Коварный камень изумруд

Об авторе

Современный русский писатель Владимир Николаевич Дегтярёв родился в 1954 году в деревне Преображенка Кировской области. Вскоре три района этой области были переданы Горьковской области, так что у автора имеется некоторая путаница с местом рождения.

В 1961 году в связи с тем, что правительство объявило «о неперспективности деревень Среднего Поволжья», семья переехала в Казахстан — в самый тогда перспективный регион СССР. На севере Казахстана, в частности в Павлодаре, тогда начинались большие стройки промышленных, добывающих и перерабатывающих гигантов индустрии страны.

После окончания десятилетки Владимир Дегтярёв работал лаборантом на ЭВМ «Минск-6» в Индустриальном институте, осветителем в областном драматическом театре, монтёром городской линии связи, слесарем на Павлодарском тракторном заводе. И два раза безуспешно пытался поступить в Павлодарский педагогический институт на филологический факультет. В 1975 году случайно освободилось место помощника режиссёра на павлодарском ТВ, Владимир Дегтярёв его занял и после этого 25 лет отработал на ТВ, пройдя путь от помощника режиссёра до заместителя председателя Павлодарской облтелерадиокомпании. А в 1978 году поступил во ВГИК, на факультет кинодраматургии (заочное отделение), в мастерскую непревзойдённого мастера кинодрамы Валентина Ивановича Ежова. По сценариям Владимира Дегтярёва с 1986 по 1990 год были сняты 30 документальных и два художественных фильма. Большинство документальных фильмов демонстрировалось по каналам Центрального телевидения, а художественные фильмы «Красный обоз» и «Восточный коридор» окупили себя и принесли прокатчикам прибыль.

В 1995-м Дегтярёв ушёл с государственного телевидения и организовал первую частную телерадиокомпанию в Павлодаре. Но поскольку времена пришли иные, то по известным причинам политического характера Владимиру пришлось покинуть солнечный Казахстан и перебраться в Сибирь. С 1997 по 2009 год Владимир Дегтярёв проживал в Новосибирске, где и сменил род литературных занятий: от драматургии кино и телевидения перешёл на литературное поприще. Сначала занимался документальной литературой — писал книги об истории оборонных предприятий Новосибирска. А потом газета «Сибирь — момент истины» выделила Владимиру Дегтярёву центральный разворот, и началась трудная литературно-художественная деятельность. В этой газете были опубликованы циклы рассказов о Великой Отечественной войне, о «вятских людях» — роман «Поцелуй истины (Байки старого прокурора)». После чего писатель полностью переключился на историческую тему освоения Сибири, и в 2008 году московское издательство «Вече» опубликовало его первый исторический роман «Охотники за курганами». В том же году Владимир Дегтярёв был принят в члены Союза писателей России. Следом в том же издательстве был опубликован второй исторический роман автора — «Золото Югры», а издательство Санкт-Петербурга «Русская симфония» опубликовало первый том трилогии «Ушкуйники. Русская сага». Сибирь остаётся главной темой литературного творчества Владимира Дегтярёва.

Учитывая то обстоятельство, что Владимир Дегтярёв состоялся как писатель и в некоторой мере востребован, он перебрался из Новосибирска в Тульскую область, чтобы быть поближе к издательскому центру страны.

Здесь стоит упомянуть, что кроме основных занятий, Владимир Дегтярёв уже тридцать лет ведёт исследования протоязыка планеты. И добился в этом направлении определённых успехов, которые закреплены в книгах, вышедших в московском издательстве «Белые Альвы». Особой популярностью тематически подготовленных читателей пользуются книги серии «Тайны Евразии».

Избранная библиография Владимира Дегтярева

«Охотники за курганами» (2008)

«Золото Югры» (2010)

«Ушкуйники. Русская сага» (2010)

«Янтарная сакма» (2013)

«Коварный камень изумруд» (2015)

Книга первая

Долг чести

Глава первая

Крытый бычьими шкурами возок перевалил через снежный перемёт на дороге и остановился. Обе лошади, тащившие возок, часто мотали головами, пуская густую пену. Пена тут же леденела на железных кольцах упряжи и свисала вниз неопрятными сосульками.

— Лошади приморились, барин, — ямщик высунул голову из огромного тулупа, — имям отдохнуть положено…

Поручик Егоров оглянулся. Два сменных конвойных казака из Сибирского войска равнодушно глядели мимо поручика. Их низкорослые киргизские лошадёнки совсем не приморились, даже, наоборот, протестовали против остановки и желали двигаться дальше. Мерин же, что вёз в седле поручика, конь высокий, вроде сильный, мотал головой заодно с повозочными русскими лошадьми. Выражал тем мотанием крайнюю усталость.

Конвойные казаки приблизились. Один, совсем молодой, только-только борода обозначилась, звонко, на всю поляну сказал:

— Кормов много потребляют ваши русские лошади, ваше благородие! А у нас в Сибириях откуда корм для таких прожор? Вот ваши лошади и приустали…

Поручик Егоров на явную колкость не ответил. Казаки, да ещё сибирские. Откуда в них будет почитание чина и верное понятие дисциплины?

— Где обывательская подвода? Почему отстала? — вопросил поручик, но силы и нерва в своём голосе не услышал. Так, шипенье какое-то… На таком морозе, впрочем, не гаркнешь. В лесу, что стоял впереди и куда еле видно уходил с поляны тракт старомосковской торной дороги, нечто гулко треснуло. Будто пушка выстрелила. Потом там, в отдалении, треснуло ещё и ещё.

Сзади конвоя засвистели, закричали. Что кричали, не разобрать. Поручик оглянулся. Обывательская санная подвода, крытая медвежьей полостью, при двух конях в запряжке, ходко приблизилась. На месте возничего сидел с вожжами староста села Успенье, где вчера ввечеру сменился очередной конвой, да сменили лошадей. Да где, кстати, хорошо отужинали, а поручику Егорову шепотком намекали про тёплый ночлег, а громко говорили про ненужную торопливость, вредную в Сибири. Вот этот староста и намекал, и говорил…

* * *

По особому, тайному предписанию Тайной канцелярии Её Императорского Величества Екатерины Второй, ночлега для особо опасных преступников не предусматривалось. Тот преступник сидел в крытом чёрными шкурами возке. И не видеть его лица, и никогда не говорить с ним, а только что слышать его, мог лишь старший конвоя, поручик Петербургского охранного гарнизона особой его фельдъегерской тайной части Александр Егоров. Остальным людям на десять шагов к возку подходить запрещалось. На этот запретный случай поручик Егоров имел саблю и два пистоля при постоянных зарядах. Ну и казачий конвой — обязательно сзади.

Вчера ввечеру, выпив стакан водки, поевши жирных щей с мясом, поручик зло выругался про тот намёк на ночлег, завернул в тряпку кусок жареного мяса да ломоть хлеба, и дошёл до возка. Развязал две вязки махонького оконца сбоку грубой, кожаной кошевы и сунул свёрток внутрь. Преступник принял еду и закашлялся. Поручик пошёл назад. Из возка донеслось:

— Ради бога, поручик! Мне бы пару часов побыть на русской печи. Простыл я! Ведь не доеду в Петербург!

Зря он заговорил в присутственном месте. Человек десять деревенских, да тот же казачий конвой его голос услышали! Чего совсем не допускалось! Подлец! Ах, какой же подлец!

Поручик Егоров тогда даже не обернулся на голос из возка, а только скомандовал конвою:

— Трогай, бодлива мать!

Так в ночь и выехали.

* * *

Староста села Успенье не первый раз встречал особые прогоны и обязан был гнать за конвоем подводу с пропитанием для людей и скотин. Вот, наконец, поутру догнал. Восходящего солнца не виднелось, но свет имелся. Странный свет, будто потусторонний.

Староста остановил сани возле крытого возка, вылез на снег и, высоко поднимая ноги в унтах, подобрался через намёт к лошади поручика:

— Говорил же, ваше благородие, ночевать надо! Теперь сам поймёшь, что натворил! Гляди вниз, потом гляди влево, чтобы помнил, если доживёшь!

Поручик Егоров крепче сжал плётку, думал оплести старосту по роже за такие слова. Но вниз глянул. Чего там внизу под ногами старосты? Тот несколько раз нарочно переступил ногами.

Снег под ногами старосты скрипел и тут же осыпался в след, когда нога старосты поднималась из следа. Поручик глянул влево. Недавно там виднелся лес. Да и не лес вовсе, а чёрная тайга, а теперь ничего не виднелось. Серая пелена безмятежно плыла между небом и землёй. И наплывала на отряд.

— Сообразил, ваше благородие? Сообразил, как помирать будешь? — почти в самое ухо поручику проорал староста, сузив до щёлок злобные глаза. — «Заломай» идёт. Дикая пурга! Лезь мигом в свою кибитку!

Поручик Егоров вдруг почуял, что у него болью заломило голову, и от желудка к сердцу тронулась тошнота. Он покачнулся в седле, хотел ругаться, командовать, но только шевелил губами. Конвойные казаки, злобно поминая и чёрта, и Бога, скоро перепрягли лошадей. Это поручик уже видел сквозь пелену в глазах или через пелену в воздухе. Да где стелется эта пелена, уже не понять, так сильно кружило голову. Своих киргизских коней казаки завели в оглобли кожаного возка, выпряженных же из возка, сильно усталых русских коней, турнули вперёд нагайками. Из надвигающейся серой пелены донёсся шуршащий шум. Староста, сбросив падерицы, пытался голыми руками расшпилить кожаные вязки сбоку тайного возка, где, он думал, в возок есть вход. Над головами шумело всё сильнее. Мелкий сухой снег, будто песок, начал посыпать всё окрест.

Староста ругнулся чёрным словом, вынул из ножен охотничий нож и срезал две вязки по самому низу. Кое-как задрал задубелую чёрную шкуру и проорал поручику:

— Лезь махом внутрь! Лезь, балда стоеросовая!

Поручик Егоров просунулся головой под шкуру и тут же отдёрнулся назад. В нос ему шибануло таким паскудным запахом человеческих отходов, что он закашлялся в позыве сблевнуть. И тут же заработал от старосты по спине кулаком. Вокруг возка уже крутило снег, снег скрипел и визжал. Поручик снова подсунулся под шкуру возка. Две горячие руки государственного преступника ухватили поручика за воротник полушубка, сзади за ноги толкал староста. Но не дотолкал. Отскочил к своим лошадям, а возок тронулся, и поручик стал загребать ногами по снегу. Тот бородатый преступник, что сидел в возке, напрягся руками, потянул поручика внутрь, просипел из последней силы:

— Господи благослови!

И поручик Егоров очутился весь в вонючей тьме. Возок подпрыгивал, накренялся, вилял, но нёсся быстро. Кожаная пола понизу, куда просунулся поручик, трепалась, открываясь на свет, но света уже не виднелось. Нечто мутное и тёмное заполонило и наружный мир, а потом и голову поручика Егорова. Он успел повернуться лицом вверх и повалился без памяти на трясущийся пол возка.

* * *

Поручик очнулся от того, что возок стоял, а в рот ему вливалась горькая струйка водки. Егоров оттолкнул руку со стеклянным штофом, закашлялся, утёрся и хотел привстать. Голову уже не ломило, но тело не слушалось. Некая злая сила обмягчила руки и ноги, спина не гнулась. Послышался шум, о крышу возка ударилась как бы лесина, потом другая. Голос старосты проорал близко:

— Руби ещё две, потом хватит!

Рядом с поручиком другой голос, голос государственного преступника молвил:

— Грамотно делают. Валят на возок ели, прячут нас под сугроб. Ежели таковой сугроб да при таком ветре образуется, то, слава Господу, может, и живы будем!

Егоров завозился на полу, у него получилось сесть, поджать ноги. Он вытянул вперёд руку и натолкнулся на бараний мех. Тотчас его руку встретила другая, влажная рука, подносившая к нему штоф с водкой:

— Обморочность у вас, господин поручик, явилась оттого, полагаю, что в момент бурана, там, где он движется, атмосфера воздуха как бы разжижается. А в теле вашем кровь получает больше свободы, поелику на тело меньше давит внешняя атмосфера. Та кровь с силой ударяет в мозг, и мозг такому обороту крови не радуется. И спасает себя обмороком.

— А вы?.. А вы — почему не в обмороке? — спросил Егоров, пытаясь вытянуть ноги. Ноги его всё время упирались то в ноги преступника, то в лавку, на которой тот сидел.

— Рядом со мной есть место. Садитесь рядом, — предложил преступник, поймав поручика за руку. — Будет полегче.

Егоров в два приёма переполз на лавку, умостился возле невидимого во тьме человека, одетого в бараний тулуп. Тулуп тоже пах скверно, но возле него легче дышалось.

— А потому я не чую атмосферных колебаний, что родился в Сибири. Кто здесь родился, у того организм привычен к буйству погоды и атмосферы.

Возле возка зашуршало, потом в толстую кожу постучали вроде кулаком.

— Эй! Живые есть?

— Все живы, — отозвался преступник, — ты там как, староста? Как люди?

— Устроились люди. И лошади ничего, стоят. Только ямщик ваш куда-то сбежал… Ничего, по весне найдут, кости всегда целыми находят… Сейчас, вот… тут…

Под полог возка просунулось что-то большое, в виде свёртка из полотна.

— Там кус копчёного медвежьего окорока, да каравай хлеба, да солёная черемша. Нож у поручика есть?

— Есть, — помедлив, ответил поручик Егоров.

— Пить станет охота, так добывайте себе снег. Его много. До лета хватит, — хмыкнул староста и полог упал.

А окрест шумело неумолчно, с упрямством бездушной сущности. Поверху, над верхушками деревьев, иногда выло.

— Сидеть здесь придётся, может дня три, — сказал государственный преступник. — Давайте устроим перекус…

— Мне надо бы наружу, — с большим напрягом в голосе сказал поручик.

— Нельзя наружу, — посочувствовал ему сосед по тьме, — заметёт мигом. Вон там, в полу, есть крышка дыры, куда в любое время можно оправиться. Давайте, не стесняйтесь. Открывайте дыру. Здесь, во тьме, стыда нет. Во тьме всегда стыда нет…

Поручик Егоров зашарил по полу кибитки. Точно, ухватился за деревянную ручку деревянной же крышки. Отдёрнул крышку и ничего не увидел. Только ему в лицо ударила волна холода. Пришлось щупать рукой отверстие, куда ходить по естеству.

— Я края всегда обтираю, когда схожу на эту дыру, — сообщил преступник.

Поручик задрал края полушубка и присел…

Глава вторая

Копчёный медвежий окорок восхитительно пах, а вкусен совершенно необычайно. Ломоть окорока с ломтем хлеба, попавший в желудок, погнал поручика в сон, но не в ужасный и тупой сон, а в тёплый и лёгкий, вроде дрёмы.

— А зовут меня, напомню вам, господин поручик, Петром Андреевичем, по фамилии я буду Словцов[1], — тем временем говорил преступник. Он сунул руки вниз, под полость, нагрёб снега и теперь умывал засаленные руки. — А почто меня довелось вам арестовать, того я не скажу. Ибо не велено. Поди, обыкновенный донос. Мало ли у нас по доносу людей хватают.

Поручик Егоров отринулся от дрёмы и застыдился. Он не догадался протереть руки снегом, когда посидел над дырой в возке. Такими руками и ел.

— Подайте и мне снега… Пётр Андреевич, — попросил поручик.

Он два раза ещё просил снега и тёр не только руки, но и лицо, а преступник всё говорил. Видать, соскучился в этом потюремном возке, пока его везли от города Тобольска к Уралу. Теперь вот, в предуралье, нашёлся слушатель благодаря Богу!

— Возки эти, потюремные, — жуткое изобретение подлого временщика Бирона, — говорил Пётр Андреевич. — Помните такого в русской истории?

— Не велено поминать, — быстро ответил поручик.

— Ладно, не поминайте. Одно время, когда уже императрица… гм… русская, Анна Иоанновна, бироновская гражданская супруга, стала мало ощущать себя женщиной, а почуяла старость и болезнь, то совершенно извергнулась в своём характере. Тут-то Бирон и запустил в Сибирь аж сорок таких возков. Ему мнилось, что императрица скоро падёт в могилу, а его окружают враги; и вот таким образом Бирон от врагов избавлялся. Такая, видите, тюрьма на тележных колёсах или на санных полозьях. Смотря по сезону. Покидать возок нельзя, говорить нельзя, спать здесь нельзя, места нет. А возок едет и едет, безостановочно. А за тем, бироновским возком, едут конвоем аж от самого Санкт-Петербурга два человека без смены. Им, конвойным, этот возок, да человек в нём, как бы преступник, был вроде смертельной жизненной обиды. Так бы и убили того человека… Бывало не убивали, а только тайком били. До полусмерти. И это понятно. Там, в России, у конвойных жёны, дети, а тут годами шмыгай по Сибири безостановочно, бездомно, по грязи, по снегу, среди мириадов мошкары и гнуса…

Поручик Егоров немедля вспомнил инструкции, которые ему дадены были ещё в тайной экспедиции, и по которым он должен тотчас же остановить говор преступника. А кто тот говор сейчас слышит? Буран? Ладно, послушаем, пусть говорит. Ибо говорит преступник сущую правду. О «бироновской повозке» со смущением от некоего страха говорил ещё отец поручика Егорова. Его батюшке, курскому дворянину, отставному теперь майору, довелось в ту злую пору служить в регулярных частях Ингерманландского пехотного полка, да по случаю бывать и в столице. Боевые части в столицу вызывал, конечно, Бирон. То он углядит бунтовщиков среди великих дворянских родов. А то по извету немецких баронов да холуёв при троне углядит как бы начало холопьего бунта супротив иноземцев. Вот войска и толкались в столице. Пугали, стало быть, врагов престола…

— Вы не можете ведать про столичные дела, — решил всё же выказать строгость к преступнику поручик Егоров, — ведь вы же родились и жили в Сибири.

— Это так. Но образование я получил в Санкт-Петербурге. С благословления архиепископа Тобольского и Сибирского Варлаама, я имел счастье пройти обучение в Санкт-Петербургской Высшей Александро-Невской духовной семинарии…

Поручик Егоров во тьме расшеперил глаза. Везти в «бироновском возке» духовное лицо? Скажи нынче про то кому-нибудь, ведь исплюются и разговаривать с тобой перестанут!

— Там… в штофе… чего-то осталось? — спросил поручик. — Подайте мне…

А за полной тьмой возка всё шумело и шумело, выло и трещало. Сибирский буран властвовал окрест и спуску никому не давал. Ни древам, ни людям, ни скотинам.

В возке наружный шум слышался всё глуше и вроде как бы растворялся. Зато у Егорова стало шуметь в ушах. Он допил оставшуюся водку, после чего вроде сразу жир нарос под кожей — стало тепло внутренностям и сверху, мимо кожи, тоже образовалось тепло. Преступник, который имел высокое духовное звание, теперь говорил:

— …А история России, Ваше благородие, иным путём идёт, не тем, коим нас потчуют… бла… бла… бла…

Уснул поручик блаженным сном, каким теперь на службе и не засыпал. Снилось, что он всё ещё в Санкт-Петербурге, ещё до отъезда в Сибирь, и они, офицеры тайной экспедиции гарнизонного охранного полка, собираются на офицерскую пирушку в честь дня рождения своего начальника, майора Булыгина…

* * *

— …По рублю и тридцати копеек на рыло! — орал сержант Малозёмов. — Рубль — на выпить, копейки — на закусить!

«В шестьдесят рублей обойдётся пирушка! В мой годовой оклад жалованья! — ужаснулся поручик Егоров. — Откуда же взять такие деньжищи на простую пирушку? По рублю и тридцати копеек с офицера? Сбрендил сержант Малозёмов!»

Отец поручика Егорова из малого Курского имения денег в столицу не присылал, присылал натурой содержание сыну: морожеными гусями, солёным свиным салом да мешками с мукой. Сие считалось в Петербурге нормой относительно армейских офицеров, каковые собирали свои посылки артельно и столовались артельно. А ему, поручику Егорову, экспедиционному офицеру особой службы, зазорным считалось жить по старинным обычаям натурального снабжения. Он обязан тратить деньги на полное своё содержание, исключительно деньги! Столица, она такая!

Обе подводы, посланные отцом со съестной натурой, поручик всегда велел деревенским возчикам выгружать в холодный лабаз интенданта ихней части майора Кандожоглу, то ли грека, то ли армянина на русской службе. Тот выдавал поручику за две подводы деревенских припасов десять рублей, едва ли третью часть стоимости подвезённого припаса. И поручик за то благодеяние деньгами, да за молчание тому Кандожоглу ещё кланялся! Вот где обида-то!

…А потом полезли в лицо пьяные морды, все орали, кто-то блевал под стол, а поручик испытывал невыносимый ужас, ибо проиграл в штос ловкому сержанту Малозёмову двадцать пять рублей! Которых и не имел при себе. А отдав которые, поручик бы заголодал до смерти, не дожил бы до следующей зимы!

Вот так погулял! Сержант Малозёмов его публично стыдил, требовал денег, и тогда старший среди офицеров, командир экспедиционного отделения майор Булыгин, предложил расчёт по карточной игре произвести командировкой в Сибирь:

— Завтра намечается расписание в службу нашего отделения, — огласил диспозицию будущей кадровой замены майор Булыгин. — Есть командировка в неметчину, в Берлин, с письмом нашей Императрицы к прусскому королю. Поручик Егоров немецкий язык знает, расписано было в Берлин ему ехать… А ещё имеется тайный приказ на три месяца в Сибирь. Привезти из Тобола-города государственного преступника. Намечен на Сибирь ты, сержант Малозёмов. Сибирь, конечно, страна, наверное, многожды интересная, чем неметчина, но ты, сержант, в ней бывал уже трижды…

— Четырежды, — с радостью поправил майора сержант Малозёмов.

— От, тем паче! Так что поменяйся сибирской радостью с поручиком Егоровым. Пущай там побывает, хлебнёт, так сказать, сибирских удовольствий. А ты, Малозёмов, поедешь в бравую неметчину. Пиво там, конечно, доброе, да и немки охотные к русакам. А немцы, мужики ихние, не сибирские медведи, за свою бабу русских не обдирают!

Тут майор Булыгин совсем развеселился:

— Малозёмов! Наливай «на посошок»! А тебе, поручик Егоров, бежать за «стремянной»! На «стремянную» уже не осталось в экспедиции выпивки!

— Я согласный! — проорал сержант Малозёмов. — Для ради праздника прощаю тебе долг, кулёма егоровская! Ехай, бес с ним, в Сибирь!

Поручику Егорову стало душно от обиды и от общего хохота…

Глава третья

Тут вроде кто-то стал рвать с пояса поручика саблю, да так рвал, что поручик проснулся. Но пока не понял, где он. Во сне или въяви кто-то дерёт с него саблю. А дышать, и правда, тяжко. Нечем дышать. Возле него сопел вовсю государев преступник и рвал с него саблю. Поручик размахнулся, да замах во тьме и в тесноте мал, плохо заехал гаду, попал в тулуп, по плечу.

— Дай саблю! Дай! — шипел преступник. — Не дашь, сдохнем здесь!

Бороться поручику стало невмочь, совсем в глотку не лез воздух, и все члены будто заколодило. Он и не почуял, как преступник вытащил сабельный клинок из ножен и ткнул им прямо в полог. Бычьей кожи полог затрещал, но сабля хорошо отточена, кожа поддалась. Тотчас вроде свет проник в возок вместе с воздухом. Ан нет. Не стало совсем воздуха.

А преступник сопел уже за кожей возка, хрипло рыкал, а за его рыком слышалось громкое шуршание, будто снег протыкался чем-то острым и скрипел от тех протыков.

Поручик пал к прорезу, откуда несло холодом. Вдруг в лицо ему ударил поток света, потом потёк прямо рекой чистый воздух, в возок полез снег, чистый, белый. В голову ударила горячая волна крови, и от неё снова поручик Егоров потерял сознание…

Очнулся поручик на воле. Он сидел в сугробе, прислонённый к большой ели. Буран совсем утих, и тишина снежного дня давила на голову, а белизна снега — на глаза. Прищурившись, будто инородец, поручик смотрел на зелёные ели и соображал, что же ему надобно исполнить по долгу службы? Да! А где преступник? Где весь народ, что обеспечивал сопровождение?

Преступник без тулупа, а только в штатском платье да валенках и с крестьянским треухом на голове, предстал перед ним в проёме огромного снежного сугроба. Сабля в руке подрагивала:

— Нету никого в живых, только лошади уцелели. Они животные, они буран понимают правильно… Ямщик же наш, и точно, пропал совершенно. Так полагаю, что намерился убежать и один спрятаться от бурана. Не вышло, поди. Впрочем, может ещё вылезет откуда-нибудь…

Поручик Егоров встал на вялых ногах, оттолкнул протянутую саблю и прошёл меж дерев по глубоким следам государственного преступника. Шагах в десяти оказался он возле поваленных мелких деревьев, где устроили себе снежный намёт казаки конвоя да успенский староста, укрываясь от ужаса непогоды. Деревья конвойные навалили на старостину подводу с припасами, а сами залезли под медвежью полость, укрывавшую подводу. Там в тесноте, видимо, сначала радовались, потчевались дармовой водкой…

Намёт над подводой получился вроде кургана, теперь разрытого сбоку. В том месте, где разрыто, торчали две ноги в унтах. Ноги вздрагивали.

— Отходит староста, — сказал сзади преступник, — упокой, Господи, грешную душу. Вроде ведь староста. Дураков в старосты не выбирают, а вот смотри ж ты, не выдержал, хлебнул горькой и угорел!

В стороне заржали лошади. Они стояли в глубокой снежной ямине, вытоптанной самими же. Хорошо, что догадались привязать их за уздечки к длинной вожже, было место и расстояние, чтобы топтаться. Ноги старосты перестали дрожать… Смерть догнала мужика.

— Глянь сюда, — указал преступник, — по торопливости али по неведению, не углядели, где прятаться. Под самые высоченные ели залезли. С елей и сыпануло снегом. Враз покрыло наглухо. Захочешь, не выберешься.

— Мы-то выбрались, — шепнул поручик Егоров. — Тебе… Пётр Андреевич, так выходит, я жизнью своей обязан.

— Сабле твоей мы оба жизнью обязаны, — отмахнулся Пётр Андреевич. — Не будь её, руками бы не выгрестись. Снег, он такой плотный при буране, что глина. Пошли, что ли, людей обихаживать…

* * *

Людей вытащили, старосту и обоих конвойных казаков положили рядком возле старостиной подводы. Пока поручик Егоров обшаривал мёртвых на предмет ихних бумаг или разных вещей, удостоверяющих личности, Пётр Андреевич шурудил в «бироновском возке». Протёр внутренности, благо снег под рукой. Потом пробрался к старостиной подводе, саблей отрезал от медвежьей полости одну шкуру. Полость благо великое, стачана из четырех шкур. Вот Пётр Андреевич одну шкуру пристроил на пол в своём возке — для тепла. Потом в седельных сумках у лошадей нашёл дерюжьи торбы, куда насыпал достаточно дроблёного ячменя из двух мешков, что вёз с собой покойный староста. Привязал торбы под морды лошадей. Те тотчас захрустели, жадно хватая ячмень.

Поручик Егоров, тем временем, обоих угоревших казаков и старосту закидал комьями лежалого снега, воткнул в изголовья две перевязанные крестом маленькие ели. Хорошо и заметно.

— Хорошо и заметно, — одобрил Пётр Андреевич, — только, не приведи Господь, лисы или волки учуют…

— Так замёрзли ведь они. От мёрзлых — какой запах?

— От мёрзлых — никакого, а вот тулупы на них и прочая одёжа, она пахнет. Дай-кось пару сосудов водки…

Пётр Андреевич той же саблей снёс на сосудах горлышки и облил водкой сугроб над телами.

— Теперь хищники зачихают и рыться здесь до весны не станут. Только, даст Бог, их раньше зверей люди поднимут. Вот приедем завтра в село Благовещенье, — тут Пётр Андреевич перекрестился, — там и сообщим о покойных.

— Я сообщу, — торопливо сказал поручик.

— Конечно, конечно, — заторопился отвечать преступник. — Ты, ваше благородие, и сообщишь. Я-то опять замкну свои уста молчанием. Как положено преступнику.

Лошади опустошили торбы, стали оглядываться, звенеть сбруей.

— И нам пожевать надобно, — Пётр Андреевич оглядел серое небо без солнца. — Поди, время сейчас подошло к обеду. Надобно поесть, крепко запрячься и торопиться… Хотя торопиться не выйдет. Дорогу отчаянно перемело, пойдём не ходко. До села Благовещенья, полагаю, будет ещё вёрст двадцать. И всё по снегу. Ночевать придётся на тракте… Слава Богу, станем ночевать у костра, не в бироновском возке… Я хоть ноги вытяну… Или как ты, поручик, полагаешь меня далее везти? Опять безвылазно в подлом возке?

— До села нормально, а потом, не обессудь, Пётр Андреевич, но повезу, как положено. Иначе…

— Иначе и тебя со мной вместе повезут. Понимаю. Давай закусим…

* * *

Ввечеру, проехав по заметённому тракту вёрст десять, совсем заморили лошадей. И теперь сидели у костра, в прогалине, хорошо закрытой от ветра и от проезжей дороги. Опять кормили лошадей и сами кормились. Пётр Андреевич насадил на крепкий сучок кусок варёной оленины, грел его в пламени костра. С сожалением глядел, как поручик освежается водкой. Поручик Егоров выпил прямо из горлышка, встряхнулся, ухватил кус мороженого мяса. Пётр Андреевич протянул ему разогретое, прямо чуть ли не кипящее мясо.

— Вот, возьми. Водку завсегда закусывай горячим заедком. Пользительность от горячего заедка организму великая.

Поручик с удовольствием откусил горячего мяса, стал жевать. Спросил сквозь набитый рот:

— Так… это, Пётр Андреевич, скажи всё же — за что тебя я должен доставить в столицу, а? Таким варварским образом? Не бывает, чтобы преступники своей вины не знали…

Пётр Андреевич разогрел кус мяса себе, потом стал разогревать ломоть хлеба. Поднял глаза от костра:

— Ты, ваше благородие, слышал об Александре Македонском?

Поручик отшатнулся от костра. В голову полезли недавние экзерсисы на плацу, когда он не сумел ответить на вопросы преподавателя Её Императорского Величества военной школы для будущих фельдъегерей… На плацу приходилось туго. Особливо весной, когда грязь вокруг Москвы. Везде непролазная грязь. Школа помещалась в бывшем подмосковном селе Кукуе, где когда-то веселился сам Пётр Великий. Немцы оттель давно перебрались в Санкт-Петербург. А чтобы знаменитое место не захватили московские дворяне, вошедшие в силу при Императрице Екатерине, село отдали под военную школу. Но целый день, от утра до вечера, маршировать по грязи — тяжко, ибо потом всю ночь, до следующего утра, приходится от той грязи оттираться. Себя тереть и мундирчик. Не поспишь…

Будущий поручик Егоров один раз целый день маршировал по грязи, ибо не ответил на вопрос: «Куда ходил с победоносными походами Александр Македонский»? Потом мундирчик свой оттёр, а про полководца из греков так и не узнал…

— Слышал я, Пётр Андреевич, о сём греческом полководце, — проговорил поручик, снова потянувшись за водкой, — чтоб ему не в Индию маршировать, а по кукуевской грязи!

Пётр Андреевич, государственный преступник, весело и громко расхохотался, на половину тайги:

— Так вот, ваше благородие, я публично, в дворянском собрании города Тобольска отрицал, что этот полководец доходил до Сибири. И мало того что он по Сибири прошел до Камчатки…

Поручик выпучил глаза:

— Нам в училище сего фактуса не сообщали… Это как же… от Индии — да пошёл на Сибирь? Грек этот?

— Натурально, пошёл. Говорят, есть греческие документы, что так и было, мол, из Индии Александр Македонский пошёл в Сибирь. И здесь, мол, в Сибири, упокоен. До сих пор его могилу никто не знает, так что грекам говорить можно чего заблагорассудится…

— Вот те нате! — хмыкнул поручик.

— А к тому, ваше благородие, ещё один фактус: перед своей смертию будто написал Александр Македонский дарственную русским князьям на Русскую землю. На всю землю. От Днепра до Камчатки.

— Дак откуда же он в те далекие времена про Камчатку прознал? — поразился поручик. — Мы тут про неё ещё сто лет назад не знали!

— Передай-ка мне, ваше благородие, штоф-с! — совсем развеселился вдруг Пётр Андреевич. — Приятно иной раз с думающим человеком и выпить чутка.

Он выпил из горлышка бутыли примерно половину чарки, крякнул, заел горькую водку горячим свиным салом на поджаренном хлебе, вдруг спросил:

— А год-то ныне какой пошёл? Число — какое? Это мне знать можно?

Александр Егоров кивнул, выпил ещё водки, что-то покрутил в голове, но ответил честно:

— А год… Кончается 1793 год, ноне декабрь месяц, третий день декабря начался. Вот так…

— Да-а-а-а, — протянул Пётр Андреевич, — в темноте все дни — как один день. И все годы, наверное, тоже, как один год. Мы, значит, в пути уже…

— Этого я не ведаю! — быстро ответил поручик Егоров.

— Ладно, ладно. Прошу прощения за нескромный вопрос. Лучше теперь я стану говорить. За моим рассказом время быстро пролетит… Я имел доступ, ваше благородие, при учёбе в Высшей нашей духовной семинарии, к таким древним документам, что могу разом доказать, что и самого Александра Македонского в истории не было. Врут всё греки… А я знаю точно, кто из великих полководцев в Сибири захоронен на правом берегу Енисея. Вот сейчас скажу — брякнешься навзничь от сего знания…

Лошади, до этого мирно стоявшие, вдруг стали закидывать головы, заржали. Со стороны дороги, что проходила в полуверсте, им отозвались другие лошади. Потом оттуда донёсся зычный крик:

— Эй, отзовитесь казачьему разъезду, там, у костра! Вы чи шо — варнаки, али как?

Глава четвёртая

Императрица Екатерина Вторая с утра имела дурное расположение ко всем: к личному секретарю, что несусветно пах одеколонной водой, к девкам, что дурно, с подгорельцем, заварили кофе, да вот к этому мордатому фельдъегерю, что доставил ей ответ на письмо, отправленное Екатериной прусскому королю. Ответ, к бешенству императрицы, написал ей не король Пруссии, как полагается при личной переписке властвующих особ, а всего лишь его адъютант Эрик фон Люденсдорф. Мальчишка на побегушках при короле! Оскорбление русской императорской особы немыслимое!

— Король немчуров болен, — истово твердил фельдъегерь, выкатив глаза.

Екатерина близоруко наклонилась к сопроводительным листам, прочла: «Фельдъегерь сержант Малозёмов». Что ни фамилия, то бывшая кличка! Позвонила в колокольчик. В дверь подсунулся секретарь. Войти боялся, а всё равно на Екатерину понесло кёльнской водой.

— Вели распорядиться там, в особой экспедиции, чтобы этого дурня, Малозёмова, послали в пехотный полк. В крымские земли… Ну и пусть дадут ему звание подпоручика, чтобы воевал за государыню охотно.

Малозёмов стукнулся коленями о паркет императорского кабинета:

— Ваше величество! Не губите!

— Ты сам себя погубил, пень солдатский! — совершенно озлобилась Екатерина. — Пошто не подождал в Берлине, когда король выздоровеет?

— Так деньги у меня кончились, ваше величество! Как ждать два месяца без денег-то?

Екатерина пристально поглядела на высоченного дурня в фельдъегерском мундире. Ох, трудна и тяготна царская доля! Снова звякнула в колоколец. Секретарь теперь просунул в дверь только голову. Он слышал всё, что говорят в кабинете и как говорят. И догадывался, что сейчас с молодцом из особой экспедиции станется.

— Приказ о переводе этого дурня в Крым с повышением — отменяю! Пусть идёт рядовым в Сибирь, в тот солдатский полк, что сейчас стоит у бывшей Джунгарии. Там ему денег не потребуется! Вон пошёл, рядовой!

Малозёмова, так на коленях и стоящего, выволокли наружу два дежурных офицера свиты её императорского величества. Наказанный сержант вырывался и сучил ботфортами по паркету.

* * *

Однако частная переписка — это дело нынче мелочное. Государственные дела поджимали. Екатерина остро чувствовала, что вся Европа ожидает её смерти. В Европе накануне нового, девятнадцатого века назревает такой гнойный нарыв, что только Россия с её армейскими корпусами может тот нарыв грамотно проткнуть и не дать гною залить свои, русские земли. А то ведь этого очень хочется многим европейским государям. Чтобы Россия в чужом гное захлебнулась. Под названием «демократическая революция»…

А стоит нынче на том огромном европейском гнойнике, сложив руки на груди, маленький человечек — Наполеон Буонапарте… Ну, не такие стояли, так возвысившись. А потом в той гнойной европейской политике и тонули…

А чего же старушке Европе сейчас надобно? А то ей надобно, чтобы, сопроводив Екатерину Вторую в мир иной, тотчас развернуть назад все дела, устроенные императрицей, развернуть в привычную для Европы сторону… А наследника, Павла Петровича Первого, очень уж легко направить в нужную для Европы сторону! Скоро пятьдесят лет стукнет наследнику. В эти годы кукла он и больше никто! Подпишет пять нужных для Европы императорских указов и закатают его в чёрное покрывало…

На внука Александра надо делать ставку, только на него! О нём поганые людишки не думают. Считается, что Александр не наследник, а просто так, любимый внук Российской императрицы…

* * *

Крепко ошибалась, неверно мерила европейские мозги матушка императрица. Её сына — Павла Петровича — особые тайные люди давно переступили, ища подходы ко внуку императрицы Екатерины Алексеевны, Александру Павловичу. И не польские паны, пьяные и непутёвые, искали с ним дружбы. Бери тут много выше. Много, много выше…

Теперь вот те люди заготовили полную неожиданность: именем государей европейских потребовать от императрицы Екатерины Второй предъявить им документ негаданной силы, каковой назывался «Дарственная Александра Македонского русским князьям и русским народам».

Документ такой имелся. Не в оригинале, конечно, но в списках. Три списка документа лежали в архивах Москвы, Санкт-Петербурга и Великого Новгорода. Ещё, доложили императрице, есть три особых списка на старогреческом языке. Те списки «Дарственной Александра» лежат в монастырских схронах.

Прочитавши два списка «Дарственной Александра…», один на русском языке, а другой на греческом, но в переводе, Екатерина долго хохотала, а потом написала письмо немецкому кайзеру, где ту «Дарственную» обозвала «ложью жидовской».

Немецкий кайзер не стал читать это письмо императрицы, сказавшись больным. Однако больной-то больной, а сил хватило, чтобы тайком письмо Екатерины всё же прочесть. И повелеть ответ написать своему секретарю, Эриху фон Люденсдорфу. Та фамилия, Люденсдорф, была много выше по статусу фамилии русской императрицы Ангальт-Цербстской, настоящей императрицыной фамилии. А Эриха фон Люденсдорфа старый, но хитрый король Пруссии держал при себе как раз для ведения дел такого подлого свойства, касательного России. А потом адъютанта передал сыну, Вильгельму Первому, наследнику. По наследству и передал.

Эрих фон Люденсдорф писал от своего имени, но, конечно, под диктовку короля Пруссии:

«Полководец Александр Македонский, человек великого ума, проявленного им как на военном поприще, так и на поприще иностранных дел, что есть дипломатия высокого уровня. Смотрел Великий Александр далеко вперёд, Ваше Императорское Величество, Екатерина Алексеевна. Напомню Вам, что дарственные на землю и территории от него получили многие народы и племена. Испания тому пример, а также ловкие евреи, получившие, правда, от Александра Великого позволение восстановить ихний город Иерихон; а также не менее настырные католики, каковым он дозволил поставить монастырь Святой Екатерины в местности Синай, католикам не принадлежащей. Вот и Россия удостоилась получить дар от великого греческого полководца. И, судя по Вашему письму, дар великий: на все земли от восточных пределов государств просвещённой Европы до дикой Камчатки. С чем Вас, Ваше Императорское Величество, и поздравляю. Нет сомнения, что ежели Вы обнародуете ту грамоту Александра Великого, то остальные европейские государи воспримут этот факт как полное признание Ваших доселе нелегитимных завоеваний в пределах владений сибирских ханов, а также Турции, Англии, Австрии и прочих… Остаюсь верноподданный Вам… Эрих фон Люденсдорф».

Издевательское по сути письмо какого-то мальчишки Екатерина чуть не сожгла в камине, ежели бы при ней не присутствовал в момент чтения письма вернувшийся накануне в Петербург из Америки молодой граф Толстой, уже получивший от придворных прозвище Американец.

Глава пятая

— Ни в боже мой, ваше императорское величество! — вскричал Американец, ухватив императрицу за руку, державшую письмо над огнём камина. — Американцы, сбродное племя из разных европейских народов, вырезали почти всех аборигенов на своей территории и в ус не дуют! Им никто не в указ! А вам кто насчёт Сибири в указ? То-то! А этот молодой мозгляк Люденсдорф пишет под диктовку самого короля Вильгельма! Разве вы не узнаёте тяжёлых прусских словесных выражений в письме, которыми так богат язык прусского короля? Король на американскую политику относительно аборигенов нам и намекает! Пишучи о русских завоеваниях в Сибири. Мол, кому какое дело до того, как мы обрели территории? Кому завидно, пусть их у нас отберут! Письмо ценное для дипломатии нашей, и не место ему в огне!

Екатерина специально отправила молодого да задиристого графа Петра Толстого в далёкую экспедицию через Сибирь и Камчатку, через Алеутские острова в Америку, с тем, чтобы не ухватить его как очередного фаворита… Только вот характером граф весь походил на Гришку Орлова. Тот, первый императорский фаворит, при случае мог закатать молодой тогда Екатерине в лоб, а уж по заду шлёпал весьма ощутимо и часто. Синие следы пятерни оставались надолго… А немки всё же не привыкли к русским пятерням как к знаку повышенного любовного внимания.

— С Аляской — что делать? — перевела разговор Екатерина, намекая на главное и тайное задание графа в Америке.

— Я бы не продавал, — отозвался граф Толстой и вернулся в кресло, что стояло напротив императрицы. Между ними оказался большой дубовый стол. — Аляска, конечно, есть то же, что и Сибирь: снег, мороз, дикие аборигены, но ведь это как-никак земля. И земля большая, наверное, даже доходная. Давай, матушка императрица, Аляску всё же за собой оставим. А?

— Тут в Сибирь, прости Господи, лишнего человека нет, чтобы поставить его губернатором, а ты за Аляску ухватился! И поди ещё за какой-нибудь другой клок земли! Говори, есть у нас другой клок русской земли в Америке?

— Есть, есть, как не быть! Сибирский купец Баранов, плывучи от Камчатки далее, на восток, представляете, ваше величество, тоже уткнулся в Америку! И попал на прекрасные земли. Калифорния называются те земли. Там и тюлени, и котики, и соболя! И виноград растёт, и разный непонятный овощ! Одно слово — рай!

— Вот тебе на! Ещё одна земля у меня образовалась!

Екатерина встала, заходила по кабинету. Но Толстой-Американец краем глаза видел, а мыслью своей чуял, что императрица об его донесении про Калифорнию и не думает. Ей теперь в свой сад выйти, как одинокому матросу выплыть на шлюпке в океан. Страшное и безоглядное пространство что сад, что океан… Возраст, естива мерена.

— Ежели бы не этот совместный решпект иноземных королей насчёт «Дарственной Александра Великого», я бы ещё подумала. А так — не могу. Не уговаривай. Ежели европейские государи «Дарственной Александра Македонского на русские земли» поклонятся, то у меня гора упадёт с плеч. Но в той дарственной Аляска не прописана. Значит — продадим. И весь сказ.

— А нет ли за тем требованием европейских государей некоего подлога, ваше величество. А? Нет ли тут некой провокации? Ты им «Дарственную Александра Македонского» предъявишь, а они её тут же обсмеют и скажут правду. Что не было в истории Александра Македонского, что он миф. И что ты по сочинённому мифу захватила чужие земли. Так что теперь — отдавай Сибирь обратно! Англия и Америка тут же готовы Сибирь себе прибрать. И Франция, чую — не против такого дела. А? Как?

Екатерина тяжёлым взглядом упёрлась в переносицу Толстого-Американца. Слава всем святым, что не польстилась она на телесные выгоды этого баламута в фаворном смысле. Что видит, о том и говорит!

Нечто тяжёлое и злое заворочалось в голове Екатерины. Лейб-медик со слезами предупреждал, что лошадиные дозы возбуждающих средств едят, мол, неприкосновенные запасы организма и потому вызывают нервность и даже частую буйственность женского организма. Вот сейчас в Екатерине быстро росла нервность и буйственность. Рядом на столе стоял тяжёлый золотой подсвечник. Тем подсвечником надо немедля треснуть Толстого-Американца! Да треснуть по голове!

Граф Толстой выдержал взгляд императрицы, протянул длинную, перевитую мускулами руку, ухватил своей тяжёлой пятернёй подсвечник и передвинул на свою сторону стола. Заговорил тяжело, увесисто, без обычной усмешечки:

— Уступать, ваше императорское величество, сейчас нельзя! И никогда нельзя! Ни одной аляскинской льдины, ни одного калифорнийского островка! Я про Сибирь вообще молчу! Там даже кустика уступить нельзя! Уступишь — махом всю землю до самого Санкт-Петербурга откусят! Ты этих масонских сволочей не знаешь, а я три месяца об них тёрся! По твоему приказу! Такого наслышался, хоть святых выноси, а пушки — заноси!

— Я про Сибирь и не говорила. Сибирь, она пусть себе… у меня побудет.

— Слава Богу, хоть Сибирь наша! Расскажу тебе один американский случай… Был я там, матушка императрица, на одном собрании. Тайном, конечно, собрании… всяких сволочей! Этакий, знаешь ли, клуб с названием «Общество кожаных фартуков»… Ты не смейся, матушка императрица, это так себя масоны обзывают. И велись там речи, прямо скажу, для России противные…

Екатерина, чтобы что-то делать, чтобы унять кипение крови, стала беспричинно рыться в ящиках огромного секретера, тяжёлого, французской выделки, с дюжиной тайных отделений.

Толстой-Американец продолжал болтать:

— Решено было, понимаешь ты, создать торговую компанию, куда бы вошёл кто-то из русских людей, да из больших людей, облечённых властью и прочими силами жизни… А компанию назвать, ну, вроде «АРА», то есть «Американо-Русская Акционерия». И мне тут же предложили войти туда непременным членом! И подписать всякие бумаги. Такую, например, бумагу, что ежели надобность есть, то корабль той компании может разом поменять на рее американский флаг на русский флаг, а для защиты своих интересов такой корабль имел бы в нутре своём пушки! И от имени русских бы начал стрелять. Флаг-то ведь наш! А ядра — они национальности не имеют!

— Ты подписал такую подлую бумагу?

— Как можно! Я отказался махом, сообщив, что в России меня тут же лишат всего состояния, земель и угодий и вообще — меня там ждёт петля или плаха.

— Кол осиновый тебя тут ждёт! — не выдержала императрица. — Ты сразу скажи — создали американские «фартуки» такую компанию?

— Создали! Но с собрания того я, сразу после своего отказа, был удалён. А потом и отъехал в родные российские просторы, под твою державную руку! Так что ничего более не ведаю. Может, масоны уже продали свои кожаные фартуки мясникам на базаре для дела, а может в них и по сию пору щеголяют по городу Вашингтону. Дураки и есть дураки… Оне…

Императрица перестала беспричинно шуршать бумагами:

— Ну-ка, если тебе есть что ещё сказать, то говори об том собрании!

— Эк! Много чего есть. Да всё мелочи… Ну, образовал это общество ихний президент Бенджамин Франклин, а финансы выделяют, как обычно, всякие Асторы, Мидлены и Зильберманы… И как я понял, они вовсю торгуют… неграми, ваше величество! Нагонят у себя крепчайшего рома целыми бочками, плывут в Африку, там этим ромом потчуют прибрежного чёрного царька, и тот загоняет им на каждый корабль по сто голов негров. Рабов! А корабли у них есть, но мало…

Екатерина остановилась у стола и смотрела на графа Толстого-Американца очень нехорошим взглядом. Под тем взглядом признаешься, что сам негров на водку менял!

Толстой-Американец заторопился говорить:

— …там, на собрании, одна, понимаешь ли, бабёнка, именем Сара, если такое её настоящее имя, воровки той, прости меня Господи!..

— Бог простит, граф, — ты давай, поскорее говори, если по делу!

Толстой-Американец скривил рот, стукнул кулаком об кулак и продолжал ровно, как будто докладывал:

— Та Сара Зильберман, видать, под видом мужика, то бишь, мужиком переодевшись, проехала таким образом через всю Сибирь с какой-то немецкой учёной экспедицией… Учёных развелось, прости Господи…

— Проехала под мужским платьем и что? — напомнила Екатерина.

— А то! Она на том собрании торговой компании много кричала. — Толстой-Американец снял парик и начал им обмахиваться. Больно жарко топили у императрицы последние два года. — И кричала буквально следующее: «Сибирь, — кричала эта жидовка, — слишком большая территория, чтобы принадлежать одной России! Надо Сибирь от России отобрать»!

— Что же ты ей за те слова в лоб не заехал?

— Там заедешь в лоб! Там до тебя, матушка, далеко, а до суда больно близко. Там ведь суд вершит расправу. Охота мне была сидеть в американской тюрьме за мелочь простую, за шлепок по лбу дочери Зильбермана.

— А это ещё кто такой? Не президент Америки, нет? Президент у них вроде другой…

— А это, ваше императорское величество, сущность будет повыше президентской! — Толстой-Американец надел парик и снова стал вышучивать смысл разговора. — Этот Зильберман из тех, кто за верёвочки дёргает и президента Америки, и всех присных его…

Тут в дверь кабинета просунулся секретарь. При виде грозной императрицы секретарь закрыл глаза, но протараторил:

— Секретная экспедиция докладывает, ваше величество, о прибытии из Тобольска тайного возка с государственным преступником. Куда велите его поместить?

Екатерина поморгала редкими от возраста ресницами, но тяжесть во взгляде осталась.

— Ладно, иди, Американец, две недели даю тебе сроку, дабы отчитаться по всей форме за трату государственных средств на поездку в Америку. И твои соображения насчёт Аляски и насчёт этой… Калифорнии мне подготовь. И о Сибири не забудь! И всё приготовь мне письменно! Но об Аляске…

Секретарь даже вдвинулся половиной тела в кабинет. Екатерина швырнула в секретаря пустой чашкой из-под кофе. Фарфоровая чашка разлетелась на куски, дверь с треском захлопнулась.

— Про Калифорнию я пока ничего не понимаю, но об Аляске напишешь так, как я сказала, понял? Аляску про-да-вать!

Граф Толстой наклонился было собрать осколки фарфора с ковра, но Екатерина топнула ногой:

— Продавать, я сказала! Без экивоков, страстей и горького плача по утерянной землице!

— Но можно продавать не спеша?

— Вы нарываетесь на неприятности, граф!

— Вы тоже, ваше императорское величество! Та Сара Зильберман из компании «АРА», или как её там… та баба, что просквозила всю нашу Сибирь, как понос через кишку, открыто заявила, будто в Тобольске слышала публичную проповедь некоего Петра Словцова, имеющего факты, чтобы доказать, будто никакой Александр Македонский русским князьям русских земель не дарил… А если так, то Россию с Сибирью у нас заберут. Так хоть Аляску давайте себе оставим. Она документами за нами подтверждена. А иначе — где жить-то будем?

Екатерина швырнула в тугую спину графа второй фарфоровой чашкой. На удивление императрицы, чашка упала на ковёр и не разбилась.

— Продавайте Аляску… — голос у императрицы сорвался, — медленно. Ну, хоть начните переговоры о продаже! И не забудьте — две недели сроку на отчёт!

Граф пошёл к двери, ухмыляясь. Своего он добился. И дело с Аляской можно тянуть, пока золото в Америке не кончится. Свободы им захотелось! Чтобы воровать! Свобода только для воровства и потребна. А так — на что годна эта свобода? Сзади него часто-часто затренькал колокольчик. В открывшуюся щелку двери императрица хрипло прокричала секретарю:

— После обеда подать мне государственного преступника! А пока пусть посидит в Кордегардии, на гауптвахте! Там пусть и ест! И вызвать ко мне после обеда митрополита Гавриила, наставника этого преступника. Пусть святой отец полюбуется, кого он воспитал!

* * *

Обедали вдвоём с фаворитом. Зубов ел мало, кусочничал: от того блюда малость откусит да другого чутка пожуёт. Видимо, опять хорошо поел мимо её, императрицыного стола, скотина!

Обедали прямо в кабинете, лень было идти в столовую залу через три комнаты от кабинета. Да там и печь, вроде, чадила. Угореть можно. В приёмной зашумели, секретарь что-то верещал. Дверь в кабинет распахнулась, в неё вдвинулся толстый митрополит Гавриил, отпихивая посохом секретаря, вцепившегося в митрополичью мантию.

Митрополит Гавриил перекрестил обедающих, огляделся, нашёл икону Николая Угодника в углу возле трельяжа, перекрестил икону, и сам на неё перекрестился. Потом сел на французскую лавку именем диван. Диванчик затрещал. Весу в митрополите Гаврииле имелось поболее, чем десять пудов.

— Откушайте с нами, — пригласила Екатерина.

— Благодарствую, ваше величество. Великий пост исполняю, грешить не намерен даже по вашему повелению.

Зубов напрягся горлом, сейчас начнёт защищать свою бабу! Вот же дурак, прости Господи.

— Выйди от нас, — тихо сказала императрица фавориту, — через ту дверь выйди.

«Та дверь», скрытая тяжёлой шторой, вела прямо в туалетную комнату Екатерины, а следующая дверь, из туалетной комнаты, вела прямо в спальню. Через ту дверь ходили только фавориты, да иногда князь Потёмкин, когда был живой, но уже от фавора отставленный, но никак не забытый… Царство ему небесное!

Зубов вышел.

Два человека в чистых передниках, не поднимая глаз, убрали со стола и оставили теперь императрицу наедине с митрополитом.

Кокетничать и выламываться не надобно. Разговор предстоял тяжёлый, даже исторический и, в своем роде, даже истерический. Орать, поди, придётся…

— Твой воспитанник, — тут Екатерина повернулась от стола к тяжёлому бюро красного дерева, — твой воспитанник Пётр Словцов попал в разряд государственных преступников! Нонче привезён из Сибири в «бироновском возке»! Болтал прилюдно, что Александр Македонский в Сибири не бывал, до Камчатки не доходил, дарственную на русские земли не писал! Это как понимать?

Митрополит Гавриил, ректор высокочтимой даже в Европе Александро-Невской духовной семинарии, и бородой не шелохнул. Упёрся в императрицу синими глазами. Долго глядел, но всё же моргнул. И сразу ответил тенором:

— Раз Петя Словцов так говорил, так, стало быть, и есть.

Глава шестая

Сержант Малозёмов, не помнящий молитвы «Отче наш», но знавший назубок этапы продвижения приказных бумаг, тотчас из дворца императрицы помчался к своему начальнику, майору Булыгину. Подлая бумага о переводе сержанта в пограничный пехотный полк сначала попадёт к майору, вот пусть Булыгин пока ту подлую бумагу и придержит. А дальше будет разбираться в судьбе сержанта сам Платошка Зубов! Иначе — на что его при императрице нянчат?

Майор Булыгин спал у себя в кабинете на голой скамье, спал, не снимая ботфорт, корябая шпорами побеленную стену цейхгауза. От него, сквозь густые усы, изрядно попахивало «адмиралтейским часом»[2].

Малозёмов, с разбегу проскочив через малоприкрытую дверь, тотчас навалился на майора и начал матерно орать, не обращая внимания на то, что матерный ор в помещении кордегардии не приветствовался:

— Я тебя, сивый мерин, хоть сейчас в Неве утоплю! Это ты меня в неметчину послал! Из-за тебя меня разжаловали и завтра пошлют в киргизские степи!

Майор Булыгин разлепил глаза, углядел метавшегося перед ним сержанта Малозёмова, обозвал его «безухим ослом», повернулся на другой бок и снова запустил через усы сивушный дух.

Малозёмов совсем изошёл злобой и столкнул майора с лавки.

Майор Булыгин поднялся с пола и уселся за свой стол. Глубоко зевнул и сквозь зёв вопросил:

— Чего тебе надобно от меня, дурак?

Чего ему надобно от командира, сержант Малозёмов даже и не знал. Проорал только:

— Сейчас вот… Императрица меня только что разжаловала в рядовые солдаты и послала в киргизскую степь — воевать!

Майор Бусыгин оглядел стол, совершенно пустой, без единой бумаги:

— Послать-то она тебя, может быть, и послала, но я никаких бумаг насчёт тебя не получил…

Сержант Малозёмов выпучил глаза, заревел быком раненым:

— Кому говорю — выручай!

— Деньги есть? — спросил тогда майор Бусыгин.

— К вечерней смене принесу, сколько надо? — быстро спросил Малозёмов.

Дурак дураком, а про деньги понимает.

— Сейчас, с собой, деньги есть? — загрубив голос, прошипел майор.

Малозёмов порылся в нутряном кармане мундира и вынул кошель. В кошеле прозвенело. Майор Булыгин взял кошель и перевернул над столом. По столу прокатились пять гривенников серебром, медь в алтынах, да беззвучно легли на драное сукно стола две ассигнации по пять рублей.

Майор сгрёб деньги себе в боковой карман кителя, поднял злое лицо на сержанта Малозёмова. Денег оказалось мало для того, чтобы на пару дней прикрыть тупого сержантика от похода в далёкие степи. А больше с него никак не содрать. Скотина безденежная! И до вечера ждать нельзя. Этот заскрёбыш добежит до своего дядьки-камердинера, ибо бежать ему некуда, и про майоров взяточный запрос обязательно сообщит. И майор Булыгин от того камердинера может запросто потопать в те же киргиз-кайсацкие степи. Вторым простым солдатом. Брать деньги надо прямо сейчас!

— Ты, лешак окаянный, не допёр ещё, что делать? — зло вопросил майор.

— Не допёр, — глядя в лицо командира, просипел Малозёмов, винтом стаскивая с пальца на левой руке золотой перстень. Перстень упал на стол и скатился майору на колени.

Майор Булыгин выдвинул ящик стола, сунул туда перстень, а обратно вынувши руку с хлеборезным ножом, резко махнул ею возле лица проштрафившегося сержантика. Сержант Малозёмов ойкнул и схватился рукой за левую щеку. Отнял руку, глянул. С руки капала кровь. Кровь сочилась и по шее, это хорошо чуялось.

Малозёмов ухватился за рукоять своей сабли.

— Ну, ну, — подстегнул его майор Булыгин, — давай, дурак, руби командира.

Малозёмов саблю всё же вынул. И той саблей, помогаючи себе левой рукой, порвал золотую цепь нательного литого золотого же креста. Фунт золота весил крест, да и цепь не меньше. И цепь, и крест скрылись в майоровом ящике. Ящик стола с треском задвинулся.

— Сейчас выскакивай из помещения и ори, что на тебя в драке напал поручик Егоров. А выскочишь из кордегардии, хватай извозчика и мчи что есть духу к дядьке своему, камергеру, в зубовский дворец. Он дальше сам поймёт, что с тобой делать.

Малозёмов не пряча сабли, ринулся к двери.

— Саблю спрячь, балда! — крикнул вслед майор Булыгин. — Нешто можно с обнажённым оружием мимо дворцового караула? Стой, стой! Опосля дядьки своего, опять шилом, несись на квартиру к поручику Егорову. Пошуми там, поори, поколоти его, но смотри — ни ножа, ни сабли не вытаскивай. Ибо тогда точно окажешься в арестантских ротах!

* * *

Камердинер зубовского дворца, Семён Провыч Малозёмов молчал, пока племянник его, так счастливо доведённый им до сержантского звания и пристроенный во дворцовую службу, рассказывал, поминутно всхлипывая, как его долго и упорно резал сослуживец, поручик Егоров.

Царапина на левой щеке племянника сильно свидетельствовала, что никакой резни не случилось, а царапина поставлена нарочно. Баба какая полоснула ночью ногтем, или гвоздём по пьянке оцарапался, дурак. И уж совсем бестолочь, если обвиняет своего сослуживца Егорова в том, что из-за его, мол, интриги, поменял свою фельдъегерскую поездку в Сибирь на поездку в благословенные и тёплые немецкие земли. И всего за двадцать пять рублей карточного долгу. А ведь мог бы после этого случая каждый раз ездить к немцам. И зарабатывать бы стал самостоятельно, а не сидеть болваном на шее у дядьки, выпрашивая каждый вечер по три рубля «погулять». Три рубля корова стоит. Это знать надо!

У камердинера Семёна Провыча, по нынешним делам в Империи, вся надёжа была на служебный рост племянника, на его женитьбу на добром капитале и на весомом в столице человеке. В смысле — на дочери весомого человека. Дабы всегда можно защиту найти. Так что спасать парня надобно. В нём, в нём теперь осталась вся надёжа. А нынешнее его звание «камердинер», это простая фикция, колебание воздуха. Он сегодня есть, а завтра — нету.

— Иди умойся да потом сходи к зубовской экономке, ну, к Варваре. Её девки тебе шрам-то залижут да замажут. А я пока померекаю, что можно сегодня же к вечеру, к явлению нашего хозяина, у царицы порешить по твоему делу. Иди, иди… Савва Федотыч…

Сержант Малозёмов хмыкнул и вышел. Никак не уймёт дядька свой разбойный говор. Так и помрёт ненайденным вором. Отец сержанта Малозёмова, Федот Провыч Малозёмов, ныне покойный, происходил из купцов, поднятых Петром Первым буквально от сохи, по завоеванию царём балтийского побережья. Да купцом тот Федот только числился. Они с братом Семёном, с тем, что ныне камердинер Платона Зубова, много чего натворили в Курляндии да в Лифляндии, пользуясь тем, что прибалтийцы никак не желали жить одной деревней за одной оградой, как русские. Им, прибалтийцам, что ты, хотелось жить по хуторам, чтобы каждому жителю своего соседа не слышать и не видеть. От такого фактуса кому благодать? Конечно, ворам!

Не одну богатую мызу растрепали по камешку лихие братья, купчишки третьей гильдии Малозёмовы, потихоньку торговавшие награбленным имуществом в бестолково строящемся городе Санкт-Петербурге. Торговали всем — мебелью, платьем балтийского покроя, серебряными столовыми приборами, нарочно смешанными в разные кучи… Опять же, торговали лодками, парусами, скотиной — от коней до курей… Хорошо жили, справно…

Да вот только отца сержанта Малозёмова, Федота Провыча, при одном налёте на курляндском побережье застрелил какой-то сволочной хозяин сволочной мызы. Живого человека — взял и застрелил! И тут, конечно, разом кончилась купецкая, но воровская малозёмовская торговля.

* * *

Закрашивать порез сержант Малозёмов не пошёл. Прокрался в комнату своего дядьки, вытащил из известного ему тайника горсть серебра и чёрным ходом рванул на тёмную, окраинную улицу столичного града. Свистнул извозчика и покатил в кабак, где обычно засиживались до ночи злые, крепкие мужики непонятного разбора.

* * *

Поручик Егоров сидел дома, в квартирке, что снимал в непрезентабельном строении в глуби Васильевского острова. До обеда он писал положенный отчёт о взятии под стражу и доставлении в Санкт-Петербург государственного преступника, а потом, в обед, поевши хозяйкиной пригорелой каши, оставшейся, видать, с вечера, решил вздремнуть. Только лёг — на тебе, стучат в дверь.

Квартирка поручика располагалась под самой крышей, голова в потолок упиралась, если выпрямиться. Он пошёл открывать, только отодвинул засовчик на двери, как его толкнули внутрь. Ворвались три молодца, а впереди них — сержант Малозёмов. Пьяный, щека располосована. Малозёмов сразу заорал:

— Вот этот гад, ребяты! Убийца верный!

Те трое, что заскочили в комнату с сержантом Малозёмовым, даже орать не стали, а стали поручика пребольно молотить пудовыми кулаками, стараясь лицо ему не задевать. Единственный табурет, что имелся в комнате, поручик использовал сразу, и сразу на два кулака стало меньше. Утянулся оглушенный молодец в коридор. Потом Егоров дотянулся до пояса, где сабля. А там, где сабля, там и пистолеты. Кабацкие дуболомы, нанятые сержантом Малозёмовым, про пистолеты, видать, с ним не договаривались. И тут же затопали по коридору к чёрной лестнице. А Малозёмов всё ещё торчал в двери и орал:

— За нападение на младшего офицера будет тебе полный конец, зараза курская! Не жить тебе и не служить!

После чего тоже загрохотал сапогами вниз.

* * *

Приложив к отчёту быстро написанный рапорт о беззаконии, учинённом сержантом Малозёмовым, поручик Егоров накинул шинель и выскочил на морозный декабрьский ветер. Отчёт и рапорт требовалось сдать к вечерней поверке, чтобы, если понадобится, императрица могла прочесть бумаги после ужина. Всё же государственный преступник доставлен из Сибири поручиком Егоровым, а не варнак сибирский…

В кордегардии перед поручиком Егоровым тут же появился вестовой майора Булыгина:

— Немедля идти тебе к майору! Что же ты учинил, обалдуй! Мог бы Серафимку Малозёмова одного в парке встретить, да хоть бы и прирезать, раз так допекло… Теперь, гляди, в крепость попадёшь!

Поручик Егоров отчего-то козырнул вестовому и широким шагом дошёл до дверей майорского кабинета. Постучал. Изнутри хрипнул свирепый майорский голос:

— Входи!

Поручик вошёл. Майор Булыгин сидел за столом, загородясь пачкой бумаг, из которой брал по листу и клал на стол. Бумаги он не читал, это поручик знал точно. И точно знал, что майор сейчас крепко выпивший, раз загородил своё лицо.

Майор отодвинул на край стола положенные поручиком бумаги и опять прохрипел, укрывая лицо:

— Рапорт о твоём нападении на сержанта Малозёмова мною от него получен первым и первым будет рассматриваться офицерами нашего гарнизона на суде офицерской чести!

— Господин майор! — пытался прорваться сквозь бумажную защиту командира поручик Егоров. — Я не мог напасть на сержанта, поскольку с утра сидел дома и писал вот этот отчёт…

— Напасть можно и дома, поручик. Посему идите пока в ту камеру, куда утром доставили государственного преступника, и там подумайте о своей судьбе.

— Но как же…

— Молчать! Выполняйте!

Дежурный по гауптвахте офицер, поручик Колька Свиристелов, молча отворил дверь камеры гарнизонной гауптвахты. Она оказалась пустой.

Поручик Егоров повернулся к Кольке:

— А где… этот?

— Увезли к императрице. Оттуда, вестимо, в крепость. Лучше бы ты, Сашка, зарезал эту сволочь малозёмовскую. Теперь страдай…

Глава седьмая

От солдатской каши, чем Петра Словцова покормили на гарнизонной гауптвахте, в животе пучило и во рту салило.

Введённый караулом в кабинет Императрицы, Пётр Андреевич узрел сразу и митрополита Гавриила, своего наставника по семинарии, и Екатерину, императрицу. Он пошёл, было, изначально к руке митрополита, но тот концом посоха упёрся Словцову в живот и перетолкнул в сторону императрицы. Да ещё шепнул громко:

— На колени!

Пётр Андреевич встал на колени, пополз к императрице, стоящей у круглого бока голландской печи. От печи так привольно несло теплом, что хоть с коленей и не вставай! Отогреться бы хоть на коленях за три месяца морозного мучения в «бироновском возке»…

Однако Пётр Андреевич поднялся в рост и стоял так в трёх шагах от императрицы Екатерины Великой, каковскую вся Сибирь обожала, и деяния её приветствовала. Стоял к императрице спиной. Ибо она так распорядилась, стукнув его веером по плечу и показав: «Повернись».

Императрица во время обеда выпила много вина, вина плохонького, со своей кухни, и сейчас испытывала позыв пройти в ту дверь, за которой стоит ширма, а за ширмой стоит ночная ваза. Да ещё от преступника несло выгребной ямой! И лицо заросло неприятной, тоже вонючей бородой.

Екатерина прикрывала лицо распушенным веером. Но терпеть никакой возможности уже не имелось. Сложив веер, Екатерина больно стегнула сзади по щеке Петра Словцова:

— Против империи пошёл! Как смел?

И торопливо вышла в уборную комнату.

Митрополит Гавриил тотчас шепнул:

— Петька! Стой так, спиной к императрице, а ко мне не оборачивайся! И на своём измыслии про Александра Македонского тоже стой, как было в Тобольске. А дабы дело не кончилось Шлиссельбургом, али хуже того, Петропавловской крепостью, найди способ немедля связаться с другом своим и соучеником — Мишкой Черкутинским. Он ныне большой фаворит у внука нашей императрицы — цесаревича Александра Павловича. Коего прочат в цари после сына её, Павла Первого… Обскажешь ему, Мишке, свою преморию… он поможет. Добрейшей души и набожности человек…

Екатерина ещё в коридоре, прямо перед караулом, поправила на потолстевшей талии нижние юбки, одёрнула платье и вернулась в кабинет. Привезённый из Сибири преступник так и стоял лицом к голландской печи, а спиной к двери…

Хоть один человек в последний год страшится ещё императрицу Екатерину! Половина её прихлебателей давно от неё отстала и, не ведая отчего, трутся теперь не возле наследника, сына её, паскудного Павла, а возле её внука — Александра. Ну да, после Павла никому иному, окромя Александра, русским царём не быть! Так и прописано в тайном завещании, что уже составлено императрицей… Только вот будет ли что наследовать внуку Александру? С тем, македонским Александром, похоже, попала Екатерина в толстенную и весьма липучую паутину. Именем македонца возьмут да и отберут общей силой европейские государи все земли, что многотрудно завоёваны русскими людьми за последнюю тысячу лет…

Екатерина, сопя носом, что означало небывалый гнев, села за огромный кабинетный стол. Пачка европейских газет на столе, доставленных вчера курьерской скоростью, была на четырёх языках забита прославлением подвигов Александра Македонского. А пуще всего — литографированными копиями его «даровальных грамот» народам Англии, Нормандии, Греции, Италии. Мол, берите эти земли, англы, норманны, греки да италики, да живите на них вечно! Ссссобаки!

Взять сегодня да отдать приказ в литографию, пусть срочно изготовят клише «русской даровальной грамоты». А завтра в государственной русской газете «Ведомости», да в общей газете «S.-Petersbourger Zeitung» пусть появится эта литография «даровального письма» проклятого македонца на русские земли… Вплоть до Камчатки.

— А ну! — приказала Екатерина. — Повернись ликом ко мне! Али стыдно от той благоглупости, что ты публично наговорил в Тобольске?

— От чистой мысли, ваше императорское величество, стыдно не бывает! — звучным, сильным голосом проговорил преступник, когда повернулся к столу императрицы.

— У Емельки Пугачёва, как он твердил на дыбе, тоже чистые помыслы были насчёт меня и моего дворянства… Россию от нас хотел очистить!

— И от нашей Церкви, матушка императрица, — подсказал митрополит Гавриил.

Ему сидеть просто так надоело, да и надобно ведь принимать участие в допросе, а то как же быть?

Екатерина погрозила митрополиту пальцем. Заведя разговор о Православной Церкви, хитрющий поп мог так далеко увести допрос, что и про македонца на месяц забудешь.

— Отвечай мне, своей императрице, откуда ты прознал, что македонец в Россию из Индии не заходил и грамоты даровальной русскому народу не давал?

Пётр Андреевич переступил с ноги на ногу. От долгой езды, скорчась в возке, видать повредились жилы на ногах. Стоять больно.

— Ваше величество, смилуйтесь, дозвольте опять на колени встать, а то ноги не держат! — проговорил преступник. — Одна пытка ехать в бироновском возке! Ног не чую!

Императрица глянула в сторону митрополита. Он качнул посохом, мол, надо просьбу утвердить.

— Вон, подвинь софу, да на неё сядь! — велела императрица. — Да подалее от меня сядь, в баню видать не ходишь… И отвечай мне быстро. Загнал ты Россию, святой проповедник, в такую ямину, что мало у государства времени из неё выбираться. Помедлим — засыплет Европа ту ямину. И нас, и Россию в той яме засыплет. Да с великой радостью!

Петра Андреевича душил кашель, тело знобило и ломало, а после таких слов царицы — хоть выть!

— Читаю я на трёх языках, да понимаю ещё два языка, — торопливо заговорил Пётр Андреевич, неловко усевшись на край софы, — тому обучили нас в Александро-Невской семинарии стараниями вот его, благословенного митрополита Гавриила. А потому имел я возможность читать на тех иноземных языках много толковых книг…

— По двое свечей восковых, кручёных, за ночь сжигал, читаючи! — встрял митрополит. — Но я дозволял нашему эконому выделять Петруше свечи, больно толковый парень…

— Список тех книг у тебя есть? — Императрица упёрлась взглядом в преступника, а сама сильно била указательным пальцем по столу… Палец отсверкивал двумя золотыми кольцами с большими бриллиантами…

Вот точно так же, но в другом дворце, императрица Екатерина пять лет тому назад тоже била пальцем по столу, когда перед ней стоял другой государственный преступник — Радищев. Писака подлый, натворивший множество паскудных дел выпуском своей книги «Путешествие из Петербурга в Москву». Во всём сознался, подлец: и в том, что масон, и что иезуитов слушался, как дрессированная собачонка, и что заграницу любит. И что мечтает в той загранице жить зимнюю половину года, а другую половину года, то бишь — летом (лукавый подлец!) хотел бы проживать в России…

…Но потом, при виде ката Шешковского, подлый писака Радищев все фамилии назвал, кто ему ту подлую книгу про путешествие из Петербурга в Москву велел написать (денег дал), да кто её печатал и кто развозил по тайным заказам…

Европа прямо взбесилась, прознав об аресте Радищева. Взбесилась, яко мужняя жена, которой муж рога наставил. Бесись не бесись, а русские только что турок разбили, Крым под себя взяли, а по гарнизонным спискам в России числилось двести сорок тысяч солдат под ружьём, да две тысячи пушек, да ещё двадцать литейных заводов в стране лили пушки круглосуточно… Ежели б не такое число в воинской силе, то за три дня сгнил бы Радищев в Шлиссельбурге, а так — ничего. Три года уже прожил в Сибири, в Илимском остроге, через семь лет, может быть, живым назад вернётся…

— Список тех книг я в уме держу… — Словцов надолго закашлялся, но оправился, — а ради дела готов составить список на бумаге. Все мною читаные книги находятся исключительно в библиотеке Александро-Невской семинарии и под твёрдым оком митрополита Гавриила. Что он и подтвердит.

Митрополит скосил глаза на Екатерину, огладил окладистую бороду и утвердительно кашлянул.

— Не токмо что список, но и все книги по тому списку немедля выбрать и отложить под замок… Пока… — Императрица не договорила, пожевала губами, что значило некую сильную думу.

Митрополит качнул головой. Сотня книг из семинарийской библиотеки — не раззор. Там, в библиотеке, пятнадцать тысяч книг.

— Алексашку Радищева знаешь? — неожиданно спросила Екатерина.

— Про Радищева слышал, но писания его мне, право, без интереса, — тут же ответил преступник. — Мне, ваше величество, история в интересе, а нонешний быт я и так вижу, светлым глазом.

— Ну и что же ты видишь в нонешнем быте?

— А то, что я вижу, так это только в Сибири, ведь я там поставлен проповедовать Слово Божье.

— Что видишь в Сибири? — Екатерина сорвалась на крик. Из кольца при ударе об стол выскочил бриллиант, сверкнул, скакнул по столу и упал на пол.

Матушка императрица тут же изволила покрыть безудержный бриллиант русским непотребным словом.

Митрополит Гавриил тотчас перекрестил Екатерину, самолично нагнулся, поднял бриллиант с ковра и положил на стол перед императрицей. Потом сам перекрестился, ведь при таком бабском настроении императрицы разговора и не будет…

Митрополит Гавриил воздел руки и глухо пробасил: «Эх, Отче наш…»

Екатерина позвонила в колоколец. Крикнула секретарю:

— Караул немедля!

Два рядовых солдата в мундирах кавалергардов вошли в кабинет. Штыки их ружей отсверкивали почище бриллиантового света.

— Митрополиту остаться при мне, а преступника завтра — в Тайную экспедицию, к Степану Шешковскому! — распорядилась императрица караульному сержанту.

Приклады ружей брякнули о плашки паркета, и Петра Словцова вывели из кабинета императрицы.

Екатерина что-то спросила.

Митрополит тут же подставил ладонь к уху. Иногда так надобно делать, притворяться, когда и сам начинаешь свирепеть.

— Пошто ты сам, Гавриил, веришь этому, как его?.. Мальчишке в рясе.

— Словцову, матушка, Петру Андреевичу. А верю потому, что ведь я читал некоторые старые документы об Александре Македонском и смеялся, их читаючи, уж поверь митрополиту христианской Церкви.

— Что же ты чёл?

— Ну, самый ясный документ о «Даровании» русским русских земель хранится в Чехии. Я и тот документ чёл, и копия его у меня есть. Она здесь, со мной. Читать?

— Давай. Чешского документа я не знала.

Митрополит Гавриил вынул из складок митрополичьего убора короткий лист бумаги, осмотрелся, подвернулся к свече, начал читать.

— Погоди, — оборвала его Екатерина, — сейчас вторую свечу велю занести. Да и ты, садись-ка поближе, чтобы мне верней принять каждое твое слово…

Секретарь затеплил вторую свечу, митрополит сел в кресло напротив императрицы и продолжил чтение:

«Мы, Александр, Филиппа, короля Македонского, в правлении славный, зачинатель греческой империи, сын великого Юпитера, через Нактанаба предзнаменованный, верующий в брахманов и деревья, Солнце и Луну, покоритель Персидских и Мидийских королевств, повелитель мира от восхода и до захода Солнца, от Юга до Севера, просвещённому роду славянскому и их языку от нас и от имени и будущих наших преемников, которые после нас будут править миром, любовь, мир, а также приветствие…» [3]

Митрополит остановился читать, ибо Екатерину давил хохот.

— Отсмейся, матушка, да и продолжим.

— Нет, чти, давно так не смеялась, чти, не обращай внимания!

«За то, что вы всегда находились при нас, правдивыми, верными и храбрыми нашими боевыми и неизменными союзниками были, даём вам свободно и на вечные времена все земли мира от полуночи до полуденных земель Итальянских, дабы никто не смел жить, ни поселятся, ни оседать, кроме вас. А если кто-нибудь был здесь обнаружен живущим, то будет вашим слугой, и его потомки будут слугами ваших потомков. Дано в новом городе, нами основанной Александрии, что основана на великой реке Нил. Лета 12 нашего королевствования с соизволения великих Богов Юпитера, Марса и Плутона и великой богини Минервы. Свидетелями этого являются наш государственный рыцарь Локотока и другие 11 князей, которые, если мы умрём без потомства, остаются наследниками всего мира».

— Ну а где же здесь, среди этой пошлой безграмотности про русских? Про Сибирь и Камчатку? — спросила Екатерина.

— Тот, кому ты свой вопрос адресуешь, ваше величество, сей подлый и лживый греческий писака давно и прочно скончался. Неизвестно где похоронен и, вероятно, сие никто и никогда не узнает.

Екатерина взяла из рук митрополита бумагу с чешской копией «Дарования» Александра Македонского, тут же обмакнула перо в чернила, написала в левом углу бумаги, поверх священного текста: «Бредятина полная», поставила число и расписалась.

Вернула бумагу митрополиту:

— Будь милосерден, отец Гавриил, сегодня вечером появись у меня на куртаге и поднеси мне при иноземных гостях этот листок. Я его оставлю на моём столе, а сама пойду тебя провожать, да как бы серьёзно с тобой беседовать. Час меня не будет. Шпионов на куртаге хватит, чтобы сию бумаженцию скопировать. А, главное, мою резолюцию. И тем прекратим все эти мерзопакости вокруг русских земель.

— А насчёт Петра Андреевича Словцова как решишь, матушка императрица?

— А он пусть пройдёт по обычному кругу, какой проходят государственные преступники. Сознаться в обвинительной ошибке я не могу, но суд и петля ему не грозят. Пока что…

Глава восьмая

Когда Петра Андреевича Словцова от кабинета императрицы провели дворцовыми переходами, потом напрямки через заснеженный двор в кордегардию, а потом втолкнули в ту же камеру гауптвахты, он прямо на пороге и застыл. На единственной лавке сидел поручик Егоров.

— Это как же понимать? — упавшим голосом спросил Пётр Андреевич. — Тебя тоже по моему делу… сюда?

Поручик откинул шинель, что закутывала солдатскую миску с кашей, сохраняла тепло. К каше полагался ломоть хлеба и ложка.

— Откушай, Пётр Андреевич, а обо мне не беспокойся. Я здесь по другому разбору. И могу тебя покинуть в любой миг. Задержался вот до смены караула, чтобы спросить: не нужно ли тебе чего? Ты меня от смерти спас там, в Сибири, так я здесь тебе ответно послужу. Говори, что делать надобно?

— Спасибо, что удружил. Найди мне нонче моего однокорытника по семинарии Михаила Михайловича Черкутинского. Они, молодые, высокородные, тут рядом, во дворце, почитай каждый вечер собираются у Александра Павловича, у внука императрицы. Я ему сейчас коротенько напишу, а ты уж, ради Бога, ему записочку-то передай. А на словах… на словах скажи, что императрица на меня беспредметно зла. Ну, он поймёт…

* * *

Когда государственный преступник назвал имя — Михаил Черкутинский, поручик Егоров закаменел. И с горечью подумал, как неловко и стыдно попал он между чьих-то колёс. Тех колёс, что не имеют жалости и вообще — человеколюбия. Ведь весь Петербург знал явно, и о том даже вслух говорил, что Михаил Черкутинский спознался с иезуитами, мало того, даже с масонами! За эту связь, рассказывают, был однажды крепко бит Михайло Ломоносовым. А Гавриил Державин, сенатор и кавалер, откровенно говорил на раутах, что «этот, молодой сановник, поляк и сопляк Черкутинский, набит конституционным французским и польским духом». Не так давно по городу стали говорить, что он сильно и даже нагло хлопочет через внука императрицы, цесаревича Александра Павловича, о дозволении иезуитам вводить в России католическую веру. И даже насильно склонял через оплаченных им особых миссионеров вступать в ту, католическую веру всех российских мусульман и даже идолопоклонников. В Сибири, в Астрахани, в Оренбургской губернии…

* * *

— Я что-то не то у тебя попросил? — обеспокоился Пётр Андреевич Словцов, увидев некое изумление на лице поручика.

— Да я как-то не знаю… — протянул поручик Егоров.

Ему вдруг показалось противно даже говорить с человеком, который посылает его к Черкутинскому и, мало того, является его другом!

— У меня другого человека здесь нет, — прошептал Петр Андреевич. — Мишка Черкутинский в моё время был хорошим человеком. Если же нынче он… скурвился, так не ходи, не надо!

— Я схожу, Петр Андреевич. Только как бы тебе греха от этого визита не стало…

— Отмолю тот грех. А тебя никаким боком к нему не пристегну. Слово даю православного человека.

— Пойду! Пиши записочку!

* * *

Михаил Черкутинский тот вечер проводил, как обычно, в покоях внука императрицы, у цесаревича Александра. Здесь по вечерам собирался весьма тесный в дружеском отношении кружок молодых дворян, призванных, как полагала Екатерина, развлечь внука и, главное, отвернуть внука от отца его — Павла Петровича.

Павел Петрович, кобель уродливый, свои вечера наполнял вином, музыкой и чтением вслух. А на што сие молодому будущему царю Александру?

В покоях самого цесаревича Александра музыка не играла, голорукие бабы не шландали. Что ж, здесь много говорили, много спорили, и те споры да разговоры не всегда отличались государственной благонамеренностью. Но это бывает, по молодости лет будущего императора, да и вообще — по молодости.

Восемь личных людей Екатерины посменно, в одеждах прислуги, бывали на тех вечерах, и кто там что выдвигал, какую реформу или, скажем, политику насчёт Европы али России, про то бабка цесаревича Александра, императрица Екатерина, всегда убедительно знала.

Миша Черкутинский да Иван Мартынов, выпускник той же семинарии, что и Черкутинский, ближе всех сошлись с будущим государем. И, читая докладные дворцовых шпионов, Екатерина благостно улыбалась и не раз ей приходила вольная мысль: «А как бы это… внука поперёд отца его, Павла, посадить на престол российский? Гвардию, что ли, попросить»?

Бабка цесаревича и знать не знала, что о таком же исходе судьбы цесаревича Александра Павловича мечтают оба иноземных учителя и наставника молодого иезуита Михаила Михайловича Черкутинского, ибо иезуитам мечтать не вредно. Если те мечты вслух не выдавливать, да на дыбе. На дыбе и не такую мечту выдавишь. Например, о даровании европейской конституции российскому народу, воспринявшему всей массой католическую веру.

В тот зимний и холодный вечер Иван Мартынов, сам из Полтавщины, но человек даровитый на упрощение сложных предметов бытия, неожиданно вспомнил Петьку Словцова, когда заспорил с Александром Павловичем о налогах, коими необходимо бы обложить дворянское сословие России.

— Вот я скажу одну простую истину, обнаруженную нашим другом и однокорытником Петькой Словцовым, что нынче проповедует в Сибири да сибирскую историю пишет, — загорелся видать выстраданной мыслью Иван Мартынов. — Из года в год наше государство собирает одиннадцать миллионов рублей подушного сбора, а сие означает, что каждый податный русский мужик платит рубль в год, а тратит наше государство в год аж двадцать пять миллионов рублей! Такового быть не должно! Не сходятся чи́сла подушного сбора и государственных трат!

Александр Павлович, желавший в этот момент откушать рюмку мадеры, аж поперхнулся:

— Да отчего же, Ваня, этого быть не должно? Раз тратим деньги, значит, слава Богу, они у нас в империи есть! И кто такой этот Словцов, чтобы финансы государства считать, аки ревизор?

Михаил Черкутинский со смешком глянул на стушевавшегося Ваньку Мартынова, повернулся к Александру Павловичу, пояснил:

— Саша, поверь ты нам, Петька Словцов у нас в семинарии слыл за искателя одинаковых примеров древности и современности. Ну и отыскал некое древнее сочинение, повествующее о равновесии доходов и расходов государства. И о том, кстати, что нарушение данного равновесия ведёт как к кризису самого государства, так и к порушению власти.

— Ещё чего! — Александр Павлович поставил недопитую рюмку на стол, попросил: — А поясни.

Мишка Черкутинский остро глянул на Мартынова, подмигнул, мол, давай, ты говори! Пояснять толковые истины будущему царю, иезуиты-воспитатели Мишке Черкутинскому строго запретили. «Лучше блюй на сапоги цесаревича, но не говори»! — орал Черкутинскому тайный учитель-иезуит. Другой выкрикивал то же самое, только по латыни…

Ванька Мартынов согласно кивнул Черкутинскому и заговорил вместо него:

— Тут бы тебе, Александр, Петька Словцов лучше меня пояснил, но ему далече из Сибири да прямо сейчас к нам добраться. Так что я попробую его мысли передать и пояснить… Вот, смотри. Одиннадцать миллионов рублей собираем, а тратим — двадцать пять миллионов. То бишь четырнадцать миллионов рублей, конечно, берём не из воздуха, а штампуем на монетном дворе. И к чёрным, пахотным людям из этих четырнадцати миллионов попадает… ну, может, миллион. Все остальные деньги оседают у дворян. Но мало кто из дворян держит их в кубышках. Серебро наше утекает за границу просто потоком. Дворяне наши платят за бриллианты — голландцам, за ткани — французам и англам. Им же, англам, да шведам, да немцам, платят за разные изделия из металлов и стекла. Вот рюмка, что ты не допил, само стекло — германское, а вино в рюмке португальское. Скатерть на этом столе соткана во французском Париже, а ковёр на полу — персидский…

— А чего здесь есть нашего? — с большим возмущением спросил Александр Павлович.

— А нашего здесь, Саша, — рассмеялся тут Иван Мартынов, — только твои сапоги, стачанные личным твоим сапожником из нашей козлиной шкуры, да шпоры на них, отлитые, я знаю, в мастерской Кулибина.

Будущий император зло притопнул чудными и лёгкими сапогами. Шпоры на сапогах, отлитые из золота, имели лёгкость, какую такого объёма золото иметь не может. Но хитрец Кулибин сделал шпоры внутри пустотелыми. Потому и лёгкими.

— Так что наши деньги в огромном количестве кормят иноземцев, а не наших подданных, — быстро подвёл разговор к основной мысли Ванька Мартынов. — Теперь сам подумай… Если обложить дворян податью, соразмерной с ихними доходами, то они семь раз подумают: то ли купить персидский ковёр, то ли крымский. Крымский ковёр ничуть не хуже персидского, да зато в пять раз дешевле, и он в нашем государстве сработан, и наши деньги у нас и останутся, и через ряд платежей попадут опять в казну… Да ещё тот гипотетический дворянин опять же семь раз обмыслит вопрос: «Надо ли лондонскую карету себе заказать да через море привезти»? Причём за провоз от Лондона до Петербурга надо платить не меньше, чем за саму карету… А то ли заказать экипаж в царской мастерской, вон там, через дорогу. Что и нам, государству нашему, и дворянину нашему выгоднее. Конечно, чтобы дворянин за новым экипажем шёл туда, через дорогу, и нашим каретным мастерам и платил… От них же часть денег опять в казну попадёт… Говорить можно долго, а основная мысль такова: надобно, чтобы наши деньги у нас в стране и ходили, не уплывало бы серебро в чужие и враждебные страны. На наше серебро льются пушки и сверлятся дула ружей во всей Европе. Против нас же. Надобно…

В кабинет Александра Павловича тихо вошёл дежурный офицер и, поймав вопрошающий взгляд цесаревича, сказал отчётливо:

— Прибыл курьер из тайной экспедиции. Просит выйти Михаила Черкутинского!

Черкутинский ещё не успел привстать со стула, как Александр Павлович скомандовал:

— Пусть курьер войдёт сюда!

Его озадачило ночное появление курьера из тайной экспедиции. Бабка, императрица Российская, что-то утром говорила, вызвав внука к себе после завтрака для наделения его некой толикой золотых царских червонцев. И говорила об угрозе изнутри государства. Неужели Мишка Черкутинский что набулгачил? Вроде писаки Радищева? Так Мишка, вроде, глупостей не пишет…

Вошедший курьер был молод и в малых чинах — поручик. У Александра Павловича разжались кулаки.

— Поручик тайной экспедиции Её Императорского Величества Егоров! Имею личное поручение для господина Черкутинского!

— Разрешите, ваше высочество, покинуть кабинет? Судя по всему, дело личного свойства… — попросил Черкутинский.

— У нас нет секретов даже личного свойства, — сильно скрипучим голосом проговорил внук императрицы Российской цесаревич Александр. — Ты, Мишка, это сам мне вчерась говорил. Разрешаю, поручик, именно здесь раскрыть поручение к господину Черкутинскому.

Поручик Егоров почувствовал дурноту. Вот так и горят люди на службе, вот так сыплются на пол и знаки отличия, и эполеты. И так ломается жизнь. А чего жалеть? Жизнь его уже сутки как ломает сержант Малозёмов. Один чёрт. В отставку подать немедленно и — гусей кормить в курской деревне!

— Привезённый мною вчера из Сибири… Пётр Андреевич Словцов передал для вас, господин Черкутинский, записку. Вот она. Разрешите подождать ответа, ваше высочество?

Михаил Черкутинский взял записку.

— Читай вслух! — велел Александр Павлович, махнув рукой Егорову, чтобы ожидал.

Поручик Егоров скосил взгляд на третьего в этой комнате. Тот стоял позади его высочества, упорно глядел на поручика, вызывая его взгляд и крутил у виска пальцем.

Так. Это значит, что к деревенским гусям Егорова не отпустят. Придётся, видать, вместе со скотиной Малозёмовым идти в степь и бить джунгар в простой солдатской форме!

Глава девятая

Михаил Черкутинский набрал воздуха и прочёл за три выдоха:

«Друг мой Миша! Меня доставили вчера из Сибири в “бироновском возке”. Обвиняют, что опротестовал нахождение в Сибири Александра Македонского. Митрополит Гавриил и матушка императрица сегодня меня допросили по сему факту. Завтра станет допрашивать сам Шешковский. А я — ни сном ни духом, почему такая замятня вокруг легенды о македонце. Если можешь — выручи. Твой друг Пётр Словцов».

— Ясно, — сказал цесаревич Александр Павлович. — Курьер! Выйди, подожди в коридоре!

У поручика Егорова малость отлегло от груди, а склизкое чувство страха утянулось ниже колен, под голенища сапог. Он вышел и тихонько прикрыл дверь в кабинет царицына внука.

Иван Мартынов расхохотался:

— Вот же, а! Только про Словцова проговорили, а он тут как тут!

— Как чёрт из табакерки, — насупившись, дополнил цесаревич Александр Павлович. — Поясни-ка мне, Миша, что значит сие появление Словцова в Петербурге?

— Ну, нашлась вдруг в Европах куча документов, будто Александр Македонский давно-предавно и в наших землях был. И с русскими князьями воевал, был ими побеждён, а потому дал русским князьям грамоту, вроде дарственной записи, что они, наши князья, русскими землями, каковые включают и Сибирь, и даже Камчатку, владеют легитимно и по его разрешению.

Иван Мартынов заметил вдруг в глазах императрицыного внука верный интерес. С чего бы это он поверил такой благоглупости?

А Черкутинский заторопился говорить далее:

— Ну и требуют от нас иноземцы, — об этом мы три дня назад вот здесь и говорили, — требуют иноземцы, чтобы императрица наша опубликовала в Европах сию дарственную грамоту македонца русским князьям. А если, мол, такой грамоты нет, то европейцы создадут коалицию всех своих государств и наши земли разделят между собой.

— Так что, есть такая грамота от Александра Македонского? — вскричал будущий император. — Или нет?

— Есть шесть списков. И на греческом языке, и на сербском, и на русском…

Михаил Михайлович Черкутинский говорил гладко и споро, а сам отчётливо помнил наказ своего теперешнего учителя, иезуита и француза Фаре де Симона. Тот, не моргая, уже месяц твердил ему, Мишке Черкутинскому: «Буде у цесаревича зайдёт какой разговор о “Дарственной Александра Македонского”, тебе, юноша бледный, надо все силы употребить, дабы наилегчайше и тишайше, но толкать и толкать цесаревича к публикации в Петербургской газете “Ведомости” литографии той грамоты. Российский народ должен узнать великую правду»!

Фаре де Симон не договаривал одной лишь фразы: «Чтобы та русская правда взорвалась бунтами черни с последующим членением России на королевства, улусы и княжества. То бишь — на ханства».

В разговор вмешался, предварительно опрокинув внутрь стакан мадеры, Иван Мартынов:

— Брось, Мишка, пылить мозги будущего Императора Всероссийского разной гадостью! Петька Словцов прав: не было в истории никакого царя Александра Македонского!

— История учит, что был! — поспешно ответил Михаил Черкутинский. — Был, был, был!

Уже довольно выпивший Иван Мартынов подошёл к цесаревичу, положил ему руку на плечо и задушевно молвил:

— Не было македонца! Это, Саша, есть провокация, и я бы даже сказал — афёра. Европейская ли, турецкая ли, не ведаю, но афёра. Нам Петька Словцов ещё в семинарии доказал, что македонец тот в Сибири никогда не был и даже, что самого этого героя на свете не было. Греки всё придумали, и все его подвиги списали… из древних архивов нашей Второй Византийской империи. Каковые потом, конечно, уничтожили. За большие деньги и я второго Геракла придумаю…

— Обожди, обожди! — раздражённо проговорил Александр Павлович, сбросив руку Ивана со своего плеча, — давайте, говорите мне подробнее!

У него стали сжиматься и разжиматься кулаки. Это — злость, нет, это даже бешенство. Это от отца его, Павла Петровича, к сыну перешло — кулаки сжимать и орать… А к Павлу Петровичу перешло от отца его, графа Салтыкова, махом запущенного в спальню тогда ещё Великой княгини Екатерины Алексеевны перепуганными высшими людьми государства. Ведь Пётр Третий, покойный муж Екатерины, скотина этакая, был импотентом самого верного свойства! И не мог бы естеством своим сотворить наследника такой огромной империи!

Правильно, что Петра Третьего в Ропше малость придушили…

Иван Мартынов поглядел на стушевавшегося Михайлу Черкутинского и весело заговорил, обращаясь к цесаревичу Александру:

— Вот ты, Саша, ведь проходишь курс полководческих и всяких других воинских наук? Посуди теперь сам как истый полководец: можно ли пешим ходом, да ещё со слонами да с обозами, перейти горы, что отделяют Индию от Китая, а потом из Китая пройти шесть тысяч верст до Сибири. Скажем, до реки Оби?

— Можно, — не прекращая сжимать кулаки, ответил наследник российского престола.

— И мы согласны, что можно, — продолжал Мартынов, — но за какой срок? Ты сам знаешь, тебя учили, что армия с обозами идёт по двадцать пять вёрст в сутки. Потом ночь отдыхает, потом опять… двадцать пять! Подели расстояние, Михайло!

— Я в математике не силён, — оборвал Мартынова Черкутинский и ушагал в дальний угол кабинета, будто водки себе налить. Сволочь хохляцкая этот Ванька Мартынов. Надобно подсказать иезуитам, чтобы его срочно загнали подальше Сибири. В самые льды! Или в могилу. А то ведь он умом-то будет посильнее самого Черкутинского. А таких мозговитых не надо держать возле будущего Императора. И вообще — возле российского императора. Иначе вся Европа будет одной, российской империей… Чего рьяно добивался, кстати, Пётр Первый. Кое-как, но отбили у него эту жажду примитивным испанским сифилисом. Иначе… Ох!

— Ладно, я уже сам расстояния на дни поделил! — рассмеялся Мартынов. — Вот, следи за моими расчетами, Великий князь Александр. Если не считать времени на преодоление Тянь-Шаньских перевалов высотой в шесть вёрст, то от Индии и до верховьев реки Оби идти бы македонцу непрерывно… всего-то год! А с преодолением непроходимых перевалов — и полутора лет не хватит! Македонец тот, так балакают иноземцы, многие блага принёс сибирским народам. По уверениям европейцев, он построил каменную крепость в устье реки Амур напротив Камчатки…

Александр Павлович нахмурился:

— Сочиняешь! Каменную крепость поставил… Там два наших острога деревянных стоит и сто казаков… или всего восемьдесят… Чтобы каменный город там поставить, там надобно армию иметь. А возле боевой армии иметь другую армию — пашенных крестьян…

Иван Мартынов в голос расхохотался:

— Вот так и брешут везде европейцы. До устья Амура от реки Оби нашей современной армии идти пешим ходом год. Да крепость построить — тоже надобен год! Итого — три года пребывания в походе на Сибирь да в Сибири. А от Камчатки идти назад в Персию еще два года. Итого — пять лет! По моим очень скромным подсчётам. Македонец же, по уверениям греков, к тому времени был уже мёртв, а кто это тогда ходил до Ермака по нашей Сибири?

— Чингисхан ходил до Ермака, — внезапно ответил цесаревич Александр Павлович, думая всё же не о свирепом монгольском полководце древности, а о том, в какую подлую выгребную ямину попала бабка его Екатерина. И ему, Александру, придётся что ли выгребаться изо всякого европейского дерьма, надевши во благовременье императорскую корону? В таких случаях многознающие советники бывают ох как нужны! У него-то вот советники есть… И слава Богу, что не в одну дуду дудят, а в разные. Ему есть какое мнение выбирать.

— А вот мне, как если бы я был государь российский, мне бы что посоветовали? — спросил цесаревич. — Печатать в газете ту «Дарственную» или нет?

Мартынов только сунулся ответить, как его опередил Мишка Черкутинский. И не мог не опередить, ибо как раз вчера иезуитский наставник Фаре де Симон вдолбил ему в голову, чтобы ту грамоту — немедля опубликовать! Хоть за свой счёт и тайно. И тотчас будущему наследнику российского престола, не Павлу Петровичу, а ему, Александру Павловичу, будет хорошо и мирно жить с Европой!

— Мы бы посоветовали тебе ту грамоту опубликовать. Бабке твоей, Великой Императрице, сейчас не до всяких исторических фантазий. У неё французские революции в голове. И мысли — как отгородить от них Россию? Ибо срочная газетная публикация… — Тут Мишка Черкутинский увидел верчение пальца у виска Ивана Мартынова. Но смело продолжил: — Срочная публикация снимет напряжённость в европейских политических кругах вокруг… твоей империи…

Цесаревич Александр Павлович снова заходил по кабинету. Слова насчёт «твоей империи» он, видать, не дослышал, хотя они громко были сказаны. Или пропустил те лизучие слова Мишки Черкутинского мимо своей лысой головы. Скользнули они по цесаревской богатой лысине…

Александр Павлович остановился возле красиво вырезанного из африканского дерева письменного бюро. Над письменным бюро французской работы висел портрет его бабки, ныне здравствующей императрицы. Она вроде хмурилась сквозь державную улыбку. Рядом с портретом бабки висел портрет отца цесаревича, Павла Петровича. То ли от свечей, то ли от теней на стене, но отец явно хмурился и даже как бы негодовал.

И занавесить эти портреты нельзя, не к тому они здесь повешены, чтобы иногда прятаться…

Да, будь бы он сейчас Император Александр Первый, эту Дарственную грамоту греческого полководца опубликовал. Точно! В газетном разделе: «Разные нелепицы».

— Так это… Саша… как бы помочь нашему другу, Петру Словцову? — напомнил наследнику Иван Мартынов. Наследника следовало отвлечь на время от мыслей про Македонца. На эту тему говорить надобно без Мишки Черкутинского. Мартынов знал про его некие шашни с иезуитами. Впрочем, с иезуитами, то бишь — польскими евреями, но под католическими балахонами, в Петербурге многие сановные сынки шашни водили. Ради денег. Ради денег, это ничего, это пусть. Молодость, она денег стоит! А вот как станется, когда молодые сановники заменят своих отцов? Худо будет России, худо будет! И многие великие роды впадут в нищету и сгинут. А наверх вылезет польская, немецкая, да и теперь уже видать — французская чиновная нечисть. Эх, Рассея, ты Рассея, под кого ты улеглась? Под масонскую курвяную нечисть!

Глава десятая

Александр Павлович ходил в это время нервными шагами, высоко задирая колени, затянутые в кожу новёхоньких кавалерийских сапог. Внезапно остановился лицом к лицу с Мартыновым:

— Мне надо помочь? Кому? Государственному преступнику? — Александр Павлович снова стал нервно ходить по кабинету, на поворотах цепляясь шпорой о шпору. — Налей винца мне, пока я думаю. Да нет, лучше водки налей, не вина. Мозги что-то от вашего Македонца застыли.

Он позвонил прислуге, дёрнув за пристенный шнурок.

— Закусить чем водку. Живо! — приказал всунувшемуся в дверь сонному лакею.

Цесаревич ещё походил по кабинету. Иван Мартынов и Михаил Черкутинский неуверенно переглянулись. С Сашкой Романовым, прямым и явным имперским наследником, такого приступа нервности при них ещё не случалось.

Александр Павлович притопнул ботфортом, подошёл к секретеру, выдвинул звякнувший металлом потайной ящик, достал шёлковый, длинный, как немецкая колбаса, сверток. В свёртке тонко звякнуло золото. Протянул золото Черкутинскому.

— Вот этим помогу, а более — ничем. Понял?

Иван Мартынов отвернулся. Вот тебе и наследник трона, справедливый и мудрый будущий царь всея Руси. Откупается от человека и от его судьбы!

— Иди, курьеру золото отдай и скажи, чтобы больше ни меня, ни тебя этим… сибирским медведем не смели тревожить! Нам до него долго дела не будет. А вот когда я до престола дойду…

Цесаревич не договорил и хлопнул залпом серебряную чару водки, налитую доверху. А ведь закуску под водку ещё не принесли…

Иван Мартынов поморщился вслед за наследником. Хотя водки и не пил.

Да, тёмные дела кто-то мутит в империи, ох и тёмные…

* * *

Пока Черкутинский выходил в коридор к ожидающему поручику тайной экспедиции, он свёрток взвесил. Там было на триста рублей золотом, тридцать монет по червонцу. Условно говоря. Ибо императрица Екатерина чеканила эти червонцы исключительно для внутреннего, дворцового потребления. Чтобы вести расчёт при дворцовой игре в карты, или чем дать хорошему слуге «на чай», или что подать обнищавшему дворянину вместо «земли и деревень».

В столице и за её пределами монеты запрещено было принимать, официального хождения они не имели. И обозначенного номинала — «червонец» или «десять рублей» — на тех монетах не выбивалось. Так, устно, назывались они «червонец» и весили десять граммов золота. И стоил такой «червонец» по серебряному паритету, столько, сколько стоил и серебряный рубль с профилем Императрицы Екатерины. А по тихому договору, известному, впрочем, всем понимающим людям, один золотой кругляш, «катеринка», стоил в Санкт-Петербурге, при расчёте в тёмном месте, без свидетелей, — двадцать рублей екатерининским же серебром…

Ибо была та монета с профилем молодой когда-то Российской императрицы Екатерины Второй заново отчеканена механиком Кулибиным. И был тот золотой кружок тридцать лет назад не монетой, а был весьма престижной медалью, коей тогда, уже давно, награждались те, кто возвёл молодую немку на Российский престол… А теперь, в последние времена, просто шла безудержная дочеканка этих уже не медалей, а просто монет в тайной мастерской императрицы. Там ещё не то чеканили… Нельзя о том и говорить, но много разностей воровского свойства чеканилось и работалось в тайной мастерской императрицы, что стояла позади дворца. Об этом только лейб-мастер Кулибин знает. У него голова большая, лоб широкий, много чего хранится подо лбом…

* * *

Поручик Егоров вернулся на гауптвахту с сильным сомнением — того ли он добился, попав аж к самому Александру Павловичу? И помог ли Михаил Михайлович Черкутинский государственному преступнику?

— Вот! — протянув мешочек с золотом Петру Андреевичу, сообщил поручик Егоров. — Сам цесаревич принял участие в вашей судьбе.

Пётр Андреевич отвернулся к окну, что виднелось под самым потолком, чуток помолился, потом сказал:

— Спасибо и вам, и цесаревичу. А мешочек с золотом, господин поручик, попрошу держать либо при себе, либо дома…

— Никак не могу! — отрапортовал поручик.

— Завтра меня к Шешковскому поведут, — пояснил государственный преступник. — А от него редко кто выходит в ту дверь, в которую входил…

В караульной комнате гауптвахты стояла древняя, кое-где лопнувшая по доскам бочка с песком на случай пожара или иных бедствий. Под ту бочку Егоров и спрятал «колбаску» с тонко звеневшим золотом. Пока возился, поправляя мешочек под древней бочкой, шнурок развязался и под ноги Егорову катнулся жёлтый кружок монеты. Чеканный профиль молодой Екатерины так резко бросился в глаза, что поручик зажмурился. Екатерина молодая и старая теперь императрица, так явно выходило, совсем разные люди. Бабушка она нынче, императрица Российская, как есть толстая, полинявшая бабушка…

* * *

В ту ночь Платон Зубов мрачно и голодно маялся в царской спальне. Екатерина всё не шла. Засиделась в кабинете. Иногда Зубов сквозь плохо прикрытую дверь туалетной комнаты слышал, как Екатерина ходила там за ширму, что-то бормотала на немецком языке.

Сегодня после ночной забавы надо было просить императрицу за судьбу какого-то сержантика Малозёмова. Ибо личный камердинер Платона Зубова оказался родным дядькой тому сержантику Малозёмову! И за того сержантика камердинер передал ему, фавориту, огромный изумруд в качестве оплаты императрице за грошовую услугу. И ту услугу насчёт племянника Малозёмова надобно обязательно озвучить императрице. Стоил тот изумруд — точно — пять пудов серебряных екатерининских рублей. Но Платоша Зубов поставил себе за правило, по настоянию родственников, что человека ниже статуса генерала, своим именем не трепать об Катьку.

«Немки, они, паскуды, ничего не забывают! — говаривал императрицыну фавориту Платону Зубову его старший брат, женатый на дочери полководца и фельдмаршала Александра Суворова. — Ты за барона какого-нибудь попросишь иноземного, на деньги его польстишься, а он окажется польским паном, у коего один дом да огород. И он к тому же окажется жидом, шинкарём. Понял? Только за русских проси! И чтоб были не ниже генерала»!

Фамилия Малозёмов, вроде русская, да ведь он сержант! Всего лишь! И совершенно безродный. А изумруд больно хорош! Ох и хорош! Его на крышку золочёной шкатулки с бумагами от императрицы оправить — вызвать немалое умиление Катьки.

Но — нельзя!

А надо… Ох как надоооо!

Глава одиннадцатая

Личный камердинер Платоши сегодня перед отъездом фаворита во дворец подошёл к Зубову с просьбой от имени фаворита кое-что попросить у императрицы и передать ей «вот это». И показал изумруд. Услышав от фаворита про «нельзя», криво ухмыльнулся и вышел из кабинета. Не стал коленками биться об пол, не стал в голос умолять Платона Зубова. Вышел — и делу конец.

Что случилось дальше, Платон Зубов желал бы не вспоминать. Да, видать, и на краю могилы тот ужас ему ещё припомнится…

Одевшись и выйдя на крыльцо к карете, Платоша заметил человека, стоявшего на коленях возле заднего каретного колеса…

Как назло, ливрейные лакеи подзадержались в прихожей, чего-то там разбирали, а личного кучера на козлах кареты совсем не виднелось. И вообще на широком пространстве дворцового подъезда людей не виднелось. Платоша изумлённо оглянулся на парадный вход. По обычаю, в нишах по бокам парадного дворцового входа стояли гвардейцы из личного охранного полка императрицы. И вот тебе — не стояли именно сейчас гвардейцы с ружьями, с примкнутыми к ним штыками!

А человек тот, что притулился возле каретного колеса, вдруг поднялся с колен. Был он в короткой шубейке, в толстых стёганых штанах, в московской, ломаной в трети красной шапке. А в руке его сверкнул длинный и узкий нож.

— А-а-а! — протянул тонким шёпотом Платон Зубов. И повернулся было бежать от кареты на крыльцо.

— Не успеешь, сволочь, — отчётливо сказал сзади тот человек. Махнул рукой и отрезал правый карман на тёплом камзоле фаворита. — Я сейчас тебя совершенно зарежу. Прямо в сердце. Хошь?

— Кольца… вот, дам, перстни, денег… дам… — сипел Платон Зубов, пока к его левой половине груди тянулся нож. Нож дотянулся до груди и упёрся в орден Андрея Первозванного.

— На хер мне твои перстни? — хрипло отвечал человек, дыша на фаворита табаком и водкой. — Мне бы кровя твои увидеть. Правда ли, что оне — голубые?

— К-к-красные…

— Вот то-то и оно! — веско сказал человек. — Красные! А ведёшь себя как последняя профура. Тебя честью просят хорошие люди…

Тут из-за позадков огромной кареты невозмутимо вышагнул личный камердинер фаворита, махнул короткой палкой в правой руке. Шипастый шар на конце палки, привязанный к короткой цепи, попал точно посередине головы страшного человека. Голова отчётливо треснула. А из дворца уже бежали лакеи, четверо гвардейцев тоже появились и тут же подняли покушенца на штыки.

Кучер уже сидел на облучке и тпрукал шестёрку лошадей…

Сон, что ли?

Нет, не сон. Ливрейные лакеи, огромные здоровяки, уже встали на запятки кареты. Камердинер осторожно потянул за локоть Платона Зубова, втолкнул его в чистое, белое нутро кареты. И сам туда запрыгнул. Захлопнул дверь, дёрнул шнурок. Над кучером тренькнул колоколец, и шестёрка белых донских скакунов взяла сразу в намёт, проскочила ворота и пошла мчать на невскую перспективу, к Зимнему дворцу.

— Вот оно как по жизни бывает, ваше сиятельство, — сказал фавориту его личный камердинер. — Век живи — век учись!

Правой рукой мелко-мелко дрожащий фаворит принял от личного камердинера огромный изумруд и так ехал с изумрудом в руке до поворота во внутренний двор императрицыного дворца.

На повороте камердинер ловко вывалился в подходящий сугроб. К нему тотчас подкатили лёгкие санки ямского лихача. Подкатили и исчезли с глаз фаворита…

* * *

Теперь вот он исходил испариной под тонкой простынёй в спальне императрицы и со страхом ждал, когда Катька взойдёт на постель и скажет:

— Ну, давай, только не быстро!

* * *

— Der Teufel soll das buseriren![4] — выругалась императрица, читая очередную спешную и тайную депешу из-за рубежа. Депеша числилась посланной из Голландии, но писал её на французских землях, в королевском дворце Фонтенбло, немецкий герцог из юнкерского рода Кейзерлинг, подвизавшийся секретарём в посольстве Пруссии при дворе Людовика Шестнадцатого. У императрицы Российской он числился в шпионах.

Кейзерлинг (Екатерина сверилась с календарём) ещё 1 декабря 1793 года играл в карты в Фонтенбло, где между прочими пятью игроками затесался некий швейцарский барон Халлер. (Yude![5]) — пометил на полях письма герцог Кайзерлинг. Пометил то, что Екатерина давно знала и за этим человеком следила. Не сама следила, двадцать человек за российские деньги или французские лиры пасли по всей Европе каждый жест этого человека. Отчёты о его деяниях проходили мимо «чёрного кабинета» Екатерины и хоть днём, хоть ночью передавались в руки императрицы. Барон Халлер, Екатерина чувствовала это всем тридцатилетним опытом царствующей властительницы половины земной тверди, расставлял фигуры на европейском поле, да так расставлял, чтобы Россия обязательно проиграла. И чтобы победил… никому пока не известный генерал Наполеон.

Екатерина поглядела на потухшие угли камина, поплотнее накинула шаль из козьего пуха оренбургской вязки, вернулась к чтению второго листа донесения герцога Кайзерлинга:

«…Он (барон Халлер) обхаживает по своим, якобы купеческим интересам, старшину посольского корпуса во Франции, англичанина Джерома, лорда Челси. И вот тут, на карточной игре, барон проговорился. Сразу понятно, что нарочно проговорился. “Милейший лорд Челси”, так говорил тот барон Халлер, — читала в бешенстве Екатерина, — Англия имеет монополию на продажу готовых шерстяных изделий не только в Европе, но и в Азии, и в американских колониях. (Так, Ваше Императорское Величество, слово в слово говорил барон Халлер). Это устроили мы, “Швейцарские гномы”… Не стоит и говорить, милейший лорд, что Франция удостоилась монополии на производство набивных шёлковых и хлопковых тканей благодаря полной нашей поддержке. Россия же не имеет никакой монополии ни на что. Она сама по себе есть монополия. Но этот фактус есть преступление против всех заинтересованных стран. Значит, либо добром, либо штыком, либо ловкой афёрой, но Россию надо принудить отдать торговлю своим лесом одной стране, торговлю своим льном — второй стране, а уж медь и чугун возьмите себе вы, англичане. У вас есть способы переработки металлов, лучшие в мире, поэтому металлы пусть отойдут вам. А Россия пусть лишь добывает из земли и воды то, что мы ей скажем. Но от непосредственной торговли её надо отлучить. Отлучить силой, либо полным политическим понуждением…»

Екатерина потянулась к колокольцу на столе, вызвонить секретаря. Но ведь уже два часа ночи, спит, подлец секретарь, на софе в приёмном зале. Она повернулась к французскому шкафу, выбрала маленький ключик на поясе и подняла вверх дверцу, с виду служившую частью столешницы. Оттуда, из глубины, императрица вынула за кольцо серебряный поставец, на котором укрепилась большая бутылка с напитком цвета тусклого золота, золотые стопочки, серебряные стаканы, твёрдая, копчёная немецкая колбаса, лимоны и орехи. Екатерина было наклонила бутылку над золотой стопочкой, но внезапно довернула горлышко в сторону. И жидкость полилась в большой серебряный стакан.

Императрица вдруг вспомнила, как тридцать лет назад, после дворцового переворота, её гвардейцы пили из ковшей водку, почерпнутую в бочках. Поднесут ковш ко рту, выдохнут воздух в сторону, и тотчас выпьют весь ковш, не отрываясь! Напиток в тайной бутыли, знала Екатерина, был покрепче дворцовой водки. Раза в два крепче! Его называли «ром», и ром во дворце считался лекарством. Ноги растирать, колени, локти, если ноют. Лекарство, как же! «Для русских всё есть смерть и всё есть лекарство», — сказал как-то великий полководец Суворов Александр Васильевич на званом обеде в свою честь по случаю его очередной победы над турками. И стакан, полный стакан вот этого «лекарства», выпил разом, а потом только понюхал обшлаг нового генеральского мундира. То бишь, «закусил».

Екатерина поднесла серебряный стакан ко рту, на мгновение подумала о том, что унюхает у неё изо рта фаворит, ждущий в постели, и опять помянула чёрта.

Выдохнула в сторону и разом выпила. И тотчас же понюхала пополам порезанный лимон. Потом лимон съела.

Стало императрице вдруг весело, и бешенство её прошло.

Она повернулась к рабочему столу, взяла письмо, продолжила чтение доноса герцога Кейзерлинга.

«…Игроки уставились в карты, и никто не подал в ответ на явную наглость барона ни слова. Тогда я, Ваше Величество, изволил громко заметить барону, что карточный стол не место для громких бормотаний про политику. На что мне Халлер ничего за игровым столом не ответил, а после карточной партии отвёл в сторону и предложил мне горсть бриллиантов, дабы я более не посещал игорных комнат замка Фонтенбло…».

— Ну, это мне решать — кому посещать Фонтенбло, а кому глотать ил в реке Сене! — в бешенстве воскликнула императрица бутылке с коричневым напитком.

Глава двенадцатая

Императрица Екатерина Вторая доподлинно ведала, что кусок летописи про униженную просьбу руссов якобы к скандинавским конунгам, чтобы «пришли и владели», сочинил и вставил в летопись монах Филарет, отец Мишки Романова, избранного русским царем сразу после Смутного времени. Об этом стыдном фактусе ведал Михайло Ломоносов и тот фактус сохранил в анналах истории… Хвала Гришке Орлову, что все ломоносовские бумаги свалены в монастырский подвал, давно уж поди сгнили, а сам он, Мишка Ломоносов, уже давно изучает травные корни. Снизу… и лёжа под могильным камнем.

А Филарет… Мишки Романова отец, тот всегда старался словчить, где попало. И как его не прирезал Иван Грозный? Тому, истинному царю, ничего не стоило снести башки самозваным боярам, прибежавшим на Русь от подлых ромеев в годину арабского взятия Константинополя. Или как этот город назывался двести лет назад? А, Царьград! А от «ромеев» и пошли «Романовы». А Рюрика никто и не звал. Он сам пришёл на Русь с юга, прошибив Кавказ, как топор прошибает голову. И с ним двести копейщиков. Прости Господи, такая сила! В ту пору, да двести копий, то бишь ножей, насаженных на длинные жерди, всё равно, что ныне двести пушек, да ядра к ним по десять фунтов каждое… Тогда, в те времена, не токмо, что Киев, тогда и Англию с такими ножами повоевать можно было… В те благословенные времена. Да…

Екатерина, будто лошадь, вспрянула головой, прогоняя напаренные крепким спиртом мысли… Вернулась к столу.

Тому, что писал герцог Кейзерлинг, стоило дважды верить. Ещё его отец, старый герцог Кейзерлинг, когда молодая Екатерина взошла на престол, давно и прочно шпионил в Польше на пользу России. За немалые кучи ефимок. Но те кучи серебра старый Кайзерлинг с герцогской честью перед Россией отработал. Старый Кайзерлинг создал в сумётной и бестолковой ляховской стране целых три партии, натравил их друг на друга и, царство ему небесное, на древний трон Пястов сел полюбовник Екатерины граф Понятовский. Чего России и хотелось… Теперь вот сын того российского шпиона вполне грамотно продолжает дело отца. Шпионит в пользу Российской империи. А на что бы им жить, этим немецким герцогам Кейзерлингам, когда половина их замка в Померании осыпалась, а вторая половина светится щелями, как платье гулящей девки!

Екатерина нашла то место письма, где её резанула строка «Русские сами попросят нас, то есть Европу, конечно, взять их в наше володение». В володение вот таких Халлеров, что ли? Не ведает, что ли, сей барон, что ещё со времен Рюрика даже въезд жидов на территорию Киевских и прочих русских земель был под великим запретом? Что в городе Киеве был первый в Европе накопитель евреев, что ныне в просвещенных землях зовут немецким словом «гетто»? Тётка покойного мужа Екатерины, Петра Третьего, императрица Елизавета Петровна как-то узрела в Петербурге аж целый переулок, заселённый жидами. И узрела в тот момент, когда они изображали из себя истинную свою сущность. И справляли свой языческий праздник кущей, праздник козлопасов, когда возле своих вполне каменных домов выстроили пастушеские шалаши и в тех шалашах орали песни и предавались пьяному разврату во время Великого православного поста! Генерал-полицмейстер этим же вечером, трясясь от страха, доложил взбешенной императрице Елизавете Петровне, что «жиды, ваше императорское величество, выгнаны из города в чём были, а дома их порушены, и того, жидовского переулка больше нет…».

— Возведите это в полицейский закон! — распорядилась тогда императрица Елизавета Петровна.

Тот закон действует до сих пор. И вряд ли кто его отменит. Какой бы русский государь вдруг распорядился запустить в государство крыс? Строку про «наше володение» Екатерина подчеркнула красными чернилами, и все листы донесения герцога Кейзерлинга спрятала в секретное отделение письменного стола.

А ведь Кейзерлинг очень прямо и по-немецки напоминает императрице, что не мешало бы денег за его тайную работу. «Предложил мне жид горсть бриллиантов…» Нужно бы немедля поддержать прусского посланника и русского шпиона. Но чем поддержать? Золота в Европе достаточно, серебром хоть мостовые умащивай, а вот бриллианты, это — да, нынче это модно. Сейчас бриллианты в большой цене, а чем их перешибить? Что может перешибить блеск бриллиантов, огранённых голландскими жидами?

Императрица просто так, для порядка, перелистала настольный календарь и стукнула кулаком по бумажным листам: «Завтра Рождество, двадцать пятое число декабря! Чуть Рождество не прозевала»!

В спальне, послышалось Екатерине, Платоша то ли плачет, то ли во сне так сопит. Она немедля прошла в туалетную комнату, сбросила тёплый халат, оглядела ночную сорочку, пригладила волосы на голове и, взяв подсвечник с одной горящей свечой, вошла в спальню. Платоша не спал и тут же откинул одеяло с той стороны, где лечь Императрице. Екатерина собралась, было, задуть свечу, но её вдруг испугало лицо Платоши. Обычно розовое, и розовое даже без всяких сурмян, теперь его лицо просто отчаянно бледнело при свете одной свечи.

— Ты что, заболел, мой друг? — участливо спросила императрица.

— Нет, нет, maine liber[6]… — засуетился Зубов. — Просто приготовил тебе подарок, да его вручать надо бы пораньше. При свече не тот цвет у моего презента станется. Как и моё лицо…

Испуганная речь фаворита не понравилась матушке императрице.

— Давай, кажи подарок, чего там, — зевнула она. Зевок давал понять Платону Зубову, что ночь пройдёт спокойно, в том смысле, для чего предназначены ночи — только для сна.

Зубов как-то легко выдохнул после этих слов и протянул Екатерине изумруд.

Огромный изумруд! Таких камней императрица ещё не видела, хотя её минералогический кабинет гранил весьма разнообразные и весьма дорогие камни. Огромный зелёный камень, поданный Зубовым, уже имел огранку, и огранку не отечественного свойства.

Екатерина подержала камень в руке. Он руку холодил, что не бывает с такими камнями. Но тут матушка императрица вспомнила, что выпила чуть ли не стакан рома, чем сильно разогрела тело, и засмеялась. Он неё самой сейчас должно нести жаром. А ежели такой камень, нет, именно этот камень, да с нарочным гонцом послать в Фонтенбло? Прямо во Францию? Там есть люди, передадут камень тишком да молчком Кейзерлингу. Ну и кошель с золотом. Со старинными венецианскими цехинами. Хороший ход, верный.

— Вижу, что камень непростой, — ласково заговорила Екатерина, засунув руку под одеяло в сторону Платоши. — И вижу, что настроен ты только просить меня, а на что другое — не настроен. Ну, проси!

— Ты сегодня особого фельдъегеря, сержанта Малозёмова, приказала сослать простым солдатом в киргиз-кайсацкие степи. Пусть парень останется здесь, а? Я возьму этого тупого балбеса себе в личные слуги. Тупой слуга лучше умных трёх, ведь так?

То, о чём просил сейчас Платон Зубов, не имело прецедента в собрании неписаных историй Екатерининского фавора. Просто дурь какая-то. За солдата просит, а таким дорогим камнем свою просьбу утверждает…

— Он тебе что, полюбовник… этот солдат? — хищно вопросила Екатерина, не без точного смысла попрекая Платошу в скверножитии, каковое бывает между молодыми мужчинами.

— Он единственный племянник моего личного камердинера! — тотчас выкрикнул Платон. — Убивается за племянника мой камердинер, а я желаю спокойно жить! В неге и постоянной к тебе любови! Без посторонних притеснений ума и сердца!

Как мальчишка, право…

— Ладно, — ответила Екатерина, встав с постели и любуясь огромным изумрудом при свечном свете, — иди теперь к себе в спаленку и спи. Утром меня не тревожь, некогда будет мне. И… это… сам утром подойди к управителю моей личной канцелярии. Там исправь, что надо про этого солдатика. Иди к себе, кому сказано!

Глава тринадцатая

Фаре де Симон, глава тайной иезуитской миссии в России, сидел в своей торговой лавке на дворцовой площади, там, где её край утыкался в забор, отгораживающий площадь от реки Невы. Над входом в лавку висела саженной длины вывеска: «Колониальные товары», и с обеих сторон вывески болтались на цепях изображения тех товаров. С одной стороны — гроздья перца (русские прозвали их «лошадиными яблоками»), а с другой стороны — два лимона, которые те же русские прозвали «конские жемуртки», то есть производительные причиндалы жеребца. Ибо так похоже было нарисовано.

Хозяин лавки об этих прозваниях не ведал, а если бы и ведал, то сам бы смеялся, ибо всех русских почитал за грязную скотинку, даже своих соседей — купцов. Но Фаре де Симон, как бы натуральный купец, пил чай положенным купеческим образом, наливая кипяток из самовара в заварной чайник, а из чайника — в блюдечко. К чаю всегда ел мёд с белой ситной булкой. И пил он чай исключительно один.

Соседи-купцы считали сие одинокое действо не просто баловством иноземца, а его выпячиванием перед ними. И чтобы за то выпячивание иноземцу «насолить», своих покупателей, вдруг являвшихся к ним с бумажными деньгами, сиречь — с царскими ассигнациями, гнали менять ассигнации на серебро к подлому иностранцу. А тот ничего, менял серые бумажки на серебро и маржи за обмен не брал. А ведь за пять рублей одной бумажкой в эту зиму давали только четыре рубля с полтиною чистым серебром. А полтина, как её ни разглядывай, деньга оченно большая, на полтину чистым серебром нынче можно два барана укупить, или четырёх жирных гусей! Балда заморская, тупая сидит в соседней лавке, одно слово!

Подкатил на ямском рысаке к лавке иноземца Мишка Черкутинский. Ямщика отпустил, огляделся и нырнул под вывеску «Колониальные товары». Мишку-поляка местные купцы знали. Говорили, что он сильненький, с самим Александром Павловичем дружбу водит, с внуком императрицы Екатерины, дай ей Бог долгих лет жизни. Только вот какая беда в нём притаилась, в Мишке-то. Он, польский барин, кроме одной — иноземной — лавки, других лавок не посещает. Это и подозрительно.

Об этом русские купцы не раз доносили градоначальнику, да тот только отмахивался. «Домахаешься, — говорили тогда купцы, — вот когда беда придёт, вспомнишь нас, доброхотов!» Большой кошель со взяточными деньгами купцы тогда прятали, а оставляли градоначальнику малый кошель и уходили…

* * *

Тренькнул звонок над дверью и в лавку Фаре де Симона зашёл в неурочный час Мишка Черкутинский.

— Ты пошто экипаж отпустил? — набросился на Черкутинского иезуит. — От меня на виду у всех пешком пойдёшь? Очумел?

— Ямской кучер сделает круг по Невскому прешпекту, чтобы лошадь не застаивать на морозе, и вернётся, — пояснил Мишка иноземцу, так и не привыкшему к русским холодам и к обычаям ямской езды. — У меня вчера интервенция образовалась возле принца Александра Павловича.

Фаре де Симон отставил чай в сторону и мигом навалил на прилавок разных диковин, на случай постороннего посетителя.

— Говори.

— Императрица совсем уж была склонна поверить в афёру с дарственным письмом Александра Македонского русским князьям, да тут в Сибири отыскался некий прелат…

Мишка Черкутинский не мог иначе передать понятие «проповедник», а жидовское слово «пророк» к личности Петра Словцова не подходило.

— Имя?

— Пётр Словцов. Я с ним одновременно учился в Академии Невской лавры. Этот дурак там, в Сибири, стал публично доказывать, что никакого Александра Македонского ни в Сибири, ни вообще на свете и не было. И доказывал, скотина, на явных письменных примерах…

— Убит?

— Его убьёшь… Привезён распоряжением императрицы в Петербург фельдъегерским гоном, вчера ею допрошен, а сегодня допрос его станет вести сам Шешковский…

Фаре де Симон расслабился в широком тёплом кресле, подлил в блюдечко горячего чая:

— Шешковский — это хорошо. Значит, сибирского дурака повесят завтра.

— Петьку Словцова надобно знать! — загорячился Мишка Черкутинский. — Он… он бы и Моисея уговорил не бежать из Египта! А уж старика Шешковского — тьфу! Он запросто уговорит Шешковского, что Македонского не было!

— Не юродствуй на богоизбранный наш народ! — внезапно возопил Фаре де Симон. — Говори прямо — кого надобно… убрать? Сибирского болтуна?

— Его Шешковский, дай Бог, приберёт. А вот есть тут фельдъегерь, поручик Тайной экспедиции Егоров. Он вчера зашёл прямо к его высочеству Александру Павловичу в кабинет…

— И что?

— И нагло попросил заступиться за Петьку Словцова.

— И что?

— Будущий император отвалил золотом триста рублей… на спасение души этого… словоблудца.

— Ты считаешь, таким образом, что нам никак не заставить Катьку признаться в том, что все земли Российской империи — славянским баранам да русским свиньям — подарены? Александром Македонским подарены? Пусть его и не было в перечне живых, но бумаги о нём есть! Есть! Бумага решает дело!

Мишка Черкутинский промолчал. Отёк коровьим лицом, обретённым от отца, порождённого в уже совершенно угасшем роду, где все младенцы рождались тихо, без ора и плача, и так же тихо помирали в детстве. Мишку Черкутинского отцу удалось за десять злотых тайком зачать не с родной супругой, а с полнотелой польской молочницей, вот он и дожил уже до тридцати лет. Но лицо так и осталось уродским, как у помазанного сахаром отца-дебила.

Работать в этой стране приходится с тем, кто есть. Есть дебил Мишка Черкутинский, с ним и работать приходится…

Фаре де Симон вышел из-за прилавка, осторожно выглянул в оконце. Народ возле его лавки не толпился.

— Считаешь, что этого фельдъегеря…

— Егорова, — подсказал Черкутинский.

— …его надобно избавить от тягот грешной жизни?

Черкутинский вздохнул и кивнул:

— Хорошо. Избавим. Что ещё тебе царапает душу, сын мой?

— Принц. Его высочество Александр Павлович.

— Что не так делает Александр Павлович?

— Как бы её императорское величество Екатерина Алексеевна ни старалась, принц тайно любит отца. Это я вам сообщаю в третий раз.

Тут Фаре де Симон вскипел душой, ибо в русских морозных пределах, как ты не крепись, но иезуитская сладкая выучка на морозе теряется напрочь! Иезуит заорал:

— А сколько раз тебе долбить, что людей цепляют на крючок либо по любви, либо по ненависти? А? Если сын отца любит, значит надо сделать так, чтобы он отца и убил! Убил! И тогда сын станет наш! От собственных пяток до кончика волос!

— Принц Александр Павлович — это ещё не все русские люди… — устало отозвался Мишка Черкутинский.

— Во! Вылез тут кусок твоей славянской пёсьей крови! Полячишка драный! «Не все русские»! Нам на всех русских плевать!

В иезуите заговорила пастушья кровь не единожды униженного народа. За воровство всегда унижают, но пастухи думают, что унижают несправедливо. Фаре де Симон орал, забывшись, что в лавке стены тонкие, всего в два кирпича шириной:

— Мы далеко смотрим и далеко думаем! Уже собраны силы, чтобы по всей Европе начали скидывать с тронов неугодных нам королей! А мы посадим туда своих… своих королей, понял? И миллион европейских солдат по нашему знаку сомнут эту навозную русскую страну! Один император будет на всю Европу! Нам надоело кланяться пяти десяткам королей и князей. Одному императору легче поклониться и одного легче зарезать или придушить! И когда твой принц Александр Павлович нам не поклонится, мы нашего, европейского императора заодно посадим править и этой… этим российским свинарником!

У Мишки Черкутинского лицо оживилось. Он заинтересовался:

— А кто будет этим всемирным императором?

— Наполеон Буонапарте! — выкрикнул в экстазе Фаре де Симон и тут же заткнулся. Схватил огромный ананас и стал им лупить по голове польского недоноска, сподобившегося задать ненужный вопрос. Он лупил неистово и потому не услышал, как стукнула дверь. Потом ему в лоб прилетел оглушающий удар.

* * *

Ямщик, здоровенный детина, кулаком оглушивший толстого иноземного купца, наклонился над сидящим на полу Мишкой Черкутинским:

— Слышь, барин, а барин! Хошь, иди сам его долбани. Хоть ногой! И не единожды. А хошь, так поехали отсель! Как?

— Поехали отсель, — согласился Мишка Черкутинский.

Глава четырнадцатая

В квартире Фаре де Симона, в Бранном переулке, слуга его, итальянец, совсем избегался, готовя для хозяина ледовые примочки на разбитое лицо.

— С-с-с-собака! Этот русский возница! Будто конь копытом лягнул! — пожаловался французскими словами Фаре де Симон из своей спальни в открытую дверь кабинета. Там скрипнуло кресло, некто кашлянул.

Ещё раз кашлянул и сипло ответил на странном, вывернутом из мутного старого африканского языка «идиш»:

— Не вздумай насчёт этого… синяка… Михаила Черкутинского примучить! Ему нами спланировано большое будущее в этой стране. Ниже, чем премьер-министром ему не быть!

— В этой стране нет должности премьер-министра, — отмахнулся Фаре де Симон.

— Будет! — уверил его тот же сиплый, совсем простуженный голос. — Вон, ещё двадцать лет назад такой страны — Северные Американские Соединённые Штаты не было? Не было! А теперь есть. С нашим президентом и с нашим государственным секретарём. Так и эта… скотская Россия… через десять лет прискачет к свету нашей демократии… хе-хе… Прискачет, прискачет. Не имей сомнения!

— Бомбами погоните? — подленьким голосом вопросил Фаре де Симон. — Как во Франции?

— А придётся — так и бомбами погоним, — человек в спальне снова закашлял, засопел соплями в носу, долго прочищал носоглотоку. — Скотское быдло всегда силой гонят в светлое будущее. Хоть бомбами, хоть вожжами, хоть дрынами. Быдлу всё равно. Для него же будущего всё равно нет. Ни светлого, ни тёмного. Это только у нас есть будущее…

Фаре де Симон — иезуит опытный, и мог бы по поводу будущего много чего возразить. Но, во-первых, у него отчаянно болела голова после ямщицкого удара. А во-вторых, там, в его кабинете, невидимый для слуг, укрылся самый страшный человек в нынешней Европе — господин Халлер. Про него тишком говорили, что если им определено, что на папском троне в Ватикане должна сидеть баба, то баба и будет сидеть…

Что-то сиротно и маятно стало Фаре де Симону от того кашляющего голоса. Забежал слуга с очередным ледяным компрессом на голову. Но иезуит только подмигнул ему, оттолкнул ледяную повязку и дёрнул головой в сторону встроенного шкафа. Слуга нарочно забренчал тазом, разбил кувшин, иезуит начал громко ругаться, и под ту ругань слуга налил половину венецианского бокала рома, да подсластил его сладкой мадерой.

Фаре де Симон с наслаждением выпил и тут же заел выпитое кусочком горького шоколада. Слуга поспешно вышел…

— Тьфу! — прокашлял голос из кабинета. — Ром и сладкая мадера, и это ты пьёшь вместе? Тьфу! Помрёшь ты от опухоли печени, подлец.

— Лекарство… — попробовал оправдаться Фаре де Симон.

— Ладно. Пусть будет лекарство. Мне жить, тебе умирать. Я, собственно, приехал к тебе не охи твои слушать и не соболезновать. Я приехал к тебе, чтобы через год ты вытряс из этой страны четыреста фунтов золота!

Фаре де Симон икнул. Но сдержался повторить икание и придушенно проговорил:

— Но с этой страны нашим кагалом определено собирать только по двести фунтов золота. И этот вес еле набирается! Откуда же мне то золото вынуть, чтобы удвоить приход, господин?

— При Петре Первом, императоре этой гнилой империи, князь Гагарин вывез из Сибири более тысячи фунтов золота, так что не ври мне про отсутствие жёлтого металла…

— Но князь Гагарин в Сибири рыл могильные курганы, тем и озолотился! И тем же царём Петром повешен… без головы! Нету теперь в Сибири тех курганов, нету там золота!

В кабинете резко скрипнуло кресло. Послышались шаги. Бархатный занавес, что прикрывал дверь, чутка отошёл в сторону.

— Мы заказали в Англии пятьдесят купеческих судов, двухмачтовых, да в Голландии столько же. Да в Америку послали мастеров добрых, чтобы и там строили нам купеческие корабли. Скоро начнётся великая торговая война. И тот, кто владеет кораблями, тот будет владеть миром. — Штора упала, теперь заскрипел засов потайной двери. Тот, страшный человек, господин Халлер, снова откашлялся. Собрался уходить по чёрной лестнице, но договорил мысль:

— Мы строим корабли в кредит. Заплачена нами уже треть суммы. Ещё треть денег я требую с тебя. Вот такой я негоциант.

— Обожди уходить! — закричал в голос, сквозь разбитую челюсть Фаре де Симон. — Дай мне хоть совет, где мне искать это золото!

Там, в кабинете, человек перестал скрипеть потайным затвором двери, ведущей на чёрное крыльцо дома Фаре де Симона. Выругался пастушьими словами своего пастушьего языка, прошипел:

— У людей, где же ещё? Тебя же учили, каторжанин, что деньги бывают только у людей…

Иезуит почуял, как у него перестало биться сердце. Он кинулся к кабинетной шторе, запутался в ней, закричал:

— Но мне не найти таких людей с такими деньгами!

— Да ты об них каждый день спотыкаешься!

— Об деньги?

— Об людей, порка мадонна миа!

Вот, пошла уже итальянская ругань. Не надо бы так сильно злить барона Халлера, но ведь приходится.

— Не носят здесь люди деньги…

— Врёшь, носят!

Там, в потайной комнате, человек, простывший до соплей в Петербургском климате, снова заскрипел креслом. Фаре де Симон вытер лоб подвернувшейся тряпкой, не заметив, что это была его окровавленная рубашка. По лицу его, наискось, пролегла полоса своей же крови.

— Ладно, — пробурчал страшный человек барон Халлер, — тебе скажу, тебе можно, ты здесь прижился, и тебя уже бьют, как своего, питерского человека. Внимай крепко, повторять не стану.

— Внимаю, господин! — обрадовался Фаре де Симон и приложился прямо к горлышку литровой бутыли с ромом. От рома на четверть часа легчала боль в голове. — Внимаю…

— В этой стране, по спискам наших осведомителей, 18 тысяч офицеров в действующей армии, офицеров разного ранга и разного статуса, не считая прапорщиков и прочей мелюзги, вроде фельдфебелей…

— Офицеры здесь вечно безденежные! — весело выкрикнул Фаре де Симон и тут же схватился за треснувшую челюсть. В голове его будто стекольная бутыль лопнула, тыкнув во все стороны осколками. Такая острая кинулась в голову боль.

— Вот это нам и хорошо, что безденежные… и то нам хорошо, что здесь их заставляют кормиться и одеваться по форме за собственный счёт. Короче, сделай так — сними рядом со своей лавкой тихую квартиру с отдельным входом. И создай здесь… нет, не ломбард, не контору ростовщика, а создай ты здесь… э-э-э… «Союз борьбы за освобождение офицерского класса»… Нет. Не то. Это пока рано. Создай ты здесь «Союз спасения». Да, пусть будет так: «Союз спасения». Это русские свиньи поймут. У них артель в чести, так вот, ты под русскую артель и сработай. То есть в этом обществе будет как бы касса взаимной помощи, артельной помощи. И смотри мне, чтобы никаких процентов не брать!

— А я тогда не понимаю, как это — касса, и без процентов?

— А ты внимательно слушай. Пусть офицерики здешние по рублю скинутся в эту кассу. И более уже никаких с них поборов — не брать! А когда станут тебе в ту кассу рубли вносить, ты списочек подробный составляй, кто таков, какого звания, откуда родом, какой полк и прочие данные — женат, не женат, дети есть или нет, дом есть или нет, да всё под офицерскую личную роспись… Понял? Сообразил?

— Про список я сообразил, господин. Но русские офицеры здесь, это не итальянцы и не немцы. И не французы какие-нибудь. У них вера в слово безграничная. Список мой они могут и порвать…

— Не порвут. Ибо ты к этому делу стороной-стороной, да приставь Мишеля Черкутинского, лепшего друга принца — цесаревича Александра. Мол, это он, принц Александр, посоветовал такую артельную кассу открыть, для поддержки и помощи русским офицерам, да, упаси Бог, без всякой публичности… Мишка на это дело пойдёт, я прикажу… Кому деньги на мундир надо — давай из кассы двадцать рублей. Кому на сапоги, кому на лошадь, всем давай, хоть по сто рублей, отчёта не спрашивай…

— Да как же так? Внесёт офицерик рубль, а ему без процента и без срока давать двадцать рублей? Или даже сто? Я же с такой кассой такого «Союза благоденствия» через неделю в разорение уйду! Или свои мне деньги вкладывать? Я с ума не съехал…

— Личные твои деньги у тебя никто не отбирает. Ты будешь иметь особые ассигнационные поступления русских бумажных рублей, после того как в город Вену поступят указанные мною четыреста фунтов золота. Они к тебе вернутся, но в ассигнациях, хорошо сработанных нашими умельцами. Вот ими и будешь потчевать русскую офицерню…

Фальшивые деньги запускать в Россию? Ведь — повесят! Фаре де Симону отчаянно захотелось выпить, но сейчас пить вредно. Он снова вытерся своей окровавленной рубашкой, не понимая, что красит кровью лицо. Сквозь пьяный ром и сквозь число «четыреста фунтов» вдруг отчётливо замаячила возможность не только запутать в кредитных делах петербургское офицерство, но и самому оторвать себе приличный куш… Ведь это будет не явное, а тайное дело, кто же из русских офицеров признается, что состоит в денежной артели? Артель — дело мужицкое, открытое, а тут некая тайность, идущая от благородности самого цесаревича Александра. И цесаревич, а в перспективе — император Александр Первый — никогда не сознается, что создал в армии тайное общество, хоть и кредитное. Ибо он и не создавал такого… зла для армии… Ведь по сути — какое оно кредитное, это общество? Даёшь на год рубль, а получаешь в год — двадцать рублей от «Союза благоденствия». За просто так. Это — как понять? За что получаешь? За измену государю? А?

— Ну а потом, — раздался сиплый, насморочный голос, — лет через десять — пятнадцать, когда многие офицеры и в рангах повышены будут, тогда можно и пустить между ними слух, что цесаревич Александр, мол, только одноразово выделил от себя толику денег для помощи офицерам, а далее вроде как пошла измена. Будто некий аферист эту идею перехватил и пятнадцать лет снабжал офицеров деньгами. Мол, у одних деньги берёт, а другим — даёт. На том и держится. Сей приём денежной аферы известен издавна. Итальянцы им весьма тешились… И тебе должен быть известен…

— Пирамида!

— Вспомнил, молодец!.. Да, а лет через десять надо запустить слух, что мол, теперь, по личному распоряжению императора Александра Первого…

— Императором же будет Павел Первый, а не Александр, — влез в речь барона Халлера иезуит Фаре де Симон.

— Ты слушай, не перебивай, кто здесь будет императором — не твоего ума дело… В общем, чтобы не начался по империи сыск насчёт всяких офицерских обществ… артельных, кредитных и прочих, пусть те офицеры, кто брал под роспись деньги, они пусть те деньги вернут. Да с процентом! Иначе их фамилии будут засвечены, и будет им каторга и вечный позор!

— Так ведь вся армейская верхушка супротив того нахальства и обмана прямо взбунтуется! Против самого… императора в штыки пойдут!

— Верно говоришь. Того и надобно.

— О! Военный будет переворот! Ловкая и чистая схема перемены власти! — совсем пьяно восхитился Фаре де Симон. — Была русская империя, стали Русские Соединённые Штаты! Был император, а стал вдруг президент! Замечательно, господин! А можно мне не одно такое общество создать, а несколько?

— Ну, создай ещё одно. Пусть будут два таких общества. Другое можешь назвать «Общество истинных славян и патриотов России». Ну, как знаешь. Для простоты можно назвать «Северное общество» и «Южное общество». Главное в сути, не в названиях. Ну, всё, я ухожу.

— А как же я? Где мне сейчас взять прорву денег? — прокричал Фаре де Симон, уже не чувствуя от алчности никакой боли в голове и в челюсти.

— Я золота прошу, не денег, — раздалось с чёрной лестницы. — Побывай в Сибири, в городе Тобольске. Найди там купца Провоторова. Он с тобой поделится золотом. Его об этом уже попросили… наши люди. А меня в этом клятом городе не ищи. Я уплываю на английском корабле. По своим делам. Дел у меня много…

Дверь внизу крепко хлопнула.

Глава пятнадцатая

Степан Иванович Шешковский, тайный советник империи и начальник тайной Императорской канцелярии, заведующий всем уголовным и политическим сыском огромной страны, пришёл в присутствие в обычном камзоле, даже слегка ношеном. И сапоги у него не первой ковки, с заплатами на сгибе подъёма, и плётка старинная, казацкая плётка, хорошо, до лоска, выстегана. Шешковский положил плётку под правую руку на стол, перекрестился в пустоту кабинета на шторы, скрывавшие зимнее и тёмное Петербургское утро.

В такую темень да работать? Да ещё в канун Рождества… Сегодня с ночи придётся стоять в Казанском соборе рождественскую службу, стоять до утра, а поутру — конец зимнему посту! Поутру так разговеемся, что святым даром разговение никому не покажется! А через неделю снова праздник! Наступит новый год! Опять можно отдохнуть от сквалыжной и совершенно надоевшей службы!

Ведь почти половина века прошла, как он, Степан Шешковский, ходит с плёткой посреди важных чинов. И кланяются ему важные чины не от радости встречи, а от страха нежданной встречи с начальником тайной Её Императорского Величества канцелярии. О-хо-хо!

Степан Шешковский, бывший по юности своей простым канцеляристом, мечтавшим выйти на пенсион хоть бы коллежским асессором, тридцать лет тому назад совсем негаданно получил в своё полное утверждение тёмное и опасное дело. Это когда Алексашка Орлов привёз угоном в Петербург княжну Тараканову, будто бы внебрачную дочь Петра Третьего, нечаянно погибшего мужа нынешней императрицы Екатерины. Тогдашние «сильненькие» — и граф Панин, и князь Репнин, и командующий русской армией генерал Румянцев, все они, как ткань на отрезе, вдруг с полным треском разошлись в стороны, да подалее от «дела княжны».

А дело случилось и впрямь опасное для карьеры высоких по званиям людей империи, а может и жизни. А вдруг? А вдруг «княжна Тараканова» и есть княжна от курляндских кровей императора Петра Третьего, почившего в бозе от шёлкового шарфика Гришки Орлова?

Вот и вызвали большие люди империи в Петропавловский равелин Стёпку Шешковского. С него, простого канцелярского писаки, какой спрос? А ежели всё же придётся его спросить, так ведь под топором или в петле. Это «ежели» станется, когда точно окажется, что та зарёванная баба в шестом каземате — действительно курляндских, Петровских кровей.

Стёпка Шешковский тогда добился лишь одного, чтобы приказ идти ему в равелин отдала сама императрица Екатерина. Согласились большие люди империи и тайно привели Стёпку в угол сада при бывшем, ещё деревянном Летнем дворце.

И приказ императрицы был короток: «Иди!» Но за тот миг, пока звучало это слово, Стёпка успел прочесть в глазах императрицы Екатерины, чего она хочет. От него хочет, лично.

«Значит, так и сделаем...»

Попав в каземат, княжна, красивенькая бабёнка, известная всей Европе, надменно молчала при допросах... Это Степку Шешковского тронуло до боли в подбрюшье.

В первый же день молчания «княжны» Шешковский распорядится круглые сутки держать у неё в камере часового, да не простого солдата, а сержанта или фельдфебеля. Эти сержанты, десятками лет горькой службы добывшие себе лычки, не рядовые фуфлоны. Коли чего, так зарежут «княжну» штыком и перед тем не помолятся...

А на второй день «княжеского молчания» десяток караульных солдат принесли к шестому каземату, к ожидавшему их Стёпке Шешковскому, особый курьёз. Стёпка взял у взводного фельдфебеля липовый туесок и вошёл внутрь камеры, где заключалась княжна Тараканова:

— Я вам, княжна, ваших подданных принёс. Шибко по вас скучают.

И высыпал на пол штук сотню тараканов, больших, жирных «пруссаков». «Княжна» возопила и полезла на мокрую стену каземата...

Три дня Шешковский заставлял солдат обильно собирать тараканов по казармам. На четвёртый день «княжна Тараканова» разговорилась, только записывай...

Ну, а потом и померла. Безвестно.

Степан Иванович при этих мыслях внезапно захотел выпить. Так сильно захотел, что у него тараканы забегали в голове! Пришлось приложить к голове кусок льда, всегда лежавший в особом тазу, вблизи правой руки... Полегчало. А что будет сейчас? Что за дело? А! Поп сибирский!

Этого попа, что сейчас к нему, заведут, тараканами не испугаешь. Хотя и с ним получилось дело тёмное, суетное, политическое... бес бы его забрал. Да ещё в канун Рождества!

— Заводи! — рявкнул Степан Иванович Шешковский.

Караульный втолкнул в кабинет Петра Андреевича Словцова.

Шешковский, пока преступник подходил к его столу, поднял плётку. Как только преступник остановился, не сделав до стола последнего шага, Степан Иванович врезал плёткой по краю стола.

Преступник вздрогнул! Есть результат!

— Ну, шельма, рассказывай! — распорядился начальник тайной канцелярии Её Императорского Величества.

— Чего рассказывать? — вполне рассудительно вопросил Словцов.

— А всё рассказывай! Чего здесь не написано!

Шешковский внезапно подвинул ко краю стола, под очи государева преступника, толстенную тетрадь. Эта тетрадь являлась ещё одним «тараканьим» изобретением Степана Шешковского. Переплёт новый, кожаный, кроили на ту тетрадь специально, если дело того стоило. А под новыми кожаными обложками подшиты были старые страницы давно забытых дел. Страниц имелось триста, старых. А вот те новые бумаги, что относились, например, к нынешнему делу, подшивались поверху старых листов. Подшивалось поверху страниц пять, ну, может, только десять. «Дело» толщиной в мужскую ляжку обычно приводило преступников в судорожное и весьма разговорчивое состояние.

А этот подлец немедленно взял тетрадь со стола и тут же, скотина, заглянул не в начало, а в конец тетради.

— Ах ты, тать сибирский! — вскричал Шешковский, махая плеткой. Но бить преступника ему не разрешила сама императрица.

Преступник захлопнул поддельный «инструмент душевного воздействия», положил на стол и спросил:

— А знает ли господин Шешковский фамилию такого древнего греческого героя — Александр Македонский?

— А на что она мне? Эта фамилия? И не знаю, и знать не хочу!

— А дело-то моё как раз об нём! Вы желаете, чтобы я вам всё рассказал, так слушайте!

Глава шестнадцатая

Поручик Егоров, ночевавший на гауптвахте кордегардии, в дежурной комнате, рано поутру только вышел в общий коридор тайной экспедиции, как попался на глаза майору Булыгину.

— Зайди! — велел майор, распахивая дверь в свой кабинет.

В кабинете майор первым делом задвинул запор на двери, густо кашлянул, долго смотрел на плохо выбритый подбородок поручика Егорова. Потом сообщил:

— Не скажу, чьим повелением, хотя это знаю доподлинно, враг твой кровный, сержант Малозёмов, в солдаты не пошёл, из службы вышел в отставку. И поселился здесь, недалеко, во дворце его сиятельства графа Платона Зубова. Какую силу нынче имеет граф в нашей империи, тебе, дурню, пояснять не требуется. Вчерась бывший сержант Малозёмов искал тебя по городу весь день и даже всю ночь. Искал, дабы покалечить, а в конце — и убить!

Поручик Егоров сделал шаг влево и сел на лавку возле стены.

— Приказать бы тебе, шельма, встать, когда с тобой начальство говорит, да ты больно здоровьем слаб, — хохотнул с отеческим пониманием в голосе майор Булыгин.

— Что же мне делать, господин майор? — с тоской вопросил Егоров.

— А делать тебе, Сашка Егоров, остаётся одно — прятаться в кордегардии до скончания следствия над тем государственным преступником, коего ты из Сибири доставил. Его поведут на гауптвахту, и ты иди с ним в ту же камеру. Там и ночуй. Его направят в крепость, и ты туда же пойдёшь моим приказом на весь срок заключения сибирского попа. В качестве дежурного специальной охраны. Ну, а сошлют его куда подалее, так и ты туда поедешь. Правда, могут государственного преступника приговорить к плахе или к петле. Тогда ты, Сашка, молись. Ведь только доведёшь преступника до места казни, а дальше сам... ищи способ, как не встретиться с Малозёмовым. Конечно, можешь свою голову положить на плаху рядом с этим попом, с Петром Словцовым, или, скажем, всунуть свою голову в соседнюю петлю, но тебе того не хочется? Нет?

— Нет, — слабо кивая, ответил Егоров.

С улицы начал доноситься густой звон колоколов. Звонили по окончании заутренней.

— А сегодня, радость моя. — Рождество! — неожиданно сообщил майор Булыгин. — В Рождество обычно императрица наша, трижды «ура!» ей за это, даёт награды и повышает в чине. Мне нынче светит получить орден Владимира первой степени и звание полковника...

— Поздравляю, — опять же тихо произнёс поручик Егоров.

— Погоди поздравлять, ибо я ещё не окончил своей речи. Вот, поручик, я тебя желаю спасти, используя свои государственные полномочия. «Государственные»! Понимаешь? Ежели надобно, то могу командировать тебя за государевы деньги хоть на край света, а ежели здесь станешь жить, так кормить тебя стану тоже за государев счёт. То есть я как бы нарушаю ради тебя устав нашей тайной службы. Ты это понимаешь?

Поручик Егоров кивнул. А что оставалось делать? Майор кругом прав, а он, поручик Егоров, получается — неправ. И неправ по подлой воле некоего сержанта, возжелавшего его, поручика, уничтожить. У кого искать зашиты? Или самому защищаться и того, бывшего сержанта, убить? Вот тогда, точно, за государственный счёт поедешь или в Сибирь, или в крепость... Что же делать-то?

— А ежели понимаешь, то и остальное, что я тебе скажу, должен понять.

Майор Булыгин встал из-за стола, подошёл и сел на скамейку рядом с Егоровым.

— Ведь и орден мне, и звание дают не просто так, поручик. Да, конечно, я их выслужил честно. Выслужил тем, что буквально живу здесь, в кордегардии, за каждым пудом сена или за пудом овса слежу, за каждого своего служаку отвечаю: здоров ли, сыт ли, одет ли? Про семью свою даже забываю. Вот теперь за тебя маюсь, прям-таки отеческой заботой исхожу.

— Да-да, — кивал головой поручик Егоров.

— Что — да-да? Что? — вдруг взревел майор Булыгин. — Тысячу рублей мне стоит звание полковника, да ещё триста рублей — орден этот, Святаго нашего князя Владимира мне на саблю! Тысячу триста рублей я сегодня должен отдать! А у меня весь годовой оклад жалованья — триста двадцать рублей! И я весь его проживаю и даже втянут в долги! Какие шиши сегодня, после обеда, перед Рождеством Христовым, перед светлым праздником, отнесу я благодетелю своему, командиру столичного нашего гарнизона, князю...

Тут майор сунул кулак в рот и сквозь кулак неотчетливо, нс выругался.

— Что я с тобой, дуболесом, болтаю? Отвечай прямо — хочешь от мести сержанта Малозёмова в Санкт-Петербурге спрятаться — гони мне триста рублей, поручик. Тысячу рублей за звание полковника, я, слава Господу, собрал... накопил... Так что, иди бери, где найдётся, триста рублей и после обеда сразу приноси мне. Да не болтай никому, о чём мы с тобой тут сговорились. Иначе я выпью по вечернему обычаю и спьяну ведь проболтаюсь Малозёмову, где ты, поручик, нонче спрятался. И где тебя можно ловко зарезать. Иди! Иди!

Поручик Егоров вышел в коридор, и тут же на него налетел Савва Прокудин, тоже поручик, но по ведомству дворцовой охранной службы.

— Егоров! — заорал Савва. — Ты, брат, ещё живой? А вчерась в ночь говорили, что Малозёмов тебя изувечил и свезён ты в морской госпиталь без надежды!

— Живой я, живой. А где сейчас тот... преступник, что я привёз из Сибири?

— Вот дурак! — расхихикался Савва Прокудин. — Над ним разбойный топор висит, а он с преступниках думает!

Егоров в бешенстве схватил Савву за обшлага мундира:

— Где преступник?

— Да у Шешковского он! Балда! За мой мундир пошто хватаешься? ...Что, и от меня в рожу хочешь?

Савва Прокудин пребольно стукнул Егорова в брюхо и, смеясь, побежал по своим делам.

Поручик Егоров пошёл по коридору и вышел через хозяйственное крыльцо на улицу. Снега лежало — выше колена. Хороша больно зима нынче в столичном граде Санкт-Петербурге. Да только не для всех хороша. Остудивши снегом голову, Егоров задумался. Если тотчас подать в отставку, то ничего он не выиграет. Окромя пустой никчемной жизни в глубине Курской губернии, при полусотне отцовских крепостных, да при полутысяче десятин плохой земли. Имение, конечно, их двоих с отцом прокормит, и не более того. Невесту же с большим приданым то имение не приманит, да и богатых невест в Курской губернии всех: поди, расхватали. А брать жену с малым приданым зачем? Ведь тогда уже им троим, с женой да с отцом, придётся кормиться с худой землицы. А когда дети пойдут? Им чем кормиться? Картошкой с луком? Зачем жениться, нищету плодить? А вот ежели согласиться на требование майора Булыгина, то где же ему взять триста рублей? Это огромные деньги, шесть годовых окладов по его, поручика, званию.

Деньги, на великое счастье, были. Лежат сейчас под стоведёрной бочкой с песком. Или голова в кустах, или грудь в крестах! Обещал, балда, как курский соловей, непонятному преступнику, что жизнь за него отдаст, так отдавай! Но ежели у тебя жизни не будет, как же ты, Сашка, преступнику жизнь устроишь? Значит, надо вынуть те деньги из-под бочки. А сколько вынуть? Там же золото лежит, не рублёвое серебро? Сколько стоит золото в рублях? Вот незадача, в простом незнании!

Савва Прокудин! Он, болтают, много чего знает о Петербургских тайных сторонах жизни. Он сам петербуржец. Зачем его обидел?

Тут же у хозяйственного выхода на позадки огромного императрицыного дворца сидел в неприметной нише старый отставной солдат — караульный. Сидел он вроде швейцара для того, чтобы чего не стянули из кордегардии, либо чего лишнего уда не внесли через хозяйственный вход. Или, скажем, девку не ввели. Правда, и вносили, и выносили, и девок водили — это было. Но за каждое таковское нарушение караульный имел доход — гривенник. Тут же он тайно приторговывал и водочкой. По двойной цене за стеклянный штоф.

Поручик Егоров кинулся к полосатой двери, открыл.

— Тебе что, служивый? — спросил старик огромного роста в добротной, новой солдатской шинели. Ради праздника надел! Только где взял такую обнову, служивый инвалидной команды? Где — где? В столице всё есть! — Тебя спрашивают? Чего желаешь?

— Водки, штоф.

— Три гривенника!

— Почто три цены?

— А по то! Ещё разговления не было, ещё день да ночь впереди до окончания поста, а ты, офицерик, уже уставы нарушаешь. Выпивать собрался? Гони тройную деньгу за нарушение дисциплины!

Глава семнадцатая

Поучив стекольный штоф водки, поручик Егоров припомнил, что Савва Прокудин пошёл в ту сторону, где конюшни. Видать, выезжать сегодня будет. Многие сегодня выедут. Быстрее надобно.

Савва Прокудин, и правда, ругал старшего конюшего, и никак не мог затянуть подпругу седла на рослом коне.

— Тебе, Егоров, чего надобно?

— Спросить надобно одно дело. — Егоров потянул здоровенного Савву в угол конюшни, на копну сена. — Вот, сначала давай...

Савва увидел бутылку, было оттолкнул руку Егорова, хотел подняться. Тут же из-за ближнего стойла высунулся старший конюший. Здоровый, высокий мужик, морда красная. Точно, уже выпивший. Он что-то жевал. Бутыль он увидел. Теперь поздно отталкиваться.

— Чего жуёшь, морда? — крикнул ему Савва.

— Хлебушек с... салом.

— Нам принеси.

Конюший, уже другой, прибежал с обломком деревянного блюда, где лежала четвертина круглого ржаного каравая и порезанный на ровные доли кусок солёного сала.

— Здоровьичка вам, господа хорошие!

— И тебе. Беги, беги.

Савва выпил махом из горлышка чуть не половину штофа. Крупными зубами стал ходко жевать и хлеб, и сало.

— Савва, выручай! — начал крупно врать Егоров. — Намедни приедет ко мне отец, а я, вишь, даже ордена плохонького не имею. Тут сподобился мне один штатский пообещать золотую «катеринку». Говорят, её вместо медали можно носить. Ты должен знать — сколько она, эта золотая «катеринка», может стоить? Так, по-тихому?

— Уважаешь отца. С медалью хочешь встретить? Молодец! А я уж испугался, думал, ты от этого разбойного татя хочешь откупиться. От него не откупишься одной «катеринкой»!

— От кого? От Малозёмова, что ли?

— Ну да. Смотри, это та ещё семейка. Воровская. Лучше всего после Рождества, ну и после того, как твой отец уедет, попросись-ка ты, братец, в обычный армейский полк. Лучше в кавалерию! Там тебя Малозёмов не достанет.

— Не знаю, не знаю... А как насчёт «катеринки»?

— Двадцать рублей серебром. За один «кругляш». Больше не давай. Даже восемнадцать рублей дай. Перед Рождеством пойдут эти «катеринки» кататься по городу. Даже среди питухов в кабаках!

Огромный Савва, не поморщась, глотнул ещё водки. Пожевал сала с хлебом. Сказал:

— Нет, Егоров, тебе нельзя из особой экспедиции переходить в обычный воинский разряд. Это сочтут провинностью и никогда тебе не подняться к большим армейским чинам. Так до старости и останешься в поручиках...

— В отставку подать тоже хорошего мало, — вздохнул Егоров, — забодает меня тоскливая жизнь в отставке, среди курских умётов... Эх!

Савва Прокудин вдруг расхохотался:

— Слышь, Егоров, что я тебе могу посоветовать? Хорошее дело тебе посоветую. Я в этом месяце был наряжен в свиту графа Толстого. Его весь Петербург кличет Американцем. Он в Америке полгода жил, вроде нашего посланника. Так вот, граф, бывало, как начнёт нам, свитским, вещать про Америку, мы и рты разеваем. Понимаешь, это такая страна, где всё можно! Всё! И другое имя можно себе присвоить, и жить, где хочешь. И ездить, куда хочешь. Никто у тебя ни подорожной, ни паспорта не спросит. Там только одно требуется — деньги. А так — вольная страна. Ни князей, ни королей, ни царей. Каждый сам себе царь! Беги-ка ты в Америку!

— Ну, вот ещё чего удумал! Как туда убежишь? И к кому?

Савва с сожалением поглядел на остатки водки, допил их, штоф зашвырнул в кучу сена.

— Хороший ты друг, Егоров. И человек хороший. Но... вот не повезло тебе. И я твоё невезение поправлю. Сегодня после рождественского разговения граф Толстой... Американец, хе-хе, нам, свитским, устраивает приём в своём доме. Я под хмельное дело попрошу его, как бы для моего знакомого купца, написать рекомендательное письмо какому-нибудь доброму американцу. И то письмо передам тебе. Ты с толстовской рекомендацией в той Америке быстро войдёшь в ихнюю жизнь.

— Нет, Савва, не старайся. Никуда я не поеду, ни в какую Америку. Да и денег на дорогу у меня нет...

— Ну, значит, здесь и помрёшь! Ни за понюх табаку! Семейка Малозёмовых вот так, в кулаке, держит всю столицу. Все столичные воры — её служивые! Зарежут тебя, пискнуть не успеешь. Так что лучше беги в Америку! Если помирать не собрался. Ну, я поехал, пора и на развод. Да, за то рекомендательное письмо прикупи ты и мне эту безделицу — золотую «катеринку». Вроде как рождественский подарок от тебя — мне. Завтра утром я тебе письмо от Американца к американцу отдам в дежурной комнате. Бывай!

— Вот ты какой же, а? — разозлился поручик Егоров. — Я же тебе, Савва, русским языком сказал — нет у меня денег! Нету. Даже на то нету, чтобы тебя отблагодарить «катеринкой». Хочешь, саблю мою возьми...

Савва так гневно отмахнулся от Егорова, что его здоровенный битюг встал на задние ноги и лупанул передними копытами по доскам сенника. Савва выругал коня и, конечно, поручика Егорова:

— Стой, куёна буёна в глупую твою мать! И ты... тоже очень глуп, поручик, раз не знаешь, где деньги запросто взять! Весь столичный гарнизон знает, а ты нет?

— А где?

— А пойди тихохонько на Вторую шпалерную улицу, третий дом от угла, там будет доходный дом. Спроси там «Благодетеля». Так и спроси: «Нужен, мол, мне "Благодетель"». Тебе его квартиру и укажут. Дашь ему рубль серебром, ответишь на его установочные вопросы и возьмёшь у него... ну, сто рублей. Без отдачи в ближайшие сто лет! Хо-хо! Все офицеры Петербургского гарнизона уже там были. И ничего. Тишком говорят, что это придумал цесаревич Александр Павлович, для того чтобы его офицеры загодя уважили и полюбили...

— А ты туда ходил, Савва?

— А мне оно зачем? Мне отец посылает в год по тысяче рублей, я сам кому хошь займу... Но тебе, Егоров, не займу, ведь ты же не отдашь! Гойда!

Савва заорал конюхам, чтобы ворота открывали, махом оседлал своего вороного коня и пустил его рысью прямо из конюшни.

Егоров одёрнул шинель и торопливо зашагал в кордегардию. Ведь на часах пробило уже обед. Времени ни на что не оставалось!

А может, и правда, сбежать в Америку?

* * *

Когда гулко ударила адмиралтейская пушка, извещавшая, что наступил полдень, но в этот раз не призывавшая пить чару водки, — Рождество впереди, трудный ночной молебен, — поручик Егоров отсчитывал майору Булыгину пятнадцать золотых «катеринок». Там, под бочкой, в льняной «колбаске» осталось ещё четырнадцать золотых кругляшей. Одну «катеринку» поручик Егоров сунул себе в карман, для Саввы Прокудина. Савва Прокудин зря не говорит. Рекомендательное письмо он у графа Толстого-Американца, точно выпросит. И Егорову придётся то письмо взять, заплативши за него золотой монетой.

А бегство в Америку — это всё же пьяная сказка Саввы Прокудина. Не стоит по сказке отмерять судьбу.

Глава восемнадцатая

В кабинет Степана Шешковского под начавшийся колокольный звон внесли стакан горячего чая. Шешковский пододвинул чай под руки государственного преступника.

— Ну а греки — что? — спросил Степан Шешковский.

Пётр Андреевич, отхлёбывая крепкий горячий чай из тонкого хрустального стакана в серебряном подстаканнике, раздумчиво ответил:

— А что — греки? Как начали со времён падения Византии врать, так и до сих пор врут. И остальная Европа за ними поспешает. Ведь Европе тоже выгодно! Вот, возьмите, скажем, Англию. Туда сколько племён ходили, точнее — плавали. Но! Когда плавали? Тогда, когда топор из железа появился или когда уже пила железная появилась. А никак не ранее! С тех пор прошло всего шесть сотен лет. Но никак не две тысячи лет! Некоего Цезаря англы себе присвоили, на всех углах кричат, будто римляне... без штанов на остров Англия до распятия Иисуса Христа плавали! На чём плавали? Пораскиньте своими мудрыми мозгами... На медных щитах? Или на брёвнах? Ведь из брёвен, окромя плота, без пилы да топора ничего и не смастеришь. А бревно из дерева делают, а дерево ещё надобно свалить, от сучьев очистить... Чем? Бронзовой пилой? Можно, конечно, тонких дерев наломать, да плот смастерить. Так на том плоте дальше пруда не уплывёшь. Так-то, ваше превосходительство! Доски нужны даже для простой лодки. А без пилы — доски откуда возьмутся?

— Ну... — Шешковский развалился в кресле, поднял голову к потолку. — Ну, можно взять лесину и топором её, топором! Из одной лесины будет одна доска! Так у нас леса растёт — во! Сколько хочешь можем досок топором настругать!

Тайный советник, начальник тайной и самой злой канцелярии в государстве, провёл ладонью под подбородком, как бы отрезая свою полысевшую голову. Обозначил, что досок будет много!

Пётр Андреевич поставил стакан на стол, обтёр рукавом пот с лица:

— Особая есть приятственность, ваше превосходительство, встретить на просторах России мудрого человека. Именно! Так, как вы говорите, и поступали наши русские предки. Топором строгали доски из лесин. И назывались те лодки...

— Струги! — захохотал Шешковский и вдруг стукнул плетью об стол три раза.

В дверь просунулась разбойничья голова личного секретаря его превосходительства.

— Пушка стрельнула, что — у тебя уши замёрзли? Неси нам с Петром Андреевичем обед. Прямо сюда. Ну, как обычно, щей на мясе, да потом гуся... целиком неси гуся, подлец. Рыбы там жареной подашь, соленья... сам знаешь!

Голова секретаря исчезла.

— Я, ваше превосходительство, только малость рыбы съем. Священный сан на мне, сами понимаете, не могу порушить устава православного...

— Это я понимаю. Но и ты пойми, господин Словцов! Мы с тобой сейчас в таком состоянии, что не в тепле и неге сидим у меня в канцелярии, а как бы состоим на войсковом походе! А наша церковь разрешает и даже велит воинам на походе не соблюдать поста, а есть мясо и потом биться до полной победы, или до последнего воина! Так? Так! Ведь я допроса не отменял и твой допрос веду? Веду! А допрос государственного преступника, это, сообрази сам, это же бой! Великий бой за правду. Так что...

Шешковский не договорил. Секретарь да два помощника вкатили в кабинет стол на колёсах. И стол еле в дверь прошёл из-за немалых размеров. На столе звенели чаши, чашки, бутыли и бутылки. От стола понесло таким разливистым запахом жареного с чесноком мяса и осетровой ухи, что Пётр Андреевич махнул рукой, перекрестился и сказал:

— Ну, в бой так в бой!

* * *

На площади перед дворцом, в канун этого Рождества, не как раньше, в прошлые годы, любой гражданин не толкался. Четыре полка пехоты, да конный полк, да столичная внутренняя стража накрепко огородили площадь от реки Невы до конечных крыльев огромного здания Зимнего дворца. Запускались на площадь только по билетам. Народ, что толпился за рядами хмурых солдат, никого не пускавших на площадь, зло и матерно обзывал обнажённые штыки.

Меж тем на всём пространстве площади уже составили козлы, набросали на них досок. Получились столы, которые заполнялись снедью: караваями хлеба, кусками жареного мяса — свиного, говяжьего, бараньего. Тут же, в больших деревянных тарелках ставили лук, чеснок, мочёную редьку, яблоки, тоже бочковые, мочёные. Мрачные унтера между рядами спешных столов, пилили пустые бочки пополам — на ушаты. Потом на площадь стали выкатывать бочки. Светлые — с водкой, тёмные — с вином. Из-за штыковых рядов при виде тех бочек послышался просто волчий вой. Народ истосковался по дармовой выпивке. А она — вот она, в десяти шагах. Но — за штыками! Унтера выбивали из бочек пробки, разливали водку и вино по ушатам.

Темнело быстро. Раскатали между столами бочки с чёрной смолой, чем корабли смолят, да подожгли.

Императрица Екатерина кивнула секретарю. Тот вышел, распорядился. Тонким ручейком потекла из-под арки дворца на площадь линия особо приглашённых лиц. Тут были купцы, именитые граждане и дворяне из ближних провинций. Вой толпы нарастал. Екатерина подставила плечи, два лакея тотчас набросили императрице шубу из соболей, а на голову, на маленькую тёплую шапочку тут же пристегнули булавками малую корону. Екатерина вышла в проход, что вёл наружу, во внутренний двор. Там её ждала карета без верха, торжественная императорская повозка, сделанная на заказ специально для таких случаев, и ждали шесть дюжих гвардейцев, переодетых в ливрейные костюмы.

Императрице российской именно сегодня отчего-то стало тяжко поднимать ногу на ступеньку кареты, чтобы совершить круг по площади под крики «ура!», специально отрепетированные; совершенно не хотелось опосля вступать под купол храма для начальной стадии рождественской службы. Ничего ей не хотелось, императрице российской, в канун 1794 года. Печень у неё ёкала и болела, по-над сердцем кололо, в животе урчало.

Она кивнула гвардейцам, те толкнули кучера. Открытый белый возок, запряженный «гусём» из шестёрки белых лошадей, тронулся...

Императрица знала, что сейчас в том, правом крыле дворца, у какого-то окна своих комнат стоит сын её, Павел, и смотрит, как мать совершает ритуальный выезд. Ему скоро пятьдесят лет, а он до сих пор цесаревич, по-европейски — принц. Обиднее ничего в канун Рождества и Нового года быть не может. Ну и чёрт с ним. Екатерина хотела встать перед толпой народа, чтобы её увидела и та толпа народа, что стоит за полковым оцеплением, но и тут про себя сказала: «Чёрт с ними». И не три раза.

В дверь просунулась разбойничья голова личного секретаря его превосходительства.

— Пушка стрельнула, что — у тебя уши замёрзли? Неси нам с Петром Андреевичем обед. Прямо сюда. Ну, как обычно, щей на мясе, да потом гуся... целиком неси гуся, подлец. Рыбы там жареной подашь, соленья... сам знаешь!

Голова секретаря исчезла.

— Я, ваше превосходительство, только малость рыбы съем. Священный сан на мне, сами понимаете, не могу порушить устава православного...

— Это я понимаю. Но и ты пойми, господин Словцов! Мы с тобой сейчас в таком состоянии, что не в тепле и неге сидим у меня в канцелярии, а как бы состоим на войсковом походе! А наша церковь разрешает и даже велит воинам на походе не соблюдать поста, а есть мясо и потом биться до полной победы, или до последнего воина! Так? Так! Ведь я допроса не отменял и твой допрос веду? Веду! А допрос государственного преступника, это, сообрази сам, это же бой! Великий бой за правду. Так что...

Шешковский не договорил. Секретарь да два помощника вкатили в кабинет стол на колёсах. И стол еле в дверь прошёл из-за немалых размеров. На столе звенели чаши, чашки, бутыли и бутылки. От стола понесло таким разливистым запахом жареного с чесноком мяса и осетровой ухи, что Пётр Андреевич махнул рукой, перекрестился и сказал:

— Ну, в бой так в бой!

* * *

На площади перед дворцом, в канун этого Рождества, не как раньше, в прошлые годы, любой гражданин не толкался. Четыре полка пехоты, да конный полк, да столичная внутренняя стража накрепко огородили площадь от реки Невы до конечных крыльев огромного здания Зимнего дворца. Запускались на площадь только по билетам. Народ, что толпился за рядами хмурых солдат, никого не пускавших на площадь, зло и матерно обзывал обнажённые штыки.

Меж тем на всём пространстве площади уже составили козлы, набросали на них досок. Получились столы, которые заполнялись снедью: караваями хлеба, кусками жареного мяса — свиного, говяжьего, бараньего. Тут же, в больших деревянных тарелках ставили лук, чеснок, мочёную редьку, яблоки, тоже бочковые, мочёные. Мрачные унтера между рядами спешных столов, пилили пустые бочки пополам — на ушаты. Потом на площадь стали выкатывать бочки. Светлые — с водкой, тёмные — с вином. Из-за штыковых рядов при виде тех бочек послышался просто волчий вой. Народ истосковался по дармовой выпивке. А она — вот она, в десяти шагах. Но — за штыками! Унтера выбивали из бочек пробки, разливали водку и вино по ушатам.

Темнело быстро. Раскатали между столами бочки с чёрной смолой, чем корабли смолят, да подожгли.

Императрица Екатерина кивнула секретарю. Тот вышел, распорядился. Тонким ручейком потекла из-под арки дворца на площадь линия особо приглашённых лиц. Тут были купцы, именитые граждане и дворяне из ближних провинций. Вой толпы нарастал. Екатерина подставила плечи, два лакея тотчас набросили императрице шубу из соболей, а на голову, на маленькую тёплую шапочку тут же пристегнули булавками малую корону. Екатерина вышла в проход, что вёл наружу, во внутренний двор. Там её ждала карета без верха, торжественная императорская повозка, сделанная на заказ специально для таких случаев, и ждали шесть дюжих гвардейцев, переодетых в ливрейные костюмы.

Императрице российской именно сегодня отчего-то стало тяжко поднимать ногу на ступеньку кареты, чтобы совершить круг по площади под крики «ура!», специально отрепетированные; совершенно не хотелось опосля вступать под купол храма для начальной стадии рождественской службы. Ничего ей не хотелось, императрице российской, в канун 1794 года. Печень у неё ёкала и болела, по-над сердцем кололо, в животе урчало.

Она кивнула гвардейцам, те толкнули кучера. Открытый белый возок, запряженный «гусём» из шестёрки белых лошадей, тронулся...

Императрица знала, что сейчас в том, правом крыле дворца, у какого-то окна своих комнат стоит сын её, Павел, и смотрит, как мать совершает ритуальный выезд. Ему скоро пятьдесят лет, а он до сих пор цесаревич, по-европейски — принц. Обиднее ничего в канун Рождества и Нового года быть не может. Ну и чёрт с ним. Екатерина хотела встать перед толпой народа, чтобы её увидела и та толпа народа, что стоит за полковым оцеплением, но и тут про себя сказала: «Чёрт с ними». И не поднялась.

— Виват! Виват! — кричали пьющие от столов, и этого крика ей сегодня хватит.

— Командуй кучеру, чтобы махом выезжал с этой площади! — приказала Екатерина сопровождающему адъютанту. Желудок у неё стал подниматься к горлу. — Стой! Ещё скажи, чтобы гнал коней не в собор, а мимо собора. Прямо во дворец, к чёрному ходу. Отмолилась я на своё последнее Рождество! Быстрее... вели гнать! Быстрее!

* * *

В кабинет Шешковского вошёл слуга и в третий раз переменил свечи в подсвечниках.

Но говорившие уже притомились и молчали даже после ухода слуги.

Молчание всё же нарушил Степан Иванович Шешковский.

— Ловко и... доказательно вы излагаете историю прошлого мира, Пётр Андреевич! Но нам нельзя первую чару пропускать в такой час. Выпьем?

Выпили. Шешковский выпил водки, Пётр Андреевич выпил вина.

— И знания у вас, Пётр Андреевич, больно богатые, — прожевав кусок горячей буженины с хреном, сказал начальник тайной канцелярии Её Императорского Величества. — За одно только знание про Александра Македонского вас надо упрятать далеко и глубоко.

Пётр Андреевич поперхнулся ломтиком хлеба с севрюгой.

— Да-с! Поэтому вы кушайте, кушайте, а про себя знайте, что плаха вам не предвидится и петли вам не видать. Слово даю! И крест за то слово кладу в великий рождественский день! Но ссылка в дальние края вам будет. Ничем не могу помочь. Доставлены вы в столицу как государственный преступник, так этого звания у вас уже не отобрать. Можно только за него отстрадать. Как, скажем, грех — отмолить. Я так и напишу в особом отношении к её императорскому величеству... И к государственному прокурору. Да вы кушайте, кушайте! Осетра только третьего дня из Волги вынули. Из осетровой ямы. Отоспаться за зиму хотел, подлец! А мне покушать рыбки? Так что его вынули из тайного схрона, этого трёхпудового волжского преступника, и сразу — ко мне! Очень свежий осётр! Кушайте на здоровьице!

* * *

Утром Булыгин, начальник особой части тайной экспедиции, явился на службу в новом полковничьем мундире. На его новой же сабле, там, где рукоять переходит в клинок, вызывающе блестел орден Святого Владимира первой степени. Он поманил к себе дежурного офицера, показал пальцем на дверь гауптвахты. Тот, стараясь не греметь ключами, приоткрыл дверь. Государственный преступник спал на скамье, а поручик Егоров — на грязном тулупе, на полу.

Полковник Булыгин довольно кивнул и велел камеру закрывать.

Глава девятнадцатая

Генерал-прокурор Российской империи граф Самойлов отметил на рабочем листе этого дня, что допрос государственного преступника он сделает прямо с утра, в десять часов. И длительность допроса отметил — полчаса. Потом генерал-прокурору предстояло побывать с праздничными визитами у наследника престола Павла Петровича, потом у сына его, внука императрицы — цесаревича Александра Павловича. Потом следовали ещё визиты до самого вечера.

Решение о судьбе сибирского проповедника уже лежало в особой папке на столе генерал-прокурора. Ещё вчера заготовили, следуя особому устному указу императрицы. Ссылка на три года. В Сибирь ссылать нельзя, как же это — ссылать государственного преступника прямо на место жительства? Но тут остроумно решил сию трудность Степан Иванович Шешковский, приславший в канцелярию генерал-прокурора протоколы допроса обвиняемого с особым своим сопроводительным заключением.

«На Ладогу, на остров Валаам», — следовала основная мысль этой сопроводиловки.

Генерал-прокурор империи сопроводительному документу противиться не стал и свою подпись под готовым решением Имперской прокуратуры поставил немедленно, приписав, конечно: «Остров Валаам»...

* * *

Генерал-прокурор империи граф Самойлов вчера, специально перед Рождеством, вызывал из Петропавловской крепости карельского волхва, или, как он проходил по делу, — «Колдуна». «Колдуна» этого, ещё даже не будучи генерал-прокурором империи, граф Самойлов держал под строгим наблюдением в Холмогорах, а теперь вот запер в Петропавловской крепости. Ему, графу, в его уже почтенных годах больше всего по жизни требовалось знать своё будущее на следующий год, чем исторические изыски сибирского попа на две тысячи лет назад.

А «Колдун» ему сказал:

— Помрёт. Через пару лет. Точно. Распорядитесь подать мне большую чару водки, да чару обязательно стекольную, ваше высокопревосходительство!

Самойлов стукнул кулаком по столу.

— Для гадания при ваших глазах, — пояснил «Колдун».

Слуги генерал-прокурора принесли хрустальную чашу на целый штоф водки. И водку принесли. Чашу налили до краёв. Только неверно колыхнуть, водка прольется. Оставшись один на один с генерал-прокурором, «Колдун» пошептал над водкой, присев у порога огромного кабинета, потом понёс штоф, стараясь не колыхать водку, к большому, в полтора роста, портрету императрицы, висевшему позади рабочего стола графа Самойлова. Слева от стола располагалось большущее окно, шторы раздвинуты. Солнце косо било в окно, и тут Самойлов явно увидел, как из глубины, со дна чаши, освещённые солнцем, поднимаются к поверхности пузырьки... Нет, не пузырьки, а как бы тоненькие столбики из белых пузырьков.

— Вон тот столбик, — прошептал «Колдун», — ейный сын Павел. Тут вон, сбоку, ещё ейные дети, но тех никто не видел, да некоторые уже и мертвы. А вот тот столбик, что идёт наискось, ваше высокопревосходительство, это дни её жизни. Столбик её судьбы... Видите, столбик не доходит до краёв чаши. На четыре пальца не доходит.

Самойлов уже было разочаровался в гадании и хотел «Колдуна» отправить назад в крепость да посадить там сразу в карцер, но тут «Колдун» чуть не в полный голос крикнул:

— И Павел, сын ейный, тоже недолго мать переживет! Года на четыре! Гляньте на его столбик!

Столбик Павла странно качался в чаше, будто хотел упасть. Пузырьки в водке, те, что формировали столбик Павла, лопались и сразу исчезали, не доходя до края чаши. Много не доходя, но на палец выше, чем столбик Екатерины Алексеевны, лопались пузырьки сыночка её, Павла Петровича.

Самойлов уставился на колдовские столбики в водке, но, видать, сила гадания пошла на убыль, столбики рассеялись, и в чаше колебалась просто водка безо всяких чертовских приблуд.

Самойлов схватил чашу за край, хотел выплеснуть водку в камин, но «Колдун» держал чашу цепко:

— Нельзя! Порвётся нагаданная линия! И тогда смерти не случится в урочный час!

— А куда её теперь? Водку-то куда?

— А вы выпейте, ваше высокопревосходительство. Вашим именем гадал ось, пусть в вас и останется!

— Ты, мужик, одурел! Куда мне такую пропасть водки? Помру! Надо вылить!

«Колдун» вцепился в чашу, тянул к себе. И совершенно синими глазами, бешено, будто Иисус с иконы, смотрел на генерал-прокурора.

— Число и месяц скажу, отдай мне водку, — прошипел «Колдун».

— Водку колодникам нельзя, — упорствовал граф Самойлов.

— А вот ежели водку выльешь, то не умрёт, — шепнул «Колдун» и убрал руки с чаши.

Граф Самойлов одновременно с ним опустил свои руки. Как успел проклятый волхователь подхватить полную водки тяжеленную чашу возле самого пола — тоже колдовство.

Генерал-прокурор империи схватил со стола тяжёлый подсвечник:

— Число, и месяц, и год — говори мне! Иначе башку тебе разобью!

«Колдун» опять остро глянул на графа, вроде прожёг взглядом, приложился к чаре и большими глотками выпил, паразит, махом, целый штоф монастырской водки! Та водка не «казёнка», а настоящей крепости, на родниковой воде сброженная. С одного штофа «монастырки» здоровые и крепкие пьющие люди сразу падают, а тут — колодник выпил! Он кроме квашеной капусты да воды с хлебом ничего три года не ел!

Волхователь карельский утёр усы и бороду от водки, совершенно трезво сообщил:

— Стало быть, шестого числа, месяца грудень, от сотворения мира между Богами и людьми году в семь тысяч...

Самойлов не удержался, резнул «Колдуна» кулаком в глаз. Кулак обтягивала белая перчатка. Место, каким ударил, на перчатке тотчас стало краснеть. Но граф до того рассвирепел, имея задёрганные мысли в голове, что крови на перчатке даже не удивился. А проорал:

— Каркай мне по-русски, лопарь чертов!

— Каркаю я, ваше высокопревосходительство, по-византийски, по старому канону. Ежели так нельзя, то вот, извольте, — шестого ноября 1796 года и помрёт. Ей здесь почти ничего жить не осталось.

Тут мужика качнуло и качнуло основательно. Эк его, столько водки в брюхе!

«Ну, ежели «Колдун» помрёт, так оно и лучше».

— Не помру я, ваше высокопревосходительство, — скучным голосом произнёс мужик, — а вот чашу эту надобно изничтожить.

Он вдруг бросил чашу богемского хрусталя в камин, чаша хлопнулась о кирпичи и осколками брызнула в пламени.

— Мне бы хлебца теперь, ваше высокопревосходительство, да луку, да каши горячей...

— Получишь в каземате! — вдруг заорал граф Самойлов. — Получишь в каземате!

— Не дадут в каземате, — очень скучным голосом опять проговорил «Колдун». — Стану просить, сунут в мешок каменный. У тебя же, ваше высокопревосходительство, в соседней комнате буфет приспособлен для личных нужд. Там и рыбец красный, и хлеб белый, говядина отварная и яблоки мочёные, клюква и морошка опять же в серебряной чаше на льду стоит. Дай!

— Это ты... Это ты что же это, а? — совсем рассвирепел генерал-прокурор. — Подглядывал в мои кабинеты?

А внутри противно заныло. Как это он, гад, узнал? Ибо некогда и нельзя было колоднику заглянуть в «отдохновенный кабинет» генерал-прокурора империи. Всё время на глазах был! Что деется? Как это он?

— А так это я, — прошептал «Колдун». — Умеючи.

— Пошёл вон! — крикнул граф, отступая к своему месту за столом. — Конвой!

«Колдун» помотал головой и пошёл к дверям на звук топающих сапог караула.

— В карцер его! — распорядился дежурному офицеру генерал-прокурор. — Но хлеба дать и дать вообще — чего попросит из еды! Даже мяса ему дать!

Глава двадцатая

Митрополит Гавриил, спешно вызванный императрицей прямо с Рождественской всенощной, загнал двух лошадей, пока сгонял к себе в Александро-Невскую лавру, да потом мчался во дворец. Поднялся, крестясь благостно и улыбаясь радостно, в кабинет императрицы.

— Нашёл? — спросила Екатерина, подливая рому в чашку с кофием.

— Обязательно, ваше величество!

— Читай!

Митрополит развернул старый лист бумаги, часть московской летописи трехсотлетней давности, начал читать:

«Август, Кесарь римский, обладатель всей Вселенной, когда стал изнемогать оконечную свою болезнь, разделил всю Вселенную между братьями и сродниками своими. И брата своего, Пруса, посадил на берегах Вислы — реки до берегов реки Неман, что и доныне по имени его зовётся "Прусской землёй". А от Пруса — четырнадцатое колено — великий государь Рюрик».

— Сие изделие наших монахов было в деле?

— В одна тысяча пятьсот шестьдесят пятом году бояре Великого царя Ивана Четвертого, Грозного, в переговорах с польскими послами о границах русских земель, приводили эту летопись как доказательство генеалогии русских московских Рюриковичей. Грозный царь — он же из того же, рюриковского рода.

— По-честному, из того рода?

— По-честному, ваше величество.

— А летопись сия, значит, не честная?

— А полякам и этой чести достаточно, матушка...

Екатерина сладостно и с ухмылкой брякнула в колоколец. В дверях появился розовый на щеки секретарь. Выпивший, чего там.

— Вот этот лист летописи срочно неси в типографию! — приказала секретарю императрица. — Буди там всех пинками, скажи, что его высочество Александр Павлович требует немедля сделать с листа литографию и поместить в газете «Ведомости»! Про меня — молчи!

— На первой странице! — подсказал митрополит Гавриил.

Секретарь хватанул лист и выскочил из кабинета.

— Что цесаревич будто бы распорядился сию бумагу пропечатать, это умно, матушка императрица.

Екатерина взялась за графин с ромом:

— Выпьешь со мной, святой отец?

— Даже стакан и разом!

* * *

Тайный глава иезуитов Санкт-Петербурга Фаре де Симон едва дождался, пока спальный слуга добудится хорошо встретившего Рождество Михаила Черкутинского. Тот появился в своем кабинете зеваючи и тут же получил от тайного наставника удар газетой по оплывшему от похмелья лицу.

— Велено тебе было толкать наследника на публикацию в газете «Дарственной Александра Македонского»! — орал иезуит. — А что напечатано? Ложь, сочинённая монахами московских монастырей! Про Пруса и Рюрика!

Ошарашенный Черкутинский долго смотрел прищуренными глазами на текст первой страницы газеты «Ведомости», цензурируемой самой императрицей российской. Там, действительно, мелькало: «Рюрик... Рюрик».

— Дак ведь я... — стал бормотать Черкутинский...

— Дурак ты! — проорал Фаре де Симон и выбежал за дверь.

Там, за дверью, он швырнул под ноги кабинетного секретаря Черкутинского свёрток с ассигнациями, недавно ставшими бумажными деньгами Российской империи. Свёрток содержал месячный оклад жалованья Михаила Черкутинского за службу иезуитам. Одна тысяча рублей, двести серых бумажек по пять рубликов каждая...

Деньги, собственно, должны были быть золотыми французскими луидорами, но Фаре де Симон уже третий год золото забирал себе, а Черкутинскому скармливал бумажки с надписью: «Ассигнация пять рублей».

Об этом уже давно знала императрица. И о Черкутинском знала, и о воровстве Фаре де Симона. От того же кабинетного секретаря Черкутинского и знала. Знала даже, где печатались те ассигнации. Не на Санкт-Петербургском монетном дворе однозначно. А в Польше, в Варшавском предместье Прага...

А внук ейный, Александр Павлович, от самой бабки знал, на кого трудится Мишка Черкутинский. Но молчал. Ибо от той же любимой бабки доподлинно ведал, что скоро и обязательно только ему, внуку императрицы, достанется российский престол. А потому — потерпеть можно. И Черкутинского пока потерпеть, и шпионов бабкиных вокруг себя.

Отец вон уже почти полста лет терпит, трона ждёт. А зачем этот трон старику? Подагру троном не вылечишь...

* * *

Публикуя в газете, доставляемой во все европейские страны, «Генеалогию Рюриковичей», составленную в тёмных кельях Троице-Сергиевой лавры, Екатерина Великая нанесла удар ощутимой силы по негласной католической коалиции в Европе, в очередной раз оттянув от коалиции Пруссию и поимев её как надёжного союзника.

Россия да Пруссия, да вдвоём, могли просто сожрать все европейские страны, исключая Англию. Англию жрать незачем. Она сама и всегда перебегает к сильненьким. Перебежит и к России с Пруссией.

Глава двадцать первая

В канун выезда в тайную экспедицию на Север, для перевоза Петра Словцова в Валаамский монастырь, поручик Егоров зашёл к портному на пятой линии. Тот обшивал всех военных. Не торгуясь, Егоров приобрёл у портного весьма поношенную фельдфебельскую шинель и вполне новые сержантские погоны.

Егоров согласно махнул портному. Тот ловко прихватил нитками новые погоны на старую шинель, получил за товар и за это действо рубль ассигнацией и гривенник серебром сверху и долго кланялся.

А поздним вечером, надевши купленную шинель, поручик Егоров доехал до названной Саввой Прокудиным Шпалерной улицы и точно — нашёл квартиру денежного «Благодетеля». Сунув жирному и потному «Благодетелю» серебряный рубль да рассказав под запись в толстый журнал, что будет он сержантом из фамилии Малозёмовых, служит он в тайной экспедиции, а дома своего нет, но зато есть у него дядя, каковой служит камердинером у Платона Зубова. Дядя на деньги жаден, поэтому двести рублей денег он, сержант Малозёмов, просит на свадьбу с купеческой дочерью Антиповой, проживающей по такому-то адресу...

Получил поручик Егоров двести рублей ассигнациями и у того же «Благодетеля» сразу поменял их на сто пятьдесят рублей серебром. И вышел, даже не перекрестясь на свою ложь...

* * *

Возок ходко шёл по льду Ладожского озера. Катили мимо берега, особо от него не отдаляясь. Катили на Север. Пётр Андреевич рассеянно слушал рассказ поручика Егорова, назначенного полковником Булыгиным в провожатые охранники ссыльного государственного преступника. Словцова трогало только то, что вот ещё одна человеческая судьба гибнет по чьей-то вероломной прихоти. И так было, и так будет. Во веки веков. Ничего нельзя сделать с человеческой природой. Всяк блюдёт только свой интерес, а если его не блюдёт, а тратится душевно на соплеменников, то первый и погибает. Аминь!

Словцов вгляделся в заострившийся нос своего провожатого. Сообразил, о чём тот думает. О том золоте в четырнадцати монетах он думает, которое ночью некто выкрал из-под трухлявой бочки с песком. Прятать золото надобно умеючи, а порядочные люди того умения в себе не держат.

— Я вас убедительно прошу, — ласково обратился Пётр Андреевич Словцов к бледному и совершенно разбитому физически спутнику, — забудьте вы про клятое золото, даденное вам внуком императрицы! Оно послужило праведному делу в конечном счете. Хоть и ушло на примитивную взятку. Ну и на краткий срок обогатило вора. Думайте о своей дальнейшей судьбе.

— Судьбы нет.

— Бросьте, батенька. Судьба есть. Вспомните, как мы с вами могли погибнуть на сибирском тракте в жуткий буран! Но не погибли! Вас могли в Петербурге убить не за понюх табаку, а вы живой. Меня могли отправить в крепость и заковать в каземате навечно. А я еду сейчас среди великолепной природы, и еду в монастырь, ставший, как бы это праведно выразить, праматерью всех русских монастырей.

— Праотцом, — поправил Словцова поручик. — Монастырь, по грамматике, всё же мужского рода.

— Не всё так просто, батенька, — косо глянув на бледного поручика, особым звенящим голосом произнёс проповедник Христовых заповедей. — История этого монастыря не насчитывает тех пяти сотен лет, кои ему приписывают наши летописи и наши... мудрецы. Особенно мудрецы государственные... А ведь ему, этому прибежищу духа, не одна тысяча лет! Да, да! Как и вере нашей, Православной. А в названии монастыря древними святыми людьми заложено понятие матери, в лоно которой уже попало семя.

— Не одна тысяча лет? — удивился поручик Егоров. — В каменное лоно попало живое семя? Я, каюсь, несколько привык к вашим неописуемым фактам, каковые просто бьют по голове. Но, видимо, есть еще такие, что выше моего разумения и понимания.

— Есть, есть тысяча лет, а то как же? Ведь и Москве не пять сотен лет, а больше тысячи. И Мурому, и Рязани, и Туле и Калуге идёт тоже вторая тысяча лет. Даже заканчивается этот срок. Скоро сии города станут считать себе третье тысячелетие! Да что там говорить! Столько фактов в истории наших земель просто валяются под ногами. Но никто не хочет их подобрать и рассмотреть. А там, если рассмотреть, бриллианты нашей истории!

Поручик хмыкнул. Возок начал подворачивать влево, к берегу. Очередная остановка, перекус и перепряг лошадей.

— Я бы многое вам рассказал, поручик, что касательно русской истории, да не хочу, чтобы вы, имея такой характер, попали в те же сети, в какие я попал. Сейчас вот перекусим, поедем дальше, я вам про другое расскажу. Про вашу реальную судьбу. Годится?

Возок свернул влево, проскочил пологий подъём на берег и подкатил к яму. Большая ямская изба и конюшня и дворовые постройки стояли в стороне от приозёрного рыбацкого села. Ямщик, приписанный к тайной экспедиции, сразу стал распрягать лошадей для сменки. Поручик Егоров вошёл в избу. Навстречу ему поднялся от стола здоровенный держатель яма, он с семьёй обедал.

Поручик подал ему подорожную. На удивление, ямской знал грамоту и сразу спросил:

— Ваше благородие, а пошто в бумаге пустое место, где пишут на возвратный прогон?

От же, сволочь, грамотей, а!

* * *

В подорожной, и правда, не имелось уведомительной записи о возвратном пути, а имелась только запись о прогоне в одну сторону — до острова Валаам. Подорожную выписывал полковник Булыгин, так вот за десять рублей он уважил просьбу поручика Егорова не писать в огербованной бумаге да с двумя особыми печатями про обязательный обратный прогон. А оставить пустое место. Кроме десяти рублей серебра, полковник Булыгин принял от поручика Егорова лист с просьбой об отставке. Лист полковник подписал как положено, внизу: «Не возражаю», но число при своей подписи поставил то, что будет через пятнадцать дней — «Генваря, 18 дня, 1794 года». Полковник Булыгин тем самым поимел увёртливость в сей документации, ведь поручик пометил просьбу об отставке 27 декабря этого, считай, уже прошлого, 1793 года. А буде чего случись с ним, с поручиком, то ни полковник, ни его служба к этому отношения иметь не будут. Ловко!

Полковник Булыгин так понял, что поручик, доставив ссыльного на остров Валаам, в Петербург носа не покажет, а покатится на государевом прогоне сразу до родного города Курска. И сам допишет в подорожной обратный путь.

Ну и Бог с ним! Этому царствию, видать, конец, а новый царь ничтожного служаку Егорова искать не станет. А сержанту Малозёмову, ежели что, можно прямо, да за деньги, попозже исказать, куда делся его вражина. И пусть тать лиходейный Малозёмов едет в Курскую губернию, да там кровя пущает поручику Егорову. Слава Богу, не в Петербурге останутся те кровя.

* * *

Поручик Егоров ухватил из рук держателя яма подорожную ведомость, сунул в особую сумку, притороченную к ремню:

— Государеву тайну хочешь прознать? Смотри у меня!

— Да нетто я не понимаю, ваше благородие!

— Ну и понимай дальше! Ты, братец, сейчас же подай нам похлебать горячего, да ямщику поднеси стакан водки, да потом чаю поставь.

Поручик тут снаглел. Ямские на этом тракте подавали проезжим только кипяток, а ни водкой, ни щами баловать не обязывались. И в подорожной про питание никогда не писалось.

— Не могу подать...

В избу вошёл Пётр Андреевич, за ним, громко сморкаясь, ямщик.

— Давай, давай, чего просят, — повысил голос поручик, — я уплачу!

Ямской оглянулся на жену, что сидела за столом. Та поспешно скрылась за печкой.

— Пожалуйте, господа хорошие, сюда, в ожидацию, — ямской толкнул дверь в боковой придел избы, где стояли топчаны, стол и скамейки. — Сейчас будут вам и щи, и чай.

— И водку, — грубо добавил ямщик, приписанный к особой экспедиции, — водку мне дай немедля!

Обеденные, наваристые щи, пряженная в печи рыба лосось, да чай, да водка обошлись поручику в тридцать копеек. Однако ох как дорого! А ведь ему ещё ехать да ехать, от Валаама до Тобола, почитай, ещё аж три тысячи верст! Не напасёшься денег!

Глава двадцать вторая

Они сами втащили в стылую приезжую мешок с провизией, которую Пётр Андреевич велел Егорову пока в пути до острова не тратить, да ещё два короба с книгами и бумагами. Их, эти короба, Словцову разрешил взять в ссылку митрополит Гавриил.

Сами порубили хворосту из большой кучи, растопили печь в комнате для приезжих, согрелись. Когда озабоченный послушник принёс медный чайник с кипятком, Пётр Андреевич ловко намешал в оловянных кружках толокна, толокно выпили, кружки вымыли.

Из короба с бумагой Пётр Андреевич вынул чистый лист, из особых отделений короба — чернильницу и перо:

— Вот сейчас я отпишу про тебя к тобольскому купцу Провоторову, Илье Никифоровичу. Он един человек в губернии, кто имеет дело с петропавловскими купцами, гоняющими корабли в Америку. Отпишу, конечно, ложно. Будто ты есть купец петербургский. Хоть это и ложь великая, да где она нонче — правда? Вот я, служивший по правде, облыжно иду на суровую жизнь и не ведаю, когда она станет иметь конец. Может, вместе с моей кончиной? Подай мне ещё раз прочесть письмо графа Толстого к его американскому другу.

Поручик Егоров достал из внутреннего кармана мундира письмо, уложенное в конверт из толстой кожи. Конверт прошит толстой смоляной нитью, а конец той нити заведён на кожу и приварен сургучной печатью графа Толстого. Много чему учили служивых тайной экспедиции. Даже тому, как вскрывать такие вот засургученные печатью письма. Там нужно было накалить иглу и той калёной иглой аккуратно пронзить печать возле нити. Нить вытащится, печать останется в неприкосновенности. Один раз Егоров уже совал иглу, теперь нить ходила свободно. Поручик осторожно вытянул из сургуча нить, расшнуровал край письма, вынул из кожаного конверта половину листа бумаги с личным гербом Толстого-Американца.

Пётр Андреевич бегло проскочил первые строки:

«Дорогой друг, мистер Шульц! Ты всегда хорошо отзывался о Петербурге, в коем прожил почти десять лет и где тебя не обидели в твоих торговых деяниях...»

— А, вот где — о тебе!

«Прошу оказать содействие в бытоустройстве в твоём городе НевьЙорке моего хорошего знакомого, купца второй гильдии Александра Егорова, сына Дмитрия. Он обладает некоторым капиталом, а ещё больше в нём того богатства, каковое ты называл мне "предпринимательство". Энергичен и ловок в делах сей мой знакомец и желает получить в Америке знания для укрепления своего капитала. Он знаток во всех торговых операциях, что хоть и медленно, но ведутся в России. Заверяю тебя, что сей купец тебя не посрамит, ибо честен и по-русски набожен. Остаюсь в большом к тебе уважении...»

— Боюсь я, — сказал поручик Егоров, — какой из меня купец! Обман откроется, ещё убьют меня в Америке...

— Ничего. У тобольского купчины Провоторова годик помучаешься в приказчиках, много чему научишься. Американское письмо закатай хорошо под сургуч, а письмо к Провоторову я сейчас быстро напишу.

Поручик Егоров, помогая себе толстой иглой, прогнал толстую нить через готовые дырки в кожаном конверте, обвязал нить в два узла на самом краю кожи, потом просунул нить сквозь дыру в сургучной печати. Осталось сургуч осадить. Надев кожаную рукавицу, Егоров через рукавицу взял пустую медную кружку и сунул её в печь, на огонь. Медное дно кружки накалилось быстро. Егоров поднёс горячее дно кружки почти к самой печати и подержал столько, чтобы сосчитать до трёх. И немедленно убрал кружку. Снял рукавицу, поднёс кожаный конверт к махонькому оконцу, забранному рыбьим пузырем. От оконца несло крепким холодом. Подержал конверт под холодом, потом осторожно подёргал нить, входящую в сургуч. Нить держалась крепко. И печать не оплыла. Егоров завернул конверт снова в толстый шерстяной носок и спрятал обратно в шинель.

А Пётр Андреевич всё писал и писал рекомендательное письмо своему тобольскому купчине. Иногда долго сидел, грыз гусиное перо.

Поручик Егоров лёг на лавку возле печи, и вдруг ему стало страшно. Одно дело ездить от имени и по поручению государства, а другое — вот так, считай, потюремным убегом. Он сразу подумал об отце, которого власти не преминут оповестить, что сын его пропал неизвестно где. Ведь не выдержит отец! Ещё помрет! Надо ему написать письмо! Как он не подумал! Письмо отцу! А отец, он, с другой стороны, хоть и крепкий был служака, а может забояться, что у него за проступок сына отберут имение. А отобрать могут махом! Тогда куда ему подаваться? В нищие, на паперть. Значит, писать письмо отцу никак нельзя! Ох, что ты наделал, Егоров Сашка! Что ты наделал? Может, вернуться? Да убить того скотину Малозёмова? Опять нельзя. Самого тогда сгноят в крепости или повесят. Нельзя вернуться... А тут может случиться такая оказия, что Малозёмов захочет вдруг взять денежный займ у «Благодетеля»... А ему в ответ тот «Благодетель» поднесёт журнал с росписью, что сержант Малозёмов займ уже брал... Ох и скандал будет! И, конечно, этот скандал тут же свалят на исчезнувшего Сашку Егорова... Совсем тюрьма...

Или вот ещё что. Савва Прокудин знает, что он бежал в Америку и скоро не сдержится, за стаканом водки всё расскажет своим эскортным служакам. Или тому же графу Толстому-Американцу. Да и полковник Булыгин, хоть и получил кучу денег от Егорова, молчать не станет. Скажет: «Было у меня подозрение, да не успел я предупредить». Или чего другое скажет. А в Тобольске? Его, поручика Егорова, в Тобольске знают, неделю он там жил, губернатору показывался с особым поручением от императрицы на предмет заарестования... государственного преступника, что сидит вон, напротив. Ну, кругом ад, о чём ни подумаешь...

Свеча на столе зачадила, выгорела. Пётр Андреевич неспешно достал из своего короба новую свечу, затеплил от огарыша старой. В комнате сразу посветлело, даже стало радостно глядеться грубо резанное из дерева распятие, прибитое на гвоздь в красном углу.

— Письмо хорошее... — Поручик Егоров вдруг замолчал. Оттого, что говорить не мог. Горло душила свирепая тоска, или что там душит горло, когда ты в полном бездействии и не можешь ни рукой шевельнуть, ни слова молвить.

— Я твои сомнения понимаю. — Пётр Андреевич кашлянул. — Остров тот, Валаам, поручик, тоже не масленичный блин. Мнится мне, что в той, морской влажности на том острове очень скоро дойду я до смертного часа. Вот так-то. В Сибири хоть и холод злейший, так там сухо. Влаги нет. А здесь влага везде, даже в печную трубу пролазит. От той влаги здесь мрут или грудную болезнь прихватывают. И мрут уже постепенно, гниют, стало быть, изнутри... Давай, бери бумагу, пиши. Про тайные богатства Сибири я тебе уже рассказал. Купец Илья Никифорыч Провоторов до тех богатств больно охоч, так я ему их нахождения не раскрыл. Он и на гнилом сукне, да на китайском чае пополам с сенной трухой себе деньги на жизнь получит. Он тут мне единожды на исповеди такое раскрыл... Ну, об этом опосля будет разговор... А ты, поручик, теперь кратко запиши себе про великие и тайные богатства Урала. Ох и дорогущие они... и не только по деньгам дорогущие.

— Опять золото! — с отвращением пробормотал поручик Егоров.

— Нет, на этот раз про золото я тебе говорить не стану. Мало на Урале золота. Там другое богатство — камень.

— Камень у нас в каждой канаве валяется, — попробовал увильнуть поручик от словесных да совсем уж сказочных кладов государственного преступника.

Пётр Андреевич поскучнел лицом. Егоров тут же прилёг на лавку, лицом к стене. Тоска обняла всё его тело, да так обняла, что и шевельнуться хотелось только за пистолем. Чтобы сразу пулю в лоб и навечно...

Пётр Андреевич вдруг треснул кулаком по столу:

— Поручик Егоров!..

— Александр Дмитриевич я теперь.

— Пока не испишешь мои тебе указания, будешь ещё поручик. И можешь те уральские богатства на себя не тратить. Мне всё едино. И даже лучше, если ты уральские камни — разноцветы да самоцветы потратишь с пользой на Российское государство. На пользу государства нашего готов писать?

Поручик Егоров (так само собой вышло) скинул ноги на пол, сел ровно и принял от Словцова перо и четвертушку бумаги. Начал писать под диктовку:

«А там, где кончается Срединный Урал и начинается уже Урал Северный, каковой аборигены зовут "Нор", там есть три горы. Первая называется...»

Писать пришлось мало. Четвертушку бумаги не заполнил строчками поручик Егоров. А что было писать — гора вот такая, а в ней камень — вот такой. Егоров и камней тех не знал, не то, что видел. И где можно увидеть камень опал? Куда он опал?

— Теперь спрячьте эту бумажку подальше и получше, поручик...

— Меня теперь надо просто звать — Александр Дмитриевич, — сухо перебил Словцова Егоров и опять прилёг на скамейке.

— Ах да, Александр Дмитриевич, правильно! Так вот, Александр Дмитриевич. Ты вот своё далёкое уральское будущее в мундир спрятал. И надеюсь, что сохранишь... Лежи, лежи... устал, понимаю... А я вот сей час твоё близкое будущее тебе как бы нарисую. Ты только внимай.

Поручик Егоров нечаянно всхлипнул. Но этим всхлипом дал знать, что внимает...

— Да, будет вот так... Когда купчина Проворотов станет тебя, Александр Дмитриевич, пытать, зачем ты ему безденежный такой нужен да с чем тебя в Америку посылать, не с его же купецкими кровными рублями, ты ему одну тайну раскроешь. Где золото взять... Клад старика Евмения... Помнишь? Где он есть — помнишь? Ежели там не получится, пойдёшь туда, куда я тебе ещё нарисовал. Там пара мест весьма богата не на само золото, а на изделия из него...

Егоров, сам себя не помня от бурчания «золото, золото», вдруг сел на скамье, дотянулся до медного ковшика. Налил из квадратной стекольной бутыли чуть ли полковша и махом выпил крепчайшую водку. И только успел отдышаться, как вся тоска, весь тоскливый, трусливый и грязный ком стёк с души, хотел задержаться в коленях, да не удержался и через пятки ушёл в стылые половицы монашьего приюта.

А Пётр Андреевич Словцов уже протягивал ему нагретый на печке кусок копчёной свинины. Поручик вгрызся в свинину, будто век не едал. Ох, как ему полегчало! Ох и полегчало.

— Вот так, — сказал Словцов. — Теперь живи весело, ходи прямо!

Поручик Александр Дмитриевич Егоров теперь окончательно выпрямился на лавке и стал говорить, будто ничего у него внутрях и не было, никакого тенета тоски и плесени страха:

— Только не возьму в толк, откуда ты сии тайны знаешь. Другие не знают, а ты вот так, с маху, раскрываешь тайные клады.

— А потому, Александр Дмитриевич, что я не под эполет нашего сибирского губернатора заглядывался, а вглубь смотрел, в историю Сибири. В письменную историю, старорусскую. Любой олух царя небесного, прости Господи, может туда заглянуть и большое материальное довольствие себе доставить. Недаром родилась поговорка: «Сибирь — золотое дно». Только не каждому до него достать удаётся, то того золотого дна. Нет, всё же олухи те, кто думает, что хлеб колосится под губернаторским эполетом, да оттуда же течёт молоко в кисельных берегах.

— Ну, я так не думаю, — отчего-то озлился на Словцова Егоров, — я хорошо знаю, откуда кусок хлеба происходит! А у тебя, Пётр Алексеевич, странные, можно сказать, знакомства. Один купчина, Провоторов, тайный скупщик золота. А второй купчина, как его ты назвал...

— Баранов.

— Да, Баранов, тот у тебя совершенно святой человек... Не пойму я тайны твоих знакомств.

— А и понимать не надобно. Люди в моём большом духовном сане всегда двигаются от беса к Богу. Или наоборот. Я в том смысле говорю, что душа человеческая только и мечется от беса к Богу. Человеку надобно его душу постоянно, понимаешь ты, мыть. Мыть молитвенными словами или бить его душу примерами чистой совести, чистой жизни. Тогда... может, и выкуется человек нашего времени... Ну, тут я начал и тебе проповедовать. Оставим это. Дорога у нас ещё не закончилась, ещё время есть, чтобы тебе порассказать об этой чудесной стране — Сибири. А пока я тебя малость проэкзаменую. Что ты там писал про сибирские тайные схроны? Читай!

— Я на память скажу.

— Скажи на память.

— Ну, благословясь, сначала вот что мне надобно знать: «По реке Подкаменная Тунгуска спуститься до посёлка иноверцев Вана Вара. Потом проехать от сего посёлка на чистый Восток десять вёрст. В том месте должна стоять избушка русского промысловика русским именем Евмений, а по-туземному будет — чум Хукаяма...»

Поручик Егоров Александр Дмитриевич вдруг в голос расхохотался, произнеся такое туземное имя. И хохотал долго. Хохот его сильно не понравился Петру Андреевичу. Он молча окатил лицо поручика холодной водой из деревянного ковша. Вернул офицера к реальным чувствам...

И без подготовки вдруг рассказал поручику тайной экспедиции её Императорского Величества и про Евмения, и про дела купчины Провоторова, и про некоего Требня, бояться коего не надо, а токмо что уважать... И про неписаные сибирские обычаи рассказал. И тут же перешёл к обычаям совершенно иным, уральским обычаям, к обрядам других, не сибирских, а горных, уральских народов. И про необъятные клады тех неизвестных народов рассказал, и даже чертежи, как те клады найти, приложил.

От тех рассказов Александра Егорова, бывшего поручика фельдъегерской службы Тайного Приказа Её Императорского Величества.

Книга вторая

Воровское золото страны Сасш

Глава двадцать третья

Через Псков, Брест, Варшаву и Познань курьеры возили дипломатическую почту на Вену, Берлин, Париж и Лондон. На этот раз, в середине января, готовилась выйти из Петербурга на Берлин особая почта, денежная. Кроме писем и посылок разного свойства, в ней должны везти большие суммы пенсионных денег. Для оплаты разных услуг разных людей, сотворенных ими в прошедшем году. В том числе в той почте имелся особый пакет с повторным письмом императрицы Екатерины к немецкому кайзеру Вильгельму, а в том письме лежала и свёрнутая санкт-петербургская газета с опубликованной «дарственной македонца» и с грубой резолюцией императрицы.

В отдельном ларце, обшитом парусиной, лежал султанский изумруд, сорок лет назад похищенный у проезжего в Берлин турецкого посольства и негаданно преподнесённый нынешней императрице её фаворитом... Что же, в огромной России всякое случается, и тёмные тайны выныривают буквально и фигурально прямо возле трона... Тот изумруд императрица и решила подарить теперь своему агенту Кейзерлингу... Кто же помнит, что турки хотели тот дорогущий камень подарить отцу нынешнего немецкого кайзера? Никто. Время — лучший укрыватель и людей, и дел их...

* * *

Будучи до Нового года особым курьером, бывший сержант Малозёмов знал способы перевозки дипломатической вализы и денежных пакетов. Из Петербурга почту вывозили на трёх возках при десяти конных драгунах на каждый возок и так ехали до Варшавы. А после Варшавы возки шли без военной охраны, ибо всё пространство до Берлина считалось уже просвещённой Европой, где опаски от лихих людей быть не должно. Да и русских драгун с острыми палашами в Европе видеть не желали.

* * *

В канун выезда курьерской тройки, поздним вечером, Малозёмов подкараулил полковника Булыгина. Тот ехал домой согласно своему новому чину, на четвёрке лошадей. Но ради экономии кучерских денег сам правил из глубины оббитого мехом санного возка.

Малозёмов на повороте с Невской перспективы, когда возок полковника притормозил, ловко очутился на мягкой сидушке рядом с ним. Для убедительности он поигрывал кистенем. Полковник Булыгин начал резко тормозить.

— Только встанешь, свою голову сразу почуешь, как блин в красной клюкве, — обрадовал полковника бывший подчинённый. — Говори мигом, в каком из трёх возков завтра повезут кули с деньгами?

Полковник Булыгин перекрестился. Поддал лошадям ходу, подшлёпнув их вожжами. Даже радостно подшлёпнул. Это ж какая благость, что так быстро удалось избавиться Императорской тайной службе от такого тупого сержантишки!

Лошадей для перевозки дипломатической почты и прочего тайного имущества держали одинаковых по масти, коричневых, донских. Точно таких же лошадей, три сотни с гаком, держали на всех почтовых станциях от Петербурга, города Вены и до самого Берлина. Да сами возки тайной экспедиции имели полную одинаковость. А чтобы совсем была мочь ускользнуть от пограбёжников, на станциях ямщики менялись местами, да и менялась очерёдность хода возков. Иначе нельзя. Сколько ни вешай татей, сколько воровских голов ни руби, они будто грибы растут. И даже сбиваются в огромные стаи. Так что приходится против них направлять полные воинские команды.

— В среднем возке повезут, — откашлявшись, сообщил полковник Булыгин.

— Ну, спасибочки! — обрадовался Малозёмов. — А теперь бы мне тебя надо прирезать, а то ведь проговоришься, что со мной говорил...

Вор достал нож, переделанный из драгунского тесака.

— Это ты зря, Малозёмов!

Полковник Булыгин держал по два пистоля в потайных, боковых карманах обшивки возка. И всегда мог выстрелить.

— Почему это — зря? — обиделся Малозёмов. — Ты меня видел, значит — донесёшь.

— Да не к тому разговор! — раздосадовался полковник. — Найдут меня мёртвым, отложат почтовый прогон до той поры, пока нового начальника не назначат, да пока на него все приказы не переоформят. Неделя, даже больше на то дело уйдёт. А потом станется, что изменят маршрут прогона повозок. Дело государево, там не дураки сидят!

Разговаривая так, полковник Булыгин уже охватил левой рукой рукоять короткого пистоля, что бил прицельно только на пять шагов. А больше и не надо. И тут он вспомнил, что при нём в разных бумагах лежит прошение об отставке поручика Егорова! Вот он, развод неприятного и смутного дела!

— На-кось, правь пока лошадьми, — полковник перекинул вожжи Малозёмову, — а я тебе один документик из портфеля дам. Обрадуешься.

Булыгин пошарил в портфеле, достал егоровское отставное прошение, помеченное как раз сегодняшним числом, протянул Малозёмову.

— На что мне бумага! — проорал бывший сержант.

Булыгин отобрал вожжи, поприжал лошадей к спокойному ходу:

— А на то тебе эта бумага, что она от твоего супротивца, поручика Егорова писана. Прошение об отставке. Прошение то удовлетворено.

— Ну и что? Мне от того — какой профит?

— А такой тебе профит, что когда напакостишь где, бумагу эту как бы нечаянно выронишь. А подберёт ту бумагу старший конвойный Тайной экспедиции Савва Прокудин. Лучший друг твоего врага Сашки Егорова. Понял? Понял — кого тогда станут искать шешсковские ярыги по всей империи?

— Меня? — спросил удивленный Малозёмов.

— Дуболом, в мать твою и отца твоего! Поручика Егорова они станут искать! Вот так и чужими руками убьёшь своего вражину!

— Сам убью! — запротестовал Малозёмов, но возок Булыгина как раз проезжал мимо конногвардейского училища, где во множестве выхаживали своих коней военные люди, да с саблями при пистолях. И каждый пистоль с зарядом...

Булыгин просто толкнул наружу Малозёмова и стегнул своих лошадей... Тут уже, среди своих драгун с саблями, бояться воровского ножа нечего.

* * *

В шесть часов утра три одинаковых возка вышли за городскую заставу, конвой драгун шуганул с тракта в сугроб чей-то санный обоз, и посольская экспедиция ровным намётом стала удаляться от столицы. Первую ночную остановку делали обычно в Луге, за полтораста вёрст от Санкт-Петербурга. Для того шли татарским обычаем, впереди и позади себя гнали шесть десятков заводных лошадей, перепрягая усталых скотин на свежих каждые тридцать верст.

Назначение старшим конвоя нечаянно-негаданно к большому своему неудовольствию получил от полковника Булыгина Савва Прокудин. Савва, состоявший уже второй месяц при конном эскорте графа Толстого-Американца, за это время привык спать дома, а обедать у графа Толстого. Да у него же, кстати, и ужинать. И вот тебе — незадача, мотать до Варшавы, да по зимнему пути.

Проехали уже больше половины дороги до Луги, скоро, значит, второй раз перепрягаться. Стало смеркаться. Савва хотел было достать свою трофейную фляжку, добытую во второй турецкой кампании да выпить водки глотка три. Ну, пять. Да тут подскочил к нему вахмистр из передовой конной охраны:

— Там огонь большой, у дороги. Будто село горит.

— Нет там села. Один лес!

— Значит, лес горит. И много горит!

Вот же, леший их задери!

Савва махнул своим драгунам, чтобы за ним не шли, а сам погнал коня вперёд, почти за версту, туда, где горит.

И точно, горело. От тракта Санкт-Петербург — Псков влево уходила накатанная дорога. Вроде как на Великий Новгород. Вот по краям той дороги и горели огромные костры из цельноваленых елей. Горели жарко, конь под Саввой фыркнул. В море огня виднелись человеческие фигурки, они что-то рубили, таскали верёвки.

В таком случае останавливаться поезду экспедиции никак нельзя, но то-то и оно, что несколько деревьев упало прямо поперёк псковского тракта, и те деревья жарко тлели. Заводные лошади сбились там кучей и далее не шли. Савва крикнул вахмистра:

— Вели старшому этих поджигателей быть ко мне! Махом!

И в злости свернул винтовую крышку с фляжки и влил в себя целую половину!

Подбежал какой-то старик в крестьянском зипуне, ещё издали стащил шапку и всё кланялся:

— Здравствуйте вам, господа хорошие! Не бранитесь на нас, мы приказ своего барина исполняем!

— А вот тебе мой приказ! — рявкнул Савва. — Даю счёт до десяти, чтобы дорогу освободить! Государственная почта следует!

— А у нас, — довольно нагло ответствовал старик, — приказ другой. Нам велено поджидать государеву почту и указать ей другой путь!

Сзади затрещало, заорали драгуны. Савва оглянулся. Три большущие и дымно горящие ели упали прямо на его драгун, возле среднего возка. Возок, тот, особо тайный, пытался вывернуться от валящихся деревьев. К нему бежали чужие люди с топорами.

— Это что же деется-то, а? — крикнул старику Савва. Но перед ним стоял уже не старик, а бывший сержант Малозёмов. А за ним стоял некто, с закрытым платком лицом, но в поручичьем мундире. Никак это Сашка Егоров?! Но тот вроде повыше ростом будет...

Малозёмов обернулся к тому, закрывшему морду платком, и проорал:

— Ну ты, Егоров сын! Стреляй! Чего трусишь?

А тот, кому орал вор Малозёмов, вдруг шагнул за пламя костра. И пропал. Или это Савве показалось?

Малозёмов выругался злой площадной бранью. Ротмистр Савва Прокудин ощутил, что тело его обмякло и ему не послушно...

А Малозёмов не просто стоял, он вытянул правую руку вперед, и дуло армейского пистоля целило прямо в грудь Савве Прокудину. Он, Савва, ещё услышал выстрел, услышал команды своих драгун и боевые воинские кличи, но пуля ударила в правый бок, куда он только что спрятал трофейную флягу с водкой. И Савва Прокудин тут же опрокинулся головой на круп коня, а из-за сапог, застрявших в стременах, не мог сползти с седла, так и висел...

Малозёмов подошел совсем близко к бывшему сослуживцу, вытащил у себя из кармана бумагу с прошением своего врага Егорова об отставке и сунул её наспех за обшлаг Прокудинского мундира. Крикнул своим:

— Среднюю повозку в лес!

Драгуны конвоя, ослеплённые огнем, не видели, кто стреляет в них из-за огня, из темноты, и кто тыкает их острыми пиками. Они ошалело кидались то в одну сторону, то в другую. Стрелять боялись, разобрать, где свои, среди дыма и огня невозможное же дело!

С козел среднего возка скинули кучера, возок завернули на дорогу в Великий Новгород и тотчас же на ту дорогу, загораживая её напрочь, повалились десяток заранее подпиленных огромных елей...

* * *

Когда отъехали на десяток вёрст в густой чудовский лес, Малозёмов надумал тырбанить добычу. Воровской обоз встал. Лошади хрипели от быстрого гона. Люди попритихли, глядя на жуткое под луной лицо предводителя. Малозёмов поманил к себе мужика, одетого в военную форму.

— Чё ты, паскуда, не стрелял в того Савву? Я же велел тебе стрелять!

— Пистоль того... заело пистоль, — заполошился мужик.

Серафим Малозёмов чиркнул мужика своим известным широким ножом. Чиркнул по горлу.

— Закатайте его в снег!

Люди оттащили хлипающего горлом мужика к большой сосне, начали зарывать. Малозёмов взрезал тем же ножом мешки с почтой. Бумаги, это он знал ясно, трогать было нельзя, а вот деньги! Деньги можно трогать и брать обязательно. Деньги теперь зазвенели на рогоже, постеленной прямо на снегу, для быстрого дележа.

И тут на руку Малозёмову из дорогой шкатулки вывалился огромный зелёный, весьма знакомый камень изумруд!

— Хо-хо-хо! — заорал на весь лес Малозёмов. — Есть же правда в воровской доле!

Глава двадцать четвёртая

Императрица Екатерина на второе утро после нападения на особую почту велела прийти к ней прямо в туалетную комнату Степану Ивановичу Шешковскому. Степана Ивановича нашли дома, он болел и болел тяжко. Что-то не так билось сердце, дышалось с трудом, да и ноги сильно опухли, не гнулись и совсем не шли. Но на зов императрицы Шешковский велел его везти немедля. Привезли, а во дворец уже занесли. И только перед входом в комнаты императрицы Степан Иванович встал на ноги, опёрся на трость и вошёл сам, один.

Не дав Екатерине и поздороваться, Степан Иванович протянул ей сначала хорошо опечатанное письмо, её личное письмо к Вильгельму:

— Вот... все бумаги спасли и самую важную бумагу тоже... спасли... А деньги твои пропали и пропал огромный камень изумруд. Вот это уже беда. Её не поправить...

Екатерина радостно ухватила спасённое письмо:

— Спасибо за службу... Не может быть, чтобы за этим письмом охотились воры, но всё же... Ладно, письмо замарано, загажено, но через неделю вся моя почта уйдёт куда положено. Про деньги да про небывалый изумруд ты, Степан Иванович, забудь. Моё это дело, мною и будет поправлено. Ещё чего?

— Я уже поднял на ноги весь сыск, — задыхаясь, говорил императрице Шешковский. — Хоть и болею я, матушка, а дело сие до конца доведу. Ибо верен тебе был и буду. И как видишь, молясь уже перед могилой, говорю тебе, как есть, всю правду. Ты послала некий огромный изумруд в Берлин. Изумруд тот подарил тебе граф Платон Зубов. А граф получил его от своего камердинера, Семёна Провыча Малозёмова. А тот Семён Провыч Малозёмов вот уже почти три десятка лет находится в нашем розыске как тайный вор и голован шайки воров и убийц петербургских окрестностей и много далее их...

Императрица смотрела на Шешковского большими глазами, не мигаючи. Будто только что услыхала про воров!

«Эк её! — прошелестело в голове имперского сыскаря. — Ведь ещё до своего переворота знала о петербургских ворах, коих больше смерти боялась тётка её, императрица покойная Елизавета Петровна! Эх, не вовремя ухожу!»

Шешковский, как мог, подзадрал подбородок повыше:

— А вот что есть касательно изумруда, подаренного тебе его сиятельством графом Зубовым. Сорок лет назад сей изумруд послан был в подарок турецким султаном прусскому королю Фридриху Первому ещё во времена тётки твоей, да нашей императрицы, Елизаветы Первой. Но в руки королю тот подарок не попал, ибо тогда тоже имел место быть воровской налёт на турецкий посольский поезд. Воры утащили и деньги, и тот изумруд. А вот нынче он попал было в твои руки... Через руки их сиятельства графа Зубова. Такие дела, матушка императрица.

— Так ты воров, значит, не всех взял? — слабым голосом спросила императрица.

— Серафим Малозёмов, главный исполнитель, ушёл... убёг, значит... А дядька его, вор, Семён Провыч Малозёмов, тот, что камердинер его сиятельства графа Платона Зубова, он у нас... в подвале... Сегодня ему будет первая дыба...

— А главарь кто? Кто всё дело затеял?

— А главарь, выходит так, поручик Егоров. Евонное прошение об отставке, что у тебя, матушка, в руках, обнаружил Савва Прокудин, командир почтового конвоя... Поручик Егоров, так все мною допрошенные курьерские люди говорят, исчез из службы тайной экспедиции в самый Новый год. И более негде не обозначился. Так что, видать по всему, главная вина на нём.

— Так какая вина, если сия бумага есть прошение об отставке, подписанное его командиром, полковником Булыгиным?

— А такая вина, что прошение сие от поручика Егорова не попало в твою, матушка императрица, канцелярию, а попало в воровские руки. Это уже вина поручика Егорова, как ни крути. А дальше надобно того поручика ловить и допрашивать. По делу сержанта Малозёмова, да по краже этого изумруда... Да и по другим делам, если таковые найдутся.

— Поручика того помню. Офицер был он крепкий, дурных замыслов не выказывал... Допроси поначалу его командира, полковника Булыгина. Пусть дело о пропаже поручика идёт под твоим особым приглядом... Он должен был государственного преступника отправить на остров Валаам. Политические дела не доверяют рохлям и... ворам.

Императрица вернула прошение об отставке назад, в руки Шешковского, повторила:

— Веди следствие тщательно, оно в моих интересах.

— Сделаю, как обычно, ваше величество!

— А... камердинер... графа Зубова, он как — здоров? Пытку выдержит? — спросила императрица, думая, впрочем, не о камердинере, не о Платоше Зубове, скотине этакой, а о том, что зря известила герцога Кейзерлинга о скорой присылке ему особого подарка и крупной суммы в золоте для борьбы с этим пройдохой Халлером. Всё, что ни есть, всё к лучшему. Ведь можно было присылкой ворованного турецкого зелёного камешка завалить всю игру! Такой редкий камень в Европе мог быть известен! И тогда тот камень своим сиянием осветил бы всю императорскую интригу против Европы, настоянную на крепких слухах и как бы на твёрдых документах трижды проклятого Александра Македонского. Бога молить надобно, что воры вовремя потрудились, украли изумруд, а не плакаться!

Степан Шешковский долго смотрел в глаза императрицы. Ответил:

— Камердинер графа его сиятельства Платона Зубова ещё крепок и зол. Три дыбы выдержит, сволота. А вот если...

— Разрешаю вам, Степан Иванович применить это ваше «А вот если...» — перебила Шешковского императрица. И на мгновение в глазах её нечто мигнуло. Будто у волчицы перед прыжком. Этого мига и ждал государственный человек, тайный советник Шешковский. Он поклонился до треска в суставах, но покинул императрицу гордо и уверенно.

В дверях всё же не удержался, сказал, не обернувшись:

— Тогда, матушка императрица, к святой Пасхе твоё поручение выполним!

* * *

Степан Иванович Шешковский сидел в пыточном подвале, на два этажа ниже своей канцелярии. Сидел голый, ибо личный лекарь императрицы, Лямбро-Кацциони, растирал ему неким вонючим составом и грудь, и колени, и спину. Степан Иванович знал, какой это лекарь. Пират он, а не лекарь. Корсар с Архипелага, грабивший суда «Ост-Индской компании». С другой стороны, вот его, Шешковского, спроси, как внутри устроен человек, всё расскажет доподлинно. А пираты, значит, раз в резне толк понимают, то уж как раненых и больных товарищей лечить, это — само собой. Практика есть, значит, этот бывший пират — натуральный лекарь.

И тут, после притираний и растираний пирата и врача, действительному тайному советнику Шешковскому вдруг захотелось выпить водки. Подействовало лекарство и знатный лекарь! Да, захотелось вдруг Шешковскому водки не простой, а двойной возгонки, да настоянной на сибирских кедровых орехах. Животворящий напиток получался! Ту водку делали ему тут же, в подвале, сидевшие уже пятый год три монаха. За что сидели монахи, Шешковский не помнил, но сиделось им замечательно. Отдельная камера, даже две, ибо в первой камере они жили, а во второй камере гнали свою водку. Кормление монахов соответствовало их занятию и тоже отличалось отменностью. А иначе, без хорошего кормления при обилии водки — помрут!..

Палач Петька-Василиск между тем наладил дыбу так, чтобы она при лёгком отпускании преступного тела вниз садила бы то тело точно над огромной, в аршин шириной, чугунной сковородой, где подручные ката раздували кузнечным мехом каменные угли. Каменные угли кат Василиск за собственный счёт выписывал возить ему по десять корзин в месяц из Швеции, из города Кардифф. И сам с чёрными камнями возился. Разжигать до каленья каменный уголь кат Василиск считал личным искусством. Уголь каменный стоил дорого, но Шешковский, понимая немалый расход палача на государево дело, баловал его денежными подарками, как бы по приказу императрицы. Чем значительно покрывал угольный расход личного палача.

Угли наконец раскалились добела. По пыточной пошёл запах горечи, но не угарной, а угольной, заморской. Семён Провыч Малозёмов, камердинер его сиятельства графа Платона Зубова, ещё не подвешен, ещё валяется у дыбы, связанный по рукам и ногам, но всё видит, всё замечает. И жаровню с углями нюхает.

— Хватит! — Степан Иванович оттолкнул врача-пирата. — Иди теперь домой, глядеть тебе тут не на что!

Лямбро-Кацциони получил за лечение десять серебряных рублей, собрал свои тряпочки да скляночки и вышел не кланяясь... А места по бокам от Шешковского заняли теперь два самых известных на Москве сыскальных дьяка-тиуна, Чередин и Агапыч. Подручный палача запер за врачом дверь.

— Ты, братец, сходи к монахам да принеси от них штофчик да ковшик, — велел Агапычу Степан Иванович.

Агапыч сразу заулыбался, побежал влево, по длинному коридору, туда, где скрывались тайные камеры неведомых миру преступников.

Сыскарь Чередин между тем подошёл к узкой железной двери, что прикрывала в углу огромного подземелья узкий же каменный мешок. Дверь блестела в свете факелов от инея, эта стена пытошной давно охолодела, и туда преступников уже не совали. Под свои нужды приспособили сыскари узкую да тесную камеру, навроде ледника. Хорошо-с! Чередин узкую дверь открыл, вынул из ниши миску холодца, да горшок с тёртым хреном, да бутылочку с хлебным уксусом. В таких нишах-гробах, туда — дальше, влево по коридору, содержались в стоячем положении пытуемые. Там пока гуляло некоторое тепло.

Чередин даже перекинул через руку полотенце, изобразил из себя лакея и поднёс добытое в шкафу на стол Шешковского. Степан Иванович тут же улыбнулся на лакейский вид страшного для арестантов Чередина.

Всё! Ожил дорогой наш Степан Иванович! Уйдёт он туда, откуда не вертаются, придёт новый. А новый сразу отставит писарчуков Чередина и Агапыча. Но палача, ката Василиска, новый начальник оставит. Нынче в империи палача сыскать трудно. Легче государственного преступника сыскать, чем палача.

В общем, гуляем последние счастливые денёчки!

Ковшичек водки Агапыч поднёс кату Василиску, он выпил, заел из мисочки холодцом с хреном, да ждал теперь, пока Степан Иванович сам водочки употребит. Лежащий на каменном полу преступник, связанный «козлом», подлым татарским приёмом, когда пятки стучали об голову, промычал, что тоже бы выпил водки.

Кат Василиск пнул его по хребту. Но Степан Иванович распорядился:

— Дать!

Семёну Провычу, камердинеру фаворита императрицы, конечно, тут же поднесли водки — половину ковша.

Шешковский строго поглядел, как камердинер пьёт, потом совершенно стал ласковый видом. Водка преступнику за пять мигов перед дыбой — верная радость допросчику. Ибо водка при этом деле не лекарство, а тоже как бы кнутовище от бича. Помогает говорить.

Степан Иванович тут же употребил стаканчик водки, хорошо прожевал упругий, острый от уксуса холодец. Ему на плечи накинули тёплый халат, и он скомандовал:

— Начинай!

Подручные палача, которым ради злости водки не подали, махом подвесили Семёна Провыча Малозёмова на дыбу. Он провис на жилистых руках, связанных сзади, но не верно провис. Кат Василиск толкнул его в голову и тут же нажал меж лопаток. Камергер фаворита Зубова хрустнул костями позвоночника и заорал от боли. Руки вывернулись в плечевых суставах, боль от того такая, что мочи терпеть нету!

— Не так, милай, ты орёшь! — поморщился Шешковский. — Притворно ты орёшь. Василиск, милай, опусти гада на угли!

Кат отмахнул подручным. Те слегка прокрутили ворот, на который крутилось вервие дыбы. Обнажённой промежностью камергер Малозёмов чуть не коснулся углей, дающих непереносимый жар. И опять заорал.

— Ведь снова не так орёт! — удивился Шешковский. — Давай круче!

Кат Василиск дал круче. На калёные угли попала нижняя часть тела камердинера. И сразу сладко завоняло палёной плотью человека. Вопль, что раздался под сводами подвала, теперь Шешковскому понравился:

— Вот и молодец! А скажи ты мне, Семён Провыч, куда угнал твой племянник, Серафим Малозёмов, тайный возок с тайной государевой почтой да с ея императорского величества подарками на сто тридцать тысяч рублей? А? Громче ори!

Пытуемый проорал:

— Того не ведаю!

Шешковский поплотнее укутался в халат, сунул ноги в обрезки валенок, приказал Чередину:

— Мне ещё водочки налей, а остальным водку подождать и продолжать государеву пытошную работу!

Глава двадцать пятая

В суетном торговом городе Великом Новгороде вору Малозёмову надо было ждать, когда к Новгороду, по концу весенних штормов, подойдёт датский баркас «Норд». Баркас «Норд» плыл обычно из Швеции только вдоль берега моря и возил на продажу новгородцам иголки для шитья, спицы для вязания, да подковы, да полотна к лучковым пилам. Дефицитные железные изделия возил.

Он, когда приехал к заставе Новгорода, обвязал лицо старой бабской шалью, тут же у заставы продал перекупщикам и лошадь, и сани и так, пешком, ушёл в тайный шинок на другом краю города, за мостом, который держал отставной польский офицер. По роже было видно, какой это офицер. По жидовской роже. Но приходилось притворяться.

Малозёмов протянул ему золотой цехин, назвал облыжным польским именем:

— Зданек! Я у тебя три дня отсижусь в потайной комнате, а потом известишь меня, когда в порт придёт датский баркас «Норд» и получишь ещё одну такую монетку.

Зданек сунул Малозёмову стеклянный штоф с водкой, кусок хлеба, луковицу и спустил его в потайной подвал, сбросив сверху ещё и тулуп.

А рано поутру подвал открылся, туда спрыгнули три русских драгуна с верёвкой и с короткими тесаками. Водка жида, настоянная на маковых зёрнах, никак не давала Малозёмову проснуться. Его так и подняли наверх, бесчувственного.

Савва Прокудин хряснул вору по зубам, сказал драгунам:

— Он. И золото при нём, и камень, вот, видать, что зашит в азяме.

Подол у азяма подрезали. Золото высыпалось на грязный снег.

Люди ротмистра Прокудина принялись выковыривать со снега жёлтые монетки. Савва Прокудин левой рукой прихватил ту полу азяма, куда был зашит изумруд. Стал было тот изумруд выковыривать руками. Ножа при себе не имелось, а саблей не полезешь. Начал рвать пальцами засаленный подклад толстого сукна. Заорал весело:

— Что, изувер, попался? Зря, видать, я отослал твоего ворога, Сашку Егорова, жить навсегда в Америку! Скотина ты, тать и душегуб!

А своим драгунам весело крикнул:

— Поволокли, ребята, эту скотину на съезжую. Да подайте жиду двадцать рублей! Как обещано! Только подавайте ассигнациями. На него незачем серебро тратить!

Польского еврея Зданека обидели русские варвары тем, что подали ассигнациями за верный донос. А договаривались на серебряные рубли! Собаки! Гои!

В тесноте, в сумраке и в давке узкого прохода к задней двери шинка, Зданек подсунул в руку Малозёмова кривой, турецкий нож, а сам побежал во двор. Драгуну, что сторожил коней, крикнул:

— Режутся там, ой, ой! Подмогни, солдат!

Драгун выпустил поводья коней и ринулся в низкую дверь шинка. И тут же повалился кулём, пытаясь руками составить красные куски своего порванного ножом горла. Серафим Малозёмов, будучи в донельзя рваном азяме, с порезанными об сабли руками, перепрыгнул через упавшего драгуна, вскинулся в седло ближнего коня, кривым ножом кольнул конягу в бок, и тот от боли махом перепрыгнул высокий деревянный заплот у шинка.

Ушёл тать и вор Серафим Малозёмов от драгун Саввы Прокудина. И тот чудесный камень изумруд — унёс в неизвестность.

* * *

Следующим утром в порт Великого Новгорода вошёл датский баркас «Норд». А вечером уже ушёл, не отторговавшись по делу. Сбросил все товары первому же купчишке оптом да и поднял якорь. Серафим Малозёмов, стоявший под навесом баркаса, подальше от людей, крякнул и хрипло сказал, еле ворочая слова:

— В Америку меня отвезешь. Как хочешь, но чтобы в Америку! Понял? В порт Невьйорк, понял?

В Америку бежали три года назад, прокравшись слугами в посольство Толстого-Американца, два петербургских головореза, Бузан и Гвоздила. Меж воровского петербургского схода ходили тихие разговоры, что в порту Невьйорка Бузан и Гвоздила прижились. И это хорошо, ибо втроём хошь не хошь, а поймают они в Америке поручика Егорова. Если Савва Прокудин не врёт, что от него, от Малозёмова, Егоров сбежал точно — в Америку.

И там гада зарежут. Такова уж воровская доля. Чтобы делать всё — до конца...

Глава двадцать шестая

Утром восемнадцатого апреля, в канун Православной Пасхи, императрице Екатерине секретарь доложил, что с утра её дожидается действительный тайный советник Шешковский, но прибывший без ранешней записи в журнале посещений. Екатерина треснула секретаря по лицу веером и прорычала:

— Проси немедля!

Шешковский вошёл один, опять трудно опираясь на трость.

— Не угодно ли тебе присесть, Степан Иванович? — участливо спросила императрица.

— Этикет... пусть будет этикет, — хрипло отозвался Шешковский. — Постою, матушка императрица. — Он протянул Екатерине кошель, который еле удерживал в руках. — Там деньги... в кошле... да не все. Извини, матушка, воры, сама знаешь, воруют. Всё свершилось, как ты велела на словах и... велела своим взглядом. Пусть его сиятельство граф Зубов ищет себе нового камердинера.

— Я ему уже сама нашла камердинера, — быстро ответила Екатерина.

— Ну и слава Богу!

Екатерина повернулась к потайному кабинетному комоду, достала оттуда толстый пакет, красиво перевязанный алым бантом... Рука её с пакетом было протянулась к Шешковскому, да вдруг остановилась. И глаза у императрицы остановились, застыли. И голос застыл:

— А вот скажи мне, Степан Иванович... скажи истинную правду, как перед могилой...

Шешковский скрюченной от ревматизма рукой тут же перекрестился, попадая мимо лба.

— ...скажи мне, могу ли я надеяться, что мои служивые люди, то бишь военные люди, будут исправно и по присяге служить моему внуку, любимому моему Сашеньке...

— Изволите так называть цесаревича Александра Павловича, матушка императрица?

— Его, его... Будут ли ему служить? Не готовится ли промеж военных людей какого манифеста, или чего похуже — некоего неповиновения, на тот случай, если мой внук... мимо нынешнего наследника Павла Петровича вдруг окажется на троне империи?

У Степана Ивановича Шешковского так сверлило в пояснице, что в глазах бегали тёмные круги, а сердце выстукивало через раз. Ему бы упасть, полежать на прохладном паркете государыни. А он, сцепив зубы, еле помусолил совершенно сухой язык и проскрипел:

— И такое есть матушка. Многие прошли через мои подвалы, и военные люди, бывает, висели на дыбе...

— Ну?

— А то могу сказать... от края могилы, что полного рая на земле не бывает. А всё как-то так, всё оно бывает... пополам с адом. Такое случается и с военным людом... Когда я... давно уже было... вытряхивал душу из некоего поручика Мировича, ты, поди, забыла эту фамилию, матушка императрица... Он хотел Ивана Шестого освободить из Шлиссельбургского каземата...

— Это пропусти, говори мне свой фактус! — осипшим голосом прошипела императрица Екатерина и сверх своей воли, а видать по воле Божьей, многократно перекрестилась.

— А фактус такой, что орал он, ваше величество, вися над угольями, на дыбе, орал он мне в лицо такие словеса: «Честь дороже присяги!»

— И что из этого следует?

— А то следует, что они, военные преступники, свою личную честь и душу ставят превыше служения тебе и государству нашему. Вот так!

Императрица Екатерина Алексеевна негаданно охнула и присела на софу возле комода:

— Продолжай, пожалуйста, продолжай, Степан Иванович...

— И то ещё следует, что в армейской среде таких Мировичей не один. Обиженных много.

— Сто? Тысяча? Сколько военных людей мною обижены?

— Да уж поболее тысячи. И не тобой они вовсе обижены, а всем состоянием общества. Одному погоны бы надо пошире, а другому бы землю у соседа сделать поуже, в свою пользу. А третий пропил имение или в карты спустил, так тот вообще готов орать, как Емелька Пугачев: «Царей — на кол!»

Екатерина сглотнула, хотела высказать некий вопрос, но удержалась.

Не удержался сам действительный тайный советник Степан Иванович Шешковский:

— Они, те злыдни — офицеры, уже и тайное общество организовали.

Даже два общества. На заморские деньги организовали...

У Екатерины затрясся подбородок и мелко-мелко затряслись руки:

— Где... организовали? В столице?

— Когда я уйду... насовсем уйду, ваше императорское величество, вам передадут пакет, лично мной засургученный и моей печатью утверждённый. Там все имена, фамилии и прочие данные про тех офицерских злыдней...

Услышав это, Екатерина Алексеевна вдруг успокоилась. Что ни говорят про неё, что не болтают в анекдотах по всей империи, а верных людей она умела подбирать. А всяких злыдней — умела наказывать. Чужими руками, конечно, наказывать, но с явным и точным приказом, который у неё в таких случаях всегда читался в глазах. Хотя губы улыбались.

Поэтому императрица спокойно и уверенно протянула Степану Ивановичу Шешковскому большой и толстый пакет:

— Ладно... Хорошо поговорили. Вот здесь тебе — пятьсот тысяч рублей ассигнациями. И к ним проси, чего хочешь.

— Одного прошу, матушка, родню мою не дай в обиду. Ведь когда насовсем уйду, на них такие громы станут бабахать... За мою успешную, но людями нелюбимую службу.

— Конечно, конечно, Степан Иванович, только зря вы так... пессимистично. Вы ещё и меня переживёте!

— Ладно бы, да не надо, — невпопад ответил действительный тайный советник императрице, повернулся и с трудом пошёл из кабинета. У двери не выдержал, оглянулся:

— Там по делу проходил твой фельдъегерь, Егоров, из тайной экспедиции. Сначала считали его заводчиком всего преступления. Ан — нет! Заводчиком дела признал себя камердинер... твоего графа Зубова. А поручика Егорова, государева слугу, видать воры зарезали...

— Иди, иди... — отмахнулась Екатерина, — люди потому и служат своей государыне, чтобы за её интересы гибнуть... Я велю его гибель особо отметить в приказе по Тайной канцелярии. И про положенное вознаграждение не забуду...

* * *

Три недели спустя, 12 мая, вечером, уже ближе к полуночи, императрице Екатерине донесли, что Степан Иванович Шешковский покинул навсегда эту юдоль печали и скорби...

* * *

В середине мая в тайной мастерской Ивана Петровича Кулибина, уже под вечер, императрице показали огромный огранённый уральский изумруд в два раза больше турецкого, больше того, что за полсотни лет уже два раза крали на территории Российской империи. Гранили тот уральский камень изумруд до нестерпимого зелёного блеска уральские же мастера. А золотую тончайшую надпись немецкими буквами, едва различимую на верхней плоской грани камня: «Дорогому герцогу Кейзерлингу на память», сработали тульские матера. Туляки были на три дня мигом, через десять подстав, тайно привезены в Петербург. Надпись красиво шла полным кругом по верхней грани камня, повторяя восемь загибов огранки. Тульские мастера так ловко нарисовали немецкие готические буквы, что едва под микроскопом разберёшь, что это: то ли арабская вязь, то ли немецкая готика. А так, на глаз, тончайшая золотая линия по обрезу грани напоминала затейливый линейный рисунок.

Изумруд с надписью «Дорогому Кейзерлингу...» да мешок теперь уже с двадцатью древними арабскими золотыми динарами, каждый по сто французских граммов золота, тем же вечером спешно увёз во Францию особый курьер, пристроившийся к особому почтовому курьеру графа Сегюра, французского посла при дворе императрицы.

Туляки и не ведали, что на первом этаже мастерской Коммерц-коллегии безвылазно сидят три уральских мастера. Им выпало изготовить точную копию того пограбёжного изумруда, что полвека назад не довезли от турецкого султана к немецкому кайзеру Фридриху Второму. А нынче вот не довезли к прусскому кайзеру Вильгельму. Но такая нужда была в этом подарке немецкому кайзеру, что Екатерина вызвала на подмогу большой российской дипломатии простых уральских мастеров...

И через неделю велела уложить изумруд уникальной огранки на красный бархат в роскошную, черного африканского дерева шкатулку. Туда же положила свое письмо, то самое, на которое кайзер не ответил, а велел дать ответ своему личному секретарю. А поверх письма легла в шкатулку литография с сербской грамоты, якобы Александра Македонского, славянским народам, с бранной резолюцией императрицы поверху «Бредятина полная» и числом с росписью императрицы.

И совсем уж сверху легла коротенькая записочка:

«Сию безделицу, Ваше королевское Величество, зелёный камушек, сорок лет назад турецкий султан послал в дар Вашему отцу. Долго же шла посылка, ибо как ей идти быстро, поелику вся Европа уже полвека находится в великой смуте от воровских писем, приписываемых некоему греческому пастуху именем Александр да с кличкой "Македонский". И потому в Европе никакого порядка нет. А порядок желателен. Как Вы считаете? Полагаю, что ежели мы с Вами вместе ту европейскую смуту покончим, то и другие ценности обретём. Подобные этой, зелёной ценности. Екатерина».

Камень изумруд, турецкий новодел, что Екатерина отправила в Берлин, стоил на тогдашний серебряный счёт восемь тысяч рублей. За эти деньги можно было купить три тысячи холмогорских дойных коров или две тысячи русских боевых драгунских коней в полной военной сбруе... Или село с пятью деревнями, с лесом, сенокосами и пашней в пять тысяч десятин. С голоду в том селе никак не помрёшь...

За выполнение по старому рисунку точной копии того, султанского изумруда, трое уральских мастеров получили из рук начальника тайной царской мастерской Ивана Петровича Кулибина по десять рублей серебром. Да на прогон ямщиков от Санкт-Петербурга до Екатеринбурга, да на питание в дороге — ещё 26 рублей и сорок копеек.

Уральские мастера наскоро посовещались и пошли от Балтийского моря на Урал пешком. Идти-то тут... всего тыщщу вёрст и все лесом. Прокорм в лесу есть... А деньги на проезд — они в хозяйстве пригодятся...

Глава двадцать седьмая

Истинным канцелярским почерком государственный преступник Словцов дописал то, что надо было дописать в подорожной бумаге тайной экспедиции, и поручик Егоров вкатил из зимней Ладоги в весну в Перми, а начало лета застал в городе Ирбите. Там как раз расшивалась каждогодная ярмарка, известная на всю Сибирь огромными денежными оборотами и купеческими натуральными скандалами. До Ирбита ехал поручик в государевой форме, чин по чину, с саблей на ремне, да в шинели с эполетами. А в Ирбите всё это исчезло, но появилась у поручика борода... Айк бороде появился азям сибирского кроя да фуражка купцовской формы — будто круглое лукошко — ягоды собирать. Но с вороным лаковым козырьком была та фуражка. Купцова честь!

* * *

Егоров двинулся в ту сторону города, где начиналась ирбитская ярмарка, и скоро вышел на главную торговую улицу. По правую руку от него, через дом, да через два стояли трактиры, или, что точнее, жилые дома, строенные под трактиры. Один ярмарочный месяц давал денег на целый год жизни держателям таких трактиров.

Егоров прошёл уже два таких домашних трактира, вышел на главную площадь города, где стоял натуральный, государством огербованный трактир, как дорогу ему нахально перегородили три пьяных мужика.

— Обождь, поддёвка! — рыкнул ему здоровенный мужик со всклоченной бородой и завитыми в лохмы волосами. — Наша артель гуляет!

Баба сзади шепнула:

— Смотри, купец, с ними не вяжись! Бугровщики золото пропивают!

Из дверей трактира выкатился малой с разбитым в кровь ртом. Он на карачках перескакал улицу и скрылся в лавке с вывеской: «Материи и ткани. Берлин — Париж». Выбежал назад уже со штукой красного бархата в руках и тут же начал разворачивать в дорожную пыль дорогущий бархат. Развернул материю так, чтобы она легла повдоль дороги, а конец бы её повернулся и улёгся как раз на крыльцо трактира.

Грянули два барабана и труба.

В этот момент у трактира враздрай брякнули поддужные бубенцы, и здоровущий кучер осадил у начала бархатной кумачовой дороги богатую коляску, запряжённую тройкой белых коней.

В толпе пронеслось умилительное шептание:

— Сам... Илья Никифорыч... Провоторов! Сам... Сам...

Махонький, не старый ещё, жилистый купец Провоторов, напяливший на себя чёрный фрак, а под него лиловый жилет, да сиреневый французский цилиндр на голову, поднялся в коляске, оглядел толпу и упёрся сонным взглядом в дверь кабака.

Александр Егоров внезапно ощутил великое упрощение на душе, будто махом смыло из души тревогу, страх и подленькое желание раскаяться за свой побег из гвардейского полка. Хоть бы и перед полицмейстером сибирской губернии. Дезертирство полное, как ни крути! А ещё он переживал, как ему, теперь рядовому штафирке, добраться до города Тобольска, да как поклониться большому купчине, да как ему бы понравиться? А тут, гли-кось, сам Провоторов оказался в трёх саженях от него. Понятное дело, такой купец не пропустит великую ярмарку! Как об этом сразу не догадаться? И совсем купчина Провоторов не страшный, а, наоборот, простецкий такой... Кто бы, окромя простеца, натянул на себя лиловый жилет с блёстками, а голову покрыл цилиндром сиреневого цвета? Так вот она какая — Сибирь! Простая, неучёная и потому — скромная!

А ещё та Сибирь — скоромная! Потому что при звуке бубенцов тотчас выкатился из трактира толстый, бородатый донельзя целовальник и на серебряном подносе подал купчине Провоторову серебряный стаканчик с водочкой. А рядом со стаканчиком лежала головка лука, корка чёрного хлеба, да горкой насыпана соль. И отсверкивало на солнце очищенное яйцо. А была пятница, как раз постный день, яйца не полагалось есть в пятницу. Однако — это же Сибирь! Видимо, сами здесь решают, что есть, а чего не надо.

Александр Егоров, шевеля крепкими плечами, пробрался почти к самой коляске Провоторова.

Провоторов поднял серебряный стаканчик, громко сказал:

— Ну, пью за сибирский народ да за саму нашу Сибирь — Золотое Дно!

И выпил. Томно заел водку яйцом, обмакнувши его в соль, долго жевал чёрную корку хлеба. Толпа всё увеличивалась. Люди жадно следили за купеческими повадками. Тут же, под бой барабанов и под трубный, разливистый гудёж, из трактира вышел молодец в красной рубахе, в плисовых штанах, да в сапогах оленьей кожи, рублей двадцать стоили те сапоги, если не более! Ах, хороши у молодца сапоги, любой офицер бы позавидовал!

Бородатый целовальник принял у купчины серебряный поднос, передал его подсунувшемуся половому, а от него принял поднос медный, чайный. А на том подносе стоял уже ковшичек с водкой, да желтел под солнцем жирный кус осетрины величиной с половину тележного колеса.

— Хрену, уксусу на осетра не забыл? — спросил целовальник у полового.

— Как можно? Такие люди гуляют! Ишь ты, как нонче разоделся артельный атаман Колька Шпора! Прямо жених! — заорал половой удалец в толпу.

— Жених, жених... — громко хохотнул купчина Провоторов.

Молодец в красной рубахе, артельный атаман бугровщиков Колька Шпора, поклонился купцу Провоторову, махнув рукой по земле, и так же громко ответствовал купцу:

— Народ велит мне сказать тебе, Илья Никифорыч, большое спасибо! Что есть тебе от нашего народа, твоё степенство, великое благодарение за твои труды и старания в его пользу и на его благо. Пью за тебя, Илья Никифорыч, как и каждый бы из нашего народа выпил!

Молодец выхлебнул ковшичек водки, утёрся рукавом и в один присест зажевал осетрину.

Купец Провоторов поднял свой цилиндр в благостном приветствии. А из трактира половые уже тащили подносы с насыпанными на них кучами калачей, пряников, сушек, баранок, конфет и пластов дорогой, вяленой рыбы. Колька Шпора пошёл горстями швырять те подарки в толпу. Швырял с барской ленцой, будто в толпу летели золотые монеты.

К нему подбежали ещё несколько крепких бородатых мужиков в таких же красных рубахах, стали помогать высвобождать подносы от подарков.

В толпе хохотали, толкались, ловили калачи, ломали пряники, ломали жирную рыбу. Особенно гонялись за конфетами. Кто-то ползал по земле, собирал конфеты даже с земли.

Пока толпа отвлеклась, Илья Никифорыч Провоторов сошёл с коляски, прошагал пять шагов по красному бархату и взошёл на крыльцо трактира. Его тут же подхватил под локоть целовальник и вовлёк внутрь. Туда же укрылся и Колька Шпора.

У самого же крыльца трактирные молодчики выставили трёхведёрную бочку с водкой и в три ковша стали потчевать толпу. Закуски набросано пудов пять, чего бы и не выпить?

Александр Егоров пробился сквозь пьянеющую толпу ко крыльцу трактира, только хотел подняться по красному бархату на ступеньки, к дверям заведения, как ему сверху пробасили:

— Не замай! Иди далее, тута занято. Наш ватаман Колька Шпора справедливый расчёт из купца вынает.

Александр Егоров поднял голову.

Два огромных мужика, один одноглазый да с топором, другой с толстой палкой, до того скрытно сидевшие за толстенными брёвнами, держащими крышу над крыльцом, теперь высунулись. Крыльцо трактира с определённым умыслом ещё огораживали толстенные перила, с прибитыми к ним кедровыми плахами. На том затинном крыльце хоть грабь, хоть режь кого, с улицы неприметно.

За проймами безрукавной душегрейки под руками у Егорова торчали рукояти двух пистолей. Снаружи их не видать, но пистоли — оружие убедительное в этих окоёмах. Вытащить оба, пальнуть в воздух?

Нет, так всю ирбитскую ярмарку переполошишь, ярмарочные пристава могут за стрелком и погнаться...

— Скажи Провоторову, до него есть спешное дело у петербургского купчины Александра Егорова. То есть у меня... — Егоров специально обратился только к Одноглазому. Тот, видать, в разных делах бывал, всякую недоговоренность понимать должен. Егоров вынул из поддёвки рубль, подкинул так, чтобы Одноглазый не сумел уловить его падение, подбирал бы с пола.

Но рубль поймал второй детина. Осмотрел его, куснул для порядку, хрипнул:

— Обождь пока, столичный господин. Спросим согласия.

Одноглазый тотчас скрылся в трактире.

* * *

На большом столе, сколоченном из кедровых плах, в огороженном «светлом уголке» трактира, под иконостасом, бугровщик Колька Шпора и купец Илья Никифорыч Провоторов вели расчёт. Бугровальная ватага Кольки Шпоры в тот сезон ходила аж за реку Енисей и вот, через год, только к весне, потеряв половину людей, пробилась назад, к реке Тоболу и сразу же рванула в город Ирбит, через обозлённые толпы инородцев.

— Хоть у нас и пушка была, а всё равно лезут и лезут. Стрелами били, гады! Атак бы мы все вышли! — суетился Колька. — Но троих своих однодельцев мы потеряли... Так что на погибших в трудах на тебя, от твоей милости требуется часть денег для семей убитых. Как положено по обычаю.

— Обычай, Шпора, я знаю, — ласково гудел купчина Илья Никифорыч. — И тот обычай таковский: я тебе не подённую плату выдаю, а товар у тебя покупаю. Вот с той выручки сам и плати семьям погибших... воров! Раз не сумел воровское, разбойное дело организовать правильным порядком... Выкладывай товар!

Колька Шпора помедлил, но стал выкладывать сначала всякую могильную дребедень — ржавые ножи, гнутые медные чаши, деревянные удила, да деревянные же украшения, обернутые во взлохмаченные временем тонкие листы золота. Не толще волоса были те золотые листочки. И весили — так, ерундово, по золотнику пара листиков. Мелочёвка даже для комара!

— Настоящий товар давай! — не выдержал купчина. — Мне ещё в пару мест до вечера надобно съездить!

Колька Шпора себе цену знал. И купцовому возмущению — тоже. Не первый раз бугровщики с ним торгуются, и знает купчина какой ценный товар по концу торга окажется в кожаных мешках артельного атамана!

На столе меж тем стали появляться уже не медные, а серебряные чаши, пряжки от поясов, кольца, серьги... да какие серьги! В полтора фута длиной, видом как луна концами вниз. А уж к той луне приклёпано по шестнадцать серебряных же проволок, а на тех проволоках нанизано множество разных малых серебряных фигурок, да все они звенят и бренчат. Колька Шпора специально побренчал серебрянными серьгами...

Никакого интереса у купчины те серьги не вызвали. Он только презрительно крякнул:

— По три рубля за штуку дам! Вынай дальше!

В это время в трактир тихо вошёл Одноглазый, снявши на пороге сапоги. Так, в портянках, и зашёл в затинный угол. Что-то прошептал купцу.

— Прямо-таки с Петербурга? Врёт!

С улицы донёсся злой голос Егорова:

— Скажи, что я с письмом к нему от Петра Андреевича Словцова!

Купчина, услышав голос Егорова, да то, что им сказано, тотчас перекрестился, велел Одноглазому:

— Заведи немедля, да посади вон там, у стойки. Вели за мой счет пить и есть. Я скоро тут... рассчитаюсь.

Сказал, а сам сквозь щель в заплоте подсмотрел, кто заходит. Ещё раз перекрестился, да очень с большим облегчением перекрестился, и повернулся к Кольке Шпоре:

— Колька! Видишь, меня уже столичные купчины одолевают. Будь милостлив, выкладай самый жир!

Колька протянул к себе по плахам пола два тяжеленных кожаных мешка, стал резать кожаные вязки.

Глава двадцать восьмая

Александр Дмитрии Егоров, подведённый Одноглазым к трактирной стойке, водки не попросил. А попросил себе чаю горячего с ложкой рома. На Ирбитской ярмарке этот напиток называли отчего-то «пуншик», и стоил он страшно дорого. Ведь только бутылка ямайского рома, неизвестно как попадающая на сибирскую ярмарку якобы с той, американской стороны земли, стоила в трактире пятнадцать рублей! Шесть дойных коров! Стакан же пуншика, что есть простой чай с малой ложкой рома, стоил здесь рубль серебром, и пили его только очень уважаемые люди и воры!

Колька Шпора с натугой поднял на стол кожаный мешок с могильной добычей, опрокинул. На тяжёлые плахи стола с грохотом вывалились золотые литые «болваны», изображающие зверей и что-то среднее между зверями и людьми; золотые ножи, изготовленные именно для могилы, ибо ими и хлеба не порежешь; золотые наконечники стрел, как боевые, так и на зверя и на птицу; золотые пластины, что клепаются на кожаные нагрудники; золотая цепь грубой работы, но цепь, клёпаная в круг, нашейная, а на той цепи висело изображение дракона с оленьими рогами.

У купчины Провоторова при виде каждой фигуры тряслась нижняя губа. Колька Шпора торжествовал. Последний мешок он поднял не так тяжело, даже легко. Но прежде чем вывалить содержимое на стол, сказал Провоторову:

— Перекрестись. На случай...

Купчина перекрестился. Колька Шпора, пьяно подмигивая купчине, начал медленно расшнуровывать второй кожаный мешок.

* * *

Одноглазый всё так же сторожил Александра Дмитрича Егорова у стойки. Тот заказал себе второй «пуншик», а Одноглазому заказал ковшик водки.

— От, барин, от же тебе спасибо, — шепнул Одноглазый. — А то я с утра исхожу похмельной лихоломкой, а хоть бы кто...

Целовальник по широченной стоечной доске толкнул в их сторону деревянную миску с кусками холодца, сильно мазаного хреном. Одноглазый в три глотка выхлебнул ковш водки, прямо ладонью, в два приёма опростал миску с холодцом. Тут же покраснел рожей, наклонился к Егорову и тишком шепнул:

— Ты, барин, окромя золота, моему хозяину ничего не предлагай. У него всё есть... Будет ему от тебя золото, будет тебе уважение...

— Повторишь? — осведомился у Одноглазого Егоров.

— Не, барин! Как можно! Я сейчас на службе! Караулю вот тебя. Нет, нельзя.

Но Егоров уже кивнул целовальнику и второй ковш водки, опять же с миской холодца, подъехал прямо под руки Одноглазого.

— Ладно, ещё по единой, и — всё!

* * *

А в «светлом углу», под иконостасом, купчина Провоторов, выпучив глаза, со страхом смотрел на скелетик ребёнка. Которому по смерти его и года не исполнилось. И скелетик тот полностью заливало золото, каждую косточку, будь то рёбрышко или мизинчик. Только там, где личико, светилась белая кость с дырками глазниц и ноздрей. Жуткое изделие...

И купчина всё крестился и крестился.

Потом прошептал:

— Зачем так?

Колька Шпора довольно ухмыльнулся, сказал:

— Не ведаю. Всё, что тут видишь золотого, взято нами из одного кургана на Ук Оке. И за тот курган, нами разваленный, гонялись инородцы за моей ватагой почти половину года. Еле ушли, а троих наших и оставили там. Но богатый же курган! Не всё мы там пошарпали! Не всё! Эх!

Купчина Провоторов врезал кулаком по столу:

— Я тебя вопрошаю: зачем кости-то невинного младенца золотом мазать?

— Скудова я знаю? — прошипел в лицо купцу Колька. — Иди за Енисей да сам у инородцев и спроси. То ему золото подай, то — зачем кости золотые?

Колька Шпора, конечно, знал, что у купчины Провоторова дети рождались. Да вот в таком же «золотом» возрасте и помирали. Четверо детей так померло, и купчина жену свою, Матрёну, за то и примучил. Померла баба перед прошлой ярмаркой. От побоев мужа пастушьим бичом и померла. Бывает. Неужели купец сейчас эти кости, что залиты чуть ли не двадцатью фунтами золота, себе не возьмёт? А ежели Провоторов не возьмёт, кому тогда нести золотого младенца? Дурак же, а! Выплавить надобно было золото с кости, кости выбросить, или прикопать у кладбищенской ограды. А золото с костей нести купцу. Да ведь времени не имелось. Позавчера только что пришли из бугровального набега, не отмылись как следует от могильного тлена, не отмолились, как положено... Когда тут плавить золото? Да и где? Прознают местные шишиги, значит, прознает губернатор Сибири, тогда самого Кольку в огонь посадят и у самого кости выплавят!

— Не хошь — не бери!

Колька Шпора принялся заталкивать золотой скелетик младенца в кожаный мешок.

Провоторов больно ухватил Кольку за руку, повернулся в сторону кабацкой стойки, крикнул:

— Эй, купец столичный! Подь-ка сюды!

Александр Дмитрии сделал скучное лицо, оттолкнул пьяную руку Одноглазого, и прошёл в «светлый угол». Увидел сначала стол, заваленный золотым да серебряным добром, увидел злую рожу атамана бугровщиков и смятое, почти плачущее лицо купчины Провоторова.

Представился:

— Александр Дмитрии Егоров, ваше степенство. Петербургский купец второй гильдии. Имею при себе рекомендательное письмо вашего исповедальника, святого отца Словцова Петра Андреевича. — Егоров вынул наружу письмо, протянул купцу. — Он, Пётр Андреевич, сейчас изволит быть в Валаамском монастыре для более христианского приближения своими молитвами к нашему Богу. Ну и для полного моления за процветание ваше в пределах сибирских. Чтите письмо!

— Обожди с письмом! — прохрипел купчина Провоторов. — Ты вот на это чудо глянь!

Он ухватился за золотую ножку скелета ребёнка, до половины уже упрятанного в кожаный кошель. И вытянул весь золотой скелетик наружу.

Колька Шпора отчётливо выругался сибирским каторжным словом.

— Это как мне понимать, а? — В голос говорил купчина Провоторов. — Предлагает мне этот вор кости младенца, залитые в золото! А младенец, по нашему христианскому обряду, есть лицо невинное, безгрешное! Его бы в землю схоронить, так нет — в золото его упрятали! Что делать мне, православному, ты скажи. Тем паче раз являешься ко мне от моего исповедника, Петра Андреевича Словцова!

— Младенец сей не нашего народу, он иноверец! — ввязался Колька Шпора.

— Изыди! — немедленно рявкнул Провоторов. — Иди вон, выпей пока за мой счёт хоть рому. Не понимаешь ничего, вор, в христианской вере, так жди, пока умные люди решение решат! Иди, чего сидишь? Боишься, что сопру у тебя чего?

Колька Шпора поднялся из-за стола, вышел в залу и присел на скамью у стойки. Но повернулся от стойки и глядел на затылки людей, оставшихся в «светлом углу». Затылки купца Провоторова и чужого здесь петербургского человека хорошо виднелись из-за перегородки. Целовальник, пряча довольство в широченную бороду, поставил перед Колькой бутылку рома и стакан.

— Вопрос-то в чём, ваше степенство Илья Никифорыч? — осведомился Егоров.

— А в том вопрос, что инородцы залили золотом своего, видать помершего от болезни, прынца али цесаревича. Не знаю я ихних званий. Простого младенца бы завернули в кусок кожи, подвесили на дерево и шабаш. А мне золото нужно. Позарез! Но не сдирать же теперь золото с костей невинной души, а? Или можно содрать? Вот в чём вопрос!

— На вопрос сей я вам, Илья Никифорыч, отвечу по совести и в пределах нашего христианского учения. Только сначала давайте решим по письму к вам обо мне Петра Андреевича. Он просит, чтобы вы взяли меня к себе хоть приказчиком, для более широкой моей практики в торговом деле. А потом бы отправили меня в Америку, тоже для получения более совершенного торгового образования. Ежели эту просьбу Петра Андреевича примете, так я уж вам постараюсь. Я вам любую задачу разрешу — хоть по закону нашему, хоть помимо его. Так как?

Глаза у купчины Провоторова сделались сразу волчьими. И даже слёзы в них пропали. Он мотнул головой, развернул письмо Словцова и стал читать. Читал долго. Колька Шпора до того обнаглел, что с бутылкой рома в одной руке да с оловянным стаканом в другой подошёл к загородке и оперся о притолоку проёма в «светлый угол».

За окнами трактира ирбитская ярмарка медленно наливалась праздником первого дня открытия. Уже горланили где-то в ситцевом ряду похабную песню, мимо трактира скакали конники, собираясь на «пробежное поле» для показа своих коней, кто-то упрямо рвался в главный трактир и пьяно материл купца Провоторова. Того пьяного матерщинника били, били купцовы охранники, а он никак не хотел угомониться.

Наконец, Провоторов письмо прочитал, сложил, сунул в свою лиловую жилетку, поморщился на скелетик младенца, сказал:

— Ну, просьбу Петра Андреевича, конечно, уважу. Однако ведь за обучение платят, столичный ты купец! Так?

— О плате столкуемся, раз ты согласный на моё учение, — торопливее, чем надо, ответил Егоров. — Давай теперь с этим казусом покончим, потом окончательно сговоримся со мной!

— Шпора! — проорал Провоторов. — Подь к нам!

— А вот он я! — откликнулся Колька Шпора, выходя из-за столба «светлого угла» и садясь на свое место. При этом он успел, незаметно от купчины, показать Егорову свой нож.

Егоров шевельнул скулами, наклонился над столом и кивнул вору глянуть вниз. Тот заглянул под стол. Ему в лоб глядело дуло армейского пистоля.

— Не хвались, вор, идучи на рать, — весело сказал русскую присказку Егоров. — Хвались, идучи с рати!

— Ну, чего мне при хозяине этого... золотого идолища посоветуешь? — Провоторов насторожился, кажись, чего-то понял в плохом настроении за столом. — Давай своё решение, купец столичный! И покончим!

— А решение твоё такое. — Егоров подмигнул ошарашенному Кольке. — Пусть завернёт скелетик в кожаный кошель да взвешивает так, прямо в кошле.

— Безмен татарский сюда! — проорал купчина.

Целовальник повесил на столб старинные рычажные весы с одной чашкой и стоял тут же, держа в подоле фартука круглые прорезные с боку гирьки разного весу.

Кошель кожаный со скелетиком младенца, залитым в золото, вытянул аж на двадцать с половиной фунтов.

— Так! — протянул Егоров. — Будем считать, что сам кошель весит фунт да кости... детские — ещё два фунта. Итого чистого золота здесь на шестнадцать с половиной фунтов!

— Да я тебе сейчас... — вскочил со скамьи Колька Шпора.

— Сиди тихо, балбес, — военным приказным голосом проскрипел Егоров. — У сибирского губернатора есть закон, который запрещает грабить иноверцев и оскорблять их чувства веры. За то каторга бессрочная!

— Взвесь всё остальное золото! — тоже шипящим голосом приказал целовальнику Провоторов. — Да быстро. Мне молва про этого чёртова младенца жизни не даст. Давай!

Остального золота вышло в полном весе на сто тридцать пять фунтов. К серебру да к меди и бронзе Провоторов даже не прикоснулся.

— Договор какой у нас был? — повернулся Провоторов к Кольке Шпоре. — Я покупаю твой хабар по сорок рублей за фунт, или как? Или станем на золотники мерить?

Колька, уже много хлебнувший рому, сразу замаялся, закрутил шеей. В Сибири бугровальное золото завсегда шло по полтиннику серебром за золотник. При таком весе получалось, что купчина Провоторов грабит шайку бугровщиков на десять рублей с каждого фунта жёлтого жира! То бишь золота! Это быстро посчитал и Александр Егоров. И, конечно, учитывал при расчёте свой сверхдоход и купчина Провоторов.

— Всего чистого золота завешено мною на сто пятьдесят один с половиной фунт, — доложил кабацкий целовальник. — А ежели на золотники вешать, так мы до зимы не перевешаем. Да и таких мизгирных гирек у меня нет.

А вот атаман шайки пограбёжников Колька Шпора про фунт веса ещё понимал, а золотники ему мало доходили. Он кинул фуражкой об пол и проорал:

— Гуляй, Сибирь, под русский фунт!

Купчина Провоторов тотчас свистнул в сторону входной двери варнацким посвистом. Тут же Одноглазый, стараясь не шататься, да второй охранник купца стали таскать в «светлый угол» кожаные мешки. В них радостно подзвякивали серебряные рубли. Мешков принесли сорок штук. Махнув охране убираться, Провоторов сообщил:

— В мешках, Колька, по сто рублей серебром. А я тебе должен...

— Шесть тысяч и сорок рублёв! — тут же посчитал целовальник.

Колька пьяно замахал руками, взвился голосом:

— В мешках твоих, значит, четыре тысячи рублёв? А как же остатный расчёт? Как же ещё две тысячи рублёв серебром и к ним ещё сорок Рублёв? Они — где? Ведь договорились ещё «на берегу», что расчет будет сразу и сполна!

— А я тебя должен дожидаться? — взбесился и купчина. — Договор был принести золото ещё по зиме, а ты когда принёс? Через половину года! Почитай летом! Я так долго деньги не могу держать. Деньги, они крутиться любят! Теперь ты жди!

Назревало нечто серьёзное. В двери и в раскрытые окна кабака стали заглядывать злые, заждавшиеся гульбы рожи бугровщиков.

Целовальник передвинул по поясу поближе к руке длинный мясницкий нож.

— А здесь про вексель кто-нибудь слышал, ну в Сибири? — спросил Егоров, взводя курок и второго пистоля. Щелчок получился громкий. — Так вот, Илья Никифорыч, ты сейчас на остаток суммы отпиши Кольке долговую расписку. Я как гарант подпишу, да вот и целовальник подпишет.

Услышав непонятные слова «вексель, гарант», Колька Шпора решил под пьяную голову, что его нагло обманывают. И купец Провоторов обманывает, и этот столичный хлыщ, как-то странно и вовремя подвернувшийся под расчёт.

Колька вытащил тесак и воткнул его с громким свистом в стол. Тут же треснуло дорогущее стекло в окне трактира. С улицы заорали Колькины ватажники, мелькнули топоры.

Егоров мельком глянул на купчину Провоторова и достал оба взведенных военных пистоля. Положил их на стол, себе под руки.

— Теперь, Илья Никифорыч, пора бы тебе пойти к стойке да освежиться, — сказал Егоров прямо в малюсенькие глаза Провоторова. — Мы тут сейчас договоримся. Это я, ваше степенство, тебе обещаю.

Глава двадцать девятая

Договорились и правда быстро. Четыре тысячи рублей серебром Колька Шпора получает сразу. Остаток в сумме две тысячи и сорок рублей оформился на бумаге под три подписи, как долг бугровщику трактирного целовальника с прозвищем Хват. Фамилия купчины Провоторова нигде не мелькала, да слово «золото» тоже не писалось. Писалось просто — «жир». Ибо золото — дело государственное, за один золотник можно пойти на каторгу при немце-губернаторе.

Целовальник, заместо Ильи Никифоровича Провоторова, обязался под своеручную роспись ежемесячно платить Кольке по пять сотен рублей за некие «товары жира». Ну а тобольский купец Провоторов по устному своему слову обязался целовальнику на те же пятьсот рублей в месяц некие товары поставлять. Тот же ямайский ром, или тибетский жуткий и жидкий напиток с англицким названием «спирт». Согласно устному требованию целовальника. На ямайском роме да на тибетском молочном спирте тот целовальник имел значительный приварок к русской водке.

Всё это расписал на бумаге и пояснил словесно Александр Дмитриевич.

Колька Шпора, ещё раз глянув на пистолеты столичного гада (в него стреляли казаки, он укус пули своим телом долго помнил), сунул расписочную бумагу в карман плисовых штанов, всё же не удержался, показал целовальнику кулак. И добавил:

— Смотри, гнида, ты меня знаешь! Чтоб расчёт — каждый месяц день в день!

Крикнул своим, чтобы тащили на улицу мешки с деньгами. А то, что лежало в двух кожаных кулях, могильную медь, бронзу, да серебро, так и оставил валяться на полу в «светлом углу».

— Эй, Коля, — окликнул ватажника Егоров, — ты продай мне эти негодные остатки.

— Лучше я их в отхожую яму выброшу, змей подлый! — откликнулся Колька Шпора.

Но Егоров уже подманил целовальника, велел тому наполнить на десять рублей медью липовый туес, с которым в тайгу за грибами ходят. Рассчитался с целовальником за медные сибирские деньги серебряными государевыми рублями, но не сибирского чекана. Целовальник проверил на зуб каждый второй серебряный егоровский рубль с профилем императрицы. И немного погодя два трактирных подручных выволокли в зал тот туес, полный медных алтын и пятаков.

— Не серебро же тебе кидать людям, идучи повдоль красной дорожки, Коля, — ласково сказал Егоров, — а люди-то твоей щедрости уже заждались!

Колька Шпора плюнул на пол трактира, надел на толстую шею ремень с туесом и так, будто сеятель на поле, вышел из трактира. На улице поднялся хохот, и завизжали бабы. Егоров смотрел в окно как Колька Шпора идёт, и верно, будто сеятель, широким шагом и рассеивает медь далеко от себя.

— Ловко ты его объездил, — сказал Егорову Илья Никифорыч Провоторов, — а ведь до чего упрям парень, до чего злобен. Ну, слава тебе Господи, сговорились. Можно теперь и чайку соорудить. Эй, Хват! Неси нам всего помаленьку, чтобы душа оттаяла!

Трактирные молодцы по отмашке целовальника начали таскать в «светлый угол» и что выпить, и что закусить, да весьма много.

Илья Никифорыч налил рома в два стакана, но по половине, спросил:

— А тебе, Александр Дмитрич, на што этот мусор, каковой ты у Кольки, да так задорого купил? Ведь то есть дрянь старая, никому негодная.

— А я, ваше степенство, как-то смолоду приучен Петром Андреевичем Словцовым к старине, к познанию нашей истории. Отошлю эту подкурганную дрянь в Петербург, в музей императрицы. Ей подарок будет!

— Ловко ты подарки раздаёшь! Аж самой императрице! — кося глазом, проговорил купец Провоторов. — А про Словцова откуда знаешь, а?

Александр Егоров понимал, что раз начал врать, так не останавливайся. Здесь тебе не государева служба, здесь можно и про Бабу-ягу расписывать, что это твоя родная тёща.

Егоров поднял стакан с ромом:

— Я ведь Словцова сызмальства знал, ещё когда он у нас, в Санкт-Петербурге, учился. Он проживал в доме моего отца... Ну, выпьем за его здоровье!

Выпили, заели жареной телятиной, после обжарки в русской печи протушенной в черемше с клюквой. Сразу захотелось выпить и по второй, таково получилось свойство сибирского мясного блюда.

И по второй налили.

— Ты вот, купец Егоров, поди, считаешь, что раз сумел Кольку общипать, то уже со мной и рассчитался за все мои к тебе будущие благоволения?

— Никак нет, Илья Никифорыч, — сразу же ответил Егоров, — я же знаю, что за хорошую учебу платить надобно много и справедливо!

— А чем ты мне можешь заплатить справедливо, Александр Дмитрич? У меня, купец ты столичный, ведь всё есть!

— Есть, да ведь всегда чего-то не хватает, ваше степенство!

— Но! И чего же ты мне можешь дополнить к моей нехватке?

— Золота, Илья Никифорыч, золота! Вот за «жир» и предлагаю выпить по второй!

Когда заедали мочёной морошкой, кислой донельзя, второй стаканчик рома, Илья Никифорыч наклонился к Егорову и простецки спросил:

— Так, Александр Дмитрич, а куда мне теперь девать золотого младенчика?

— Сиди, жди. За ним придут. Как придут, так с поклоном им и выдай золотого младенчика-то, — жуя вкуснейшую телятину, ответствовал Егоров.

— А кто это вдруг ко мне придёт? — вскинулся Провоторов. — Который здесь меня требовать станет?

— Судя по всему, сначала придёт к тебе русский человек, енисейский промышленник пушного зверя. Ежели ты с ним не сговоришься золотого дитя отдать, тогда придут инородцы.

— И что? Ну, придут и...

— Дай я у тебя головы посчитаю, Илья Никифорыч. Прямо при тебе. Раз... Вот же ты, а! Одна у тебя голова!

— Обождь, обождь! Счетовод столичный! Я же за младенчика уплатил! Серебром уплатил. И много!

— А вернуть придется безо всякой обратной платы. Как милость сотворить. Тогда всё станется к лучшему.

— Да я тебя сейчас сотру в муку! Одноглазый, ко мне!

— Успеешь меня и в муку, и в солод, и в дерево закатать, Илья Никифорыч. Ты сначала послушай до конца, потом катай!

В трактир, качаясь от скамьи к скамье, ввалился Одноглазый.

— Вот его я возьму с собой, да ещё троих ты мне дашь. Атаманом с ними пускай идёт Колька Шпора. Ты же ему доверяешь?

— Это куда же я тебе людей дам?

— За жиром я пойду. Место знаю. Пётр Андреевич Словцов мне место указал, чтобы я для тебя постарался, в смысле платы за обучение. Понятно? И ты мне выставил вот сейчас как бы счёт за то золото, что на младенце, которого придётся вернуть. Счёт за шестнадцать фунтов...

— За шестнадцать с половиной!

— Ну, пусть так... За шестнадцать с половиной фунтов жира я тебе должен, скажем, втрое больше золота.

— Впятеро! Для ровного счёту — сто фунтов жира!

— Тогда туда и обучение мое войдёт, и отправка моя в Америку на твоём корабле. Тогда — я согласен на сто фунтов золота тебе в оплату! По рукам?

— По рукам!

Илья Никифорыч свистнул. Целовальник мигом подскочил в «светлый угол», увидел две скрепившиеся в пожатии руки, махнул своей рукой и разбил пожатие.

* * *

Добыть в Сибири сто фунтов золота, это купчина Провоторов знал доподлинно, могли только что бугровщики, копаясь в могильных курганах. А так, будто ягода клюква или, скажем, гриб боровик, в Сибири золото не растёт. Хоть и прислал к нему этого парня Петр Андреевич Словцов, известный на всю Сибирь исповедальник (дай ему Бог помереть быстро и даже помучиться), а пропадёт этот столичный купчик ни за грош. Если станет золото искать в тайге, да подо мхом, кхе-кхе! Ну и ежели атаманом с ним пойдёт Колька Шпора...

Глава тридцатая

Ввечеру того же дня, как и предсказывал Александр Дмитриевич Егоров, в трактир, где остановился проживать купчина Провоторов, явился русский мужик, огромный, будто медведь. Явился не просто так, а на крепкой телеге, оси на ней железные, колёса одеты в железные же обручи в палец толщиной. Ну и везде, где телега из кедрового дерева могла подломиться, её укрепляли железные скобы и железные листы. Обстоятельный человек явился в Ирбит.

Под сеном, устилавшим дно телеги, лежало ружьё саморобной выделки, а запал пороха на том ружье, будто на ружье военном, делался не кремнем, а новомодным пистоном.

Мужик заехал на позадки трактира, сам открыл большие, тяжёлые ворота внутреннего двора, сам распряг лошадь. Потом вынул из-под сена своё тяжёлое ружьё и прошёл в задние сени, на чёрную лестницу. И упёрся на лестнице в живот целовальника.

— Здорово, Хват, — сказал приезжий. — Мое место свободно? Чтоб две ночи ночевать да уйти?

— Оно ведь как бывает... — начал целовальник.

— Оно по-разному бывает, Хват. Ты меня помнишь, и я тебя не забыл. Моё место свободно?

— Да вот... У меня нонче ночует Сам... Илья Никифорыч Провоторов. Да с ним ночует его новый приказной, что приехал из столицы. Так что оно бы лучше тебе, Требень, сегодняшнюю ночь, да ещё и завтрешнюю, переночевать у кого-нибудь на постоялом дворе, а там уж денька через три пожалуй ко мне на постой со всей радостью.

— А в толстую рожу хочешь? — сузив и без того узкие эвенкийские глаза, прошипел Требень. — Мне, да ещё искать чужой угол? Иди давай в ограду, поставь моих лошадей в хлев, да овса им насыпь по ведру. Мчал я без роздыху от Тобольска в Ирбит два дня да ночь. Успел? Опередить Кольку Шпору — успел?

Целовальник осторожно протиснулся из сеней наружу мимо огромного мужика, ответил тихо:

— Не успел. Протырбанил слам Колька Шпора. Купчине Проворотову и протырбанил.

— Вот и ладно! — обрадовался Требень. — Вот и поздоровкаемся с Провоторовым! Так я у себя в каморке и остановлюсь!

Тут же, из сеней, не входя в целовальную избу, Требень ловко отъял косячину, будто утепляющую угол бревенчатой кладки сруба. Поддел длинным толстым ножом нечто звякнувшее там, изнутри, и потайная дверь, составленная из коротких, в аршин, брёвен открылась вовнутрь подклети. Вверху подклети имелось два окна, забранных не стеклом, а по-старинному — слюдой. Через три шага от потайной двери стояла ладная кирпичная печь с двумя вьюшками на чугунной плите. Широкий топчан шёл от печи до двери. Под топчаном виднелся край сундука, в котором обычно хранили всякое нужное для обихода тряпьё.

Требень накинул кованый запор на двери и растянулся на топчане. Глядел на низкий потолок. Потолок потайной каморы служил полом большущей гостевой клети трактира.

Там гостили не всякие постояльцы, а только особенные. Требень явно услышал два мужских голоса. Что они говорили, не разобрать, ибо доски пола настилались в три ряда, да на известь, но по неким взвизгам голоса Требень признал, что наверху, точно, отдыхает тобольский, первой гильдии купчина Провоторов.

К нему он и приехал скорой ездой, к нему просили иметь серьёзное дело енисейские инородцы из самого боевого и мощного по силе рода — тунгусы из племени Мань Я Гир.

Требень поднялся с топчана, расчесал бороду, переменил сибирские онучи на русские сапоги и вышел в сени. Из сеней наверх, в клеть, шла широкая лестница, и по ней как раз сбегал суматошный половой человек из трактира. Увидев Требня, половой тут же уронил медный поднос. Тот с диким звоном запрыгал по ступенькам, разбрасывая по сторонам осколки грязной посуды.

Требень на миг прижал половому горло, потом отпустил. Половой осел на лестницу с выпученными глазами, стараясь раздышаться.

— Нарочно гремишь, сучий потрох! — сквозь зубы промычал Требень. — Предупреждаешь постояльцев, гад!

И быстро, как волк, перескочил через восемь ступенек. И толкнул дверь в огромную светлую клеть.

Посреди клети, убранной сразу и под спальню, и под пировальную залу, стоял Сам, Илья Никифорыч Провоторов, и при виде Требня заулыбался, развёл по сторонам руки:

— Вот и Требень! Мы тебя заждались, парень!

Требень слышал же, что в клети есть второй мужик, но его глаза сначала приметили на столе то, зачем он нёсся бешеным гоном от плато Путорана, через реки Енисей, Иртыш и Обь сюда, к Уралу. И что за двести собольих шкурок, а это четыре тысячи рублей серебром, просили Требня вернуть им тунгусы племени Мань Я Гир.

Золотой скелетик годовалого ребенка лежал посреди стола с закусками.

Сзади к затылку Требня прикоснулось холодное, железное. Второе такое же упёрлось под левую лопатку. Голос русского и военного человека, а не купца посадского, сообщил Требню:

— Руки подними вверх и не дёргайся. И так медленно топай к столу. Пистоли мои боевые, тульские, осечек не дают. Пули в них в дюйм, да распилены до серёдки. Стрельну — голова твоя станет лохмаче волосьев в твоей бороде. Пошёл к столу мелким шагом!

Требень, не оборачиваясь, пять раз шагнул до стола, подвинул ногой скамью, чтобы удобнее сесть. Но пока сесть ему не велели. А купчина Провоторов уже сидел на своей скамье напротив Требня и наливал тёмный, как медвежья кровь, напиток из большой иноземной бутыли. Наливал в три стакана. Это хорошо. Пока.

Тот, что сзади, опростал от ножа кожаные ножны на поясе Требня, забрал охотничий нож. Потом от лопатки Требня убралось твёрдое, холодное, железное. Требень осторожно, по знаку Провоторова, сел на скамью, потом оглянулся.

Здоровенный парень лет двадцати пяти, одетый как купцов приказчик, и точно держал в руках два взведённых военных пистоля. Так, с пистолями, и сел в торце стола напротив купца Провоторова.

— Ты давай выпей, поешь, потом говорить станем, — сказал наконец своё слово купчина Провоторов. — С голодным сытому не столковаться. Брюхи у них по-разному говорят!

— Выпить — выпью, а есть не стану. По обычаю! — ответил купчине Требень.

Это было его право. В гостях, где тебя пистолем встречают, а значит — встречают враги, русские не едят. И тут же опрокинул стакан рома. Поморщился, но его глотка силу рома выдержала.

— Ты за этим... маленьким... в золоте пришёл? — спросил парень с пистолями.

— За ним, — прохрипел Требень.

— Откуда пришёл?

Проверяют. Что ж, это тоже их право. Сволочь Колька Шпора, артельный вожак бугровщиков, всем рассказывает, где курганы шарпал, да что своровал из могил. Ещё дождётся, что в таком бугре его и зароют.

— Пришёл с Енисея, из-под Каменной Тунгуски. Тридцать дней без одного дня да бешеным ходом мчал сюда на лошадях... Восемь коней уханькал, загнал... Пришёл исполнить просьбу тунгусов, чтобы вернули им... вот его. Сына ихнего вождя, взятого Колькой Шпорой из могилы. Принца, по-нашему. Запелёнутого в золото. Вождь так убивается по сынишке, помершем в младенчестве от болезни оспа, так убивается... Что готов вот-вот белых людей убивать... Он может выставить из таёжных урманов пять тысяч стрелков из лука. Супротив них наш полк солдат с ружьями не выстоит... Да, а вот переправы через наши реки ох и тяжёлые! На речных переправах русских солдат и станут убивать. Налей-ка мне, Илья Никифорыч, ещё половину стаканчика. Больно крепко твоё питиё! Но радость вызывает.

Пока Провоторов наливал ром, а тот парень, вроде военный, ещё спросил:

— Место, откуда пришёл, назови!

— Место это святое для тунгусов племени Мань Я Гир, — ответил Требень и выпил. Отдышался и добавил: — Место называется Вана Вара.

— Меня зовут Александр Егоров, сын Дмитриев, — сказал Требню парень и убрал пистоли за проймы поддёвки. Видать, у него там специально нашиты особые карманы для пистолей. — Ну-с, теперь начать разговор или что?

Купчина Провоторов поднялся со скамьи с полным стаканом рома, поднялся и Егоров. Помедлив, поднялся и Требень. Егоров быстро наполнил ему стакан. Рядом со стаканом Требня положил его охотничий нож. Остро глянул на низенького купчину, даже подтолкнул его.

Провоторов тогда туго заговорил:

— Будучи человеком православным, имея совесть в душе да имея в виду ту мысль, что Колька Шпора может и надругаться над невинной душой этого... золотого младенца, я, купец Провоторов, купил его у вора Кольки. С той лишь целью, чтобы совершенно безоплатно вернуть дитятю и душу евонную его родителям или его народу! Забери, Требень, то, за чем к нам пришёл! Просто так забери. По-божески!

На столе появился кожаный мешок. Требень, уже крепко выпивший, но не понявший пока силы рома, быстро упаковал золочёный скелетик младенца в кожаный мешок.

— Ты поешь, закуси теперь, — сказал Егоров. — Нам ещё решить надо, когда мы с тобой отсюда выедем.

— Это зачем? Зачем нам с тобой?

— Мною дан обет исповеднику вот его, тобольского купца Ильи Никифоровича Провоторова, что я на реку Тунгуску попаду, как раз туда, где стоит посёлок Вана Вара. А там, чутка подальше, будет охотничья избушка промысловика Евмения. Он с дочерью живёт... Ты его, наверное, должен знать, Требень...

Требень опустил глаза в доски стола. Чтобы не сверкали глаза волчьим светом. Год назад промысловика Евмения, тунгусским именем Хукаяма, кто-то убил, долго пытаючи. А дочь промысловика изнасиловали, потом тоже пытали и бросили помирать в тайге. Было это дело по прошлой весне. А по нонешнему лету, так Евмений давно говорил Требню, он вместе с дочерью хотел выйти из тайги и осесть в городе Тобольске. На дом в Тобольске да на приданое дочери Евмений, видать, деньги собрал, два десятка лет живя в тайге охотой. Деньги у него были, чего там. Иноверцы его уважали, а вот кто ж тогда его зверски убил? И за что убил? За сто рублей, что Евмений накопил на дом в Тобольске? А кто прознал, где избушка промысловика, и кто прознал про его дочь?..

Только вот откуда этот столичный волк, по всему видать человек военный, про Евмения знает? И про дочь его? И знает, как про живых... Что ж. В тайге он и заговорит. Можно его и взять с собой в тайгу, к тунгусам. А если в тайге и схоронить, так это быстро.

— Поедем, чего там. Вот завтра я просплюсь и поедем, — согласился Требень. — Старик Евмений, конечно, обрадуется гостям.

Егоров знал от Петра Андреевича Словцова, что Евмений и дочь его убиты. Но почему об этом не спешит говорить таёжный волк Требень? Об этом случае, говорил ему Словцов, известно уже за тысячу вёрст в округе. Ох ты, Сибирь-матушка, золотое дно! Да у кровавой реки!

Глава тридцать первая

Последняя переправа, через Енисей, прошла худо. Конечно, сказать нечего, у Требня дорога на восток, вглубь Сибири, имелась. И дорога налаженная. Ещё, поди до Ермака такие вот медведи русские, вроде Требня, постарались спроворить путь в неведомую глушь, к пушным сокровищам тунгусов...

Утонула на середине Енисея одна телега с железным припасом, да с лошадьми и с атаманом ватажников Колькой Шпорой, который на привалах всегда требовал себе добавки каши... Плотовые связки вдруг разошлись, будто подрезанные, брёвна закувыркались в гиблом течении... всё. Хотя такой постройки плоты сами не разваливаются... А Колька Шпора что? Крикнул один раз и пропал в стремнине бурной реки. Лошади, правда, выплыли, привычные они к бурным рекам, сибирские лошади. А телега с дорогущим железным припасом затонула там, откуда её и не вытащить...

По той тайной дороге через реки, пробитой ещё староверами, возле берегов Иртыша, Оби и Енисея, в густых приречных зарослях, своих проезжающих всегда дожидались плоты, сшитые навечно сыромятными ремнями из лосинных шкур. Плоты огромные, на две телеги каждый плот. И надо же, а? Одна сыромятная вязка разошлась! Или кто её подрезал?..

Когда пристали к правому берегу Енисея, почти у того места, где в Енисей впадала Подкаменная Тунгуска, Требень поймал взгляд Егорова, перекрестился:

— Сибирь. Дно золотое, точно. Железа жалко, да как его теперь достать?.. Там глыбко и холодно. Пропали подарки тунгусам... Давай, не стой, запрягай на коней шлеи, да цепляй за плоты. Плоты надо вытащить на берег, спрятать в тальнике. Плоты ещё нам пригодятся, да и не нами они рублены. Грешно бросать на виду. Командуй варнаками провоторовскими, ты это умеешь... За Одноглазым следи накрепко. А чтобы не приставал к нам, «пошто безвинно погиб Колька Шпора»? — назначай Одноглазого атаманом похода. Нам-то что? Мы только проводники на этом походе...

Егоров прищурил один глаз, река под солнцем сверкала пуще зеркала, хотел сказать Требню, что только он, Требень, знает, какую сыромятную вязку подрезать ножом, чтобы брёвна плота махом разошлись. Да передумал говорить. Повернулся, крикнул Одноглазого. Тот подошёл неспешно, будто знал, зачем зовут.

— Кольке Шпоре вечный покой, — громко сказал Егоров, — а тебе теперь быть атаманом похода. Командуй теперь нам — куда плоты прятать. Ведь ты назад, в Тобольск, собираешься вернуться?

Одноглазый ощерил свои крепкие, лошадиные зубы, заорал, чтобы вязали слеги, по четыре коня цепляли за плот, а плот бы тащили в густой тальник...

* * *

На ночь они устроились под наскоро рубленым шалашом. Двое варнаков спали внутри, накрыв рожи от гнусной мошки сменными портянками. Филимон Одноглазый ворочался, не спал. Требень и Егоров подсунулись под дым костра, говорили. Шагах в десяти, у другого костра, всхрапывали кони, им гнус лез в глаза и уши, настырно выедал нежности тела.

— Иди-ка, Филя, — позвал Требень Одноглазого, — подкинь в костёр у коней елового лапнику. Да там и посторожи половину ночи. А то к утру сожрут писклястые надоеды наших коней. Иди-иди, я тебя скоро сменю.

Филимон покряхтел, понимая, что его отгоняют от интересного разговора. Но пошёл к коням. Там поднялся густой дым, кони успокоились.

— Так чего ты мне два раза намекал про Евмения? — спросил Егорова Требень.

Егоров сунул в огонь две тяжёлые еловые лапы, подбавил дыма:

— А то намекал, что Евмений уже два года, как мёртв. А ты его мне живым числишь. Пошто?

— И дочь его мертва, — запросто ответил Требень. — Испытывал я тебя, столичного купчика. Потому, зачем мы с тобой идём в края тяготные и гиблые, я не понимаю, но иду. Как не идти. Сходим, убедимся, что «жира» нет, пойдём далее.

— Без меня далее пойдёте?

Требень смолчал.

— «Жир» мы в избушке поднимем, — тихо заговорил Егоров. — Это я обещаю. Мне токмо что важно, кому Провоторов дал наказ меня в тайге пристроить на окончательное лежащее положение. Тебе?

— Нет! — резко ответил Требень. — Я на такие дела в этом случае негоден. Вон, им даден наказ тебя подо мхом укрыть. — Он кивнул на спящих варнаков.

— А об чём с тобой купчина балакал там, в Тобольске, с глазу на глаз?

— А об чём — с тобой?

Ох, Сибирь-матушка! Не так здесь всё просто и радостно.

— Я хочу в Америку уехать. От собственных бед и жизненных напастей. Один Провоторов в этой земле может мне оказать в том содействие. Об том и говорили.

— Беглый, что ли. Убил кого там, в Петербурге?

— Меня собирались убить. Ты не смотри, что там столица. Варнаков там, думаю, поболее, чем здесь.

— Говорить не мешки ворочать, — осторожно ответил на те слова Требень.

— Ну, на колени перед тобой я падать не стану. Клятву давать, что так оно и есть, тоже не буду.

Егоров подкинул ещё лапника в костёр. Ничем этого медведя не зацепишь. Сам по себе в друзья или в товарищи Требень не пойдёт.

— Провоторов просил меня... — Требень вдруг медленно повернул голову в тот край поляны, куда им утром было выступать. Долго всматривался, пододвинув к себе ружьё. Щёлкнул курком, завёл книзу, на пружину, боевой ударник. Так, отвернувшись от Егорова, докончил свои слова: — Просил меня купчина Провоторов подговорить эвенков покончить с этими варнаками, когда они с тобой покончат.

— А самому тебе ехать с эвенками в Иркутск? С моим золотом?

— Почти так. Только я не согласился, как ты понимаешь. Медведей — хоть пять я зашибу, а людей стрелять без причины — уволь.

— Что-то ты не всё говоришь. Или не так. — Егоров тоже стал смотреть в темноту густой тайги, где под лунным смутным светом чудилось Бог знает что.

— Могу договорить. Провоторов знал, собака, что я не соглашусь на пустое смертоубийство, и послал с нами телегу с железом, с ножами да топорами, как бы в подарок эвенкам. От меня в подарок. Чтобы они, как бы под мои подарки, этих варнаков пристроили под мох... Ну, подарки утонули, сам видел, и сволочь поганая, Колька Шпора, тоже утонул. Большой был обидчик эвенков. Вот я за них и заступился, в этом честно сознаюсь... Я подрезал кожаную вязку у плота... Будем считать, что Кольку Шпору я порешил. Хотя, умей он плавать, да будь в пути трезвым — выплыл бы. Но, слава Богу не выплыл... А что касательно эвенков, ты скоро сам поймёшь про них... Они тоже люди, вроде меня... Им зазря убивать людей пакостно... Тихо! Не шевелись!

Егоров осторожно вынул один пистоль, взвёл. Начал выковыривать второй из-под поддёвки. Пистоль зацепился за край проймы поддевки, вылазить не хотел. Егоров шепнул ругательство. Требень мягко подопнул его ногу своей огромной ногой. Но Егоров всё же пистоль вытянул, и вопрос задал. Тихим, тихим шёпотом:

— Что там возле сосны, никак леший?

— Леших в тайге нет. Там или люди, или медведи, — гляди по правую руку от прогалины. Видишь?

При свете луны чётко виднелась прогалина в стене леса. Туда уходила малозаметная в ночи, но торная при солнце дорога. По правую руку от прогалины Егоров сначала ничего не увидел. Сморгнул глазами, вымывая из них клочки дыма. Стало чище. И захотелось заорать в голос.

Прямо на краю прогалины стояло — откуда и взялось? — дерево, у коего посреди ствола чётко виднелось человеческое лицо. Лицо то ли блестело, то ли отсвечивало при луне, но отсвечивало как бы красным.

— Второе вон... дерево с... человечьей рожей, — шепнул Егоров. Три аршина влево.

— Рядом с ним ещё два.

— Я сейчас стрельну!

Тут Требень вдруг расхохотался в голос:

— Ну что, купец столичный? Познал тайгу?

А дальше проорал что-то на языке инородцев.

Личины на деревах, увидел Егоров, отошли от дерев. Мелькнули там, среди елей низкорослые люди, и скрылись.

— Эвенки тебя встречают? — сдерживая бешенство, спросил Егоров.

— Они.

— Ну-ну. Спасибо за таёжную учебу.

— Здесь по-иному, паря, нельзя. Надо, чтобы сразу, через испуг, душой проникся... Сразу познал силу и обычаи таёжного люда.

Егоров раздышался. Спрятал пистоли. Нарочно медленно, спокойно, сказал:

— И я тогда тебе кое-что преподам. Один урок. Охотника Евмения пытал про золото лично сам купчина Провоторов. А потом самолично же распорядился его зарезать. Филя Одноглазый его и пришиб топором... А дочь Евмения догнал в тайге и снасильничал Колька Шпора. Потом придушил и на муравьиную кучу тело бросил. Провоторов после этого случая изошёл страхом и пошёл каяться. К моему другу, Петру Словцову. Знал такого проповедника в Тобольске?

Требень во все свои узкие глаза вытаращился на Егорова. Кивнул:

— Знал...

— Исповедовался про сотворённое душегубство купчина, а потом нутро его купецкое опять взяло верх. И на своего исповедника Петра Словцова накатал Провоторов подлый донос. И я его отсюда, из Сибири, прошедшей зимой, вёз в Петербург. Дабы по тому доносу честнейшего человека посадили в крепость, в каземат. Не купец я, Требень, а особый военный человек. Был... Чего мне теперь таить... Жизнь так распорядилась, что и мне, невинному, идти под смерть... или бежать в Америку. Я, видишь, выбрал — бежать. Вот и бегу...

— Перекрестись, что Провоторов пытал Евмения самолично!

Егоров пожал плечами и перекрестился.

— Ну, теперь куда скажешь — пойду, чего скажешь — сделаю! — Требень перекрестился вослед за Егоровым. — Евмений-то был мне родным отцом, а Найва, которую снасильничал Колька Шпора, была мне родной сестрой. А мать наша — эвенкийка... По моей роже видно, чья кровь во мне бродит... А про золото я всегда думал, что отец врёт. Шутит. Он такой был, отец мой, всё с шуточками ходил...

Глава тридцать вторая

Вождь племени Мань Я Гир, которому отдавали золотой скелетик, старался отворачивать от русских испаханное оспой уродливое лицо. Другие же охотники закрывали лица личинами. У кого на рожах привязаны личины, смастерённые из куска коры, а у кого и древние, литые из бронзы. А были совсем уж древние, медные, выколоткой сотворённые из меди. Вот те видом своим могли нагнать страха. Не лики людей представляли те личины, а неведомых чудовищ... Только вот теперь уже не чудовища несли страх. Страх несла болезнь оспа.

Вот страна Сиберия! Сколько в тебе тайн и загадок! Откуда здесь оспа? Здесь даже не чихают!

— Оспу русские занесли, — сказал Требень. — И много чего лишнего занесли — они же.

Он недолго говорил с вождём. Слова иноверческие быстро пролетели между Требнем и вождём туда-назад, вождь передал ближнему к нему охотнику мешок с золотым скелетиком, дал отмашку — идти.

Два раза Егорову послышалось слово «Кеуль».

— Встретимся с ними на стоянке Кеуль, — перевёл Требень Егорову. — Через десять дён.

Он чего-то хотел добавить, да не сказал. Охотники из племени Мань Я Гир по одному скрывались за деревьями. Вот и скрылись. Филимон Одноглазый понукнул лошадь, перекрестился, матерно обложил «инородческую шваль» и грубо проорал Егорову и Требню:

— Поехали, поехали, чего топтаться?

Филимон один ехал на передней телеге. Ехавшие за ним на второй телеге двое варнаков не прятали под сено свои ружья, держали их на виду...

Егоров и Требень ехали последними, на третьей телеге. Егоров правил упряжечной парой коней.

— Придерживай, придерживай коней, купец! — громко, на всю тайгу, чтобы варнаки впереди слышали, велел Требень. — Стой! Тпру! Опять оглобля выпала — хомут расселся. Иди вяжи хомут!

Егорова затрясло. Чего ждал, так вот оно... Ведь хомут крепкий, оглобля сидит на месте. Чего... тут...

Кони встали. Две передние телеги с варнаками как двигались, так и не остановились, хотя в тайге один встанет, другие тоже не торопятся.

Вот две передние телеги повернули и скрылись за поворотом. Не стало их видать за деревьями.

— Эти трое, не знаешь, они с Провоторовым были у Евмения? — спросил Требень, не поворачивая головы к Егорову.

— Точно знаю, что Одноглазый был.

— Ну а бугры они шарпали?

— Сам, конечно, не видел, но люди говорили, что они шарпали.

— Теперь двигай.

Егоров догадался, что увидит за поворотом. Но не увидел ничего. Только лошадей и пустые телеги. Варнаков будто сдуло.

Такая простая жизнь Егорову стала нравиться. А что? Так и должно быть, как в Сибири, — согрешил, так и покаяться не успеешь.

* * *

— Вон она, Вана Вара. — Требень махнул рукой вперёд.

В тайге крепко шибало запахами осени, по ночам приходилось для костра валить наземь огромные сухостойные деревья. А всё равно утром просыпались от холода. Земля остывала, готовилась встретить зиму.

Они стояли на левом берегу Подкаменной Тунгуски. Напротив них, на том берегу, на крутояре, виднелась пара десятков чумов, разбросанных повдоль реки.

— К Евмению в избу идти надо по этому берегу, так что перетягиваться через реку в тот посёлок не станем, нельзя. — Требень оглянулся.

Полсотни эвенков стояли сзади, все при луках и при копьях, да при топорах.

Егоров старался не оглядываться.

Половина, если не больше того, эвенкийских воинов имела на лицах нехорошие струпья. Оспа!

— На ту сторону, в посёлок, нам идти нельзя, — повторил Требень. — Евмений, правда, ходил. Таскал туда железо в топорах да в ножах, жену себе там взял. То бишь моя мать оттуда родом была... Царство ей небесное.

— А чего-нибудь Евмений говорил? Рассказывал?

— Говорил что-то про непонятных богов, не христианских, а совсем древних. Да я молодой был, мне оно про богов разве интересно? Мне интересно тогда было взять отцово ружьё, да на медведя пойти. А боги там, Свет Божий, колокол да золото, так в этом мне интереса не имелось. Я считал тогда так, что всяких богов придумали старики. Чтобы молодых в узде держать. А меня разве в узде удержишь?

— А на медведя сходил? С отцовым ружьём?

— А то! Сходил и медведя завалил! Правда, Евмений мне потом всю задницу исполосовал ремнём за то ружьё. Что без спросу да в тринадцать лет ушёл с чужим ружьём в тайгу. Оно, вишь как, по закону: в тайгу ходят с четырнадцати лет, по обычаю, а ружьё тебе дают опосля женитьбы. Вот за нарушение закона и был я бит родным отцом так, что месяц на животе жил — пил, ел, спал...

— А потом что?

— А потом — раз ружья нет, тайком ходил я на хозяина тайги с рогатиной. Будет правильно сказать — с копьём. Вот такое копьё в наконечнике. И железное!

Требень показал наконечник копья чуть ли не в длину своей руки:

— Чуть не десяток медведей я тем копьем завалил, пока ружья от отца не удостоился...

Требень не договорил, снова перекрестился, замолк. С той стороны реки и много далее от посёлка вдруг загудело. Низко-низко загудело, будто огромный колокол набирал силу ударов языка об «юбку». Речка Вана Вара, что текла оттуда, где гудело, внезапно засветилась чутка синим светом. Так светит стекло ночью, если за ним зажечь свечу. Свет в реке имел колебание, будто отрывками плыл под водой.

— Вот, сам слышишь и видишь, что будто некие боги сигнал подают. Не нам, это они эвенкам сигнал подают...

Сзади им крикнули эвенки. Они уходили в тайгу, а один, вроде вождя, махал им — идите, куда хотели, идите, одобрено ваше хождение.

Гудение прекратилось, свет в реке погас.

— Что это было? — спросил одеревеневший от непонятно гула и речного света Егоров.

— Отец мне говорил, будто там, в полста верстах, по той светлой реке, стоит древняя гора с дыркой наверху...

— Вулкан?

— Я этого слова не знаю, я вулкан не видел... А внутри того, что ты сказал, есть вроде железный дом, где живут боги. Эвенки туда мясо увозят, рыбу... Иногда непорченых дочерей. Потом получают дочерей с приплодом... Эвенкам от того радость. Кровь у приплода больно сильная. Вот, на меня глянь. Бабка моя, так говорят, побывала там, у богов... Хошь, я сейчас коня подыму выше головы и ещё похохочу?

Огромная фигура Требня доказывала, что про коня правда его.

— Не надо коня. Лучше так постоим, может, ещё чудо какое случится. Интересно же!

— Поехали, Егоров! Не случится больше здесь сказок. Эвенки велели, значит, надо ехать.

* * *

К охотничьей избушке Евмения приехали к вечеру. Рубленая в лапу избушка, стоявшая почти пару лет без догляда, начала рушится. Или кто её нарочно порушил. Двери сорваны с одной петли, окно без рамы щерится во тьму тайги. Стоявший на высокой лесине охотничий амбарчик сбит и валяется на земле, валяется пустой.

— Ну... вот. — Требень перекрестился, прошёл за избу. За избой виднелись в траве два могильных холмика. Большие, крепкие кресты стояли в изголовьях могил. Требень сел у холмика, что побольше, низко наклонил лицо.

— Ищи, что надо, если найдёшь, — тихо проговорил он Егорову. — Тут шарпались и Провоторов, и Колька Шпора, значит, ничего тут нет. Эти... сволочи железного гвоздика от сапог не упустят, не токмо что золото... Ищи...

Егоров взял с телеги топор и короткий лом. Вошёл в избу. Там окромя кирпичной печки да двух лежанок по бокам избы никакого другого богатства не виднелось. Пол, правда, взломан, но под ним вековая трава растёт, есть понятие, что туда Евмений свой золотой запас не прятал.

Егоров подошёл к печке, сложенной из грубых глиняных кирпичей, поддел ломиком чугунную плиту, сковырнул её на пол. Потом ударил обухом в боковую кирпичную стенку печи. Стенка один удар выдержала, но отозвалась не глиняным треском кирпичей, а глухим металлическим звуком.

Егоров ударил ещё и ещё. Кирпичи посыпались. Посыпались так тяжело, что даже бревенчатые стены дрогнули...

В двери появился Требень. На его широченной роже так и застыло удивление пополам с печалью. Он с великим расширением глаз смотрел на кирпичи, от которых местами отвалились куски обожжённой в огне глины. А там, где отвалилось, блестело от кирпичей на Требня нестерпимо жёлтым цветом!

А каждый золотой кирпич был помечен, видать, особо изготовленным тавром, и читалась та помета: СИБIР.

Сибирь, значит.

Глава тридцать третья

Илья Никифорыч Провоторов избесился в своём приангарском зимовье. Хотя зимовье сие — не избушка на курьих ножках. Острог! А в остроге, обнесённом двухсаженными заточенными столбами, разместился целый город! Тут тебе и казачий отряд в полсотни ружей, да для них жильё, баня, склад амуниции и едальная изба. А рядом, через стену, тут же и склады купеческие, да склады провиантские, да изба съезжая, изба подьяческая и тюрьма. Всё под одной крышей. И, конечно, громадная домина самого купчины Провоторова, где хоть балы давай. А в приделе к самой избе — храм пресвятаго Николая Угодника, покровителя купцов, всех плавающих и всех путешествующих.

Зимовальный острог купца Провоторова имел ещё и статус фактории, где иноверцы сдавали пушнину, как русскую дань, да где просто меняли пушнину на известные товары.

В десятке шагов от стены острога уже тёрлась об берег ноздрястым, грязноватым льдом река Ангара. Март кончается! Стало теплеть. С крыш избяных построек острога стали ломаться сосульки. Март, едрит твою в зарасть! Через день или два река вскроется и можно плыть в Иркутск. А ни Требня, ни столичного купчика — нет!

Злые шаги Провоторова по огромной зале купецкого дома прервал дьяк Пстыев, вошёл так, не поскрёбшись о дверь, будто к себе домой.

— Чего тебе, морда?

— Так что, ваше степенство, прибежал гонец от Иркута-города. Купцы сибирские собрались все! Не хватает лишь вашего степенства и факторщика Зуева. А так — все! Даже мериканец приплыл! Бают, мериканец приплыл по Амуру да по Шилке до Байкала-озера. На большом корабле, с тремя мачтами! И тебя ждёт, чтобы в Америку свозить!

— Ладно, пошёл отсель. Услышано!

Факторщик Зуев да Провоторов, вот на всю Сибирь почти сразу треть денег в торговом обороте. Другая треть — у тех, кто собрался в Иркутске. Заспешили, голуби! Не дождались ледохода, стянулись в стаю. Ну, а как бы иначе? Не доходы делить собираются нынче на всесибирском торговом сборе, не товары расписывать — кому и чем торговать, а кого можно и обманывать...

Сибирь от России отделять — вот об чём ожидается речь. Вот потому и американец здесь. Сибирь — не каравай хлеба, её так просто, без верной сильной подмоги, от России не отчекрыжить.

* * *

Со сторожевой башни острога проорал караульный казак, потом засвистел, будто мамаеву рать увидел.

Провоторов заспешил к лестнице на чердак домины, оттуда высунулся в чердачную башенку с окошками во все стороны. К острожному зимовью от тайги весело бежало множество оленьих, парных упряжек, наверное полста штук, не меньше. Рядом с нартами бежали инородцы, подбадривали оленей длинными палками.

На передних нартах сидел русский, точно — русский. Но — кто? Требень? Столичная штучка Егоров? Не понять. Сидевший обёрнут в меха совсем как инородец, только борода торчит, да больно широк и высок.

По тайному уговору с Требнем столичный купчишка в нартах бы не сидел. Он давно лежать должен... в тихом месте, не шевелясь ни днём ни ночью. Если с золотом что хорошего вышло. Или не вышло. Разницы нет. Только вот почему это Филимона Одноглазого не видать, ни других варнаков. Это как понять?

Инородцы разом свели оленей в полукруг, шагов за триста от острога, как раз на ружейный выстрел, разом опрокинули нарты на бок, подсверкнули ножи, поклажа с нарт свалилась в кучу, пустые нарты вернулись на полозья, раздался вой: «Хейя! Хейя!» — и полсотни упряжек в пять махов скрылись в приангарской тайге.

— Отчиняйте ворота, суёна масленица! — заорал вниз Провоторов. — Запрягайте сани, везите сюда вываленное добро!

А сам вниз не торопился. Спустился в зал, помедлил и достал два пистолета из ящичного стола. Убедился, что порох подсыпан, курки взведены и сунул тяжёлые пистоли в особые дырки по бокам кресла. Подошёл к узкому окну.

Среди вываленных в снег тюков, видел Провоторов, поднялся в рост столичный купчишка Егоров.

Он и вошёл через время в хоромы купца Провоторова. Вошёл, как был, в инородческой одёже, весь, целиком, в соболях.

— Будь по-здорову, Илья Никифорыч, — приветствовал он Провоторова. — Вот и я.

— А, это... А где народ мой? Требень — где?

— Требень ушёл в свои окаёмы, за пять дней езды сюда. Его позвали к себе эвенки, с большой срочностью. Позвали — как не пойти, пошёл. А народ твой... Филя Одноглазый и прочий твой народ решил было меня обидеть. Ночью и ножами. Эвенки, слава Богу, обиды своим гостям не терпят. Так что, Илья Никифорыч, ты свой варначный народ в количестве четырёх душ — вычеркни из ведомости на вознаграждение.

— А Колька? И Кольку Шпору эвенки прибрали?

Егоров стянул через голову соболиную кухлянку, крепко выдохнул из груди таёжный воздух в жарко натопленную горницу, уселся в кресло и только тогда ответил:

— Утоп на Енисее Колька Шпора. Дорогущее железо утопил, коней утопил и сам не выплыл. Пьян был... скотина, не удержал свой плот в буруне.

Купчина Провоторов отвернулся к окну, быстро перекрестился.

На лестнице послышались пыхтение и весомая сибирская ругань. Четыре казака заволокли в залу один кожаный тюк, за ними ещё четверо волокли второй...

Двадцать шесть кожаных тюков оказалось в зале, перед столом Провоторова.

Последний казак, выходя, ещё раз помянул чью-то матерь, спросил Егорова:

— Железных кирпичей, что ли, натолкал туда, ваше благородие?

— Кирпичей, кирпичей... В остальных пяти тюках, что я пометил красным цветом, там свежая оленина, служивый. Вам на радость. Давай, тащи на кухню, парить, жарить! Гуляйте!

Дверь от радости казака грохнула, будто пушка.

Егоров вынул тесак и расшпилил самый малый кожаный тюк.

Из тюка на пол перекатились, тупо стуча, золотые кирпичи.

У Провоторова затряслись руки.

— Это... будет... чего?

— Это будет, ваше степенство, ваша доля. Тут поболее, чем сто фунтов, тут золота на полтораста фунтов.

— А там... в других кулях что?

— А в других кулях будет моя доля золотых кирпичей. Уж не обессудь, а я с тобой наперёд рассчитался, Илья Никифорыч, и расчёт мой вышел полуторакратный, мимо нашего уговора.

Глава тридцать четвёртая

К Иркуту-городу подплывали ранешным утром. Темно, конечно, по раннему утру, зато день впереди обещался стать светлым. Для Провоторова. Если бы он... решился! Сибирь отрезать от России — на такое дело решиться надо. Как в ледяную прорубь, головой вниз...

Тяжёлый промысловый баркас купчины по реке шёл ходко, аж парус трещал. А у Провоторова мозги трещали. Не мог он верное решение принять. Ведь, по совести говоря, купчишку Егорова надо бы немешкотно в студёную воду столкнуть, не возить с собой лишний груз. Золото, в амбарном весе, что он привёз, золото Евмения, весило почти пятьдесят пудов. На русские серебряные рубли выходило больно много. До того много, что голова кружилась... Вон они, лежат за дощаной стенкой, эти миллионы рублей. В золотом, правда, виде лежат. Но зовут к себе, просто манят.

Стукнув по двери, вошёл кормщик баркаса:

— Подходим, Илья Никифорыч. Куда якориться?

— Туда, где мои лесные да рыбные лабазы.

— Понял. Там уже факелами машут...

* * *

Первая несуразность вышла, когда Провоторова встретил его иркутский приказной — Выспань. Лицо его горело — видать, выпил с утра. Врезать бы ему! Да, тут многим бы врезать, да до убою, а где потом людей брать? Нету людей в Сибири! Вот, Выспань — он есть.

Выспань три раза совершил поклон, потом, оглянувшись зайцем, торопливо прошептал:

— Так что, ваше степенство, к началу... кх-мм, заседания вашего со товарищи обещался прибыть Григорий Иванович Шелихов... Владелец, так сказать, «Русской Америки»! Да вон его коляска! Уже прибыл!

От неожиданной вести Провоторов так саданул своему приказчику в лоб, что тот улетел в грязь и сапоги задрал.

Шелихов! Откуда прознал, сволочь, о тайном собрании купцов сибирских? Шпиёны, значит, внутри собрания есть? Или как?

Провоторов зашагал скорым шагом в рыбный лабаз. Там накрывали столы для плотного завтрака, для перекуса и для окончального пира.

Собрание же готовились провести в лесном лабазе. Там столов не накрывали. Собрание требовалось завершить в половину дня, бумаги подписать, те, которые должен привезти с собой американец. А после обеда хорошо то дело обмыть, крепко закусить и трогать поутру к устью Ангары, где, поди, заждался американский корвет.

А Шелихова надобно выпнуть прямо с завтрака. Пусть поест, попьёт, проговорит свои сказки и — долой!

Сзади Провоторова, прямо ему в затылок, что-то буркнул купчишка Егоров.

— Чего? — повернулся к нему Провоторов.

— Императрица-матушка Шелихова не любит! — повторил Егоров. — Прошлым годом наградила его медалькой, шпагой, да признательной грамотой. А ни дворянства, ни чина какого — не дала.

— Потому и не дала, что мимо неё хочет пролезти этот обалдуй, новые земли для России завоевать. Дурак! Тут с сибирскими землями не знаешь, что делать, больно велики! Так что обломается на американских землях этот Шелихов, помяни моё слово.

* * *

Собралось сорок человек купцов малого ранга, да на самом краю стола молча закусывал «мериканец». А второго «по весу» человека, факторщика Зуева, что-то не видать. Зря. А может, в море утоп? Говорили, что в страну Япан собирался плыть. Да и бес с ним. Тут сейчас дело не в Зуеве, не в «мериканце» даже, а вон в том, громогласном.

Григорий Иванович Шелихов, в добротном камзоле, со шпагой на боку (а шпага полагалась только дворянам, не купцам) да с медалькой на шейном платке, стоял во главе стола и вещал:

— Калифорния настолько богата землями бескрайними, что впору соизмерить её с нашей Сибирью!

Провоторов фыркнул на эти слова, толкнул Егорова в закуток, где оказался кабинет хозяина. Там сняли шубы, причесали бороды, потом вышли к людям.

— Из наших, переполненных бедным крестьянством губерний перевезём в Калифорнию молодых, здоровых мужиков, пусть даже и с семьями. Со скотиной и прочим добром. И не по одной десятине на душу им отрежем той, американской землицы, а по сто десятин!

— По-здорову ли будете, товарищи сибирское купечество? — гаркнул на весь лабаз купчина Провоторов, перебивая Шелихова.

Поднялся галдёж. Купцы соскочили с лавок, кинулись к «надёже», к Самому — к Провоторову.

— Илья Никифорыч, Илья Никифорыч!

Егоров посмотрел на сильно смущённого Шелихова, отвернулся. И тут же попал взглядом на взгляд американца, сидевшего неподалеку. Американец махнул ему рукой, похлопал по месту на скамейке рядом с собой. Егоров пожал плечами, подошёл, сел.

— Чьих будешь? — неожиданно по-русски спросил американец.

— Из курских дворян, но пошёл в купцы. Егоров Александр, сын Дмитриев.

— А я вот уже американец, — весело щерясь, представился тот, — зовут меня теперь Иосиф Гольц. Стало быть, усыновили меня один богатый нью-йоркский дядька. Иудейских кровей. Прежде звали меня Иваном, да прозвище имел Бесфамильный... а фамилии не помню. Вместе с отрезанием имени да фамилии, отрезал я и кусок нижней плоти, как положено... Так что, Иосиф Гольц — к вашим услугам!

— Работал в России — где?

Егоров уже совершенно точно мог сказать, откуда взялся этот «мериканец». При матушке Екатерине проворовавшиеся чины, сосланные в Сибирь, часто бежали не на Родину, а много далее её. Америка всех привечала.

— Ну, работал я не по купеческому, а по письменному делу. При губернаторе.

Иосиф, да ещё и Гольц ловко обошёл все имена и все названия городов.

— Оно мне не надо, что ты был при губернаторе, — сказал Егоров, — ничего не надо. Только звать я тебя стану Иваном. Язык у меня до сих пор русский, так что — позволь.

Тут в лабазе зашумели.

Человек десять купчин подошли к Григорию Ивановичу Шелихову, стали его отодвигать от торца стола, где он было сел. То место значилось за Провоторовым.

Шелихов засмеялся, отошёл, сел куда предложили, на другом торце длинного стола.

Провоторов занял своё место, кивнул Егорову. Иосиф Гольц удивился кивку купчины, но не стал мерекаться, когда Егоров предложил ему поменяться местами. Поменялись, и Егоров очутился по левую руку Провоторова, на его конце стола. Гольц просто встал, обошёл сзади Провоторова и согнал с крайнего места перекупщика байкальского омуля, Фёдора Бесштанного. Перекупщика, известного половине Сибири тем, что по окончании путины он деньгами с рыбаками не рассчитывался, а велел брать в зачёт подённой платы рыбу. Кому бы она нужна, эта рыба, когда её в каждой луже поймать можно? Фёдора рыбачьи артели пытались образумить топорами, так он завсегда теперь ездил на путину с отрядом казаков, набранных из инородцев. Злые на русских инородцы, да ещё с ружьями, дело грозное. Рыбаки, правда, гилевали и при инородцах, но тихо. И каждый год дело кончалось у Фёдора Бесштанного тем, что рыбаки брали сезонную плату рыбой, а потом ту рыбу, но за половину цены, продавали тому же Бесштанному. Кличка Бесштанный к нему пристала от того, что при требовании справедливого расчета он всегда орал: «Да вы же меня без штанов оставляете»!

Провоторов только приготовился говорить, как тут Шелихов постучал ножом по китайской тарелке. Будто позвенел:

— Извини, Илья Никифорыч! Я только пять минут договорю, да потом уйду. Душа просит — сказать людям!

— Ну, скажи! — разрешил Провоторов, но не сел, а остался стоять.

— Граждане великой Сибири! — сказал Шелихов. — Разве я кого призываю покинуть Родину? Там, за морем, мы в тепле да в неге, да на плодородистых почвах создадим не новую Родину, а как бы продолжение Сибири, продолжение Великой России! Кто-то здесь крикнул, мол, американцы нас повоюют! Не повоюют нас американцы! Калифорния отделена от остальной Америки широким океанским проливом, высокими горами, надёжной границей. А потом, у нас в Калифорнии быстрее войска появятся, чем у Америки. Мы, русские, к защите Отечества, хоть и нового, свычны с древности! А будут войска, глядишь, и Аляска, и Калифорния, и половина Мексики, и Гавайские острова — всё будет наше! Предлагаю выпить за будущее Русской Америки!

Он поднял бокал вина из маньчжурского винограда.

Все собравшиеся разом повернули головы к Провоторову — пить или не пить с этим сказочником?

Иосиф Гольц, который был Ванька, родства не помнящий, тихо шепнул Егорову:

— Сто долларов дам в Америке, когда вернусь! Ведь пора этого гада резать!

— Помолчи! — подопнул его Провоторов. — Говорить я буду!

Он ещё выждал, потом проникновенно сказал:

— Уважаемый Григорий Иванович Шелихов! Мы, купцы сибирские, почитаем тебя за то, что в твоём лице наша великая императрица изволила сибирских купцов наградить за труды наши великие в пользу России. Великое тебе спасибо! Ты среди нас просто глыба агромадная! Мы бы рады, чтобы всё твоё предсказание насчёт Америки сбылось. И ежели бы могли, то споспешествовали бы твоему успеху. Но сам видишь, купцы мы не твоего размаха. Нам бы день прожить, да семью прокормить. Ты вот о бедных крестьянах печёшься, чуть ли волю-вольную готов им дать в Америке, а нам бы своим приказчикам хоть на гривенник подённую плату поднять, мы бы и рады безмерно. Так не позволяет наш капитал воевать Америку!

Собравшиеся зашумели, соглашаясь.

— Ты, Григорий Иванович, высоко взлетел, — задушевно продолжал Провоторов, — может, оттого и не видишь, что надо бы изначала Сибирь-матушку вспахать, да засеять, да людями обогатить. Может, и теми людями, что в русских губерниях живут бедно. Здесь бы им жилось привольнее, конечно... Однако, я так думаю, а собравшиеся меня поддержат... Думаю я, что есть у нас матушка императрица, коей сам Бог велел за нас, сирых и убогих, решать — где нам быть и что нам делать. А посему, предлагаю выпить сейчас не за русскую Америку, а за русскую Сибирь!

Все вскочили со скамей, заорали! Пили стаканами и сразу, а потом били глиняные стаканы об пол и орали «славу!» надёже сибирской купцу Провоторову.

Егоров отпил чутка из своего стакана, увидел, что Григорий Иванович Шелихов тоже только пригубил свой стакан. Поставил его на стол и вышел.

Через пару мигов раздался топот коней. Шелихов отъехал.

* * *

— Ну а теперь, — громко проорал Провоторов, — не сказки будут! Слушайте американского гостя!

Поднялся и встал на скамью Иосиф Гольц:

— У нас, в нашей дорогой и любимой Америке, всё готово! Наша страна готова даже пострадать за судьбу великой Сибири! Составлен особый план, поддержанный правительством нашей страны. Он есть на бумаге, и его получит Илья Никифорыч, ваш вождь и наставник, а в будущем, наверное, и президент...

За столом кто-то выругался грязно, но радостно.

— Ну, не президент, так как хотите, так и назовёте будущего главу отдельного вашего государства именем Республика Сибирь. Может, «верховный управитель». Ваше дело. А план таков. За три, много — за пять лет необходимо вытащить из России в Сибирь побольше народа. Крестьян ли, каторжан ли — это неважно. Ибо не вам и работать. Вам — командовать! Ясно? Так, говорю далее. Потом обратиться ко всем государям Европы и к нашему американскому президенту с бумагой. Это будет ходатайство...

— Кто бумагу сочинит? Мы безграмотные! — раздались крики хорошо выпивших людей.

— Будет вам бумага, самим мозги ломать не придётся... Это будет ходатайство: защитить от России военной силой новое государство — Республику Сибирь. Об её отделении тоже будут сначала бумаги, в том числе и к царю российскому. Царицы к тому времени не будет!

Поднялся огромный, будто медведь-трёхлеток, Афонька Спирин, бывший каторжанин, сознавшийся в пяти убийствах в Москве, но легко ушедший от каторги в Сибири. Нынче он торговал лесом и скотом, загоняя в рабство и в долги инородцев.

— У царства русского — войска аж двести тысяч, у царства — пушки. Разнесёт оно наше сибирское государство не за понюх табаку.

— А зачем тогда вы обратились к Америке? — хрюкнул смешком Иосиф Гольц, бывший Ванька Бесфамильный. — Англия да Америка, а там и Франция, продадут вам и пушки, и ружья, и огненные припасы. Отобьётесь.

Егоров почуял, будто у него по груди проехало колесо тяжёлой телеги.

— От же ты, елань дырястая да щелястая, — заорал Афонька Спирин на «мериканца», — сразу кричишь: «продадут»! Мы вам, значит, Сибирь на блюдечке подносим, а вы ещё за это с нас деньгу брать?

— А вот это — уже не твоя забота, Афоня! — обозлился Иоська Бес фамильный. — В Петербурге на то наши люди есть. Они всё подсчитают и всё подведут под одну черту. Не грей себе голову, грабь своих бурятов и эвенков, режь ихну скотину.

Назревал шум, могущий закончиться свальной дракой.

— Выспань! — крикнул своего приказчика Провоторов. — Давай!

Пустой стол у стены внимания собравшихся не привлекал. Теперь всем захотелось на него глянуть. Вереницей, по четыре, к столу тянулись работные люди купчины Провоторова. Каждая четвёрка доносила до стола крепкий деревянный ящик, перетянутый толстой верёвкой. Верёвку резали. Ящик рассыпался на части. Из него с тусклым звоном высыпались золотые кирпичи...

Золото купцы и купчики видели и узнали. Кто-то в голос помянул Саваофа, прилепив к нему и дьявола.

— Пятьдесят пудов золота, — торжественно объявил купчина Провоторов, — я отвезу в Америку как наш заклад за пушки и ружья. И как обет большой серьёзности нашего с вами замысла...

Собравшиеся купчины галдели, кто радостно, а больше — завистливо. Потом Сенька Шкипер, имевший пять рыболовных парусных ботов и плававший на них повдоль курильских островов за дорогущими крабами, громко сказал:

— Илья Никифорыч! А ведь в задуманном тобою варначном деле ну никак не обойтись без больших кораблей! И надобно их аж штук двадцать!

— Будет кораблей сто пятьдесят. Больших, двухмачтовых, купеческих, но с пушками. Половина кораблей уже есть. У купеческого, совместного с американцами торгового общества «Американо-Русская Акционерия»! Коротко АРА. Иоська! Я в том обществе кто?

Иосиф Гольц поклонился и так же громко ответил:

— Президент! Самый большой начальник!

В зале начался непристойный ор. К Илье Никифорычу все купчишки лезли выпить и облобызаться.

Егоров покачал головой, глядя на купцовое безумие. И краем глаза следя за Иоськой Бесфамильным, который теперь Гольц.

Иосиф Гольц глядел на золото будто собака, открыв рот. Собравшиеся умильно крестились. А купчина Провоторов даже не смотрел вниз и влево на Александра Дмитриевича Егорова. Хотя это его, Егорова, золото длинной горой возвышалось на столе.

Опять надо бежать. А куда? Ведь купец Провоторов, видать, задумавший сам стать верховным управителем Сибири с помощью американцев, с их же помощью и отправит Егорова под мох... Нет, наверное в Америке мха нет. Значит, под землю. Земля везде есть!

— А сейчас все пошли в другой лабаз! — весело проорал Провоторов. — Там в очередь подпишем бумагу с прошением к императрице Екатерине и одновременно — к президенту Америки. Сами поняли, о чём те бумаги? Да выложите каждый по две тысячи рублей на наше общее дело. Как договаривались. И всё! Потом останется только это дело нам вспрыснуть! Пошли!

Толпа двинулась к выходу. Работные люди Провоторова стали собирать золотые кирпичи и укладывать обратно в ящики.

Возле Егорова очутился Иосиф Гольц.

— А скажи, Александр Дмитриевич, — прошелестел он почти в ухо Егорову, — где же купчина Провоторов взял сие золото? Ведь в Сибири столько золота нет?

Злой и оттого бешеный Егоров ответил честно:

— Иоська ты Бесфамильный, а думаешь грамотно! Моё это золото, а не купца Провоторова. И взято оно здесь, в Сибири. И здесь его столько, что прав был купец Шелихов, мы просто купим вашу Америку! Я знаю такие места, где инородцы кусками золота кидают в кедровое дерево, чтобы выгнать белку из дупла и пустить в неё стрелу!

Егоров, глядя в маслянистые глаза подлого бесфамильного берендея, не догадывался, что этими словами подписал себе вечную охрану от всяких посягательств. Ну, вечного ничего не бывает, но всё же...

А Иоська Гольц смотрел на этого здоровенного русского купчика, на купчика и не похожего, и думал, что все они, русские, дураки. Этот-то купчик, может, ещё и доживёт в Америке до седых волос, а вот Григорий Иванович Шелихов и эту неделю не проживёт. Эк его, дурака, кинуло чужие земли подгребать! «Русскую Америку» обживать! Бог всю землю отдал своему, богоизбранному народу, он и будет обживать Америку. Европа, вон, видишь, устала от войн, от малоземелья. Немцев, датчан, голландцев только поманили просторами Америки, и сразу у богоизбранного народа появились рабы. Ну, пусть они называются работниками. Пусть. А потом, как Иоське Бесфамильному, то есть, конечно, Иоське Гольцу, говорил его благодетель, меняла и приёмный отец еврей Гольц: «Америка всю Землю к своим рукам приберёт, ибо это будут наши руки!»

Глава тридцать пятая

По осени 1797 года пришли они из Сибири с купцом Провоторовым на американском корвете в этот американский город Новый Йорк. А шли воровски, северным путем, мимо Аляски, Земли Баффинова — в Гудзонов залив, а уж оттуда — Нью-Йорк рядом. Льда кругом плавало — смерть. Но — пришли! Под самую ночь пришвартовались в маленькой гавани Нового Йорка, стали выпивать и радоваться.

Утром Егоров проснулся, а на корвете никого нет. Даже капитана. А напротив его лежака сидит тот, Иван Бесфамильный, что в Америке назвался Иоськой Гольцем.

— Жизнь проспишь, — грубо сообщил Егорову Иосиф Гольц. — У вас в России императрица померла, и правителем стал теперь ейный сын — Павел. Про то в газетах пишут. Да ты по-русски живёшь, значит, газет не читаешь. Давай сейчас мне письмо, что надобно отнести к здешнему купчине. То, рекомендательное письмо, от графа Толстого — Американца.

Голова у Егорова гудела от вчерашних неизвестных вин, да того крепкого пойла, что зовётся «виски». Иоська будто и это знал. Вынул из сюртука початую бутылку с тем пойлом, подал Егорову. Тот глотнул гадости, вроде в голове полегчало. Порылся у себя в азяме, достал рекомендательное письмо графа Толстого-Американца, подал Иоське.

— Я сейчас схожу до этого купца, а ты пока постереги корабль. — Иоська встал, быстро скакнул по лесенке из трюма на палубу. Егоров ещё глотнул виски. Отчаянно захотелось и квасу попить, и поесть.

А золото? Золото — где?

Егоров заметался в трюме корвета.

Нашёл он только пустые бочки да пустые мешки из-под сухарей, да немного воды в питьевом бочонке. Ящиков с золотом — не нашёл. И больших сундуков купчины Провоторова тоже не нашёл. Под своей лежанкой обнаружил Егоров лишь кожаный мешок с теми могильными побрякушками, что три года назад купил за десять рублей у покойного бугровщика Кольки Шпоры.

Вот тебе и страна Америка!

Там, в кожаном мешке лежал ещё мешок поменьше. Оба егоровских пистолета хранились там, малость пороха и двадцать круглых пуль. Маслёнка, шомпол да специальная пистольная отвёртка. Все имущество на сегодняшний день!

Егоров ещё хлебнул хмельной гадости, намочил в питьевой бочке матросский сухарь, пожевал. Осталось одно — дожидаться Иоську Гольца. Только вряд ли оно состоится, то свидание после ожидания...

Но состоялось.

— Я письмо адресату отдал, — сообщил Иоська, вернувшись через час. — Велено тебе зайти завтра поутру. А пока пошли в город. Имущество своё бери и пошли.

Пошли. Через половину версты поднялись в город да не в город, а так, в кучу разноэтажных домов, стоящих без порядка. Один дом оказался постоялым двором. Правда, Иоська называл его очень смешно — отель, ну да ладно. Иоська записал в журнал, что приехал месяц пожить купец Егоров Александр, записал имя и фамилию англицкими буквами, а потом и заплатил хозяину этой дыры двадцать четыре серебряные монеты с названием «доллар».

— Такой деньги нет! — прошипел Егоров, когда хозяин ночлежки начал орать: «Доллар, доллар!»

— А! Здесь так называют голландский талер. — Иоська Гольц прихватил Егорова за рукав. — Плати! И пошли в твою комнату. Потом сходим, поедим и пойдём искать новый банк. А там нас станет ждать купец Провоторов.

Так и сделали. Поели и банк нашли. Над входом висело огромное название банка: «Свобода Банк».

А в банке нашли и купчину Провоторова.

* * *

— Егоров Александр Дмитрии! — торжественно прокричал Провоторов, — вот теперь это твой банк, а в ём лежит твой жир! В тайне и при полной сохранности!

— Бумагу об том покажи, Илья Никифорыч, — попросил Егоров, а сам уже сильно жалел, что не взял с собой из гостиницы пистолеты.

Бумага нашлась тотчас, её принес толстый, благодушный банковский мужик, с лицом красным, бандитским. Но на англицком языке составлена та бумага. Егоров бумагу глядел, глядел, но обнаружил свою фамилию, написанную латиницей, и фамилию «Провоторов» тоже нашёл. Против купцовской фамилии стояла непонятная роспись. Егоров поднял глаза на Илью Никифорыча, а краснорожий банковец уже тянул к Егорову гусиное перо, макнутое в чернила.

— Вот и тебя просят поставить роспись, ставь вот здесь! — Провоторов хлопнул Егорова по плечу. — Сие значит, что ты согласный здесь хранить свой жир.

Егоров перо взять не спешил. Спросил краснорожего:

— А забрать своё золото я когда смогу?

Вокруг Егорова и Провоторова тотчас забурокотела англицкая речь. Сильно горячился Иоська Гольц, однако совсем спокойным был краснорожий банковец. Да и прибежавшие на громкую речь пара молодых банковцев тоже не кипятилась.

Потом Иоська перевёл:

— Забирать золото пока нельзя. Будешь пока получать по сто долларов в месяц. На прожитье. Вот по этой книжке с чеками. Напишешь в чеке сумму в сто долларов, поставишь подпись, только точно такую же, какую просят тебя поставить на банковском договоре, рядом с подписью Ильи Никифорыча. Потом получишь деньги, сто долларов. Это здесь деньги большие. А золото твоё пока завесят особые люди из Вашингтона, из здешней столицы, да пока ещё проштампуют. Это, брат, год будет двигаться, такая здесь процедура признания нашим государством твоей собственности на золото.

Слово «процедура» Егоров не понял, но уже сообразил, если звучит «дура», значит, его обманывают. Не понимал лишь — как. Но обманывают. Ладно...

Егоров взял гусиное перо, поставил свою фельдъегерскую подпись, этому его специально и долго учили, потом взял чековую книжку, открыл и там, где на листе проведены две черты, написал по-русски: «Сто долларов» и опять расписался.

Удивился, но вида не показал, когда ему тотчас выдали пять монет, тяжёлых, серебряных. На монетах с женским профилем имелось выбитое число «двадцать». Что же, поверим, что двадцать. Егоров упрятал монеты в карман азяма и повернулся к Илье Никифорычу:

— Теперь куда пойдём?

— Ты, Ляксандра Дмитрич, иди куда хошь. У меня здесь свои дела. И дел у меня много. С тобой пока станет ходить вот он, Иоська Гольц. Его слушайся. Через месяц здесь же встретимся и подробно всё оговорим. Иди, иди, ты теперь здесь человек богатый, иди...

* * *

Тот купец, что долго жил в России, и что знавал графа Толстого-Американца, и к которому Егоров да Иоська Гольц пришли, как было указано, следующим утром, в дом их не пустил. Вышел на крыльцо, прищурился, оглядел большую фигуру Егорова и сказал, драконя русские слова:

— Будешь грюзить тюки. Пять долларе в неделью.

Иоська Гольц, сволочь, заулыбался, закивал.

Егоров съездил ему по шее, а купцу, или кто он был, рявкнул в рожу:

— Грузи сам свои тюки! С кем говоришь, собака?

Иоська Гольц тут же перепугался, потянул Егорова от купцова дома. Тот орал им вослед русские неприличности, да орал совсем не то, что надо бы орать. Подзабыл купец в Америках, как орутся русские непотребства.

* * *

А через месяц, когда Егоров пришёл в городской банк, чтобы снова получить обязательные сто долларов, краснорожий банковец оттолкнул его чековую книжку и буркнул:

— Аллее!

Это слово Егоров понял. Немецкое это слово и означает, что — всё. Денег не будет.

— А купец Илья Никифорыч Провоторов из Америки отбыл в Россию, — сообщил внезапно появившийся сзади Иоська Гольц. — Неделю назад отбыл. Я же говорил, что надо бы тебе согласиться тюки таскать. Здесь, брат, Америка. Здесь от работы не отлынивают.

Егоров развернулся и врезал Иоське в рожу. Тот так и покатился по каменному полу банка. И с Егоровым больше не ходил. Исчез.

Глава тридцать шестая

Поболе семи лет бывший российский поручик Егоров таскал тюки и прочие тягости на пристани. И жил там же, в грязном портовом бараке вместе с разным людом. За это время не только что образование грузчика поимеешь, а язык американский выучишь. Егоров выучил...

И так хорошо выучил, что к осени тысяча восемьсот пятого года, когда в России уже правил не император Павел Первый, а его сын Александр Первый, а во Франции — уже более года как образовался свой император Наполеон Первый, да тогда же в Европе началась большая война, Егоров договорился с капитаном тяжёлого и старого голландского грузовоза, что тот возьмёт его палубным матросом на свой корабль и довезёт до Голландии. А из Голландии до русской столицы — рукой подать. Там она будто за углом. А в России можно принести покаянное заявление на милость нового императора. Да к тому заявлению о вынужденном побеге в Америку приложить свидетельства своих сослуживцев насчёт угрозы сержанта Малозёмова... Ну, может, и бумаги от города Нового Йорка, что он работал грузчиком и законов не нарушал. Конечно, от гвардии его отставят, но он согласен пойти на войну, которую, по слухам, русские да австрияки ведут с императором Наполеоном. И согласен даже пойти в звании простого поручика от армейской кавалерии. А там, среди пуль и ядер, всё остальное зависит от тебя. Может, погибнешь в первом же бою, а может, станешь генералом!

* * *

Отплывать голландец собирался по ранешнему утру тридцатого сентября одна тысяча восемьсот пятого года.

А накануне вечером, в том доме, где ночевали, пили, дрались и горевали две сотни портовых грузчиков, вдруг объявился Иоська Гольц.

— А пошли отсюдова, — как будто ничего меж ними не случилось, сказал Иоська. — Место тебе подыскал хорошее. Император российский, Павел Первый, тот, что помер или что там получилось, ещё будучи вживе, подписал Указ об образовании торговой кумпании «Русская Америка». С русской стороны той кумпанией руководил сибирский купчина Шелихов, так он благополучно помре. А сейчас руководит дворянин Резанов. По американским законам можно открыть такую же кумпанию, это не возбраняется. Такую кумпанию хочет открыть мой названный отец. Ну, тот мужик, что меня усыновил. Который есть Гольц. Он велел тебя найти. Раз есть выгода, почему той выгодой должны пользоваться только русские? Если называется дело «Русская Америка», то американцам там тоже место должно быть! А реклама тому делу какая! О-о-о! Новый ваш император Александр Первый тоже вошёл в кумпанию «Русская Америка». Тридцать паёв взял, из тысячи. Глядишь, и ты, Егоров, скоро станешь себе паи покупать. У Гольца. Разбогатеешь, ууу! Нынче русские в большой цене. Так как, пойдём?

Егоров ничего не понял, о чём болтал Иоська Гольц. Его торговля не интересовала, ему надо было в Россию на войну попасть. Он даже про своё золото в этой Америке забыл. Но тут вдруг вспомнил:

— А Провоторов, сволочь и вор, он тоже в той кумпании?

— Потонул купец Провоторов, — немного подумав, сообщил Иоська Гольц, подумал ещё и добавил, — в том году и потонул, когда тебя с банком в обман ввёл.

— Ладно, — сказал тогда Егоров, тоже малость подумав, — пошли.

— Сначала вещи свои забери, — сказал Иоська. — Больше сюда не попадёшь, Бог даст.

— Бог дал, Бог взял, — сказал на то Егоров, собрал вещи, и они не пошли, а поехали. Иоська, оказывается, приехал за Егоровым на двуконной повозке, которая качалась на двух колёсах.

— Мягкость какая, видал, а? — спросил Иоська, когда Егоров устроился в повозке поудобнее. — Американская мягкость. Рессора называется.

За ними, когда отъехали от ночлежки, тронулся крытый шарабан, тоже при двух лошадях, но без рессор, а на круглых пружинах. Егоров заметил, что Иоська Гольц махнул тому шарабану за ними ехать. Ну и пускай его, едет так едет. Все американцы ездили, а не ходили. Расстояния здесь, как в Сибири. Большие расстояния. Без коня здесь никак. И вообще — здесь никак. Завтра голландский парусник уйдёт обязательно с ним, с Егоровым. Мало ли что Иоська говорит. Если Америке Егоров нужен, то ему-то Америка не нужна. Точка.

Скопить на погрузочной портовой работе Егорову удалось самую малость — двести серебрянных долларов, то есть, десять монет. Они и были прикопаны там, куда бы надо заехать. Да ещё там прикопаны старые подкурганные украшения, когда-то в Сибири купленные Егоровым за десять рублей у бугровщика Кольки Шпоры. И пистоли прикопаны, боевые тульские пистоли. С зарядами прикопаны. Пистоли смазаны в перетопленном китовом жире. Сохранность должны соблюсти пистоли. Америка же, ети её в дышло! Без пистолей тут никак.

— Ты, вот что, — попросил Егоров. — Ты, Иоська, подверни на край того вот, пятого причала. У меня кое-что под камнями спрятано. Надо бы тоже забрать. Ты подожди меня здесь, а я схожу, заберу.

Иоська тпрукнул лошадей, и Егоров пошёл на позадки старого, уже обрушившегося докового строения. Крытый шарабан, который он и не замечал, тихо тронулся за ним. Тронулся как раз туда, куда надобно было Егорову, там дорога шла, мало ли кто едет той дорогой?

Семь лет работая грузчиком, да то ли на американском воздухе, то ли на американской еде — кукуруза, свинина, бобы, но стал Сашка Егоров здоровей Саввы Прокудина. Заматерел сильно. Мог подковы гнуть, а уж ихние серебряные доллары двумя пальцами сгибать в пирожок, так это запросто.

Потому Егоров, спокойно, одной рукой отвалил камень, что прикрывал его тайный схрон, откинул доски, разгрёб землю. Открылось днище ведёрной бочки. Егоров бочку вынул, а она и рассыпалась, старая больно бочка, никуда не годная. Упал на землю кожаный мешок с могильными украшениями древних людей, кисет с двадцатью серебряными монетами и оба армейских пистоля, плотно завёрнутых в кожу.

— Здорово, поручик! — сказал сзади до жути знакомый голос. — Ну, нашёл я тебя, чтоб ты сдох! Указали мне на тебя добрые американские люди! Дай им воровской бог воровского счастья! Тащи своё добро сюда. Тащи, тащи!

Малозёмов! Клятый сержант Малозёмов!

Егоров Александр Дмитрии, бывший поручик тайной канцелярии её императорского величества, а ныне американский портовый грузчик, попривык в том американском порту к неожиданным событиям личного и неприятного свойства. Не вставая с колен, он повернулся на голос.

Малозёмов, похудевший, одетый во всё, что продают в окраинных магазинах этого клятого города, стоял в трёх шагах от Егорова и будто назло ему, покачивал в левой руке... изумруд! Тот самый изумруд, в покраже которого будто бы обвинили Егорова. И как толковал ему купчина Провоторов, обвинила Егорова сама императрица! А вот кто украл бесценный камень — сволочь Малозёмов!

— Добро своё кидай сюда, я сегодня ещё не жрал! — прикрикнул бывший сержант Малозёмов на бывшего поручика. В правой руке его подсвёркивал хороший американский нож бруклинской заточки.

— Мог бы этот камешек, каким хвастаешься, продать да пожрать, — ответил вору Егоров, опять поворачиваясь к своему зарытому имуществу.

— Ты меня опять житью учишь? Этот камень мне в Санкт-Петербурге станет годным. Вот сейчас тебя прикончу и поплыву в Россию. Ты у меня поперёк дороги встал, других препятствий не имею!

Егоров стал поворачиваться на голос, одновременно стянул с пистолей чехлы. Цапанул в каждую руку по пистолю и взвёл их. Краем глаза уловил, что на затравных полках порох есть! Ещё подумал: «Ну, туляки, не подведите»! Повернулся и выстрелил с обеих стволов.

Один ствол пульнул в коротконогую фигуру Малозёмова, а второй пальнул в лошадей, что тащили шарабан. Лошади всхрапнули и понесли по гнилому пирсу в залив. А по концу пирса обе лошади в залив и упали. Оттуда, из воды, вроде, кричал человек, так пускай его... пускай тонет. А сержант Малозёмов, стоявший с длинным ножом в трёх шагах от Егорова, отлетел назад, грохнулся оземь и больше не шелохнулся. Не подвели тульские пистоли...

Нет, подвели пистоли, подвели. Зелёный камень изумруд от пули, летевшей в Малозёмова, разбился на мельчайшие брызги, и они усеяли весь песок.

Не собрать.

А уже рядом, за доковыми сараями, заорали. Много людей заорало, громко, зло.

Егоров едва успел зарыть назад обломки бочки и свои могильные драгоценности. Навалил камень на схрон.

Пистолеты не прятал...

* * *

— За убийство человека... именем Малозём, и за насильственную смерть его кучера... именем... чёрт не разберёт русские имена... и за насильственную смерть его кучера, тебя, изверга, именем Александр Егорофф я отправляю на Остров Манхеттен! Пять лет каторжных работ! — сказал нью-йоркский городской судья и ударил по столу молотком. — Повезло тебе, что кожей ты белый человек!

— На каторге столько не живут, бодлива мать! — по-русски крикнул судье Александр Егоров. Судья швырнул в него молотком.

Иоська Гольц покачал головой, потёр руки, сладостно сказал: «Есть!» — повернулся и пошёл к выходу. Два здоровяка, судебных пристава, заломили Егорову руки и поволокли тоже на выход.

Но в другую дверь...

Глава тридцать седьмая

Сегодня утром, 1 ноября 1810 года, на острове, каторжанина Егорова Александра Дмитриевича охранники выдернули из строя, прямо с развода на работу толкнули в караульный бот, и через половину часа бот причалил к пристани города Нью-Йорка.

Под ноги Егорова, на гнилые доски причала капитан бота швырнул серебряную монету в пять долларов, что означало «город от тебя свободен, и ты городу тоже не должен»... Свободен...

* * *

А на пассажирской пристани стоял Иоська Гольц, прятался за двумя рослыми «пинкертонами». Поглядел Иоська, как Егоров поднимается в улицы Нью-Йорка и буркнул в широкие спины соглядатаев:

— Господином Зильберманом велено следить за ним прямо и нагло. Днём и ночью...

* * *

Александр Дмитриевич шёл от пристани в старый, ещё голландский город, шёл не по бездумности отпетого каторжанина, а с умыслом. Где-то здесь начиналась старая индийская тропа на город Бостон. Так вот, в начале той тропы стояли уже англицкие дома, вперемешку с домами голландскими. Англы голландцев давно с острова выперли, и дома в центре заселили англичане, а по окраинам поселились ирландцы. Что значит — почти русские... И где-то здесь должен занимать первый этаж жилого дома придорожный трактир тоже бывшего каторжанина О'Вейзи. Его каторжный срок закончился год назад. О'Вейзи... О'Вейзи... Наверное, это будет имя «Вася», если говорить по-русски?..

Трактир, а по-здешнему будет «бар», Егоров всё же увидел. И английская надпись над входом имелась та, что он искал: «У индейской тропы». За десять лет в чужой стране и писать и читать научишься. А говорить станешь, будто здесь и родился. Если жить захочешь.

Егоров толкнул дверь, она не поддалась, значит, надо по-русски тянуть на себя. Потянул, дверь отворилась. Так оно и есть, русский, значит, всё же ирландец О'Вейзи. Ведь это совсем по-нашему мудрость прописана: «В кабаке дверь открывается наружу, а душа у человека открывается внутрь».

Внутри бара с утра ещё стыла темноватость. От длинной стойки, что перегораживала зал, из глубины заведения, донеслось:

— Рано ходишь! Не подаём рано! Заворачивай!

— Здорово, «Бык красный», — сказал туда, в сторону стойки, Егоров и огляделся.

Хозяина бара «У индейской тропы» дразнили Красным Быком на каторжных работах, на том острове.

Здоровенный, не ниже Егорова, ирландец Вася перескочил через стойку, притянул к себе Егорова, да так сжал, что аж хрустнуло.

— Курицу мне жареную, ломоть пшеничного хлеба, да вина бы... испанского, — прохрипел Егоров, — да ещё бы ты меня отпустил, Вася, а то задохнусь!

О'Вейзи отпустил Егорова и снова перемахнул через стойку бара, загремел на кухне, там, где стояла огромная голландская печь с раскрытым зевом, будто огромная лягуша раззявила рот...

Егоров не утерпел. Перегнулся через широкую стойку бара, дотянулся до бутылки с вином, что стояла в ряду одинаковых бутылок, хряснул кулаком по донышку. Пробка не вылетела, а выползла, осталось её зацепить зубами и пить. Егоров зацепил пробку зубами, выплюнул на пол и стал пить...

Перед ним на стойку О'Вейзи грохнул широкую оловянную тарелку с разогретой на печном жару курицей. Стал огромным тесаком нарезать хорошо пахнущие ломти свежего, белого хлеба. Треснул о стойку корзиной со спелыми яблоками. Егоров нежно промычал, жадно жуя курицу...

* * *

На острове, где они кайлали гранит, вырубая котлованы под фундаменты будущих дворцов, каторжан кормили буйволятиной и кукурузным хлебом. Правда, той жратвы давали от пуза. И в любое время можно было взять сколько угодно соли, а огромные луковицы лежали в ящиках — бери, лопай лук как яблоки, если хочешь... Это было хорошо. Плохо было то, что почти одни чернокожие негры попадали на каторгу. И здесь им была уже полная воля. На восемь сотен каторжан приходи лось шесть сотен негров. Две сотни белых людей, по мнению негров, обязаны были работать, а негры желали только есть. Если бы не охрана с ружьями через каждые сто шагов, а охрана была из испанцев, ирландцев и немцев, то белых каторжан негры укокошили бы за одну ночь.

Они, белокожие, и спали в отдельном бараке при котловане, за каменной оградой, каковую сами и сложили. Правда, охранники стреляли негров как скотов. Стреляли за то, что перестал кайлать, за то, что очень близко подошёл к белокожему каторжанину, за то, что без позволения справил нужду. Мало ли чего противоправного позволял себе чёрный человек. За что его обязательно стреляли.

Вася, который О'Вейзи, тоже приложился к бутылке с вином. Потом мечтательно сказал:

— Саня! А помнишь, как ты того чёрного...

— А чтобы не лез к хорошим людям! — отозвался Егоров и сунул в рот последнюю куриную кость с жирным мягким мясом.

Тогда, два года назад, на острове, когда принесли раздавать обеденную еду, один из давних охранников кинул в карьер с высокого бруствера большую и, главное, целую сигару. О'Вейзи, большой курильщик, тотчас за той сигарой и кинулся. Но охранник, то ли с похмелья, то ли от скуки, не докинул сигару до белой группы каторжан. Она упала посередине, между чёрными и белыми. Здоровенный нигер по кличке Зуб, бессрочный каторжник, зарезавший в Денвере шестерых белых фермеров, всю семью, первый кинулся за сигарой. А ведь охранник крикнул:

— Для Красного Быка!

А чёрный Зуб всё равно кинулся за сигарой. Красный Бык, О'Вейзи, первый ухватил сигару, но негр, сволочь, держал в кулаке большой камень. Тем камнем Зуб сразу завалил Красного Быка и схватил сигару. Ладно бы схватил и кинулся в чёрную кучу чёрных каторжан от прицельного выстрела охранника. Так нет. Нигер решил добить уваленного в беспамятство ирландца. Охрана стала палить в воздух, в негра никто не палил, боялись задеть Красного Быка.

Егоров привычно ухватил кайло как топор, и как топор то кайло метнул в негра. Зуб ещё успел выпрямиться, ухватиться за ручку кайла, торчавшего в толстой шее, но упал и засучил босыми ногами. Егоров же умудрился под дикий вой негров выволочь за камни недвижного, но живого Красного Быка...

Егорову тогда охранники дали аж три сигары. Но он на дух не терпел табака, и сигары достались всем белым и курящим...

* * *

— Саша, — сказал О'Вейзи, — ты пока станешь жить у меня в баре. Тут тёплая каморка есть. Питать себя станешь здесь. А если заглянет мой компаньон, который есть совладелец бара, скажу ему, что я нанял тебя на всякие тяжёлые работы.

— Тяжельче работ, чем на острове, в мире нет, — хмыкнул Егоров.

— Есть, друг. Много чего в мире тяжёлого есть. Планы свои мне доверишь?

— Доверю, Вася, — Егоров откинулся на высоком барном стуле, поглядел, что бы ещё прикусить к мясу. Увидел сушёные яблоки, сунул в рот горсть сухих плодов, стал перемалывать. Во рту образовалась хорошая, покойная сладость. — Мне бы, Вася, лошадь надо с телегой. Да топор, да ломик. У меня кое-что прикопано в порту. Изъять следует.

— Лошадь найду, инструмент найду. Только боюсь — найдёшь ли ты, что тобой прикопано? Порт города Нью-Йорка нынче не тот, что десять лет назад. Большой стал порт. И я тебя одного не отпущу. Город тоже стал большой, плохих парней в нём поразвелось... хорошие люди от темноты до темноты дома сидят... из-за тех парней. Так что вечером поедем так: ты с топором, а я с ножиком. Ну, ступай, поспи там, у себя в каморке. Посетители, вишь ты, объявились...

Здоровые крепкие мужики вязали у коновязи бара шесть лошадей. Лошади лощёные, откормленные, при добротной упряжи, на крепких подковах. Мужики толкнули двери бара. Уходя в каморку, Егоров ещё оглянулся — у американских, совсем не военных мужиков, нагло торчало по два пистолета в армейских кобурах, да на широких кожаных поясах из армейского припаса. Америка, буёна суёна мать!

* * *

Егоров долго не мог уснуть на мягком матрасе да с мягкой подушкой под головой, под настоящим одеялом. Думал. «В Россию мне, бывшему каторжнику, теперь не попасть... Здесь придётся коротать свой век. Эхма!»

* * *

Назавтра, ранним утром, по рассвету, подъехали, как приметил Егоров, к тому месту, где десять лет назад он пулей выбил жизнь из паскудного сержанта Малозёмова.

— Ну и где твой клад, Саша? — спросил О'Вейзи, оглядывая ровные ряды новых и весьма больших складов.

— От те нате! — развеселился Егоров. — Кто же это им строить разрешил на моём месте?

Он пошёл по капитальным бревенчатым мосткам к берегу залива, где мостки переходили в длинные причальные настилы, шагов на сто уходящие в воду. У берега глянул вниз. Слава Богу! Огромный валун с вбитым в него бронзовым кольцом, за который раньше чалились лодки и баркасы, лежал на старом месте. Бронзовое кольцо помутнело, покрылось зеленью, но давало Егорову свидетельство, что ежели от валуна идти повдоль берега к новому складу, то через пятьдесят шагов можно копать. И выкопать.

Пятьдесят шагов привели Егорова прямо к крыльцу большого склада. Двери склада были на запоре, на стук никто не открыл.

Сбивши три плахи крылечного настила, Егоров нырнул в тёмное подкрылечное пространство. И тут же резнулся головой о тот большой камень, под которым десять лет назад схоронил своё богатство. Он спиной подшиб ещё две плахи настила, оттолкал в сторону плоский камень, крепко ушиб плечо, но нащупал и кожаный мешочек с двадцатью монетами по двадцать долларов каждая и, главное, добрался до мешка с древними, могильными украшениями...

Глава тридцать восьмая

Егоров спал на топчане в чуланчике бара «У индейской тропы», когда чья-то рука сдёрнула с него одеяло. А вторая рука поднесла к лицу толстую свечу.

— Каторжанин! Вставай, каторжанин! — грубо заорал толстоносый мужик, относя свечу подальше от лица Егорова. На голове мужика косо сидела шляпа с полицейским значком города Нью-Йорка. А за его шляпой угадывались толстые рожи ещё двух молодчиков в таких шляпах.

— Куда меня потянете, орлёная шатия?

— Начальник полицейского управления города Нью-Йорка велел... тебе к нему заехать, — хмыкнул тот полицейский, что носил особую, форменную шляпу с американским орлом. — Да велел поживее...

— Мне бы надо исподники поменять... от страха такой вести, — проговорил тихо Егоров. — Вы бы, господа, вышли, стыдно мне.

Старший из полицейских снова хмыкнул, вытолкнул своего напарника за дверь каморки.

Егоров поманил к себе О'Вейзи:

— Вася! Я не ведаю, куда меня и зачем повезут. На случай... мало ли что, так ты продай тотчас мои могильные побрякушки. Получи деньги... Продай тому англичанину, знаешь, у которого антикварная лавка на углу. Я ему кое-что показывал. Он воспарился жаждой купить. Побрякушки продай, нам скоро деньги будут нужны...

О'Вейзи покивал головой:

— Договорился я уже, Саша. Продам твой могильный хлам за десять тысяч долларов. Англичанин уже спрашивал, как их купить. По-тихому или через городскую комиссию?

— Продавай по-тихому... За десять тысяч долларов. Верь мне, англичанин купит. Это могильное богатство стоит в три раза дороже...

— Продашь могильное добро, тысячу долларов монетой отдай вон тому, в шляпе. Он здесь, я заметил, как бы квартальный надзиратель, так — нет?

О'Вейзи подумал над словами «квартальный надзиратель», кивнул, но поправил Егорова:

— Начальник полицейского участка нашего района.

— Значит, квартальный надзиратель. Не побоишься ему сунуть денег? Чтобы моё дело замотал?

— Имел уже случаи...

* * *

Полицейский комиссар города Нью-Йорка именем Саймон Клукни оглядел огромную фигуру русского каторжанина, покачал головой:

— Надо, наверное, поставить вопрос в Совете города, чтобы кормление каторжан на острове поуменьшить.

— Это я с виду такой, господин комиссар, а внутри я тихий и добрый, — ответил Егоров, а сам краем глаза смотрел на лысый затылок, видневшийся из-за спинки кресла. Человек сидел там, в отвёрнутом от двери кресле, но уши его как бы повернулись в сторону Егорова. Знакомый затылок, едрёна корень!

Комиссар взял со стола огербованную бумагу, потряс ею в воздухе:

— Ты, мистер Егорофф, хотя и отбыл срок на каторге, но оказался весьма богатым гражданином нашего города! Ты здесь назван председателем «Американо-русской торговой компании»! Что есть «акционерия»!

Вот чьи уши и чей затылок узнал Егоров! Иоська Гольц, русская сволочь в жидовском обличим, сидел в том, отвернутом кресле.

— Иоська! — шумнул Егоров. — А ну, повернись ко мне!

Кресло дёрнулось, повернулось, смяло огромный ковёр на полу кабинета начальника городской полиции Нью-Йорка, Иоська Гольц встал, пошёл к Егорову, протягивая руку:

— Александр Дмитриевич! Как я рад нашей встрече! Безумно рад!

Егоров раздумал бить Иоську в таком большом кабинете. Случай, ежели надо, то он всегда представится. Потом можно побить. Спросил Иоську по-русски:

— С какого дуба я резнулся, чтобы стать богатым гражданином этого города?

— Тут так. Обожди, сейчас...

Иоська Гольц повернулся к Саймону Клукни, полицейскому комиссару и затарахтел на скользком жаргоне портового города. Егоров в той быстрой речи уловил только, что им с Иоськой надо поговорить совершенно строго и друг для друга понятно, а значит — русским языком поговорить!

— Валяйте! — согласился Саймон Клукни. — Я пока перекушу.

Он достал из стола куски хлеба с ломтями жареной свинины, откупорил большую бутылку пива и принялся насыщаться.

— Дело такое, — заторопился говорить Иоська Гольц, — пока ты кайлал на острове камни, мир весь поменялся! К лешему! Наполеон гниёт на острове Святой Елены, а мы с моим приёмным отцом, господином Гольцем, создаём Американо-Русскую Ассоциацию! Ты станешь её председателем!

— Погоди! — Егоров нешутейно ткнул Иоську кулаком в брюхо. — Ты забыл, что я русский офицер и в председатели не суюсь?

— Его... идея, — промычал Иоська. — Так мы для тебя же старались. Надо же с тобой как-то расчёт произвести... за твоё пропавшее золото, так?

Далее Иоська затарахтел такое, что Егоров понимал плохо. Оказалось, что российская компания с названием «Русская Америка» пошла в разорение. Ибо повелением императора Александра Первого была обязана выплачивать американским менялам российский долг за французскую войну, огромную сумму в пять миллионов американских долларов! Или в тридцать миллионов французских двойных луидоров. Денег в мире развелось, башку сломаешь... Пусть будут доллары и пусть будут пять миллионов тех долларов. Такие деньги занял сам император Александр Первый, занял у «Американо-Русской Акционерии», сокращённо будет АРА...

— А наша русская компания, если название ей сократить, будет РАК? — спросил Егоров, соображая, что дело тут тёмное, но в нём участвует его золото. В Америке, у калифорнийских русских, такого золота, на пять миллионов долларов, надо думать, не имелось!

— А вашему русскому РАКу теперь платить нечем! Они наживались на шкурах котиков и тюленей, а эти звери от Калифорнии разбежались. Нашли другие лежбища, — упорствовал Иоська. — Понимаешь?

— Не понимаю. Необразован я в купеческом ремесле и в промыслах...

Иоська Гольц упорно глядел в лицо Егорова, а тот так же упорно глядел, как полицейский комиссар дожёвывает последний кусок свинины.

— Нам истинно русский человек сейчас нужен во владельцах нашей компании! Ты нужен. Чтобы твоим именем можно было пробить официальные бумаги по деятельности компании, по выправлению торговых и маршрутных документов на корабли, на груз, на команды тех кораблей в российских учреждениях. Так указал русский царь Александр Павлович. Понял? Ваш император большие деньги занял, у моего благодетеля занял, у Гольца, полагая, что РАК имеет хорошие средства. А оказалось, что средств нет! Но мы, купцы и негоцианты, друг друга всегда выручаем. И сейчас можем выручить «Русскую Америку»! А то, понимаешь, оттуда люди уже стали уплывать назад, в Россию!

— Пусть плывут, — обрадовался Егоров. — И я бы с ними уплыл!

— Дурак! — обозлился Иоська. — Ты же русский! За своего императора не хочешь постоять?

— Хочу. Только как?

— А так. Мы вчера составили договор, где ты от имени акционеров нашей «Американо-Русской Акционерии» назначаешься её председателем. И подписываешь разные бумаги.

— Нет. Я всегда две бумаги подписывал. По жизни, — тут же отказался Егоров. — Бумагу подписывал на секретный пакет, что умру, а его доставлю. И ставил подпись в ведомости, что денежное довольствие получил на прокорм себя и своих лошадей. Всё! Более нигде не расписывался!

Иоська обернулся к начальнику полиции города Новый Йорк. Что-то буркнул ему на итальянском певчем языке. Тот перестал ковыряться в зубах, поискал на столе пачку бумаг, нашёл и стал тыкать той пачкой бумаг в сторону Егорова:

— Здесь собраны показания свидетелей, что ты, парень, не только двух своих русских людей убил, но, как уже сообщили мне доносчики, избил нашего гражданина, налогоплательщика и жителя города Новый Йорк! Два убийства и покалечение живого тела! Это значит, что я могу тебя, душегуба, обвинить во всех нераскрытых убийствах в нашем городе за десять лет!

Вот же страна Америка! Не успеешь усы отрастить, на ходу сбреют! И не только усы, но и голову сбреют, той же бритвой и по самую шею. Надо пока согласиться, а потом видно будет, кто кому на ходу усы сбреет.

— Я согласен стать председателем вашей компании АРА! — крикнул Егоров прямо в лицо комиссара полиции.

Тот ухмыльнулся, взял со стола колокольчик и позвонил.

В кабинет стали заходить люди с бумагами. Первым вошёл человек, англичанин, и сказал про свою должность:

— Нотариус!

Подписали аж двадцать бумаг! Сначала расписывался Егоров. Потом нотариус, а в самом низу листа — Иоська Гольц и комиссар полиции. Они расписывались, будто свидетели сделки. На каждом листе нотариус ставил свою печать.

— Ну, захомутали, шеи не повернуть! — сам себе сообщил Егоров, разминая пальцы, которыми давно не писал.

После подписания бумаг все вошедшие в кабинет люди стали обращаться к Егорову с поклонами и звали его «мистер».

Иоська Гольц с удовольствием глядел на бумажную волокиту. Половина бумаг исчезала у Иоськи в сумке, половина — у нотариуса в стальном сундучке на цепочке, привязанной к левой его руке.

Все вошедшие письмовные люди раскланялись и вышли.

Тогда комиссар полиции города Нью-Йорка поднялся из кресла. Иоська подтолкнул подняться со стула Егорова. Тот поднялся.

— Мистер Егорофф! — торжественно провозгласил комиссар полиции города Новый Йорк, вынув из стола большую огербованную бумагу. — Отныне вы являетесь гражданином с документом. Вот сей документ, что я подписал, теперь гарантирует вам вид на жительство в нашей стране, в любой её части, в любом её городе или в селе, на любом её побережье, либо в горах и в водах её! Вам не возбраняется покупать и продавать, судить кого-либо, или самому находится под судом. Носить оружие или не носить...

Комиссар говорил, а бумагу Егорову не протягивал. Егоров глянул в сторону. Иоська Гольц что-то долго рылся во внутреннем кармане сюртука. То вытаскивал до половины толстый, плотный конверт, но конверт цеплялся за пройму кармана и застревал. Понятное дело!

— Единственное, что вам не дано, господин Егорофф, — закончил речь комиссар полиции Нового Йорка, — так это быть избранным в президенты Северо-Американских Соединённых Штатов!

Но бумагу он так и держал в руке, не протягивал Егорову взять её.

— Нет, пусть десять лет здесь проживёт, тогда мы его и в президенты САСШ поставим, — пробурчал Иоська, всё ещё копаясь в своём сюртуке.

— Я пойду... выйду по нужде, — скосил рот Егоров, — и тотчас зайду.

Комиссар ткнул пальцем — в какую дверь выходить. Егоров вышел, огляделся в коротком коридоре, а за ним уже выскочил Иоська Гольц с той бумагой, что давала право Егорову в этой стране жить и даже дышать. Левый карман в Иоськином сюртуке совсем похудел. Вот... балгай ихну корову, американскую! Деньги — туда, бумаги — сюда! Простой город Новый Йорк. Такой простой, как сама Америка и как пять копеек. И комиссар полиции запросто берёт взятку.

Егоров забрал у Иоськи большой, разукрашенный лист, свой американский паспорт, свернул его трубочкой, сунул в свой протёртый камзол:

— Дальше — чего делаем?

— Дальше, — затараторил Иоська, — поедем тебе покупать обновы. Таким нищим каторжником президенты здешних компаний не ходят! Потом побываем в цирюльне, примем ванну, и, наконец, отобедаем! То есть твоё американское гражданство браво отметим!

— Денег у меня нет, — быстро сообщил Егоров.

— Зато у меня есть! Поехали?

— Поехали, — согласился Егоров, — только сначала пусть будет обед. Оголодал я, сидючи у полицейского главаря!

— Сначала ванна и цирюльня! — начал упрямиться Иоська Гольц. — Обед потом, ибо кормить тебя станет «Американо-Русская Акционерия!»

Глава тридцать девятая

В большом обеденном зале дома Мойши Зильбермана, где нынче совещались самые тёмные, но богатые люди Америки, где шипели друг на друга, где иногда и орали, вдруг махом встала тишина.

Это в зал вошли хорошенькие девушки в передничках с вензелями, составленными из непонятных закорючек.

— Кофе! — торжественно возгласила самая красивая девушка, бывшая батрачка на плантациях кукурузы, что имел в своем залоге Мойша Зильберман.

И в зал чёрные негры в белых фраках стали заносить кофе. Ещё заносили на серебряных тарелках немецкое печенье, ягоды в кленовом сиропе, орехи в меду, да трёх видов хлебцы...

Негры строем покинули зал, девушки разлили кофе и остались.

Тут барон Халлер не выдержал. Он здесь отчитывался за свою работу по уничтожению Франции, и на тебе — бабьё да с кофе!

— А пошли вон! — заорал он на девушек. — Сами нальём ваш кофе!

— Заболел, что ли? — осведомился у Халлера господин Адамс, некоронованный король Америки.

Господин Адамс имел в Новом Йорке одну должность, и она называлась «Председатель Общества кожаных фартуков». Ходили слухи, что у него есть и в Северной Америке и в Южной Америке кофейные и хлопковые плантации с рабами местного происхождения, имелись фабрики, магазины, корабли и много доходных домов. Но слухами не напитаешься. Мимо уха пролетит и сгинет. Но что точно ведал каждый житель Нового Йорка, так про то, что без мнения господина Адамса президента этой страны никогда не выберут. А того выберут в президенты, на кого кивнёт господин Адамс.

Господин Адамс быстро махнул рукой девушкам, чтобы уходили.

— Заболеешь тут! — совсем разозлился Халлер. — Я же самое тайное самых тайных дел вам докладываю, а тут бабы перед глазами вертятся. Так же нельзя!

Абрахам Гольц, уже десятый в своём колене меняла, ростовщик, выжига и вексельный фальшивщик, подал свой голос:

— Докладывай, докладывай, барон, повтори нам ещё раз и подробно, что там получилось с Наполеоном в Египте?

Барон Халлер достал платок, начал утирать вспотевшее вдруг лицо.

В третий раз за десять лет рассказывать одно и то же! Так и голову обнесёт от воспоминаний! Можно бы записать ту историю, как, впрочем, и много других тайных историй... Но нельзя записать. Узнают эти «кожаные фартуки», что есть запись ихних тайных дел, те записи заставят Гольца съесть. А чтобы они задним ходом не вылезли, сделают так, что рыбы съедят и записи, и человека. То есть наоборот. Сначала — человека...

Барон Халлер набрал воздуху, хотел продолжать отчёт, но сволочь Зильберман пододвинул ему под руку чашку с кофе. И не выпить эту горечь нельзя! Хозяин в обиду встанет!

Барон Халлер осторожно поднял глаза на господина Адамса. Тот с интересом разглядывал лицо барона. Дьявол его забери! Ведь в кофе мог быть смертельный яд из Южно-Американских плантаций Адамса. Но надо пить кофе! Надо пить!

Халлер в три глотка выпил обжигающий чёрный напиток, тут же сунул в рот немецкое сухарное печенье и отбил всё же противную кофейную горечь во рту. Зато тут же от того бразильского гадкого зерна закололо сердце. Пришлось хлебнуть полграфина холодной воды... Сволочь этот Адамс! Понятливо улыбается...

— В Египте сначала шло хорошо, — отдышавшись от ледяной воды, прохрипел барон Халлер. — Наполеон притащил туда, по моей подсказке, двадцать тысяч солдат, да сто двадцать человек как бы учёных. Я там шастал под именем немецкого учёного человека именем герр Розенбах. И я, конечно, показал Напо то место, что отмечено на наших тайных картах как склад царских мумий. Напо поставил свою гвардию, две тысячи человек, охранять то место, пригнал туда работать три тысячи скотов — арабов... Через месяц подняли из-под земли шестнадцать царских мумий и все их саркофаги. Около трёх тонн золота там явно имелось, да всяких изделий из серебра, из бронзы, да камни драгоценные... Если на доллары, то было поднято богатства на двадцать миллионов долларов. Вот так... Таких складов успели вскрыть три. То есть французы, с моей помощью, обрели богатства минимум на 60 миллионов долларов. На ихние франки, стало быть, станется — триста миллионов франков серебром! На эти деньги можно воевать всю Европу!

— А последний клад куда делся? — тихо, с улыбочкой, спросил господин Адамс.

У барона Халлера опять закололо сердце. Но он вздохнул, выдохнул и ответил правду:

— А последний, четвёртый клад я показал Напо, говоря ему, что это будет исключительно моё золото! Моё! У нас на тайных картах, в том месте написано «Тутанхамон»! И тут... ну как по гневу Бога нашего... нет, нет, по гневу египетского Бога... — Барон Халлер оттёр пот с лысины, косо глянул на кулак Абрахама Гольца. Абрахам Гольц удовлетворённо хмыкнул и кулак спрятал... Зря барон упомянул иудейского Бога!

— Давай, давай, рассказывай, как ты утаил для себя наше золото, — нехорошим тоном подстегнул барона Халлера господин Адамс, имевший в узких кругах звание «тридцать третьего градуса». Что означало главу самой тайной масонской ложи в этом пространстве земли. Между своими евреями та масонская ложа называлась «Сионский приорат», ну так это между своими евреями. О «Приорате Сиона» другим слышать было нельзя, не то, что поминать его тёмной ночью в спальне, но вслух. И стены имеют уши. И не только уши, но и языки...

— Говори, шлемазл! — рыкнул господин Адамс.

Барон от этого рыка вдруг захолодел. Потом голову накрыло горячим колпаком — кровь забесилась от страха.

— Я из своих доходов истратил на обращение Наполеона из капрала в бригадные генералы триста тысяч долларов! — заорал вдруг барон Халлер. — Имею я право иметь свою египетскую долю?

— Имеешь, имеешь, — прорычал и хозяин дома Мойша Зильберман, — имеешь, конечно! Только ту часть, которую мы тебе отсчитаем. Ври дальше!

Халлер по древней пастушьей привычке сплюнул в чашку хозяина, из которой сам пил кофе. Не его чашка, так что оскорбление владельцу чашки. Заговорил торопливо:

— А чего мне врать? Сами знаете. Английский адмирал Нельсон, тогда же, как по заказу, подошёл к порту египетской Александрии и начал размётывать пушками наши корабли...

— Французские корабли, — поправил господин Адамс.

— Ну да, французские корабли... Всю эскадру потопил... Кто-то точно англичан предупредил, какое «научное богатство» мы станем вывозить из Египта на пяти особых кораблях. Те особые корабли адмирал Нельсон не потопил, взял на белую сдачу...

— И ничего «научного» в трюмах тех кораблей английский адмирал не нашёл. Так?

Мойша Зильберман вдруг соскочил с места, что-то шепнул на ухо господину Адамсу и забегал вокруг стола. Остановился напротив барона Халлера:

— Не нашёл ничего адмирал одноглазый? Нельсон подлый? Не нашёл ничего? Не нашёл, спрашиваю?

— Не нашёл, — согласился барон Халлер. С его лысины капало прямо на белую крахмальную скатерть. Под едким, вонючим потом Халлера на скатерти расплывались синие пятна. — Смерть свою нашёл в тех водах, а нашего... египетского богатства — не нашёл...

— Туда ему и дорога, в смерть, тому Нельсону, — хмыкнул господин Адамс... — По его же приказу наши корабли да наших приказчиков тогда не пускали в марсельский порт. Сказано было в приказе — «по причине военной тайны»... Три месяца подряд, пока вы рыли землю в Египте, в Марсель заходили корсиканские рыболовные шаланды. Вроде как с египетской рыбой заходили... А ночью из порта Марсель в Париж уходили целые колонны почтовых карет! Под охраной воинских команд! И те кареты, с тяжёлым грузом, исчезали в воротах цейхгаузов бригадного генерала Наполеона Бонапарта! Ты понимаешь, сволочь! Ты позорно упустил наше египетское богатство! Наше, наше, наше! Не твоё! А наше! И оно оказалось в руках этого корсиканского недоноска Боунапарте!

Заскрипело.

Возле большого окна повернулся на потайных петлях книжный шкаф. В большой обеденный зал вошла дочь Мойши Зильбермана племенным именем Сара.

— Папа! — вскричала Сара Зильберман. — Пусть он не орёт тут! И почему я не вижу здесь своего завтрашнего мужа?

Саре Зильберман в том 1813 году исполнилось сорок лет. Она три раза была женой, имела шестерых детей, имела на подставное имя белого человека четырнадцать фруктовых плантаций на Юге, возле Мексики, и с удовольствием полосовала там плетью огромных чернокожих рабов. Иногда их и стреляла из кустов. Интересно же было, как огромный чёрный человек вдруг подпрыгивает и комком грязи с кровью рушится на землю... Любила Сара выпить, тайком покурить и позлить отца. И особым образом пококетничать со страшным человеком — господином Адамсом. И у неё на верхней губе росли усы — племенной пастуший женский знак...

Барон Халлер сел на стул. Если зашла Сара, это надолго. Можно и посидеть, выпить. Халлер налил себе стакан красного вина, залпом выпил.

Сара прошла к своему месту за столом, по дороге больно щёлкнув по лысине барона Халлера металлическим веером:

— Где мой будущий муж?

— Уже привезли, ждёт, — хрюкнул отец Сары, тучный Зильберман, — муж твой пока подождёт. Евреи свой главный разговор ещё не закончили...

— Закончили евреи главный разговор, — поднялся с кресла господин Адамс. — Европу французской войной разорили и положили в пыль. Чего и желали. Давайте теперь похохочем на очередной свадебке моей милой развратницы Сары...

Господин Адамс приятно звякнул золотым колокольцем.

В обеденный зал Иоська Гольц ввёл только что сотворённого гражданина Америки — Александра Егороффа, попятился назад и закрыл дверь.

Гольцам на высоком собрании евреев присутствовать не обязательно.

— Гутен таг! — рыкнул на всю залу Александр Егоров. — Мне сказали, что я здесь буду председателем моего сибирского золота!

— О-о-о! — сказали все за столом, и даже господин Адамс протянул «о-о-о»! — Сибирское зоооолото!

Глава сороковая

Золото русского поручика, сбежавшего из России, восемьсот килограммов золота необыкновенной чистоты, даже подозрительно высокой чистоты, теперь хранилось на месте родового индейского капища. Индейцев тех давно вырезали ещё голландцы, а индейское кладбище и капище, даже редкие в тех местах белые люди обходили стороной, а иудеям чужие душевные муки — не в горе. А в радость. Те, кто сейчас сидит в этом зале, десять лет назад заложили русское золото в большую могилу большого вождя, положили на камни пять корабельных бочек пороха. Рвануло крепко, и камни на долгий срок спрятали глубже древних индейских могил сибирский золотой запас, теперь уже тайно принадлежащий «Обществу кожаных фартуков».

Правда, до этого русское золото совершенно официально, при толстой стопке подписанных, пропечатанных и прошнурованных бумаг как бы положили в новооткрытый банк с названием «Свободный банк». Что подтвердила особая комиссия во главе с прежним мэром города Нового Йорка. Подтверждение оформили на бумаге, и то подтверждение немедленно утвердили люди президента Америки Томаса Джефферсона в городе имени президента Вашингтона. Подтвердили, видя только бумаги, но не видя того золота. И даже выдали «Свободному банку» правительственные ценные бумаги на сумму в двадцать два миллиона долларов. Ценные бумаги ничего ценного не представляют, если попадут в руки обыкновенного человека. Ибо они есть продукт воровского, тёмного свойства и только ворами использованы бывают...

А правительственные чиновники, отдав Зильберману ценные бумаги, как и ожидали, увидели серебро в мешках, которое, получив от Зильбермана, запрятали, наверное, по личным кладбищам. Или где эти белые дураки прячут беззаконно полученный гешефт?

С тех пор дела семьи Зильбермана пошли весело и прибыльно. А пять членов комиссии, во главе с прежним мэром Нового Йорка, кто потонул, кто разбился на лошади, кто застрелился. Мэра города вообще нашли в дырявой лачуге у мёртвой грошовой проститутки. Он, видать, ту проститутку убил сам, потом от осознания своего греха сам и повесился. Без штанов, в одних сапогах на голые ноги...

Те же наймиты, кто этих людей отправил к праотцам... они тоже ушли после содеянного. Пропали. В Америке пропасть очень даже просто. Теперь только три человека знали, где хранится русское золото этого болвана Егорова. Три человека из «Общества кожаных фартуков». А вот барон Халлер не знал. Особое знание ему не доверили...

* * *

Чёрный дворецкий — негр — посадил Егорова за стол между Сарой Зильберман и её отцом — Мойшей Зильберманом.

За столом помолчали. Этот русский... Егорофф, дурак дураком, даже на каторге побывал, потому что куда его было прятать, пока не установилась афёра с Наполеоном? Ну, посидел на каторге, помог своим трудом Америке. Теперь вот будет помогать своей подписью лучшим людям Америки. Укажет, где ещё в Сибири можно разжиться золотом, ведь он об этом хвастал. А кроме того, ему приготовили почётную и пока весьма сытую жизнь. Он станет подписывать бумаги общества «АРА». Года два надобно, чтобы эти бумаги стали источником верного и большого дохода. А потом... потом, тот, кто подписывает бумаги, своей подписью и подавится. Суд в Америке никому на голос не верит, суд верит бумагам и личным подписям на них... Или тому верит суд, что подскажут ему «кожаные фартуки». Позвенев золотом...

Это законно, гуманно и демократично! Два года ещё поживёт в Америке русский офицер, а потом, наверное, потонет, как потонул тот надутый спесью русский купец Провоторов, легко купившийся на красочность названия «Свободный банк» и «Свободная Сибирь»... во главе якобы с ним, тощим дураком.

* * *

Мойша Зильберман со злобой смотрел, как этот русский офицер ничего не ест и не пьёт. Чистит апельсины, их жуёт. А того, что перед ним ставят на тарелках, мясного и рыбного, того не ест.

— Ешь ты! — в который раз хрипел из-под салфетки злобный голос Мойши Зильбермана. — Все едят, и ты ешь!

— Спасибо, я сыт, — говорил Егоров, когда ему под руки совали блюдо с кусками козлятины, хорошо прожаренной и весьма аппетитной. Когда специальный негр наливал в широкую стеклянную рюмку вина, то Егоров говорил: — Спасибо, я уже пьян.

Порядочная сволочь! Как же его увалить в беспамятство, чтобы рано поутру он очухался рядом с голой Сарой, и этот факт засвидетельствовали бы и личный врач Зильбермана, и он сам, отец Сары, и трое соседей иудейской крови. Один из соседей — католический священник, второй — нотариус, а третий — адвокат.

В разговор внезапно вклинился Абрахам Гольц. Муравьи, добывающие в Сибири золото, сидели у него прямо на сердце. Он их полюбил.

— А правда ли, господин Егоров, что в Сибири есть муравьи, добывающие золото. Много золота?

— Истинная правда, — отвечал Егоров, — люди знающие поливают муравейник водкой, ибо те муравьи водку любят...

— Много ли водки подают муравьям? — спросил вдруг всё время молчавший господин Адамс.

— Много, — ответил Егоров, — так ведь и муравейник большой. Три сажени будет. Выше потолка этой комнаты.

— И что, пьяные муравьи тем золотом как бы за водку расплачиваются?

— Никак нет, ваше превосходительство, — ухмыльнулся Егоров, — муравьям водка нужна для получения муравьиной кислоты. Они таскают к себе в муравейник огромное количество особых тлей. Которых доят, получают молочко для своей муравьиной царицы. А подоят тлей, то чтобы не загаживать своё жилище, сикают на них своей кислотой. А в тлях золото. Оно потом просачивается на самое дно муравейника. И так за сто лет под каждым муравейником образуется тонкий круг золота. Тонкая лепёшка золота.

В разговор врезался и старый Гольц:

— Вот же ты враль! Ловко от муравьёв переехал на тлю! Как же эта мельчайшая тварь собирает золото?

— А так и собирает. Из воды. В воде золота много. Только оно не видно глазу... На Урале, между прочим, люди старой веры сами размножают муравейники по горам. И муравьи той кислотой вымывают людям из древнего камня самоцветы! Изумруды, рубины. Не надо гору копать — само богатство падает в руки...

Сара зло зыркнула по лицам сидящих родственников. Её тайны, личные её уральские тайны начал разбалтывать этот русской болван.

— Хватит разговоров! — скомандовала она Егорову. — Давай пей и ешь!

— Я сыт, пьян и нос в табаке! — отбился шуткой Егоров.

Ну, погоди, русская свинья!

Врач на кухне спешно взрезал тонким ланцетом краешек апельсина, чуток разделял дольки и сыпал туда, между ломтиками, белый порошок. Так он зарядил уже три апельсина, положил их на фарфоровое блюдо и велел горничной нести блюдо в обеденный зал.

А в зале вдруг поднялся нешутейный ор. Орал Мойша Зильберман:

— А я знать не знаю сибирского купца Провоторова! Какое может быть в Сибири золото? Ври мне больше! И давай, давай, пей, ешь!

— Спасибо, я сыт и пьян, — громко же отвечал Егоров, — но вот с тобой рядом сидит Иоська Гольц, пусть он подтвердит, что золото сюда, в Америку, мы привезли, и положили его на хранение в банк. А назывался тот банк «Свободный банк». Правильно, господин Зибльберман?

— Правильно, — тихо подтвердил Зильберман. — Только тот банк лопнул. Через месяц, как купец Провоторов засыпал в него своё золото... Лопнул, значит — разорился... И государство то золото забрало себе. А оно, государство, ничего не отдаёт назад. Вот так. Пропало золото, мелочь, конечно, пропала, но и мелочи жалко...

— Моё золото Провоторов в тот банк засыпал, — грубо и резко да с русскими обидными вывертами заговорил Егоров. — Моё! Его же, купца Провоторова, золота там было — мелочь на сто пятьдесят фунтов весом! А моих кирпичей там было поболее — пять десятков пудов с лишком. И не путай ты, хозяин, русские фунты с русскими же пудами. Пуды поболее весом будут, чем фунты. Много поболее!

— А ты мне бумаги покажи на твоё золото да на купцово золото, — тихо и ласково потребовал Зильберман, уловив сияние глаз вошедшего в зал врача. — Покажи бумаги о том, как ты его добыл! Покажи бумаги о том, что оно твоим государством оставлено лично тебе, да бумаги о том, что ты все налоги заплатил своему государству за то золото! И что оно теперь чистое и полностью твоё!

Пышнотелая горничная поставила перед Егоровым серебряную тарелку с апельсинами, а пустую тарелку с жёлтыми шкурками плодов тотчас унесла.

Егоров в бешенстве, так что брызнул сок, разворотил апельсин, потом второй, оба съел. И тут же стал уваливаться под стол. И, уже уваливаясь, проговорил жутким голосом:

— Моё золото — будет моё золото!

И грохнулся об пол вместе со стулом.

— В спальню его, живо! — скомандовал Зильберман вбежавшим слугам, — раздеть догола и положить в супружескую кровать! А ты, Сара, чего смотришь? Иди туда же! Раздевайся! Исполняй свой долг!

* * *

О'Вейзи стоял за стойкой бара, толковал тихо с двумя полицейскими. Один из них, Сэм Полянски, тот, что был начальником участка, да в шляпе с гербом, оглянулся на стук колёс на улице и присвистнул. Прямо на тротуар выпал из дорогой коляски бывший каторжанин Егоров. Быстроглазый человек за шиворот летнего плаща заволок Егорова в бар.

Тут присвистнул и О'Вейзи. Егоров крепко поменял облик. Подстриг бакенбарды, укоротил усы, волосы. А уж разодет был вроде банкира. Не иначе одевался в магазине француза Потье, что на главной улице, на Бродвее. А тот человечек, лысый, с мордой хорька, что заволок Егорова в бар, прикрикнул на О'Вейзи:

— Поддержи! Всё к тебе рвется! А сам в усмерть пьян!

— Слышь, Сэм, — шепнул начальнику полицейского участка бармен О'Вейзи, — сдаётся мне, что этот крысёнок здесь лишний. Подержал бы ты его до вечера в тихом месте, а?

Иоська Гольц, услышав, как о нём говорит здоровенный бармен, не удержал Егорова, тот сполз с его плеча на пол, застонал.

— Незаконное обращение с людьми, находящимися в состоянии беспомощности, — осклабился в лицо Иоськи полицейский Сэм Полянски, — имя как?

— Егоров, Александр Дмитриевич! — доложил человечек.

— Твоё, твоё имя!

— Иосиф Гольц!

— Ну, я такого имени не знаю! Ступай ты, Иосиф, с моим человеком в участок. Там проверят, кого ты хотел раздеть и ограбить. Ступай, кому сказано!

Второй полицейский стукнул Иоську Гольца дубинкой по правому плечу. Плечо онемело. Полицейский на ходу выхлебнул стаканчик виски, заломил правую руку Иоськи Гольца, да так его, тихо вопящего, и выволок на улицу к полицейскому фургону. Засунул Иоську за решетчатую дверь, прыгнул на козлы и понукнул застоявшихся лошадей.

О'Вейзи с помощью Сэма заволок беспамятного Егорова в заднюю комнату бара. Сэм Полянски принюхался:

— Вроде ни-ни. Не пил.

— Не пил, но опоён, — мрачно сообщил О'Вейзи, — я в таких делах понимаю...

Сэм Полянски согласно покачал огербованной шляпой.

— Сэм, тут пахнет большим воровским делом... — О'Вейзи совершенно расстроился. — Одели его так, как он не любит, бакенбарды ему подстригли... У русских растительность на лице ценнее жизни, я знаю. Ты закрой бар, Сэм, а я постараюсь его вывести к нам, на свет Божий...

О'Вейзи развёл в большом ведре половину чайной ложки марганцевой пудры, залил её водой. Поискал, тихо ругаясь, большую воронку, для разлива из бочонков всяческих напитков.

Воронку и ведро с красноватой жидкостью подтащил к столам, где лежал русский. Используя тупой нож для колки орехов, с силой раздвинул сжатые зубы Егорова и вставил в рот воронку.

— Лей, Сэм!

Сэм Полянски поднял ведро с марганцем и стал потихоньку лить раствор в Егорова.

Тот вдруг завозился, закашлялся, отбросил руки в стороны и свалился со столов. На полу его начало полоскать. По каменному полу бара потекла жёлто-красная лужа.

— Где я? — прохрипел Егоров, стараясь утвердиться на четвереньках.

— В тихом месте. — О'Вейзи подсунул своё лицо к лицу Егорова. — Это я, твой Вася.

— Хорошо, — отозвался Егоров, и руки его разъехались. Он снова выпал из сознания.

— Повторяем! — велел О'Вейзи, и снова в Егорова влилось чуть ли не полведра марганцевого раствора.

Глава сорок первая

Через час, отлежавшись и выпив три стопочки американского самогона, без закуски, ибо брюхо болело крепко, Егоров малость пришёл в себя и рассказывал:

— ...ел только апельсины. Очень вкусный продукт. И тут, чую, уносит меня...

— В неведомую сторону, — подсказал Сэм Полянски.

— Точно! Не понимаю — куда лечу! Но лечу, и в глазах полная тьма. А мыслей нет. Ни Бога не помню, ни всех присных его...

— Это такая мексиканская дурь, — пояснил Сэм Полянски, начальник полицейского участка, — они, сволочи, гонят её из особого кактуса. Такой большой и колючий кустарник. Или дерево. В общем, отрава полная. Не умрёшь от неё, но можешь всю ночь бегать по Новому Йорку голым и убогим, не помнящим — кто ты есть и где живёшь.

— Но я голым не бегал, — воспротивился такому мнению Егоров, — я голый спал! В кровати! И не один!

— О! Ты, парень, попал хуже, чем в клетку моего участка! Давай рассказывай! Я, О'Вейзи, плесну себе крепкого, не возражаешь? Очень интересная история для меня, для детектива второго класса!

Егоров проследил, как ловко начальник полицейского участка оперирует со стаканчиком крепкого пойла, не удержался, спросил:

— А ты, Вася, рассчитался с нашим благодетелем? Тысячу долларов ему отдал, как я просил?

Сэм подмигнул Егорову, мол, всё в порядке, мистер Егоров. Я, мол, деньги получил.

Тогда Егоров снова спросил:

— А ты, Сэм, откуда сюда забрёл, в эту страну?

— О! Из Польши я сюда забрёл! — расхохотался Сэм Полянски. — Соседом твоим был... В той нашей жизни. Ты рассказывай, рассказывай. Может сегодня же кого надо и заарестуем! По твоему делу. Об отравлении гражданина Нового Йорка!

— Да, рассказывать есть чего... Но воровского дела, парни, видать, не будет... Не состряпать такое дело. В общем, так. Просыпаюсь я голый в огромной кровати и чую, что рядом кто-то живой спит. А уже рассвет пришёл и в комнате, где спальня, стоит этакий жидкий сумрак. Я лежу, на всякий случай не двигаюсь. Но дышу-то уже как лошадь, а не как полено! Вдруг тот, кто рядом со мной спал, поворачивается ко мне! И вижу я полным глазом, что это мужик с усами!

— Матка Боска! — Сэм опять забренчал бутылкой.

— Да, с усами! И этот мужик говорит мне так, вроде нежно, «давай не спи, не спи, а делай мне ребёнка»!

О'Вейзи дёрнул себя за бакенбарды и тоже решил присоседиться к начальнику полицейского участка на предмет выпить. Страшная просто случилась история, куда вляпался русский.

— И ещё лезет ко мне с этими усами целоваться! Тут я с кровати свалился на свою сторону пола и хватанул подсвечник. «Убью!» — кричу. А это усатое сбрасывает с себя одеяло и оказывается бабой!

Сэм ошалело глянул на Егорова и стал пить прямо из горлышка.

— Да, бабой! Голой бабой. И та баба хватает со столика колокольчик и начинает им звенеть и начинает кричать И тут двери в спальню распахиваются, и влетает туда человек десять. Но не голых, а вполне одетых. И тот, скотина, Иоська Гольц тоже с ними! Выпить мне налей, Вася, и дай чего съесть. Ожил я!

О'Вейзи сунул глиняную тарелку с кусками курицы на край топящейся печи и вернулся к стойке с новой бутылкой виски.

Егоров крякнул, выпил, пожевал подсунутый Васей кусок непонятного овоща и, теряя силу голоса, закончил рассказ:

— Оказалось, что меня вчера вечером охмурили. Со всех сторон. И я теперь женатый человек и жена моя — Сара Зильберман!

— Знаю такую, — насупился Сэм Полянски, — вредоносная гадина. У неё уже шестеро детей, и она очень богатая еврейка. Поздравляю. Твоя подпись на брачном листе есть?

— Есть, — прошептал Егоров.

— А подпись нотариуса?

— Тоже... есть!

— Ещё раз поздравляю и желаю счастья. Выпьем!

Все трое выпили безо всякого радостного чувства, как воробьи пьют из лужи...

— Ну, это ты потом... разведёшься, — сказал среди тягостного молчания Сэм Полянски, — меня больше всего напрягает вопрос: зачем тебя сейчас сюда привезли?

В дверь бара заколотили. О'Вейзи открыл. В зал вошёл, подняв морду, Иоська Гольц и помощник Сэма Полянски. Помощник проговорил, стараясь смотреть мимо шефа:

— Тебя, шеф, немедленно вызывает начальник полиции города. Вот этот господин уговорил меня ехать сразу к нему... мы поехали и... вот...

Егоров ухватил Иоську Гольца за плечо и кинул в угол бара. Сэм Полянски вытолкал за дверь своего помощника, они умчались на полицейской карете. О'Вейзи снова закрыл бар на засов.

— Ну ладно, меня без меня оженили, — хмуро сказал Егоров в лицо Иоськи. — А зачем отравили? Зачем сюда привезли?

Иоська спокойно посмотрел, как О'Вейзи надевает на правую руку свинцовый кастет, улыбнулся и ответил. Ответил очень спокойно, даже весело:

— А ты сам меня попросил сюда везти. Ты до того надрался мексиканского самогона, ихнее «пульке» так называется... Чуешь, русское слово — «пуля»? Так вот, ты обмывал вчера и сегодня с утра свою свадьбу, нарезался в дым, и я тебя, по твоему личному приказу, привёз в этот бар. Я твой приказ выполнил, и тебя привёз. Похмелился? Поехали домой. Мой приёмный папа не любит, когда дома не ужинают!

Егоров кивнул О'Вейзи. Тот поднял с пола Иоську Гольца, протащил его по полу и вышвырнул за дверь, проорав вслед, что бар — «частная собственность, попробуй в него ломиться»!

— Вокруг тебя, Егоров, ходят всякие неприятные истории. Почему бы тебе не укрыться где-нибудь? Страна эта большая, говорят знающие люди, что чуть не в половину России будет. — Вася развёл огромные руки, показывая, какая большая страна Америка. — Места здесь тихие, неприметные, везде найдутся укромные места...

— Вася! Ну не первый раз тебе говорю! У нас всего десять тысяч долларов в наличности! В Америке подыхают под мостом с такими деньгами? И потом, я тебе рассказывал, как эта страна меня обмишулила на пятьдесят пудов золота! Пока не верну своё золото, я отсюда никуда не уйду! А главное, когда верну своё золото, переверну эту страну трижды по тридцать раз, но куплю здесь такой же огромный изумруд, который я обязан вернуть в Императорскую казну! Но... если ты меня гонишь... Вася...

— Егоров! Ты меня знаешь! — разозлился О'Вейзи. — Ты станешь золото искать, и я тебе помогу. Бесплатно помогу! А потом мы купим тебе этот клятый изумруд! Ты мне этим камнем всю голову проточил!

— Спасибо, Вася...

Егоров, шатаясь, потянулся к бутылке с шотландским самогоном.

О'Вейзи отобрал у него бутылку и сам плеснул в стаканчик Егорова три капли виски.

— Только ты своё золото не найдёшь, Саша... И большой зелёный камень не купишь. Судя по твоей моментальной женитьбе, твоё золото прибрал господин Адамс! Больше некому в этом городе зариться на такую кучу золота! Убьют! Так что живи у меня, я тебе платить буду половину выручки. Ты же мой компаньон! Ты же заплатил за половину этого бара!

— Извини, Вася. — Егоров вдруг почувствовал, что совершенно ослабел душой и телом. — Я тут полежу, в задней каморке. Я что-то рассопливился, пойду сопли вытру.

Уйти не удалось. В двери бара снова стали стучаться.

О'Вейзи как был с кастетом на кулаке, так и пошёл открывать.

В двери протиснулся совершенно красный на рожу Сэм Полянски. Пробрался к барной стойке среди раскиданных стульев, налил себе крепкого шотландского пойла, выпил и сказал в пустоту:

— Всё, паны забродни, звиняйте, паны уважаемые! С этого часа на этом участке новый начальник. А я уволен без выходного пособия и без пенсии. И всё это натворил этот скот свинячий, Иоська Гольц. Он выложил начальнику полиции города пачку документов под свидетельскими подписями, что я издевался над заключёнными, брал взятки, выпивал на работе... А я даже не могу этому Иоське Гольцу морду набить! Сразу мне впарят десять лет каторги! А там кайло тяжёлое! Тяжёлое там кайло?

— Очень тяжёлое, — ответил Егоров, крутя пустой стакан, — очень даже тяжёлое... Ты садись, сейчас поедим мяса, потом подумаем... Ты какой оклад жалованья получал в своей богадельне? И во сколько раз больше получают эти «пинкертоны», эти частные детективы? И не хочешь ли ты получить от меня крупный заказ, с крупной оплатой на поиски крупного золотого запаса, принадлежащего мне?

* * *

К концу следующего дня, когда Егоров снова проснулся в задней комнате бара, там уже находился не уволенный с позором начальник полиции сэр Сэм Полянски, а просто Сэм, хозяин частного детективного бюро «Полония». В этой стране Америке, что ни говори, а бумажные дела решались одни махом. Звания детектива второго класса никто у Сэма не отбирал, поэтому новый начальник районного полицейского участка принял его заявление на открытие «частной детективной лавочки» без пересудов. Потом Полянски заплатил в городскую кассу сто долларов за регистрацию своего частного агентства, как дела, приносящего доход, и получил об этом квитанцию...

Всё. Квитанция уже давала ему право ходить по городу и вести расспросы частных людей. Он мог бы и самого начальника полиции города Новый Йорк расспросить, зачем его уволили...

— Пока я бегал с бумажками, меня везде поздравляли с правильным поступком местные бандиты, — рассказывал Сэм Полянски Егорову в задней комнате бара. — И один из них, бывший морской контрабандист, между прочим, да под мою даровую выпивку, рассказал как бы легенду о пропавшем золоте «Свободного банка».

— Да, это мне интересно, — согласился Егоров, — рассказывай!

— Откуда у этого банка взялось столько золота, все знают. Его положил туда сибирский купец...

— Ты говори — куда оно делось! Про купца я знаю! Сам с ним сюда и приплыл!

— Егоров! Я слышал только пока одну легенду. А их много! Поэтому ты на мой рассказ не кидайся кабаном, а просто думай. Нам много думать придётся, ведь нас всего трое, а против нас встала вся американская власть с ихними подпевалами!

— Ты давай про золото, про власть мы знаем, — хрюкнул О'Вейзи, протирая толстый стакан, — и про тех, кто власти зад подтирает, тоже знаем...

— Это власть подтирает зад... некоторым гражданам, — перебил бармена Егоров, — но мы, парни, сейчас ещё и подерёмся. Лучше сбрызнем новое дело нашего друга Сэма!

Выпили.

— А делось оно в воду! Твоё золото! — заговорил, отдышавшись от стопарика свирепого виски, частный детектив Сэм. — Итак! По первой легенде! Мне сначала рассказали вот такой вариант. По законам правительства этой воровской страны всё золото взвешивает и клеймит специальная комиссия из Вашингтона. Твоё золото, каждый кирпич, проверили через учёных, что это правда золото, потом взвесили и поставили клейма. Вот где нестыковка! В законности действий! Клейма на твоё золото поставили местные, городские, города Нью-Йорка, а должны были ставить клейма столичные, вашингтонские! По закону, здесь в обмен на золото граждане получают деньгами: серебром или бумажками! Тогда за этот обмен отвечает город Нью-Йорк. А «Свободный банк» захотел получить за жёлтый металл ценные бумаги правительства. Это самая выгодная сделка. Но тогда золото надо было везти в Вашингтон!

— Оно там? — вскинулся Егоров.

— Погоди, слушай дальше. Самое любопытное, что при клеймении золота здесь были люди от правительства. И они заранее выдали «Свободному банку» правительственные ценные бумаги на сумму почти двадцать два миллиона долларов. Хотя твоё золото стоит на десять миллионов дороже, но правительству нужны налоги, чтобы их тратить на свои хотелки! Но и двадцать два миллиона долларов — не хилые деньги, так? Даже просто сумасшедшие деньги, которые никогда не заработать честным людям, вроде меня или О'Вейзи...

— А я нечестный человек? — удивился Егоров.

— Очень даже честный. И тебе не заработать. И не перебивай!.. Потом люди от правительства погрузили твоё золото на свой парусник, это был военный корвет с четырьмя пушками и двадцатью солдатами охраны. И поплыл тот корвет из Нового Йорка в Вашингтон. Тут недалеко плыть, считай рядом. На том корвете, так говорят, был и твой купец из Сибири, как его... Проворов?

— Провоторов...

— Вот-вот. И только отошёл корвет от нашей гавани, повернул на юг, к Вашингтону, так и затонул. Там, говорят, пороховой погреб взорвался. Всё! Весь рассказ.

— Что? Потонуло моё золото? А достать нельзя?

О'Вейзи хохотнул. Сэм Полянски улыбался. Сказал:

— Там глубина двести метров! Достать нельзя. Да и чего доставать тебе? Пушки? Я их хоть завтра тебе куплю!

— Так, а где тогда золото? — заорал Егоров.

— А вот этим вопросом я, хозяин и детектив частного сыскного агентства «Полония», теперь и занимаюсь. Одно могу сказать — золото из Нового Йорка и его окрестностей никуда не увозили. Это никому не выгодно, даже правительству... Но, парни, ради всего святого, прошу об этом не болтать! Особенно тебе, Александр Дмитрии — не болтать! Лучше сиди в своём баре в задней комнате и чисти овощи. И сам будь как овощ. Ты уже два дня не ночуешь в кровати... свой жены, так, думаю, завтра за тобой приедут серьёзные парни с ружьями. Уж я эту Америку знаю! Ну, давайте по последней стопочке примем, и я пойду отдохну. А то мне ночью опять шляться по притонам да пугать население своей рожей...

Дверь в бар загрохотала, засов вылетел. В потолок резнулись шесть пуль. Завоняло порохом, заругались здоровые, злые люди.

За Егоровым приехали «пинкертоны», везти его домой, в семью.

Глава сорок вторая

После завтрака Сара сразу поднялась и ушла, прикурив на ходу от свечи испанскую сигарету чёрного табака. Воняло от неё... не продохнуть.

Егоров и тесть его, Зильберман, остались вдвоём за столом. Новостей о случившемся в России военном перевороте пока не имелось, но Зильберман отчаянно радовался:

— Теперь в Америке будет жить посол, русский посол! — взвизгивал Зильберман. — Мы его сами себе назначили. Его зовут Пётр Полетика. Неделю назад...

— Полетика? — переспросил Егоров. — Да какой же он русский? Даже не поляк, не немец! Это курский фактор, я его знал! Он и писать-то не умеет! Твоей, видать, крови, скотина!

Егоров в этом доме выражался так, будто в стойле пьяный ночевал. Зильберман даже не обращал внимания на блудословие русского. На каждого смертного дурака внимание обращать... Он опять сделал приятное лицо и продолжил разговор:

— А с его превосходительством российским послом, да при скором падении Дома Романовых и при становлении демократической республики Россия нам станет много легче забирать свои деньги с Европейского континента! Это чудесно!

— Не вижу чудес, — сдавленно пробормотал Егоров.

— Тогда пойдём, мой сын! Я тебе кое-какие чудеса покажу!

Зильберман резво зашагал по коридору, покручивая в руке связку блестящих ключей.

В большой комнате, где стоял один стол и три стула, а все стены закрывали клёпаные из железных листов полки с дверцами, как бы сейфы, Зильберман открыл один настенный сейф и поманил к себе Егорова:

— Вот!

Там лежала пачка листов на тысячу, разрисованных и расписанных в типографии.

— Это есть активы нашей компании, которой ты являешься директором! Третья часть этих бумаг — твоя! Ты очень богатый человек! Когда подпишем договор о совместной деятельности с господином новым директором «Русской Америки», ты тогда станешь ещё на треть богаче. У них же тоже такие ценные бумаги есть!

— Да, — ответил Егоров, — теперь вижу, что я очень богатый человек. А в деньгах — какой я богатый?

— В деньгах? В деньгах, Сашка, сын мой, мерить нельзя. Сегодня эти бумаги стоят по доллару за штуку, а завтра могут стоить и по десять долларов за штуку!

— Я такого счёта не понимаю. Я понимаю, что эти бумаги ты мне даёшь... папаша, за моё золото. Но почему только за треть моего золота? Где остальное?

Зильберман больше держаться не мог. Завизжал:

— Ты о моей дочери подумал? О своём будущем сыне — подумал? Ты обо мне, твоём отце, подумал? Это страна Америка! Здесь любое дело — есть семейное дело!

— А почему сразу мне думать о моём сыне? — удивился Егоров. — Его ещё сделать надо. Я пока — не делал... И потом, ведь может быть и дочь, а?

Зильберман завизжал маленьким поросёнком:

— Сын! Сын! Сын будет!

Егоров посмотрел на красное, потное лицо орущего и решил, что до свекольной красноты лицо ещё не высветилось. Надо бы высветить. Поэтому и спросил:

— Значит, если я негаданно помру, то мои капиталы, этого, бумажного свойства, станут капиталами твоей дочери?

— Капиталами твоей жены! — не сдержавшись, заорал Зильберман. — Жены, жены, твоей, твоей!

— Да? — удивился Егоров. И сделал большой грохот, даванув жида об железные шкафы со словами: — Тогда почему моя жена сейчас не даёт мне третью часть своих денег? Чтобы я чувствовал при ней свою силу мужа? Это было бы честно!

— А ты в наши дела не лезь? — орал Зильберман. — Ты моей дочери ребёнка не делаешь, обрезание не делаешь, гуляешь, как паскудная свинья, где попало, пьёшь с вором Сэмом Полянски! Каторжник! Радуйся, скот свинячий, что ты пока член моей семьи!

Прооравшись, Зильберман на пять шагов отошёл от открытой дверцы сейфа к двери в коридор. Вышел из комнаты, стал прислушиваться к шорохам в доме.

Егоров тут же свернул три разрисованных бумаги и сунул себе под рубашку, под левый бок.

Зильберман вернулся к сейфу и увидел, что Егоров держит правительственную ценную бумагу вверх ногами и ковыряет ногтем гербового орла.

— Ничего не пойму читать, — Егоров протянул бумагу Зильберману, — ты же у меня папаша, тебе эти бумаги в руки твои мозолистые так и просятся. А русским такие бумаги, они... в одном месте нужны — зад подтирать. Мы на слово друг другу верим. А что ты у меня исхитил, так то ты мне отдашь не бумагой, а золотом! Моим золотом, американским золотом, мне без разницы. По вашему весу — восемьсот килограммов золота... Ну, папаша, я пошёл...

— Никуда ты не пошёл! Сиди дома!

Егоров махнул рукой, шагнул дальше, но вдруг остановился возле двери в коридор, обвёл глазами стены, сейфы, закрытые дверцами. С умилением сказал:

— Ах, какой богатый человек! Все стены выложены бумагой. — И вышел.

Зильберман закрыл дверцу металлического сейфа, протёр её рукавом домашнего халата. Хоть и ни разу не сделал этот русский дурак ни одного движения на Саре, ребёнок у неё уже сидел в брюхе. Ребенка за сто долларов в ночь затолкал туда некий белокурый голландский матрос. Три ночи толкал, старался. Потом пошёл пропивать те доллары в портовую таверну, и его никто больше не видел... А через месяц Сара ощутила, что Луна больше её не беспокоит, и ежемесячные женские недомогания кончились. Городской врач Гольдберг тут же написал справку под три печати, что ребёнок в животе Сары произведён её мужем Александром Егоровым, президентом Финансово-торгового общества «Американо-Русская Акционерия».

— Хе-хех!

* * *

— Нет, господин Егоров, ты нервы себе не мотай. Тебя пока не убьют. Кончать тебя будут через год. После рождения твоего... сына... — Сэм Полянски это говорил, изучая три ценные бумаги, уворованные Егоровым в особой комнате Зильбермана. — Это всё же только бумаги. С ними возни будет много... Тебя твоим евреям надо будет везде показывать, тебе надо ещё много раз ставить подписи. Воровское дело у жидов не простое. Они стараются следов не оставлять. Бумаги туда, бумаги сюда, деньги в свой банк... В общем, время пока есть. Но точно тебе говорю — убивать тебя будут, когда Сара родит.

— Да от кого же она родит? От меня не родит, крест кладу...

— Дураков много в этом мире.

— А мне тогда зачем ждать, когда Сара родит? Мне этого не надо. А может, ихний банк грабануть, а? — предложил Егоров.

— Грабануть можно. И люди на такое богоугодное дело есть. Только выгребешь ты оттуда пару дохлых мышей и горсть тараканов... Вот я вчера...

В подсобную комнату бара зашёл О'Вейзи, занёс жареное мясо, хлеб для русского друга и початки варёной кукурузы для польского друга. Сообщил, что в бар только что зашёл проклятый Иоська Гольц и уходить не собирается.

Егоров ухватился жевать, поэтому на фамилию Иоськи отрицательно помотал головой. О'Вейзи сделал хищное лицо и вышел в бар.

Сэм поднялся со стула, закрыл дверь подсобки на засов.

— Надо бы другой бар себе купить, — сквозь жевки пробурчал Егоров, — этот бар... как сортир на юру?

— Где? — удивился Сэм.

— Ну, на возвышенности, открытой для всех глаз.

— А, да, точно.

Молча доели мясо, Сэм ел американским способом — когда всё съел, только тогда налил себе немного выпивки. Егоров сначала выпил стакан ирландского самогона, потом ел.

Сэм закурил длинную сигару, хлебнул ещё глоток ядрёной смеси, хмыкнул и сказал:

— Нашёл я, где спрятано твоё золото...

Егоров натурально поперхнулся яблоком.

— Вот я вчера ездил на путь ирокезов... Ну, мне подсказали... Там, в горном распадке, живёт очень старый индеец. Один живёт. Он не вождь, его англичане не тронули. Но он и не обычный старик, которому идти некуда. Он шаман.

— Танцует с бубном, милостыню собирает с проезжающих?

— Балда ты, Сашка! Он служитель религиозного культа... мне неведомого.

— Ладно... Ну, ездил ты к тому ирокезу и что узнал?

— А то узнал, что десять лет назад, как раз когда тебя судьба загнала работать в порт грузчиком, приехали на индейское капище... ну, на кладбище...

— Капище я понимаю, ты говори, рассказывай!

— Приехали туда белые люди, привезли на кладбище бочки с порохом и подняли к небу души упокоенных там древних индейских вождей. Пропало кладбище...

— Тьфу ты! А я-то думал... Мы, когда кайлали камни на острове Манхэттен, два таких древних кладбища завалили и заровняли. Там, Сэм, знаешь, что интересно было? В могилах? Вот Вася тебе подтвердит! Там у покойников кости были раза в два больше и длиннее человеческих. А головы были — ого! Высотой с мексиканскую тыкву!

— Не ври! — отмахнулся Сэм Полянски, бывший полицейский. — В этом городе я за двадцать лет чего только не видел. Но чтобы у индейцев головы были с ведро, это ты врёшь!

— А это были не индейцы, Это были похоронены другие люди. С нами кайлал манхэттенские глыбы немецкий профессор... он английскую студентку, говорят, снасильничал. Хотя это враки, просто избавились от умного профессора... Так он нам и сказал, что это захоронены люди древние, давно здесь жившие, не... человеческие, в общем, люди... Великаны. Мы собирали те кости в мешки, совали в мешки камни, а охрана топила их с лодок в заливе.

Сэм Полянски захохотал:

— Ох, отомститься кому-то на этом острове за такое упокоение древних людей, да не по обычаю...

Потом оборвал смех и сказал:

— Саша! А ведь то кладбище, что взорвали, есть тайное хранилище твоего золота!

Егоров разом протрезвел, даже рожа побелела:

— Не поверю!

— Логично, пан Егоров! Верить нельзя, надо проверить.

— А чему верить? И кому? Старому индийскому жрецу? Который, поди, сам здесь блестящие пуговицы с камзола Колумба на золото менял...

— Нет, Саша, Колумба тот индеец здесь не видел. Но он видел здесь менялу Зильбермана. Вот у него тот индеец точно менял своё родовое золото на серебряные американские деньги. Десять лет назад... И его, Зильбермана, запомнил. Память у индейцев... прочнее камня. Я вчера специально привозил старика в город в закрытой карете. Мы два часа стояли напротив дома Зильбермана... И когда еврей вышел за ворота, индеец мне сказал: «Он!»

— Ат же ты, а? — вскричал Егоров. — Но всё равно надо нам сначала его показания проверить! Прежде чем соваться на древнее кладбище!

— Согласен, — кивнул Сэм Полянски. — А чтобы проверить, нужны нам деньги. Много денег. А денег нет...

Да, денег действительно мало было в наличии. Бар О'Вейзи хирел как чахоточный больной. Сначала на бар обрушился новый начальник полицейского участка. То не так да это не по закону. Ему стали отсчитывать от недельной выручки по сто долларов. Потом вдруг местные бандиты, с которыми до этого мировались за дармовую выпивку, пообещали бар О'Вейзи поджечь. И уже один раз поджигали. Им заплатили тысячу долларов. Хорошо заплатили, значит, опять придут. Выживают ирландского парня из ставшего английским района города Новый Йорк... Англичанин, тот, что купил у О'Вейзи сибирские могильные артефакты, три тысячи долларов отдал, третью часть оплаты за дорогой товар. А остальные деньги отдавать не торопится, просит предъявить ему сибирские бумаги с печатями и подписями. Подтверждение просит, что антиквариат не украден. И сам точно знает, что подтверждения ему Егорофф не даст, значит окончательный расчёт с ним можно и не производить. Американский закон будет на стороне англичанина, ибо таков закон... На сегодняшний день и двадцати долларов на троих нет в общей кассе. Скоро придётся нищенствовать... Тем более, хозяин, ты задолжал моему частному сыскному агентству уже три тысячи долларов на оплату трудов моих... грешных... Ну и задолжал тысячу долларов — на расходы... Расходы по твоему делу, хозяин, у меня огромные...

— Да, денег нет, — согласился Егоров. Ему мимо ушей пролетела словесная наглость Сэма Полянски. Обижен парень, ведь денег действительно не получает... Егоров вскинул голову, упёрся взглядом в дорогущую гаванскую сигару Сэма, которой тот дымил в потолок, а потом разглядел его очень дорогие новые сапоги оленьей кожи. А заговорил не про эти роскошные вещи, а про главное дело: — А где деньги взять? Подскажи, детектив!

— А остаётся одно — продать этот бар. Только дадут за него гроши, долларов пятьсот. Этого нам будет тоже мало...

— Да я, — взбесился тут Егоров, — тогда пойду грабить этот чёртов «Свободный банк»!

В дверь подсобки стукнул особым стуком О'Вейзи. Ему открыли.

— Сидит, гад, твой Иоська Гольц. И прямо требует у меня, Саша, чтобы с тобой поговорить.

— О чём мне с ним говорить, с этой собакой?

— О деньгах. — О'Вейзи ощерился. — О больших деньгах, которые окажутся прямо тут, сразу, на этом вот столе...

— Заводи, — грубо сказал Сэм Полянски, опережая ответ Егорова.

Глава сорок третья

Иоська Гольц зашёл в подсобку, и Егоров с большим удивлением уставился на американского приёмыша. Лицо у него перекосилось от широкого, уже синеющего следа от плётки. Такой ширины короткую плеть, вроде нагайки, всегда таскала под юбками Сара Зильберман. Её, точно её след от удара!

— Говори! — разрешил Иоське Егоров.

Иоська покосился на стол, где стояла выпивка. Сэм Полянски налил стопарик до краёв:

— Бери, пей...

Иоська выпил, ухватил кусок варёной кукурузы, зажевал и стал говорить. Зёрна кукурузы валились у него из перекошенного рта. Говорил он с такой обидой, какую не сыграть:

— Вчера Зильберман затеял проверку своих... и твоих акций, Александр Дмитрич. Я из железной комнаты таскал листы тех акций в другую комнату, где сидел бухгалтер... Трёх листов не хватило... Сара вызверилась, стала орать, что я украл её деньги. При этом лупила меня своей плёткой... Вот.

Иоська скинул пиджак и заголил от рубахи спину. Спина тоже синела от широких рубцов.

— Те акции, три штуки, я украл, — признался Егоров. — Так свои же акции я украл, не чужие. Вот они.

Егоров выложил на стол три плотных бумаги, сложенных на четыре раза, чтобы в карман вошли.

— Они, да... — признал бумаги Иоська Гольц. — Но теперь я в дом Зильбермана уже не пойду. Я всё же нутром русский. И если меня евреи выпороли, я тоже имею желание им в ответ сотворить подлость.

— Ну, тебе, парень, их не выпороть. И в морду им не надавать, — ухмыльнулся Сэм Полянски. — Тебя, поди, за кражу ценных бумаг и «пинкертоны» ищут, и вся доблестная полиция города Нью-Йорка. Не успеешь даже дом Зильбермана поджечь. Так что беги, парень, беги.

— Мне, чтобы бежать, деньги нужны. — В глазах Иоськи Гольца сверкнуло нечто... не крысиное, а как бы волчье. — И я знаю, где те деньги взять. За тем к вам и пришёл.

— Мы не подаём, Иоська, — строго ответил Егоров, — мы сами уже каждый цент считаем... Хочешь, забери эти три бумажки, да ползи с ними на коленях к Зильберману. Начинай отсюда ползти. Тогда, может быть, и простит тебя... тот ссскотина...

— Ну, если и у вас, парни, нужда в деньгах, то я сейчас вам помогу. Если и вы мне поможете, финансово. Как бы процентом от сделки.

— От какой такой сделки? — удивился Егоров. — Ты что — наш бар хочешь кому продать?

— Я догадался, чего Иоська затеял, — хохотнул Сэм Полянски, — потом поясню. Иди, Иоська, в заднюю дверь. Там на позадках бара стоит моя упряжка. Бери её и делай своё подлое дело!

Иоська, теперь без спроса, плеснул себе крепкого напитка в стакан, махом выпил, утёр рукавом разбитое лицо и выскочил в заднюю дверь бара...

* * *

Иоська Гольц через час вернулся не один. С ним приехали двое англов. Один, видать, имел большой чин или много денег, ибо второй перед ним часто кланялся. Второй англ оказался простым нотариусом с Главной улицы.

— Нет, — сказал нотариус, — этот бар мы покупать не желаем. Мы желаем, господин Егорофф, купить ваши ценные бумаги...

— Акции, — пробурчал пожилой богатый англичанин, раскуривая трубку.

— Акции «Американо-Русской Акционерии», — подсказал Иоська Гольц Егорову. — Свою долю ему продай.

— А она у меня разве есть? — спросил Егоров.

Оба англа захохотали.

— Хорошо шутишь, русский человек, — отхохотавшись, похвалил пожилой делец, — ценю!

— У тебя этих акций, как у председателя правления акционерного общества «АРА», на восемьсот тысяч долларов, — быстро заговорил Иоська Гольц.

Сидевший напротив Егорова Сэм Полянски поскрёб левую щеку.

— Врёшь ты всё, Иоська! — Егоров поднялся из-за стола. В низкой и тесной подсобке он головой упирался в потолок. — Нет у меня никаких акций! Зачем обманул хороших людей?

Нотариус поймал кивок своего господина, поднял с пола плоскую кожаную папку с металлической ручкой, расстегнул её и положил на стол большой лист, исписанный буквами и цифрами, лист аж с двумя гербовыми печатями:

— Согласно данным общественно-торговой палаты города Новый Йорк, вот здесь написано: «Егорофф Александр, сын Дмитриев, владеет акциями "АРА" на сумму восемьсот тысяч долларов».

Егоров заметил, как засияли глаза у Сэма Полянски.

Иоська Гольц врезался в разговор, быстро забормотал по-русски:

— Сейчас составим купчую на эти акции, эти господа проведут по особым конторам все нужные бумаги, а послезавтра... это будет второе сентября, послезавтра выложат на стол пятьдесят тысяч долларов! Твой тесть будет страшно ругаться, но хозяин тех акций ты! Захотел — продал...

Сэм Полянски снова почесал левую щеку и показал мельком два пальца.

— Двести тысяч долларов, и я согласен терпеть ругань моего тестя! — буркнул Егоров.

Оба англа одновременно закачали головами. Нотариус скорбно сообщил :

— Восемьсот тысяч долларов — это условная цена. Пока ваше общество «АРА» не приносит большой прибыли, эти акции стоят столько, сколько я сказал. Ладно, дадим тебе шестьдесят тысяч долларов, но ни цента больше!

— Бери шестьдесят тысяч, Александр Дмитрии, — громко и зло подсказал Сэм, — и будет с тебя! Только бери наличными! Звонкой монетой!

Пожилой английский делец постучал прогоревшей трубкой по столу, что-то пробурчал, хлопнул ладонью по столу:

— Сговоримся так! Получите семьдесят тысяч долларов. Но наличными только двадцать тысяч долларов. Остальные под вексель банка Пирпонта Моргана. Заодно мы обеспечиваем безопасность при официальной регистрации сделки! Деньги будут в момент подписания нашего совместного договора!

* * *

К ночи второго сентября подписали договор о продаже, получили деньги, десять полотняных мешков двадцатидолларовых серебряных монет и пять векселей по десять тысяч долларов. Иоська Гольц требовал себе куртаж — десять тысяч долларов наличными, но получил в лоб от Сэма Полянски и согласился взять векселем. Потом почесал лилеющий шрам от плётки, поморгал рыжими ресницами, подсунулся к уху Егорова и шепнул:

— Давай ещё другие акции тихо продадим, а?

— А у меня что, они тоже есть? — так же тихо осведомился Егоров.

— На тебя записаны акции трёх компаний, мистер Егорофф! — расплылся в улыбке Иоська Гольц. — С одной компании деньги содрали, остались ещё две. Ещё по полста тысяч, давай, возьмём с каждой, а? Мне отдашь десять процентов, остальные деньги твои. И я тайком удеру в город Чикаго. Там, говорят, собираются люди удачи со всего света. По местному говору — гангстеры. Там меня никто не найдёт!

Егорову никак не удавалось понять, зачем люди платят и будут платить за красивые большие бумаги, но вот он, живой покупатель, сидит, курит, довольно жмурится, как кот. Английский это кот, вражина! Так отчего бы ему, Егорову, не всучить английскому вражине простую красивую бумагу.

— Давай! — согласился Егоров. — Давай прямо сейчас!

— Прямо сейчас не получится, мистер Егорофф, — пропыхтел покупатель — толстый англ, — опять терпи нас два дня... Оформим купчие, ты своё получишь...

* * *

Да, снова через два дня компаньоны продали спрятанную в железные ящики Зильбермана долю акций ещё двух неизвестных компаний его зятя, Егорова. И как это англичанин станет вытаскивать из цепких рук Зильбермана свои теперь бумаги? Но к утру шестого сентября Егоров и его компаньоны имели на руках сто семьдесят тысяч долларов. Из них семнадцать тысяч поимел счастливый до безобразия Иоська Гольц. Правда, он поимел в расчёт не монеты, а тоже бумаги, именуемые «вексель». Но ведь эти векселя своих владельцев кормили, поили, обували... и прочее...

* * *

Под самое утро, когда Егоров облился двумя вёдрами холодной воды из колодца, а Иоська Гольц уже ехал в фургоне по пыльной дороге на город Чикаго, Сэм Полянски подогнал по сумрачной улице к бару О'Вейзи три повозки с полотняными фургонами. Каждая повозка была запряжена четвёркой лошадей, да ещё по четыре крепких лошади бежали позади каждого фургона. Егоров с О'Вейзи катали из бара в повозки бочки с пивом, Сэм Полянски таскал ящики с разными бутылками. Потом кинули в фургоны несколько мешков с мукой и сушёными яблоками.

Бар опустел.

О'Вейзи сел на место возничего первого фургона, ещё раз проверил — на месте ли лежат, под рукой ли, три заряженных ружья, на месте ли укрытые барахлом мешки с серебряными долларами и портмоне с векселями. О'Вейзи махнул рукой с бичом, повозки загрохотали по спящей улице.

К опустелому бару подъехали ещё два экипажа с кучерами, теперь для частного извоза денежных людей. Сэм Полянски крепко пожал руку Егорову, ещё раз напомнил:

— Урочище Белой лисы...

После чего прыгнул в экипаж, тот развернулся и тронулся в сторону левой части города, где находилась городская служба и жилые бараки миграционного контроля. Полянски должен был проверить сообщения своих негласных агентов, что вчера в Новый Йорк из Ирландии, из города Белфаста, прибыла в Америку на постоянное жительство группа ирландцев, земляков О'Вейзи. Если такая группа прибыла, то Сэм Полянски должен был всех ирландцев завербовать на свои, якобы пахотные земли, что он купил в урочище Белой лисы. Бумаги нужного уровня на те земли у Сэма уже имелись... Правда, там, в урочище, кругом камень, а не пашня, но с пашней потом можно разобраться.

А свою коляску Егоров Александр Дмитриевич направил в порт. Делов-то было — купить крепкий корабль, способный перевезти пятьдесят пудов золота из порта Нью-Йорк в порт Санкт-Петербург на Балтике.

За милю от порта, на третьей улице, Егоров вдруг увидел стоящий фургон О'Вейзи. Самого ирландца на пустынных проулках не виднелось.

Егоров притормозил своих лошадей, спрыгнул на землю. И тут сзади его резко хлопнули по плечу. Егоров перехватил тяжёлую рукоять своего бича тем концом, где залит свинец, и повернулся.

За его спиной стоял и щурился О'Вейзи.

— Ты чего? — шёпотом спросил его Егоров. — Зачем меня дожидаешься?

— А вот того, — так же шёпотом ответил О'Вейзи. — Затем дожидаюсь, чтобы сказать тебе моё сомнение.

— Говори.

— Слишком быстро нашёл твоё золото этот бывший полицейский... Этот Сэм Польский. И за слишком малые деньги...

— Ну, дак ведь он... нам...

— Ничего он нам не должен, Саша. Это мы ему должны. Вот это плохо. Так что следи за своим здоровьем... и за этим Сэмом. Крепко следи... Вот... Ну, тебя предупредил... И теперь я поехал, куда требуется...

Глава сорок четвёртая

Председатель «Общества кожаных фартуков», магистр «тридцать третьего градуса» сэр Адамс, вечером, в пятницу, двадцатого сентября, записал в свою тайную тетрадь: «1816 год. Сентябрь. 20-е число. Полным составом нашего собрания решено:

1. Наполеона Бонапарта выманить на побег с острова Святой Елены и подать ему верные войска для создания окончательного хаоса в Европе.

2. Императора России Александра Первого не убирать с престола до полного формирования боевых организаций для военного переворота в Российской империи. В целях сокрытия мотивов переворота, для исключения всякой информации о принадлежности к данному замыслу нашей организации, использовать народный гнев и смуту, каковую приурочить к смене наследников престола.

3. После переворота Сибирь от России отделить.

4. Егорофф Александр за кражу ценных бумаг Торгового дома Зильбермана должен быть немедленно пойман, осуждён городским судом города Нью-Йорка и повешен. Казнь вора следует совершить после отнятия у него всех без исключения ценных бумаг господина Зильбермана».

Господин Адамс аккуратно отложил в сторону ручку с золотым пером, промакнул написанное и только тогда повернулся к посетителю.

Сидевший в кабинете Адамса начальник его секретной службы, англичанин Иохим Крамер, пыхтел толстой дорогой сигарой, закрученной на личных кубинских плантациях шефа. Ждал, когда тот покончит с писаниной.

Сэр Адамс спрятал тетрадь в сейф, прикрытый для посторонних глаз видом комода французской выделки. Позвонил в колоколец один раз. Чёрный слуга тотчас закатил в кабинет столик с выпивкой, чищеными лесными орехами, чашкой со льдом и ломтями горького шоколада. Сэр Адамс махнул рукой, подзывая к столу пинкертона Крамера. Тот плюнул на тлеющий конец сигары, притушил пепел большим пальцем, подошёл и стоя выпил крепкую дозу самогона. Так же стоя Крамер зажевал самогон кусочком горького шоколада... Ведь если шеф не показал: «садись», то надо стоять. И так, стоя, ждать распоряжение состряпать некое весьма подлое дельце. Так и есть:

— Корабль «Зелёная лагуна»... тот, корабль, что купил на своё имя этот русский вор Егорофф, надо тебе, Иохим, перекупить... Нет. Лучше его затопить, угнать, сжечь, в конце концов!

— Сделаю, шеф.

— Вот, возьми бумагу. Распоряжение генерала Крузера по военному гарнизону графства Нью-Йорк... Конный полк Мигеля Фаркура немедленно должен быть переброшен в урочище Белой лисы. После устройства долговременного лагеря кавалеристы должны находиться в состоянии полной готовности...

— Ясно, шеф.

— Сколько там у русского вора работает ирландцев?

— Двадцать два человека. Ломают камень. Вывозят его к фургонной дороге на Бостон. Наняли для этого десять тяжёлых фургонов немца по прозвищу Косой Томас... Я извиняюсь, шеф, за ломку камня нам не зацепить банду этого русского... На добычу камня разрешение властей штата у него есть...

— Да? — удивился сэр Адамс. — Не зацепить? Камень... камень... А почему ты не поинтересовался, что это за место, где они ломают камень?

— Урочище Белой лисы...

Сэр Адамс вдруг вскочил. Губы у него мигом покраснели и потолстели, глаза выпучились как у задыхающейся рыбы на берегу, кулаки сжимались и разжимались:

— Это старое индейское кладбище! Дурак! Актом нашего конгресса от 1786 года возбраняется преследование индейцев, равно как и оскорбление индейцев относительно религиозных и иных обрядов и обычаев. Могилу твоей матери стали бы ломать, ты бы что — хохотал?

Иохим Крамер вздёрнул голову и так стоял со вздёрнутой головой. Но молчал. Ждал, пока шеф снова вернётся в кресло.

Дождался и спокойно доложил:

— Моя мать, сэр Адамс, похоронена на моей родине, в просвещённой Европе, на кладбище английского города Дартсмунда. А бумагу на ломку камня выписал на себя бывший начальник полицейского участка, ныне частный детектив Сэм Полянски. Раз бумага на камень ему выписана штатом Нью-Йорк, значит, кладбище в урочище Белая лиса в штате Нью-Йорк не числится. Тут нарушений нет. Обычное частное дело — торговля камнем. Егорова мы захомутаем, он купил себе корабль на ворованные деньги. А добычу камня можно не останавливать, я так полагаю. Газетчики поднимут вой — нарушена частная инициатива...

Сэр Адамс шумно выдохнул, но на начальника своей секретной службы не глядел. Тот, хоть и гонял по жилам еврейскую кровь, но только отцовскую. Мать его была англичанкой, поэтому Иохим Крамер евреем не числился. И сказать ему — что находится под той каменной горой, которую сейчас растаскивают нанятые люди подлого русского Егороффа, — никак нельзя.

— Вот что, Иохим, — тихо проговорил сэр Адамс, — ты становишься совсем старым. Пора тебе отходить от дел. Подбирай себе на смену хорошего, послушного мне человека. Но прежде... прежде найди способ прекратить разрушение древнего индейского кладбища. На этот счёт ты получишь письменное распоряжение из Вашингтона. Хоть бы и от президента нашей страны. Неделя тебе сроку...

— Неделя — срок долгий, шеф, — Иохим Крамер сел, не спросив позволения, напротив длинного жилистого человека, — тут дело такого свойства, что долго ждать нельзя...

Сэр Адамс опять глубоко выдохнул воздух. Значит, разозлился необычайно. Вдруг заорал:

— Тебе ждать нельзя? Тебе?

— Вам, шеф, ждать нельзя. Этот русский, Егорофф, из той породы гоев, что идут напролом, не уважая чужие законы и обычаи... Он кладбищенские камни сгрызёт, но своё возьмёт.

— Так убейте его!

— Через три дня сделаем. Голову его принести?

Сэр Адамс долго смотрел в глаза своего начальника тайной службы. Что-то Иохим Крамер сегодня не в меру боек и совсем нагл. И не бестолково нагл, а продуманно.

Мягким, почти ласковым голосом сэр Адамс от русской головы отказался:

— Не требуется. Лучше поведай мне, как это ты за три дня сделаешь то, что не мог исполнить за месяц?

— Это не я сделаю, шеф. А мой преемник, ваш новый начальник личной секретной службы.

— Кто таков?

Иохим Крамер хмыкнул, повертел потушенную сигару, уверенным голосом ответил:

— Сэм Полянски, друг и помощник русского каторжанина Егорова.

Позвоните в колоколец, он сюда и зайдёт. А я пока закурю.

* * *

Через четверть часа Сэм Полянски вышел из кабинета сэра Адамса и мутным голосом сказал личному камердинеру своего нового шефа:

— Распорядись проводить меня в дом на Шестой улице. В тот дом, где был начальником господин Крамер. Сейчас я буду вместо него.

Здоровенный камердинер низко склонил голову и правой рукой показал на портьеру, скрывавшую потайную дверь на улицу.

* * *

Сэр Адамс довольно улыбался. Иохим Крамер пыхтел сигарой после очередного крупного глотка коричневого самогона и выкладывал перед бывшим шефом бумаги.

— Вот депеша из города Варшавы. Помечена нашим тайным знаком, что подлинная. Это справка из варшавской синагоги. О том, что Полянски действительно сын Деборы Шнеерсон, вдовы Моше Шнеерсона, раввина всего Варшавского гетто...

— Хорошо, Иохим. Оставь здесь свои бумаги. Ты замечательно поработал за последнюю половину года. И твоя отставка мною сейчас будет не менее замечательно награждена.

Сэр Адамс вынул из ящика стола свой знаменитый в Нью-Йорке бумажник из крокодиловой кожи. Кованым золотом сиял на зелёной коже Моген Давид, шестиконечный «щит Давида». Из бумажника сэр Адамс достал чековую книжку. Иохим Крамер слишком поспешно пододвинул бывшему шефу чернильный прибор. Сэр Адамс, прикрываясь левой ладонью, быстро заполнил листок чековой книжки, вырвал его как положено, по обрезу, сложил надписью внутрь и подал бывшему начальнику своей тайной службы. Потом поднялся.

За ним расторопно поднялся из кресла Иохим Крамер, пряча чек во внутренний карман сюртука. Он тайком глянул на число, написанное на чеке шефом. Пятьдесят тысяч долларов! От этого числа можно и оглохнуть.

— Поедешь домой, в Англию? — спросил сэр Адамс.

— Да, шеф, поеду домой, в Англию. Здесь мне стало прохладно жить, видать, Америка слишком большая... у могил моих предков мне будет теплее...

Сэр Адамс три раза звякнул в позолоченный колоколец. Но руки бывшему сотруднику не подал. А Иохим Крамер, бывший начальник секретной службы «Общества кожаных фартуков», не обратил внимания, что колоколец звякнул три раза.

* * *

Через полчаса огромный чернокожий камердинер из сомалийских негров без стука вошёл в кабинет хозяина, плавно положил перед задумчивым хозяином слегка помятый чек на пятьдесят тысяч долларов. Сэр Адамс кивнул камердинеру на бутыль с напитком. Негр налил себе полный стакан и с хлипом высосал ирландский самогон. Взял со стола приготовленную ему за тихое убийство Иохима Крамера золотую монету в двадцать долларов и тихо вышел...

Глава сорок пятая

В урочище Белой лисы О'Вейзи перед обедом затопил печь, сложенную из дикого камня, когда услышал топот множества коней. Вскинул голову. В единственный проход в урочище Белой лисы, по трое в ряд, на полном скаку ворвался кавалерийский полк. Перед гигантской кучей огромных камней индейского кладбища полк разделился. Одни кавалеристы пронеслись за холм и там стали звучать резкие команды. Полк готовился разбить долговременный лагерь.

Три десятка кавалеристов окружили ирландских ломщиков камня и, выкрикивая злые команды, погнали их к выходу из урочища. А к месту русской стоянки, к егоровским фургонам и палаткам, галопом приближался третий кавалерийский отряд из двадцати военных. И впереди них мчался... Сэм Полянски.

Сэм подлетел прямо к печи, конь его шарахнулся от жара печных камней.

— Где Егоров? — крикнул Сэм, не покидая седла.

О'Вейзи ошарашено глядел на красное лицо компаньона.

— Что случилось, Сэм? Что за боевую атаку ты возглавил? — спросил О'Вейзи.

— А то случилось, что попали вы в кривую переделку со своим русским... бандитом! И меня втянули в гибельное дело... Правительство Соединённых Штатов Северной Америки запрещает грабить индейские кладбища! Прокурор нашей страны издал постановление об аресте тебя и Егорова! Где этот каторжанин?

О'Вейзи помотал головой. Да, он был прав, десять дней назад предупреждая Егорова о... подлеце Сэме Полянски. И вот, всё пошло не так. Быстро и грубо пошло не так, как должно было идти. И теперь вёл «золотое дело» — Сэм Полянски. Компаньон Сэм Полянски... бывший компаньон Сэм Полянски. И то дело пахло топлёным свиным салом, ибо таким салом мажут висельную петлю...

Два десятка кавалеристов между тем окружили лагерь Егорова. Шесть палаток, где ночевали рабочие, да три распряженных фургона. Лошади паслись в полумиле от лагеря у малой речки с индийским ещё названием Или. Кавалеристы спешились, полезли в палатки, стали ковыряться в крытых фургонах.

— Где русский? — опять в голос заорал компаньон Сэм Полянски. Ясное дело, уже бывший компаньон.

О'Вейзи слышал, как сзади него трещит крепчайшая ткань палаток, как под тот треск так же трескуче непристойно ругаются английские кавалеристы. В кавалерию здесь берут только потомственных англов. Грамотные здесь генералы...

— Егоров поутру уехал в город Вудсток. Туда, в сторону Балтимора, — наконец ответил на ор своего бывшего компаньона О'Вейзи. — Уехал утром.

О'Вейзи поднял лицо к солнцу. Не для того, чтобы помолиться, а чтобы определиться со временем. Сообщил:

— Да, часа три как уехал. Купит там мяса, пшена, в местном банке разменяет пять векселей и покатит назад. Часа в два пополудни будет здесь.

Очень грамотно О'Вейзи приплёл сюда векселя. Сэм Полянски на векселя и клюнул. Проорал кавалеристам:

— Эскадрон Тома Перкинга! Седлать коней! За мной! Остальным — стеречь этого преступника и всё здешнее имущество!

Сэм нагнулся с коня прямо к лицу бывшего своего компаньона О'Вейзи:

— Не вздумайте от меня бежать! Поймаю — всю промежность вырежу... Перед виселицей! И ещё! Не надейтесь на корабль, который купил Егоров и поставил в Балтиморском порту. Вчера ночью я его спалил на рейде! Хей! Хэй! Рысью, рысью! Пооошли!

Десяток кавалеристов вскинулись в сёдла и поскакали за взбешённым Сэмом Полянски. Поскакали туда, куда указал О'Вейзи.

Тогда О'Вейзи с полным облегчением вздохнул, взял топор и направился с топором к одинокому сухому дереву, стоявшему на взгорке у ихнего лагеря.

— Эй! Эй! — заорали ему кавалеристы другого отряда, оторвавшись на миг от обыска палаток и фургонов.

— А что, пожрать не хотите? — спросил О'Вейзи. — Ваши люди вернутся из города Вудстока только часа через четыре. А ехать обедать в кавалерийский лагерь вам теперь нельзя, кто меня сторожить будет? Перекусим здесь. Сейчас нарублю дров, и будет вам прекрасное ирландское рагу. И виски вам будет, и кофе...

— Руби, каторжанин, руби, — согласился кавалерийский сержант. — Только выпить нам подай сейчас.

— Сам возьми. — О'Вейзи крепко ударил топором по сухой лесине. — Бочонок вон, под фургоном, в тени, замотан в мокрое полотно. Будто специально вас дожидался.

Через три удара топором сухая ель покачнулась. Это хорошо, что покачнулась. Да и звук топора Егоров обязательно услышит. Ведь в город Вудсток он не уехал. Он уехал недалеко, в глубокий горный провал, к вигваму старого индейца, Хранителя древнего кладбища. Услышит Егоров стук по священному индейскому дереву и задумается. Он парень с головой, знает, о чём надо ему задуматься...

О'Вейзи ещё три раза звонко ударил по дереву.

* * *

Вигвам старика был сшит из крепких оленьих шкур. И посуда перед костром была добротная, чистая, ровно лужёная. И старый шаман не обноски носил, его одежда будто месяц назад была пошита. И от кипящего на костерке котелка шёл дразнящий аромат настоящего кофе, а не той бурды, которую мешают с сушёными кизиловыми ягодами в городе Новом Йорке. И продают по цене истинного кофе.

Старик уставился своими тёмными глазами прямо в глаза Егорова. Тот постарался свои глаза не отводить.

Индеец говорил медленно, язык англов давался ему трудно:

— Да, сейчас повсюду в этой стране разные люди говорят о Большой земле... там, за Большой водой. О той стране, откуда ты приехал. А когда я был ребёнком, о той Большой стране за Большой водой знал только мой отец. Он возглавлял Большой Совет племён половины этой земли. То знание считалось Большой тайной...

Старик замолчал. И надолго.

— А потом твою страну захватили янки. — Егоров так сказал, чтобы сказать что-то в это тугое и неприятное ему молчание.

— Да. Захватили мою страну громкоголосые люди из раскрашенной глины, — согласился старик.

И опять надолго замолчал.

Егоров хмыкнул в бороду. Индейцы, что ни говори, они как сибирские народцы. Если скажут — точнее уже не сказать. «Кричащие люди из раскрашенной глины». Ян Ки.

Вот он сидит уже почти час возле вигвама этого старика, Хранителя древнего индейского некрополя, где подлые и жадные люди укрыли его, Егорова, золото. Час, почитай, сидит перед стариком, сейчас они с ним станут пить уже третий котелок душистого кофе, а Егорову нет толчка изнутри. Нет некоего порыва, чтобы запросто вопросить старика: «А зачем ты меня сюда позвал, отче»?

Ведь сегодня поутру мимо их лагеря проехал, не остановясь, некий индеец, помоложе этого старика, проехал на хорошей, каурой кобыле и так, на ходу, сообщил Егорову, что возле вигвама Хранителя могил ему, Егорову, с утра указано место у костра.

Вестник на пегой кобыле проехал, а Егоров взнуздал первую попавшуюся лошадь и вот уже час сидит и молчит на пару со стариком.

А в душе его что-то колет, что-то ворочается. Ноет просто в душе, будто перед грозой. Или перед неминучей погибелью.

Егоров откашлялся, принял из рук старика глиняную кружку с горячим кофе, снова кашлянул...

А старик вдруг сказал то, чего знать не мог:

— Плохие люди нарушили покой наших мёртвых. Лежащих здесь две тысячи лет. Они привезли в бочках порох и тем порохом порушили древние подземельные места упокоения наших великих вождей и великих воинов. Это плохое дело.

— Это — плохое дело, — повторил за стариком Егоров, отхлёбывая горячий кофе. Ему обожгло губы.

— Потом пришёл ты, — продолжал старик, — и стал разбирать изувеченные камни, кое-как, но прячущие от чужих людей остатки нашего древнего праха. Зачем?

Егоров хотел было с ходу ответить, но прикусил губу. Вот сейчас бы сюда Сэма Полянски, тот сумел бы заговорить старика, правильно объяснить ему про золото, упрятанное среди мёртвых. Да вот нету пока Сэма. Уехал он два дня назад в Новый Йорк и там подзадержался. Не от его ли задержки в городе так ноет душа?

— Ладно, я скажу правду, ибо ты человек древней веры. — Егоров отставил на низкий камень кружку с горячим кофе. — Те плохие люди взорвали порохом древнее кладбище твоего народа для того, чтобы там, среди камней, спрятать принадлежащее мне золото. А я хочу теперь его забрать. Заберу своё золото и золотом же рассчитаюсь с твоими людьми, или с моими людьми, которые вернут прежний вид... вашему древнему капищу. На кого укажешь — тому и заплачу золотом.

«А ведь я несу полную околесицу», — подумал Егоров, от стыда закрыл глаза, но тут услышал низкий и скрипучий голос старика:

— Я видел, как плохие люди взрывали наше древнее кладбище. Я видел, как в яму от взрыва плохие люди укладывали тяжёлые ящики. Много-много ящиков из дерева. Сто ящиков. И потом закладывали те ящики камнями. А когда заложили ящики камнями, то с двух сторон опять сделали «бух» — большой взрыв. Уронили на наши могилы Большую скалу...

«Такую большую скалу уронили, — мысленно согласился Егоров, — что нам здесь три года кайлать камень и... не перекайлать. Зря, наверное, я полез тешить здесь свою злость и свой характер. Зря надумал добыть назад своё золото»...

— А скажи мне, человек, прибывший к нам из-за Большой воды, честно скажи, — это разве твоё золото спрятано там, среди костей моих древних предков?

— Моё, — ответил Егоров и тут же закрыл глаза. В душе стало неприятно до полного стыда.

Сверху, сюда, в узкую низину между старых скал, донёсся удар топора по дереву. Потом ещё один удар, и ещё в третий раз, сухо, как выстрел, топор врезался в сухое дерево.

Старик вдруг вынул из-под своей цветастой шерстяной накидки блеснувший на солнце томагавк. Лезвие боевого топорика при каждом лёгком движении искрилось. Отточено было изумительно.

Егоров дёрнулся выхватить пистолет. Да вспомнил, что пистолеты его остались в лагере. Хранитель кладбища пожевал морщинистыми губами и поднёс лезвие томагавка к своему лбу. На короткий миг прижал лезвие к глубоким морщинам. Потом протянул томагавк Егорову, протянул рукояткой вперёд. Что делать, ухвативши томагавк, Егоров осознал мигом. Он тут же приложил лезвие к своему лбу и немедля протянул топорик назад, старику.

В той стороне, где был их лагерь, опять раздались удары топора по старой сухой сосне. Егоров оглянулся, заметил, как сосна качнулась. Её нельзя было рубить, так они сразу договорились с Хранителем древнего капища, но вот О'Вейзи теперь яростно рубит сосну... А может, и не О'Вейзи рубит ту сосну? Егоров взмокрел животом от некоего предчувствия.

А старый Хранитель кладбища заговорил, держа у лба лезвие томагавка:

— То золото, что укрыто среди священных камней нашего капища на костях моих предков, ты не добывал, пришелец из-за Большой воды. Ты не мыл золотой песок в ледяных горных ручьях, ты не строил печь для плавки жёлтых слитков, ты не болел сердцем, боясь, что золото обнаружат дурные люди. Ты просто овладел знанием, где оно есть, это золото. А потом пришёл и взял его. Так?

— Да, было так, — выдохнул Егоров. — Извини, старик. Я солгал тебе и твоим предкам. Но в том мире, за Большой водой, на той Большой земле, где я жил, там другие законы. Они гласят: «Что нашёл, то твоё».

Старик убрал томагавк ото лба, положил его себе под правую руку и тихо ответил на признание Егорова.

— Ты сейчас не на своей земле. А на той ты сейчас земле, где наши древние законы окончательно нарушены, а новые законы, написанные «людьми из раскрашенной глины», мы не исполняем. Каждый народ имеет свои законы. Так заведено древними богами... А теперь думай, что тебе делать. Ибо твой лагерь уже захватили янки. Тебя предал твой... однокровник. И к восходу Солнца тебя повесят.

Егоров вскочил на ноги. Обернулся. На его глазах старая сухая сосна наклонилась и стала падать. Егоров кинулся к своей лошади, трясущейся рукой стал совать ей удила в зубы.

— Не бери лошадь. Двигайся пешком! — раздался сзади шипящий старческий голос. Рядом с правым сапогом Егорова воткнулся в землю томагавк, блеснув на солнце...

— Возвращайся, — крикнул ему старик, — мы с тобой не договорили.

* * *

О'Вейзи торопливо совал в седельные сумки кавалерийских коней куски копчёной свинины, сухари, бутылки с крепкой выпивкой. Торопливо говорил:

— Я под злой смех этих клятых англов тайком сыпанул в бочонок с виски полгорсти опия... Валяются теперь в сиреневом сне, гады...

Егоров, сунув томагавк за ремень, вытряхивал патроны из ранцев уваленных в грёзы кавалеристов, собирал ружья и пистолеты.

— Да куда нам столько оружия! — прикрикнул на Егорова О'Вейзи. — Брось эти железяки! Садись, поехали отсюда!

Тут Егоров вдруг выпрямился, далеко отбросил длинный кавалерийский пистоль:

— А где Сэм?

— А там наш Сэм, где все предатели обитают. Предал он и тебя, и меня... Предал. Ищет он тебя сейчас на дороге в Вудсток... С ним десять солдат. Повесить тебя желают! Да очнись ты, поехали! Давай поехали!

* * *

Когда Егоров и О'Вейзи подъехали к вигваму Хранителя кладбища, костёр у вигвама не горел. Пегая лошадка старика стояла осёдланная на английский манер, под кавалерийским седлом с широкой подпругой и с военными же стременами. Егоров тут же протянул старику его топорик. Тот хмыкнул и спрятал томагавк под широкое пончо. Ловко вскинулся в седло, тронул уздой лошадь. И направил её прямо туда, где густой кустарник жимолости скрывал узкую, но глубокую пропасть.

— Э-э-э... — начал было возражать Егоров, но его конь, привыкший ходить за лошадьми по безлюдным прериям, бесстрашно шагнул в гибельный провал.

И ничего. Там, где очутился Егоров, оказалась крепкая гранитная плита, торчащая над самой пропастью. А сразу вправо и вбок с этой плиты открывался вход в пещеру. Вход тоже порос кустами и травами, его было с дороги не видать. Егоров оглянулся на злое лицо О'Вейзи, махнул ему рукой, нагнул голову и вместе с конём протиснулся в каменный зев пещеры.

За О'Вейзи, уже без привязи, потянулись в тайный ход кавалерийские кони, приученные выполнять приказы.

Глава сорок шестая

Долго шли в полутьме, и шли вниз по ровной дороге рукотворного туннеля. Егоров иногда поднимал руку. Рука до потолка туннеля не доставала.

Шли, шли и пришли.

Разом оказались в огромной, без краёв, пещере. Только потолок той пещеры был низок. Свет туда проникал через непонятные, узкие щели, проникал полосами, из-за пыли, метущейся в плохо пахнущем воздухе.

— Эк, куда попали! — не выдержал Егоров. И показал О'Вейзи на курган, видневшийся в самой середине подземного храма... не храма, а Бог его знает — чего.

Старый индеец слез с лошади и тут же предупреждающе поднял руку.

Егоров замолк.

А сверху, чуть ли не с небес, из-под низкого купола пещеры явственно слышался топот коней, отдельные людские крики.

— Так мы пришли под самое кладбище? — шёпотом удивился Егоров.

— На кладбище, — тоже тихо поправил его старик и махнул идти за ним.

Егоров и О'Вейзи, стараясь не бренчать шпорами и ступать на носки сапог, пошли за старым индейцем. И через двадцать шагов оказались у края кургана, который своей плоской верхушкой утыкался в потолок пещеры.

Старик, часто останавливаясь, чтобы подыскать нужное английское слово, рассказывал о древнем способе упокоения великих людей и великих воинов своего племени, а Егоров уже сам понял, что произошло совсем недавно.

По краям широкого кургана, на каменном полу, лежали совсем уже истлевшие останки людей, истлевшие куски материи, потемневшие металлические топорики без рукоятей, разбитые деревянные и глиняные чаши, тёсаные из камня фигурки непонятных зверей.

— Ты вверх глянь, Саша, — толкнул Егорова О'Вейзи.

— Эк оно! Вот, значит, как! — удивился Егоров.

И тут до него дошло, по смыслу, не по словам, что утром рассказывал ему Хранитель кладбища.

Была древняя гора. Там, наверху, на земле, была гора. А в середине той горы было отверстие, как будто колодец. Глубоченный колодец. Камень в него кинешь, камень долго падает, пока тихим звуком не даст понять, что долетел, ударился о другой камень... Давным-давно это было... но ведь люди всегда губят себя любопытством. Далёкие предки Хранителя кладбища связали кожаные ремни в длинный канат, выбрали самого храброго воина и на том канате опустили воина в ту дыру. Опускали, опускали... Добавили ещё кожаных ремней. Да вот, не выдержали те ремни веса воина, или боги возгневались. Но лопнул тот ременный канат. И воин оттуда, из дыры, после этого уже не кричал весёлым голосом. Разбился храбрый воин.

Тогда было решено старейшинам племени, что здесь должен быть тайный упокойный центр союза индийских племён...

— За сто поколений до прихода белых людей так было решено, — сообщил старик.

— Ооо! — поразился О'Вейзи. — Две тысячи лет назад они сообразили древний вулкан превратить в тайное кладбище!

Старик что-то гневное произнёс на своём языке. Потом, ломая слова, пояснил, что когда кто из великих людей умирал, то там, наверху, индейцы перекрывали дыру деревьями и ветвями деревьев, а поверх них клали усопшего. Потом другого, третьего, десятого. И так оставляли. Проходило время, Природа забирала себе сгнившие деревья, а как плату за смерть своих детей — деревьев — Природа забирала вглубь земли индейских покойников. Это справедливо и честно.

— Это справедливо и честно, — согласился Егоров. — И теперь я понял. Когда подлые люди привезли сюда моё золото, они просто сбросили его в дыру, а потом взорвали порохом каменные глыбы вокруг дыры и ваше... капище осквернили. Завалили и дыру, и само капище, и тем его осквернили навечно.

Егоров по-русски сказал «капище», но старик его понял.

— Да, осквернили, да, навечно, — согласился старик. — И я теперь не знаю, можешь ты забрать своё золото, или боги тебе откажут. Ибо теперь оно принадлежит мёртвым.

О'Вейзи хрипло кашлянул на эти слова. Он не мог рукой дотянуться до ближнего к нему, крепкого, но разбитого ящика, из которого вылетели при ударе о кости покойников массивные тускло-жёлтые слитки золота.

А разбитых ящиков и брусков золота на склоне кургана из мертвецов валялось много. Но, чтобы взять их, надо было топтать покойников.

Егоров замолк. Эх, сейчас бы сюда Петра Андреевича Словцова! Да уж, наверное, помер великий знаток нравов и обычаев разных народов, «Сибирский Карамзин». Эх! А то он бы помог сейчас Егорову выручить хоть толику золота. Такую махонькую толику. Ибо без золота ему в Россию не вернуться. Никак не вернуться. А сие значит, что даже выйдя теперь наверх, но без золота, простой смерти он здесь не дождётся, а покончит жизнь на американской виселице... Ведь его там, наверху, ищут. И плотно, облавно ищут...

Как в воду глядел такой мыслью.

Там, в той стороне, откуда они пришли со стариком Хранителем, вдруг послышались явные человеческие голоса. Даже как бы грубый голос Сэма Полянски что-то паскудное орал. А в пещеру потянуло смолистым дымом. Шли сюда люди и при факелах шли. Точно — шли. По конским подкованным следам путь беглецов кавалеристы нашли, и теперь их, беглых, настигали в пещере, из которой наверняка другого выхода нет...

Егоров сунулся к ближайшей кавалерийской лошади. Вынул из кобуры короткое кавалерийское ружьё. Машинально подвертел зажим кремня на ружейном замке.

— Нет, — шепнул, оглядываясь, Хранитель индейского кладбища, — не надо шума.

Но Егоров уже направил ружьё в темноту и выстрелил. Он очень надеялся, что первым в той шайке преследователей идёт Сэм Полянски. В ответ тут же раздались выстрелы и пули зацокали по каменным стенам пещеры.

Стрик зло ударил по дулу егоровского ружья. Поманил к себе О'Вейзи. Они подошли с О'Вейзи к месту, где коридор расширялся в пещеру. Индеец указал громадному ирландцу на камень, что почти на аршин выдвигался из стены.

А Егорову крикнул:

— Толкай тот камень. Сильно толкай!

На противоположной стороне, у начала пещеры, тоже высовывался из стены точно такой же камень. Даже при тусклом свете Егоров приметил, что тот камень тесала человеческая рука. Он упёрся ногами в гранитный пол пещеры и со всей силы надавил на камень.

И тут же резнулся лбом в стену. Камень вроде как бы сам вошёл в стену. Будто смазан был маслом.

— Эй! Эй! — закричал Егорову О'Вейзи. — Беги к нам!

Егоров кинулся на середину пещеры. Пол её будто выгнулся, раздался оглушительный треск. В проход туннеля, по которому они сюда попали и по которому за ними гнались, вдруг обрушились огромные куски гранита. Совсем недалеко, в туннеле дико заржали кони, заорали люди. И вдруг все звуки смолкли. Только иногда где-то шелестели камешки... Проход исчез. Клубы пыли заволокли всё пространство пещеры...

* * *

В кавалерийских фляжках, кроме воды, имелся и крепкий самогон. О'Вейзи и Егоров, после того как помыли водой лица и руки, всё же подкрепились ирландским самогоном.

Старик вытирал лицо, шею и руки длинными светлыми волосами, как бы пришитыми к куску светлой кожи. Обдав Егорова самогонным выдохом, О'Вейзи шепнул:

— Скальпом утирается. У белого человека тот скальп содран.

Ничего не понял Егоров про белого человека и про его скальп.

Одна свербящая мысль саднила сейчас его голову. Он не выдержал и спросил старика индейца:

— А как бы нам попасть теперь наверх? На землю? Ведь вход сюда мы накрепко завалили...

— А что ты решил про золото? — ответно спросил старик.

О'Вейзи, стоявший поодаль от них, нашарил у седла другой кавалерийской лошади ещё одну оловянную флягу самогона. Вытащил пробку, понюхал зелье, хорошо глотнул пару раз и решительно подошёл к молчащему Егорову:

— А я так считаю... согласно обычаям моего ирландского народа... можно сказать мне про ирландский обычай дележа богатств между богами и людьми?

— Говори, — разрешил старик.

— Вот я и говорю — наши пращуры всегда брали в могилах других народов честно. То есть брали столько могильных богатств, сколько могли увезти. Или унести. Это — честно? Скажи, Сашка, это — честно?

— Да уж, Вася, — не удержался съязвить Егоров, — могилы грабить — честнее не бывает.

— Так никто же не защищал те могилы! — заорал обиженный О'Вейзи. — Мы грабим, а ты давай свои могилы защищай! Побивай нас! Побеждай! Только вот некому было защищать свои могилы, когда мы в древности шли в свою страну Ирландию. Некому. Пустая земля была перед нами...

— У нас, у русских, другие обычаи были в старину, — повернувшись к старику, сказал Егоров. — Живых мы били и грабили, это было. А мёртвых трогать — для нас срам и поношение навечное. Показывай дорогу, старик. Будем уходить без золота... Если есть возможность уйти.

Старый Хранитель древнего погребального капища отмахнулся от слов Егорова и подошёл к кургану. Без всякого сомнения поднялся по куче истлевших тел до развалившихся ящиков. Поднял один брусок золота.

— Твоё золото, Сашка Русский, было помечено знаками?

Егоров враз напрягся. Он не надеялся взять золото, он даже не надеялся и выйти отсюда, подняться наверх из глубин земли.

— Было помечено, — сипло ответил он, — там должны быть буквы, битые нашим языком.

— Ну, так начерти те буквы на песке, у себя под ногами.

Егоров почему-то схватил берцовую кость мертвеца, валявшуюся рядом, и той костью начертил в глубоком песке: СИБIР.

— Верно, — сообщил сверху старик, стоявший на костях своих соплеменников с бруском русского золота.

О'Вейзи уже хорошо выпил. Он решил опять вмешаться в жуткий торг:

— А что тебе сказали твои боги, старик? Насчёт нас и насчёт золота? Сказали тебе боги, что мы будем живыми и с золотом? Или без золота? Или мы на золоте и помрём?

— А то мне сказали боги, что вам знать не положено, — ответил Хранитель древнего капища. — Я за богов вам скажу.

Старик стал вдруг бросать вниз бруски золота:

— Считайте хорошо. Должно быть сто пятьдесят брусков жёлтого металла. Больше наши боги вам взять не разрешили... Я подтверждаю...

* * *

Когда Егоров и О'Вейзи утолакивали по десять брусков сибирского золота, весом по четыре французских килограмма, в седельные сумки кавалерийских коней, О'Вейзи вдруг хохотнул.

— Ты чего? — озлился Егоров.

— Да не боги, не боги указали старику — сколько нам взять твоего золота. Он наших коней посчитал и сам решил, что больше ста пятидесяти брусков мы не увезём. А хватанём больше, то там, на поверхности, просто пропадём. Если лишние бруски не выбросим. Понял?

— Да, понял, — согласился Егоров. — Нам по жизни надо будет ехать быстро, очень быстро...

* * *

Кавалерийских коней, слегка придавленных тяжким золотом, О'Вейзи выстроил в линию перед огромным, квадратным камнем, что находился на другой стороне пещеры, за курганом мёртвых тел. Старик где-то нашёл смолистый факел и поджёг его кресалом. Факел пыхнул и осветил сухое и совсем неподвижное лицо Хранителя индейского капища. Он сунул факел в руку Егорова:

— Сейчас камень упадёт вниз. Быстро беги по туннелю, смотри себе под ноги. Лошади побегут за тобой, вслед за огнём. Меня не дожидайтесь...

Подсунулся тут О'Вейзи, мыкнул, хотел, видать, спросить, почему это не надо старика дожидаться, но огромный камень заскрипел так, что ушам стало больно. Заскрипел и стал тонуть в каменном полу пещеры, освобождая влажный туннель. Егоров бросился в дыру туннеля, за ним зацокали коваными копытами кони. О'Вейзи сзади подгонял животных...

Потом раздался каменный треск, грохот, в туннеле поднялась и сразу осела пыль. Факел потух.

* * *

Егоров опомнился только тогда, когда в глаза ему ударил синий мертвящий свет полной луны. Кавалькада коней влетела в мелкую реку и стала жадно пить воду, подзвякивая удилами. Высокий каменистый берег речки осел сразу за последним конём. Крупным камнем послед нему коню перебило задние ноги. О'Вейзи выругался чёрным ирландским словом, выстрелил из пистоля в голову невезучего коня. Потом добавил:

— А мы живые и даже с золотом! Хо-хо!

Александр Дмитриевич, умываясь и улыбаясь синей луне, всё же иногда поглядывал в сторону того места, где был тайный туннель и откуда они вырвались с обвалом и грохотом.

Нет, старый индеец среди каменных глыб не показывался. Значит, решил до конца выполнить наказ своих богов и до последнего светлого мига в глазах стеречь покой своих мёртвых.

Книга третья

Острая грань изумруда

Глава сорок седьмая

У Александра Дмитриевича Егорова, бывшего президента «Американо-Русской Акционерии», бывшего богатого и уважаемого человека, сейчас не имелось ничего от того уважения и богатства. Пятнадцать векселей «Банка Пирпонта Моргана», если их какому американскому финансисту показать, тут же станут пропуском к подножию виселицы. О воровстве тех векселей висели объявления по всем городам и перекресткам Америки... Серебряных монет, к которым и главный прокурор этой паскудной страны придраться не сможет, осталось пять штук. Сто долларов. Конечно, имелось и золото... Да что это золото! Пробуй продай его здесь, на берегу океана, в сотне километров от Нью-Йорка, в махоньком городишке с ирландским названием Бэдфорд.

* * *

Сюда они прискакали за двое суток, верный компаньон О'Вейзи знал, куда мчаться для последнего рывка от погибели...

Здесь проживали китобои, здесь в добротной гавани стояли китобойные шхуны, и воняло здесь такой китовой тухлятиной от жиротопных заводиков, что хоть езжай в Бостон и сдавайся первому попавшемуся полисмену. Ни банка, ни меняльной конторы в городке из трёх десятков домов не имелось. Но имелся салун, а салун в Америке и храм, и банк, и торговая палата. О'Вейзи поделил один брусок золота индийским томагавком на ровные куски жёлтого металла и пошли они с Егоровым по раннему вечеру в городской салун... Там, между тремя стопками дрянного виски приобрели себе шхуну с командой, десять бочек вонючего китового жира (было куда золото прятать), а отплытие назначили, как положено, на раннее утро.

Ранним утром и отплыли.

* * *

Через тридцать два дня китобойная шхуна «Альбатрос», «порт при писки Бэдфорд, Америка», двумя лоцманскими лодками была подведена к первому причалу порта Санкт-Петербург. Китобойная шхуна с американским флагом встала рядом с трёхмачтовым корветом, на корме которого вяло болтался английский вымпел. Над столицей Российской империи низко висело декабрьское небо, воздух был пропитан терпкой морской влагой. Над портовыми строениями торчали трубы и уныло пускали в серое небо серые дымы.

Грохнул выстрел адмиралтейской полуденной пушки.

Из здания таможни, стоящей как раз напротив первого причала, повалили люди. Впереди них шёл огромный русский военный с генеральскими эполетами. Его придерживал под руку и что-то весёлое толковал хорошо одетый штатский человек с бритым лицом. Оба подвернули к английскому корвету. С борта корвета подали на пирс крашеные сходни.

Матросы китобойной шхуны с грохотом обрушили на берег широкую доску. Она служила сходнями. Егоров, собравшийся первым ступить на родной берег по толстой доске, нечаянно глянул на людей у английского парусника. До них было шагов сорок.

Егоров глянул на людей и тут же убрал ногу со сходной доски. Содрал с головы шляпу и той шляпой как бы прикрыл лицо.

— Боишься ступить на родную землю? — хмыкнул сзади Егорова уже успевший выпить О'Вейзи.

— Боюсь, — совсем серьёзно ответил Егоров. — И тебе советую... бояться. Вон, глянь на того франта, что кривляется рядом с русским генералом. Видишь?

— Вижу... Вроде... не англичанин, а прётся на английский корабль. Главный таможенник этой земли?

— Это американский мистер Халлер, как бы правая рука моего бывшего тестя Зильбермана... Страшный человек...

— Вот... Приплыли и попали... — О'Вейзи протянул Егорову початую бутылку. — Выпей напоследок. На, бери, выпей...

На английском корабле матросы уже начали разрифлять паруса, загрохотал кабестан, вытаскивая из воды правый якорь. Большой портовый барк принял с английского корвета буксирный канат и выправил свой широкий парус под ветер, готовясь тянуть корвет из Финского залива в Балтийское море.

Барон Халлер последний раз приподнял шляпу перед русским генералом, звучно произнёс по-русски на всю пристань: «До встречи через пару недель, генерал! Ищите меня через министерство финансов, через господина Гурьева»!

И взбежал по сходням на борт английского корабля. Сходни утянулись за ним на палубу, корвет отошёл от причала и стал покрываться парусами.

Русский генерал со своей свитой последний раз махнул рукой в корму английского парусника, повернулся и пошёл к коляске, запряжённой четвернёй белых коней. Коляска дожидалась генерала возле трёхэтажного здания балтийской портовой таможни.

— А ведь я этого генерала знаю! — выдохнул Егоров. — Ей-богу, я его знаю!

И заорал на всю пристань:

— Савва! Савва! Господин Прокудин! Обожди!

Генерал Савва Прокопьевич Прокудин недовольно обернулся.

Ему навстречу торопливо бежал огромный бородатый мужик. И хоть был он в иноземной одежде, а выглядел совсем русским.

— Савва, это я! — заорал мужик и расшеперил руки — обниматься. С боков генерала Прокудина тут же прикрыли два человека с обнажёнными саблями. Свитская стража.

— Да я это, Савва. Я! Сашка Егоров! Не узнал?

Генерал Прокудин Савва Прокопьевич, год назад назначенный государем Александром Павловичем заведовать таможнями всего балтийского побережья, вдруг подался назад. И тоже заорал:

— Сашка! Ты ли это? Ты что, и правда был в Америке?

— Только оттуда причалил. Вон мой корабль...

Савве Прокудину некто в сером сюртуке внезапно нечто шепнул на ухо.

Генерал Прокудин немедля сделал два шага назад:

— Так ты же, господин Егоров, помер. Более десяти лет назад! Помер, помер, не спорь со мной! Народ так говорит. Иди... иди отсюда!.. Эй, люди! Подать мою коляску!

Уже не глядя даже по сторонам, не глядя и на Сашку Егорова, генерал Прокудин в сопровождении конного конвоя унёсся с территории порта в мягкой рессорной коляске с белой четвёркой лошадей в упряжке. Большие чины так и ездят.

А тот, некто в сером чиновном сюртуке, тот подошёл вплотную к Егорову и мрачно сообщил:

— Твой корабль, груз, люди — все задержаны до выявления улик, или же до полного документарного доказательства отсутствия таковых улик. Стража!

Шесть солдат с ружьями тут же выросли возле сходной доски китобойной шхуны с американским флагом.

Егоров не стал выслушивать бормотание чиновного обалдуя. Повернулся к О'Вейзи, стоявшему на борту шхуны, впереди американской команды. Заорал по-английски:

— Вася! Пусть команда выкатывает на причал все бочки с китовым жиром. Ты выноси сюда наш сундук... с оружием и прочими припасами. Серебро не забудь, под моим матрасом оно...

Чиновник в сером стал хватать Егорова за рукав, в обиде за иноземную речь. Егоров от него отмахнулся и серого человека солдаты едва удержали от падения в воду.

— Шкипер! — продолжал орать Егоров. — Всё! Я приплыл! А корабль теперь твой. Это есть мой окончательный расчёт! Согласен?

— Согласен! — проорал ирландский шкипер из-за спины О'Вейзи.

— Тогда отчаливай побыстрее. Ты со мной плыл по карго-фрахту! Тебя арестовать не имеют права! Давай! Плыви назад, в Америку!

* * *

Когда под неуёмный голос серого чиновника американские матросы скатывали на пирс пятивёдерные бочки с китовым жиром, О'Вейзи толкался возле Егорова. От злости ирландец пинал сундук, в котором явно брякало военное железо. Егоров достал из кармана две серебряные монеты по двадцать долларов. Побренчал ими перед носом серого человека:

— Кричи грузчиков, пусть катят бочки... куда их катить. Монета тебе, монета грузчикам.

— Бочки закатят в цейхгауз для арестованных грузов, — быстро сообщил чиновник. — Только грузчиков сейчас не сыскать...

— Пусть закатят, — настаивал Егоров.

Чиновник соображал в цене американских монет. Они очутились у него в кармане, а десяти грузчикам он выдал по пять копеек медью. Бочки покатили в унылое строение, рядом с которым косо стояла сторожевая будка с часовым. О'Вейзи тащил за ними сундук с оружием и второй сундук, поменьше, с выпивкой.

— Чего ты ждёшь? — вдруг крикнул Егоров американскому шкиперу. — Отчаливай!

— Я О'Вейзи жду! — отозвался американец. — Пусть поторопится на судно! Поплывём домой!

— У меня здесь дом! — издалека проорал возвращающийся О'Вейзи. — Здесь дом!

Он подбежал на край причала, сорвал с бревна причальный канат и зашвырнул его на шхуну.

Американцы забегали по палубе, паруса трещали, в залив ворвался ветер с Балтики. Американская китобойная шхуна кое-как развернулась без лоцманского баркаса и, хлопая парусами, потянулась на запад.

Солдаты с примкнутыми штыками окружили двоих подозрительных людей, приплывших 16 ноября 1816 года в самый центр столицы Российской империи. Повели к выходу из порта.

Серый чиновник шагал сбоку.

— Императором нынче — кто? — спросил чинушу Егоров.

— Императором изволит быть Александр Павлович, дай ему Бог здоровья и долголетия. А вам, злыдни, с нонешнего дня пребывать на гауптвахте балтийского порта.

— Мы этому весьма радуемся, — сказал Егоров, и чиновник отстал наконец с разговорами.

Глава сорок восьмая

Егоров посмотрел в пыльное окно. Ворота в порт распахнулись перед двумя странными повозками, запряжёнными парами лошадей. В каждой повозке сидели по два крепких, безбородых, штатских человека, но с выправкой военной — сидели прямо. Экипажи подвернули к зданию гауптвахты. Внизу, в коридоре, лязгнул запор, заскрипела массивная дверь.

Голос фельдфебеля рявкнул:

— Не велено!

Там что-то тихо забурчали мужские голоса.

Фельдфебель тут же туго прохрипел:

— Прошу пройти за мной на второй этаж. Камера нумер три!

— Вот, — сказал Егоров, услышав номер камеры, где они помещались с О'Вейзи. — Вот и кончилось наше весёлое житьё. А наши планы не удались. Ежели что будет не так, ты сразу говори, что я тебя в Америке в услужение себе нанял. Слуги, по нашим законам, за хозяев не ответчики. Потащат меня в Петропавловскую крепость, так ты хоть вырви у них бочки с китовым жиром. Да уматывай с первым же попутным кораблём хоть бы и в Испанию. Оттуда до Америки ближе...

О'Вейзи не успел в ответ даже грубое слово подобрать, как возле двери затопали, лязгнул запор. В камеру вошли два бритых серьёзных человека.

Тот, что постарше, сказал серым голосом:

— Граждане иноземцы, Егоров и О'Вейзи! Соберите все бумаги, к вам отношение имеющие, и следуйте немедля за мной!

— Это куда же нам следовать в Христово воскресеньице? — удивился Егоров. — Нельзя ли узнать, гражданин хороший?

— Отчего же нельзя? Вполне можно. Его превосходительство генерал Александр Христофорович Бенкендорф вас к себе требует. Обоих. На основе секретного доноса о вашем прибытии в столицу Российской империи.

— А вот это — мой слуга, О'Вейзи. Американский гражданин. Ему за вами следовать необязательно, — вскинулся тут Егоров.

— Вы тоже, Александр Егоров, сын Дмитриев, американский гражданин. Вот потому вам, американским гражданам, сидящим во временном заключении, обоим требуется предстать перед его превосходительством. Со всеми бумагами. Объяснить надобно его превосходительству господину Бенкендорфу, зачем вы сюда пожаловали. Не купцы, не дипломаты... Выходит так, что шпионы. Поехали, некогда тут... кочевряжиться! Будьте любезны, пройдите на выход!

Пришлось идти. На выход.

* * *

Его превосходительство генерал-майор Александр Христофорович Бенкендорф, герой Отечественной войны с французами, кавалер золотой сабли с бриллиантами, несколько обижался на его императорское величество, на государя Александра Павловича. По годам его, Бенкендорфа, и по его подвигам, военным и гражданским, быть бы ему уже генерал-аншефом от кавалерии, командовать корпусом или даже всей Южной армией, а он так и остался в 1815 году, после Венского конгресса, сидеть в Санкт-Петербурге, и в чинах не рос. Его, Бенкендорфа, погодок, Алексей Петрович Ермолов, вон, уже всем Кавказом командует. И за свои кавказские победы всей военной кастой России почитается как великий герой.

А он, Бенкендорф, хоть и потомок больших европейских родов, так и остаётся в тени государя...

Официально, по дворцовой росписи, Александр Христофорович числился дежурным адъютантом его величества, но при дворе и при его величестве бывал мало.

Он по великой дружбе и по своей великой привязанности к государю тайно исполнял должность, какой до этого, 1816 года, и не знали в государстве Российском... На эту должность его направил сам Александр Павлович. Он её и придумал... И, надо полагать, придумал давно, сразу же после похорон своего убиенного придворной толпой батюшки императора Павла Первого... А воплотил только сейчас эту должность, впрочем, не дав ей пока даже названия. Но тайные права и обязанности по той секретной должности определил... устно.

Хотя... в той же Европе нынешняя должность Александра Христофоровича Бенкендорфа считалась бы... да и до сих пор считается... даже повыше статусом, чем статус министра внутренних дел...

Правда, занимает его тайное государственное заведение всего лишь малый дворец на Поварской улице, в нём всего три этажа и пятнадцать комнат, но...

Но все петербуржцы стараются мимо сего малого дворца не ходить, а деяния внутри его оценивают не ниже, чем деяния главы Приказа Тайных дел Степана Ивановича Шешковского, бывшего при Екатерине Великой грозой всех неправедных людишек...

Вроде того людишки, что сидит сейчас пред ним и уныло смотрит в окно. То есть пытается смотреть в окно, ведь окно занавешено толстыми голубыми шторами.

Ибо, если с другой стороны посмотреть, то государь Александр Павлович тайно, никак не письменно, а исключительно словесно, доверил своему бывшему флигель-адъютанту Александру Бенкендорфу свою личную безопасность. А безопасность государя — есть безопасность всего государства Российского...

— Давайте, милейший Михаил Михайлович, — пройдём по протоколу ваших ответов ещё раз, — бархатным голосом предложил Бенкендорф.

Михаил Черкутинский отвернул голову от голубой шторы на окне и замученно посмотрел мимо глаз этого... полицая, этого мучителя всех либеральных людей империи. Да какое он имеет право допрашивать его, друга и советника государя Российской империи!

А вот имеет.

— Давайте, — тихо проговорил Черкутинский.

Иезуиты учили его при таких вот коллизиях не сопротивляться мучителям, а как бы им во всём поддаваться. Кроме главного. Не называть фамилий своих учителей. Любые другие фамилии называть можно, хоть бы и фамилии государя и всех присных его. Но фамилии учителей назвать — значит смертью кончить. Рано или поздно.

— Вот вы здесь показали, Михаил Михайлович, что не знаете такого французского купца именем Фаре де Симон. Точно не знаете?

— Купцов я знаю. Многих и по именам. А больше по кличкам их. Кличку назовите, я, может быть, и вспомню имя такого... Фаре. Это его кличка?

— Хорошо. Не знаете, значит, отставим эту фамилию... Пойдём далее. Днями был в столице нашей империи некий барон Халлер. Он ездит по миру на фрахтованных кораблях, имеет паспорт гражданина Бельгии. Но в Бельгии по указанному в его паспорте адресу находится синагога. Никакого жилья при том молельном доме нет. Не скажете ли мне, где в действительности проживает сей господин?

— Не знаю, я с ним не знаком.

Бенкендорф хорошо отточенным грифелем австрийского производства сделал пометку на листе протокола.

Михаил Михайлович Черкутинский потянулся в неудобном кресле. Сидит он здесь с шести часов утра, а скоро станет бить уже девять часов на колокольне Большого Собора. А этот господин, которому в России ни большого звания не удалось получить, ни значительных наград, пытается играть в полицейского следователя. Пусть поиграет...

Михаил Михайлович Черкутинский не удержался, зевнул.

Бенкендорф постарался в этот момент подсунуть ему вопрос:

— А не знает ли дражайший господин Черкутинский, зачем подполковник гвардии его императорского величества князь Трубецкой вдруг удалился в своё имение, там плотно закрылся и пишет... представляете себе, в самодержавном государстве! пишет... Конституцию! Да такую конституцию, какую имеют штаты страны Америка, теперь соединённые вместе? А ведь американскую конституцию писал первый американский президент! Это значит... это значит, что князь наш российский, князь Трубецкой — метит в самые президенты? В президенты России? Или как это понимать?

Тайная информация о деяниях князя Трубецкого, ставшая известной этому палачу свободы, ударила в голову Черкутинского похлеще, чем ударяет апоплексический удар.

Черкутинский попытался закрыть рот. Рот не захлапывался, челюсть дрожала, по краю рта потекла слюна. Правая рука не слушалась, лезла мимо кармана сюртука, в коем лежал платок.

Не дожидаясь ответа, Бенкендорф задал очередной вопрос убийственного содержания:

— А не знаете ли вы, что майор Зеленский, ваш земляк, кстати, по польским нашим владениям, неоднократно и в общественных местах призывал солдат и офицеров при естественной смене властвующего императора, будущего нового российского императора не допустить к трону империи, а вместе со всей его семьёй во благовременье убить, а подполковника гвардии князя Трубецкого назначить президентом? Демократической республики Россия...

Михаил Михайлович лязгнул челюстью, потянулся к графину с водой. Бенкендорф сам налил ему воды в хрустальный бокал, бокал подвинул под трясущиеся руки статс-секретаря начальника департамента внешних сношений Министерства иностранных дел Российской империи.

Пока допрашиваемый глотал воду, опять последовал вопрос:

— А почто это личный ваш лакей каждого тридцатого числа каждого месяца носит в меняльную лавку, заведённую как раз купцом Фаре де Симоном, по одной тысяче рублей ассигнациями? И меняет их ровно на одну тысячу рублей серебром? Что есть неправедное и воровское дело. Поскольку постановлением Министерства финансов нашей империи ныне курс серебряной монеты к бумажному рублю ассигнацией составляет 25 копеек. Мало того, ваш слуга, ваше превосходительство господин Черкутинский, носит в меняльную контору Фаре де Симона фальшивые ассигнации. Где изволите их брать?

— Не знаю, — просипел допрашиваемый.

— Странно. Ваш слуга за год таскает в подозрительную меняльную лавку четыре ваших министерских оклада жалованья. И то ещё странно, дражайший похититель сердца государя нашего Александра Павловича, что вы не знаете, откуда берутся у вашего личного слуги полностью фальшивые российские ассигнации... Ведь странно же, а?

— Странно — прошептал Михаил Михайлович Черкутинский, — и страшно...

— Вам страшно? Извините, Бога ради... Конвой!

Двери в кабинет Бенкендорфа распахнулись, вошли два субъекта в штатском.

— Проводите господина Черкутинского до его экипажа. Соблюдите с ним особую вежливость, он любимец нашего государя...

Черкутинский встал с кресла, чувствуя во рту горькую слюну, а в коленках полную расслабленность. По знаку начальника оба штатских подхватили его под руки и вывели в коридор.

Двери в кабинет мягко закрылись.

Александр Христофорович почувствовал восхитительное наполнение своей души великолепно выполненной работой. Сегодня вечером, на очередном тайном докладе государю, он подаст ему всего одну маленькую, узкую бумажку с одной строкой чернилами: «М. М. Черкутинский замешан в деле тайных офицерских обществ. Полагаю, его надо немедленно удалить из столицы. Бенкендорф».

Та бумага неделю назад, как уже заготовлена.

Бенкендорф приоткрыл край голубой шторы. Глянул вниз, на улицу. Его сотрудники кое-как усадили в личный экипаж чиновника влиятельнейшего Министерства иностранных дел империи. Кучер оглянулся. Черкутинский вяло махнул, коляска тронулась.

Между Бенкендорфом и государем уже был разговор, что Черкутинского надобно назначить в Сибирь, губернатором Томского края... безвылазно.

А личного слугу Черкутинского и того менялу, Фаре де Симона, его люди час назад задержали и поместили пока в тайный подвал под особняком. Там, тремя этажами ниже. Хорошо... А вот то плохо, что барона Халлера никак нельзя было задержать. При лёгком касании к нему сотрудников тайного отделения барон Халлер тут же вынул бумагу, что он есть «особый посол по торговым делам страны САСШ». И его охраняет дипломатическая неприкосновенность. Убежал вчера в Англию «неприкосновенный посол...». Жаль. Его бы потрясти, стало бы ясно, кто и в каких количествах снабжает финансами, хоть и фальшивыми, тайное офицерское движение в России. Эх, нет здесь, в России, хоть маленького крючочка, чтобы того господина и барона зацепить. А зацепивши, выпотрошить его, как повар утку... Люди Бенкендорфа это действо потрошения разумеют.

Вот из-за таких халлеров, Черкутинских да готовых к бунту офицеров и сидит в тиши, без наград и званий Александр Христофорович Бенкендорф. Светское общество его стесняется, на балы его не приглашают, а столичный поэт Пушкин Александр Сергеевич, дворцовый камер-юнкер, на него злую эпиграмму изволил написать... Что же, скоро, в общем потоке обвиняемых и камер-юнкера Пушкина допросим...

Уже задёргивая край шторы, Александр Христофорович заметил, что к крыльцу его тайного заведения подъехала повозка с его людьми и, видать, с теми американцами, что вчера приплыли в Санкт-Петербург, и вчера же были отмечены его тайным соглядатаем как «люди, не заслуживающие особого доверия». На этот счёт соглядатай, как положено, написал донесение лично ему, Бенкендорфу. Что означало не только полный допрос тех людей, но и заключение их под стражу. До полного выяснения их личностей и намерений.

Александр Христофорыч в каком-то даже азарте подошёл к двери своего кабинета, открыл её и выкрикнул грозно, на весь коридор:

— Американцев — заводи!

Глава сорок девятая

Перед обедом государь Александр Павлович принимал в личном кабинете министра финансов империи — Гурьева Дмитрия Александровича.

После войны с Наполеоном и тут же случившейся русско-турецкой войны состояние финансов Российской империи болталось как лист на ветру. Положение империи можно было спасти ещё в 1813 году, когда Россия крепко встала солдатским сапогом на всю Европу.

Дмитрий Александрович тщетно ещё до провозглашения Наполеона императором призывал императора Александра Павловича делать в Европе огромные денежные займы, дабы крепко стоять на полях намечавшейся большой европейской войны. Тогда, в период скользкого Тильзитского мира, государь Александр Павлович Гурьева не послушал, да и порушил крепость финансовой системы империи. Теперь вот Дмитрию Александровичу Гурьеву приходится не только изыскивать способы наполнить казну империи, опустошённую за десятилетие войн, но и поднять разорённое теми войнами хозяйство. Утверждая при этом, что Россия быстро оправится от нашествия «двунадесяти языков» и за двадцать лет рассчитается со всеми европейскими долговыми обязательствами.

Император Александр Павлович, воспитанный своей бабкой Екатериной Второй, от неё же и заразился страхом деяния: «займ, занимать». Европейских денег тогда не заняли.

Дмитрия Александровича Гурьева император Александр Павлович принимал обычно раз в неделю, по пятницам, дабы после его посещения иметь два дня отдыха. Другого толкового финансиста на денежное дело в России теперь уже было и не сыскать. Лезли в министры разные сановные люди сразу после 1813 года, когда велись расчёты с поставщиками на армию. Следовало выплатить 420 миллионов полновесных серебряных или золотых монет. Ассигнации поставщиками не принимались. Интенданты тогда обзавелись домами, рысаками и загородными именьями, записанными на родню...

Выплатили долги поставщикам...

Крестьяне же после французского нашествия стали поставлять хлеба на треть меньше обычного объёма. Наполовину уменьшилось производство льна, различной кожи, а всяких материй вообще не стало в продаже. Уж совсем простого, солдатского сукна вообще не производилось... Россия, бывшая до нашествия Наполеона великой торговой державой, теперь стала в очередь тех, кто покупает. Всё покупает, даже шерсть и железо, пуговицы и сапоги. Лапти только Россия не покупает... Эк, матушку-Рассею как подкосило, а!

— Извольте меня дотошно выслушать, государь, — начал говорить министр, отведавши чая, заваренного лично супругой императора. — Следует немедля, не дожидаясь полной уборки урожая на землях империи, особым указом ввести подушный денежный налог с крестьян государственных, монастырских и барских. Ровный налог, одинаковый подушный налог с каждого производящего человека... А оброк, душащий сельского человека, отменить. Людям много выгоднее самим платить за себя деньгами, а не товаром и работой на чужих полях.

— Налог, налог... — пропыхтел государь. — Не хватало мне... то есть империи... не хватало только нового Стеньки Разина или Емельки Пугачёва, — отмахнулся от этой идеи Александр Павлович. — Говорите лучше ваш тайный план.

— Потом я свой тайный план озвучу. А пока скажу, что подушного налога избежать никак нельзя. Введя этот налог, мы немедленно можем вывести из оборота всем надоевшие ассигнации и ввести в употребление казначейские билеты. Гарантированные не подписью министра финансов, а государством! Всем имуществом нашего богатейшего государства!

— Я, что ли, стану подписывать те казначейские билеты? — удивился государь. — Так я против. Не стану брать на себя такой неподъёмный труд подписанта. Увольте. Пейте чай и пойдём послушаем итальянского скрипача, коего на неделю пригласила во дворец моя супруга.

— Ваше императорское величество, у нас остаётся не так много времени для благого действия. Если скрипач не подождёт, то империя — упадёт. Рухнет наша империя как раз через неделю. И со скрипачом вам тогда нечем будет рассчитаться!

Александр Павлович встал, заходил по кабинету. Отмахнул «убираться вон» ливрейному слуге от супруги. Супруга звала своего «Алекса» на скрипача... Вспотел государь. А думать — не думалось.

— Ладно, — сказал государь, — войско моё ещё в полевых лагерях, под ружьём двести тысяч обстрелянных солдат, офицеры две тяжёлых войны отломали... Если где почнут бунтовать крестьяне, так мы... им...

покажем, в чём сила государства! Давайте мне проект указа о подушном налоге. Подпишу.

Дмитрий Александрович положил на чайный стол заранее заготовленный проект долгожданного для России указа.

Александр Павлович встал и переложил плотную бумагу на свой рабочий стол.

— Второе дело такое, — начал весьма подобревшим голосом министр финансов. — Надобно до минимума уменьшить таможенные сборы с иноземных товаров производственного свойства.

— Ну вот... — изумился государь император. — Этого мне только не хватало! С таможни, почитай, кормимся, всю армию кормим, весь чиновный люд, а тут вы подлазите: «снижай пошлины»! У армии, знаете ли, штыки есть. Они их быстро поворачивают...

— А вы, ваше величество, гляньте на список тех товаров, что везут к нам в Россию из разных стран. Вот вам список. Проглядите на досуге. Все товары — потребительского свойства. Вино, пиво, дамские принадлежности, драгоценные камни, тонкое полотно, толстое полотно, материи разного свойства и окраса. Ни одной пилы, ни одного топора, гвоздя, рубанка, молота или плуга в том списке нет! Эта торговая интервенция специально рассчитана, чтобы содрать с нас последний грош! Обескровить страну!

Александр Павлович косо проглядел список иноземных товаров на двадцати листах.

— Везут же к нам то, что мы сами производить не можем! — стал государь защищать иноземных купцов. — Не можем! Ибо у нас нет заводов для производства такого количества разной продукции! А чтобы ставить заводы, у купцов и промышленников нет денег! Даже ружья, порох и пули закупаем в Англии! Нет денег у промышленников. И у меня нет денег. И у государства...

— Вот вам проект указа на отмену таможенной пошлины на иноземные промышленные товары, — настырно протянул государю очередную бумагу министр финансов Гурьев. — Заводы, наши промышленные заводы, будут подниматься по моему третьему плану. А пока нам надо одной рукой у крестьянина взять подушную подать, а другой рукой дать ему хороший добротный плуг. Или добрую косу, или топор с пилой. Понятно? Можно такие инструменты и в рассрочку крестьянам продать. Года на три. Под государеву гарантию. В этом смысле у вас понятие есть?

Опять скрипнула дверь в кабинет. Государю махала рукой сама его дражайшая супруга. Он отмахнулся. Супруга сделала злое лицо и громко прихлопнула дверь. Из-за двери чуть погодя полились плаксивые звуки скрипки...

А до Александра Павловича стала доходить положительная цель финансовой модели, предложенной министром Гурьевым. Он шагнул и положил на свой рабочий стол вторую бумагу, годную к немедленному подписанию.

— А теперь будет для вас маленькая тайна, — улыбнулся наконец обычно суровый Дмитрий Александрович. — О том, как у народа разных сословий взять деньги добровольно. То есть народ отдаст нам деньги добровольно.

— Такого не бывало на Руси со времён Рюрика! — возмутился государь. — Добровольно деньги отдают только при карточной игре. Или отдают гадалке. Или в кабаке...

— А мы, государь, под вашим патронатом создадим такие условия, когда народ станет деньги отдавать государству добровольно, и даже получать за это... тоже деньги! Не водку, не гадальное враньё, не счастливый карточный случай будут получать люди, а чистейшие деньги. Как бы плату за доверие к ним государства нашего...

— Ты, Дмитрий Александрович, никак суёшь мне проект обычной ссудной лавки? Пошто так?

— Ваше величество! Мне даже в страшном сне никогда не привидится предложить вам воровской приём ростовщиков. Я предлагаю вам открыть на всей территории империи сберегательные кассы...

Государь резко покинул кресло, зашагал по кабинету:

— Зачем? Зачем мне лишнее ярмо государству на шею вешать?

— Это не ярмо, ваше императорское величество, это, если хотите, государственная кормушка для простых людей, для крестьян, для купцов, для заводчиков...

— А в Европе такие сберегательные... учреждения есть?

— Есть. Но там их организуют либо городские магистраты, либо люди одного слоя общества. И в том и в другом случае эти кассы обслуживают только узкий круг людей и служат только для их обогащения. Простой народ в Европе копит деньги в горшках или в иной посуде. Зарывая деньги в землю. Тем самым наносит урон...

— ...наносит урон своему государству, — подхватил Александр Павлович. — Докажите, Дмитрий Александрович.

— А и доказывать нечего. Польша теперь наша провинция, так там я велел собрать статистические данные по денежному обороту этой страны. Данные собрали. Просто оглушительные цифры я получил... Вот, перед приходом в Польшу Наполеона Буонапарта в Польше имело ежегодное хождение в серебре и на наши деньги восемь миллионов рублей. После владычества Наполеона, в 1814 году, там ежегодно ходило только 3 миллиона рублей. В прошлом году откуда-то появился ещё миллион рублей... Вынули из кубышек? Нет, вытащили из России. Хотя сами теперь как бы Россия. Но воруют деньги поляки в наших краях, своих закопанных денег не трогают. Главное тут что? Не вынули поляки из кубышек наличные деньги своего, немецкого да французского чекана. Те деньги так и лежат в земле. Хоть и не приносят процента, но сохраняются... А поляки просто нагло закидали меня и вас, государь, петициями о выделении им денежных средств. А выделить им средства, значит, совершенно ослабить Россию...

— Но и не выделить средства никак нельзя! — возмутился Александр Павлович. — Польша тогда станет от нас отрываться! Бенкендорф мне еженедельно докладывает о тайных польских обществах, собирающих народ на восстание против России! Диссидентами называются! Нет, полякам деньги выдать надо.

— Выдать надо, согласен, но в казне таких денег нет!

— Денег нет... — угрюмо согласился государь, — а от ассигнаций подлые поляки отказываются. Требуют серебро!

— Так вот, ваше величество, будь у нас сберегательные кассы, мы бы из этих касс взяли наличные деньги и полякам выдали. Не из государевой казны, заметьте, а из народной казны...

Государь Александр Павлович надолго задумался, стоя у портрета своей венценосной бабки, императрицы Екатерины Второй. Она бы не одобрила игру с народом в деньги... Да и обедать давно пора, супруга вон требует к столу.

— Хорошо, оставьте мне свой проект этих сберегательных заведений, я подумаю. Дело это долгое, муторное... народ заманить отдавать копеечки и рубли... Хмм...

— Вы только сделайте одобрение, государь, а уж моё ведомство найдёт, как приманить народ в сберегательные кассы... тут, главное дело, чтобы меценат нашёлся. Уверенный и здравый человек. Сделал бы первый вклад. А потом по нему получил процент. Газеты наши тогда так протрубят, что от народа не отобьёшься.

— Ну, ну, разогнались... Мецената ему. Я своей личной казной меценатствовать не стану. Кладите проект на мой рабочий стол... Отобедать с нами, полагаю, вам некогда?

Дмитрий Александрович Гурьев помотал головой, откланялся и вышел в прихожую. Принял от лакея свою форменную треуголку, надевать не стал, а так и вышел к своему экипажу, помахивая треуголкой и повторяя как песню «меценат, меценат...».

Глава пятидесятая

— Мне ваши сказки уже надоели, мистер Егорофф! — пробурчал Александр Христофорыч Бенкендорф. — Второй час сидим, и кроме ваших имён, я ничего толкового не услышал.

— Нет, ваше превосходительство, вы услышали и про моё прежнее состояние прав, и про моё нынешнее состояние...

— Не нужно со мной спорить! Показав мне бумагу... вот она... что вы являетесь почётным гражданином города Невьйорка, будем считать, что вы показали мне свой паспорт. Не более того. Этот же... американский... или чей он господин, он мне ничего не показал. — Бенкендорф ткнул пальцем в хмурого О'Вейзи. — Может, он из Африки приехал... Если вы, господин Егоров, служили при нашей государыне Екатерине Алексеевне в тайной экспедиции, то обязаны знать роль бумаг, конкретных имён и явных фактов, каковые мне требуются для доказательства этого служения.

О'Вейзи сидел на стуле поодаль от стола. Со вздохом хотел сесть поудобнее. Привстал, снова сел. Стул под ним затрещал и рассыпался.

О'Вейзи собрал обломки и под изумлённым взором Бенкендорфа свалил обломки в угол кабинета, а себе взял новый стул из тех, что стояли рядком повдоль стены. Поставил стул рядом с Егоровым и осторожно сел. Стул выдержал огромного ирландца.

— Струмилин! — в ярости проорал Александр Христофорович. — Поди сюда!

В кабинет из-за плотной, тяжёлой шторы, что висела слева от стола Бенкендорфа, вышел сухонький, но ещё энергичный старичок. Там, видимо, имелась потайная дверь в другое помещение.

— Чего изволите, ваше превосходительство?

— Вот этого, который ломает мне тут стулья, отконвоируй пока в подвал... скамейки там гнуть...

О'Вейзи немедленно поднялся со стула. На такую дисциплину Бенкендорф поощрительно крякнул.

— А подождите выполнять приказание, господин Струмилин, — тотчас поднялся со своего стула и Егоров. — Вы ведь служили помощником по управлению делами у подполковника Булыгина, начальника транспортного отдела её величества тайной экспедиции. Вас звать — Николай Ермилович. Вы тогда были поручиком, как и я. Представляться не стану, сами вспомните меня, особого курьера экспедиции Александра Дмитриевича Егорова.

Струмилин осоловело переводил взгляд с Егорова на своего начальника.

— Ну-ну, — кивнул своему подчинённому Бенкендорф, — попробуй, Струмилин, узнай этого человека. Двадцать лет прошло. Так можно и лешего за медведя признать.

— Разрешите, ваше превосходительство, я схожу в архив. Там среди дел господина Шешковского мне встречалось и дело моего бывшего сослуживца Егорова Александра Дмитриевича.

— Иди! — велел удивлённый Бенкендорф. — А я пока... пока современными делами займусь. Ты садись, — приказал он О'Вейзи. — Не стану тебя пока гнать в подвал. Ведёшь ты себя тихо... Только стулья больше не ломай, стулья — инвентарь казённый.

О'Вейзи тихо сел на край своего нового стула.

Его превосходительство, будучи в назревающем злобствовании, поскольку приблизилось время обеда, а подследственные ему попались вроде как иноземцы и, может быть, иноземцы не простые... решил просто занять время... Выполнить до обеда свой урок, а дальше — дело себя покажет... Да, кажись, иноземцы не простые, а с большим влиянием в столице империи, или при больших деньгах. Что тоже есть большая сила против его Службы. Бенкендорф задумал просто накидать этому Егорову разных вопросов, какие в голову придут. А потом придёт и время обеда... а иноземцев, по закону, накормят рыбным варевом в подвале тайного департамента... И все будут довольны...

Надо было работать много, умело и результативно, ибо, как догадывался Бенкендорф, позади него, за спиной, упрямо маячил вечный его вражина генерал от инфантерии Аракчеев. И нынешнего места, что занимал Бенкендорф, Аракчеев желал исступлённо. Посему Бенкендорфу и приходилось тянуть служебную лямку не как бурлаку, вполнатяга, а как вятскому битюгу под жгучими вожжами кучера. Надо было работать, делать то, что пока никто в империи делать не умел. А то ведь Аракчеев... стул под ним подломит... солдафон бешенный!

— Да-с! А сообщите-ка мне, дражайший господин Егоров, — не встречалось ли вам имя... — тут взгляд Бенкендорфа упал на пачку допросных листов Черкутинского, — не попадалось ли вам там, в Америках, имя такого барона Халлера?

— Попадалось, ваше превосходительство. Мало того, вчера я лично видел момент его отплытия на английском корвете от первого причала Балтийского порта. Барона Халлера изволил провожать в Англию... или ещё куда... генерал Савва Прокудин... Тоже мой бывший сослуживец...

Тут Бенкендорф поднял палец, призывая Егорова помолчать, дабы занести его слова на новый допросный лист.

Слова записал. И после этого стал нечаянно улыбаться при последующем разговоре. Ибо у него нашёлся крючок на барона Халлера! Вот он, сидит тут, большой крючок, крепкий!

— Продолжим. А кто таков этот барон Халлер? И что он делает в пределах нашего государства? Можете ответить?

— Проживание он имеет в Америке, в городе Новый Йорк. Состоит на службе у... воров и бандитов, у разных там американских заговорщиков, основной план которых как минимум отрезать от России Сибирь.

— Как отрезать? Откуда знаете?

— А так отрезать. Восстанием сибирского народа и с американской военной помощью. А откуда это знаю? Как не знать. Ведь я, будучи председателем «Американо-Русской Акционерии» изволил проживать в доме одного из заговорщиков по фамилии Зильберман. Он являлся мне тестем...

Бенкендорф хлопнул ладонью по столу:

— Так что же вы мне здесь два часа сказывали сказочки про работу грузчиком в американском порту, про своё кандальное прошлое в Америке? Про ваше огромное желание накопить там золота, купить корабль и вернуться в Россию? Почему не говорили мне про барона Халлера?

— А потому не говорил, ваше превосходительство, что вы и не спрашивали... Да и потом, на мне, каюсь, висит дело о дезертирстве со службы, что есть не иначе как измена Родине. Хоть я не дезертировал и той измены не совершал, но доказать такого факта не могу...

В кабинете тихо появился Струмилин с потрёпанной серой папкой в руках. Подошёл к столу своего начальника, развернул перед его глазами папку, переложил листы:

— Дело вот его... поручика Егорова Александра Дмитриевича... было господином тайным советником Шешковским сведено с делом семьи воров и бандитов Малозёмовых. Старший Малозёмов, Семён Провыч, служил аж камердинером в доме последнего фаворита императрицы Ека...

— Дальше давай, минувшее время не трогай так грубо! – рявкнул Бенкендорф.

— Слушаюсь, ваше превосходительство! Семён Провыч Малозёмов, стало быть, погиб в подвале Шешковского на дыбе, но показания дал. Его же племянник, Серафим Малозёмов, который вот его... Егорова обещался публично убить, он...

— Стой! Так ты что, Струмилин, признал своего сослуживца, Егорова?

— А как не признать? Наше дело — служба особая, памятная. Признал я Александра Дмитриевича... И вот тут, в деле конкретное признание есть.

— Читай!

— «...серафим Малозёмов покрал из возка особой экспедиции подарок нашей императрицы кайзеру Вильгельму — огромный изумруд. И деньги все покрал, что были переправляемы по линии тайной экспедиции нашему посольству в Берлин. Нападение было совершено в сотне вёрст от Санкт-Петербурга, охранное сопровождение тайной экспедиции возглавлял ротмистр Савва Прокудин...». Далее идут показания Прокудина... Показания о том, что в городе Великий Новгород он, ротмистр Прокудин, Серафима Малозёмова повязал, украденные деньги у вора отобрал. А вот великого размера и великой цены изумруд — не сумел отобрать. Тот изумруд везли в Берлин как подарок нашей императрицы Екатерины Алексеевны кайзеру Вильгельму... Не довезли... А вор Малозёмов стараниями местного корчмаря ушёл из-под стражи и уплыл в неизвестном направлении...

— Разрешите мне сказать, — поднялся Егоров. — Я знаю судьбу этого изумруда. Я в 1805 году застрелил воровскую сволочь, Серафима Малозёмова, в порту города Нового Йорка. За что пять лет кайлал камень в американском каторжном лагере.

— Вот оно как бывает? — удивлённо протянул Бенкендорф. — А ещё что вы натворили в чужом государстве, имеющем с Россией особые договорные отношения?

— А то натворил, что нечаянно изничтожил при выстреле в вора Малозёмова тот драгоценный изумруд. За что теперь сильно каюсь и дал себе крепчайший обет, что подобный изумруд верну в государственную казну!

— Эва! — удивился Господин Бенкендорф. — Как же вам такой редкий изумруд отыскать? И где? Тот, разбитый вами драгоценный камень, пришёл к нам из Индии через Турцию! Что, в Индию намереваетесь ехать, господин американец? Или как?

— А понадобится, так и в Индию поеду! — твёрдо поглядел в глаза Бенкендорфа американский гражданин Егоров. — Но, полагаю, что так далеко мне ехать не придётся. На Урале такой камень найду. И ценностью тот камень будет раза в три дороже мною угробленного камня... Прошу понять, господин Бенкендорф, что я изничтожил в пыль тот турецкий камень исключительно при самообороне. Иначе бы здесь, перед вами не стоял. А служил бы удобрением воровастой американской земле. Разрешите мне сесть?

Бенкендорф махнул рукой — «сесть можно».

Старый чиновник Струмилин поднял голову от ветхих бумаг, тихо сказал его превосходительству:

— По существу только что полученных от господина Егорова сведений, я должен сказать, что нашего отдела это американское событие не касается. Поскольку официальных запросов по личности Егорова Александра Дмитриевича к нам из Америки не поступало... А я продолжу... Так... Относительно же невиновности поручика Егорова... 28 декабря 1793 года, согласно вот этому маршрутному распоряжению, — Стурмилин показал Бенкендорфу ещё один документ из старой папки, — Егоров выехал из Санкт-Петербурга с тайным поручением императрицы Екатерины Второй доставить на остров Валаам особого государственного преступника...

— Петра Андреевича Словцова! — встрял Егоров.

— Да, имя правильное. Егоров преступника доставил на Валаам. А потом...

— А потом я, запуганный Серафимом Малозёмовым, не возвращаясь в столицу империи, сбежал в Америку, через Сибирь, — заторопился говорить Егоров. — Молодой был, дурной характером... Но бежал по законному праву, так как перед той экспедицией на Север я подал рапорт об увольнении со службы по семейным обстоятельствам на имя своего начальника, подполковника Булыгина. Число подачи рапорта помню — 27 декабря 1793 года.

— А подполковник Булыгин подписал сей рапорт только январём 1794 года. — Струмилин вынул из дела и показал Бенкендорфу лист отставного рапорта Егорова. — Подписал через день после разбоя на тракте Санкт-Петербург — Великий Новгород. Когда ворами была изъята из государевой почты денежная казна, ну и тот клятый изумруд. А случилось сие воровское действо, когда, надо полагать, Егоров с преступником находился уже на середине пути к Валааму. Так что выдвинутое против Егорова обвинение в воровстве и полной государственной измене дезавуируется. Здесь в деле есть оправдательные для господина Егорова показания и подполковника Бусыгина, и показания самого Петра Андреевича Словцова, ныне действительного статского советника, государственного инспектора по делам Урала и Сибири...

— Эх ты! Как зря! — отчего-то разозлился Александр Христофорович Бенкендорф. — Но с другой стороны, мне весьма импонирует, что вы, господин Егоров, знаете лично барона Халлера и его деяния. Мы об этом позже подробно поговорим...

— В любой время, господин Бенкендорф, я согласен говорить об этом человеке. Хоть на плахе.

— Ну, не шутите так, — рассмеялся Александр Христофорыч, — до плахи у нас с вами далеко. Да и не видать её...

— Николай Ермилович, — обратился Егоров к бывшему своему сослуживцу Струмилину, — а подскажи-ка ты мне, где нынче изволит проживать господин Словцов?

— Господин Словцов изволит ныне проживать в Екатеринбурге.

— Хватит! Разговорились тут! — крикнул Бенкендорф. — Ты, Струмилин, ступай обедать. И распорядись там, в кухмистерской, подать нам сюда чая, да мяса отварного, да... ну сам знаешь, чего нам троим подать к обеду. Время дорого!

Струмилин поклонился, чуть искоса подмигнул Егорову и исчез из кабинета.

Глава пятьдесят первая

После обеда, весьма простого, без супа и вина, Бенкендорф вызвал писаря, и тот умелой рукой быстро записал показания Егорова относительно того, какой механизм создал в столице Российской империи глава местных иезуитов Фаре де Симон. Простой механизм — в виде конторы по снабжению бедных армейских и гвардейских офицеров денежными средствами. Отдельно было записано сообщение Егорова о собрании купцов в сибирском городе Иркутске. И о том, как на том собрании купцы собирались отделить Сибирь от Америки.

— А дату отделения Сибири купцы назначили? — спросил Бенкендорф.

— Того уже не знаю, — ответил Егоров. — Я уже плыл в сторону Америки.

Бенкендорф махнул рукой писцу — уходить, но тот не ушёл, пока не получил на исписанных бумагах личной подписи Егорова. И настоял, чтобы дату Егоров поставил. Егоров за ту тщательность писца похвалил и выдал ему на ладонь американский доллар малой монеткой.

Бенкендорф поморщился, но своего писца публично не обругал.

За писцом скрипнула дверь, Бенкендорф отвалился от стола, встал с кресла, прошёлся вдоль зашторенных окон. Слегка отодвинул штору. На столичный город надвинулся вечер.

Что-то такое, интересное обдумывал. Обдумал. Повернулся к Егорову:

— Я сейчас велю удалить на короткое время вашего... э-э-э...

— Компаньона, ваше превосходительство. Только я в любом случае буду против такого удаления. Пока я считаюсь американским гражданином, а О'Вейзи в российских пределах считается моим слугой, такого удаления делать не следует. По американским законам. А, кроме того, я малость догадываюсь, что вы такого тайного хотите от меня вызнать. Так мой компаньон то тайное и подтвердить может. Лично подписью...

— Эк оно как вы повернули! — опять беспричинно заулыбался его превосходительство, начальник тайного департамента империи. — Голова у вас не песком набита, а думать умеет. И думает в верном направлении... Идите ко мне в службу работать. А? Оклад жалованья пока положу — тысячу рублей в год. А потом, потихоньку, сами понимаете...

— Нет, — твёрдо ответил Егоров. — Служить к вам не пойду. Ибо, повторюсь, крепкий обет дал — вернуть России этот клятый камень изумруд. А вот как верну камень, тогда и буду думать — куда мне на службу проситься. На этом сойдёмся?

— Сойдёмся, — согласился Бенкендорф. — Но тогда, в виде компенсации за отказ на моё почётное предложение о службе, будьте любезны, свой рукой напишите мне вот на этом листе бумаги, кто таков есть этот барон Халлер, в каких местах Америки, да при каких обстоятельствах вы с ним встречались, о чём говорили. И, прошу особо упомянуть, что крикнул этот барон Халлер начальнику всей балтийской таможни, господину Прокудину, прощаясь с ним у трапа английского корвета. Согласны?

— Бумагу дайте...

Бенкендорф тотчас пододвинул Егорову чистый лист датской бумаги и хорошо очиненное лебединое перо.

— Пишите там, сверху, справа: «Господину Бенкендорфу, начальнику тайного департамента канцелярии Его Императорского Величества...»

— Я напишу, напишу. Только вот, чтобы мой компаньон господин О'Вейзи не скучал, прикажите подать ему стакан русской водки. И закусить. Он водку ещё и не пробовал... как следует...

Бенкендорф сделал на лице выражение негодования, но тут же поправился и весёлым голосом крикнул:

— Струмилин!

Появившемуся Струмилину его превосходительство велел подать в кабинет водки, вина побольше, а к вину заморских фруктов.

— А к водке пусть несут медвежий окорок моего личного копчения!

* * *

Бенкендорф прочитал написанное Егоровым и заскрипел ключами железного шкафа. Очень важная бумага спряталась в тёмной глубине вместительного ящика. Туда, в темноту его превосходительство весьма криво усмехнулся.

— Присутственное время кончилось, — сказал Бенкендорф, вернувшись к столу — а мне вот надо ещё решить, что же с вами делать. Один из вас при документе, вроде как при паспорте. А вот другой, согласно нашим законам, беспаспортный бродяга. Тебя, Егоров, я могу сейчас отпустить, иди, куда хочешь, если деньги есть. А твоего слугу...

— Компаньона, — поправил Егоров.

— ...его я должен посадить в полицейский участок. До полного разрешения наших вопросов. А вопрос разрешится так, что за государев счёт мы отправим его обратно в Америку. Или туда, куда он нам назовёт.

О'Вейзи зачастил в ответ на те слова Бенкендорфа ирландскими оскорблениями отменного качества.

— Да погоди ты, Вася. — Егоров снизу вверх посмотрел на ходящего возле окон Бенкендорфа. Понял свою добродушную промашку, свою торопыжность в тайном деле, но ведь промаха не вернуть. Сегодня — не вернуть. А завтра — это будет другой разговор, и другие будут люди. — Ваше превосходительство, вина в измене с меня снята, стало быть, я могу себя представлять как потомственный дворянин?

— Никак нет. Вина ваша снята... но пока условно, это я подтверждаю. Но отец ваш умер, имение ваше, полагаю, было выморочено, если не имелось других наследников. Вы из списка дворянского сословия исключены. И вернуть вас в тот список может только наш государь император. Таким образом, вы, значит, пока не дворянин. Ни по какому праву. Ни по уголовному Уложению, ни по административному праву. По нашему законодательству, вам, господин Егоров, следует начать в столице империи судебный процесс.

— Зачем? — удивился Егоров. — Надо просто опубликовать о снятии моей вины в газете, а о возврате имения или приобретении нового имения я и сам позабочусь. Верните мне дворянское право, а моё состояние будет моей заботой.

— Мы не вправе использовать документы Тайной канцелярии Её Императорского Величества Екатерины Второй ни для суда, ни для газет! Судитесь сами, как получится. И не забывайте, что вы, кроме всего прочего, числитесь теперь за моим тайным департаментом, поскольку знаете некие тайны, направленные против существующего в России государя и государственного строя! Поэтому, повторюсь, выехать из Санкт-Петербурга я вам пока не позволяю!

О'Вейзи аж присвистнул.

Бенкендорф подошёл к столу и взялся за колокольчик.

— Свистунов в моём отделении не терпят! Ступайте в подвал!

— Обождите звонить, — попросил Егоров. — У меня последний вопрос.

— Давайте с вашим вопросом завтра с утра разберёмся.

— Полагаю, ваше превосходительство, что вы потом можете пожалеть, что не выслушали меня тотчас.

— М... да. Угрожать мне — все угрожают. Однако... Ладно, прошу вас, вопрошайте.

— Мой компаньон может попросить аудиенцию у государя, дабы тоже получить российское гражданство и права дворянина?

— Чисто гипотетически — то да. Но не завтра и не через месяц. Этакое дело у нас рассматривается годами. А по закону, максимум через месяц, ваш компаньон будет репатриирован из России... Без всякой аудиенции...

— Хорошо. Ладно... Через месяц? Хмм... А каков у меня должен быть имущественный ценз, скажем, как у гражданина другой страны, чтобы я получил у государя дворянский статус и российский паспорт?

Бенкендорф с интересом взглянул на Егорова. Пролистнул протоколы беседы с ним. Нашёл то место, где Егоров упоминает сибирского купца Провоторова, якобы доставившего в Америку пятьдесят пудов золота, в том числе и как оплату американцам за будущую военную защиту Сибири, отделившейся от России... А не отколупнул ли себе малость золота от тех гипотетических пудов жёлтого металла этот почётный гражданин города Невьйорка? Вряд ли. Тут явные враки. Ибо столько золота, аж пятьдесят пудов, в Сибири за десять лет не добыто... Может и его надо бы сунуть в кутузку? Для порядка? И прознания про его наличные средства?

— Пятьдесят тысяч рублей — таков имущественный ценз на получение российского паспорта и... для возвращения дворянского звания. Исключительно серебром, — быстро уточнил Бенкендорф.

Он отчего-то назвал свой оклад жалованья за десять лет.

— А мой компаньон, О'Вейзи, какой ценз должен объявить, дабы получить и российское гражданство, и дворянство, и паспорт?

— Тоже пятьдесят тысяч рублей, — ответил Бенкендорф и позвонил в золочёный колокольчик.

Двери в кабинет распахнулись, два рослых и безбородых сотрудника тайной канцелярии государя Александра Павловича вошли и застыли, ожидая указаний.

— Хорошо, что зашли, — похвалил сотрудников Егоров. — Мне сейчас потребуется нож, который я вижу на столе. Без вашего присутствия господин Бенкендорф весьма бы сильно заволновался. Когда я возьму нож.

Бенкендорф не успел что-то проорать своим людям, как Егоров взял со стола нож для разрезания бумаги, полоснул им подклад своего сюртука и вынул наружу пятнадцать векселей американского «Банка Пирпонта Моргана». Вернул на место нож и рядом с ним положил стопку векселей:

— Здесь векселя самого крупного в Америке банка. На сумму сто пятьдесят тысяч американских долларов. Векселя обеспечены золотом. На наши рубли в этих векселях значится сумма в триста тысяч рублей серебром... А я думаю, что больше...

Александр Христофорович Бенкендорф осторожно взял один вексель. Красочно разрисованная бумага, с тремя нешутейными круглыми орлёными печатями свидетельствовала, что гражданин Америки Александр Егорофф получил этот вексель в обмен на свои личные акции «Американо-Русской Акционерии».

Не подкопаешься. Хотя...

— Получить подтверждение законности векселей, предъявленных вами, Александр Дмитриевич, можно будет только завтра, — совершенно ласковым голосом сообщил Бенкендорф. — В Министерстве финансов империи. И завтра же, при положительном решении их законности, данные векселя можно будет обменять на российские деньги.

— И совершить прочие дела, ведущие к нашему устроению в качестве граждан Российской империи. Так?

— Завтра, господа. Завтра.

Егоров сунул векселя во внутренний карман, подмигнул О'Вейзи. Добродушно улыбнулся в растерянное лицо Бенкендорфа:

— А сейчас прикажите доставить нас в приличный отель... э-э-э... в гостиницу или как здесь называется место, где останавливаются люди с приличным финансовым положением?

— Мои люди доставят вас в особняк графа Хитрово. Он сдаёт свой весьма богатый флигель как раз иноземным купцам и дипломатам. Берёт недорого — сто рублей в день...

— Пятьдесят долларов в день? — впервые подал свой оглушительный голос О'Вейзи. — Вы не ошиблись, господин администратор?

— Не ошибся, — весело отозвался на должность «администратор» господин Бенкендорф. — Цены у нас не американские, а русские цены. Нормальные... У вас будет два кучера, двадцать лошадей, карета и две коляски, пять лакеев и два повара...

— Баня у него есть? — вмешался Егоров.

— Три бани есть.

— Поехали, мой компаньон! — Егоров хлопнул О'Вейзи по плечу. — Давненько мы не парились в русской бане!

Глава пятьдесят вторая

Дмитрий Александрович Гурьев, министр финансов Российской империи, поутру находился в раздражённом состоянии. Государь, неделю назад обещавший подписать проекты указов насчёт выправления финансового состояния империи, тех указов не подписал. Государь обещал всегда много, а вот делал... делал — мало. И долго. А в такой огромной империи каждый час на учёте. Не токмо, что каждый день. Империя требует денег, денег и денег.

А вот нету их, этих денег. Ибо государь думать изволит... где деньги взять!.. Некоторые люди при той долгой думе государя императора договорились даже до того, чтобы всех крестьян от дворянской зависимости — освободить. Пусть, мол, уцепят себе свободу за деньги! Тогда и государство оживёт...

Дмитрий Александрович про такие разговоры предпочитал молчать. Не встревать. Некогда ему. А сейчас, поутру, как обычно, заказал себе через личного министерского лакея крепкого чая, достал из стола редкую даже в столице сладость — американский сахар — и стал ожидать прибытия людей с пачкой американских векселей. О тех людях его информировал как раз Бенкендорф. И весьма принципиально просил проверить подлинность финансовых документов, выписанных на «JP Morgan Bank»...

* * *

Чего скрывать, для министра финансов векселя банка Моргана были просто сказочной удачей. Ибо чуть более недели назад в Санкт-Петербурге изволил пребывать некто барон Халлер, предъявивший Министерству финансов империи счета за поставку английских ружей и патронов русской армии, недавно действовавшей против турок. Наглый барон только ухмылялся, когда главный интендант его величества генерал-аншеф граф Шувалов, присутствовавший при той беседе, совсем свирепо и громко сообщил Халлеру, что русские солдаты прокляли английские ружья. И что англы сподличали: туркам поставили свои дальнобойные ружья, стрелявшие на полторы версты, а русским поставили старый хлам, стрелявший всего на половину версты. Турки из-за эдакой подлости просто целыми ротами расстреливали русских солдат.

Барон Халлер слушал армейского интенданта, ухмылялся и снова совал под руку Дмитрия Александровича счета на общую сумму шестьдесят тысяч английских фунтов стерлингов.

— Или платите в американских долларах, господин министр, — ухмылялся толстыми губами барон Халлер. — Это будет — сто пятьдесят тысяч долларов. Или платите рублями. Ну, ладно, я согласен получить и серебряными рублями... Каков нынче курс валют в Европе на сегодняшний день, полагаю, вы, господин министр, знаете!

Интендант, граф Шувалов, не выдержал баронской иноземной наглости, выругался русским окопным матом, подписал счета и вышел из кабинета министра, яростно хлопнув дверью.

И министр Гурьев немедля бы подписал счета и приказал бы выправить чек для предъявления его в государственное казнохранилище, дабы заплатить наглому барону ассигнациями. Но клятый барон настаивал исключительно на расчёте наличными деньгами! А не имелось в казне серебра! И сейчас не имеется! Есть золото. Но золото личным указом его императорского величества было запрещено использовать в виде платёжного средства. На этом тоже настоял, кстати, Дмитрий Александрович Гурьев...

Барон Халлер оставил министру свои счета и обещал вернуться из Англии через пару недель. Значит, не сегодня, так завтра будет здесь... И опять потребует денег! Которых в империи нет! В прямом обороте нет...

У частных лиц деньги есть. И немалые. Но нынче, после войны, у частных лиц нельзя было занять такую огромную сумму. Дворянство, будто в предчувствии некоего скорого государственного катаклизма, божилось, что ни денег, ни драгоценностей после нашествия клятого Наполеона у них не осталось!

А предстояло отдать Англии, через явное посредничество наглого барона Халлера, более двух миллионов русских рублей серебром! Вроде вот... помелькали долларами... И то хлеб... Отдадим и долларами...

* * *

— Врут наши дворяне, что денег у них нет! — буркнул вслух, сам себе Дмитрий Александрович. — Если не у них, тогда где деньги империи?

— Господа Егоров и О'Вейзи! — доложил личный лакей, широко раскрывая двери в кабинет министра.

О'Вейзи чутка побрил свои чёрные роскошные бакенбарды, а Егоров — подстриг свою купеческую бороду до размеров салонного завсегдатая. Так посоветовал им русский парикмахер.

Уселись к столу в специально приготовленные кресла.

Егоров выложил перед министром пачку векселей. Но его высокопревосходительство даже не изволил к ним притронуться. Сказал только:

— Господа! Сейчас, с минуты на минуту, ко мне должен прибыть старшина иноземных купцов, английский негоциант сэр Сидней Чемберлен. Он не только установит подлинность ваших векселей, но и готов обналичить их, с некоторым профитом в свою пользу. Это, господа, не грабёж, это так положено!

— Мы это понимаем и принимаем, — быстро ответил Егоров. — Это законно.

Двери в кабинет опять распахнулись.

— Сэр Сидней Чемберлен! — доложил лакей.

Сэр Сидней Чемберлен уселся сбоку стола, лицом к Егорову и О'Вейзи. Без спроса закурил длинную и толстую сигару кубинской скрутки, затянулся, выпустил дым и спросил:

— Векселя Пирпонта Моргана за что вами получены, господа?

Из его рта выходил весьма спотыкающийся русский язык.

— У меня имелись акции «Американо-Русской Акционерии», — глядя прямо в глаза английского купца, медленно проговорил Егоров. — Я их реализовал в городе Нью-Йорке английскому покупателю. Имя его я разглашать не имею права. И количество проданных акций тоже. Таковы условия моей американской сделки. И, должен добавить, что, судя по делам в Америке, эта «Американо-Русская Акционерия» каждую свою акцию продаёт вдвое дороже... Векселя, конечно, не дорожают, но крепчают. Обмана в них нет.

Министр Гурьев передал Сиднею Чемберлену пачку векселей. Тот пересчитал их, вынул увеличительное стекло, поёрзал стеклом над печатями.

— Хорошо. Правильно. Условия сделки есть тайна. И сейчас я тоже скажу тайну. Цена... Я покупаю эти векселя за английские золотые гинеи. Минус пять процентов от общей суммы.

— Хорошо, — ответил Егоров, — я согласен.

— Я не возражаю, — улыбнулся Егорову министр.

— Извольте тогда, господин министр, сделать вашу запись на каждом векселе и сделать рядом с записью вашу печать и подпись. И сделайте звонок вашему лакею, господин министр. Пусть зайдёт сюда. И скажите ему передать моим людям возле моего экипажа — куда им отвезти моё золото, как плату за векселя...

Министр позвонил и велел вошедшему лакею передать слугам сэра Чемберлена, чтобы английское золото никуда не возили, а несли бы ему в кабинет.

* * *

Дмитрий Александрович Гурьев был весьма доволен. В его кабинете лежали без малого в полутора сотнях холщовых мешочков почти сто пятьдесят тысяч золотых гиней! Можно было отдать наглому барону Халлеру сто двадцать мешочков с золотом, то есть сто двадцать тысяч гиней за негодные английские ружья. Те же шестьдесят тысяч фунтов стерлингов... Фу-ты, в гроб бы эту Англию! Непонятные деньги, непонятный курс... стерлинги, гинеи, соверены, шиллинги... Нарочно так сотворено, чтобы обманывать и воровать. Точно — для воровства так сотворено с деньгами. Вот в России есть рубли и есть копейки на размен того рубля. И всё! И всем понятно, чем копейка отличается от рубля. А тут... голову сломаешь... Да, а что же останется владельцу векселей? Господину Егорову? Ему остаётся только двадцать две с половиной тысячи золотых английских монет. Это, конечно, много... и это, само собой — мало. Если знать первоначальную сумму, какую он принёс в этот кабинет. И какую ему нужно отдать.

Дмитрий Александрович изначально решил, что расчёт с хапугой Халлером — первейшее дело. А русский Егоров пока подождёт. Или согласится на другой способ расчёта. В общем, русский в обиде не останется, но сто двадцать тысяч этих золотых гиней — не получит. Ни сейчас, ни через год. Потом, как-нибудь и получит... Государево дело важнее личного... Но все же как бы да без обиды выплатить русскому остальные деньги?

Глава пятьдесят третья

Дмитрий Александрович Гурьев начал говорить заранее заготовленную фразу:

— Господин Егоров! Поздравляю вас с весьма приличной сделкой! Но, как вы могли уже заметить, в нашем государстве в ходу только серебро. Я пока не смогу вам выдать взамен этого золота невероятно огромную сумму в серебряной русской монете. Тем паче, что не стану навязывать вам ассигнации. Не изволите ли вы...

— Позвольте мне вас перебить, господин министр, — Егоров встал из кресла, поклонился и снова сел. — У нас есть существенная проблема, которая, полагаю, может быть разрешена исключительно с вашей помощью. Мы нуждаемся в поддержке сильного и влиятельного человека, дабы получить российское гражданство и дворянство. Господин Бенкендорф неделю назад изволил нам в приватной беседе намекнуть, что это, нами желаемое, можно получить исключительно на аудиенции государя императора. И, понятное дело, не за красивые глаза. А за деяния, способствующие величию Российской империи. Золото способствует величию Российской империи?

— Душа моя! — чуть не в голос крикнул Дмитрий Александрович. — Завтра... или послезавтра сюда, в этот кабинет, войдёт один из самых поганых людей этого мира... мира финансов... поправлю я себя... войдёт барон Халлер!

Министр быстро перекрестился на икону Николая Угодника, висевшую в красном углу, над киотом с горящей лампадой. Продолжил говорить свою речь тихо:

— И этот наглец и вор с некрещёным именем, барон Халлер, будет требовать с меня, то бишь с Российской империи, как раз сто двадцать тысяч золотых гиней! Сто двадцать вон таких мешочков с золотыми монетами! А я скажу честно, что в казне таких денег нет. И не ведаю, когда будут. Ведь две войны мы отломали, господин Егоров! Две войны! Государство наше истерзано и находится в несчастной бедности!

— Барон Халлер? — удивился Егоров. — Этот вор требует у России деньги?

О'Вейзи крепко саданул ему в бок. Егоров встал и скупо и расчётливо сказал министру финансов Российской империи:

— Ваше высокопревосходительство! Уважаемый господин министр. Ежели государь наш... государь наш, Александр Павлович, император Великой Российской империи, посчитает за великое добро наш поступок, поймёт наш патриотизм и наградит нас дворянским званием и российским гражданством, то мы согласны, дабы вы, ваше превосходительство, отдали этому пройдохе, барону Халлеру, сто двадцать мешков из этой кучи...

— Господин Егоров, вы несколько тронулись умом в этой своей Америке! — внезапно громко и зло заговорил Дмитрий Александрович. — Высшая ставка в нашем стольном граде, ставка за возврат дворянского звания и за российский паспорт, — от силы пятьдесят тысяч рублей на человека! Деньги за такое деяние поступают исключительно в казну на графу «прочих доходов»...

— Берите все деньги! — заупрямился Егоров. — Все сто двадцать мешков! Нам хватит и оставшегося английского золота...

— Может, вашего компаньона... врачу надобно показать? — тихо спросил Гурьев у молчащего О'Вейзи.

Тот отмахнул рукой:

— Здоров, как бизон прерий!

Дмитрий Александрович задумался, постукивая пальцами по столу. Ситуация, конечно, складывалась прямо сказочная. При таком, ну просто упрямом содействии этого бывшего американца Егорова, можно бы... О! Точно! Будет с чем подойти к государю! И будет повод срочно представить императору этих вот людей как достойных и российского гражданства, и дворянского звания... А деньги... те деньги, что сначала уйдут в оплату счетов барона Халлера, за минусом ста тысяч рублей за наделение гражданством и дворянством, те деньги можно оформить как долг Министерства финансов Егорову! И ту долговую министерскую запись можно оформить как вклад Егорова... и его компаньона, конечно, в сберегательную кассу... Бог мой! Вот и нашлись деньги «мецената» Егорова на первое обзаведение для обустройства сберегательных касс... Уже появились деньги! Вон, в углу лежат...

Его высокопревосходительство господин министр против своей воли сделал умилительную гримасу на своём лице.

— Я не могу тотчас, вот так, с ходу, сообщить вам, господа, положительное решение моего государя. Оно будет завтра. Это я вам обещаю! Положительное решение нашего государя императора по вашей просьбе я обещаю. И свою протекцию — тоже обещаю!

Егоров и О'Вейзи тотчас собрались уходить. Но министр помановал рукою, мол, пока сидите.

— Тут есть ещё одна загвоздка с этим золотом, господа. Его у нас в России невозможно... ну нет пока таких финансовых механизмов! Да... Невозможно... Невозможно у нас золото в иностранной монете использовать в качестве регулярного платёжного средства. Каждый день и каждый час.

— Это мы уже поняли, господин министр, — встрял Егоров. — Мы платим нынче всем подряд американской серебряной монетой и лихо переплачиваем... И те монеты у нас скоро кончатся. Через неделю. И нам придётся вести расчёт... даже с нашими слугами, вон тем, английским золотом... в мешках...

— А всё потому, господа, — возвысил голос Гурьев, — что в России нет банковской системы. Государственной банковской системы. Я бьюсь за её внедрение, но сейчас, после таких потрясений... создать хотя бы сберегательные кассы... это сложно... Народ должен верить Банку. Ибо Банк создаётся исключительно на доверии, господа... Но наш народ долго надо приучать к вере в банковскую систему. Ибо российские люди, от татарина до финна, верят только в то, что видят и могут пощупать...

— А что вы нам желаете предложить? Как нам поменять это английское золото на ходячую российскую монету, господин министр?

— Мы вычтем, в российских рублях, сколько вам денег будет причитаться... скажем, через пару лет, после того как я... суну на днях эти сто двадцать мешков подлому барону Халлеру. То есть сто тысяч рублей вычту, каковые пойдут на ваше обретение гражданства и дворянских привилегий. Это будет примерно так: двадцать мешков золотых гиней вы затратите на свои законные требования о предоставлении гражданства и дворянства... А потом через пару лет оставшиеся сто мешков английского золота будет числиться у вас на личных счётах в главной сберегательной кассе империи. С тех счетов вы потом сможете брать любые потребные вам суммы. Согласны, господа? Согласны на «потом»? Согласны повременить?

Егоров разом ухватил предложенную министром идею — стать меценатом нового в России сберегательного дела. Это можно, это хорошо... поработает на личную аудиенцию у государя императора...

— А жить нам на что? — спросил по-английски О'Вейзи, понявший только, что расчёта по векселям у них не будет. Сейчас — не будет. А может, и потом — не будет... Деньги, это такая зараза, что они вечно пропадают. И оказываются в чужих карманах.

Егоров не успел ответить своему компаньону. Ответил сам Гурьев, говоривший на четырёх европейских языках и даже на языке клятых турок:

— Ежели, господа, вы точно делаете сейчас взнос в благосостояние нашей империи... временно выделяете этим подлым англам сто двадцать мешков с гинеями, то... то остальная ваша доля в золотых монетах — двадцать две с половиной тысячи английских гиней. Двадцать два с половиной мешочка. Эту вашу долю вы можете получить хоть сейчас. В русском серебре это будет... это будет...

Дмитрий Александрович вдруг позвонил в серебряный колокольчик. У появившегося в дверях лакея спросил:

— Фёдор! В одной английской гинее сколько будет русских рублей серебром?

Лакей Фёдор нагнул голову, что-то прошептал про себя, и тут же выдал:

— Так что, ваше превосходительство, будет восемнадцать рублей чекана Александра Павловича.

— А если тех гиней двадцать две с половиной тысячи?

— Тогда рублей станется, ваше превосходительство... рублей станется... четыреста пять тысяч.

— Поди сюда, подай мне вон тот мешок! — попросил лакея Егоров. — Сдери печать, расшей мешок и возьми себе столько монет, сколько рука твоя ухватит! Заслужил!

Гурьев кивнул лакею — исполнять. Тот исполнил просьбу бородатого посетителя министра, сунул руку в мешок, пошебуршился там, вынул кулак и разжал ладонь.

— Двенадцать монет!

Министр вышел из-за стола, поправил мундир:

— Ступай, голубчик, теперь, вели подать к подъезду мою коляску. Мы сейчас малую часть мешков заберём и поедем с господами в Опекунский Совет. А ты здесь запри крепко дверь. И сторожи остальное богатство империи!

* * *

В Опекунском Совете его казначей, Фрол Иванович Тартаринов, попинал двадцать два мешка с золотыми монетами.

Сказал:

— Я вам, господа хорошие, могу пока разменять часть вашего золота... ну, скажем, на сто тысяч рублей серебряной мелочью. Медь возьмёте? Тогда на сто десять тысяч рублей. И то через неделю приходите. Пересчитать надо серебро и медь. У нас ведь в Опекунском Совете разные деньги собраны, начиная от чекана Петра Великого. Разный вес, разный чекан... Из других государств денег много. Через неделю приходите...

— А что же нам делать-то, Фрол Иванович? — озаботился Дмитрий Александрович Гурьев. — Как людям помочь? Они ведь нашему государству великое благодеяние оказали. Может, к Церкви обратиться?

— Ваше превосходительство господин министр! Церковь наша лет через десять, может и обратит это золото в серебро. А более, думаю, в медь. Лет через десять. Или через двадцать.

— Нам, господа, требуется вот что, — вступил в разговор Егоров. — Нам надобно... если завтра на аудиенции государь нам не откажет, нам надобно дом купить. Особняк средней руки. Без своего дома русские не живут... Может, остальным золотом мы заплатим за дом. А?

Казначей Фрол Иванович тут же оживился:

— Это другое дело! У нас, в Опекунском Совете, числится пять заложенных разным людом особняков. Есть и вымороченные дворянские усадьбы. Нам их содержание обходится в копеечку. И мы с радостью от них избавляемся... по сходной цене. Поедем, если желаете, прямо сейчас и глянем. И тогда сделаем полный расчёт. Вам достанется приличный дом, а нам останутся ваши деньги. Всем будет хорошо.

Тут, не выдержав заковыристой русской истории с деньгами, вмешался в разговор О'Вейзи:

— А как же с той сотней тысяч рублей быть? Они нам нужны! Жить же надо на что-то...

— Не понимаешь, иноземец? — хохотнул казначей Опекунского Совета Фрол Иванович. — Повторяю, что эти деньги, сто тысяч рублей серебром, вы через неделю получите! Говорю — пересчитать надо английское золото в русское серебро. И останется ещё вашего золота на триста тысяч рублей! На эти триста тысяч рублей наш Опекунский Совет вам такой особняк предложит, отказаться не сможете! Поехали на погляд того особняка!

* * *

Свершилось... 26 декабря 1816 года, в праздник Рождества, на Большом царском приёме государь император Александр Павлович, по обычаю, представил высшему свету России нового дворянина Марка О'Вейзи, вписанного в урядную книгу как служащего по штатскому поприщу. Егоров же Александр Дмитриевич был представлен как «дворянин, восстановленный в правах, после весьма давнего ложного навета». Ему был восстановлен и воинский чин поручика, после чего тут же последовало увольнение поручика Егорова в запас.

Дворянин Егоров о дворянской усадьбе перед государем не хлопотал, но в зале Большого приёма, в некоторых местах шептались, что отставной поручик Егоров на днях вступил в права владения пригородной усадьбой герцога Лифляндского. Известного в столице мота и картёжника, не оставившего наследников и наследства, и по концу своей короткой жизни заложившего свою усадьбу в Опекунский Совет. Деньги за усадьбу, данные ему Советом, лифляндский мот проиграл за три вечера и пустил себе пулю в голову...

Тем же днём, ближе к вечеру, генерал-полицмейстер Санкт-Петербурга торжественно выдал паспорта российских граждан дворянам, так быстро обласканным государем императором.

Дворяне Егоров и О'Вейзи расщедрились на роскошный бал в особняке генерал-полицмейстера. После того бала петербуржцы месяц с завистью говорили, что обошёлся он в десять тысяч рублей и оплачен был не серебром, а золотом.

* * *

В числе приглашённых гостей на бал к генерал-полицмейстеру Санкт-Петербурга числился и барон Халлер. Но на бал он не явился. Генерал-полицмейстер малость знал этого господина и тотчас озаботился — не случилась ли с ним какая беда? Про беду с иноземцем мог знать среди присутствующих только его превосходительство Александр Христофорович Бенкендорф.

— Да нет с ним никакой беды, — отмахнулся Александр Христофорович от озабоченного хозяина бала, — барон Халлер... вывихнул ногу во время плавания от берегов Англии к нашим берегам. Изволит сейчас у себя в каюте принимать врача.

— Однако по городу ходят слухи, — не успокоился генерал-полицмейстер столицы, — что господин барон должен был получить огромную сумму денег за поставки английского вооружения на нашу армию. Я потому и обеспокоен... Не приведи Господь, ограбят барона...

— Он сам кого хочешь ограбит белым днём и не поморщится... — пробурчал Бенкендорф.

Генерал-полицмейстер имел глуховатость на оба уха.

— Ась? — переспросил он.

— Деньги за оружие вместо Халлера получил господин английский посол, — на всю залу проорал взбешённый Бенкендорф. — Вон он, имеет беседу с нашим министром финансов господином Гурьевым. Извольте справиться у посла или у нашего министра по поводу отсутствия этого... барона...

Генерал-полицмейстер поклонился его превосходительству господину Бенкендорфу и отправился ругаться с музыкантами. В оркестре отчаянно фальшивила вторая скрипка... Эту фальшивость главный полицейский столицы на удивление слышал отчётливо.

* * *

Барон Халлер третьи сутки лежал на лавке в грязном подвале особняка без вывески. Сюда его приволокли двое дуболомов, махом ухватив за воротами порта особого американского посланника. Дали пару тычков, заткнули рот и сунули себе под ноги в большую карету. И вот привезли.

Кормили в подвале отменно. Давали даже водку, половину французского литра. Мясо чистое, суп рыбный, капустный или куриный... Только ел господин Халлер без аппетита. Он знал, что ждать освобождения ему придётся до скончания живота государя императора этой сволочной страны — до кончины Александра Павловича Романова. И выпустят его из подвала после восстания... или во время оного... Да, выпустят офицеры свободной и демократической России... Свободной от Сибири, конечно. Сибирь, она уже будет жить отдельно. В Сибири у господина Халлера намечен к его личному владению целый край, Красноярский край. Никому он его не отдаст!

* * *

А дворяне Егоров и О'Вейзи по поручению министра финансов господина Гурьева по осени 1817 года выехали на Урал, «для деяний, способствующих к процветанию Российской империи».

Глава пятьдесят четвёртая

Золото в брусках, десять пудов жёлтого металла, компаньоны закопали в глухом углу своей новой усадьбы. Пять брусков прихватили с собой на Урал. Мало ли что там... Прихватили с собой американские ружья, пули, порох, ножи... Всё своё оружие. На этом хмуро настоял О'Вейзи.

Ещё О'Вейзи, через слуг в своей новой усадьбе, прикупил шесть солдатских медных канистр, облужённых серебром. Каждая канистра вмещала по десять французских литров жидкости. Вместо какой-то «жидкости» О'Вейзи, опять же через слуг, залил туда шестьдесят литров русской монастырской водки. Она глотку не драла, как ирландский самогон, но была до отчаяния крепкой. От стакана той водки О'Вейзи начинал петь. Сам не понимал — почему, но пел... русский ирландец.

* * *

К середине ноября попали в такую грязь, подъезжая к городу Екатеринбургу, что О'Вейзи и ругаться перестал. Тут ещё наступила ростепель, не прекращались снегопады, лошади шли туго. Добро было, что ехали частным обозом. Не торопились. Вятские возчики, по окрику Егорова, искали тогда, в самую метель, среди старых горных увалов добрую поляну, поворачивали туда, распрягали лошадей и устраивали два костра. Один костёр под клеёнчатым навесом для господ, а второй — для себя. Пили и ели возчики то, что господа пили и ели.

Хорррошо ехали!

* * *

А в управе города Екатеринбурга компаньонам сообщил городской голова, что статский советник Словцов Пётр Андреевич изволил письменным повелением из Санкт-Петербурга выехать для ревизии с Урала в Сибирь, в город Иркутск.

— Далековато, — с большим сожалением сказал Егоров. — А долго ли нам его ждать назад?

— Да никак не долго! — обнадёжил городской голова Тыштякин. — Годика полтора у нас поживёте, вот и дождётесь.

— Эк его! Ну, ладно. Мы тоже не с пустой заботой к вам приехали. Вот повеление министра финансов империи — оказать нам содействие в исследовании рудных и прочих богатств Урала.

Егоров протянул тучному чиновнику министерскую бумагу, на которой явно, синей чернилой в верхнем углу была наискось прописана резолюция государя императора: «Быть по сему».

Городской голова аж перекрестился:

— Так вы не изволите учинять у нас ревизию?

— Никак нет, Иван Корнеич, — Егоров вспомнил имя и отчество чиновного человека, — вот, я сопровождаю известного иноземного специалиста по горным разработкам, господина О'Вейзи. Наш государь, с полного согласия министра финансов Дмитрия Александровича Гурьева, доверил ему обследовать Урал...

Иван Корнеич Тыштякин было засомневался:

— Так ведь... это что? Зачем? Весь Урал у нас давно исследован, все месторождения отданы в принадлежность купцам и промышленникам... Не чаю я, что вы обнаружите на Урале медь, али там — железо всякое... Может, всё же с ревизией сюда прибыли? Так не томите меня, старика. Правда, конечно, ваша ревизия нам не во зло будет, а во благо...

— Да мы по своим делам приехали, а министерские дела — нам просто в подмогу! — вспылил Егоров. — А теперь бы нам пообедать да получить от вас карты Северного Урала...

— Ну, пообедать, это я сейчас распоряжусь. Тут у нас трактир есть, пельмени в нём подают изумительные! А водка сброжена на чистейшей родниковой воде и настояна на черемше! Можно весь винный погреб у трактирщика выпить и не упасть! А вот карту Северного Урала... Карту я вам, господа, не найду. Нету такой оказии.

— Ладно! — согласился Егоров. — Едем пока в трактир. Про карту у нас будет особый разговор.

* * *

В трактире городка Екатеринбурга важным гостям из столицы тут же был отведён «тихий зал», добротная пристройка за кухней, где помещался стол на двадцать гостей, буфет для хранения наливок и настоек, пять клеток с канарейками, и где нельзя было курить. Этим залом, как чинные завсегдатаи, пользовались обычно люди старой веры. Кержаки, по уральскому говору. В этот день и в этот час они не собирались, поэтому трактирщик Вонгузов и велел половым накрыть гостям из столицы в «тихом зале».

Пельмени огромный ирландец ел первый раз в жизни. И когда после полтораста штук запросил ещё тарелку «сей вкуснятины», Егоров предложил ему малость потерпеть:

— Ты ведь лопнешь, Марк О'Вейзи! Потерпи! Надобно, чтобы пельмени в твоём желудке малость утолкались.

Тогда трактирщик Вонгузов пригласил иноземца спуститься в подвал и выпить там прямо из бочки уральской сладкой наливки на ежевике.

О'Вейзи согласился выпить наливки. И отправился за трактирщиком в глубокий подвал.

Трактирщик Вонгузов имел весьма тесные отношения с людьми древлянской веры. Ибо он в этом городке и вокруг него возглавлял тихое сообщество кержаков.

После второго кувшина терпкой наливки, выпитого иноземцем, Вонгузов уже знал доподлинно, зачем приехали из столицы империи эти здоровенные мужики, совсем не чиновного склада. И даже вроде не военной выправки. Им надо попасть на самый Северный Урал, так сообщил под сильным хмелем иноземец. И добавил:

— Мой компаньон говорит, что нам надобно попасть в... это место... я по-русски совсем забыл... попасть в... сеттлемент...[7] Черкутинтаул... Да, туда надо попасть... нам... попасть.

После чего О'Вейзи присел на скамеечку возле бочки и заснул.

Для особого случая, каковой вот и состоялся, в ежевичную наливку кержаки добавляли корень травы агалака и сухую кровь марала. Стакан той наливки мог развязать язык даже медведю. И медведь бы тогда сразу рассказал русским языком, где у него спрятана берлога.

* * *

Трактирщика Вонгузова весьма растревожили добытые сведения. Распорядившись своим людям поднять пьяного иноземца из подвала и уложить его в сенях, на холодке, но под пологом, Вонгузов послал своего младшего сына вызвать в трактир известного на всём Урале «хожалого мужика» Ерофея Сирина...

Ему одному кержаки доверяли выпивать драконова зелья, сиречь — водки, а при особой нужде доверяли даже покурить.

А как такому не доверить притвориться обычным человеком? Половину староверов Урала, кроме Урала Северного, Ерофей Сирин обеспечил довольным состоянием. Власть хорошо платила искальщикам медной руды, и золота, и железа. Находил всё это Ерофей Сирин, а объявляли о находке его единоверцы. По особому списку протопопа Урала Паисия. Он один решал — кому надо именно сейчас получать государев платёж за якобы находку нужной государству руды, а кто и подождёт. Молодожёны получали первыми, а потом те, кто ребёнка породил. Старики получали в последнюю очередь. Но ведь была, при таком распоряжении очереди протопопом Паисием полная справедливость. И потому проживали на Урале все люди древлянской веры в полном согласии и довольствии.

* * *

В «тихую залу» Ерофей Сирин заглянул как бы в поисках городского головы Тыштякина. В городском собрании, оказывается, из-за отсутствия Тыштякина устроил разнос и шумство молодой племянник хозяина Невьянских заводов. Требовалось молодого родственника весьма большого уральского человека ласково уважить...

«Уважить» требовалось совсем чужого человека, специально нанятого кержаками...

Тыштякин, не ведая, что его обманом выводят из-за стола, с полным расстройством души покинул «тихую залу» трактира, а Ерофей Сирин остался, по приглашению Егорова: «посидеть, выпить, да поговорить». Про «хожалого мужика» Сирина Егорову подсказал трактирщик.

Ерофей опрокинул сразу половину стакана водки, опустошил тарелку пельменей, утёрся вышитым полотенцем и, глядя своими голубыми глазами в карие глаза столичного обалдуя, совершенно трезвым голосом сообщил:

— Ну, знаю я дорогу в сельцо Черкутинтаул. А тебе туда пошто надобно, господин хороший?

— Все прикидываются знающими ради стакана водки, — осадил Егоров весьма бородатого, на старый лад, мужика. — Если ты бывалый мужик, то назови мне гору, что стоит в десяти верстах от села Черкутинтаул. К северу.

Ерофей покрутил в руке пустой стакан. Ему попался непростой промышленник. Не хватун и не ухорез[8].

— Окрест села Черкутинтаул золота нет. И серебра нет, — сообщил тогда Ерофей Сирин, — зачем тебе в такую даль катить?

— Там и железа нет, — скучно потянулся на скамейке Егоров, — и меди нет. Так как называется гора возле Черкутинтаула?

— Да, ничего там нет. А ты, промышленник, или кто ты есть, ты соображаешь, что это значит в наших краях — катить в зиму за тысячу вёрст?

— Знаю, что могу и копыта откинуть. Назови мне гору или выпей на дорожку. И гуляй из заведения.

Ерофей Сирин с толком налил себе в стакан водки на две трети до полноты, приподнял стакан до уровня глаз, через водку подмигнул Егорову и выпил.

Егоров дёрнул за шнурок, в общей зале трактира, над головой Вонгузова, тренькнул колокольчик.

В «тихой зале» тут же появился разбитной парень, половой.

— Чаю мне покрепче завари, — велел трактирному слуге Егоров, — да липового меду подай. Да подушку мне. Я чаю выпью и посплю здесь.

Половой махнул полотенцем и убежал за чаем.

— Ты ещё здесь, Сирин? — удивился Егоров. — Так я на тебя чаю не заказывал.

— Ты, господин хороший, в наших краях не бывал. Неучён ты правильному разговору... я вот...

— Иди, иди...

— Правильный разговор здесь начинают так: «Триста рублей дам, отведи меня в село Черкутинтаул...»

Егоров вдруг рявкнул прямо через закрытую дверь:

— Два стакана чаю!

— Да... — продолжил свой разговор Ерофей Сирин, — а ведь идти туда надо обозом. А при обозе должны состоять только наши, уральские мужики. Дорога туда тяжкая... твоих возчиков туда пускать нельзя... Погибель твоим возчикам станется, ибо они уральской зимы не знают, про убойный лёт инородческой стрелы не ведают... про горных и подгорных проживальцев не слыхали...

Егоров отмахнулся от намёков про нечисть. Где её нет? Она везде.

— Значит, выходит, что и твоим возчикам надо платить? Сколько?

— А по сто рублей на человека. Будет при обозе двенадцать человек возчиков, считая меня. Съестные припасы для людей — твои, для коней — тоже твои. Вот и считай...

— А как называется гора?

— А никак не называется, господин хороший. Та гора, про которую ты мне плешь проедаешь, она есть запретное место народа «ханты». На ту гору пойдёшь — с неё и не скатишься. Там косточки твои вечно белеть будут.

— Триста рублей тебе, одиннадцать сотен рублей возчикам, припасов надобно рублей на триста...

— Съестных припасов надобно рублей на полтораста. Для людей. А на триста рублей — припасов для конского поголовья. Они зимой овёс потребляют... А вот припасов огненного боя — тебе надо рублей на двести. Мы свои ружейные припасы возьмём... За это не беспокойся...

— Наверное, не возьмёте, — усомнился Егоров, — не зная гору — не верю я вору.

Сильное оскорбление действительно опытного, «хожалого мужика» должно было покончить с пустым разговором. Егоров свой характер ему обозначил, и своим характером показал, что он начальник в будущем походе. А Ерофей Сирин на попятную не идёт. Значит, либо название горы не ведает, либо в те места русским людям, и правда, поход заказан инородческим правом... Но Егорова об этом инородческом праве предупредил бы Пётр Андреевич Словцов в то далёкое время, когда поручик Егоров привёз его к монастырю на острове Валаам... Где и открыл ему Словцов название уральской горы возле села Черкутинтаул и богатство той горы открыл... Значит, темнит что-то «хожалый мужик» Сирин.

Половой тихо открыл дверь в залу, осторожно поставил на стол серебряный поднос с двумя фаянсовыми чашками, заварной чайник и пиалу с мёдом.

— Рассчитай меня сразу, — велел половому Егоров, — я здесь спать передумал. Мне здесь надоедают, темнят... разные люди. Буди моего компаньона, мы поедем...

Половой умчался к хозяину за расчётной записью.

— «Эх да купец, как тряхнёт серебром: "Нет, так не надо! Другую найдём"!» — пропел Егоров прямо в лицо Ерофея Сирина. — Иди, мужик, иди. Я по осенним дням милостыню не подаю.

Он налил себе чаю, хлебнул взвара китайской травы без мёда, просто так.

— Гора называется Пештака, — сказал Сирин, прикрыв глаза рукой. И перекрестился двоеперстно.

Егоров тотчас отставил чашку с чаем в сторону:

— Врёшь!

Сирин выбрал себе из широкого блюда жирный кусок малосольной красной рыбы, налил малость водки в стакан:

— Тот, кто тебе про ту гору сказал, он тебе название перевёл на наш язык?

— А зачем переводить? Сказано по-русски, только древним языком: Пештака, это «Шахта, куда жертвы отправляют священным ножом».

— Верно говоришь, городской господин.

— Верно-то верно. А у неё другое название есть. Вот его я от тебя и жду, Ерофей.

Ерофей теперь спокойно выпил водки, куснул ломоть нельмы, поднял глаза на Егорова:

— Скиртха Тау. Дождался?

— Правильно. Скиртха Тау. Дождался, спасибо. Только не пойму — зачем ты мне два часа голову морочил?

— А я тебя изучал. Какой ты есть. Изучал — с кем мне на смертное дело идти, на мёртвую гору лезть.

— Как это — на мёртвую гору? Гора завсегда живая же сущность. Даже твоя древлянская религия о том говорит.

— Внутри той горы живут такие существа, коим название у обских народов, у ханти да манси, — «скиртхи». Они людей ловят и едят.

— Сказки это... — очень неуверенным голосом отозвался Егоров.

Ерофей Сирин поднялся из-за стола:

— Давай, готовься. Припасы, оружие, деньги... через три дня, во вторник выступаем.

— А это...

— А своих возчиков отправляй обратно. Домой, на Вятку, с конями и повозками. Здесь, на Урале свой ход требуется. И свои кони, и свои телеги, свои боевые припасы... особого свойства. Всё своё. Подумал малость и добавил:

— И свои люди.

Глава пятьдесят пятая

Лошади встали. Примучились. Обоз Егорова, что шёл на север Уральских гор, состоял из двадцати подвод, их тянули в очередь сорок лошадей. А по глубокому снегу тянуть и лошадям тяжко... Но привычные оказались лошади. Встали сами. Значит, будет только малый передых.

Егоров откинул с себя медвежью полость, вывалился из саней в снег, потоптал ногами. Ноги закололо. Да, дорога на Северный Урал оказалась почти гибельной...

Егоров потрогал лоб спящего О'Вейзи. Лоб ещё был горяч. Ирландец хорошо перенёс рану, полученную в туннеле Ман Пу Пу Нор. Теперь вот вроде выздоравливал.

* * *

Из Екатеринбурга они тогда, месяц назад, вышли по накатанной дороге на Пермь, и до Перми шли весело и ходко. А вот за Пермью Ерофей Сирин к двум последним, хорошо увязанным особым саням, что всегда шли при сменном возчике, велел привязать по три верхушки тотчас срубленных елей. И обоз завернул к горам, завернул на бездорожье. Видать, Ерофей Сирин вёл обоз по известным ему ориентирам. Так прошли три дня и три ночи, заметая елями пройденный путь и разрыхлённый санями снег.

А на четвёртый день Ерофей Сирин да второй бородатый мужик, его помощник, Сёма Гвоздилин, сели верхами на запасных коней и стали подниматься на тёмные предгорья Урала. Там они отыскали лощину, по которой обоз, под самый солнечный полдень, незаметно вошёл в чёрный туннель.

И тут же обоз встал.

— Ружья приготовьте, — сказал Сирин Егорову. — Все ваши пять ружей и пистоли тоже. Но стрелять станете, когда я об этом крикну.

— В кого будем стрелять? — спросил О'Вейзи, притирая кремень к шепталу своего ружья.

— Знал бы — в кого, так бы и сказал, — вполне серьёзно ответил Сирин.

Он о чём-то накоротке поговорил со своими мужиками. Те тихо гремели старыми ружьями, ещё фитильного способа затравки пороха. Вдоль обоза протянулся запах горелого льна, пропитанного конопляным маслом. Это обозники зажгли фитили.

Егоров подтолкнул О'Вейзи, и они вышли вперёд обоза во тьму туннеля. Шагов на пять вышли, когда сзади шёпотом, но очень зло прошелестел окрик Сирина:

— Назад, городские!

Впереди, так почуял Егоров, почуял всем телом, не носом или ухом, всей кожей вдруг почуял, что шагах в десяти от него шевельнулось нечто, большое, огромное, и оно гулко фыркнуло.

Надо бы тотчас выполнить приказ опытного мужика Сирина, сдать назад, да вот этот ирландец О'Вейзи дёрнул плечом и сделал ещё один шаг вперёд. Дурак же, а!

Егоров попытался толкнуть О'Вейзи, чтобы тот упал, но его самого уже повалил на камни Сирин, а впереди, из темноты, прожужжало нечто. Прожужжало и впилось прямо под ключицу ирландцу. Тот икнул горлом и рухнул как столб.

— Стрелять! — теперь во весь голос проорал Сирин.

Во тьму туннеля полетели свинцовые пули. И Егоров выстрелил лёжа из своего ружья. А потом подтянул к себе упавшее ружьё О'Вейзи, опять выстрелил.

Пули, на удивление, попадали не в камень, а как бы в болотную жижу. Чмокали пули.

Там, в глубокой темноте нечто ворочалось, даже сопело, но удалялось. Незнамо, как далеко удалилось то, сопящее, но явно остановилось и совсем притихло.

— Худо дело, — проскрипел Сирин, ни к кому не обращаясь, но точно донося смысл только до Егорова.

Обозные мужики перестали стрелять. Крестились двоеперстно и что-то бормотали голос в голос. Молились, наверное.

Сёма Гвоздилин ширкнул кремнем, подпалил факел. Наклонился над неподвижным телом О'Вейзи.

— Кровь есть? — спросил Сирин.

— Много, — ответил Сёма. Он ухватился за воротник шубейки О'Вейзи и поволок его поближе к саням обоза.

Приволок.

Егоров отбросил ружьё в сани и наклонился над компаньоном. Си рин поднёс свой факел поближе к неподвижному телу.

— Понял, городской, что ежели я командую, то ты те команды исполняй? Кричал я тебе — назад! Почему не исполнил?

— Поздно понял, — признался Егоров, теребя тело О'Вейзи, пытаясь расстегнуть шубейку на своём друге.

Его рука наткнулась на нечто металлическое, торчащее из-под шеи раненого. Или убитого. И правая ладонь тотчас залипла от крови. Огромный ирландец не дышал.

Там, впереди, внезапно шевельнулось так, что с потолка туннеля посыпались мелкие камни, на обоз осела едкая пыль.

— Ты там подожди... сссобака! — крикнул на то резкое шевеление Сирин. Оттолкнул Егорова, быстро размотал петли, застёгивающие полы у шубейки, стянул ту шубейку с неподвижного О'Вейзи, скомкал её, сшитую из бараньих шкур, в комок, и тот окровавленный комок кинул в темноту, на звуки шевеления и сопения.

Через малое время там нечто довольно уркнуло, потом раздался гулкий треск ломаемого камня, и Егорову почудилось, что урчащее, а значит — живое, потекло шуршащей змеёй в сторону от прямого туннеля, поползло видать, в другой туннель, идущий теперь повдоль горного хребта.

— Тело не тронь! — опять зло вскричал Сирин, толкая Егорова. — На вот тебе, полюбуйся. Или на память возьми... — Сирин протянул Егорову металлический... или, вроде, костяной треугольник, с необычайно острыми краями. Бритва бывает тупее...

— Мужики, всё! Кончилось приношение крови! — проорал своим людям Сирин. — Берите иноземного мужика, тащите на его сани!

Неподвижного О'Вейзи мужики уволокли в середину обоза.

Егоров шагнул было вослед мужикам, но Сёма Гвоздилин грубо велел ему:

— Твоего компаньона наши мужики сейчас обиходят, как надо. А ты сиди пока тут. В своих санях. Выпей водки. Накройся полостью, а то замёрзнешь...

И верно, холод аж пробирал до ног, хотя ноги были обуты в унты, в крепчайшую обувь уральских инородцев. Теплее валенок унты. И много крепче. И мех в них — волчий.

Егоров налил себе кружку водки, махом выпил, куснул солёного сала. А водка толком не пошла. Встала в кишках и отдачи в голову не давала.

Подумалось ещё, а как же тут, в голимом камне, хоронить ему своего друга? А вот если сейчас дать команду поворачивать назад, выйти из клятого туннеля? А там, под Солнцем, завалить тело О'Вейзи огромными камнями, а потом гнать в Екатеринбург. А оттуда гнать в столицу... там пропить всё спрятанное золото... И что? Это будет жизнь?

Егоров вдруг почуял, что водка пошла делать своё кружальное дело, в брюхе потеплело, голова сразу распарилась, и в ней затолкались разные дурацкие мысли... «А ещё бы выпить»!

Егоров хотел сунуть странный треугольник, убивший О'Вейзи в карман своей шубейки, да тут же порезал им толстую кожу кармана.

Выбрасывать такую редкую вещь не хотелось, поэтому она хорошо легла в деревянный футляр для пистолетов.

— Теперь, Александр Дмитрии, ты у нас первым никогда не поедешь, — сказал появившийся из тьмы, с позадков обоза, Ерофей Сирин. — Твоё место будет посередине.

Мимо передних саней Егорова теперь точно — пошли задние сани обоза, лошади дико всхрапывали, но шли ходко. Егоров ухватил Сирина за рукав:

— А где моего друга хоронить будем?

— А зачем хоронить? — удивился Сирин. — Хоронить его не надо. Этот змей с ногами, что в него махнул лапой, уже старый, износившийся. И коготь его совсем стёрся. Сам же видел. Яда в нём мало. Или совсем нет. Спит теперь твой друг... Дня три поспит и очухается. Но, пошла! Пошла, родимая!

Лошадь Егорова сдвинула тяжёлые сани, шагнула в серёдку обоза и пошла во тьму, вслед за другими санями. Лошадям тяжко было тащить сани не по снегу, а по камню. Хоть и по очень гладкому камню. И копыта животных скользили, не упирались.

— Какой змей? — кричал Егоров убежавшему вперёд Сирину. — Что ты несёшь? Какой змей?

— Таковский змей, — сказал с задних саней голос Сёмы Гвоздилина. — Уральский змей. Большой... Он этот туннель себе прорыл. Да вот, старый стал. Человека убить не может, так хоть крови ему человеческой лизнуть... Этакий скот, ети его... Даже барана или, скажем, оленя, ему нынче не надо. Ему в старые годы человека отдавали, чтобы этот туннель пройти... Давно это было... Спи, давай, барин, скоро мы на ту сторону попадём... В Драконову низину. А там совсем худо станет. Нонче пока игра была. Со змеем. А вот скоро будет полная война. Ты её похотел, и нас в неё втянул... Спи давай...

* * *

Вышли в низину. Обоз пошёл медленно. Окрест высились горы, старые, но ещё крепкие. И люди, и лошади очутились, выйдя из туннеля, как бы в огромной миске с высоченными краями. Отсюда в сторону не шагнёшь. Или иди вперёд, или поворачивай. От же попали, эть его... Урал-батюшка!

Егоров кожаной рукавицей сильно потёр лоб. Голова сначала была как бы пустым гулким котлом, а теперь стала наливаться густой жижей... Или это погода так бесится? Егоров вывалился из саней и пошёл к хвосту обоза мелким шагом. Крупно не шагалось, и ноги подрагивали... «Да что это со мной?»

В этих горах, пожалуй, чёрт приснится. Или, хуже того, Зильберман, тестюшка мой... Пойти надо бы проведать О'Вейзи. Ведь приснилось, что его огромный змей как бы ранил... Или не приснилось?

Егоров подошёл к тем саням, что шли позади него. К саням О'Вейзи. Компаньон, на удивление, спал. Даже похрапывал. Ну, отлегло от сердца. Ладно, потом можно его разбудить. Егоров скрипнул по снегу унтами, готовясь шагнуть прочь.

О'Вейзи внезапно широко открыл глаза, шепнул:

— Саша! Если ты живой, так не отходи от меня! Защити!

— Ты чего это? — обеспокоился Егоров. — Перепил, что ли? Чертей зелёных по шубейке гоняешь?

Но О'Вейзи вцепился в рукав егоровского кожуха так крепко, что и не оторвать.

— Не уходи! Ведь сейчас он снова на меня кинется! Не уходи!

Егоров потоптался в снегу, ворочая головой. Что-то его удивило.

При внезапно вставшем обозе мужики не ходили быстрыми шагами, не таскали лошадям торбы с овсом. И лошади того овса не просили... Спали лошади! И обозники спали... Спали посреди солнечного дня! Да что это такое?

И ноги Егорова вдруг просто прилипли к земле. Не шагнуть. Голова стала внутри такой, будто туда, в голову, налили густой белой краски.

И всё кругом вот тоже белеет. Деревья совсем побелели. Лошади уральские, до того коричневые, — побелели. Горы и те побелели. И совершенно белый, как будто вот сейчас утонет в той белизне, О'Вейзи прошептал угасающим голосом:

— Всё, Саша! Не успел ты. Вон он идёт. Да не один...

Егоров, по своей очень давней привычке сунувший в петли, под мышки, два военных, крепко заряженных американских пистоля, с хрустом шеи, но стал поворачивать голову туда, куда глядели угасающие глаза О'Вейзи.

От белых гор, по каменной белизне, к белому обозу тихо спускались два тёмных, одетых в шерсть человека... Нет, не человека... Два медведя? И не медведя... Те зимой не ходят... на двух ногах...

А те, шерстистые — вот они, уже подошли почти на десять шагов к стоящему столбом Егорову. В его залитой густой белой краской голове, вдруг забулькали, как пузыри, некие чужие, грубые слова... Даже не слова, там, в егоровской голове забулькали, а будто картинки нарисовались... Главная картинка была такая — Егорова ломают пополам. Ломают пополам, эти шерстистые, правда без хруста костей и позвоночника, но ломают и растаскивают на две части. Ноги отдельно, тулово с головой — отдельно.

А кровь, смотри-ка ты, кровь из обломков тела Егорова льётся совсем красная! На всё белое льётся совсем красная кровь... Это что-то не такое. Не такое! Не может такого быть!

Может, Егоров и не орал: «А-а-а-а»?

Но точно было, что выстрелил он сразу из двух пистолей в этих... коричневых. Прямо им в широкие, шерстяные тулова и выстрелил...

— А-а-а! — теперь заорал Егоров, отступая от коричневых шерстяных чудовищ в два человека ростом. И орал потому, что пистоли выстрелили, а больше стрелять было не из чего. А шерстяные эти, они пошатнулись, но всё равно шли и тянули к Егорову свои лапищи.

То ли выстрелы так сработали, то ли егоровский крик, только лошади первыми очнулись от сна или смерти, и кинулись нестись вверх, к еловой чаще, куда и направлял обоз Ерофей Сирин.

А Егоров упал в сани, прямо на О'Вейзи, тот под ним ворочался и свирепо ругался вполне как живой ирландец, а из саней палили уральские ружья, гулко ухая в прогале между горных холмов. Палили в тёмные тени на белом снегу...

Тени пропали...

* * *

Как умаянные в усмерть кони поднялись на эту сопку, Егоров не понимал. Да и не спрашивал. Отходил от злого видения... или чего это было там, с двумя огромными шерстистыми людьми?

Сёма Гвоздилин направил двоих обозных мужиков в дозор, помогая им залезть на толстенные сучья елей. Еловый бор, растущий на сопке, будто нарочно застил всю видимость на низину, лежащую внизу.

Но и то хорошо, что снизу на сопке среди густого леса обоз не видать.

— Вы что там, внизу, заснули-то? — обозлённым голосом проорал Егоров подошедшему Ерофею Сирину. — И кони заснули. Это зачем? Да и кто это были? Эти шерстистые, оба. Кто это были?

— Это, Александр Дмитрии, я полагаю, демоны были, — тихо ответил Сирин. Поморщился, оглянулся на своих бородатых обозников, копающих из-под снега сухой лапник для костра. — Демоны. И весь мой тебе на это сказ. Пока мои люди не видят, налей мне, пожалуйста, тишком кружку водки.

О'Вейзи, не удивлённый такой просьбой от старовера, тут же подал Сирину уже полную кружку водки. Для себя, видать, наливал. Сирин присел к саням, с хлюпаньем выглотал водку, закусил краюхой солёного хлеба. Утёрся. Потом медленно, с облегчением души, перекрестился двоеперстным уставом...

Глава пятьдесят шестая

— Спасибо тебе, Егоров. Кланяюсь, — Сирин поклонился древним уставом. — Ты нас от подлой смерти спас. Когда очнулся от смертного Белого сна, заорал и выстрелил. А не очнись ты, мы бы все... гикнулись. Так пропали, что и костей не найти. Как этот наш поход закончится, так тебе, Александр Дмитрия, вся наша община старой веры устроит суточное благодарственное моление.

— Да зачем мне моление? Ты скажи толком — куда мы попали? То внутри горы кто-то, будто большой змей, вьётся, то меня пополам разодрать какие-то лешие шли...

— Демоны, — поправил Егорова Сирин.

— Какая разница. Убивать ведь шли!

— Про «убивать» — не скажу. Не знаю, убивают ли они. Но то, что в Нижний мир они тащат всякую животину, хошь бы и людей и лошадей, про то наши старики точно говорили. А кто в Нижний мир попадает, тот уже на Божий свет не возвращается... Ладно. Пошли к злой горе. Пошли к Скиртха Тау... Нароооод! Пошли!

* * *

Тогда, возле острова Валаам, когда Пётр Андреевич Словцов рассказывал поручику Егорову про богатства Северного Урала, он ничего плохого про эту гору не говорил... Вроде... Ан нет. Сказал, что в большой древности эту гору племена и народности арийцев, уходящих с быстро замерзающего Севера на тёплый Юг, в Индию, называли жестоко: Пеш Та Ка.

«Там есть шахта, куда людей, записанных в жертву, убивают священным ножом».

Вроде так говорил тогда, двадцать лет назад, Словцов. И про некий народ «скиртха» он вроде тоже говорил... Но считал тот народ сказочным, выдуманным.

Ну, Егоров, ты попал в переделку. И людей за собой притащил.

А гора под встающим Солнцем не светлела, а наоборот, темнела...

— Вот тебе и гора твоя, Скиртха Тау, — рядом с Егоровым остановился Ерофей Сирин. — До неё всего одна верста ходу. Мы основной обоз оставим здесь, при двух людях, а сами пойдём вон туда. Видишь, перед горой холмик, поросший редким лесом?

— Подозрительный тот холмик. Очень ровный. Как инородческий похоронный курган.

— Это и есть курган. Там кто-то из наших древних предков упокоен. По сказаниям людей нашей древлянской веры, там упокоен князь Бишна... Люди просят, Александр Дмитриевич, чтобы ты им сказал — за каким таким... лешим мы на эту смертную гору идём? А?

— Там, внутри горы, спрятаны богатства тех древних людей, что до Великого Потопа здесь жили. За теми богатствами мы идём... Не хочешь — не ходи. И людям своим скажи, пусть не ходят. Мне-то из всех богатств этой горы надобен большой изумруд. И всё, можно поворачивать...

— Поворачивать не выйдет, Александр Дмитрия. Назади нас уже ждут те, шерстистые, как ты их обозвал. И обязательно поймают и не выпустят. А идти вперёд, то бишь, в село Черкутинтаул, так путь туда только один — через эту гору.

— Дак, ведь на неё нам не подняться?

— А никуда нам здесь не подняться... Оглянись, присмотрись, видишь, что кругом одни отвесные скалы. Потому и надо идти нам сквозь эту горушку, Скиртха Тау. А те люди... или нелюди, что внутри её живут, нас пропускать не станут.

— Это что же выходит? Я вас завёл на погибель? Ведь ты знал про эту гору, Ерофей? Знал... Так зачем со мной пошёл? И людей своих повёл? Зачем?

— А мы — уральские. Нам надобно знать нашу землю.

Ерофей Сирин оглянулся на своих людей, стоявших молча, в ожидании решения двоих командиров похода.

Ерофей распорядился:

— Панята Шикин! Гузей Оралов! Останетесь здесь! С обозом! Глядеть в оба глаза. Стеречь добро и лошадей!

Самые молодые из обозников оставались на страже обоза. Обычай такой...

Когда Егоров последним поднялся на курган, то с большим удивлением высмотрел, что обозники вытащили на свет из расшпиленных возов.

Пушки!

Две пушки древней работы мужики уверенно укладывали на новотёсаные станки. Жерла пушек глядели точно в середину тёмной горы Скиртха Тау. Конечно, пушки особой мощью не хвастались, всего по четыре фунта весило ядро к этим пушкам. Но сила в них имелась подходящая.

— Ты, Александр Дмитриевич, ведь этих пушек у нас не видел, так? — спросил Сирин.

— Откуда бы я их видел, — с понятием отозвался Егоров. — Пушка она есть принадлежность государева войска. У вас пушек быть не может. Не вижу я у вас пушек...

— Не думай чего воровского, Александр Дмитрии, эти пушки нами взяты у поножовщиков Емельки Пугачёва, — рассмеялся Сёма Гвоздилин. — Деды наши, если правду говорить, эти пушки у башкирцев отобрали. Те собирались ими наше село громить. Вот, не погромили...

Тут на самой середине горы Скиртха Тау вдруг оглушительно треснуло. Огромный плоский камень полетел вниз, открывая в горе большое квадратное отверстие. Оттуда в сторону обозников что-то злое заорал тонкий, совершенно детский голос.

На тот голос тут же отозвался непонятными словами Сёма Гвоздилин.

* * *

К вечеру орание прекратилось. Последним проорал Сёма Гвоздилин. Проорал на том непонятном языке, какого никто не знал.

— Чего ты им на прощание крикнул? — спросил Егоров, укладывая рубленый лапник возле большого костра, горевшего в нодья[9].

— А пожелал тем скиртха спокойной ночи, — ответил Сёма Гвоздилин. — Умаялись, поди, орать одно и то же.

Сирин ещё в обед пояснил Егорову, что именно из дыры в горе орут скиртхи. Они орут, чтобы «люди убирались, а то будет людям плохо». А им в ответ «люди» орали (Гвоздилин орал), что они на курган пришли исполнить древний обычай тризны по усопшему предку. Исполнят обычай и через три солнца (через три дня) отсюда уйдут.

Но скиртхи опять орали те же слова про «уйти». Замучили людей своим ором подгорные каменные жители...

На ужин сварили обычный в этих местах жирный шулюм.

— Я не устал, от безделья даже спать не желаю, — объявил Егоров. — Я до рассвета подежурю. Потом подниму мужиков и тебя, Ерофей.

— Ладно, годится, — согласился Ерофей Сирин. — Но вот ты бы, как военный человек, хоть и бывший... ты бы представил себя на месте этих, людей горы. Что бы сделал?

Егоров поглядел во тьму, которая уже скрывала и саму гору, и отверстие в ней.

— У них не одно отверстие должно быть, — уверенно ответил Егоров. — Должны быть ходы и в подошве горы. Могут ночью и напасть.

— Вот. Поэтому и я с тобой стану дежурить. Ружей у нас на двоих, стало быть, десять штук, да твои два пистоля есть. Где что не так шевельнётся, будем стрелять. И той стрельбой от нападающих отобьёмся, и своих людей ото сна поднимем.

— Гоже. Давай я стану следить за горой по правую руку, а ты — по левую руку, — Егоров перетащил вправо от костра охапку лапника, перетащил четыре своих ружья, затеплил на ложах длинные фитили, лёг на колючие ветки ели и уставился во тьму.

* * *

Взошла серпастая луна, и тут же её прикрыло тёмное облако. В сторону обозного лагеря потянуло сладким запахом.

Внизу, в пятидесяти шагах у подножья кургана, где утихли на ночь лошади, послышалось слабое звяканье сбруи.

Егоров подставил ладонь ко рту, чтобы звук шёл в сторону Сирина, громко прошептал:

— Ерофей! Кто у нас при конях?

— Парас Топорник, — чуть погодя отозвался Сирин. Голос у него звучал совершенно сонно. — Мужик верный...

А внизу, у лошадей позвякивать не перестало.

— Ерофей! — опять приставив ладонь ко рту, шепнул Егоров. — Я туда, вниз сбегаю и тотчас вернусь. Что-то лошадей тревожит. Вдруг твой Парас уснул?

— Давай делай, — вроде шепнул в ответ Сирин. И Егоров, пригнувшись, начал скользить по склону кургана, в ту сторону, где ночевали лошади.

Услышав скольжение и дыхание человека, лошади притихли. Не звенели.

— Парас! Парас! — позвал Егоров, боясь, что в темноте ему прилетит камнем по затылку. Это я, Егоров. Иду проверить. Ты где?

А уже очутился Егоров чуть не у самых конских ног. Парас не отозвался. Егоров тут же достал оба пистоля, с металлическим стуком взвёл курки.

Из-под ног лошадей на него вдруг глянули большие, совершенно белесые глаза. В тех глазах не виднелось зрачка, но они подрагивали внутренним светом. Рядом с этими зрачками засветилась ещё одна пара глаз.

Где-то в стороне, как бы сбоку от кургана, прохрипел человек.

«Параса потащили»! Егоров нажал на курки обеих пистолей, во тьме ослепительно пыхнуло и гукнуло. Обе пары белесых глаз мигом потухли. Сзади Егорова, стоящего на коленях, тонко хрустнул снег. На шею ему набросили не верёвку, нет, набросили металлическую цепь. Да только цепь не горло стянула, а воротник толстой шубейки. Егоров моментально поднялся в рост, провернулся вокруг себя. В стороны полетели живые существа, будто робёнки, выше пояса Егорову точно не будут. Он махом вытащил из ножен длинный нож и кинулся за теми робёнками, но уже рядом место схватки озарили выстрелами три уральских ружья.

— Ну, чего у нас плохого? — крикнул Сирин, кого-то выцеливая в темноте, в стороне от кургана.

— Эти малохольные, видимо, Параса утащили.

— Параса мы вытащим, не боись. Ты сам-то цел?

— Куда я денусь? Я цел.

Сирин выстрелил. Там, впереди, куда улетела пуля, длинно, заячьим криком, отозвался тот, кого смертно достал свинец.

Глава пятьдесят седьмая

— Одноразовые у них двери? — спросил Егоров, когда от середины горы Скиртха Тау опять отвалился плоский камень и упал вниз. Второй камень упал, и снова открылась пещера.

— А что? Камней у них много, работы нет. Вот и строгают двери, — ответил Ерофей Сирин. Повернулся к жующему хлеб с салом Сёме Гвоздилину:

— Хватит завтраком себя насыщать! Ори давай! Там наш Парас тоже жрать хочет!

Гвоздилин прожевал кусок, подумал, подобрал слова и заорал. Среди чуждых слов часто слышалось: «Парас! Парас!»

Из дыры пещеры долго не откликались.

Потом в дыре пещеры появился связанный-перевязанный Парас. Из-за его широченной спины иногда выглядывала и тут же пряталась маленькая голова, почти лысая.

Обозные мужики заорали снизу:

— Парас! Прыгай! Прыгай, Парас, поймаем!

— Чего это они? — взбесился Егоров. — Как это — «прыгай»! Убьётся же мужик!

— А что ещё кричать? Плакать, что ли? — огрызнулся Сирин. — Сёма, чего эти подгорные злыдни просят?

— Плохо дело, Ерофей, — отозвался Сёма Гвоздилин, выслушав ор сверху. — Не хотят они выкупа. Никакого. Я даже ружьё предлагал за Параса... ружьё бы я своё отдал, только, конечно, поломанное... Не хотят ружьё. Лошадь предлагал, водки предлагал, овса три мешка! Три мешка овса предлагал! Не хотят ничего.

— Спроси — золота им не надо? Много золота дам!

Гвоздилин недоверчиво глянул на Егорова, но про золото проорал.

Сверху, там, в пещере, раздался как бы даже смех. Вроде так вот: «Кри, кри, кри». Посмеялись скиртхи, крикнули ответ.

— Нет, — сообщил Егорову Гвоздилин, — золота им не надо. Они сами поменяют золото, вес на вес, ещё на двух наших мужиков. Или на трёх. Сколько мужиков им дадим, столько золота получим!

Егоров от бешенства саданул в сторону пещеры сразу из двух своих пистолей.

Оттуда опять донеслось: «Кри, кри, кри»!

Смеялись пещерные злыдни.

— А чего они хотят? — спросил Егоров. — Чего Параса нашего томят?

— Желают показать нам Параса живого, а потом показать его череп и косточки! — выкрикнул в лицо Егорову Сёма Гвоздилин. — Вот так! Сожрать хотят нашего Параса!

— Весело живём... — Егоров походил вокруг древних тёсаных камней, что стояли на верху кургана. Меж камней в сторону горы высовывались жерла двух пушек. — Один, значит, нам выход — убивать... Вот что, Ерофей, тут дело военное, так уж ты разреши мне покомандовать.

Не дожидаясь согласия Сирина, Егоров подозвал к себе пару обозных мужиков:

— Вот, ребята, вам два мои пистоля. Вот к ним заряды. Теперь возьмите топоры, ножи, чего малость перекусить. Выверните свои шубейки наизнанку, выверните шапки мехом наружу. И в таком виде крадитесь к самой горе. Ищите, сколько можете, щель там какую... Или дыру. Нам нужен ход под эту клятую гору. Каждый подозрительный камень отваливайте. Если придётся убивать кого, так вы по Божьей воле убьёте... так, Сирин?

— Так, так. Идите, паря, только тихо. Ночью нашего Параса, точно, затащили наверх по нижнему входу. Ищите тот вход.

— А мы сейчас от вашего разведочного действа этих демонов отвлечём! Сирин, пушки к делу готовы?

— Да ты что, Александр Дмитрии! Как же можно стрелять пушками в пещеру. Скиртхи нашим Парасом и прикроются!

— А я не велю стрелять прямо в пещеру! — жёстко ответил Егоров. — Отметьте мишень на ладонь ниже пещеры, и садите туда каменные ядра. Чугунных ядер мало, так что бейте камнями о камень!

* * *

Пушки били в гору на сажень ниже пещеры. Били вяло, так, для раздражения горных жителей. Каменные ядра при ударе разлетались на десятки осколков, осколки вжикали по уступам горы, наводя некое томление на уши. Да и порох взрывался в каморах[10] пушек с нужным грохотом.

Скиртхи при первом же выстреле утащили связанного Параса вглубь горы.

Два назначенных в разведку обозника, вывернув наизнанку свои шубы и шапки, стали похожи на недавних шерстистых демонов. Они скатились с кургана, и пропали в снежных увалах. С ними договорились так — найдут подземный ход, немедля пролают собакой. Собака не должна вызвать подозрительность скиртха, они ведали, что люди без собак не ходят.

Через пару часов вялого пушечного боя, скиртха что-то, наверное, сообразили про тайные замыслы людей. Параса утянули внутрь горы, а на его место медленно выкатили огромный валун. Валун загородил собой почти половину пещерного зева.

* * *

Солнце закатилось за дальний хребет. Валун, что перегораживал вход в пещеру, так и не двинулся больше. И тот, вроде жрец, давно уже не орал.

Отправленная навстречу разведчикам пара обозных мужиков приволокла на курган только Митю Резвого. Он-то и умел лаять собакой. Митя находился в беспамятстве, у него из плеча, пробитого прямо сквозь шубу, торчал оконечник стального копья.

— А второго, Курю Сабитова, мёртвого, мы там, в снегу пока прикопали. Тяжко было двоих волочь...

— Это ладно... Ерофей Сирин сыпанул снега на лицо Мити Резвого. Тот не шевельнулся. Егоров решительно отодвинул Сирина, присел над Митей и влил ему водки в запёкшийся от боли рот.

Теперь Митя шевельнулся, даже открыл глаза, закашлял:

— Нашли мы... начальник... ход у горы под... землю. Как... ты велел. Там вход явный... камень квадратом. Эти... злые... и кинулись изнутри на нас с Курей, когда мы камень тронули... Он легко ходит... тот камень. Плесни мне ещё зелья...

Егоров тут же выполнил просьбу умирающего и осторожно влил ему в рот пару глотков водки.

— ...Курю Сабитова они убили сразу. Я выстрелить хотел, пистоль осечку дал... в снегу запал испачкал... я виноват... Я твой пистоль, начальник... успел вбить в гранитную щель... Те гады не видели... А ты увидишь рано поутру, по солнцу. Рукоять пистоля медная, заблестит... Я собакой залаял, и меня... копьём...

Митя Резвый вздохнул пару раз, выдохнул, выгнулся телом и затих.

* * *

Поутру, до восхода солнца успели закатать под камни двоих погибших. Экспедиция Егорова начала пахнуть большой кровью. За кровь оплату бы стребовать надо. Русский закон такой есть.

О'Вейзи изумил всех, даже Егорова, когда вынул из-за пазухи полушубка подзорную трубу.

— У шкипера тогда поменял, когда ты в порту с серым чиновником лаялся, — пояснил ирландец Егорову. Но тот сообразил, что подзорную трубу О'Вейзи мог запросто и украсть на американском корабле.

Ирландец улёгся в снег между пушками, просунул наружу свою трубу и стал ею водить понизу горы.

— Вон! Вон там торчит твой пистоль, Саша! — радостно прошипел О'Вейзи.

Егоров посмотрел в трубу, потом по очереди глянули все остальные мужики.

В расщелине камня, точно, торчала рукоять пистоля, имевшая по концу медную узорчатую накладку.

Ерофей Сирин вдруг обыденно сказал:

— А вот тут мы и пропадём, мужики.

— Ты это чего? Зачем? — рявкнул Сёма Гвоздилин.

— А ты на нижнюю дверь глянул? Глянул. А про лошадей наших сообразил? Мы туда, под гору, на карачках входить станем. А лошади наши как? Ползком? А сани с припасами? Если мы без коней и саней сквозь эту гору на карачках и пройдём, то к селу Черкутинтаул, куда сорок вёрст тащиться без дороги, мы пешком не дотащимся. Подохнем.

— Всегда есть выход, — Егоров попытался успокоить раздражённых мужиков, — мы его пока не знаем, но выход обязательно есть.

— Пока я вижу только вход! — проорал Сёма Гвоздилин. — Тесный, тёмный и не наш вход. Выхода я пока не вижу!

Общее раздражение повисло над лагерем уральцев.

Егоров почуял, что и у него в сердце пыхнуло бешенство. Людей потеряли, это да, это дело скорбное. Так ведь людей потеряли, ибо не ведал Егоров всех тайн Урала! И не он вёл обозников к этой горе. Не встал бы ему на пути Ефим Сирин, так тот клятый камень изумруд, обетованный душой Егорова казне государевой во искупление всех его молодых проступков, можно было бы и купить... хоть в Индии!

— Надо было нам, Марк О'Вейзи, и правда, идти в Индию, — выдавил из себя душевную горечь Егоров. — Людей бы чужих мы тогда не потеряли. Сами бы сдохли, так ведь сами бы и виноваты были...

— Зря ты на себя нашу вину вешаешь, — с большой угрозой в голосе сказал Сирин. — Ты, Егор Дмитрии, не туда думаешь. Просто так — не туда! И я, и вот эти мои сородичи, мы все мечтали попасть сюда, на эту, северную сторону Урала. Дак как мы могли сюда попасть? На палочке верхом? На медном пятаке приплыть? Без больших затрат сюда не попасть, сам испытал, и сам ты потратился! Я не знаю, может, ты лично для себя тут чего прибыльного ищешь, а мы здесь ищем добра для общества нашего. Для детей и внуков наших...

Обозники стояли вокруг них, снявши шапки. Здорово подмораживало, шёл уже месяц декабрь по греческому счёту. Закруглялся счётом месяц декабрь. Все молчали. Сейчас вот, сейчас, как раз время помириться, приобняться, молитву прочесть во здравие русского братства...

Глава пятьдесят восьмая

О'Вейзи надел свою волчью шапку, проверил пистолеты в кобурах широкого пояса и пошёл спускаться в низину, в сторону основного лагеря.

— Эх, покрестимся, братия, кто как научен... — начал было говорить Сёма Гвоздилин.

Но тут, в той стороне, где встал основной обоз и куда только что пошёл О'Вейзи, вдруг донеслись ужасающие крики. Лошади там ржали страшно. Взвизгнул и надорвался в том взвизге человеческий голос.

— Шерстистые напали на наш лагерь, — очень медленно, холодно и совсем спокойно произнёс Егоров. — Лагеря больше там нет. Пушки повернуть в ту сторону! Лошадей, что внизу кургана, загнать сюда!

От того, дальнего лагеря к людям донёсся радостный вой нечеловеческого тона и смысла.

Вой приближался совсем быстро.

* * *

Стрелять было совершенно бесполезно. То ли ядра и пули не брали этих шерстистых, то ли сквозь них пролетали, только они приближались, жутко воя. Шли они цепочкой, злыдней двадцать шли так, прямо по вчерашним, ещё хорошо видимым следам О'Вейзи. Ирландца же было не видать. Пропал ирландец О'Вейзи... Нет, не мог он пропасть, не та у него порода...

За шерстистыми, в сотне шагов, волоклись лошади без саней. Лошади испуганно фыркали.

Опять негаданно позади Егорова появился О'Вейзи.

— Только спустился с кургана, — вот те нате! Псеглавцы! — громко заговорил он. — Я тогда стороной, стороной, и к вам выкатился по краю кургана.

— Кто это? Как ты назвал? — спросил Егоров, между мучительной мыслью «а что делать»?

— Псеглавцы это, Саша. Глянь в трубу, увидишь.

Подзорная труба вертелась в руках у Ерофея Сирина. Он протянул трубу Егорову, вяло подтвердил слова ирландца:

— Псеглавцы. Точно. Изверги древних людей…

Егоров подстроил трубу под свой глаз. При солнечном свете он явно увидел, что морды у всех шерстистых — собачьи! А передний скот с пёсьей головой тащит в левой лапе верхнюю половину туловища ихнего обозного парня. Поднимет тулово ко рту, оближет с него кровь и рогочет...

Сёма Гвоздилин, что, отвернувшись от всех, наблюдал за горой Скритха Тау, проговорил:

— Скиртхи исчезли из пещеры. Сейчас вывалятся с-под низу горы и вместе с этими возьмут нас в клещи. Помолиться бы нам теперь, а?

Егоров промолчал, да и все люди промолчали. Некогда молиться.

От горы, там, с позадков кургана, явственно донеслись детские голоса. Точно сказал Сёма Гвоздилин, — скиртхи осознали свою поживу, вышли из горы.

Каюк.

Тут под ногами Егорова слегка задрожало. Задрожали и горы, часто, но мелко встряхнулись, с них полетели камни.

Между псеглавцами и подножием кургана осталось шагов пятьдесят. Может, больше. Но и шерстистые разом встали, когда землю затрясло.

Вот между ними и курганом медленно, будто в воронку на воде, посыпался снег. Появилась огромная дыра. Такая дыра, что сейчас вот лошадь с санями туда попадёт, — целой и останется. Если глубина той дыры не до самого ада.

Из той дары понесло такой вонью, что даже псеглавцы подались назад... Покачнулся весь курган. Люди на нём хватались друг за друга, чтобы удержаться. Скиртхи сзади кургана орали уже не весёлыми, а плачущими голосами. В дыре заскребло так, что уши заложило. Потом там моргнуло.

Лязгнуло костяным лязгом.

«Ты, Александр Дмитрия, возле горы Скиртха Тау увидишь курган, так на тот курган не входи! — явственно услышал Егоров голос Петра Андреевича Словцова в своей гудящей голове. — Его стережёт ползучий гад...».

— Ты живой, Марк О'Вейзи? — шепнул в сторону Егоров. — Если ещё штаны не обделал, тащи сюда три бруска... китового жира!

— Штаны... — пробормотал О'Вейзи, удаляясь к саням на верху кургана. — Штаны тебе мои... весь я... inthe Shit[11], весь!

— А чего? — крикнул вослед ему Егоров. — Знал бы про такое... не поехал бы со мной?

Ответа не услышал.

В огромной дыре опять заворочалось, хыкнуло. Снег вокруг дыры начал таять. И на кургане стало мокреть.

Скользя по мокрому снегу, к Егорову молча скатился О'Вейзи, протянул ему три бруска золота. Золото тускло отразило яркий солнечный свет.

— Эка ты! — подал хриплый голос Ерофей Сирин. — Где ты его покупаешь, а?

Егоров примерился и кинул наобум в дыру брусок золота поболе килограмма весом и зачем-то пригнулся.

Правильно пригнулся.

Брусок, будто надкушенный огромным зубом, прилетел бы ему по голове. Теперь он упал сзади Егорова, но при этом попал в брюхо ирландца.

— Не требуется гаду золота! — хмыкнул Егоров.

Те псеглавцы увидели, как золото полетело в дыру и как оттуда вылетело назад. Радостно завопили, шагнули кучей вперёд.

Из дыры на них дыхнуло гадостью, шерстистые попадали.

— Ты, Гвоздилин... иди, наверху там выбери самого старого коня, — задохнувшись посреди своих слов, прошипел Сирин. — Упряжь с него сдери, веди сюда при одной узде...

— Ага...

Шерститые лежали, не вставали. Они вроде бы молились. Ритм слышался в их подвываниях.

Гвоздилин провёл коня мимо людей, заскользил к дыре.

Встала мерзкая тишина.

За пять шагов до дыры конь взбрыкнул, но Гвоздилин ударил его плёткой промеж задних ног, конь скользнул подковами на камнях, вылезших из-под тающего снега, и с протестным ржанием ухнул в дыру.

Курган опять жутко тряхнуло. Там, в дыре, послышалось благостное шипение, потом хрустнули кости, и конь замолк ржать.

Ещё похрустело.

Люди не шевелились и псеглавцы не шевелились. Только лошади обозников, которых шерстистые волокли за собой, вдруг почуяли некую себе слабину и побежали назад, туда, к еловой роще, к своим саням и своему костру, хоть и потухшему.

* * *

Когда Сёма Гвоздилин, знаток старинных сказок, приволок сверху пять вожжей и стал вязать ими людей, да и сам привязался к ремню Егорова, а потом оба конца вязки обмотал за крепкий курганный камень, Егоров даже не шевельнулся. Он только зыркнул глазом на скиртхей, подвывающих наверху, в своей пещере. Их вой аж звенел, когда там, в дыре, раздавалось равномерное бульканье. Не совсем бульканье, но как-то так это звучало.

И когда это так зазвучало снова, Егорова махом и так душевно и сладко потянуло пойти и упасть в дыру, что он задёргался в вожжевой вязке. О'Вейзи тут же огрел своего компаньона кулаком по лбу. Стало получше. Егоров упал на колени и стал совать себе в рот грязные куски снега. Совал и смотрел, как шерстистые идут в ряд к дыре и падают в неё. Когда первый упал, то из дыры вылетел наверх обезображенный кусок человеческого тела. Его псеглавец тащил с собой.

— Это был Панята Шикин, — тихо пробурчал Сирин. — Свадьба у него должна была быть следующей осенью.

Ерофей Сирин говорил и корчился, его тоже самоходно тащило в ту жуткую дыру. Вожжи не пускали.

Но вот последний псеглавец с мучительным воем упал вниз.

Там, внизу пошумело, поскребло, и вдруг курган опять дрогнул, как бы приподнялся, и опал.

— Сейчас за нами придёт, — сказал в пустоту гор О'Вейзи, морщась и потирая крепко ушибленный золотом живот.

Сёма Гвоздилин начал развязывать вожжи, откреплять людей друг от друга, буркнул:

— За нами не придёт. Он к горе поехал. Пополз, к горе, значит сытый...

Гора Скиртха Тау явственно шатнулась. Где-то в глубине горы ломался камень, грохотало так, что лошади на кургане стали лягаться меж собой от того ужаса. Хрипело и лязгало под горой долго.

Потом все звуки удалились. Там, видать, уже за горой, ещё раз треснули камни, стали падать, греметь, потом стало тихо.

Сёма Гвоздилин прокашлялся, кивнул одному из обозных, оспенному Ивану Калачу, и они вдвоём заторопились идти к основному лагерю. Там никто не бегал, не кричал, значит, и Гузей Оралов пропал в жутких лапах псеглавцев.

Егоров походя подопнул одну пушку. То, что будет впереди, он теперь знал, а может, только догадывался.

Но пушки теперь не понадобятся, да и ружья можно смазать салом, в шабольё, укрыть от ржавчины.

Егоров подошёл к главному курганному камню и только теперь, когда от дикой тряски с поверхности камня слетела тысячелетняя пыль и грязь, он вдруг сообразил, что это стоит вытесанный из гранита огромный крылатый змей, вытянув клыкастую морду на восход Солнца.

От же, екера мара!

А в пещере скиртхов и не виднелось. Там, на самом краю пещеры сидел, свесив ноги вниз Парас Топорник. Если ему прыгать вниз, то высоковато будет, саженей тридцать.

— Ты чего хочешь, Парас? — испугался Егоров. — Не вздумай прыгнуть!

— Прыгнуть я не хочу, господин Егоров, — учтиво ответил Парас. — Я жрать хочу! Много!

Глава пятьдесят девятая

— Парас, а Парас!

— Аиньки, начальник! Чего?

— Может эти... скиртхи, — спросил Егоров, — там где-то попрятались и могут нас прибить камнями. А?

— Говорю — первым убежал вниз ихний шаман. Такой толстый с квадратной головой. А за ним все эти лысенькие побежали. Внутрь горы побежали. Я слышал, как они там после... этого... огромного... вонючего ползуна камнями запирались. Нету там теперь никого. Иди, если хочешь, мои слова проверь.

— Да, я пойду по своим делам. Сейчас вот соберусь и пойду.

— Нет, начальник. Завтра мы все по твоим делам пойдём, ибо тебе одному там не справиться будет. Верь моему слову... А эти... скиртхи, они, дураки, видать заложили камнями туннель... ну, дорогу, этому, ползущему, с большими зубами. Он как дал по их загородке, так всё и повалилось. И теперь там сквозь всю гору такая дыра, что хоть на тройке кати под горой, да с песнями! На ту сторону горы. Помехи катить нету...

Сказал так и захрапел... устал мужик, намаялся.

Сёма Гвоздилин привёл к подножью кургана тот обоз, из тридцати саней, что был оставлен в одной версте от горы Скиртха Тау. Пустой привёл обоз. Мешки из-под овса порезаны, раздёрганы, зерна, конечно, нет. Лопаты, кирки, молоты, топоры, весь инструмент поломан. Лошади при каждом резком звуке начинают дрожать кожей, приседают на круп.

* * *

Три дня правили инструмент, пока Егоров, О'Вейзи да Панас Топорник, справив смоляные факелы, шастали внутри горы.

— Вон тот поворот будет, начальник, в него пойдём, — сказал Панас, на четвёртый день, после того, как три дня исканий внутри горы, на пяти этажах горного убежища скиртхов, ничего путного не дали. Камни, камни, дурные запахи и снова простые камни...

— Может, не так обмолвился тебе Пётр Андреевич Словцов, — сказал накануне за ужином Ерофей Сирин. — Может, он сказку какую припомнил, да её тебе и поведал?

— Нет. Не мог мне Словцов сказку сказать, — отмахнулся Егоров. — Он ясно понимал, что если там, под горой есть богатство, то одному мне его не проглотить. Если там дорогие камни, так я тотчас же устрою в Екатеринбурге целый завод, чтобы эти камни гранить и тесать. Народ пристрою к делу. Жить-то на Урале надо? И безбедно жить...

— Надо жить, — быстро ответил Сирин. — Но сначала бы нам надо выйти из этой горной ловушки. Да побыстрее. Вдруг этот... ползун подземный... опять за жертвой вылезет. Откупаться некем будет, кроме самих себя...

— Дай нам ещё пару дней, а сам налаживай обоз. Лишние сани оставь здесь, до села Черкутинтаул пойдём налегке.

— А вдруг ты дорогих камней добудешь столько, что и обоза не хватит, чтобы их вывезти, а?

— Мне людей надо вывезти. Камни, они и подождать могут...

* * *

И тут, как в сказке, право слово, ирландец О'Вейзи, с утра крепко и тайком выпивший, решил уже в пещерных ходах малость водки добавить. Холодно было ирландцу на Урале. Отстал от своих, завернул в узкую расщелину, стал доставать флягу и прислонил факел к стене. Стена внезапно пыхнула ярчайшим красным цветом. Красные прожилки горели в горной породе как языки пламени.

О'Вейзи, конечно, поступил мудро. Сначала глотнул как следует из фляжки, прочистил горло и заорал.

Его долго искали среди щелей, но вот, нашли.

— Это камень рубин, — тут же определил Парас Топороник. — У меня дед уральские камни хорошо знал. Меня тесать камни учил. Да только я пошёл по литейному делу, не по каменному.

Егоров погладил шероховатые прожилки рубина. Хороший камень!

— А мне надо бы, Парас, камень изумруд.

— Знаю такой камень. Он зелёного цвета. За ним надо идти ещё ниже. В яму.

Спустились и в яму. То была огромная пещера и находилась она уже пониже уровня земли. При свете трёх факелов правая стена ямы зазеленела, как молодая трава под Солнцем.

Егоров рубанул киркой по куску зелёного камня, тот отвалился и рассыпался на мелкие брызги.

— Ну что ты, начальник, делаешь? — стал возмущаться Парас. — Не умеешь дорогой камень брать, так и не берись!

Егоров рассмеялся на это замечание, достал свой пистоль, понял его кверху и нажал на спуск. Бабахнуло гулко.

Немного погодя, чуть ли не за стеной пещеры, тупо отозвался ответный выстрел.

* * *

На дорогу к селу Черкутинтаул вышли из горы через две недели. Вышли отощавшие донельзя. Судя по зарубкам, которые делал на оглобле своих саней Ерофей Сирин, в наружном мире шёл уже месяц январь. Январь 1818 года. Вернее, тот месяц уже кончался.

В селе купили новых лошадей, новые сани, набили мешки сухарями и вяленым мясом... На восьми санях везли сорок мешков дорогого камня, добытого в горе Скиртха Тау. Людей в добычном отряде осталось восемь из тех двенадцати, что пошли в поход с Егоровым.

— Это, Александр Дмитрии, нормальные людские потери в таком сумасбродном походе, — пытался утишить душевную муку Егорова Ерофей Сирин. — Наши вон, сорок человек, два года назад ходили за золотом на речку Майчанку. Это возле горы Пыргин Тау. Никто назад не вернулся. Как раз перед твоим появлением в Екатеринбурге в город пришли два охотника из племени манси. Принесли нам ломаное ружьё и две шапки. Наших людей было то ружьё и те шапки. Кости наших людей манси завалили камнями. То, что от них осталось. Манси — народ верный в деле охоты. И в деле заботы. Да...

Они с Егоровым рубили еловый лапник для прокорма лошадей. Лошади за милую душу теперь хрумкали лапником, а люди варили себе по половине горсти овса. Дорога на Средний Урал среди старых гор петляла так, что за день, если считать по прямой, то проходили версты три. Но проходили.

— А что с людьми-то случилось? С теми, кто за золотом ходил?

— Манси сказали, что люди перепутали дорогу, попали под край плато Ман Пу Пу Нор, а там, в длинном проходе, вдохнули яд великанов.

— Чей яд?

— Великанов. Там в давние времена великаны прорубали туннель под Уральскими горами. Ну и все померли... потом. После выполнения своей работы. Боги, так шаманы манси говорят, смертью наказали великанов. Они, те великаны, будто на том плато высекли из камня свои огромные фигуры. На память потомкам... Ну, а чтобы тем потомкам заказать туда, на плато ходить, боги посеяли яд вокруг того места.

— Как это — посеяли яд? Разве яд сеют, Ерофей?

— Так говорят люди, и я так за ними повторяю... Хватит, нарубили полно уже. До последней стоянки лапника лошадям хватит...

Глава шестидесятая

На последней стоянке перед поворотом на Екатеринбург мало ели, мало спали. Даже лошади бродили, как очумелые — чуяли других людей, чуяли большой тракт к большому городу.

Сирин понянчил в руках тот брусок золота, что куснул подгорный зверь. Спросил:

— Может, Александр Дмитрии, тебе ещё чего надобно такого, что нигде нет, кроме как на Урале? Мы подмогу тотчас тебе выставим.

— Нужен мне, Ерофей такой мастер, который мог бы камень изумруд большой величины красиво огранить... Ну, и разные там камни тоже... привести в божеский вид. У меня остался с собой последний брусок золота, так я им и рассчитаюсь. Есть у тебя такой мастер по камню?

— Есть и не один, — тут же отозвался Ерофей, — камнерезов у нас хватает. Они тебе так камни потешут, государю не стыдно станет показать!

— Запрягай! — крикнул Егоров. — Поехали! Работа ждёт! На завтрашней стоянке велю мыться, чиститься и принимать божеский вид! В город же едем! В Екатеринбург!

* * *

В город Екатеринбург въезжали поздним утром, по Невьянскому тракту. Остановились у пятого по правую руку большого дома. Егоров прихватил с собой все восемь кожаных мешков с драгоценными камнями, каждый мешок вмещал не меньше ведра. Ерофей Сирин постучал в калитку. Малость погодя им открыли.

Здесь жил самый большой мастер Урала, полный знаток камнерезного дела.

Пока ждали окончания переговоров камнерезного мастера с Егоровым и Сириным, обозники заметили, что почти в центре города толкутся люди, слышатся свирепые воинские команды.

Мимо обоза проезжал верхом здешний землемер, торопился на волочильный завод, мерить новую дамбу. Там ставили большую мельницу, волочить проволоку мелкой толщины.

— Чего там шумят, Микита? — спросил землемера Сёма Гвоздилин.

— А вот, гонят в Сибирь новую партию бунтовщиков. Говорят, собирались Сибирь от Рассей отрезать и американам продать. Не вышло-с! Пусть таперика в нашей Сибири охолонят свои дурьи башки! — Землемер Микита зло сплюнул. — Ты понимаешь, заморские злыдни готовили бунт и зазывали на бунт офицеров и солдат! Ну, лешаки окаянные, чего не придумают, всё супротив нас! Вот и вышла им вечная каторга! Похлебают теперь вдосталь пустых щей в каторжанских робах! Нно! Пошла, серая!

* * *

Наконец Егоров с Сириным попрощались с мастером у ворот его дома, как полагается, сели на телеги, тронулись далее в город, к трактиру Вонгузова.

Навстречу им, на телегах, под солдатскими штыками, ехали три десятка людей, замотанных в дерюжные покрывала. С утра, хоть бы и в начале июня, ещё подмерзало, да и ветер дул холодный, северный.

От тех телег доносился железный кандальный звон.

С первой телеги вдруг соскочил лысоватый кандальник, вытянул руку навстречу Егорову и заорал, пропуская букву «Р»:

— Офицер! Офицер! Вот этого хватайте, хватайте! Он вор! Он Егоров! Он получал в Америке деньги и платил их русским офицерам! За всё платил он! А я не виноват! Не виноват я!

Егоров с тихим бешенством увидел, что орёт на всю улицу — барон Халлер!

— Придержи пока обоз! — велел Сирину Александр Дмитрии и спрыгнул с телеги.

Конвойный офицер уже торопился скакать к нему, когда каторжный тележный поезд обогнала богатая коляска, в которой сидели Вонгузов и... Словцов Пётр Андреевич!

— Вас встречаем, господин Егоров! — проорал Вонгузов. — Меня ещё вчерась предупредили, что вы подходите к городу. — А ты чего мне тут грязь конём топчешь? — рявкнул Вонгузов на конвойного офицера. — Разуй глаза свои татарские! Государева ревизора встречаем!

Офицер тотчас погнал шашкой барона Халлера на его тележное место. Тот продолжал орать, тогда случившийся рядом конвойный казак перетянул его нагайкой.

Барон Халлер заплакал, упав на жёсткие доски каторжной телеги.

— Ну, господин поручик Егоров, вот мы и свиделись, — Словцов Пётр Андреевич раскинул руки и пошёл навстречу Егорову. — Откуда едешь, милый человек?

Егоров тоже раскинул руки и пошёл к Словцову:

— А оттуда еду, куда вы меня посылали, Петр Андреевич!

Глава шестьдесят первая

Теперь, когда в казне появились хотя малые, но деньги, император Александр Павлович весьма благоприятно выслушивал доклады Дмитрия Александровича Гурьева. В этот раз доклад был посвящен уничтожению такого зла, как ассигнации.

— Хорошо, — наконец ответил государь. — Готовьте Указ. Тотчас подпишу. На начало следующего года готовьте Указ, полагаю, прямо с первого января. Отмену ассигнаций и введение в оборот государственных казначейских билетов. У вас всё?

— Последнее хорошее дело, ваше величество. С первого сентября в Санкт-Петербурге нужно торжественно открыть две первых, народных, сберегательных кассы. Вам будет преподнесена сберегательная книжка за номером один.

— А вот тут вы, Дмитрий Александрович, малость перегибаете. Не надо меня совать везде первым. Пусть я буду хоть бы и пятым. Поставьте вперёд человека, который рискнёт вложить в ваши сберегательные заведения приличную сумму денег. Найдётся такой человек?

— Такой человек уже есть, государь. Прошу под мою протекцию принять его завтра первым, на большом государевом приёме!

— Кто таков? Поясните его особенность...

* * *

Зал большого царского приёма блистал нарядами и весёлыми лицами. Александр Христофорович Бенкендорф, который, по слухам высшего света, скоро будет возведён в главные командиры нового, но не военного ведомства, стоял со своею супругою в одиночестве, хоть и совсем близко от подножия царского трона.

Император Александр Павлович вышел из боковой двери с супругою. В зале приёмов стихло. Император занял высокий имперский трон, супруга его заняла трон пониже, но по правую руку от государя.

Камердинер стукнул жезлом по специальной стальной пластине на полу. Громко объявил:

— Уральский промышленник, потомственный дворянин, отставной офицер Тайной канцелярии Её Императорского Величества Екатерины Алексеевны, Александр Дмитриевич Егоров, Высочайшим соизволением Великого Государя нашего, Александра Павловича, в присутствии всего высшего сословия Российской Империи желает исполнить обет, данный перед лицом Господа нашего Иисуса Христа и во славу Императрицы Екатерины Великой!

Государь Александр Павлович поднялся на троне, своим золотым скипетром сделал знак, что он велит исполнить объявленное камердинером.

Четверо ливрейных служителей тут же принесли и поставили перед троном низкий, но весьма широкий стол.

К этому столу уже шагал в новеньком вицмундире поручика Тайной канцелярии Её Величества уральский промышленник и потомственный дворянин Егоров Александр Дмитриевич.

— Отказался идти ко мне на тайную службу! — шепнул супруге Александр Христофорович Бенкендорф. — Я тебе про него рассказывал. Умный человек. И весьма богатый...

За Егоровым шёл в богатейшем штатском мундире недавно открытого благотворительного общества поощрения наук и практических занятий Марк О'Вейзи. За ирландцем шагали одетые купцами уральские мужики, ходившие с Егоровым в тяжкий поход. А уж за уральцами в две линии тянулись дворцовые лакеи, неся на вытянутых руках золотые подносы, заваленные уральскими драгоценными камнями. Тех подносов было двадцать, и скоро весь широченный стол перед троном государя императора оказался просто завален каменно-золотой роскошью.

Мужчины в зале стали хлопать в ладоши, а дамы восторженно взвизгивать.

Поручик Егоров поклонился государю малым поклоном, повернулся к ирландцу. О'Вейзи тут же передал ему мешок, сшитый из собольих шкур. Два огромных придворных лакея, с двух сторон держа за края тяжеленный серебряный поднос уральского литья, подвели его под соболиный мешок.

Егоров осторожно, в полнейшей тишине, выкатил на серебро ярко пыхнувший на солнце огромный зелёный изумруд!

Император помимо воли поднялся на троне.

Дамы со вскриками «Ах!» падали в обморок, на руки мужей и ближайших мужчин.

— Во исполнение обета, данного мною, я нижайше прошу, великий государь, принять сие уральское богатство под свою державную руку, дабы пополнить казну Российской империи этим творением твоих уральских подданных!

* * *

Сара Зильберман, недавно вернувшая себе эту фамилию, стоявшая среди иноземных послов в Российской империи, вздрогнула и пошла повдоль стены к выходу из приёмной залы.

Она, одетая в мужскую фрачную пару, торопливо кусая усатую губу, оттопыренную на грубом лице, спускалась по правой дворцовой лестнице к парадному выходу, как её вдруг, сверху и снизу лестницы, окружили четверо крепких мужчин в штатском.

Пятый мужчина сообщил ей на великолепном английском языке:

— Мадам! Ваш корабль через час покидает гавань Санкт-Петербурга! Извольте сесть в карету и отбыть в порт.

Сара Зильберман открыла рот, чтобы крикнуть, что она — мужчина и будет жаловаться! Глянула вверх, искала — кому крикнуть. Наверху лестницы стоял господин Джордж Миффлин Даллас, посол Северо-Американских Соединённых Штатов в Российской империи... Он сочувственно пожал плечами, помахал Саре рукой и скрылся.

— Поехали, ...твою мать, — зло крякнул старший из службистов Бенкендорфа. — Насмотрелась тут, баба клятая, хватит... Больше у нас не появишься...

* * *

Когда весёлый О'Вейзи привёз на Урал из Лондона секретные чертежи блюминговой печи и двух мастеров, знающих секрет плавки платины, у его жены, Насти Гвоздилиной, как раз родился сын.

— А ты чего медлишь? — орал ирландец в «тихом зале» трактира Вонгузова. — Давно пора себе жену сыскать и о наследниках подумать!

И бил Егорова по плечу.

Егоров сидел, подперевши голову левой рукой, а правой рукой болтал в водочном графине огранённые зелёные камни. Вроде как бы пел:

— Коварный изумруд, ох ты, коварный изумруд...

— Вот! Заскучал ты! — хохотнул О'Вейзи. — Зачем тебе скучать? Женись, брат! Весело тебе станет!

— Зелёный изумруд, коварный изумруд, зелёный...

— Да что ты заладил тут... «зелёный, коварный»? Давай быстро думай, кого любишь, и свадьбу гулять станем!

— За меня государь император уже подумал, — сообщил компаньону Егоров. — Жениться я буду на княгине Белозёрской. Ей семнадцать лет, за ней дают в приданое два московских особняка и двадцать тысяч крестьянских душ. Три миллиона рублей серебром... Свадьба через месяц в столице империи.

О'Вейзи на это сообщение промахнулся мимо рта, когда подносил стакан с водкой:

— Как так?

— Россия, брат.

Примечания

1

Реальная личность. Написал уникальную энциклопедическую книгу «Историческое обозрение Сибири».

2

Адмиралтейский час заведён Петром Первым, когда перед обедом по пушечному полуденному выстрелу все выпивали по чарке водки.

3

Оригинал «документа» хранится в Санкт-Петербурге, в архиве исторических актов и документов.

4

Чёрт бы всё это побрал! (нем.).

5

Жид! (нем.).

6

Моя дорогая (нем.).

7

Поселение (англ.).

8

Хватун — тот, кто хватает часть артельной добычи и с ней исчезает; ухорез — тот, кто обманом завладевает всей добычей артели (уральский говор).

9

Нодья — два толстых бревна с вырубленными повдоль пазами. Брёвна укладывает пазами друг к другу, в образовавшейся узкой щели разводят огонь. Нодья горит медленно, даёт достаточно тепла и не разбрасывает искры, как обычный костёр. Технология обогрева аборигенов Русского Севера (зеенкийское понятие).

10

Так верно, «в каморах».

11

В дерьме (англ.).

Content

Коварный камень изумруд

Об авторе

Книга первая Долг чести

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Книга вторая Воровское золото страны Сасш

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвёртая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвёртая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок четвёртая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Книга третья Острая грань изумруда

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Глава пятидесятая

Глава пятьдесят первая

Глава пятьдесят вторая

Глава пятьдесят третья

Глава пятьдесят четвёртая

Глава пятьдесят пятая

Глава пятьдесят шестая

Глава пятьдесят седьмая

Глава пятьдесят восьмая

Глава пятьдесят девятая

Глава шестидесятая

Глава шестьдесят первая

Примечания