или шесть дивизий.

Весь следующий день русские только и делали, что упрямо доказывали правоту кабинетных провидцев из Берлина. При поддержке кораблей они не штурмовали перевалы, а упрямо продвигались вдоль кромки моря и атаковали Гиресун. Все попытки помочь гарнизону города ударами с горных склонов были бесплодны. Русские корабли моментально открывали огонь по туркам, едва они оказывались в радиусе дальности их орудий. Кроме этого, орудия броненосцев, точно наводимые на цель гидросамолетами, успешно обстреливали любое крупное скопление турок, замеченное с воздуха летчиками.

Вазир-паша скрипел зубами, но перебрасывал к побережью свои силы, непрестанно ожидая сообщения, что Юденич атаковал его сивасские позиции, над которыми постоянно кружили русские самолеты, фиксируя все перемещения турок за линией фронта. А перемещения были значительными. Все резервы 3-й и 2-й турецких армий начали движение и неуклонно перемещались на север. Черными лентами они ползли по горным склонам, спеша исполнить приказ Энвера-паши сбросить русский десант в море.

Помотав нервы противнику неизвестностью и добившись полного перемещения резервов противника, Юденич преподнес сюрприз туркам, начав наступление 27 апреля на южном участке Кавказского фронта в направлении Диарбекира. Одновременно с этим из Ирана начал наступление и корпус Баратова, имея задачу выхода на Мосул.

Поскольку Иззет-паша сам сутками ранее атаковал русские позиции, то в районе гор Бингель-Даг и Кызыл-Чубук разгорелись ожесточенные встречные сражения. Части де Витта храбро атаковали турецкие позиции и, имея ощутимое превосходство в артиллерии и пулеметах, к концу дня сбили противника с занимаемых высот и продвинулись вперед, явно угрожая Харпуру и Диарбекиру.

Иззет-паша приостановил отправку своих резервов к Сивасу и в спешном порядке бросил все имеющиеся силы в контратаку. Вновь завязалась жестокая схватка, но в самый ответственный момент турецкие полки были атакованы отрядом Дубровского, который, используя данные лётной разведки, совершил быстрый обходной маневр по свободному горному склону и атаковал турок с фланга. Вслед за Дубровским на отступающего противника обрушился Таманский кавалерийский полк, который уже не раз умело атаковал врага в горных условиях своей знаменитой казацкой лавой.

Преследуя противника, таманцы с ходу прорвали турецкие заслоны возле города Бингель и захватили его. Успех дня был полон, и его ничуть не скрасили неудачные атаки 7-го Кавказского корпуса генерал-лейтенанта Чернозубова, наступавшего южнее на Ширнак.

Стремясь спасти положение, Энвер-паша спешно покинул Анкару и, оставив за себя Кемаля Мустафу, устремился в Сивас, чтобы лично руководить сражением. Прожженный интриган, он прекрасно понимал всю шаткость своего положения и сознательно ставил всё на карту в сражении на Кавказском фронте.

Весь следующий день, 28 апреля, русские непрестанно атаковали турок на юге, всё крепче и сильнее вбивая клин между частями второй армии. Атаки корпусов Чернозубова и Баратова не позволяли Халил-бею чем-либо помочь своему соседу.

Более того, узнав о русском наступлении у Багдада, поспешно активизировались англичане, для которых выход русских частей к Мосулу был как острый нож в горле. Британский генерал Мод торопливо готовил свою армию к скорому наступлению на север Месопотамии, вместе с тем внимательно следя за действиями Халил-бея, не начнёт ли он переброску своих сил против Чернозубова, желая повторить свой прошлогодний успех по взятию Багдада, полностью обеспеченный мощными ударами по туркам конницы корпуса Баратова.

Также активизировались британцы и под Иерусалимом, начав усиленно стягивать свои немногочисленные войска к Бейре, готовясь прорвать тамошние турецкие позиции и одновременно ставя задачу восставшим арабам атаковать со стороны пустыни Деру, крупный железнодорожный узел на пути к Дамаску. Вся надежда англичан заключалась в канадском кавалерийском корпусе, который, по замыслу британцев, должен был стать живым тараном для турецких позиций.

Наибольшего успеха в тот день де Витт добился в районе Муша, где его пехотинцы, совместно с армянской бригадой Андроника, прорвали фронт, спустились с хребта Битлис и вышли к Сильвану, за которым находилась долина реки Тигр. Положение турок усугублялось значительным «снарядным голодом»; истратив все свои скудные запасы в первые часы боя, в большинстве случаев они были вынуждены отражать атаки противника стрелковым и холодным оружием. 6-й Кавказский корпус под командованием генерала Абациева успешно отразил все попытки Иззет-паши контратаковать подразделения русских и восстановить прежнее положение.

Борьба была страшной и жестокой. Так, рота поручика Сиверцева, занимавшего позиции на Бингель-Даге подверглась атаке турок, стремившихся сбить русских и выйти в тыл отряду Дубровского. Русские пехотинцы в течение шести часов мужественно отражали атаки превосходящих сил противника. Четыре раза ходили турки в атаку и каждый раз были отбиты с большими потерями. Во время пятой турецкой атаки почти все русские солдаты погибли в бою, но не один из них не дрогнул и не отступил.

Бесстрашно сражаясь, рота выиграла драгоценное время, и уже через сорок минут позиции были отбиты таманскими казаками, подоспевшими на выручку своим товарищам. Из всей роты чудом остались в живых три человека, которые были ранены и лежали без сознания. Турки просто не успели добить их, торопясь занять тактически важную высоту.

Когда Энвер-паша прибыл в Сивас 30 апреля, его ждала безрадостная картина. Русские непрерывно атаковали на севере и юге от Сиваса, не позволяя Вазир-паше оказать ни малейшей помощи второй армии, против которой успешно наступали 6-й и 4-й Кавказские корпуса. Медленно, но верно русские приближались к Диарбекиру, оставляя горные склоны, на которых засели турки по правую руку, и выходя в долину Тигра.

Не слушая протесты Вазир-паши, маршал бросил на юг все имеющиеся в Сивасе силы для того, чтобы надёжно закрыть проходы за Диарбекиром, чьё скорое падение было уже очевидным. Теперь ни у кого не вызывало сомнений, что главный русский удар состоялся на юге, и все действия маршала были направлены на сведение к минимуму его страшных последствий. Однако к вечеру Энвер-паша изменил свой приказ, вернув часть сил для контратаки частей 5-го Кавказского корпуса, атаковавших Шибанский перевал.

Бой был жестокий и беспощадный, кубанские пластуны и 2-я дивизия Сибирского корпуса непрерывно атаковали турецкие позиции. Атака следовала за атакой и, несмотря на многочисленные потери, русские методично выжимали турок на запад. Подавив огневые точки полевой артиллерией, пластуны сходились с врагом врукопашную, знакомя врага воочию с искусством штыкового боя. Командир пластунов генерал Грендель сам лично возглавил одну из атак своей бригады, показав пример личного мужества и отваги. Не выдержав такого напора, турки отошли к Сушехри, где, заняв заранее подготовленные Вазир-пашой позиции, остановили продвижение противника. Этой новости генерал радовался, как ребёнок, поскольку впервые за всё время русского наступления его давние заготовки пригодились в деле.

Однако, если под Сивасом туркам сопутствовал относительный успех, то на побережье всё обстояло намного хуже. Связав турок боями в одном направлении, русские атаковали их в другом. Получив подтверждение воздушной разведки о концентрации всех турецких сил на Шибанском перевале, генерал Колесников решил атаковать турецкие позиции в направлении порта Орду. Подобно Дубровскому он рискнул провести конную атаку в горных условиях. Развернув одну сотню в линию и приказав идти широким наметом «не оглядываясь», Колесников привлёк на них весь огонь, после чего двинул в атаку весь полк несколькими колоннами.

Конница неслась неудержимой лавиной, ослепляя противника солнечными бликами своих острых шашек. Вслед за ней в атаку устремились и пехотинцы, неотвратимо приближаясь к противнику. И турки не выдержали, побежали. Было взято в плен 52 офицера, 1400 аскеров, 2 орудия, пулеметы и прочие обозы. Приморский фронт полностью оголился, и теперь на пути русских к Орде уже никого не было.

Вазир-паша с ужасом смотрел, как тают его силы, с таким трудом собранные для победы над Юденичем и так легко разбросанные Энвер-пашой по всему фронту. В тылу турецких войск царил полный хаос и сумятица, начав утром движение по одному маршруту, к обеду полки получали новый приказ, чтобы к вечеру очутиться совсем в другом месте.

Вся эта неразбериха вместе с непрерывными русскими атаками отнюдь не располагала к поддержанию дисциплины в турецких частях, и только незримое присутствие грозного маршала да военно-полевые суды, непрерывно вершившие скорый суд, хоть как-то сдерживали массовое дезертирство.

Первого мая в Ставку Энвера-паши пришло известие, что Чернозубов взял Сиирт и вслед за генералом де Виттом вышел к Тигру. Последний уже занял Диарбекир, создавая серьезную угрозу окружения частей шестой армии Халил-бея с запада, и одновременно его активно теснил с востока корпус Баратова, уже подошедший к Равандузу. Русская кавалерия непрерывно атаковала турок внезапными наскоками, вызывая постоянную нервозность пехотинцев перед грозными гяурами. Британцы также активизировали свои действия, правда, вся их активность сводилась к массированному обстрелу турецкой линии обороны из всех видов оружия. Халил-бей истерично настаивал на отходе своих войск к Мосулу, чтобы сохранить хотя бы часть своих сил. Обругав генерала последними словами, маршал нехотя разрешил ему отход на север, опасаясь при этом атак англичан.

Все вышло именно так, как и предполагал Энвер-паша. Едва шестая армия снялась с места, как на неё обрушилась британская армия генерала Мода, счастливо дождавшаяся своего часа. Однако здесь их ожидал неприятный сюрприз. Устремившись в погоню за Халил-беем, британцы встретили на своем пути выжженную землю, засыпанные колодцы и срубленные финиковые пальмы.

Поскольку основные силы британцев составляли пять пехотных дивизий и лишь одна кавалерийская, Мод не смог не только разгромить отступающего врага, но даже посадить ему «на хвост» свою кавалерию. Едва британцы решились атаковать одну из походных турецких колонн, как попали в хорошо подготовленную западню на колесах, где были встречены пушечным и пулемётным огнем. Напуганные потерями, они поспешили ретироваться, позволив врагу спокойно отойти к Тикриту. Вскоре они вновь столкнулись с турками, пожелав поскорее занять Тикрит и ошибочно посчитав город оставленным противником, за что жестоко поплатились жизнями своих кавалеристов.

Отступавший к Мосулу Халил-бей испытывал больше беспокойства со стороны русских, нежели англичан. Гордые британцы медленно ползли на север Месопотамии, и счастливчиками считались те части, на чью долю выпало двигаться вдоль Тигра. Остальные соединения испытывали острую нехватку питьевой воды, и, подобно пустынным скорпионам, двигались по пустыне мелкими перебежками, постоянно ругаясь между собой, когда оказывалось, что очередной колодец засыпан или заполнен разложившимися трупами людей и животных, специально убитых турками.

Напрасно Энвер-паша надеялся, что сумеет силами второй армии отбросить русских от Диарбекира. Постоянно атакуя, де Витт и Чернозубов всё прочнее вбивали клин между разрозненными частями Иззет-паши и Халил-бея, непрерывно отжимая турок к Евфрату и не давая им закрепиться. Одновременно в турецком тылу вспыхнуло массовое и хорошо организованное восстание курдских племен и айсоров, так долго подготавливаемое агентами Юденича.

Подобно разрушительному смерчу прокатилось оно по тылам Иззет-паши, внося хаос и страх в сердца турок. За один только первый день вооруженного выступления было уничтожено больше тысячи турецких аскеров, которые были застигнуты восставшими врасплох. Надев на копья головы ненавистных господ, курды принялись исполнять военные танцы, громко славя генерала Юденича, пообещавшего им полную свободу после окончания войны. Но, если курды бились за свое будущее, то айсоры и христиане-сирийцы бились за свое настоящее, поскольку турки продолжали планомерно вырезать и разрушать все их горные селения.

Используя фактор внезапности, вооруженные карабинами и ручными пулемётами курды захватили Джизру и полностью парализовали Мардин, крупный город, через который проходила дорога, связывающая части второй и шестой турецких армий. Извещенный об этом успехе, Чернозубов незамедлительно внёс изменения в свой первоначальный план наступления и двинул свои части на соединение с союзниками. Разрастающееся с каждым днём восстание курдов и айсоров внесло полную дезорганизацию в ряды воинов Иззет-паши, который уже не мог полностью управлять войсками и отступил к Харпуру. От полного гнева Энвер-паши генерала спасло лишь заступничество за него Вазир-паши, сумевшего убедить маршала, что снятие Иззет-паши приведет к полному хаосу и распаду второй армии, где дезертирство уже приняло массовый характер.

Поздно вечером 3 мая Энвер-паша и командующий третьей армии закрылись в кабинете Вазир-паши, дабы обсудить положение на фронте.

– Не сегодня так завтра русские полностью отрежут армию Халил-бея от остальных частей, и он или попадет в окружение с последующей капитуляцией, либо будет вынужден отходить на запад к Халебу для соединения с Джемаль-пашой, – устало произнес маршал, тоскливо разглядывая разложенную карту. – Одно радует, мы по-прежнему удерживаем русских на севере и не даём соединиться десанту и их основным силам. Если они соединятся и перейдут горы, то Сивасу будет объявлен мат в два хода, поскольку на равнине мы их ничем не удержим. Отправь туда полк Казим-бека и назначь его командиром всех сил побережья.

– Но, эфенди, кто будет прикрывать Сивас на случай штурма его частями Пржевальского?

– Ах, Вазир, как искусно застлал Юденич твои глаза пеленой обмана. Неужели ты до сих пор не понял, что наступления на Сивас не будет. Русский прекрасно знал о твоих ловушках и не стал понапрасну губить солдат. Он только создавал видимость скорого наступления, заставляя тебя держать под Сивасом уйму народа, а сам тем временем ударил по твоим слабым местам и добился успеха.

Пораженный этими словами, Вазир-паша тупо уставился на карту, не веря услышанному.

– Нет, Юденич обязательно ударит на Сивас, – прошептал он.

– Очнись, Вазир, сейчас мы должны напасть на русских, чтобы оттянуть на себя часть их сил и ослабить натиск на побережье и юге фронта.

– Но мы не готовы к этому.

– Сейчас у нас нет иного выхода, как напасть на русских в том месте, где они этого не ждут. Это позволит выиграть время и спасти части Иззет-паши от полного разгрома и надёжно закрепиться на склонах Антитавра.

– А силы Джемаль-паши? Когда они подойдут?

– Боюсь, что не скоро. Арабы, подстрекаемые англичанами, вышли из пустыни и захватили Деру. Паша направил против них курдскую кавалерию и суданскую пехоту, но, как быстро они смогут разбить мятежников, неизвестно. Пока же арабы серьёзно угрожают нашему тылу в Палестине, и помощи от Джемаль-паши не будет.

Своё наступление турки начали днем 4 мая, когда, прервав ленивую перестрелку с русскими, они яростно атаковали их позиции и в некоторых местах потеснили противника. Они шли густыми колоннами, подгоняемые яростными криками офицеров и гортанными призывами мулл и дервишей, идущих вместе с ними в одних рядах.

С большим удивлением турки узнали о существовании у русских хорошо организованной системы обороны, состоящей из множества огневых точек, которые были хорошо замаскированы. Их огонь наносил большой ущерб рядам наступавших, устилая телами павших все подступы к русским позициям.

Из-за скудного запаса снарядов турецкая артиллерия не смогла помочь своим воинам, скромно отвечая одним выстрелом на шесть вражеских. Поэтому как такового прорыва вражеских позиций не было. Это, скорее всего, напоминало выдавливание противника. За первый день боев турки продвинулись на два-три километра, а к концу второго дня и просто встали. Проклятые гяуры Пржевальского не хотели отступать, несмотря на всю тяжесть своего положения. Они мужественно продержались ещё один день, отбив все атаки врага, и их храбрость была вознаграждена.

Сдерживая отчаянный натиск Вазир-паши, Юденич нанес неожиданный удар, который в корне изменил всю обстановку. Убедившись, что ради наступления против 1-го Кавказского корпуса турецкий генерал снял часть сил с перевалов, командующий фронтом решил их атаковать. Он лично выехал на передовую под Гиресун, чтобы встретиться с кубанскими пластунами, которым отводилась основная роль в этом прорыве.

Стоя перед воинами, генерал четко и просто обрисовывал их новую задачу, выполнение которой полностью бы перевесило победу в нашу сторону. Обходя строй солдат, Юденич со многими из них здоровался за руку, поскольку знал пластунов в лицо, ранее неоднократно вручая героям награды за совершенные ими подвиги.

Тёмной южной ночью с 7-го на 8 мая кубанцы скрытно приблизились к турецким траншеям и внезапно атаковали их. Схватка была яростной и скоротечной. Ошеломленные турки слишком поздно открыли по наступающим пластунам ответный огонь и не смогли отбить атаку. Кубанцы ринулись в рукопашный бой, сея ужас и панику в рядах турок.

«Пластун, пластун!» – неслись истошные крики защитников перевала, и каждый выкрик этого страшного слова уменьшал стойкость и храбрость в их сердцах. К этому добавлялось мощное и непрерывное «ура!», которое нарастающим валом неслось из темноты снизу и неотвратимо поднималось ввысь, несмотря на грохот орудий и треск неподавленных пулеметов. Нервы турок сдали, и, позабыв обо всем на свете, они бросились бежать.

Едва только поступили первые сообщения об успехе, Юденич, не дожидаясь рассвета, отдал приказ о введении в прорыв 2-го Туркестанского корпуса. Не позволяя врагу опомниться и закрепиться, русские начали преследование отступающих турецких войск и уже к концу дня, переправившись через реку Ешиль-Ирмак, перерезали основную дорогу, соединяющую Сивас с Эрзинджадом.

Одновременно прекратил своё отступление Пржевальский, который обрушил на солдат Вазир-паши мощный артиллерийский огонь, после которого атаковал противника. Измученные непрерывным полуторачасовым обстрелом, понесшие ранее большие потери, турки не смогли оказать серьёзного сопротивления и вскоре побежали под ударами 3-го Сибирского корпуса. За один день они отдали всё, что недавно с таким трудом сумели захватить. Когда же они достигли своих старых позиций на перевале, то их там ждала черная весть о выходе в их тыл страшных пластунов, которые прошлой ночью вырезали всех соседей, защищавших северные перевалы.

Связь с Энвер-пашой полностью отсутствовала, храбрый и энергичный Казим-бек был заменен флегматичным Джафар-раисом, который совершенно не желал сражаться с гяурами и при первой же атаке Пржевальского приказал отступать.

Восьмое мая оказалось чёрным днем для турецких войск на востоке. В этот же день конница Баратова захватила Мосул и заставила отступающие части шестой турецкой армии повернуть в безводную местность Сирийской пустыни. Выполнив свою основную задачу, Баратов незамедлительно повернул часть своих войск на север к Мардину, куда уже с боями подходил Чернозубов, предоставив британским скорпионам добивать загнанных в пустыню турок.

Британский генерал Мод любезно воспользовался этим подарком союзника и, не дожидаясь подхода пехотных частей, обрушил свою кавалерию на бегущего Халил-бея. Измученный отступлением турецкий генерал предпочёл почетную капитуляцию смерти от пуль и жажды, позволив, таким образом, британцу приписать себе главную заслугу в разгроме шестой турецкой армии.

Успех в этот день праздновал и генерал Абациев, чьи войска заняли Харпур и всерьёз угрожали выходом во фланг армии Вазир-паши, а также Малатью, куда стекались уцелевшие силы Иззет-паши.

Турецкий фронт трещал по швам, и для наведения порядка Энвер-паша оставил Сивас на Вазир-пашу и спешно выехал на юг, чтобы лично возглавить вторую армию и попытаться спасти положение. Ситуация в Малатье была действительно критическая, армия напоминала скорее стадо баранов, чем воинское подразделение. Весь свой гнев первый маршал Турции обрушил на Иззет-пашу и его офицеров сразу же после прибытия его автомобильного каравана в Малатью утром 10 мая. Энвер-паша наотмашь ударил генерала по лицу и приказал охране немедленно повесить неудачника и его офицеров на городской площади. Этот приказ был немедленно исполнен, и вскоре бывший командующий второй армии уже висел на фонарном столбе, вселяя ужас в сердца турок перед страшным и ужасным Энвер-пашой.

Столь радикальные меры моментально сплотили турецкий гарнизон, и о прежней расхлябанности и разболтанности уже ничего не напоминало. Солдаты с почтением козыряли офицерам, а те в свою очередь вытягивали шею и печатали шаг, проходя мимо ставки первого маршала.

Русские, слава Аллаху, в это время не наступали, они усиленно подтягивали тылы и закреплялись на захваченной территории Османской империи. Чернозубов и Баратов, встретившиеся в Мардине, срочно формировали единый фронт против не сдавшихся остатков армии Халил-бея и готовились к возможному рейду по тылам сирийской армии Джемаль-паши. Для этой цели Баратов уже выделил специальный отряд под командованием полного Георгиевского кавалера вахмистра Буденного. Этот отчаянный рубака прекрасно проявил себя в прежних боях и теперь настойчиво уговаривал начальство разрешить ему этот дерзкий рейд.

Де Витт также не торопился с продвижением вперед, пересчитывая трофеи и отправляя в тыл колонны пленных, генерал усиленно снабжал оружием прибывавших к нему курдов и айсоров для осуществления диверсий в турецком тылу. Кроме них туда же были переброшены несколько отрядов армянских мстителей, желавших рассчитаться с турками за их геноцид против своего народа.

Именно один из них, под командованием Вазгена Карапетяна, 12 мая наткнулся на Энвер-пашу, покинувшего Малатью, чтобы осмотреть передовые позиции своих войск. Маршал до этого уже навел должный порядок в 3-й дивизии и собирался прибыть во 2-ю, как неожиданно с горных склонов по его автомобильному каравану ударил пулемет, и затрещали выстрелы диверсантов.

Грамотно расставленные стрелки подпустили турок поближе, а затем интенсивным огнём подожгли первую и последнюю машины турецкой колонны. Охрана маршала не поддалась панике и моментально залегла, стараясь прикрыть Энвер-пашу, находившегося во второй машине. Они умело связали противника перестрелкой, оттягивая время и надеясь на скорую помощь расположенных поблизости турецких частей.

Возможно, всё бы и обошлось, и стеснённые временем армянские боевики отошли бы, довольные тем уроном, что смогли нанести своим внезапным нападением. Было уничтожено две машины, возле которых вперемешку лежали трупы турецких солдат и офицеров, никак не меньше десяти человек. Но судьба сыграла злую шутку с первым маршалом. Он был опознан боевиками по маленькому штандарту, прикрепленному к борту автомобиля по приказу офицера его свиты.

Как вдохновителю и организатору геноцида армянского народа, Энвер-паше уже давно был вынесен смертный приговор, который должен был исполнить любой армянин, при первой же возможности. Едва маршал был опознан, как боевики с новой силой атаковали турецкий караван. Шесть человек с гранатами поползли по горному склону, чтобы отомстить организатору кровавому резни своего народа. Половина из них осталась лежать в густой зеленой траве, так и не исполнив своего заветного желания, но трое других всё же смогли приблизиться и забросали автомобиль Энвер-паши гранатами.

Охрана перебила смертников, но они успели выполнить свой долг. Первый маршал Турции получил три осколочных ранения в живот и через два часа скончался от внутреннего кровотечения. Оставшиеся боевики расстреляли все свои патроны и вынуждены были отойти в горы под натиском подоспевших к месту сражения турецких солдат.

Весть о смерти Энвер-паши так потрясла Турцию, что на этом фоне прорыв британцами турецких позиций под Бейрой остался почти незамеченными. Свой успех коварные сыны Альбиона, как всегда, организовали чужими руками, не забыв при этом приписать победу себе.

Турки имели прекрасные позиции, хорошо защищённые пулеметным и орудийным огнем. Грамотно расположенные огневые точки сводили на нет все попытки британцев прорвать оборону Омер-паши. Пули и снаряды планомерно выкашивали ряды атакующих новозеландцев и австралийцев, ведомых в атаку британскими офицерами. Неся большие потери, пехотинцы всякий раз откатывались назад, почти достигнув рубежей турецкой обороны.

Наконец ставка была сделана на канадских кавалеристов, которые стремительными рывками, не считаясь с потерями, преодолели нейтральную полосу и прорвались в расположение турецкой обороны. Завязав отчаянную рубку в траншеях и на позициях полевой артиллерии, канадцы дали возможность британской пехоте преодолеть смертоносные метры переднего края и почти без потерь захватить первую линию турецких траншей. Судьба фронта была решена. Турки в панике отступили к Хайфе, где располагались основные силы Джемаль-паши.

Столь стремительные события на турецком Восточном фронте, однако, как ни странно, не привели к капитуляции турецкой армии. Наоборот, смерть Энвер-паши породила в сердцах турецких солдат и офицеров всплеск слепой ярости и отчаяния.

Самоотверженно и ожесточенно сражались полки Казим-бека в устье Ешиль-Ирмак, когда русский десант, занявший Самсун, попытался в очередной раз соединиться с частями генерала Бунцевича. Несмотря на явную угрозу удара с тыла, турки непрерывно, упорно атаковали позиции русских, словно стремились исполнить последнюю волю покойного маршала и сбросить русских в море. Во многих местах вспыхивали отчаянные рукопашные схватки, в которых ожесточение переходило все человеческие рамки поведения. Противники дрались штыками, прикладами и даже камнями, а в некоторых случаях даже пытались душить друг друга голыми руками.

В самый решающий момент на помощь пехотинцам подошли линейные крейсера, которые, приблизившись к берегу, постоянно рискуя сесть на мель или пропороть дно об острые подводные камни, открыли огонь из своих могучих калибров по темной массе турецких солдат.

Опасаясь попасть по своим десантникам, моряки в основном вели огонь по тылам атакующих турок, но всё же каждый залп находил свои жертвы. Проведя под огнем крейсеров двадцать минут, солдаты Казим-бека отступили только потому, что шальной осколок разорвавшегося снаряда буквально снёс голову их командиру.

Также под прикрытием корабельной артиллерии, им навстречу, вдоль берега моря, продвигались солдаты полковника Колесникова. Отчаянно прорвав оборону врага и совершив марш-бросок, днём 14 мая они всё-таки соединились с десантом, полностью очистив от противника морское побережье. Затем, не теряя ни минуты на отдых, соединенные силы устремились на юг и с ходу, гася последние очаги сопротивления противника на плоскогорье, вышли к речной равнине Ешиль-Ирмака. Юденич горячо поздравил Колесникова и десантников с блестящим успехом и сразу же приказал продолжать наступать на Токат с целью полного охвата Сиваса с севера.

Не отставали от них и другие части 2-го Кавказского корпуса, наступавшие с востока. Непрерывно преследуя с боями отступающие колонны турков, к вечеру 15 мая части генерала Пржевальского прошли коварные горные перевалы Понтийских гор и вышли к Кызыл-Ирмаку, за которым находился Сивас. Однако генералу Пржевальскому не суждено было взять этот город. Второй Туркестанский корпус и кубанские пластуны, стремительно продвигаясь с северо-востока, первыми подошли к Сивасу. Крепость была хорошо укреплена со всех сторон, на ближайших горных вершинах располагались мощные артиллерийские батареи, способные отразить не один штурм врага, а в арсенале находился почти весь турецкий стратегический запас снарядов Кавказского фронта. Сивас мог держаться долго, но не было у крепости её пламенного защитника.

Как только со стен крепости заметили русские конные разъезды Туркестанского корпуса, а вместе с ними пришла весть о разгроме Казим-бека, в крепости моментально началась паника. Напрасно Вазир-паша яростно кричал на своих аскеров, нещадно лупцуя их спины и головы тяжелой палкой, и потрясал над головой револьвером под прикрытием штыков своего конвоя. Что-то лопнуло в душе у солдат, пропал страх перед начальством, и их стала больше заботить своя судьба, а не будущее страны. Теперь, когда уже не было страшного Энвера-паши, каждый из них мог подумать и о себе.

Все только и делали вид, что были готовы выполнять приказы эфенди, но, как только генерал уходил, солдаты моментально собирались в кучи и яростно обсуждали между собой наступление проклятых гяуров.

Последней каплей, переполнившей чашу терпения турок, стало известие о захвате русскими Токата, таким образом, было полностью перерезано сообщение Сиваса с побережьем. Горячие головы и паникеры неистово кричали, что завтра гяуры обязательно займут дорогу, ведущую на Анкару, и все окажутся в ловушке.

Едва были произнесены эти слова, как вся вооруженная масса людей, одетая в форму турецкой армии, без всякой команды немедленно устремилась на юг к Кейсарии. У кого-то там была родня, у кого-то знакомые, но большая часть солдат просто бежала, повинуясь слепому стадному чувству.

Никто не знал, что случилось с Вазир-пашой. Одни утверждали, что он застрелился, стоя на крепостной стене, не в силах перенести бегство своей армии. Другие с пеной у рта доказывали, что его подняли на штыки его же собственные солдаты, когда генерал пытался остановить их с помощью своей неизменной палки. Третьи хитро кивали в сторону гор и таинственно сообщали, что Вазир-эфенди сбросил свой роскошный генеральский мундир и, нацепив на себя непривычную солдатскую гимнастерку, пустился в бега от греха подальше.

Было ли это правдой или всего лишь слухами, в те страшные времена всё могло случиться, неизменным осталось лишь одно: армия Вазир-паши полностью прекратила свое существование вместе со своим командиром.

Сивас был занят русскими утром 16 мая, и прибывший в крепость вместе с пластунами Юденич приветствовал входящих в крепость солдат, стоя в автомобиле. То было очень яркая и незабываемая картина. Солдаты прекрасно знали, что командующий в последнее время был рядом с ними, и поэтому они спешили выказать этому человеку, отнюдь не геройского вида, свое искреннее почтение и любовь.

Держась одной рукой за откидное стекло, генерал вскидывал руку в приветствии перед каждым батальоном, проходившим торжественным маршем мимо него. Усталые солдаты старательно пытались чеканить шаг, проходя мимо своего любимого командира, громко выкрикивая свои приветствия в его адрес.

Лес стальных штыков мерно проплывал мимо героя Кавказа, и в этом было что-то давно забытое, от древних триумфов римских императоров. С той большой разницей, что триумфы проходили в сытом и спокойном Риме, тогда как этот город ещё совсем недавно был полем боя. И это чувство триумфа объединяло армию и её полководца.

Едва радостная весть о падении Сиваса достигла cтавки Корнилова, как Верховный правитель незамедлительно поздравил Юденича с блестящей победой и объявил о присвоении ему почётного титула Кавказского. Кроме этого, генерал был награжден орденом Георгия первой степени, став одним из четырёх русских полководцев, чью грудь и шею украшали все четыре знака этого ордена. Это считалось на Руси высшим проявлением признания воинского таланта награжденного. Сам орден Георгия первой степени среди генералов расценивался гораздо выше присвоения фельдмаршальского звания. Сам великий генералиссимус Суворов имел всего три ордена Святого Георгия и считал себя обойденным судьбой.

Читая поздравительную депешу, Юденич одновременно испытывал огромную радость от воплощения в жизнь его тайной и давней мечты, и одновременно ему было немного неудобно по отношению к бывшему великому князю Николаю Николаевичу Романову, бывшему наместнику Кавказа. Он, как и Юденич, имел трех Георгиев и внёс определенную лепту в победу над врагом. Желая внести справедливость, генерал решил ходатайствовать перед верховным о награждении князя орденом Анны первой степени.

Столь удачно взятый Сивас шумел, наполненный победителями, но война продолжалась. Оставшийся в Анкаре Мустафа Кемаль и слышать ничего не хотел о прекращении войны. С упорством фанатика он издал новый фирман, в котором провозгласил борьбу до победного конца, и предпринимал энергичные попытки создать действенный заслон перед русскими штыками на Анатолийской равнине.

Юденич же вовсе не горел желанием зря проливать кровь русских солдат. Все его помыслы были прикованы к югу, куда он в спешном порядке повернул корпуса Пржевальского, Абациева, де Витта и Чернозубова, оставив при своем штабе в Сивасе лишь Туркестанский корпус. Теперь главной целью нового похода была далёкая Александрета, в которой, согласно замыслу Корнилова, должен был быть создан новый Севастополь.

Дав войскам два дня отдыха, уже 19 мая полководец двинул свои войска на юг. Двумя широкими клиньями двигались русские корпуса по горным склонам Анатолии в направления Тавра. Соединения Пржевальского и Абациева от Сиваса продвигались на Малатью, где нашли прибежище воины второй и третьей турецких армий, лишившись своих генералов. Оставляя справа от себя склоны Эрджиеса с Кейсарией, в которой также скопились разрозненные турецкие части, русские быстрым маршем втягивались в Токмакское ущелье, которое было самым коротким путем к их цели.

Не встречая организованного сопротивления, они быстро продвигались по землям Османской империи. Сбивая случайные заслоны турок на горных дорогах, пластуны 1-й Кубанской бригады шли впереди всех, успевая только рапортовать генералам о занятии того или иного важного участка высокогорного серпантина.

Отмечая на карте полученные данные авангарда, генерал Пржевальский только покрякивал от удовольствия, представляя себе, с какими кровавыми боями он проходил бы эти горы неделю назад.

Совсем в другом направлении и в других условиях двигались войска де Витта и Чернозубова. Также оставляя справа от себя горные массивы Тавра, пехота де Витта двигалась на Урфу, чтобы затем, переправившись через Евфрат, выйти на Газиантеп. Этим маневром Юденич полностью отсекал от самой Турции месопотамские и палестинские части османской армии, обрекая их на продовольственный и военный голод и тем самым, принуждая к капитуляции.

На пути де Витта было гораздо меньше разрозненных турецких частей, и поэтому Юденич установил им столь широкий фронт на пути к морю. Вместе с ними двигались части Чернозубова, который направил часть своей пехоты к Мосулу, получив взамен конников из корпуса Баратова. Такой маневр имел дальний прицел, с одной стороны, он усиливал русские позиции на севере Месопотамии в противовес британским частям армии генерала Мода и, с другой стороны, позволял произвести охват Урфы с двух сторон, подавляя, таким образом, в головах защитников гарнизона города любую мысль о сопротивлении.

Русские кавалеристы широкой лавой устремились по месопотамскому предгорью, давая коням возможность размяться быстрой рысью и не оставляя противнику времени на подготовку к обороне. Кавалерия опередила солдат де Витта и первой вышла к Урфе уже к вечеру 22 мая. Появление русских частей у стен города послужило сигналом к вооруженному выступлению курдов, которых в Урфе было превеликое множество.

Курдские боевики открыли беспорядочную стрельбу внутри крепости, нападая на любых турецких аскеров, которые в тот момент оказались на улице. Ощутив за своей спиной поддержку кавалерии Чернозубова, курды принялись сводить с османами старые счеты, которые накопились у них за многие годы. Началась откровенная резня, и появление в городе русской конницы стало для турков огромным благом. Бросая оружие, они толпами валили к удалым кавалеристам, спеша спасти свои жизни, сдавшись в плен.

Ощутив, что дни Османской империи сочтены, господа союзники спешили урвать себе от умирающей страны кусок пожирнее. Позабыв об угрожающем положении своих войск под Парижем, Франция и Британия поспешно делили на зоны влияния Палестину, Ливан, Сирию и Месопотамию, не забывая при этом поделить и саму Турцию. Прекрасно понимая, что самый лучший аргумент в споре за протекторат – это военная сила, Париж срочно направил на Ближний Восток, под прикрытием своих линкоров, алжирских стрелков, собранных в Тунисе для отправки в Марсель.

Опередив англичан, которые только заняли оставленную после яростного корабельного обстрела Хайфу, французы высадились в Бейруте. Омер-паша полностью потерял контроль над своими войсками, которые стремительно бежали на север от сабель кавалерии Сауда, спасая свои жизни.

Занявшие Дайру арабы устроили массовое уничтожение всех осман, оказавшихся на тот момент в городе. Координирующий их британский агент Лоуренс ничего не смог сделать для прекращения побоища. Арабы, подобно курдам, сводили старые счеты с османами и плодили новые.

Когда арабы насытились местью и торжеством «своей победы» и были готовы продолжить поход, Лоуренс потребовал от вождей продолжить наступление на Дамаск, пламенно уверяя в слабости тамошнего турецкого гарнизона, и обещал отдать во власть арабов всю сирийскую землю.

Поверившие речам англичанина дети песка дружно устремили свою верблюжью кавалерию к столице Сирии, уже рисуя себе новые славные победы, но огонь турецких пулеметов и винтовок охладил их воинственный пыл. Успевший проскочить в Дамаск с побережья паша не собирался подставлять свою голову под кривые арабские сабли.

Трижды арабская кавалерия атаковала город и всякий раз откатывалась обратно, устилая своими телами землю. Разгневанные арабские шейхи обрушили на голову англичанина поток угроз и брани, обвиняя агента в преднамеренном обмане, приведшем к гибели их лучших нукеров. Распаляя себя всё больше и больше, арабы принялись угрожать самому Лоуренсу, полностью позабыв всё, что связывало их прежде. Серьезно испугавшись за свою жизнь, британец клятвенно пообещал добиться капитуляции Омер-паши перед ним, как представителем Альбиона.

Подняв белый флаг, Лоуренс отправился на переговоры с турками и после длительной, многочасовой беседы сумел уговорить турецкий гарнизон сложить оружие, гарантируя, как представитель британского командования, жизнь всем сдавшимся.

Но едва только был подписан акт о капитуляции дамасского гарнизона и на центральной площади города турки во главе с Омер-пашой покорно сложили оружие, как арабы незамедлительно напали на османов, пробуя остроту своих сабель на их шеях.

Напрасно Лоуренс взывал к шейхам, неистово требуя соблюдения только что подписанного договора. Дети песка предались кровавому разгулу, и никто, кроме Аллаха, не мог остановить их руки, мстящие туркам за смерть своих товарищей. Насадив на пики головы зарубленных аскеров, арабские всадники гордо гарцевали по улицам Дамаска на своих верблюдах, демонстрируя испуганным жителям города свою удаль.

Голову несчастного Омер-паши верные слуги Сауда доставили своему вождю, вытряхнув её к ногам своего повелителя из пыльного дорожного мешка. Ближе к полуночи, насытившись убийствами, арабы принялись грабить сам город, желая в одночасье сравняться с зажиточными горожанами. Лоуренс уже молчал и, крепко сжав кулаки, наблюдал из окон губернаторского дворца за пламенем пожара, пылающего в различных частях Дамаска. Англичанин прекрасно понимал, что сунься он сейчас со своими требованиями к разгулявшимся победителям – и его голова украсит пику кого-либо из воинов пустыни.

Впрочем, по прошествии времени он с лихвой отплатит своим союзникам той же монетой неблагодарности и коварства. Когда сюда подойдут регулярные части Мода и Александера и арабы потребуют выполнения прежних обещаний, Лоуренс без всяких угрызений совести сошлется на нарушение ими условий капитуляции Омер-паши и предложит им выйти вон как из самого Дамаска, так и всей Сирии.

Когда же гордые дети песка попытаются силой доказать свое право на завоеванные земли, английские пулеметы и полевые орудия успокоят их пыл навсегда, а затем гаубицы накроют лагерь арабов. Вот тогда, проклиная всё на свете, оставшиеся в живых всадники пустыни поспешат убраться домой, успев прихватить с собой из всего награбленного только то, что уместилось в их походные сумки.

Пока в Сирии разыгрывались столь трагические события, на побережье продолжалось энергичное десантирование английских и французских частей под прикрытием флота. Словно соревнуясь между собой, союзники торопливо осваивали всё новые и новые участки побережья моря, с каждым днём всё больше и больше продвигаясь на север.

Отвечая на высадку алжирской пехоты в Бейруте, британцы заняли Сайду и Триполи, наглядно демонстрируя свои претензии на эти земли. Не имея более в своем распоряжении регулярной пехоты, французы подошли к Тартусу и после непродолжительного обстрела города главными калибрами своих линкоров высадили на побережье часть команды, закрепив, таким образом, своё присутствие в этом регионе. Разгоряченные столь своеобразным соревнованием, англичане сунулись в Латакию, где качественно получили по зубам от войск Джалил-паши, которые, в отличие от сил Омера, представляли собой серьезную силу.

Разъяренные англичане забросали город снарядами всех калибров своих кораблей, вызвав в Латакии массу пожаров и разрушений, но от повторной высадки воздержались. Огонь неподавленных полевых батарей, чьи снаряды стали близко ложиться к бортам эсминцев и миноносцев, заставил бриттов на время отложить свой триумф.

Войска Пржевальского подошли к Малатье 24 мая. Крепость была заранее подготовлена к отражению штурмов специалистами из немецкой военной миссии во главе с генералом фон Сандерсом. Фортификации Малатьи дополнялись естественными препятствиями в виде горных хребтов. Подобно косо сходящемуся углу, обращённому вершиной на север, горы надежно перекрывали путь к самому городу, лежащему в основании этого угла. Отрезок угла, идущий вдоль северо-востока, был защищен двумя фортами, прикрытыми полевыми укреплениями. Другой же склон, обращенный на северо-запад, был превращен в сплошную оборонительную линию с одиннадцатью фортами в виде каменных многоярусных башен. Все они имели многочисленные амбразуры для орудий и были приспособлены для круговой обороны. Подступы к фортам защищались валами и системой рвов с пулемётными гнездами, из которых перекрёстным огнём можно было простреливать всю местность.

Засевшие в Малатье турки были настроены очень воинственно, поскольку гарнизоном командовал германский генерал Поссет. Он отклонил предложение командира авангарда генерала Азарьева о капитуляции, объявив, что скорее отдаст свою саблю англичанам, чем русским, посчитав, что противник не решится на штурм укреплений без поддержки осадной артиллерии.

Пржевальский выжидал ровно сутки, за это время войска Абациева вышли на северо-восточный склон и заняли позиции для атаки. Одновременно прибыли три дивизиона полевых гаубиц, отставших от пехоты во время марш-броска. После короткого совещания было принято решение о ночном штурме.

Основной удар наносили с северо-востока воины генерала Чаплыгина. Его сапёры сумели скрытно проделать проходы в колючей проволоке и заложить мины под стены форта Долан-гез, препятствующего дальнейшему продвижению пехоты по склонам гор.

Ровно в 23.10, с целью отвлечения врага от основного направления, вся артиллерия Пржевальского открыла огонь по позициям северо-западного хребта, подавляя огневые точки противника и разрушая проволочные заграждения. С громкими криками «ура!» русские устремились в атаку и, используя фактор неожиданности, захватили переднюю линию окопов. Однако продвинуться дальше им не удалось, опомнившиеся османы остановили продвижение штурмующих интенсивным ружейным и пулемётным огнём.

В начавшейся суматохе пластуны Чаплыгина незаметно вышли на ударные позиции и, едва прозвучал взрыв мины, устремились в атаку. Набрасывая на колючую проволоку специально взятые старые шинели, они без остановки приблизились к форту и проникли внутрь через разлом в стене. После короткой, но очень яростной схватки укрепление вместе со всеми орудиями досталось пластунам, которые незамедлительно развернули их в сторону соседнего форта и принялись вести огонь по нему.

Не ожидавшие подобного развития событий защитники второго форта, Кара-Гюбек, не смогли своим огнём задержать пехотинцев Азарьева, которые вслед за пластунами штурмовали турецкие позиции на широком участке обороны. Спасая положение, генерал Поссет двинул им навстречу свой резерв, не связанный боями на северо-западном склоне.

Русские и турки встретились в лобовой атаке на склонах северо-восточного хребта. Завязалось тяжелое сражение, в котором некоторое преимущество имели атакующие сверху турки. Никто не хотел уступать, и вскоре ряды сражающихся полностью перемешались. Наступал критический момент не только атаки, но и всего штурма.

Стремясь помочь своим, пластуны, захватившие Долан-гез, снова развернули захваченные четыре орудия и стали обстреливать верхушку хребта, по которой двигались турки. Их примеру последовали солдаты 5-й Сибирской дивизии, взявшие форт Кара-Гюбек с его девятью орудиями.

Воспользовавшись неожиданной поддержкой фортов, вновь пошли на штурм дивизии Воробьева и Петриченко. Заслышав звуки яростного сражения на соседнем хребте, они снова атаковали, но очень скоро были остановлены перекрёстным огнем пулеметных гнезд второй линии обороны. И тогда только подвиг вдохновил солдат на дальнейшее продвижение вперёд. Видя, что атака захлебнулась и солдаты лежат, вперед пошёл полковой священник отец Федор. Он вместе с остальными воинами принимал участие в штурме вражеских позиций и теперь, взмахнув крестом, как знаменем, повёл православное воинство в новую атаку. Воодушевленные его храбростью солдаты и офицеры ринулись за ним и ворвались в окопы врага.

Теперь уже ничто не могло удержать русских в их стремлении одержать победу, и, позабыв обо всём, они неудержимо поднимались вверх, наполняя ужасом души турок своим мощным, нарастающим криком. Один за другим замолкали батареи фортов, гарнизоны которых в панике разбегались, несмотря на крики и побои своих офицеров. Громкий, торжествующий, победный рёв, поднимающийся снизу, говорил только об одном: идёт беспощадная смерть в виде стальных русских штыков. Турки были уже давно не те, и, едва только обозначился явный успех штурма их позиций, они немедленно бросились бежать.

Елисаветопольский полк первым преодолел главный рубеж обороны противника, заняв центральный пункт всей второй линии турок – форт Ортаюн. Переколов оставшихся фанатиков и приведя к молчанию пулеметы обороны, воины устремились вверх по склону хребта, спеша помочь солдатам дивизии Азарьева.

На северо-восточном склоне кровавое сражение продолжалось с переменным успехом, бакинцы и дербентцы никак не могли опрокинуть врага, прочно завязнув на середине склона хребта. Желая оказать помощь своим товарищам, в дело вступили пластуны. Они оставили захваченные позиции и, высоко подняв знамя 4-го Кубанского полка, ринулись в атаку.

Увидев знамя соединения, которое у многих собранных в Малатье беглецов прочно ассоциировалось со смертью, турки смешались, и их воинский дух разом упал. Кроме того, они явственно услышали нарастающую оружейную канонаду в своем тылу и мощный, нарастающий русский победный крик.

Всё это вместе, в один миг, сломало турок, и, ещё минуту назад яростно дравшиеся с проклятыми гяурами, они теперь трусливо бежали, спасая свои жизни от мести русских. А она незамедлительно последовала за ними. Понеся большие потери, азарьевцы вместе с пластунами, едва достигнув вершины хребта, принялись расстреливать бегущую толпу солдат из всех видов оружия, начиная с винтовок и револьверов и, наконец, захваченных пулеметов и пушек, подтянутых наверх с занятой линии обороны.

В этой, охваченной ужасом карающей сверху смерти, толпе бегущих турецких солдат, лихорадочно мечущихся под огнём русских, от толчеи и давки погибло гораздо больше солдат, чем от огня русских.

Генерал Поссет полностью испытал всю горечь поражения на себе. Едва только стало ясно, что русские вот-вот ворвутся в город, турки сразу перестали подчиняться его приказам, и, когда немец попытался навести порядок, один из аскеров его охраны нанёс ему смертельный удар саблей по голове. Вскоре голова германского генерала уже украшала один из заборов города, который был обречен на тяжелую участь.

Разъяренные сопротивлением турок в самом конце войны, русские сначала продолжили артиллерийский обстрел города, планомерно опустошив захваченные артиллерийские запасы, а затем, ворвавшись в город, вырезали всех турок, не успевших скинуть военную форму. С большим трудом командирам удалось заставить солдат остановиться, и, отведя душу, они подчинились.

Ровно сутки дал Пржевальский своим солдатам на отдых, чтобы потом, 27 мая, устремиться вновь по горным проходам на Газиантеп, к которому с юга уже подходили части Чернозубова.

Удача сопутствовала южной группировке русских войск. Овладев Урфой, генерал дал день отдыха своим воинам, одновременно наведя порядок в городе, удалил из него не в меру ретивых курдских джигитов. Используя передышку, рубака Будённый сумел убедить Чернозубова разрешить ему вольную охоту в южном направлении, ссылаясь на хаос и неразбериху, царящие там.

Когда 26 мая корпус Чернозубова стал выдвигаться на запад, Будённый во главе тысячи всадников направился к переправе через Евфрат, лежащей далеко на юге. Подобно вихрю смерти, пронесся отряд казаков по долине реки, сметая всё на своем пути, сея панику и смерть. Турки посчитали за счастье поскорее убраться в сторону от маршрута русских, не желая испытывать крепость их шашек.

Фортуна любит отчаянных людей, одним из которых, несомненно, был лихой вахмистр. На переправе через Евфрат его разведчиками был захвачен штабной офицер Джалил-паши, который дал столь ценную информацию, от которой ярко загорелись глаза командира отряда.

По словам испуганного турка, командующий шестой турецкой армии должен прибыть в Халеб 29 мая со своим штабом, спасаясь от британцев, которые давят на него с юга и востока. Моментально в голове Буденного родился дерзкий план захвата в плен турецкого генерала.

Ещё раз подвергнув пленного жёсткому допросу, вахмистр узнал все необходимые ему данные и приказал немедленно отступить с дороги, ведущей на Халеб, выслав вперёд конных разведчиков.

«Турок уже не тот» – это утверждение, кочующее из уст в уста простых солдат, наглядно подтвердилось вечером 28 мая, когда отряд Будённого атаковал штабную колонну бегущего к стенам Халеба Джалил-паши. Она беспечно двигалась с востока, совершенно не ведя разведку и не имея бокового охранения.

Точно определив в растянутой толпе местонахождение паши, русские молниеносно атаковали усталых людей, готовящихся разбить лагерь. Неожиданно, соблюдая полное молчание, кавалеристы, подобно чёрту из коробочки, выскочили из-за холмов, за которыми скрывались, и обрушились на турков.

Всё было кончено за минуты. Охрана Джалил-паши была полностью перебита и рассеяна, а сам генерал поспешил сдаться на милость победителей, лишь бы не лишаться головы.

На следующее утро отряд русских парламентеров доставил в Халеб письмо от Джалил-паши, в котором он приказывал сложить оружие и сдаться русским. Турки недолго раздумывали и во второй половине дня подтвердили готовность подчиниться приказу в обмен на гарантии сохранить им жизни.

В тот же день, 29 мая, без боя сдался Газиантеп, напуганный судьбой Малатьи, о трагедии которой в лицах и числах поведали городу беглецы, покинувшие стены несчастного города. Пржевальский и Чернозубов вначале не поверили фантастическому успеху лихого вахмистра, но сначала документы турецкого штаба, а затем и сам паша подтвердили правоту рапорта Будённого.

Едва войска двух группировок соединились, как последовал последний поход этой масштабной операции. Тридцатого мая кавалерия Чернозубова устремилась к Александрете, которая была занята ими через день лихим наскоком. Вслед за ними 2 июня подошла измученная пехота, которая окончательно закрепила русский успех на берегу Средиземного моря, последним мажорным аккордом которого стало прибытие эскадры Колчака.

Герой Босфора с нетерпением ожидал начала операции по прорыву в Средиземное море, постоянно тасуя корабли будущей эскадры. Вначале предполагалось полное повторение Босфорской операции с высадкой морского десанта, однако, взвесив всю опасность прохождения каравана судов по Эгейскому морю, наводненному вражескими минами и подлодками, Колчак отказался подвергать риску жизни вверенных ему людей.

Полностью развеять сомнения в правильности принятого решения адмиралу помогли вести с полей сражения. Удачное продвижение в глубь полуострова войск Юденича раз и навсегда снимало вопрос о необходимости десанта.

Ободренный этими новостями, Колчак резко сократил число кораблей, которые планировалось перевести в Александрету. Он перенес свой адмиральский флаг на линкор «Император Александр III», включил в состав боевого охранения эсминцы «Гневный», «Громкий», «Пылкий» и «Зоркий». Кроме этого, к Средиземноморской эскадре были приписаны два тральщика и гидрокрейсер «Император Николай I».

Адмирал сознательно не брал большие транспорты, дабы не снижать скорость эскадры, что затрудняло подводным лодкам противника прицельную атаку. Поэтому он не включил в число вымпелов ни транспортную мастерскую «Кронштадт», ни прочие вспомогательные корабли.

– Главное закрепиться, всё остальное мы получим потом морем или сушей, не столь важно. Главное – утереть нос союзникам, – говорил Колчак Духонину, и начальник штаба Ставки Верховного командующего согласился с ним. По мнению генерала, союзники и так уже много взяли земель Османской империи, не прилагая при этом больших усилий, идя за спиной русской славы. Духонин никак не желал простить британцам их форс-мажора в отношении Багдада, к которому в 1916 году безуспешно рвался Баратов, не поддержанный английскими частями генерала Мода.

Едва в Ставку пришло сообщение о подготовке частей генерала Пржевальского к походу на Александрету, как в тот же час на радиоантенны флагманского линкора пришел секретный приказ о выступлении эскадры курсом зюйд. Он не застал Колчака врасплох, корабли эскадры уже стояли на якоре в Дарданеллах в полной боевой готовности почти неделю.

Пейзажи азиатского берега, где располагались «немирные турки» Анкары, уже порядком надоели всей команде, начиная от кока и заканчивая самим адмиралом. Заняв прибрежные батареи, русские не стали расширять плацдарм в глубь страны, ограничившись созданием широкой полевой полосы обороны, которую в любой момент могли прикрыть главные калибры эскадры.

Получив долгожданную отмашку, Колчак отдал приказ о начале немедленного траления части пролива, густо забитого английскими, немецкими, а также русскими минами. Тральщики умело выполнили свою работу за три часа, подсекая минные тросы и очищая акваторию пролива от опасных гостинцев, тем самым временно открыв движение через Дарданеллы кораблям эскадры.

Едва эсминцы, линкор и гидрокрейсер вышли в Эгейское море, следующие за ними минные заградители поспешно завалили новыми минами только что проделанный проход. Угроза вторжения в Дарданеллы британской эскадры с Мальты ещё не была полностью снята. Зная коварство и мелочность первого лорда Адмиралтейства Черчилля в вопросе о контроле над проливами, Колчак решил не подвергать опасности плоды своих побед.

Миновав мыс Сегейон с руинами великой Трои на азиатском берегу, корабли эскадры выстроились в походный ордер, держа курс на Лемнос и сознательно избегая прибрежных вод Ионии, где было выставлено много мин и несли дежурство немецкие подлодки. У моряков было 72 часа, за которые они были должны преподнести новый сюрприз своим союзникам.

Когда эскадра ещё находилась в Дарданелльском проливе, с борта «Императора Николая I» стартовал воздушный наблюдатель, который, облетев корабли эскадры, стал тщательно выписывать круги и восьмерки над водами, прилегающими к проливу, в поисках врага. По данным разведки, здесь постоянно дежурили германские подлодки, главной базой которых был Эдремит. Они уже повредили британский линкор «Агамемнон» во время десантной высадки союзников на Галлиполи. Кроме этого, на их счету были легкие крейсера «Макдуф» и «Шефилд», не считая нескольких канонерок и транспортных средств союзников. Немцы не только охраняли проливы от незваных гостей, но также регулярно срывали переброску подкреплений союзников под Салоники.

Однако в тот день Бог хранил Колчака и его моряков. Из-за небольшой аварии на борту одной из подлодок Второго рейха образовалось небольшое окно, в которое по счастливой случайности проскользнула русская эскадра.

Оставив остров Тенедос слева от основного курса, походный ордер был выстроен таким образом: впереди шел «Громкий», затем флагман под адмиральским флагом, гидрокрейсер и замыкал колонну «Гневный». Остальные два эсминца и тральщика двигались по бокам от них, постоянно прикрывая своими бортами линкор и гидрокрейсер от возможных атак противника.

Едва воздушный разведчик завершил свою миссию охраны, как с борта «Императора Николая I» стартовал новый экипаж, продолживший воздушную разведку. Гидроплан был вооружен специальным крупнокалиберным пулеметом, способным нанести любому кораблю серьёзные повреждения. Кроме того, на борту самолета находился внушительный запас маленьких бомб, предназначенных для метания по подводным лодкам.

Радисты эскадры внимательно следили за эфиром, надеясь вовремя засечь суда противника, благо германский военно-морской код был известен союзникам. Это обстоятельство спасло множество жизней британских и французских моряков, за что нужно было благодарить русских водолазов, нашедших кодовые книги на борту потопленного крейсера «Магдебург».

Достигнув Лемноса, русская эскадра совершила поворот на зюйд и теперь держала направление на остров Хиос, в районе которого в эфире была отмечена активность переговоров союзников. На траверсе Лесбоса воздушные наблюдатели заметили дымы транспортного конвоя, идущего под греческим флагом и охраняемого британским крейсером и миноносцами. О конвое немедленно было доложено адмиралу, но тот приказал не изменять порядок движения.

Когда английский миноносец осторожно приблизился к каравану, он некоторое время старательно изучал флаги на мачтах кораблей, их состав, а затем засверкал переговорным семафором.

В результате обмена посланиями выяснилось, что британцы сопровождают греческие войска на Хиос, откуда знойные сыны Эллады собираются высадиться в Измире, объявленном греками своей зоной влияния или, проще говоря, оккупации. На запрос о пути следования Колчак ответил кратко и с достоинством:

– Выполнение приказа генерала Корнилова.

От подобной наглости благородные дети Альбиона буквально взвыли от злости, но имя адмирала Колчака, полученное в семафорной расписке, а также калибры «Императора Александра III» заставили бриттов проглотить обиду и пожелать счастливой дороги.

Близился вечер, когда два конвоя судов счастливо разминулись и продолжали идти, каждый своим курсом. Уже скрылись вдали дымы труб союзников, как вахтенный сигнальщик гидроплана засёк в морских водах сначала бурун от перископа подлодки, а затем и сам силуэт охотника.

Вмиг с борта самолета взлетела красная ракета в сторону опасности, и экипаж гидроплана начал атаку. Они трижды заходили на свою цель и дважды сбрасывали бомбы, стараясь поразить коварного врага. На помощь летчикам поспешили корабли конвоя, ведя интенсивный огонь по предполагаемому месту нахождения субмарины противника.

Спасая свою жизнь, немецкие подводники поспешили погрузиться в глубины моря, но обстрел с воздуха и моря оказался результативным. Подводная лодка получила серьёзные повреждения корпуса и через некоторое время была вынуждена всплыть на поверхность.

Субмарину заметили с «Гневного», который с разрешения адмирала приблизился к подлодке, огрызнувшейся артиллерийским огнем. Эсминец ловким манёвром вышел из зоны обстрела германского орудия и, используя вынужденное положение противника, в свою очередь начал обстреливать врага, добившись прямого попадания после четвертого залпа.

Снаряд попал в корму субмарины, и она начала быстро погружаться, заваливаясь на правый бок. По мере погружения нос судна вместе с орудием несколько приподнялся, отчего сбившиеся возле рубки матросы посыпались в воду. С «Гневного» больше не стреляли, довольствуясь ролью стороннего наблюдателя. Единственный раз с борта эсминца прозвучала пулеметная очередь, когда несколько человек все же развернули в сторону корабля орудие, укрепленное на лодке, и были готовы открыть по ним огонь.

Свинцовый дождь разом смёл всех немецких комендоров в море, после чего лодка мирно погрузилась в море, оставив болтаться на волнах с десяток человек. Эсминец подобрал подводников и поспешил занять место в походной колонне. Как оказалось, среди них не было капитана и старшего помощника, которые погибли при попытке обстрелять «Гневный».

Уже поздно ночью вахтенные обнаружили огни острова Хиос, который встретил эскадру дождём и штормом в семь баллов. Это заставило Колчака несколько снизить темп движения, опасаясь в ночи потерять свои корабли. Болтанка несколько измотала русских матросов, но едва солнце встало из-за горизонта, корабли увеличили ход.

Первые сутки похода обошлись без особых поломок и происшествий на кораблях, которые рано утром миновали острова Икария и Самос. Не меняя положения судов, эскадра адмирала стала втягиваться в широкий пролив, отделяющий Южные Спорады от Киклад. Вновь была объявлена тревога, и сотни глаз устремились в море в поисках зловещего буруна или силуэта всплывшей подлодки.

Конечно, немцы не столь часто дежурили в этой акватории Эгейского моря, как в его северной половине. Здесь они чаще всего ставили мины или атаковали транспортные суда, идущие к Родосу, где англичане устроили свою временную базу крейсеров Средиземноморского флота. Кроме этого, на острове квартировали экипажи британских подводных лодок, призванных сорвать возможную попытку прорыва австрийских кораблей в Эгейское море.

Именно сюда пришел секретный приказ первого лорда Адмиралтейства о немедленном выходе экипажей в море для поисков кораблей русской эскадры, обнаружения, а затем скрытой атаки флагмана. При этом командиру рекомендовалось ни в коем случае не топить русский линкор, а только повредить его и тем самым сорвать выдвижение адмирала Колчака в Средиземное море.

Британский расчет, как всегда, строился на коварной игре на грани фола, и при этом неизменно присутствовали белые перчатки, прикрывающие стальные кулаки английской дипломатии.

Исполнить приказ сэра Уинстона смогла только одна лодка капитан-лейтенанта Пиркса. У нее в этот день было всё в порядке, и она, в отличие от других экипажей, ринулась навстречу своей судьбе.

Будь приказ краток и лаконичен, – маскируясь под немцев, потопить русских, – возможно, капитан Пиркс и вернулся бы домой из этого похода. Но на беду экипажа командир стремился точно выполнить пожелание Черчилля и, обнаружив русских, стал проводить манёвры для повреждения флагмана, что и сыграло роковую роль.

Пиркс удачно подошел к эскадре Колчака в тот момент, когда в небе не было воздушной разведки. Приблизившись к кораблям, он поднял перископ и определил положение своей главной цели. С какой бы радостью капитан выпустил носовую торпеду в сторону русского линкора и пустил бы его на морское дно, но приказ есть приказ, и Пиркс начал свой манёвр, убрав перископ.

Это его и погубило, поскольку он был уже замечен наблюдателями, объявившими тревогу по всем кораблям эскадры и внимательно следящими за поверхностью. Едва только бурун перископа появился вновь, как на это место обрушился град снарядов с кораблей эскадры. Русские комендоры уже пятый раз за день обстреливали подозрительные буруны и обрели хорошую практику.

Выпущенный с эсминца «Пылкого» снаряд попал точно под основание боевой рубки субмарины в тот самый момент, когда капитан Пиркс начал определять расстояние до главной цели. Мощный взрыв разворотил стальной корпус судна, и в один момент, отяжелев от поступившей забортной воды, подлодка стремительно погрузилась в глубину толщи воды.

Лишь большое жирное пятно солярки всплыло на поверхность моря, свидетельствуя о несчастной судьбе английских мореходов, пытавшихся выполнить приказ Адмиралтейства.

Вторые ночные сумерки застали русскую эскадру в момент прохождения пролива Карпатос, разделяющего одноименный остров с Родосом и являющегося важным поворотным пунктом на пути её следования.

Англичане вновь пытались вести расспросы о целях появления завоевателя проливов в Средиземном море, но получили стандартный ответ: выполнение приказа Верховного правителя Корнилова. Столь жёсткая неуступчивость адмирала вызвала новую бурю негодования в британском Адмиралтействе. Тридцать первого мая Черчилль направил экстренный запрос в ставку Корнилова о причинах появления русских кораблей в чужих для них водах, но Духонин умело тянул время, ожидая очередного сообщения от Колчака.

Британские эксперты лихорадочно пытались выяснить истинную причину появления русских в Эгейском море. Не желая откладывать дело в долгий ящик, в тот же день Черчилль приказал стоящим на рейде Ла-Валетты британским линкорам «Принц Уэльский» и «Лондон» в сопровождении легких крейсеров «Ливерпуль» и «Фальмос», а также тяжелого крейсера «Левиафан», выйти на перехват русских. Это, по мнению первого лорда, несомненно, заставит русских быть более покладистыми в дальнейших переговорах с кораблями британского флота.

Эскадра уже бороздила Ионическое море, когда телеграф принес новые известия: русские покинули Эгейское море и идут в сторону Кипра. Это многое объяснило и вместе с тем породило новые вопросы. Ничуть не внёс ясность и ответ Духонина: «Корабли Колчака посланы к южным берегам Турции для оказания помощи сухопутным силам генерала Юденича. Эскадра не имеет точной цели и будет действовать по обстоятельствам, согласно обстановке на месте».

Офицеры Адмиралтейства в спешном порядке просчитывали те или иные варианты развития событий. Большинство экспертов предполагало, что появление Колчака в водах Средиземного моря говорит о скрытом желании Корнилова прибрать к своим рукам кусочек Палестины или Сирии, благо падение Халеба в принципе позволяло провести ещё одно наступление на юг и занятие портов Латакии или Тартуса.

Вероятную достоверность данной теории косвенно подтверждали уклончивый ответ русских и мнение британских знатоков Корнилова, которые считали генерала простым человеком, всегда придерживающимся ранее высказанной позиции.

Другая группа выдвигала версию о возможном желании русских расширить зону своей оккупации османских земель путем занятия Киликии, на которую «положили глаз» французы, и подобное столкновение интересов союзников было для бриттов как раз кстати.

Эти умозаключения, однако, ничуть не успокоили взбудораженное, подобно осиному гнезду, британское Адмиралтейство. С напряженным интересом ждали они доклада британской эскадры, корабли которой покинули рейд Хайфы и устремились к восточной оконечности Кипра, чтобы перехватить русских. Навстречу Колчаку шли краса и гордость 6-й эскадры: линкоры «Рассел», «Дункан» и «Корнуэльс», вместе с тяжёлыми крейсерами «Дрэк», «Кинг Альфред», «Гуд Хоуп» и «Абукир». Два последних крейсера были недавно введены в строй и по желанию британского монарха названы в честь кораблей, героически погибших в 1914 году. Черчилль упрямо желал продемонстрировать русским стальную мощь британского кулака, с которым обязаны считаться все во всём мире.

Пока Лондон тревожно гудел от русского нахальства, эскадра Колчака повернула на ост, дабы начать третий отрезок своего опасного, но очень увлекательного пути. Ставка, в лице Духонина, благодарила за самоотверженный труд во славу Отечества и подтвердила: главная цель похода – Александрета. К ней уже подошла русская кавалерия, и со дня на день поспеет пехота.

Колчак, от лица командования, поблагодарил экипажи и приказал прибавить ход, дабы прибыть в пункт назначения точно в срок. Сделать это было очень сложно, поскольку от большой нагрузки стали сдавать сальники в котлах линкора, но механики пообещали выдержать темп движения. Совершая поворот вдоль южного побережья Турции, адмирал уже не поднимал в воздух разведчиков в поисках подлодок врага. Здесь их практически не было, и главную опасность представляли шальные мины, по воле судьбы занесённые в эти воды. Когда эскадра вышла на мелководье, тральщики вновь взялись за свое привычное дело, выйдя в голову походного ордера. Вопреки пословице насчёт воды и решета, они тщательно проверяли своими тралами морской путь, по которому предстояло пройти судам.

День прошел спокойно, снова перестроившись в походный ордер, эскадра двинулась к Кипру в сопровождении высоко парящих в небе птиц. Адмирал по-прежнему держался оста, намереваясь повернуть к побережью в самый последний момент, желая до конца сохранить в тайне пункт своего назначения.

Корабли шли резво, слева по борту на синем фоне моря едва просматривался темный массив Тавра, который отныне будет сопровождать русских моряков до самого конца похода. Вновь береговые огни Кипра показались глубокой ночью, когда русские корабли стали огибать его северную сторону.

Также ориентируясь по огням палестинского побережья, к Кипру продвигалась британская армада, подстегнутая приказом Черчилля.

Рано утром четвертого дня своего похода эскадра адмирала Колчака встретилась с англичанами у восточного побережья Кипра. Обнаружив корабли союзников, русская эскадра как ни в чём не бывало продолжала идти курсом ост важно и сноровисто, всем своим поведением показывая британцам, что её главная цель – проникновение в один из сирийских портов.

Командир флагмана армады, линкора «Дункан», после непродолжительных размышлений о своих действиях в отношении боевых союзников и короткой паузы, за время которой корабли стали сближаться на контркурсах, приказал отправить на борт русского флагмана сообщение: «Британское командование извещает, что вчера наши сухопутные и морские силы заняли порт Тартус. Появление в нем русских кораблей нежелательно».

Колчак стоял на боевом мостике линкора «Император Александр III» и внимательно разглядывал британский отряд. Конечно, сила была на их стороне, но, дойди дело до драки, некоторых кораблей британское Адмиралтейство явно не досчитается. Это явно сознавали и британцы, стараясь полностью соответствовать статусу моряков и джентльменов.

Адмирал выдержал приличную паузу, за время которой корабли сходились всё ближе и ближе друг к другу, и, когда молчание уже грозило перейти черту приличия, приказал ответить: «Адмирал Колчак благодарит британское командование за предоставленную информацию. Следую своим курсом для выполнения приказа генерала Корнилова».

Британские вахтенные матросы с волнением следили за сближением двух эскадр. Колчак невозмутимо продолжал двигаться на ост, давая понять, что порт Тартус – это не его цель. Не желая спровоцировать столкновение судов двух эскадр, британцы приняли вправо и теперь двигались параллельно курсу Колчака. Когда перестроение было завершено, британцы вновь подали сигнал на русский флагман:

«Британское командование извещает адмирала Колчака, что сегодня британские сухопутные и морские силы начнут осаду и штурм порта Латания и присутствие там посторонних сил нежелательно».

Колчак с интересом разглядывал в бинокль линкор «Дункан», идущий головным в английской эскадре. Он не торопился отвечать, явно играя на нервах у своих союзников, показывая всем своим видом, что планы британского командования его не касаются.

Одна за другой проходили тревожные минуты, но русские не изменили свой курс ни на градус. Вскоре молчание русского адмирала стало уже переходить рамки морской вежливости, но Колчак продолжал безмолвствовать. Оскорбленные таким поведением британцы уже стали демонстративно поворачивать жерла своих орудий в сторону русских кораблей, как вдруг неожиданно русские, как по ниточке, сделали поворот на левый борт и устремились на север, проведя маневр на удивление чётко и слаженно.

Яркий свет семафора с борта адмиральского линкора объяснил британцам подобное поведение: «Адмирал Колчак желает успеха союзникам в исполнении их долга и решении боевых задач. Он благодарит британское командование за предоставленную информацию о текущих планах и не собирается мешать им. Цель нашего курса Александрета, занятая русскими войсками два дня назад, пребывание в которой посторонних сил также нежелательно. Счастливого плавания и спасибо за сотрудничество».

После получения сообщения британцы ещё некоторое время продолжали сопровождать русские корабли взглядами, а затем радисты линкора поспешили известить свой штаб об ответе Колчака.

Ближе к полудню 2 июня эскадра адмирала Колчака прибыла в Александрету. Стоя на капитанском мостике, адмирал хозяйским взглядом окидывал бухту, портовые постройки и места их расположения, набрасывая первые черновики своего плана по созданию здесь новой базы русского флота. Отныне они могли надежно контролировать Мальту и Суэц, главный форпост британцев в Средиземноморье.

Громкими криками приветствовали приход своих кораблей русские части, занявшие город и с нетерпением ожидавшие Колчака. В ответ суда отсалютовали холостыми выстрелами из всех своих орудий, празднуя таким образом их общую победу, одержанную над одним из четырех главных противников России в этой войне.

Глава V

Из жизни шпионов и бывших эсдеков

Подполковник Покровский проснулся раньше своего обычного времени. Рядом с ним на подушке возлежала темно-русая голова его супруги Натальи, мирно посапывавшей во сне розовым носом. У самого же Алексея Михайловича на душе продолжали противно скрести кошки от недавнего разговора с Духониным.

Согласившись, под нажимом начальника штаба, на предложение полковника Щукина участвовать в шпионских играх, Алексей и не предполагал, как долго это продлится. Ему было противно не только изображать из себя загульного и продажного человека, но и даже общаться с резидентом германской разведки, действующим в Могилеве под маской портного.

С какой бы радостью Покровский пристрелил этого мерзавца и отправился на фронт сражаться с врагом, как честный русский офицер. Его всякий раз внутренне передёргивало при встрече с портным, но всякий раз его руку, тянущуюся к кобуре, удерживало осознание того, что он исполнял личную просьбу Корнилова.

Хуже всего было то, что Щукин втянул в эту игру ещё и его жену Наташу, которую по его протекции приняли в штат машинисток Верховного, ради достоверности легенды, которую разработали ему контрразведчики.

Как истинный строевик, Покровский с пренебрежением относился к контрразведке, считая сотрудничество с ней чем-то несерьёзным для фронтовика, привыкшего сражаться с врагом с открытым забралом.

Участвуя в комбинации полковника Щукина, Покровский наивно полагал, что вся его деятельность немедленно закончится, едва только будет завершено кавказское наступление Юденича. Каково же было его удивление, когда начальник контрразведки сказал, что это только начало.

– Как так только начало, господин полковник? Не вы ли говорили, что всё это необходимо для прикрытия нашего десанта на Босфоре, затем вы уверяли, что необходимо потерпеть ещё чуть-чуть, ради удачного наступления Юденича на Кавказе. Я все выполнил, как вы просили, и считаю, что полностью выполнил просьбу генерала Духонина о сотрудничестве с вами. Извольте объясниться.

– К чему вы так кипятитесь, уважаемый Алексей Михайлович. Все было именно так, как вы говорите, и, признавая ваши большие заслуги в нашем деле, я ходатайствовал перед Верховным о награждении вас орденом Анны третьей степени, и Корнилов поддержал меня. Примите наши поздравления.

Услышав эти слова, Покровский покрылся красными пятнами и от волнения рубленно произнес:

– Мне… боевому офицеру… Анну неизвестно за что!! Вы оскорбляете меня, господин полковник!

– Да, вам орден, и не за что-то, а за опасную и успешно выполненную работу, господин подполковник. И извольте прекратить истерику, нас с вами ждут не менее важные дела.

– Ах, дела-а… – зло протянул Алексей, полностью заливаясь пунцовой краской. – Вас они наверняка и ждут, но только я немедленно отправляюсь на фронт. Да, на фронт, подаю рапорт в действующую армию, господин полковник!

Неизвестно, как бы дальше протекал их разговор, но в этот момент дверь кабинета отворилась, и в комнату вошел генерал Духонин. Он окинул взглядом красного от возмущения Покровского и иронически блиставшего на него глазами Щукина и, не дав Алексею произнести ни слова, произнес:

– Господин Щукин, поздравляю вас с присвоением очередного воинского звания генерал-майора, Верховный только что подписал этот приказ, и не могли бы вы, господин генерал, оставить нас наедине с господином подполковником.

Услышав радостную весть, Щукин улыбнулся и с видом победителя прошел мимо Покровского. Едва за новоиспечённым генералом закрылась дверь, как Духонин приблизился к подполковнику и внимательно посмотрел ему в лицо сквозь стекла своего пенсне.

– Скажите, Алексей Михайлович, но только честно. Вы меня считаете боевым офицером, или я для вас «штабная крыса».

– Для меня человек, получивший Георгиевское оружие за храбрость, никак не может быть «штабной крысой»!

– Что ж, и на том спасибо. Ну а раз мы с вами боевые офицеры, тогда и поговорим с вами, как фронтовик с фронтовиком, без обиняков. Прошу садиться.

Духонин дождался, пока его взволнованный собеседник немного придет в себя, и только после этого продолжил разговор:

– С начала войны, по долгу своей службы, я вынужден контактировать с разведкой, и скажу честно, Алексей Михайлович, германская разведка на сегодняшний день одна из лучших в мире. Помните августовскую катастрофу второй армии генерала Самсонова в Мазурских лесах?

Покровский утвердительно кивнул головой, как её забудешь, когда только за один месяц русская армия потеряла пленными более ста тысяч человек.

– Так вот, это поражение в основном было обусловлено удачными действиями людей полковника Вальтера Николаи, возглавляющего русский отдел военной разведки германского Генштаба. Нет, не было никакой измены в штабе армии или ещё выше. Были простое разгильдяйство и предательская глупость со стороны наших офицеров связи, а также отличная работа немецкой агентуры, оставленной Николаи в зоне временной оккупации наших войск. Наши армейские штабные связисты общались между собой по радио «морзянкой» открытым текстом, а оставленные агенты умело информировали немцев о продвижении наших частей в Восточной Пруссии и их численности, иногда прямо по местному телефону. Благодаря этому, генерал Людендорф узнал, что первая армия не будет наступать на Кенигсберг с востока, что позволило перебросить все имеющиеся у него силы против Самсонова и в короткий срок разгромить его. Прошу прощения за столь неприятный экскурс в историю, но я позволил себе привести этот пример только для того, чтобы вы лучше представили себе результаты деятельности военной разведки.

Покровский недовольно дернул подбородком, но промолчал.

– Для немцев не составляло большого труда выяснить месторасположение нашей ставки, после чего, пользуясь слабостью нашей контрразведки, они успешно внедрили сюда свою разведывательную сеть, несмотря на режимное положение Могилева. Знаете, кто был прежний резидент германской разведки? Местный парикмахер Ефим Григорьевич Побатько, прибывший сюда вместе с беженцами из польского Ивангорода. По отзывам знавших его людей, милейший человек, всегда готовый прийти на помощь, одним словом – «душка». Сколько людей сгубил этот «душка», одному богу известно, но, как установило следствие, прорыв под Горлицей – это его работа.

Лицо Покровского дёрнулось при упоминании о Горлице, тогда его части стояли во втором эшелоне и приняли на себя уже ослабленный удар германского кулака, буквально надвое расколовшего русский фронт.

– Что с этой сволочью? – хрипло спросил он, облизнув сухие губы.

– Ничего, сидит в тюрьме и время от времени дает показания.

– Его не расстреляли, как расстреляли полковника Мясоедова?

– Потому что полковник был простым агентом, а господин Побатько резидент. В отличие от Мясоедова, он слишком много знает и от него гораздо больше толку. Вот видите, на примере вы прекрасно поняли всю разницу в этом нехитром деле.

Подполковник нервно заерзал на своем стуле от лестных слов Духонина, но промолчал.

– Когда Щукин вычислил Побатько и, проследив все его основные связи, арестовал, он недолго почивал на лаврах, прекрасно зная, что свято место пусто не бывает. Увы, но это азбука разведки, и, учитывая весь бардак прошлого года в нашей стране, в появлении нового резидента господина Николаи сомневаться не приходилось. С появлением Корнилова персонал Ставки претерпел большие изменения. Во-первых, по требованию Верховного численность штаба была сокращена до разумного предела. Во-вторых, многие офицеры уехали вместе с генералом Алексеевым в Москву, освободив место выдвиженцам Верховного вроде вас, а в-третьих, декрет о чрезвычайном положении полностью развязал руки контрразведке.

Всё это создало большие неудобства для вражеской агентуры, нарушив многие отлаженные связи. Энергичные действия Корнилова заставили немцев торопиться, и они стали допускать ошибки. Только благодаря им полковник Щукин так быстро обнаружил в Могилеве нового резидента – портного Славинского, усиленно контактирующего с персоналом литерного Верховного. А теперь поставьте себя на моё место, когда становится известен резидент германской разведки, энергично прощупывающий экипаж литерного. Что делать, арестовать и преспокойно ждать появления в Могилеве нового разведчика господина Николаи, которого неизвестно когда выявят, если выявят вообще. Или начать тонкую игру, подставив ему своего человека, и снабжать штаб Гинденбурга ложной информацией?

– Но почему я? – с негодованием воскликнул Покровский. – Почему?..

– Потому что вы – самая подходящая фигура из окружения Корнилова. Здесь нет ваших сослуживцев, и здесь никто доподлинно не знает всех ваших человеческих качеств. Кстати, скажу откровенно, роль гуляки вам хорошо удалась, чувствуется жизненная школа. Идем дальше… Все знают, что вы принимали самое активное участие в наведении порядка в Петрограде в августе семнадцатого, но не получили от Корнилова никакой награды за это. Это очень хорошо пригодилось для роли обиженного властью, и мимо этого грех было пройти. Кроме этого, молодая жена, постоянно требующая нарядов и при этом работающая личной машинисткой Корнилова. Да вы не представляете, какой вы прекрасный объект разработки для немцев, когда Щукин аккуратно подвёл вас к одному из агентов господина Славинского. Как быстро они заглотили наживку, полностью поверив в легенду, которую составили для вас наши контрразведчики.

При упоминании об этом успокоившийся было Покровский вновь заерзал на стуле, вспоминая момент своей вербовки:

– Да уж, Николай Николаевич, – только и проговорил он, чем вызвал улыбку Духонина.

– А теперь представьте, что вы отказались бы участвовать в этой игре и немцы завербовали бы кого-то иного, кто стал бы снабжать их правдивой информацией о наших замыслах. Не столь развёрнуто, как вы, но правдивыми данными. Что тогда? А не дай бог, если им, к примеру, оказался бы один из шифровальщиков, ведь к ним господин резидент и подбирался, прежде чем познакомился с вами. Сколько бы жизней наших солдат и офицеров унесла тогда его деятельность, а?

– Неужели среди шифровальщиков есть такие люди? – с изумлением произнес подполковник, в пылу возмущения даже придвинувшись к генералу.

– Успокойтесь, Алексей Михайлович, там их нет, и сказал я это только ради примера, но, по мере общения с людьми, могу вас заверить, что человеческая натура очень слаба и люди очень падки на деньги. Используя этот порок, большей частью и проводят вербовку агентуры разведчики всех стран. Ничто, увы, не ново в этом мире. Так вот, получив столь важного агента, как личного адъютанта Корнилова, господин Славинский, по данным Щукина, свернул всю свою вербовочную деятельность и временно успокоился. А это верный признак того, что немцы доверяют вам и ценят полученную от вас информацию.

– Да какая уж от меня информация? – удивился Покровский. – Так себе, сплетни из Ставки, да куда поехал и когда.

– Ой, не прибедняйтесь, господин подполковник, – пожурил его Духонин, – а сведения о переговорах с союзниками. Посмотрите, как ломит оборону французов на Западном фронте Людендорф, совершенно не опасаясь нашего наступления на востоке.

– А оно скоро будет? – с надеждой спросил Алексей и сконфуженно замолчал.

– Будет, обязательно будет. Как нам без него одолеть супостатов? Но вот, чтобы оно началось как можно неожиданней для врага и с наименьшими для нас потерями, – это ваша задача. Или вы на фронт собираетесь, как я слышал? Что ж, неволить не буду, но только знайте, ваш уход поставит под угрозу не только наши планы, но и многие солдатские жизни.

– Я остаюсь, господин генерал, – сказал Покровский, встав со стула и одернув мундир.

– Очень рад этому решению, Алексей Михайлович, поверьте, наша операция против господина Николаи только в самом начале, работа предстоит большая и важная, – произнес Духонин, протягивая руку Покровскому.

– Да, а как орден Анны третьей степени, за какие заслуги?

– Охотно объясню. Благодаря вашей дезинформации, Юденич успешно разгромил турок. Поверив, что наш основной удар будет на севере, противник стал перебрасывать туда свои главные силы, внося сумятицу по всему фронту, что было на руку нашим войскам. Обманув врага, Юденич разбил противника по частям и полностью вывел Турцию из войны. Так что – Анна, Владимир будет в другой раз. Ну-ну, я шучу, прекрасно знаю, что вы всё это делаете только ради Родины.

Покровский постоял немного смущенно, что-то мучительно обдумывая, а затем спросил:

– А можно я этот орден получу после войны, мне как-то неудобно. Не воевал ведь.

Примерно в это же время правая рука Корнилова, московский генерал-губернатор Алексеев внимательно слушал доклад своего помощника по специальным вопросам Иосифа Джугашвили. На него Алексеев обратил свое внимание ещё в декабре прошлого года, когда, согласившись сотрудничать с правительством, молодой кавказец был привлечен для участия в примирительном процессе с украинскими сепаратистами.

Тогда Сталин блестяще выполнил порученное задание, выступая посредником между киевским генерал-губернатором и местными социал-демократами. За три дня в переговорах был достигнут компромисс, надолго успокоивший Киев.

Вновь Сталин обратил на себя внимание Алексеева в январе, когда острая надобность в политическом замирении уже отпала, на смену которой выходила необходимость сплочения российского общества вокруг генерала Корнилова. Алексеев прекрасно помнил то общее заседание, когда после бурной полемики Сталин выдвинул идею создания агитпоездов с передвижными киноустановками.

Разумеется, идею бывшего эсдека приняли в штыки, включая самого генерала, который со смехом предложил Сталину самому реализовать свою идею. Тот согласился, но потребовал выделения ему материальных средств для претворения её в жизнь. Каково же было удивление оппонентов, когда уже через месяц агитпоездами было охвачено пять центральных губерний, в которых по данным опроса резко возросли патриотические настроения. Поезда останавливались на любой маленькой станции и, набив под завязку в теплушку зрителей, крутили специально подготовленную хронику.

На крупных станциях поезда стояли по нескольку дней, давая возможность окрестным крестьянам собраться для просмотра бесплатного кино. С широким размахом кинохронику крутили и в больших городах, также сделав бесплатный вход для всех желающих.

Вот тогда и стал Алексеев внимательнее приглядываться к Сталину, давая ему различные поручения. Постепенно настороженность генерала к революционеру полностью прошла, уступив место деловому сотрудничеству.

Основная причина, побудившая генерала сменить свои взгляды на этого недоучившегося семинариста, заключалась в том, что Сталин был яростным трудоголиком. В отличие от доставшихся генералу чиновничьих кадров, в большинстве своём работавших от звонка до звонка, молодой кавказец буквально жил на своем рабочем месте, постоянно находясь в бешеном ритме работы. Он не был показушником и прожектёром и все порученные ему дела выполнял в срок, а если этого не случалось, обязательно указывал причину неудач и одновременно предлагал план её устранения.

Во-вторых, в отличие от многих политических деятелей, занимающихся больше речами, чем конкретным делом, Сталин был до мозга костей государственником, и вся его деятельность была направлена на укрепление страны, а не на провозглашение пустых лозунгов. Это сильно импонировало Алексееву, который видел в подчинённых ему чиновниках людей, больше радеющих за свои собственные интересы, чем за интересы государства.

И, в довершение всего, генерал подметил в поведении Сталина очень интересную деталь. Имея некоторые пробелы в образовании или не имея вообще представления о некоторых предметах, он постоянно улучшал своё образование путем чтения книг или обращался за помощью к специалистам по тому или иному вопросу. При этом он всё делал абсолютно открыто, не стесняясь показать своё незнание по интересующему его вопросу.

Свою способность схватывать всё на лету Сталин продемонстрировал во время своей поездки на Урал с мандатом спецпредставителя Верховного правителя в апреле этого года. Тогда на заседании встал вопрос о причинах снижения поставок железной руды при открытии на Урале новых шахт. Прибыв на место и обратившись за помощью к специалистам горного дела, представитель Корнилова быстро выяснил, что основная причина недопоставки железной руды крылась в экономическом саботаже владельцев шахт. Таким образом они хотели взвинтить цены на железную руду, поставляемую государству.

Дело было передано во вновь образованную чрезвычайную комиссию, и напуганные владельцы поспешили искупить свою вину увеличением выработки столь необходимой фронту руды.

Заметив государственную жилку в своем подчиненном, Алексеев всё больше и больше стал привлекать Сталина к работе правительства, позволив ему собрать вокруг себя таких же бывших эсдеков, за которых он мог поручиться.

Одним из таких помощников Сталина стал поляк Феликс Дзержинский, которому он вначале поручил работу с непримиримыми боевиками революции, а после их ликвидации отправил на транспорт. Здесь бывший революционер, к удивлению многих, быстро навёл порядок. Добившись через Сталина образования чрезвычайной комиссии по транспорту, этот суховатый человек с пристальным взглядом начал энергичную работу на Николаевской железной дороге.

В считанные дни были выявлены явные нарушения и вялый саботаж, что обернулось для многих нерадивых чиновников не только увольнением с работы, но и вполне ощутимыми тюремными сроками.

Доказав эффективность своего протеже, Сталин убедил Алексеева поручить Дзержинскому кураторство над военными перевозками по железным дорогам. С тех пор одетый в чёрную кожаную куртку человек, с маузером на боку, стал вящим ужасом для железнодорожных чиновников. Он появлялся всегда внезапно и холодным голосом требовал предоставления документов на проверку.

Используя мандат спецпредставителя, он был подобен карающему мечу, всегда холоден и беспощаден к выявленным нарушениям. Многие из обиженных чиновников жаловались на действия Дзержинского вначале Алексееву, а затем и самому Корнилову, однако поляк был непотопляем.

Все проверочные комиссии, организованные в спешном порядке по многочисленным жалобам, показывали полную правоту действий спецпредставителя в отношении виновных, а когда выяснилось, что многие нарушения касались воинских поставок и перевозок, то диктатор сам утвердил решения Дзержинского.

Принципиальный и честный поляк как нельзя лучше подходил для когорты избранных, которых Корнилов старательно приближал к себе, стараясь иметь в своём окружении верных ему выходцев из простого народа, заботящихся прежде всего о благе государства, в противовес бывшим царским чиновникам, работающим только на свой карман. Особо подкупил Корнилова тот факт, что Дзержинский вёл чисто аскетический образ жизни, подобно Сталину, практически живя в своем рабочем кабинете, и совершенно не брал взяток, несмотря на большие суммы предлагаемых отступных.

Последним аргументом в глазах диктатора в пользу Дзержинского стало неудачное покушение на него, когда, выходя из здания после очередной проверки, он был обстрелян из пистолета неизвестным. Бывший эсдек показал, что не забыл своего прошлого, выхватил маузер и ответным огнём убил нападавшего.

Узнав об этом случае, Корнилов моментально потребовал от Алексеева приставить к поляку охрану и сам лично выделил ему автомобиль для передвижения по Москве, а также спецвагон при следовании Дзержинского по стране.

Столь удачная карьера бывшего семинариста в роли государственного чиновника укрепилась официальным зачислением Сталина в штат аппарата генерал-губернатора, чего Алексеев добился, поднажав на Евсеева. Став специальным помощником генерал-губернатора, Сталин резко увеличил круг своего общения по тем или иным вопросам, за что тут же получил от чиновников прозвище «тайный советник» генерала Алексеева. О том, что это прозвище в определенной мере соответствовало действительности, подтверждал доклад, который Сталин сейчас представлял генералу. Неделю назад Корнилов прислал в Москву объемный доклад военной разведки относительно положения в Польше. На захваченной территории Варшавской губернии немцы давно приступили к созданию Польского легиона для борьбы с Россией.

Идея эта была не нова, поскольку была с блеском исполнена сначала Наполеоном в 1812 году, а затем австрийцами в 1860-м. В обоих случаях поляков заставляли проливать свою кровь ради чужих интересов с сомнительным результатом в конце.

Как и прежде, поляки вначале долго торговались со своими нанимателями, прежде чем ударили по рукам. Немцы договорились с бывшим боевиком Юзефом Пилсудским, разрешив ему создание вооруженных польских отрядов под контролем рейхсвера. Соглашение было подписано в самом конце 1916 года, затем немцы притормозили его реализацию в надежде на развал России и только в октябре 1917 года вновь вернулись к прежней идее, стремясь энергично наверстать упущенное время.

Опасность от создания Польского легиона русская разведка видела не только в появлении у немцев новых вооруженных формирований, которыми германское командование собиралось заменить некоторые свои части на Восточном фронте, но и в возможности применения их на территории Варшавской губернии для партизанских действий, в случае поражения рейхсвера.

При любом раскладе создание Польского легиона оборачивалось для России огромной кровью, учитывая то, с каким упорством будут драться польские легионеры с русскими солдатами, умело разогретые вековой ненавистью и немецкими обещаниями независимости.

Самой действенной и эффективной мерой для устранения на корню этой опасности разведка видела в немедленной ликвидации Пилсудского, как краеугольного камня всей этой затеи. Бывший боевик, он был известен в польских землях как активный борец с царским режимом, имевший за своими плечами громкие дела. Для него ничего не стоило поменять понятие «царь» на «русских», чтобы привлечь под свои знамёна поляков с немецких, австрийских и русских территорий.

Аналогичный проект пытались организовать и австрийцы, энергично поддерживая ярого украинского националиста Симона Петлюру, разрешив ему создавать вооруженные отряды в австрийской Галиции. Петлюра активно отрабатывал отпущенные ему средства, обосновавшись во Львове, однако против Пилсудского он явно не тянул.

Алексеев решил привлечь Сталина к обсуждению этого вопроса только из-за того, что тот хорошо знал многих боевиков по своему эсдековскому прошлому. К радости генерала, Сталин не стал ссылаться на этику в отношении своих прошлых друзей, а немедленно приступил к организации этой операции.

– Я тщательно перебрал все возможные кандидатуры для исполнения нашей операции и сделал свой выбор. Это самый лучший из всех боевиков, которых я знаю, – несколько глуховатый и неторопливый голос с грузинским акцентом действовал ободряюще на генерал-губернатора, который уже научился разбираться в интонациях своего подчиненного. Так Сталин обычно говорил тогда, когда был полностью уверен в успехе порученного ему дела.

– В прошлом он неоднократно оставлял с носом не только жандармов и агентов сыскной полиции, но даже турецкую разведку и германскую полицию. Его прекрасно знает сам Пилсудский, и поэтому трудностей для их личной встречи не будет.

– И кто же это? – с интересом спросил Алексеев.

Сталин выдержал паузу, хищно блеснул желтыми тигриными глазами, и произнес:

– Это Тер-Петросян, известный под кличкой «Камо».

На лице Алексеева отразилась целая буря чувств от восторга до удивления, однако он всё же сдержал себя. Многие центральные газеты страны писали об этом смелом и обаятельном кавказском боевике, неоднократно совершавшем дерзкие налеты на банки Тифлиса и всегда благополучно уходившем с добычей.

– Скажите, Иосиф, а насколько можно на него положиться в столь пикантной ситуации, как наша. Человек с такой чересчур лихой репутацией независимого налетчика вряд ли будет открыто сотрудничать с нами.

Сталин снисходительно улыбнулся и неторопливо, старательно выдерживая маленькую паузу, произнес:

– Я уже говорил с Камо, и он полностью согласен помогать нам в этом деле.

– Где он сейчас находится?

– Утром был в Бутырке, а сейчас находится в моем кабинете, где ожидает вашего решения о начале операции.

Генерал-губернатор Москвы удивленно вскинул брови и, озадаченно хмыкнув, произнес:

– Однако вы очень быстры, Иосиф.

– Этого требуют интересы дела, порученного мне вами. Раньше начнём – быстрее закончим. Итак, я жду вашего решения по данной кандидатуре.

Откинувшись в кресле, Алексеев несколько минут интенсивно размышлял, прежде чем принял окончательное решение:

– Раньше я бы, конечно, сомневался в правильности выбора вашей кандидатуры, однако совместная работа с вами приучила меня смотреть на некоторые вещи совсем по-иному. Один ваш Дзержинский чего стоит. Хорошо, я одобряю ваш выбор, хотя не скрою, что очень удивлен самим фактом согласия такой личности работать на государство.

Специальный помощник вновь сверкнул желтым оком: выдвигая Камо на роль ликвидатора Пилсудского, он был полностью уверен в своем кандидате, поскольку знаменитый налётчик и гроза Кавказа был лично предан ему вот уже целое десятилетие.

– Что вам необходимо для проведения операции? Помощь со стороны разведки, деньги, оружие?

– Только деньги, господин генерал, всё остальное Камо организует сам на месте, и ради успеха дела желательно, чтобы как можно меньше людей знало об этой операции.

– Включая и разведку?

– Да, включая и разведку. Камо не хотел бы оставлять следы в бумагах этого ведомства. Поэтому подготовку Камо, я думаю, следует поручить Дзержинскому, так будет надёжней и без лишних свидетелей. Мы уже согласовали основные детали предстоящей операции. Заброску думаем осуществить через черноморское побережье под Констанцей с помощью одесских контрабандистов, что будет вполне правдоподобно согласно его легенде о побеге из тюрьмы. Листовки о розыске опасного беглеца я уже подготовил. Очутившись в Румынии и используя старые связи, он без труда сможет достать поддельные документы, по которым свободно проберется во Вроцлав, в штаб Пилсудского через австрийскую границу.

– А почему вы не использовали финский вариант, по-моему, он гораздо короче и удобнее. Посмотрите, Швеция, Дания и Германия?

– Короткий путь не всегда самый безопасный и лучший. Камо хорошо знают в Германии, и северная граница рейха усиленно охраняется специальными подразделениями полиции. Арест, проверки – все это займет время, и неизвестно, выпустят ли его немцы на свободу, или захотят, подобно нам, использовать в своих играх. Южный вариант уже многократно проверен Камо на практике, остались надежные связи и больше шансов на скорую встречу с паном Юзефом.

– Хорошо, вы меня убедили. Что нужно подписать?

Сталин моментально вытащил из папки заранее приготовленную смету расходов, и Алексеев, лишь на мгновение пробежав взглядом по буквам, скрепил документ своей подписью. Операция «Валькирия» началась.

Оперативные документы

Из оперативного доклада полковника Рейхарда Шеера генералу Людендорфу от 5 мая 1918 года. Секретно. Лично

Оперативные данные, полученные агентами Николаи из Ставки Корнилова, полностью подтверждены временем и другими источниками и не вызывают никакого сомнения в их достоверности. Напоминаю Вам, что именно благодаря нашему источнику в штабе русских было своевременно выявлено направление первого удара русского наступления против Энвер-паши на черноморский порт Самсун.

К сожалению, наше своевременное уведомление о готовящемся ударе на Самсун не было по достоинству оценено нашими турецкими союзниками, несмотря на все старания нашего представителя, что и привело к полному развалу фронта. Кроме этого трагического факта, необходимо отметить, что войска Юденича меньше всех подверглись революционным катаклизмам и сохранили свою боеспособность, в отличие от остальных русских армий. Также необходимо отметить, что генерал Юденич почти всё время находился на Кавказском фронте и пользуется огромной популярностью среди солдат и офицеров. Все вместе взятые вышеперечисленные факты и способствовали столь быстрому успеху русских на Кавказе.

На данный момент на Восточном фронте продолжают наблюдаться вялые приготовления русского наступления на румынском участке против войск генерала Макензена. После отправки ранее собранных здесь русских частей на Босфор прибытия новых частей не замечено. Переброска на Восточный фронт дивизий генерала Юденича возможна не ранее июля месяца.

Согласно последним данным полковника Николаи, русского наступления на Восточном фронте в течение двадцати дней не будет.

Полковник Шеер

Из оперативной записки командующегоимперским флотом адмирала Хипперав генеральный морской штабот 12 мая 1918 года. Секретно

<…> Исходя из решения Большого имперского совещания в Шарлоттенбурге о взаимодействии сил армии и флота во время решающего наступления на Западном фронте этого года, штаб Флота открытой воды разработал план действий против британского Гранд-Флита.

Учитывая, что соотношение количества наших линейных кораблей относительно британских линкоров продолжает составлять пропорцию 1 к 2,6, необходимо продолжить стратегию набегов и уничтожение транспортных конвоев с целью выманивания части британских сил в море для сражения и последующего уничтожения.

При проведении операций набегов на британские конвои следует как можно больше привлекать подводные лодки, выставляя их впереди флота в определенных районах моря, таким образом, в известной степени компенсировать численное превосходство врага. В случае же поражения нашего флота подводные лодки могли бы прикрыть его отступление, что было бы особенно важно.

Когда же соотношение сил изменится до благоприятного нам соотношения, то необходимо провести полномасштабное сражение с противником. С этой целью наши быстроходные крейсера и эсминцы должны предпринять рейд в восточную часть Ла-Манша и выманить британские линкоры, наш же линейный флот под прикрытием субмарин должен дожидаться выхода основных сил противника, заняв позицию у голландского побережья.

Если дело действительно дойдет до сражения, то при такой диспозиции мы могли бы принять его с надеждой на успех, а если к тому же нам улыбнётся военное счастье, то эта особо тщательно подготовленная операция может оказаться решающей для исхода этой войны.

Как крайнее средство, способное коренным образом переломить соотношение сил в нашу пользу, штаб флота рассматривает план ночной атаки противника всеми имеющимися у нас силами на одну из баз Гранд-Флита, расположенную на восточном побережье Англии. Предпочтительной целью является бухта Скапа-Флоу из-за своей удаленности от остальных портов базирования – Харпул, Скарборо или Харвич.

Исходя из всего вышеперечисленного, прошу Вас ещё раз обратиться к Верховному главнокомандующему рейха кайзеру Вильгельму с настоятельной просьбой отменить свой запрет на выходы кораблей в открытое море, наложенный на флот после неудачного рейда к Моонзунду.

Адмирал Франц фон Хиппер

Из стенограммы высшего военного совета союзников в Аббевиле от 2 мая 1918 года

Присутствовали Клемансо, Ллойд-Джордж, командующий объединенными силами союзников маршал Фош, генерал армии Першинг

Ллойд-Джордж: «Если мы проиграем решающую битву войны, то наш флот понадобится только для того, чтобы перевезти на остров героические остатки британской и французской армий. Мы отступим с континента с высоко поднятой головой, поскольку сделали всё возможное, что было в человеческих силах и даже больше. Если Франция и Великобритания уступят в войне, их поражение будет почётным, так как они героически сражались до последнего человека, в то же время Соединенные Штаты выставили солдат не больше, чем маленькая Бельгия. Мне стыдно думать, что наши новые союзники не помогут нам в самый важный период этой войны, зажав в рукаве козырную карту, способную изменить всё».

Першинг: «Мне, как профессиональному военному, горько слышать несправедливые упрёки в свой адрес. Я ещё раз готов от лица правительства Соединенных Штатов подтвердить нашу готовность бороться вместе с вами против Оси мирового зла в лице кайзера Вильгельма и австрийского императора Карла.

Мы прекрасно осознаем всю опасность сложившегося положения на фронтах Европы, но из-за постоянной угрозы со стороны германских подводных лодок для наших транспортных кораблей мы не можем резко увеличить число своих войск на континенте. С болью в сердце повторяю ещё раз, американская армия будет полностью готова только к середине августа – началу сентября».

Клемансо: «Генерал, согласно выкладкам нашего объединенного штаба для полного контроля обстановки на случай нового немецкого наступления нам необходимы 250 тысяч американских солдат в июне и столько же в июле. Только такое вливание в ряды союзных войск позволит нам не только остановить врага, но и даже начать своё наступление на некоторых участках фронта».

Першинг: «К моему большому сожалению, я должен сказать, что американская армия на сегодняшний день имеет всего только четверть миллиона обученных солдат, которых мы и собираемся полностью перебросить к середине августа».

Клемансо: «Вы жестоко разочаровали меня этой горькой правдой. генерал, но лучше познать её сейчас, чем в час жестокого испытания».

Першинг: «Я очень сожалею, господин президент, что мои слова огорчили Вас, но, поверьте мне, это всё, что может выставить Америка на данный момент. Единственным утешением Вам, может быть, послужат мои заверения от лица правительства, что механизм американской военной помощи уже полностью запущен и с каждым днём набирает обороты. Уже открыты сотни вербовочных пунктов приёма добровольцев и солдат запаса. Американская промышленность уже начала переориентироваться на военные заказы моего правительства, непрерывным потоком заполняя склады и арсеналы своей отменной продукцией. Поверьте, что четверть миллиона человек, что мы имеем сейчас, это только верхушка айсберга, и к концу года вы получите миллион солдат и даже больше».

Ллойд-Джордж: «Это всё прекрасные перспективы недалекого будущего, до которого немцы вряд ли дадут нам спокойно дожить».

Фош: «Согласно ли американское командование помочь теми силами, которые есть сейчас в его распоряжении? Это крайне важно, в любой день немцы могут возобновить наступление на Париж».

Першинг: «По мнению моего штаба, они вряд ли смогут сделать это в ближайший месяц. Их потери за два месяца наступления огромны».

Фош: «Так легковерно могут рассуждать лишь те, кто никогда не воевал с немцами. Уверяю Вас, генерал, что при всех недостатках в снабжении и неизменных потерях германская армия способна преподнести неожиданные сюрпризы. Мы в этом уже убедились за четыре года войны с ними».

Клемансо: «Господа, не будем отвлекаться от обсуждения главного вопроса. Скажите, генерал, Ваши солдаты помогут нам или по-прежнему будут находиться в резерве?»

Першинг: «Да, правительство Соединенных Штатов и президент Вильсон согласны на участие наших войск в военных действиях, но только под моим командованием».

Специальное сообщение генералу Людендорфу

от полковника Николаи

от 14 мая 1918 года.

Строго секретно.

Лично

С радостью сообщаю, что проводимый моими агентами в Ставке румынского короля зондаж о заключении сепаратного мира между Румынией с центральными державами увенчался успехом. Король согласен заключить мир и уступить Болгарии часть побережья Черного моря – Добруджу. В качестве компенсации ему была предложена Бессарабия.

Полковник Николаи

Из срочной телеграммы президента Франции Клемансо

в Ставку Верховного правителя России Корнилова

от 10 мая 1918 года.

Секретно.

Лично

Господин Корнилов, положение Франции и объединенных союзных сил угрожающее. По всем признакам немецкое командование в самое ближайшее время предпримет новое наступление, которое может стать решающим во всей этой войне. В эту трудную для всех нас минуту мы обращаемся к Вам с просьбой пересмотреть сроки ранее запланированного Вами наступления в Румынии и тем самым сорвать планы противника.

Французское правительство надеется, что вождь русского народа не оставит своих боевых союзников в трудную минуту.

Клемансо

Из срочной телеграммы

генерала Корнилова

президенту Клемансо

от 11 мая 1918 года.

Секретно.

Лично

Господин президент! Я и весь русский народ прекрасно осознаем всю ту опасность, которая нависла над нашим верным боевым союзником Францией. Однако Генеральный штаб русской армии очень озабочен переносом срока наступления в Румынии, поскольку это может самым пагубным образом сказаться на исходе операции, а вместе с ним и на нашем внутреннем положении. Неудачное наступление может спровоцировать бунт в нашем тылу или развал фронта. Генерал Духонин утверждает, что необходимо придерживаться ранее объявленного строка – начало июня, конкретнее 6–7-го числа.

Корнилов

Из срочной телеграммы Клемансо

Корнилову

от 12 мая 1918 года.

Секретно.

Лично

Господин Корнилов! Генеральный штаб объединенного союзного командования внимательным образом изучил вашу телеграмму от 11 мая и повторно просит Вашего согласия на скорейшее начало наступления на Румынском фронте. Видя, как успешно развивается Ваше наступление на Кавказе, у объединенного штаба нет и мысли о неудаче русского оружия на полях Румынии. Все мы с восторгом следим за успехами своего боевого союзника генерала Юденича и полны уверенности, что генерал Щербачёв также успешно внесёт свою лепту на алтарь общей победы.

Поверьте, что на кону стоит судьба всей Европы <…>

Клемансо

Телеграмма из Ставки Верховного командующего

генерала Корнилова

Главнокомандующему объединенными силами союзников

маршалу Фошу

от 15 мая 1918 года.

Секретно.

Лично

Господин маршал! Россия выполнит свой союзнический долг перед Францией 28 мая этого года. Это окончательный срок, не подлежащий пересмотру.

Духонин

Глава VI

Жаркая весна в Европе

С каким огромным нетерпением, подобно молодому повесе, изнывающему в страстном томлении перед встречей со своей возлюбленной, ждал Эрих Людендорф начала своего нового наступления. Отринув прочь ворчание старого Гинденбурга и кудахтанье германского кайзера, с маниакальным упоением готовил он план своего нового наступления.

Позволив этим двоим вершителям судьбы Второго рейха нетерпеливо топтаться у себя за спиной во время подготовки реализации плана, Эрих уже точно знал, что в этот раз он наверняка сорвет банк. Заткнув рот обоим принцам, посмевшим заикнуться о больших потерях недавнего наступления, германский гений энергично тасовал элитные части рейхсвера на узком участке фронта.

При соблюдении строжайших мер маскировки и умелой дезинформации противника, убаюкивая его огромными цифрами мнимых потерь в весеннем наступлении, Имперский генеральный штаб ловко и умело вершил своё дело. Немного удачи, немного везения – и вот результат.

Новоиспеченный фельдмаршал германского рейха Эрих фон Людендорф преподнес союзникам новый коварный сюрприз тевтонского гения, начав своё генеральное наступление 22 мая, тем самым полностью опровергая все выкладки и расчеты маститых стратегов объединенного штаба маршала Фоша. Ранним утром шесть тысяч германских орудий обрушили около двух миллионов снарядов на тридцатикилометровую полосу в районе Суассона. Расположившись, как обычно, на самом переднем краю немецких позиций, Людендорф буквально упивался силой и мощью оружия германского рейха, которое по мановению его руки полностью уничтожало врага.

Разрушив все укрепления противника, подавив огневые точки французов, пятнадцать дивизий шестой германской армии устремились в атаку. Готовя своё новое наступление, Людендорф извлек уроки из мартовских сражений и заранее позаботился о стратегических резервах. Во втором эшелоне стояли ещё двадцать пять дивизий, готовых в любую минуту поддержать своих товарищей.

Новости, стекавшиеся в полевой блиндаж фельдмаршала по телефонным проводам и спешно доставляемые полевыми связными, ласкали его уши. Уничтожив стоявшие на их пути четыре французские дивизии, германские войска устремились в прорыв, с каждым часом вбивая клин между английскими и французскими войсками всё глубже и глубже.

К концу первого дня наступления в немецкий тыл вновь потянулись унылые колонны пленных союзников, подгоняемые хозяйственными криками германских конвоиров. Особые учётные команды рассыпались по французским позициям в поисках продовольственных складов, которые следовало защитить от разграбления и взять на строжайший учет.

Сам Людендорф также посетил занятые вражеские позиции, дабы лично увидеть результат работы германских артиллеристов. В простой полевой форме господин фельдмаршал ползал по снарядным воронкам, заглядывал в разрушенные блиндажи и огневые точки и остался доволен результатами работы его артиллерии и пехоты.

Развивая наметившийся успех, мощный германский кулак на следующий день перемолол три французские и две британские дивизии и с ходу занял город Эн, окончательно взломав фронт союзников между Реймсом и Суассоном.

Ободренный столь ошеломляющим успехом, кайзер Вильгельм выехал на наблюдательный пункт близ Кроанна, где Наполеон в 1814 году наблюдал одну из своих последних побед. Охваченный всеобщим ликованием, Вильгельм вместе с офицерами своей свиты лицезрел разгром противника через мощные цейсовские линзы подзорной трубы, укрывшись под бетонным сводом одного из полевых бункеров.

Двадцать четвертого мая немцы вошли в Суассон и Реймс, уничтожив по дороге в эту стратегически важную крепость ещё одну французскую и две британские дивизии.

К концу третьего дня наступления было взято в плен 50 тысяч французских солдат, 650 орудий, 2 тысячи пулеметов. Благодаря резервам второго эшелона, Людендорф быстро заменял потрёпанные полки и дивизии на полнокровные части, что позволило ему и дальше сохранять столь высокий темп наступления. Подвижные группировки артиллерии, под прикрытием многочисленной авиации, не позволяли войскам союзников закрепиться и усиленно гнали их к Марне.

Маршал Фош с ужасом наблюдал, как на узком промежутке между Уазой и Марной катится «немецкий каток», неотвратимо раздавливая всё на своем пути. На четвертый день наступления было разгромлено три дивизии, 26 мая перестали числиться в списках союзных войск ещё пять дивизий, 27 мая маршал Фош недосчитался целых восьми дивизий своего стратегического резерва. В тот день пал Компьен, и Людендорф сместил направление своего наступления в сторону Уазы, намереваясь произвести охват французской столицы с севера. До самого Парижа оставалось чуть больше пятидесяти километров.

Паника, охватившая союзников в марте и апреле, с новой силой захлестнула многострадальную столицу Франции. Пока верховный совет союзников, собравшийся вечером того же дня на экстренное заседание в Версале, энергично обсуждал вопрос об экстренной эвакуации правительства из Парижа, на юг страны уже потянулись огромные потоки беженцев.

Немецкие самолеты, полностью оседлавшие небо столицы, сбросив на город свой бомбовый запас, начали охоту на беззащитных людей, расстреливая их очередями из пулеметов. Подобно хищным птицам падали они с небес на бегущих, с каждым заходом всё больше и больше нагнетая чувство страха и безысходности в сердца парижан.

Напрасно западные союзники с таким нетерпением ожидали 28 мая, день начала русского наступления, которое, по мнению Фоша, должно было обязательно отвлечь немцев от Парижа и заставить их прекратить своё наступление, хотя бы на время, или снизить темпы своего продвижения.

Так было в 1914 году, так было в 1916-м, но не случилось на этот раз. Плохо подготовленное наступление русских армий под командованием генерала Щербачёва не достигло того результата, на который так надеялись союзники. Только на второй день наступления солдаты сумели подойти ко второй линии окопов 8-й австрийской армии, которая прикрывала Плоешти, главный центр нефтедобычи всей Европы.

Хорватский корпус под командованием генерала Станича был специально сформирован полгода назад по специальному указу императора Карла, желавшего продемонстрировать на деле единство наций своей империи. За все четыре года войны хорваты показали себя одними из лучших солдат австрийской армии: они не только храбро сражались с любым врагом, но в их рядах практически не было случаев дезертирства, которым очень грешили чешские, словацкие и боснийские части.

В течение трех дней, заняв выгодное положение, корпус стойко отражал натиск русских дивизий, не позволяя им совершить прорыв данного участка румынского фронта. Плохо обеспеченная поддержкой артиллерии русская пехота с большим трудом продвигалась вперед под неподавленным огнём хорватов. Попав под огонь, солдаты моментально залегали, и никакие приказы офицеров не могли заставить их двигаться вперед. Столь разительный контраст с недавним блистательным наступлением Юденича на Кавказе наводил на грустные размышления о силе русских дивизий. Единственным оправданием этого позора мог, в некоторой степени, служить тот факт, что части, доставшиеся генералу Щербачеву для наступления, имели очень низкий моральный уровень, потому как в недавнем прошлом активно подвергались революционной агитации.

Проведя четыре дня в бесплодных атаках, русские дивизии прекратили своё наступление по приказу генерала Корнилова, который опасался возможности возникновения волнения среди солдат. Так он лично объяснил в телеграмме от 1 июня западным союзникам, указывая как главную причину неудачи наступления их требование о переносе сроков наступления на более раннее время. Из-за этого во многих частях не имелось полного боезапаса, что в конечном результате и привело к неудаче.

Однако всё же русские солдаты спасли Париж от падения. В тот же день, 28 мая, когда неудержимый немецкий каток перемолол четыре союзные дивизии, впервые за всё время наступления он был вынужден затормозить возле Шато-Тьерри. Именно здесь споткнулась германская дивизия баварского принца Генриха, встретившись с Русским легионом.

Спешно переброшенный на автомашинах для защиты Парижа Русский легион, вместе с Марокканской дивизией, занял позиции возле маленького французского городка, которому отныне было суждено войти в мировую историю.

Наспех отрыв окопы и при поддержке английских танков, русские бригады вместе с полком зуавов и алжирских стрелков решительно контратаковали 19-ю германскую дивизию. Во встречном штыковом бою они разгромили противника до такой степени, что дивизию пришлось срочно отвести с фронта. И пусть на поле боя осталась почти половина всех английских бронированных монстров, пусть сам легион и дивизия понесли потери, в тот день немцы ни на шаг не приблизились к Парижу.

Людендорф поспешил исправить положение, и на следующий день на русские позиции обрушились две элитные дивизии из сил второго эшелона.

Рано утором, пока вестфальцы и саксонцы неторопливо допивали свой кофе, германские пушкари в течение сорока минут методично обрабатывали окопы противника своими гостинцами. Посчитав, что этого вполне достаточно, немцы пошли в атаку. Генерал Зданевич, командующий русскими соединениями, остался верен выбранной вчера тактике. Вначале легионеры отвечали дружным пулеметно-ружейным огнем, а когда немцы приблизились к самым окопам, контратаковали под прикрытием уцелевших от вчерашнего сражения танков.

Британские машины были заблаговременно скрыты от глаз противника тюками с сеном и поэтому их не обнаружили ни зоркие глаза наблюдателей через цейсовскую оптику, ни воздушная разведка, заботливо облетевшая русские позиции за двадцать минут до начала атаки.

Немецкие гренадеры, мужественно преодолевшие прицельный заградительный огонь врага, не смогли противостоять британским танкам, устремившимся им навстречу. Меткие пушечные залпы, непрерывная пулемётная трель, извергаемая бронированными чудищами, вместе с прицельным огнем русских позиций остановили, а последующий ближний бой и вовсе обратил в бегство элиту германской пехоты, которая вернулась на исходные позиции к ужасному гневу баварского кронпринца.

Скрипя от ярости зубами, Генрих не стал докладывать фельдмаршалу о своей неудаче, решив повторить атаку через три часа. За это время вся имевшаяся в наличии артиллерия и авиация усиленно проутюжила окопы легионеров, стараясь уничтожить всё живое и неживое их содержимое. Положение русских частей было плачевным, приданный им артдивизион ещё не подошел с прежних позиций, и поэтому они были вынуждены угрюмо сидеть в блиндажах и окопах, не имея возможности подавить батареи противника.

Единственной радостью стало появление в небе над Шато-Тьерри русского самолета. Его пилотировал признанный ас, штабс-капитан Афанасьев, который немедленно атаковал немецких летчиков, сбил один германский самолет, повредил рулевые тяги другого и своими активными действиями заставил оставшиеся самолеты противника покинуть небо над русскими позициями.

Когда дивизии Генриха Баварского, основательно подзаправленные обедом и отеческими наставлениями своего командира, устремились на новый штурм русских позиций, дела у Русского легиона обстояли куда хуже, чем это было утром. Из всех приданных танков уцелело только два, все окопы передней линии обороны были основательно разрушены немецкими крупнокалиберными «чемоданами», которые подобно гигантской бороне перепахали русскую фортификацию. Обнадеживало лишь то, что солдаты не понесли сильных потерь от артиллерийского огня противника, поскольку были своевременно отведены на запасные позиции, оставив на переднем крае только наблюдателей. Едва они подали сигнал тревоги, как солдаты быстро заняли свои места.

Первую цепь саксонских и вестфальских гренадеров легионеры заставили лечь на приличном расстоянии от окопов плотным ружейным огнем, дополненным заливистым лаем пулеметов. Однако господа тевтоны недолго отдыхали на французской земле – дождавшись подхода второй цепи, они дружно поднялись и устремились вперед.

– Хох! Хох! – громкими криками подбадривали себя наступающие гренадеры, твёрдо уверенные, что на этот раз они одержат победу. Зданевич вновь выкатил вперёд уцелевшие танки, которые своими пушками и пулеметами, словно хорошо наточенная коса, буквально выкашивали ряды наступавших немцев.

Не добежав до линии окопов совсем ничего, германская элита вновь залегла в надежде на скорый подход третьей атакующей цепи. Как хорошо отлаженный механизм, она уже выходила на рубежи дальнего боя, готовясь внести решающее изменение в сценарий боя. Генерал Зданевич был неплохим командиром, и поэтому он не стал пассивно дожидаться, когда враг ворвется в его окопы, а приказал солдатам идти в штыковую атаку.

Громкое и яростное русское «ура!» моментально перекрыло немецкий «хох!». Измотанные безнаказанным артобстрелом, русские пехотинцы моментально ринулись в контратаку на врага, горя желанием расквитаться с противником по старым долгам. Этот рывок был подобен распрямлению сжатой до времени пружины. Сойдясь в рукопашном бою под прикрытием британских пулеметов, легионеры не только разгромили залёгших солдат рейхсвера, но и обратили в бегство третью немецкую цепь, так и не успевшую сказать своё решающее слово в этом бою.

Неизвестно, почему принц Генрих не бросил в этот момент свои резервы, тем самым однозначно выиграв бы сражение. Подойди бы в этот момент к тевтонам свежие силы, и Зданевич ничего бы не смог сделать. У него к этому моменту были уничтожены оба танка и не было ни одного солдата, незадействованного в рукопашной схватке.

Возможно, к этому моменту резервы ещё не подошли или были в другом месте, возможно, Генрих просто побоялся бросить свою последнюю гирьку на чашу весов, ведь ему ещё предстояло штурмовать город. Что бы там ни было, но русские вновь намяли бока элите рейхсвера и удержали позиции.

В третью атаку гренадеры пошли уже вечером, ограничившись двадцатиминутным артобстрелом. Получив нагоняй от Людендорфа и собрав воедино всё, что было под рукой, баварский кронпринц решил опять попытать свое воинское счастье.

Теперь к русским позициям приближалась одна большая цепь бегущей пехоты под слабым прикрытием артогня, энергичный расход снарядов днём наглядно сказывался на качестве поддержки сейчас. Всё же господа тевтоны не успели пополнить свои огневые запасы. Что ж, и отлаженные машины иногда буксуют.

Русские оказались верны своей тактике, прицельным огнём они вначале положили противника, а затем навязали противнику штыковой бой. Подобного испытания в третий раз за день гренадеры не выдержали и отошли.

Потери русского легиона в тот день были также вполне ощутимыми, но сердца солдат грела мысль о своей маленькой победе на поле под Шато-Тьерри.

Бедный баварский наследник выслушал много горьких упреков от господина фельдмаршала в ту ночь. Пока телефонная трубка была у его уха, лицо Генриха то пылало, то бледнело от распеканий Людендорфа. Когда эта пытка наконец прекратилась, кронпринц громовым голосом поднял со стульев сидевших там генералов и приказал завтра повторить атаку вместе с только что прибывшей новой дивизией, но теперь на участке Марокканской дивизии.

Боевой приказ принца был полностью исполнен, однако вновь безрезультатно. Немцы дважды атаковали позиции зуавов и тирайеров и всякий раз были отброшены.

Во время второй атаки Русский легион здорово помог своим соседям, вовремя переправив в их тылы свои, наконец-то прибывшие, пушки. Огонь этих орудий сильно потрепал ряды германской пехоты, атакующей позиции дивизии. В этом бою особо отличились тирайеры, которые мужественно бились с врагом, сумевшим в некоторых местах ворваться в передовые траншеи. Дивизия понесла большие потери, но враг не прошел.

Стремясь закрепить успех и тем самым создать островок стабильности в море хаоса, Фош срочно подтянул к Шато-Тьерри 35-ю и 51-ю французские дивизии, надёжно стабилизировав этот участок фронта. Появление участка фронта, где немцы не смогли пройти, вселило в сердца союзников столь необходимую надежду в тот страшный май.

Не пожелав замечать осечку рейхсвера при Шато-Тьерри, Людендорф упрямо рвался к Парижу, оставив непокоренный город в стороне, слегка сдвинув направление своего наступления вправо. Ведомые вперед своим любимым фельдмаршалом, немцы перерезали железнодорожный путь из Амьена в Париж и вышли к передним рубежам обороны французской столицы, полностью повторив свой триумфальный успех времён четырнадцатого года.

Получив по телефону благодарность кайзера и Гинденбурга, прибывших в Компьен, Людендорф, не задерживаясь ни на один день, продолжал наступать. Двадцать девятого мая германский кулак пробил внешнее оборонительное кольцо города, устремившись к Сене для последующего обхода Парижа с северо-запада. При этом было разгромлено пять союзных дивизий, поспешно переброшенных маршалом Фошем из отнюдь не бесконечного резерва союзников.

Учитывая реальную угрозу захвата столицы, союзный командующий лихорадочно перебросил войска со спокойных участков фронтов для спасения столицы. Так, стоявшие под Нанси французские дивизии были заменены американцами Першинга, о чём впоследствии Фош очень пожалеет.

Тридцатого и тридцать первого мая Людендорф снова смещает направление своего наступления вправо, сосредотачивает все усилия на прорыве к Сене, оставляя узкий участок земли вдоль Марны в руках союзников. Удар германского парового катка ещё очень силён, и он безжалостно перемалывает сначала две, а затем ещё одну французскую дивизию, заслонявшую прямую дорогу к Сене. Германские дальнобойные орудия немедленно начинают обстрел Парижа, беря за основной ориентир знаменитую Эйфелеву башню.

Вражеские снаряды стали рваться на площадях и улицах столицы, разрушая дома и убивая мирных жителей. Многие члены правительства предложили Клемансо оставить город, но премьер-министр был непоколебим. Выступая по радио, он громко опроверг слухи об уходе из города:

– Я буду сражаться перед Парижем, я буду сражаться в Париже, я буду сражаться за Парижем.

После столь эмоциональной речи главы правительства у многих парижан с души свалился тяжёлый камень, и появилась надежда, что столицу ещё смогут отстоять.

Первого июня германские дивизии вышли к Сене, но не смогли с ходу преодолеть главную реку Франции. По всем признакам немецкое наступление стало ослабевать, начала сказываться оторванность ударных частей от баз снабжения и общая усталость войск от непрерывных боев. Находясь в штабе 14-й германской дивизии, в числе первых вышедшей к водному рубежу, Людендорф неистово распекал своих генералов, чья тупость грозила украсть у рейха близкую победу, он обещал безжалостно расстрелять командиров рот и батальонов, но, в конце концов, был вынужден дать войскам сутки для подготовки форсирования Сены.

Эта задержка оказалась роковой для всего германского наступления и позволила Фошу начать переброску Русского легиона вместе с остатками Марокканской дивизии к стенам Парижа, как самых боеспособных частей. Для этой цели были использованы не только грузовые машины союзников, но даже автомобили парижских таксистов и весь личный автопарк французского правительства во главе с Клемансо.

В ночь со 2-го на 3 июня немцы успешно форсировали Сену. Людендорф вновь блеснул оригинальной идеей преодоления водных преград. Никто в мире раньше не применял подобное приспособление, как никто не применил его и до сих пор.

Для преодоления Сены немцы использовали шесть гигантских складных лестниц, специально изготовленных по заказу фельдмаршала. В этом месте русло Сены делало своеобразную петлю, что значительно облегчило задачу при наведении воздушной переправы. Ширина каждой лестницы позволяла проползти одновременно двум солдатам в полной боевой выкладке. Такой необычный ход оказался очень успешным, и немцы без особых потерь достигли противоположного берега, где принялись немедленно рыть окопы и устанавливать пулеметные гнезда.

Людендорф буквально светился от счастья, когда связные доложили о занятии плацдарма на противоположном берегу. Теперь оставалось лишь навести надёжную переправу и продвинуться вперед на каких-то десять, от силы пятнадцать километров, чтобы дожать Париж. Оказавшись между молотом и наковальней сил рейхсвера, не имея со стороны Версаля оборонительных позиций, защита города должна была лопнуть, как пустой орех, в течение 24 часов.

Так планировал тевтонский стратегический гений, и его замысел чуть было не воплотился в жизнь. Однако на этом последнем шаге под ноги триумфатору Людендорфу опять попался Русский легион, который по приказу Фоша был временно слит с Марокканской дивизией под командованием Зданевича.

Утром третьего июня, успевший совершить за сутки головокружительный марш, он с ходу атаковал германский десант, не давая ему расширить территорию плацдарма. Столь неожиданный и очень нахальный ход совершенно обескуражил немцев, которые полностью полагались на данные авиаразведки, четко и ясно говорившие, что за рекой французов нет. Набросившиеся на врагов русские и зуавы, уже успешно бившие своего врага прежде, смогли не только остановить германский кулак, но даже отбросили его назад. Пока немцы приходили в себя, легионеры быстро окопались и тем самым надёжно запечатали немецкий десант в излучине Сены.

Всю трагедию своего положения противник осознал во время второй атаки, когда его бегущие цепи встречал прицельный ружейно-пулеметный огонь из вражеских траншей, надёжно перекрывших дорогу к долгожданному Парижу. В течение всего светового дня немцы ещё дважды атаковали вражеские окопы, но каждый раз были вынуждены отойти назад. Ожесточенные бои, зачастую переходящие в рукопашные схватки, сильно истощили силы обеих сторон, но поле боя осталось за русскими и зуавами.

Людендорф неистовал на другом берегу, обрушив весь свой гнев на летчиков, которые проморгали переброску легиона и тем самым отсрочили взятие столицы Франции.

Он ежечасно торопил сапёров, трудившихся над переправой без сна и отдыха, поспешно перебросил к берегу Сены дальнобойную крупнокалиберную артиллерию, ещё вчера обстреливавшую Париж, чьи стволы должны были растереть русских в порошок, но всё было напрасно. За весь день немецкие части смогли продвинуться всего на пятьсот метров, так и не выполнив поставленной им задачи. Фельдмаршал почернел лицом от столь досадного фиаско, однако духом не падал, свято веря, что следующий день будет для него победным.

Однако наступивший день упрямо доказывал Людендорфу, что удача уже отвернулась от него. Успевший пополниться за ночь свежими силами с помощью складных лестниц немецкий десант утром 4 июня снова атаковал вражеские позиции, поддержанный сильным огнем развернувшейся на берегу Сены гаубичной артиллерии. Германские снаряды должны были уничтожить всё живое в наспех отрытых траншеях противника за час массированной артподготовки, так основательно и плотно укладывали имперские канониры свои снаряды на противоположный берег Сены. Но каково было удивление пехотинцев, кинувшихся в атаку, когда они обнаружили, что за прошедшую ночь коварные славяне оставили свои прежние позиции, тщательно обустроив новые.

Немцы снова храбро штурмовали проклятые траншеи, однако безупречно размещённые огневые точки вновь прижали их к земле. Узнав о новом русском сюрпризе, Людендорф пришел в ярость, но его тут же успокоил рапорт саперов о готовности долгожданной переправы через Сену. Он немедленно отдал приказ о переправе, ожидая, что это наконец-то переломит сражение в его пользу.

Уже животворным потоком потекли по доскам переправы на другой берег полнокровные германские части, однако судьба жестоко посмеялась над фельдмаршалом. Неожиданно в небе над переправой появились самолеты противника, шедшие плотным строем. Людендорф с ужасом в душе наблюдал, как аэропланы союзников, идя на бреющем полете, вначале расстреляли из пулеметов переправлявшихся на тот берег солдат, а затем основательно разбомбили и саму переправу. Вслед за этим в дело вступила подтянутая к переправе вражеская гаубичная артиллерия, она завела затяжную дуэль с германскими расчетами, заставив последних полностью прекратить поддержку десанта, переключившись на контрбатарейную борьбу.

Растратив большую часть огневого запаса утром, артиллеристы Людендорфа не смогли долго вести эту борьбу на равных и потому вскоре замолчали, сменив место своей дислокации. С этого момента фельдмаршал только мрачно слушал доклады с противоположного берега реки о постоянных неудачах десанта и трудностях на этом берегу. Властно вышагивая около своего командного пункта, он отказался подойти к телефону, когда ему позвонил Гинденбург, приказав ответить, что уехал в части.

Его настроение значительно улучшилось, когда к вечеру подвезли долгожданные снаряды и мужественные саперы смогли восстановить переправу. Фельдмаршал приказал немедленно начать переправу двух дивизий, чтобы утром окончательно разбить врага и на том берегу.

Он практически не спал эту ночь, отдавая и отдавая распоряжения относительно предстоящего наступления, которые немедленно приводились в жизнь. Только когда он полностью убедился в готовности своих сил к последнему броску, он задремал прямо у стола, приказав адъютанту разбудить его через час.

Его разбудили через сорок две минуты, сообщив ужасную весть. Собрав все силы, снятые с пассивных участков фронта, рано утром 5 июня Фош контратакует со стороны Марны при поддержке английских и французских танков. Ослабленный фланг германской армии не выдержал столь мощного удара и треснул.

Людендорф моментально оценил всю опасность своего положения, едва только смог осознать полную картину происшедшего.

У него ещё был призрачный шанс, несмотря ни на что, продолжить наступление на Париж и попытаться опередить Фоша, но фельдмаршал благоразумно отказался от него после недолгого раздумья, поскольку был прагматиком до мозга костей.

Таким образом, всё то, что было переправлено на другой берег реки, теперь срочно возвращалось обратно, дабы не попасть в руки к врагу. Ещё части десанта не полностью переправились через Сену, а Людендорф уже развернул войска и вступил в бой с Фошем. В завязавшемся встречном сражении немцы смогли на время остановить противника и благополучно отвести свои силы на рубеж, с которого уходили в прорыв 29 мая.

Фош попытался развить наметившийся успех, но оказался жестоко бит. Седьмого июня французские дивизии испробовали на себе силу тяжелых немецких танков, спешно собранных немцами в один мощный кулак. На это раз Людендорф, как хороший ученик, повторил тактику Зданевича, столь удачно опробованную Русским легионом под Шато-Тьерри.

Немецкий танковый дебют оказался также вполне удачным, французы понесли большие потери в машинах и живой технике и вынуждены были перейти к обороне. Немцы, также уже исчерпавшие все свои резервы на этом направлении, были вынуждены остановить свой бег к Парижу. Однако неутомимый Людендорф не желал признавать свою неудачу в этом наступлении. Оступившись на Сене, он решил попытать счастье на Марне, планируя на этот раз обойти столицу с юга. Проведя энергичную перестановку последних сил, 9 июня он ударил по Шато-Тьерри, выложив при этом свой последний козырь.

Вновь рано утром, когда едва стали видны ориентиры для артиллеристов, на французские позиции было обрушено 750 тысяч снарядов с горчичным газом, фосгеном и дифенилхлорарсином. Всё это было заботливо подготовлено фельдмаршалом на крайний случай, который, по его мнению, и наступил.

Облака ядовитого тумана полностью скрыли французские позиции от глаз наблюдателей. Командиры подразделений придирчиво выверяли время начала атаки, при этом постоянно контролируя направление ветра. Однако судьба по-прежнему зло надсмеялась над честолюбивым полководцем. Поздно вечером 8 июня французский дешифровальщик Жорж Болеро сумел прочитать сверхсекретный германский телеграфный код для радиопереговоров и успел оповестить союзное командование о месте и времени нового немецкого наступления. Благодаря этому Фош успел не только отвести в тыл некоторую часть сил второй линии обороны, но и развернуть 10-ю армию генерала Манжена, ранее двигавшуюся для усиления обороны участка Уаза – Сена.

Французы были заранее оповещены о начале наступления, и всё же пять тысяч солдат передней линии обороны отравились немецкими гостинцами. Они не смогли оказать сопротивления брошенным в прорыв лучшим частям рейхсвера, 1-й Прусской пехотной дивизии Фридриха Великого и 5-й Гвардейской. Не снимая противогазов, немцы наконец-то заняли полуразрушенный Шато-Тьерри и даже смогли продвинуться вперед, но вскоре были встречены мощным контрударом 10-й армии, которая была дополнена большим количеством артиллерии, лёгкими танками «Рено» и тяжелыми «Шнейдерами».

Завязался жестокий встречный бой. Поддержанные с воздуха аэропланами, непрерывно бомбившими и поливавшими пулемётным огнём пехоту противника, немцы яростно отбивали один натиск французов за другим. Для борьбы с танками они стали выкатывать орудия на прямую наводку, и этот риск был во многом оправдан. Большинство танков было повреждено, и французы остановились, но не побежали.

Желая переломить ход сражения, 11 июня Людендорф решает ввести в бой только что переброшенное им под Марну соединение немецких танков, уже столь успешно показавших себя против Фоша неделю назад.

Когда на измученных предыдущими схватками французов неожиданно обрушились германские монстры с крестами на боках, то они не смогли долго обороняться и начали стремительно откатываться назад. Танки уже прорвали вторую линию обороны и выходили на оперативный простор, когда сама природа восстала против немцев. Разразившийся 12 июня проливной дождь в одно мгновение превратил немецкие танки из мощных воинов в беспомощных младенцев, основательно застрявших посреди моря грязи. В панике отступающие французские артиллеристы остановились и, развернув брошенные орудия, без особого труда уничтожили своих прежних загонщиков, за исключением тех, кто всё-таки смог выбраться из коварной липкой западни.

Разгоряченный Людендорф вновь приказывает атаковать Париж, который снова был как на ладони, но в этот момент немцам, так же как и французам, пришлось испробовать химической каши. Теперь французы использовали против сил рейхсвера баллонный горчичный газ, благо ветер дул в сторону врага. В результате неожиданной химической атаки противника немцы потеряли отравленными горчичным газом около 1200 человек, что окончательно и бесповоротно похоронило надежду Людендорфа на скорую победу.

Пятнадцатого июня между противниками ещё шли спорадические перестрелки по обе стороны фронта, однако снова наступать немцы не могли. Измотанные постоянными марш-бросками, недосыпанием и недоеданием, солдаты просто устали ходить в атаки, хотя их и вёл самый лучший военный ум империи. Кроме этого, Второй рейх полностью исчерпал все свои стратегические резервы, заботливо собранные Людендорфом из всех закоулков империи.

Остановившись в шаге от заветной цели, кайзер и Гинденбург не посмели упрекнуть Людендорфа в неудаче этого грандиозного наступления, поскольку, кроме истощения ресурсов в немецких частях, впервые за всё время войны, стал намечаться психологический надлом. Солдаты просто устали непрерывно воевать во имя Германии и кайзера.

Желая сделать «хорошую мину при плохой игре», Вильгельм поспешил наградить Людендорфа Большим орденом Железного креста, к огромному недовольству Гинденбурга.

– Я это делаю ради Германии, поскольку мы одержали блистательную победу, – объяснил кайзер брюзжащему фельдмаршалу. К этой победе можно было приплюсовать разницу в потерях между рейхсвером и объединенными силами союзников. За всё время операции немцы потеряли 95 тысяч человек, тогда как англичане, французы и прочие союзники – свыше 192 тысяч, из которых на пленных пришлось 55 тысяч человек.

Сами французы бурно праздновали свой успех в отражении наступления врага. Клемансо первым объявил об этом 16 июня, когда стало окончательно ясно, что германский паровой каток остановлен.

Затем премьер-министр Франции поспешил раздать награды героям обороны Парижа, в числе которых первыми были Русский легион и Марокканская дивизия. Последнюю быстро пополнили арабами, кабилами, мальгашами и сенегальцами, поскольку убыль в дивизии составила восемьдесят процентов штатного состава. Легион потерял гораздо меньше – тридцать семь процентов, благодаря умелому командованию генерала Зданевича.

За храбрость и мужество под Шато-Тьерри и на берегах Сены оба соединения были награждены Крестом Командора Почетного Легиона, а кроме этого, Русский легион получил на свое знамя «Военный Крест с пальмой на ленте», особо почетный знак во французской армии.

Однако вместе с радостью союзное командование испытало и большое горе, главной причиной которого были американцы. Получив спокойные позиции у Сен-Миеля, американские парни решили, что хлюпики европейцы просто не умеют воевать, и втайне от командования разработали свой план наступления. Першингу это показалось занятным, и он решил попробовать. Фош недолго сопротивлялся этому, мудро посчитав, что любой отвлекающий маневр будет только благом для истекающей кровью столицы.

Вот таким образом 12 июня американские парни решили показать, на что они способны, начав наступление на Мец. После основательного артобстрела длительностью в сорок минут, не имея опыта большой войны, американские солдаты устремились на немецкие позиции густыми пехотными цепями.

Вначале немецкие пулеметчики никак не могли понять странной тактики нового противника, с опаской разглядывая бегущих солдат сквозь пулеметные прицелы, а затем от всей души познакомили их с работой «машине ганн» производства «Рейнметалл».

За три дня наступления американцы потеряли 70 тысяч человек, из которых убитыми – свыше 7 тысяч. Такие огромные потери заставили Першинга остановиться и обратиться за помощью к Фошу. Тот только развел руками и направил к поредевшим соединениям в качестве наставников Марокканскую дивизию – учить союзников боевому опыту.

Однако, если на фронте всё удалось легко замять, то за океаном это наступление вызвало куда большие последствия, нежели в Европе. Хорошо проплаченные русскими газеты подняли большую шумиху по поводу гибели лучших американских сынов. Несколько дней по страницам разных изданий кочевали кровавые описания неудачного наступления на Мец, при этом вся вина возлагалась не на самих американцев, а на военное руководство союзников, в частности на маршала Фоша.

Именно ему приписывался этот неудачный план наступления, стоивший американскому экспедиционному корпусу таких потерь. Официальные власти немного промедлили с опубликованием опровержения, а когда спохватились, было уже поздно. Масла в огонь подлили неизвестно откуда взявшиеся фотографии с места боев, запечатлевшие горы тел солдат в американской форме.

Если Европа уже привыкла к подобному зрелищу, то американцы были ещё только первооткрывателями подобных картин. Осознание того, что лежащие парни – их соотечественники, вызвало бурю негодования и протеста. Удачно подложенная пропагандистская бомба наделала много бед американскому правительству и большому бизнесу.

Резко сократился приток молодых людей, испугавшихся кровавых снимков, на вербовочные пункты. Некоторые крупные вербовочные центры в Нью-Йорке и Филадельфии были разгромлены и сожжены, на защиту уцелевших пунктов сбора власти бросили полицию и армейские патрули. Это только ещё больше усложнило положение, и президент Вильсон был вынужден обратиться к народу. Его речь была осторожной и обтекаемой, он хотел успокоить взволнованных американцев и сохранить хорошие отношения с Европой. После выступления Вильсона толпа продолжала бурлить, но стихийные погромы прекратились. Президент уже собирался перевести дух, как последовал новый удар. «Подкормленные» хорошей суммой в долларах из российского посольства, в дело вступили три конгрессмена и один сенатор, потребовавшие полного расследования массовой гибели американских солдат и публичного наказания виновных. Вильсон пытался списать всё на войну, но американский Конгресс был неумолим.

Была срочно назначена сенатская комиссия, которая выехала в Европу вместе со сворой газетчиков, падких на сенсации. Напрасно президент взывал к конгрессменам, оказалось, что против него имелось сильное лобби как в стане республиканцев, так и среди демократов. Подобная новость была как ушат холодной воды для Вильсона, заставив президента основательно отвлечься от внешней политики и заняться внутренней.

Конечно, в дело вмешался Большой капитал, чьи деньги были основательно завязаны на военных поставках в Европу и который не позволил стране вновь занять позицию изоляционизма от Старого Света. Затихли газеты, расписывающие гибель американских солдат, перестали печататься отчеты уехавшей комиссии. На армейских пунктах вновь появились люди, желавшие отправиться за океан, но набиравшая обороты американская военная машина ещё долго тряслась и давала сбои, никак не приходя в себя от газетного скандала. Прямым следствием этого скандала стало приостановление отправки американских войск в Европу до лучших времен. При всем уважении к союзникам президент Вильсон не желал осложнений в своей политической карьере, имея честолюбивые планы на дальнейшее пребывание в Белом доме. Негласный мораторий на отправку войск продержался более двух месяцев, и только в начале сентября американцы решили возобновить военную помощь Европе.

Кроме этого, навсегда испортились отношения между Фошем и Першингом. Французский маршал не смог простить той непоследовательности американского генерала, когда во имя спасения Европы нужно было полностью признать свою вину и объявить об этом всему миру.

Когда же Фош потребовал от Першинга опубликования правды, американец отказался сделать это. Призывая в свидетели самого Бога, Першинг заявил, что на этот шаг его подтолкнуло бедственное положение Франции и одобрительная директива самого Фоша. Так что ответственность пополам, а если учесть малую осведомленность американского главнокомандующего в современной войне, то получается, что господа газетчики не так уж и не правы.

Услышав эти слова, разгневанный Фош назвал американца подлым лгуном и трусом и незамедлительно вызвал Першинга на дуэль. Дальнейшее развитие трагедии удалось предотвратить только благодаря присутствию при этом разговоре Клемансо и Ллойд-Джорджа. Политики моментально поняли всю опасность этой встречи и поспешили развести спорщиков по разным углам комнаты, а затем и вовсе покинуть место встречи.

В конце концов, опасный инцидент замяли, но с тех пор два полководца общались между собой только через третьи лица.

В то время как германская армия под руководством Гинденбурга и Людендорфа одерживала одну громкую победу за другой, успехи деятельности Флота открытой воды были катастрофически малы. И дело было не в том, что моряки не имели своих морских гениев, они были, в лице Тирпица и Шеера, но над ними был ещё и кайзер Вильгельм.

На беду моряков, кайзер трепетно относился к своему детищу – германскому флоту. Подобно взрослому ребёнку, он холил и лелеял свою любимую игрушку, и с большим трудом удавалось уговорить его дать её другому, хотя бы на время. Вильгельм с большой неохотой шёл на это, и горе было тому, в чьих руках она портилась или ломалась. С гневом выхватывал её Вильгельм из неблагодарных рук, и его уже нельзя было уговорить дать её снова.

Самым страшным кошмаром для кайзера Второго рейха была даже возможность лишиться своих любимых линкоров. Больше всего на свете он боялся за их сохранность, совершенно забывая, что корабли собственно для того и созданы, чтобы сражаться, побеждать и гибнуть в боях. Вильгельм отчаянно боялся этого и, подобно своему кузену Николаю II, продержал всю войну свои любимые линкоры в гавани, изредка соглашаясь под нажимом Адмирал-штаба вывести их в море.

Ютландское сражение, принесшее победу Флоту открытой воды, потрясло кайзера обилием повреждений на кораблях, и он поспешил вновь спрятать их в гаванях. Напрасно Тирпиц доказывал, что только в бою можно добиться победы над врагом, стремясь разбить его по частям. Вильгельм был глух к его словам, лишь милостиво разрешив адмиралу вести войну силами крейсеров, эсминцев и субмарин.

Поддавшись на уговоры Тирпица, обещавшего «легкую прогулку» с весомым результатом, кайзер согласился дать линкоры для операции на Моонзунде в 1917 году. Результат операции окончательно убедил Вильгельма в правоте своих суждений, и флот на полгода вновь впал в спячку.

Удалив из флота Тирпица, кайзер думал, что обретет покой, назначив на освободившееся место адмиралов Шеера с Хиппером, но жестоко просчитался. Оба были ярыми сторонниками ведения активных действий против Грант-Флита с обязательным привлечением к этому делу линкоров. Оба были уверены, что смогут с помощью своих девятнадцати линкоров вывести из строя британские тридцать восемь.

Долго и упорно они составляли план будущей победы Германии на море, меняя один черновик за другим, тщательным образом анализируя все возможные варианты, с немецкой педантичностью выверяя каждый пункт этого документа.

Негласно к этому планированию был привлечен и Тирпиц, который с головой ушёл в работу, готовый словом и делом поддержать своих морских камрадов и единомышленников.

По замыслу адмиралов, для начала первого этапа разгрома Гранд-Флита просто необходима была маленькая победа, которая позволила бы сломить ослиное упрямство Вильгельма и вывести линкоры в море. Для этого, считал Шеер, необходимо было напасть на один из скандинавских конвоев, перевозивших из норвежского порта Берген в английский порт Лервик военные грузы.

Раньше подобные конвои охранялись эсминцами и миноносцами, но после удачного нападения на них германских лёгких крейсеров, отпущенных адмиралом Тирпицем на свободную охоту, по требованию Черчилля, прикрытие стало более основательным. Причиной тому послужила морская блокада Англии немецкими подводными лодками, создавшая огромный дефицит продовольствия и промышленного сырья на острове, население которого привыкло жить за счёт поставок с континента.

Как сообщали немецкие агенты в Норвегии, а также наблюдатели с дирижаблей и подводных лодок, постоянно курсирующих в Северном море, скандинавские караваны регулярно выходили из Бергена в начале недели, чтобы в конце недели вернуться обратно. Помня, как гневно реагировала Палата общин на прежние уничтожения караванов германскими крейсерами, можно было смело рассчитывать на активность линкоров адмирала Джеллико.

Помимо уничтожения очередного конвоя немцы собирались преподнести англичанам горький сюрприз, решив в полной мере расплатиться за все свои былые неудачи. Анализируя все прежние победы врага, имперский Адмирал-штаб пришёл к выводу, что противнику известен их морской код, после расшифровки которого британцы стали столь успешно действовать на море. Всякий раз, когда германские линкоры выходили в море, стремясь уничтожить небольшую часть английского флота, их всегда встречал весь Гранд-Флит, имевший двойное преимущество в линкорах и калибрах. Только большое мастерство экипажей кораблей, а также счастливый случай, позволило немцам избежать больших потерь при столкновениях с противником и благополучно вернуться в свою базу. Столь частые неудачи и хорошая осведомленность британцев о действиях немецкого флота окончательно убедили Адмирал-штаб в правильности сделанного вывода. Поэтому, взяв этот факт за основу, Шеер и Хиппер начали хитрую игру, которая должна была превратить английский плюс в большой минус. Для этой операции адмирал Хиппер создал эскадру во главе с линейными крейсерами «Зейдлиц» и «Гинденбург», а также лёгкими крейсерами «Пиллау», «Страсбург» и «Кельн». На их долю выпала роль приманки для англичан, наверняка постарающихся непременно уничтожить германские рейдеры, едва они нападут на конвой.

В ночь на 23 мая, при соблюдении полной тишины в радиоэфире, ударная немецкая эскадра вышла в море в сопровождении миноносцев и тральщиков. Видимость была хорошей, что позволило отряду адмирала Шмидта быстро дойти до острова Гельголанд, за которым начинались места постановок английских минных полей.

Волнение на море было небольшим, что позволило немецким тральщикам быстро провести свою работу, полностью обезопасив дорогу Шмидту в северном направлении. Отпустив тральное сопровождение домой, адмирал приказал идти строго по курсу норд, при этом держа котлы на максимуме.

Вот уже вторые сутки патрулирующий акваторию Северного моря дирижабль вовремя засек выход английского конвоя из Бергена, о чем немедленно известил Шмидта старым кодом. Произведя необходимые расчеты, адмирал известил Вильгельмсхафен, что идет на перехват британского конвоя.

Было пять часов утра 23 мая, когда дозорные обнаружили искомую добычу. Это были двенадцать грузовых пароходов, идущих под прикрытием выстроившихся в две линии английских кораблей. Ближними к немецким кораблям, двигавшимся уступом, оказалась колонна крейсеров во главе с тяжелым крейсером «Девоншир». За ним следом шли два лёгких крейсера «Конкорд» и «Бирмингем», замыкал строй эсминец «Мэри Роуз». Вторую кильватерную колонну представляли легкий крейсер «Йорк», эсминцы «Стронгбоу», «Эверидж» и «Вирджиния».

Такими силами можно было легко отбиться от вражеских подлодок, эсминцев и лёгких крейсеров, но только не от «Зейдлица» и «Гинденбурга». Прикрытые с флангов миноносцами, они стремительно сближались с врагом.

К чести англичан, они не бросили корабли, а смело вступили в бой с сильным противником. Носовые орудия линейных крейсеров обрушили всю свою мощь на «Девоншир», оставаясь при этом вне зоны поражения его артиллерии. Пристрелявшись, «Гинденбург» первым открыл счет своим попаданиям, подняв над кораблем черный столб дыма, снеся одну из труб крейсера. Вслед за ним попал и «Зейдлиц». Его снаряд угодил в корму крейсера, где, видимо, заклинило руль, и «Девоншир» стал забирать влево.

Это несколько приблизило его к противнику, и его носовые орудия смогли произвести прицельный залп по «Зейдлицу», который лёг очень близко к правому борту крейсера. Но, к сожалению, большего англичане сделать не смогли. Следующие синхронные залпы линейных крейсеров накрыли «Девоншир» прямыми попаданиями. От этого его буквально разломило пополам, и корабль затонул.

Пока старшие братья занимались своим главным противником, «Пиллау», «Кёльн» и «Страсбург» вели дуэль с «Конкордом» и «Бирмингемом», сосредоточив весь огонь на первом. Немецкие комендоры быстро доказали, что они лучше, быстрее пристрелявшись к противнику и добившись пяти попаданий, против двух врага. Однако больше поупражняться в стрельбе им не дали. «Зейдлиц» и «Гинденбург» быстро уничтожили британские крейсера, как бумажные кораблики.

Видя быструю гибель товарищей, эсминец «Мэри Роуз» пытался бежать с поля боя, но затем ринулся на «Зейдлиц», пытаясь выйти на торпедную дистанцию и поразить врага. Он проделал уже более половины пути, когда его догнали белые барашки разрывов снарядов с германских лёгких крейсеров. Судьба сохранила «Мэри Роуз» от германских снарядов, чтобы получить в борт торпеду от германского эсминца прикрытия «V-70». Раздался мощный взрыв, и англичанин стал стремительно заваливаться на пораженный борт и затонул.

В то же время другие корабли прикрытия напали на беззащитные пароходы. Пользуясь скоростью, миноносцы догоняли свои жертвы и, проходя вдоль борта, палили из орудий в направлении ватерлиний судов. Возможно, в другое время немцы взяли бы под конвой транспортные суда и попытались бы доставить их к своим берегам, но на этот раз германские моряки спешили. Один за другим гибли транспорты, погружаясь в морскую пучину, едва успев спустить шлюпки с экипажами кораблей. Из кораблей второй колонны удалось спастись лишь «Вирджинии», которая получила по радио приказ от Джеллико оставить гибнущий конвой и уходить, развив хорошую скорость. Шмидт не стал преследовать врага, поскольку начиналась вторая, не менее важная, часть операции – возвращение домой.

Ответив патрульному дирижаблю старым кодом, Шмидт намеренно подставил себя под удар англичан, зная, что, разозлённые гибелью конвоя, они обязательно попытаются перехватить отряд адмирала на обратном пути в Вильгельмсхафен.

Немцы точно просчитали реакцию командующего Гранд-Флитом на свои действия. Едва узнав о гибели конвоя и горя желанием отомстить за гибель конвоя, Джеллико моментально бросил на перехват врага 1-ю эскадру линейных крейсеров из Ярмута.

Спешно развели пары и покинули гавань «Принцесс Роял», «Новая Зеландия», «Инимитабл» во главе с флагманом «Тайгер», временно заменившим стоявший в ремонте «Лайонел». Вместе с эскортом эсминцев и легких крейсеров эскадра полным ходом рванула на перехват Шмидта, совершенно не предполагая, что попадёт в хитро расставленную ловушку.

Долго и тщательно рассчитывал Шеер место перехвата мстителей, а Тирпиц проверял и утверждал координаты боевых позиций субмарин. Как основательно он разбирал с командирами подлодок их боевую задачу и все возможные варианты атак!

После подробного разбора задания три германские подлодки, соблюдая полное радиомолчание, заступили на боевое дежурство и заняли позиции ожидания, согласно плану командующего имперским флотом. Вот уже вторые сутки они не отвлекались на посторонние цели, периодически столь соблазнительно возникающие в их перископах, терпеливо дожидаясь своего часа.

Разгоряченные погоней британцы совсем не предполагали возможной засады, наивно считая, что продолжают в полном объеме читать переговоры немецких кораблей. Командир «U-47» первым нанес удар по врагу. Мастерски выпущенные капитаном Гензерихом из носовых торпедных аппаратов две торпеды, подобно чертику из табакерки, выскочили из воды и устремились к «Принцесс Роял», совершенно не оставляя ей возможности уклониться. Раздался мощный взрыв, и линейный крейсер осел, став быстро зарываться повреждённым носом. Несмотря на обширные повреждения носовой части, корабль остался на плаву, благодаря своей конструкции.

Едва крейсер получил попадание, как кильватерная колонна сразу сломалась. Эсминцы сопровождения сразу бросились защищать пострадавший корабль, тогда как крейсера совершили поворот «все вдруг», стремясь спастись от новой вражеской атаки. На свою беду британцы полагали, что имеют дело только с одной подлодкой, и поэтому несколько крейсеров направились прямо в сторону притаившейся «U-30».

Её командир выстрелил носовыми торпедами практически в упор, когда «Инимитабл» проходил рядом с ним. Сразу после атаки лодка ушла на глубину, ничем не выдав своего присутствия, и поэтому британцы посчитали это взрывом мины, а не торпеды. На этот раз торпеды угодили в резервуар с нефтью, на которой ходил корабль. Сильный взрыв потряс «Инимитабл», вызвав детонацию снарядов в пороховом погребе обречённого корабля.

Огромный столб пламени и дыма вырвался из недр красы и гордости британского флота, разметав тысячи фунтов стерлингов налогоплательщиков мелкими кусочками по всей глади моря. В считанные минуты владыки морей превратились из азартного охотника в трепетную добычу и, ощетинясь стволами орудий, подобно гигантскому ежу, прекратили погоню за Шмидтом. Никогда ранее британский флот не терял столь быстро свои мощные крейсера. Державший свой флаг на «Тигре» адмирал Битти немедленно известил Джеллико о своем трагическом положении и запросил дальнейших инструкций.

Пока штаб разбирался со сложившейся ситуацией, третья лодка подвижной засады «U-58», искусно маневрируя среди каши, состоявшей из британских судов, медленно, но верно приближалась к повреждённому крейсеру «Принцесс Роял». Конструкция британского корабля позволила ему не только удержаться на плаву, но и относительно уверенно двигаться, несмотря на полученную рану.

Решив повторно атаковать «Принцесс Роял», капитан цур зее Вальтер Белов шёл на огромный риск, поскольку вокруг поврежденного крейсера было очень много британских кораблей. Это создавало большие трудности, однако славный сын имперской кригсмарине решился на атаку, справедливо посчитав, что лучше попытаться окончательно потопить врага, чем только ранить другого.

Умело маневрируя, пристроившись за эсминцем сопровождения и пряча перископ в кильватерном следе, Белов на отходе вывел подлодку на траекторию атаки и дал залп из обоих кормовых торпедных аппаратов. Обнаружив себя, субмарина попыталась сразу нырнуть на глубину, но встревоженные британцы успели открыть огонь по исчезающей в глубине лодке. Хорошую выучку британских комендоров засвидетельствовал мощный взрыв, который прогремел над лодкой.

От сильного удара корпус судна предательски затрещал, в отсеках погас свет, и внутрь стала поступать холодная морская вода. Как выяснилось потом, от удара соскочили задраечные замки с обоих люков и крышки люков приподнялись. В носовые и кормовые отделения хлынула вода, но, к счастью, под нарастающим давлением воды они сами собой закрылись, и опасная течь самоликвидировалась.

Атака Вальтера Белова совпала с получением Битти приказа от командования продолжить преследование кораблей Шмидта. Адмирал ещё не успел просигналить своим кораблям о полученном приказе, как мощные столбы воды у борта несчастной «Принцесс Роял» продемонстрировали британским морякам, что подводные волки кригсмарине не зря считаются лучшими в мире.

Британские корабли бросились преследовать окаянную подлодку, которая, по их мнению, подобно бешеной собаке набросилась на эскадру и не желала уходить. Минные истребители неутомимо рыскали по волнам вокруг крейсеров, паля во всё, что казалось им подозрительным. О полноценном преследовании уже не могло быть и речи, поскольку даже прекрасно работающие на нефти двигатели не могли помочь жаждущим мести британцам. Теперь главной задачей стало спасение израненной «Принцесс Роял», которую осторожно начали буксировать к родным берегам, пока команда отчаянно боролась за живучесть крейсера.

Хлынувшая сквозь пробоину в борту вода ещё больше увеличила крен «Принцессы», создавая реальную угрозу потери остойчивости и опрокидывания корабля. Поспешно затопленные отсеки с противоположного борта несколько уменьшили опасный крен крейсера, но это было слабым утешением.

Начавшееся волнение на море затруднило буксировку «Принцесс Роял», несмотря на сохранившийся ход судна. Под мощным прикрытием эсминцев и лёгких крейсеров, полностью исключавшим новую подводную атаку, «Принцесс Роял» упорно продвигалась к Ярмуту, где ее ждало спасение.

Британцы страстно желали спасти свой корабль, но судьба сулила им иное. По мере продвижения забортная вода продолжала непрерывно поступать сквозь огромные подводные пробоины, и вскоре стало ясно, что гибель «Принцесс Роял» – лишь дело времени. По приказу Битт, экипаж покинул корабль, насильно уведя под руки своего капитана Джо Галифакса, желавшего погибнуть вместе с судном.

Даже очистив корабль от команды, британцы упрямо продолжали тянуть «Принцесс» к Ярмуту в надежде на чудо, но его не произошло. Крейсер продержался на плаву ещё двадцать две минуты, прежде чем стал заваливаться на бок и погружаться в море. Моряки вовремя успели обрубить концы, разорвав свою последнюю связь с тонущим крейсером Его Королевского Величества.

Столь неудачный выход эскадры в море произвел настоящий взрыв не только в Адмиралтействе, но и в Палате общин. Давно, ой как давно Гранд-Флит не получал от врага столь звонкого щелчка по носу. На это стоило ответить, и немедленно. К этому взывали не только британский парламент и честь морского мундира, к этому взывало тяжелое положение на фронте. Требовался победный позитив в нескончаемой череде неудач и отступлений.

Наскоро собранный штаб Адмиралтейства ничего не смог предложить лучшего, чем повторить атаку на главную базу линкоров. Зная, как кайзер страстно бережет свои линкоры, англичане решили ударить по главной базе германского флота в Вильгельмсхафене, полностью повторяя удачный план августа 1914 года. Тогда была одержана маленькая и бескровная победа при полном бездействии линкоров, стоявших в бухте за минными полями.

Решено было послать отряд легких крейсеров под командованием контр-адмирала Хью Эван-Томаса и эскадру линкоров во главе с вице-адмиралом Морисом Джеромом с шестью линейными кораблями и миноносным охранением. Задача этой операции была очень проста: силами крейсеров напасть на немецкое охранение базы, выманить их за минные поля, где их поджидал бы адмирал Джером со своими 350-миллиметровыми калибрами, против которых никакие крейсера не смогут устоять. План нападения был представлен Черчиллю, и первый лорд Адмиралтейства утвердил его, подчеркнув при этом, как важна любая победа при постоянно плохих известиях.

Соблюдя все меры предосторожности, британцы ночью покинули Ярмут с таким расчетом, чтобы подойти к Вильгельмсхафену ранним утром. Ненастная погода, вместе с туманом, ранее обещанная синоптиками на 31 мая, полностью подтвердилась. Всё это было на руку англичанам, поскольку не позволяло противнику использовать свои многочисленные цеппелины, активно патрулировавшие побережье.

Имперский Адмирал-штаб не ожидал подобной прыти от адмирала Джеллико, хотя на этот раз поспешность англичан была только на пользу кригсмарине. Благодаря успешному набегу на конвой, Шеер сумел убедить кайзера в необходимости начала более широкого использования кораблей флота против англичан, в частности, в необходимости участия линкоров в будущих операциях.

При этом адмирал привел наглядный пример с русскими линкорами на Балтике, длительное стояние которых в финских шхерах, по приказу царя, способствовало разложению экипажей под воздействием революционной агитации. Шеер напомнил кайзеру, что эта заразная штука опасна для всех воюющих сторон, и выпущенный на свободу джинн не делает исключений ни для кого.

Упоминание о печальной судьбе своего кузена Ники сильно подействовало на кайзера, и он сдался с многочисленными оговорками. Поэтому 31 мая экипажи всех линейных кораблей находились на местах, готовые в любой момент поднять давление в котлах. Хиппер готовил поход к берегам Англии, собираясь исполнить свой замысел по разгрому линкоров Гранд-Флита по частям.

Так развивались события в тот хмурый майский день. Казалось, ничто не предвещает англичанам беды, всё было прекрасно, немецкие дирижабли стояли в ангарах, в море эскадра не встретила корабли противника, а тральщики обеспечили свободный проход к вражескому логову. И всё же весь план Джеллико и Черчилля рухнул на середине пути из-за подлодки «U-34», находившейся на боевом дежурстве в надводном положении. Её вахтенные заметили появление большого количества корабельных дымов со стороны моря. Плотный строй кораблей прикрытия, а также плохая видимость не давали реальных шансов на успех при атаке на эскадру. Поэтому командир субмарины решил только известить штаб и продолжить дежурство в ожидании английских судов из Голландии. Переданное новым кодом сообщение подлодки не было расшифровано англичанами при перехвате, и эскадра продолжила движение на ост, совершенно не подозревая о том, что ее обнаружили.

Как только сообщение с «U-34» было положено на стол Хипперу, адмирал приказал немедленно поднимать давление в котлах линкоров, предвкушая большую драку. Несомненно, британцы сами шли в ловушку, и, главное, можно было не спрашивать у кайзера разрешения на применение в предстоящем бою линкоров. Обстановка требовала этого, враг хотел уничтожить Вильгельмсхафен.

Крейсера Эван-Томаса, исполняя роль приманки, лихо атаковали германские эсминцы и миноносцы, стоящие в Гельголандской бухте. Не доходя до минных полей, англичане обрушили свою артиллерию на германское охранение бухты. Развернувшись, как на учениях, крейсера быстро потопили два старых миноносца и серьёзно повредили один эсминец, на борту которого возник пожар.

Добившись результата, они ушли в море, любезно предоставляя возможность немцам сделать ответный ход. И он последовал. Вместе с эсминцами первыми вдогонку за обидчиками вышли легкие крейсера «Висбаден» и «Пиллау», за которыми последовали тяжеловесы, линейные крейсера «Дерфлингер», «Зейдлиц» и «Гинденбург».

Именно на это и надеялись лучшие умы Адмиралтейства, справедливо полагая, что на этот раз немцы выставят сильное прикрытие, в отличие от августа 1914 года. Крейсера-застрельщики стремительно смещались на норд-вест, наводя корабли Рейтера на притаившиеся в засаде линкоры Джерома: «Орион», «Монарх», «Тэмерер» и «Конкерор», вместе с линейными крейсерами «Новая Зеландия» и «Тигр», готовы были сполна рассчитаться за прежнюю неудачу.

Мощный огненный кулак обрушился на немецкие крейсера, которые, к удивлению охотников, не стали делать разворот для возвращения домой в бухту, а начали быстро смешаться на норд-ост, непрерывно отвечая на огонь линкоров.

Первыми ощутили силу 350-миллиметрового калибра легкие крейсера Рейтера. Оказавшийся ближе всех к британской эскадре «Висбаден» моментально попал под накрытие и после второго залпа с линкоров затонул, буквально разорванный на части. «Пиллау» повезло больше. Крейсер удачно избежал попаданий при первом залпе и, двигаясь зигзагами, сумел потерять при дальнейшем обстреле всего лишь одну трубу и мачту. Снаряды противника упрямо загоняли корабль в вилку, однако на добивание его просто не хватило времени. Вскоре огонь своих главных калибров британцы перенесли на более ценную добычу своей охоты, линейные крейсера кригсмарине.

Во главе ордера крейсеров шел «Дерфлингер», затем «Гинденбург» и «Зейдлиц», на котором держал свой флаг Рейтер. Ничуть не выказывая страх перед численным превосходством врага, они продолжили свой отход, огрызаясь огнем главных калибров. Все их действия Джером расценил как плохую подготовку экипажа, поскольку сам бы адмирал, очутись он на месте врага, отдал бы приказ на разворот всего строя в кильватерной колонне. Но подобные действия Рейтера были только на руку британцам, и они продолжили своё занятие по добиванию врага.

Больше всего из крейсеров Рейтера досталось «Дерфлингеру» и «Зейдлицу». На первом была полностью разбита носовая башня, корпус корабля получил шесть попаданий, самым страшным из которых было попадание в угольную яму, где немедленно возник пожар. Крейсер принял большое количество воды, но продолжал оставаться на плаву с сохраненным ходом. На концевом «Зейдлице» также хватало разрушений. Одно из носовых орудий корабля, поврежденное прямым попаданием вражеского снаряда, рухнуло на палубу и сильно затрудняло работу всей носовой башни. Имелось также четыре прямых попадания крупных калибров, которые напрочь снесли фок-мачту, две трубы и вызвали полное разрушение корабельного лазарета. Сам контр-адмирал Рейтер не пострадал и продолжал руководить эскадрой из боевой рубки крейсера.

Третий из крейсеров, «Гинденбург», сегодня был явным любимцем фортуны, старательно отводившей от корабля завывающую смерть. Только один раз крейсер вздрогнул от попадания в корму, отчего на борту возник пожар, все остальные взрывы только захлестывали палубу крейсера водой, вперемешку с градом осколков.

Весь свой ответный огонь, по приказу Рейтера, крейсера сосредоточили на «Новой Зеландии», ближайшему к германским крейсерам судну. Результат стрельбы наглядно подтвердил, что комендоры кригсмарине стреляют гораздо лучше своего противника. Вступив в дуэль с германцами, британец вскоре лишился всех носовых пушек, обильно задымил и, весь объятый пламенем, поспешил покинуть строй эскадры, имея опасный крен набок.

Следующей целью оказался линкор «Тэмерер», на котором, при первом же попадании залпа с крейсеров Рейтера, была пробита броневая защита правого борта, и в трюм хлынула морская вода. Корабль сразу же лишился хода, что привело к опасному сближению с шедшим за ним «Орионом», кроме этого, на борту линкора возник пожар. Лишившись одного корабля своей эскадры, британцы не обратили на это никакого внимания и, подобно бульдогу, вцепились в свои цели. «Дерфлингер» уже отчаянно горел, перемешивая в небе над собой пламя огня, столбы дыма и пара. «Зейдлиц» продолжал драться, несмотря на три новых попадания и уничтожение одного орудия в кормовой башне.

Именно в этот момент на сцене появились главные силы Флота открытой воды, которых на столь благоприятную позицию вывели истекающие кровью крейсера Рейтера. Адмирал Шеер вовремя отдал приказ об их выходе из Вильгельмсхафена и, согласно тщательно выверенному плану, выдвинул подвижное ударное соединение, состоящее из немецких линкоров 3-й эскадры, ведомых вице-адмиралом Бенке, точно в срок. «Кёниг», «Маркграф», «Кронпринц», «Великий Курфюрст», ведомые флагманским «Байерном», пришли защитить своих боевых товарищей.

Вслед за ними выдвигалась 4-я эскадра линкоров под командованием вице-адмирала Мауве, имея в своем боевом ордере такую силу, как «Кайзерин», «Принц-регент», «Кёниг Альберт» с флагманским «Фридрихом Великим». Самая мощная 1-я эскадра адмирала Шмидта, в которую входило девять линкоров типа «Нассау», задерживалась, хотя и собиралась покинуть гавань Вильгельмсхафена.

Появление на поле боя линкоров кригсмарине стало полной неожиданностью для англичан, свято веривших в страх кайзера Вильгельма за свои любимые игрушки. Теперь расклад сил полностью поменялся в пользу немцев, и угроза уничтожения нависла над эскадрой Джерома. Немецкие гостинцы уже падали вблизи бортов линкоров, когда по приказу своего командующего кильватерная колонна начала свой разворот на обратный курс.

Аналогичная ситуация сложилась в Ютландском бою, когда адмирал Хиппер, наведённый кораблями Битти на главные силы Джеллико, был вынужден срочно отходить. Тогда, находясь под дулами линкоров противника, экипажи кригсмарине удачно провели поворот «все вдруг», полностью лишив англичан возможности уничтожить их при развороте, и отделались лишь единичными попаданиями. Теперь же сами британцы не рискнули повторить спасительный ход и устремились к точке поворота, тем самым обрекая себя на сомнительную игру со смертью.

Германский бронебойный кулак принялся яростно молотить по линкорам Джерома, стараясь как можно больше выжать из такого подарка судьбы. Один за другим выплевывали из себя стволы линкоров кригсмарине огромные снаряды, одним залпом опустошая имперскую казну на многие и многие тысячи марок. Позабыв обо всём на свете, германские комендоры, охваченные боевым азартом и желанием поквитаться за корабли Рейтера, старательно вколачивали свои смертоносные гостинцы в чужие борта.

Ещё до подхода к точке поворота британские корабли получили множество попаданий. Горел флагманский «Орион», пылали «Монарх» и «Тэмерер», столб черного дыма стоял над «Конкерором», имелись попадания и на «Тигре». Они тоже отвечали огнём из всех калибров, но положение с каждой минутой боя только ухудшалось.

Пытаясь хоть как-то спасти свои линкоры от губительного огня противника, в атаку на немцев ринулись миноносцы прикрытия и крейсерский отряд адмирала Эван-Томаса. Рискуя своими жизнями, не обращая никакого внимания на рвущиеся вокруг них снаряды, они ринулись атаковать эскадру Бенке, полностью расходуя свой боекомплект торпед.

Это был действительно героический поступок, ради удачного прохождения линкорами гибельной точки поворота. Немногие миноносцы смогли выполнить задуманное, бортовые орудия малых калибров наглядно показали превосходную выучку комендоров кригсмарине. Только троим миноносцам удалось поразить одиночными торпедами борта линкоров «Кёниг» и «Маркграф». Но мужество британских моряков никак не сказалось на общей картине боя. Лишённые возможности активно преследовать бегущего врага, линкоры продолжали его обстреливать из своих главных калибров.

Наглядным подтверждением превосходства комендоров кригсмарине над комендорами Гранд-Флита стала гибель линкора «Тэмерер», едва только он завершил прохождение точки поворота. Вражеский снаряд угодил в артиллерийский погреб линкора, вызвав ужасный взрыв. Когда гигантский столб воды осел, на поверхности моря плавали только обломки корабля, весь экипаж погиб, спасать было некого.

Следующей жертвой стал флагманский «Орион», идущий третьим в этом гибельном строю. Он уже миновал поворот и, покидая поле боя, вел огонь из всех орудий по «Кронпринцу», на котором тоже имелось множество разрушений. Оба линкора вели яростную дуэль, стремясь уничтожить противника первым.

В этой смертельной схватке фортуна отвернулась от британского флагмана. Трудно определённо сказать, что именно снаряды «Кронпринца» погубили «Орион», потому как по флагману вели огонь все линкоры эскадры Бенке, но после очередного накрытия британского линкора произошел взрыв и корабль моментально затонул. В этот момент корабли британского прикрытия вновь устремились в атаку, ставшую последней для многих английских моряков, включая и контр-адмирала Эван-Томаса.

Его флагманский лёгкий крейсер «Мидлсброу» стремительно пошёл на сближение со строем линкоров, намереваясь торпедировать «Кронпринца». Этот опасный манёвр был пресечён «Гинденбургом», единственным линейным крейсером, пришедшим на помощь кораблям 3-й эскадры линкоров. Мощный залп его двенадцатидюймовых носовых орудий разнес вдребезги нос «Мидлсброу», крейсер буквально споткнулся в своем последнем беге, корма с винтами взлетела вверх, и через минуту его уже не было на поверхности моря.

Эта героическая атака не была последней в этот печальный для моряков Гранд-Флита день: следующий за «Мидлсброу» лёгкий крейсер «Дувр» смог осуществить замысел своего командира и с расстояния пятнадцати кабельтовых поразил «Кронпринца» торпедой. Через подводную пробоину внутрь корабля хлынула вода, но конструкция линкора позволила ему удержаться на плаву. Он заметно осел по броневой пояс, но всё же уверенно держался и как ни в чем не бывало продолжил вести огонь.

К тому времени британские линкоры уже совершили гибельный поворот и спешно отходили на вест, посылая одну за другой телеграммы эскадре Битти, уже покинувшей Ярмут и идущей на выручку остаткам эскадры Джерома. Её экипажи с отчаянием и надеждой смотрели в морскую даль и истово молились Господу Богу во спасение своих грешных душ.

Между тем сражение плавно перешло в свою новую стадию, стадию преследования. Застоявшиеся в гавани капитаны линкоров кригсмарине отнюдь не собирались ограничиваться лишь «Орионом» и «Тэмерером». Пристроившись кильватерной колонной с левого борта, как в эпоху парусных войн, они продолжили вести свой губительный огонь, с охотничьим азартом отмечая каждое накрытие и подбадривая комендоров. Молох войны громко требовал себе новой жертвы, и им стал концевой «Тигр». Он мало пострадал, в отличие от «Новой Зеландии», которая раньше всех покинула сражение, получив множество повреждений.

Линейный крейсер вел отчаянную перестрелку с «Кенигом Альбертом», старательно снося все его надстройки и мачты, но никак не мог заставить замолчать орудия носовой башни. К этой дуэли подключился и вездесущий «Гинденбург», которому судьба сегодня отвела роль добивающего. Именно после его залпа произошел взрыв в кормовой башне крейсера. Огромный многотонный колпак словно ветром сорвало с палубы корабля и безжалостно швырнуло на борт. После этого «Тигр» несколько секунд продолжал своё движение вперед, а затем медленно, но неотвратимо стал заваливаться набок и тонуть.

И тут Господь Бог явно внял молитвам британцев, огромный столб воды вперемешку с черным дымом окутал «Кронпринца», который вместе со всеми принял участие в преследовании вражеской эскадры. Неизвестно откуда взявшаяся мина, по «милости» судьбы, оказалась на пути германского линкора. Имевший ранее попадание торпеды линкор не справился с новым поступлением морской воды и стал медленно тонуть. Напрасно матросы пытались спасти свой любимый корабль, в бешеном темпе откачивая забортную воду, но всё было напрасно, «Кронпринц» был обречен.

Линкор «Великий курфюрст» немедленно остановился и принял самое живое участие в спасение матросов с «Кронпринца», тогда как все остальные корабли продолжили преследование врага. Вновь загремели разрывы снарядов рядом с бортами двух последних линкоров несчастной эскадры, беря в вилку и дожимая до прямых попаданий, и снова британцы горячо молились в ожидании неминуемой смерти, прекрасно понимая, что весь вопрос только во времени.

Они уже не ждали никакой помощи со стороны, однако она к ним пришла, да ещё какая. Видимо, ангел-хранитель британцев не только бодрствовал, но и энергично действовал для спасения своих подопечных. Спасителем англичан стал кайзер Вильгельм, прибывший в Вильгельмсхафен, которого неизвестно кто оповестил о морском сражении.

Возможно, это был услужливый дурак или агент английского влияния, рискнувший спасти своих хозяев от неминуемой гибели. Как только стало известно о выходе линкоров из гавани для отражения нападения врага, Вильгельм сначала своим приказом остановил эскадру Шмидта в гавани, лишив уже дерущихся моряков помощи девяти линкоров. Затем кайзер метеором примчался в Адмирал-штаб и потребовал от Шеера объяснений о причине ввода в бой линкоров без его разрешения. После чего с видом мученика принялся ходить из угла в угол, постоянно требуя у адмиралов новых и новых докладов о результатах сражения.

Донесения о повреждениях «Кёнига» и «Маркграфа» заставили Вилли смертельно побледнеть, но доклады о гибели британских линкоров немного улучшили его настроение. Известие о гибели «Кронпринца» вызвало у кайзера приступ ярости, и в истеричной форме он отдал приказ о немедленном возвращении флота. Напрасно Шеер и Хиппер доказывали ошибочность решений Вильгельма, но кайзер был непреклонен.

– Вы можете гарантировать, что больше ни один из моих кораблей не будет потоплен врагом? Нет, я так и думал. Вы только можете вольно транжирить богатства германского рейха и моего народа, ровным счетом ничего не делая для их сохранения и накопления.

– Флот создан для того, чтобы воевать, ваше величество, и при этом случаются потери, – парировал Шеер, но Вильгельм был глух.

– Наш флот значительно уступает британцам, вы прекрасно знаете, что кроме Гранд-Флита есть ещё два флота Канала, в которых общая численность линкоров составляет порядка тридцати линкоров.

– Тридцати двух, ваше величество.

– Тем более, тридцати двух, а вы рискуете моими восемнадцатью кораблями, – с дрожью в голосе произнёс кайзер.

– Так не мешайте нам истреблять их! – с горечью бросил Хиппер, но кайзер гневно махнул рукой и пулей вылетел из кабинета. Стоявший у штаба личный автомобиль умчал страдальца в гавань, где он хотел лично осмотреть любимые детища.

Хиппер только яростно сплюнул и также поспешил в гавань на встречу с героями этого дня. Шеер же не торопился присоединиться к ним. Решив играть до конца, даже с выкрученными руками, он отдал приказ всем немецким подлодкам, несущим боевое дежурство, немедленно атаковать британские корабли, указав их примерные координаты.

Английские моряки с суеверным ужасом наблюдали, как линкоры противника неожиданно прекратили преследование и их губительный огонь вскоре затих, а затем эскадра Бенке повернула на ост от остатков многострадальной эскадры Джерома. Не в силах поверить в своё чудесное спасение, они ещё долгое время строили всяческие предположения относительно причин, побудивших противника подарить им жизнь. Самые буйные головы даже предположили, что между союзниками и Германией заключен мир, но их моментально освистали и пригрозили выбросить за борт.

Уже без всякого прикрытия шли к родным берегам «Монарх» и «Конкерор», полностью растеряв всю свою эскадру. Оба линкора, имея многочисленные повреждения, сначала благополучно встретились с эскадрой Битти и, под ее прикрытием, наконец-то дошли до Ярмута. По мнению самого авторитетного жюри Адмиралтейства, досконально разобравшего впоследствии весь бой буквально по секундам, британские корабли обязательно погибли бы, продлись этот бой ещё двадцать минут.

Однако не столь радостным было возвращение линейного крейсера «Новая Зеландия», покинувшего сражение в его середине. Сильно пострадав от огня противника, он с большим трудом возвращался домой, имея течь в трюме и повреждения в машинном отделении. Без кораблей сопровождения он представлял собой легкую добычу для германских подлодок, и судьба не уберегла его, столкнув нос к носу с «U-37», покинувшей свой район после приказа Шеера.

Командир подлодки несказанно обрадовался подобному подарку судьбы и незамедлительно дал залп из носовых аппаратов тремя торпедами, каждая из которых нашла цель. Несчастный крейсер затонул, но экипаж успел спустить шлюпки, к которым вскоре подошла всплывшая субмарина.

Немцы не торопясь обыскали спасшихся моряков, забрав у несчастных все корабельные документы и четырёх офицеров. Не погружаясь в пучину, с поднятым флагом, лодка гордо возобновила свой путь, по праву записав в свой актив громкую победу.

Кайзер Вильгельм сначала громко стонал от потери «Кронпринца», к которому вскоре приписали и «Дерфлингера». Из-за множества повреждений и большого объёма разрушений крейсер практически не подлежал ремонту и, после долгих споров, был отдан на слом. Но моряков неожиданно поддержали разведчики, положившие на стол кайзеру заключение англичан о многочисленных потерях их флота с полным перечислением тоннажа и убитых моряков. Кроме того, говорилось о долгих восстановительных работах на спасшихся линкорах «Монарх» и «Конкерор», практически выведенных из состава флота до конца года.

Подобная оценка действий кригсмарине врагом заставила кайзера полностью переосмыслить результаты недавнего морского сражения. Теперь он тихо сетовал на свою поспешность, не забывая упрекнуть адмиралов в плохом освещении сражения при Вильгельмсхафене, в результате чего кайзер неправильно понял складывающуюся ситуацию.

В качестве замирения с обиженными адмиралами он начал щедрой рукой раздавать награды героям кригсмарине. Шеер получил звание генерал-адмирала, вместе с предоставлением больших полномочий относительно стратегии флота, Хиппер – пожизненную пенсию и большое имение под Берлином. Также были отмечены командиры линкоров и, в особенности, комендоры; медали и кресты проливным дождём обрушились на их головы. Командир «U-37» за удачное потопление линейного крейсера был удостоен Железного креста I степени.

Награды раздавали и в Лондоне, стремясь выжать максимум мажора из гибели «Кронпринца» и «Дерфлингера», которого британское Адмиралтейство также поспешило записать на свой боевой счет. Бравые газетчики на все лады расхваливали геройство своих моряков, совершивших дерзкий набег на главное логово кригсмарине, и обильно поливали чёрной краской германских подводников, добивших несчастную «Новую Зеландию» и гнусно измывавшихся над уцелевшим экипажем крейсера.

Негласно главными виновниками неудачи, после разбора в Адмиралтействе, были объявлены адмиралы Джером и Эван-Томас, погибшие на мостиках своих флагманов. Видимо, что-то они там не учли и не рассчитали при выполнении гениальных задумок штаба адмирала Джеллико и лично сэра Уинстона Черчилля. К большому сожалению, ведь никто не застрахован от нерадивых исполнителей.

Развалившись в уютном кресле первого лорда Адмиралтейства и попыхивая неизменной сигарой, Черчилль доверительно делился своими мыслями с адмиралом Джеллико:

– Если оценивать данную операцию по конечному результату, то наши успехи неоспоримы! У противника уничтожено два корабля и, по данным разведки, в длительный ремонт встали ещё два. По сравнению с нашими потерями это, конечно, небольшие цифры, но если учесть наше общее количество кораблей и неспособность германской промышленности строить новые линкоры в военное время, то нами одержана маленькая, но важная победа.

Первый лорд вздохнул, театрально помолчал и, выпустив очередной клуб дыма, добавил:

– Особенно при наших больших неудачах на континенте, Джеллико.

Адмирал с пониманием склонил голову, радостный, что эпопея с набегом на главную гавань кригсмарине закончилась так благополучно.

– Вы абсолютно правы, сэр Уинстон, особенно на фоне наших неудач на суше.

Черчилль вновь философски вздохнул и задымил сигарой. Время стояло тяжёлое, и первый лорд Адмиралтейства никак не мог позволить себе расслабиться. Враг не дремлет, а их у империи пока ещё очень и очень много. Особенно на востоке.

Примечания

1

Всероссийский исполнительный комитет железнодорожного профсоюза.

Content

Евгений Белогорский
Во славу Отечества!

Пролог

Глава I Думы о былом

Глава II Думы о грядущем

Глава III Исполнение пророчества

Глава IV Орлы Кавказа и скорпионы пустыни

Глава V Из жизни шпионов и бывших эсдеков

Глава VI Жаркая весна в Европе

Примечания