Метресса фаворита. Плеть государева

Об авторе

Андреева Юлия Игоревна родилась в Ленинграде в 1969 году. Печататься начала с 1993 года.

В настоящее время член Союза писателей Санкт-Петербурга, автор 47 книг, из которых большую часть составляют исторические романы, биографическая литература, а также книги нон-фикшн.

Кроме того, к настоящему времени Ю. И. Андреева издала более сорока сборников стихов и прозы, выступая как автор и как составитель. Регулярно публикуется в средствах массовой информации, есть заграничные публикации (Австралия, США, Эстония, Украина, Германия).

Жизнь Юлии Андреевой тесно связана с её произведениями. С семнадцати лет она служила в театре. Будучи прекрасным импровизатором, создавала моноспектакли и литературно-музыкальные композиции, с которыми выступала на различных площадках страны и зарубежья. Неудивительно, что из-под её пера вышла книга «Айседора Дункан. Жрица любви и танца». Танцевала с творческим коллективом в Японии, две поездки на три и шесть месяцев — и появилась книга «Изнанка веера, или Приключения авантюристки в Японии» — документальный роман. А также остросюжетный роман «Трансмиссия», действие которого тоже происходит в Стране восходящего солнца, повесть «Прикосновение» и тетралогия «Геймер».

Любимый исторический период Юлии Андреевой — XII век, Лангедок (юг Франции — Тулузское графство). Об этом периоде автором написаны книги «Рыцарь Грааля», «Последний рыцарь Тулузы», «Тюремная песнь королевы».

Роман «Фридрих Барбаросса» — тоже XII век, только теперь уже место действия — Германия и Италия. А роман «Святы и прокляты» повествует о внуке Фридриха I Барбароссы, Фридрихе II, и детском крестовом походе.

Посещение Египта, а именно монастыря Святой Екатерины, там, где с незапамятных времён находится неопалимая купина и возвышаются горы Синай (библейская Хорив), и поездка в Израиль, с его Мёртвым морем, змеиной тропой к крепости Масада, навели на мысль писать об этих библейских местах и об Ироде Великом. На её счастье, как раз в то время в Израиле начались интенсивные раскопки, поэтому очень многие детали в описании дворцов Ирода писательница брала непосредственно из отчётов археологов.

В настоящий момент Юлия работает над биографией Людвига ван Бетховена.

Избранная библиография Ю. И. Андреевой:

«Рыцарь Грааля» (2006)

«Последний рыцарь Тулузы» (2006)

«Двойник Жанны д’Арк» (2006)

«Король Лебедь» (2006)

«Ирод Великий» (2011)

«Свита мёртвой королевы» (2013)

«Тюремная песнь королевы» (2013)

«Карл Брюллов» (2013)

«Палач сын палача» (2014)

«Святы и прокляты» (2014)

Аракчеев однажды сказал Ермолову: много

ляжет на меня незаслуженных проклятий.

Из воспоминаний Д. Давыдова

Молюсь об Аракчееве. Он явился раб Божий

со Святою Церковь и веру, яко Георгий Победоносец.

Из письма архимандрита Фотия

Метресса фаворита

Глава 1. Принимая дела

Кто не был в Грузине, на Волховских брегах,

Едва ли тот видал хозяйство в совершенстве,

Хозяйство русское, на деле, не в словах.

Крестьянам нужды нет мечтать там о равенстве;

Имев добро в руках, не ищут уж добра.

В поместье Грузинском приволье — дар природы,

Искусством обновясь, оно во всём щедро;

Обильны пажити, поля, обширны воды.

Воздвигнув на холме великолепный храм

Во славу Божию, в свидетельства векам,

Как благодарным быть — и к тени, нам любезной,

Как подвиг в гробе чтить, отечеству полезный[1].

В приютах садовых зрят памятники в честь

Надежну дружеству, любви сыновней нежной,

Для любомудрия там пищи много есть

И все приятности для жизни безмятежной.

Устройство Грузина поместьям образец.

Должно б то ж всюду быть, помещик где отец.

А. Ф. Малиновский[2]. Стихи, при удалении от Грузина. 17 сентября 1818 г.

В том, что лучший в Новгородской губернии следователь Александр Иванович Псковитинов[3] не удовлетворится обычной в таких делах отповедью дворецкого де «дома нет», «болен», «не приказано принимать-с», было понятно с самого начала. Тем не менее хозяин дома буквально до последнего не мог решиться выйти к незваному гостю. Впрочем, с каких это пор следует звать человека, принимающего дела? Это он, Корытников Пётр Петрович, был обязан передать заступившему на его место другу детства и крёстному отцу своей дочери все текущие дела, снабдив его при этом ценными наставлениями и полезными советами. То, что Александр Иванович, не застав его на службе, был вынужден ехать в имение, дабы потолковать по срочной служебной надобности, было исключительно доброй волей самого Псковитинова. А такими вещами не принято пренебрегать. Тем не менее Пётр Петрович никак не мог заставить себя на что-нибудь решиться. Наконец, когда дверной колокольчик «задохнулся собственным криком», и двери отворил старый дворецкий Гаврила, навстречу гостю лёгкой птичкой выпорхнула дочь Корытникова, Машенька, оттолкнув пытавшегося не пустить Александра Ивановича дворецкого, она весело приветствовала крёстного, звонко чмокнув его в щёку.

— Проходите, отец в кабинете.

— Но Гаврила сказал, будто бы нет дома? — снимая картуз и передавая его дворецкому, обидчиво заметил Псковитинов.

— Гаврила что-то напутал, правда, папенька?

На лестнице появился сам глава семьи — Пётр Петрович Корытников, невысокий, худощавый господин с тёмными, коротко подстриженными волосами. Несмотря на летнее время, на Петре Петровиче была дорогая байковая куртка и шёлковый галстук. На носу посверкивали аккуратные кругленькие очки.

— Ну вот, жив-здоров. А мне бог весть что наплели. Я уже, право, не знал, то ли доктора к тебе везти, то ли батюшку.

Корытников многозначительно приложил палец к губам, приглашая гостя пройти за ним в кабинет. Остановленный на полуслове, заинтригованный Александр Иванович проследовал за приятелем, успев, однако, приметить, с каким немым укором провожает барина его верный Гаврила. Забавно, выходило, что Корытников действительно приказал не принимать старого друга? За что такая немилость?

— Я две недели отсутствовал по делу беглых помещика Владимирова, воротился, а тебя как ветром сдуло, — устраиваясь в любимом кресле, продолжил Псковитинов, когда Пётр Петрович затворил дверь и можно было продолжать без страха быть подслушанными. — Что, скажи на милость, приключилось? Тебя, прости за фамильярность, погнали, или действительно по состоянию здоровья? Впрочем, вид у тебя цветущий. Рассказывай, поссорился с кем-то?

— Ушёл сам и обратно пока не собираюсь. — Пётр Петрович занял место за дубовым рабочим столом, сложив пальцы домиком. Знак, принятый между собой в Уголовной палате, означал «повременить с новой информацией». Впрочем, подслушивать в кабинете Корытникова было невозможно, так что, скорее всего, Пётр Петрович просто собирался с мыслями.

Александр Иванович отвернулся от приятеля, делая вид, будто бы разглядывает знакомое ему с детства убранство кабинета, перешедшее к Петру Петровичу от его отца, тоже следователя: шкафы с книгами, каждый из которых был увенчан бронзовым бюстом знаменитого философа. Над небольшим изящным камином красовалось широкое зеркало, которое, однако, не отражало ни стола, ни сидящих за ним посетителей Корытникова. Неудобно, когда гость только и знает, что пялится на своё распрекрасное изображение. Полы во всех комнатах были обиты красноватым сукном и устланы коврами, протёртыми посередине и около кресел, но неизменно чистыми.

— Отобедаешь? — Корытников подошёл к окну и для чего-то поправил идеально висящую штору.

— Как прикажешь, впрочем, врать не стану, с утра не ел. Ночь в дороге, домой даже не заходил, чаю не выпил. Слугу своего Селифана отпустил, а сам в Уголовную палату, а там такие дела… В общем, рванул в архив, толку — нуль без палочки. Сел в свою же коляску и прямиком к тебе, не отдыхали. Ермошка-подлец уж как уговаривал хоть в трактир к жиду заехать, как жалостливо о лошадях не кормленных, не поенных, уставших соловьём разливался, я аж расчувствовался. Но всё равно с дороги свернуть не позволил, на чашку чая не соблазнился, на крендель с глазурью не позарился.

— Отобедаем в скором времени. — Корытников поглядел на часы. — Однако не пойму, к чему такая спешка? Ну, уволился я со службы, на покой удалился. Обычное дело. Ты ведь не только за этим приехал?

— Не только. У меня, дорогой ты мой, на руках личный приказ нашего генерал-губернатора Дмитрия Сергеевича Жеребцова[4], язви его душу, срочно отправляться в Грузино, расследовать убийство госпожи Настасьи Фёдоровны Шумской[5] — домоправительницы самого Алексея Андреевича Аракчеева[6]! Слыхал про такое?! Страшное дело. Наши говорят, искромсали всю начисто, ну просто в рагу. Приврали, — понятное дело. Приеду — сам разберусь. При этом Жеребцов уже два дня как в Грузино, собственной персоной, графу слёзы вытирает, не иначе. Мы-то с тобой знаем, какой от него в следственном деле прок, от блазня[7] этого.

— Убита Минкина? — Пётр Петрович казался взволнованным.

— Ну да… Минкина, Шумская. Ну, ты её не можешь не знать. Так вот, наши уже хотели меня не пивши, не евши затолкать в мой же экипаж и препроводить в Грузино, да я и сам поначалу решил, что так оно и вернее получится. А то как бы не зарыли нехристи, поди, Жеребцов ведь труп не осмотрит, а потом меня как громом поразило — ты ведь занимался делом об утоплении их управляющего и по совместительству полицмейстера, как его, Синицына[8]! Я к тебе — говорят, уволился согласно собственного же рапорта. Я в архив, а там точно впервые о таком деле слышат. Я к нашим — руками разводят, никому, говорят, Пётр Петрович дел не передавал… Синицын известный человек, войну прошёл, наши его хорошо помнят. Так я подумал, может быть, ниточка какая-нибудь протянется от убийства управляющего к убийству домоправительницы? Что скажешь? И ещё, с полгода назад поминали эту Минкину-Шумскую в связи с похищением младенцев, что ли? И старое дело поднимали, ну, помнишь, его ещё твой батюшка вёл? Кстати, как он? Здоров ли? Как ноги? Говорили, будто бы так распухают, что он ни одну обувь надеть не может. Прошлой весной, когда у него обострение случилось, я где-то вычитал, что лишнюю жидкость следует выпустить, а он только отмахивается, мол, дома, в Ям-Чудове, у него доктор-волшебник, Корф, что ли? Из немцев. Припарками да пиявками это дело убирает. Помнишь, студентами были, вот на этом самом месте, он нам с тобой рассказывал, будто бы состоящая в любовницах у Аракчеева, Минкина, у кого-то из крестьянок дитя выкупила и господину графу младенца в качестве его же новорождённого сына предъявила. А тётка твоя, случайно разговор подслушав, потом ещё бранилась, зачем он такие неприличные подробности юношам рассказывает. А Пётр Агафонович ещё и возразил, что де мы оба уже давно не дети, и Минкина эта — наша с тобой ровесница. Потом ещё говорили, будто бы Настасья занимается чёрной магией, а я тогда у вас по случаю рыбной ловли ночевал, и мне всю ночь кошмары снились.

Дверь отворилась, и кротко улыбнувшись, Машенька прошла к столу, поставив перед гостем графин с домашним лимонадом и два стакана.

— Насчёт колдовства это я знаю, Матрёна Бельская рассказывала на губернаторском балу, будто бы госпожа Шумская — такая демоница, что всё про всё в доверенном ей хозяйстве знает. Комнатная девушка ещё только раздумывает, пойти ли на свидание, а она уже ей грозит и всё, что произойдёт с ней после этих встреч, рассказывает. Лакей только наметит взять вещь без спроса, а она уже за его спиной выжидает.

Анастасия Фёдоровна всё про всех знает и сглазить может, и порчу наслать, оттого что цыганская в ней кровь. А цыгане — все как один колдуны.

— Я тоже могу предсказать, что, если ты вот так будешь не спросясь заходить в мой кабинет, да ещё и перебивать деловой разговор, я тебя…

— Всё-всё, ухожу. — Машенька ловко обняла отца, целуя его в щёку и заговорчески подмигивая Псковитинову.

— Отчего же ты не даёшь мне потолковать с крестницей? Тем более у неё такие важные для дела сведения? — Александр Иванович поцеловал ручку Машеньке, и та залилась ярким румянцем.

— Позже потолкуешь. А теперь, душенька, оставь нас ненадолго. Распорядись насчёт обеда, Александр Иванович с дороги голоден, и кони его тоже не кормлены, не поены.

Маша сделала книксен и поспешно удалилась, успев, однако, лукаво взглянуть на любимого крёстного.

— Как ты понимаешь, я не верю во весь этот вздор с чёрной магией, но кой-какого материала подобрал, так что поделюсь, изволь, с нашим радушием. А о личности самой Шумской, как ни странно, лучше всего расскажут тебе твои же дворовые люди. Или что далеко ходить, моих расспроси, вот Гаврила мне на многое глаза открыл. Так что…

Псковитинов закашлялся, и Пётр Петрович поспешно налил ему из графина.

— Значится так, по делу Синицына я сдал все документы губернатору, по его личному приказу, жаль, не письменному. Но почти всё помню, и что интересует, перескажу, впрочем, и пересказывать особо нечего, я и сам, признаться, собирался дело закрывать, ибо не вижу в нём состава преступления. По делу же о похищении младенцев расследование было в самом разгаре и, как ты совершенно правильно заметил, тянуло за собой ещё одно давнее дело, которое, однако, на первый взгляд выеденного яйца не стоит, так что сам рассуди, с какого начать? Его тоже отобрал у меня Жеребцов, ибо выслуживается перед сам знаешь кем, точно щен, на задних лапках прыгает. Обидно. После того как он от меня дела отобрал, я, признаться, наперво хотел жаловаться, да только, чтобы не перепрыгивать через инстанции, всё одно пришлось бы Аракчееву слезницу подавать… Так никуда и не написал, а просто подал в отставку. Теперь буду сидеть в имении, заведу собак, починю ружьишко, стану на охоту ездить.

— Так значит, Синицын действительно наложил на себя руки? Точно никто не помогал? — сразу сник Псковитинов. Первая версия безнадёжно разваливалась.

— Однозначно, я на месте преступления был лично, снег там нетронутый, а по снегу следы раба Божьего Синицына в одну сторону. Один он там был, сам местечко выбрал, от глаз подальше, прорубь прорубил, да и… Течение сильное, быстро под лёд уволокло. Тело нашли у мельницы, судебный врач сделал вскрытие. В общем, чем хочешь клянусь, сам он это дело проделал, в полном, можно сказать, одиночестве. Другое дело, кто его до подобного шага довёл?

— Так-так! — Александр Иванович затаил дыхание.

— Так Минкина же и довела. Он ведь — Синицын, хоть и крепостной, но человек в обществе считался непоследний. Воевал, у хозяина солидную должность занимал, от него ведь много всего зависело. Кто заказы мастерам отправляет? Синицын. Кто решает, кого в городской дом отрядить? Кого в услужение барину на место службы? Опять же он. Теперь купцы, у которых он товар закупал, пожалуй, и разорятся без благодетеля. Я уже не говорю, сколько отставных военных, сколько полицейских низших чинов от него верный кусок хлеба имели. Аракчееву ведь то людишек своих нужно в Петербург отправлять, то в Новгород на работы гнать, то с этапом в Сибирь. За рекой, в комендантской роте, что в деревне Бабино, у него специальные люди обученные провинившихся пороть, а на всё про всё охрана нужна, да и экзекуторов этих, я думаю, тоже Синицын набирал. Вот и посуди, сколько недовольных после его смерти собралось, сколько ртов остались без прокорма… Что же до причины самоубийства, то тут никакой тайны нет. Домоправительница обвинила управляющего в краже графского имущества, а Аракчеев, знамо дело, расследований по такому ничтожному поводу производить не станет. Если Анастасия Фёдоровна сказала — стало быть, так и есть. Первая после Господа Бога! Истина, понимаешь ли, в последней инстанции. За такую провинность Синицыну грозила полная конфискация имущества и порка батогами. В общем, думаю, его, ветерана двенадцатого года, более всего возмутила как раз не потеря дома со всем приобретённым, а то, что ошельмуют, опозорят, да ещё и высекут перед всем миром. Стыдно. А может, на старости лет уже и боли боялся. Вот и утопился раб Божий. А что ещё делать оставалось?

— Полагаю, что все эти люди, что после кончины Синицына свою выгоду потеряли, люто должны были Шумскую ненавидеть?

Корытников хмыкнул.

— Ну, вот тебе и подозреваемые полна хата людей. Впрочем, если я правильно понял, Аракчеев конкретно обвиняет дворню.

— А по поводу дворовых людей, может быть, он и прав, в 1790 году было дело, дворня артиллерийского капитана Маслова забила того до смерти, как писали в протоколе, не вынеся систематических притеснений и издевательств. Затем, в июле 1809-го такая же история произошла с фельдмаршалом Каменским[9]. И вот совсем недавно, ты не можешь этого не помнить, четыре года назад крепостной Минаев зарезал своего хозяина — чиновника Тимофеева.

— Ты забыл ещё один случай. — Александр Иванович нетерпеливо постукивал пальцами по столу. — В 1806-м кучер графа Яблонского, Кондратьев, из-за своей жены-красавицы, которую барин возвысил до интимности, удавил того вожжами. Ну и что, все знают, что такие преступления имеют место, доберусь до Грузино — дворню проверю в первую очередь.

— А по поводу ведовства, похищения младенцев — мне так видится, что чистая дичь. Но ты всё равно едешь в те края, не поленись, доскачи до Ям-Чудово. К батюшке моему загляни. Он это дело много лет вёл. У него там все материалы, с которыми он когда-либо работал, в отдельных папках скопированы.

В этот момент в дверь постучали, и вошедший молодой лакей сообщил, что кушанье готово и Мария Петровна уже ждут-с.

— Ты хоть гонца в Грузино отправил, чтобы тело не зарывали до тебя? — поинтересовался уже на лестнице Корытников.

— Первым делом. Не беспокойся, как закончим, сразу и поеду. Лошади отдохнут, а я уже в карете отосплюсь. Жаль, не успел домой заехать, Селифана-то я отдыхать после поездки отправил, не знал, что так спешно ехать придётся. Со своим-то слугой в дороге как-то полегче: и причешет, и побреет. Ермошка ведь, окромя своей кучерской должности, ничего не знает. Правда, тут уж ему равных нет.

— Лошадей я тебе своих отдам, негоже животину мучить. Заберёшь на обратном пути, мне теперь ездить некуда.

Глава 2. Аракчеев и его присные

Не вор, не лжец и не беспутен —

Простой и верный, как шпицрутен!

О’Санчес

Пройдя через холл, украшенный картинами работы самого Петра Петровича, которые он малевал на досуге, друзья свернули в сторону столовой.

— Слушай, я вот одного понять не могу, отчего Анастасию Фёдоровну то Шумской, то Минкиной называют? Я и раньше слышал, да как-то значения не предал.

— А тебе какая прибыль знать? — не уразумел сразу Корытников. — Его сиятельство страсть не любит, когда кто-то в биографию его милой лезет. Впрочем, изволь. Шумские — древний дворянский род с трёхсотлетней родословной и, согласно документам, означенная Анастасия Фёдоровна происходит от Михаила Шумского[10], Минкиным же кличут, то есть откликали уже, помер в прошлом годе, аракчеевского конюха Федьку-цыгана. Так вот, долгое время, почитай, до 1803 года, Настьку Минкину никто Шумской не величал, и вообще, не было никакой Шумской в наших местах, и что есть таковая никто, пожалуй, не ведал.

Они подошли к дверям в столовую, и Пётр Петрович, зайдя вперёд, открыл их перед гостем. За широким столом уже сидела Машенька в розовом с оборочками платье и уложенными в аккуратную причёску волосами.

Девушка вскочила, приветствуя вошедших, и тут же лакеи внесли еду.

— Если вы и дальше о колдовстве будете говорить, то можно я тоже послушаю? А то, как из города сюда переехали, я целый день одна сижу. Скучно.

— А я бы ради экономии времени попросил бы тебя, брат, теперь же позвать Гаврилу, дабы расспросить его об этой Минкиной-Шумской, — сразу пошёл в атаку Псковитинов.

Корытников кивнул лакею, и тот вышел исполнять приказ. О том, что в доме приятеля слуги жили помногу лет и считались чем-то вроде членов семьи, Псковитинов, разумеется, знал, а стало быть, его просьба пригласить дворецкого во время обеда никого не могла задеть.

Псковитинов уселся на предложенное ему Машей место, лакей поставил перед ним тарелку наваристых щей.

— Ты уж прости, брат, у нас нынче всё по-простому. — Пётр Петрович налил гостю сливянки. — Опосля будут парная телятина и разварная рыба, знаю, ты до неё охотник. Упредил бы заранее, что приедешь, попросил бы мужиков сходить на рыбалку, так ещё и пожарили бы.

Вошёл старый дворецкий, Псковитинов помнил Гаврилу с того времени, как отец в первый раз привёл его в дом к своему старому приятелю. Облачённый в парадную по случаю какого-то праздника ливрею, Гаврила показался маленькому Саше не просто старым, а каким-то благородно древним, как рыцарский замок. И вот теперь он смотрел на дворецкого и не видел большой разницы. Всё те же согбенные плечи, роскошные бакенбарды, которые он расчёсывал по сто раз на дню. Вот только доброе красноватое лицо приобрело с годами несколько заискивающее выражение, в последние годы голова начала трястись, но глаза не утратили ясности.

— Александр Иванович хочет расспросить тебя о госпоже Шумской, Анастасии Фёдоровне. Знаешь такую?

— Настьку, что ли? Минкину? Как не знать. Её батюшка Федька Минкин[11] по кузнечному делу у Алексея Андреевича Аракчеева служил. Но только все знали, конокрад он, Федька этот, конокрадом был, конокрадом остался. И Настька — та ещё стерва, не при барышне будет сказано.

— Как же так, Гаврила?! — удивился Псковитинов. — А мне говорили, будто бы Шумская дворянского сословья?

— Какого дворянского? Нос не дорос до дворянского-то, а туда же. Крестьянка она, из Гатчины её Аракчей с собой привёз, с тех пор в Грузино обосновалась зараза непутёвая анафемская душа, а то, что в шелках да бархате с господином в одной карете разъезжает, так таких особ иначе называют. — Он покосился на Машу и предусмотрительно замолчал.

— Спасибо тебе, Гаврила. Ступай к себе. — Пётр Петрович махнул ему уходить. Лакей принёс разварную рыбу в большой супнице, стараясь не задеть старика, аккуратно обошёл его и, поставив посреди стола, картинно открыл крышку. Столовая тут же наполнилась восхитительным ароматом.

— Подумаешь, жила крестьянкой, так такое вполне можно объяснить, — встрепенулась Машенька. — А что, Александр Иванович, это ведь просто роман! Я слышала, матушка Анастасии, будучи замужем за шляхтичем Михаилом Шумским, страстно полюбила простого цыгана. И из-за этого её движения чувств у неё родилась дочка.

— Фи, Машенька, какие ты нелепицы рассказываешь! — не выдержал отец.

— Так во многих романах случается, — парировала дочка, — дитя несчастной любви. А потом цыган из отцовских чувств выкрал девочку и спрятал у себя. Или, может, мать сама её передала, чтобы муж ни о чём не проведал и не навредил малышке. В общем, жила себе Настя Минкина в деревне, не ведая о своём благородном происхождение. А потом…

— Давно я не проверял твои полки. Чую, пора ревизию произвесть. В общем, если отбросить «как в романе», то картина складывается следующая, Настька Минкина крестьянского сословья, дочь кузнеца Федьки Минкина, родилась в Гатчине, где Аракчеев служил в должности губернатора. Когда он привёз свою новую метрессу в Грузино, она была Минкиной и оставалась крестьянкой Минкиной, пока в один прекрасный день генерал Бухмейер[12] не привёз документы от некого шляхтича, содержателя бедной гостиницы в городе Витебске, Михаила Шумского, что де та — его законная дочь. Маша, голубушка, нельзя ли распорядиться насчёт чая, и пусть подадут в беседку, душа моя. А мы уж с Александром Ивановичем туда подойдём. Люблю на свежем воздухе чаи попивать.

— Сами принесут, — начала ныть дочка, но Пётр Петрович сверкнул на неё глазами, и та пулей вылетела из-за стола. В семье Машу как единственного ребёнка отец, естественно, баловал, и даже позволял время от времени встревать в беседы и давать «дельные» советы, но, когда нельзя, значит, нельзя. — Сын у неё — тоже Шумский, Михаил Андреевич, — продолжил он, когда за дочкой закрылась дверь. — Аракчеев и не скрывает, что его отпрыск — двадцать два года ухарю, а только и умеет, что винище хлестать да девкам подолы задирать. В общем, хоть и учился в пансионах пастора Коленса и потом Греча, по выходу из которых закончил Пажеский корпус, но, — он выразительно повёл плечами, — в общем, парень вырос из рук вон испорченным. С приятностью обращения вовсе не знаком. Во время вакаций помнится, приезжал, так порядочные люди дочерей своих по домам прятали, близко к нему не подпускали. Плевать на Аракчеева, честь дороже. Четыре года назад сей вьюнош был выпущен из корпуса и сразу же стал флигель-адъютантом императора, казалось бы — счастье привалило, но только ненадолго. Не знаю, что там произошло, но только перевели его в гвардейскую конную артиллерию, с тех пор при графе для употребления на службу по его усмотрению. Впрочем, я уже сказал, пустой это человек, думаю, Алексей Андреевич ещё наплачется с сыночком-то. Потому как воспитан он ужасно, и как прилично честному человеку жить — не ведает и к службе государевой не готов.

Они поднялись из-за стола и, выйдя из дома, неспешно направились в сторону беленькой кружевной беседки, стоящей на бережку самодельного прудика. Время от времени Пётр Петрович потчевал гостей рыбной ловлей, которую можно было осуществлять, не выходя из беседки, мирно прихлёбывая крепкий душистый чай с мятой или редкое в этих местах пиво «Портер», доставляемое хозяину дома его двоюродным братом — завсегдатаем столичного Английского клуба. Единственное место в Санкт-Петербурге, где можно было приобрести подлинный «Портер». Во время такой ловли рыбаки занимали места на плетёных креслицах около беседки, забрасывали длинные удочки, продолжая неспешные разговоры о том о сём. Каждому рыбаку Корытников ещё в начале рыбалки выделял по дворовому мальчишке, в обязанности которых входило подсекать рыбу, когда та показывалась из воды, а также добывать зацепившиеся крючки и распутывать лески. Детвора не считала это дело работой и выстраивалась в очередь за счастьем послужить приезжим господам. Ну и те, разумеется, жаловали детишек пирогами да пятаками.

— Как ты сам заметил, сразу же после рождения байстрюка пошли слухи, будто бы Шумская не родила этого ребёнка, а украла у какой-то бабы, чтобы с Аракчеева деньги на него тянуть, — продолжил Пётр Петрович, устраиваясь у стола в беседке. Вошедший вслед за барином казачок лет десяти принёс зажжённую свечу и трубку, которую ловко теперь набивал табаком. — Скверная история. Аракчеев роженицу одарил и ребёнком очень гордился. Но ты же знаешь моего отца. Он не поленился вызнать, кому приписывали мальца. Дело в том, что Минкина, ух чёрт, приелось, веришь ли, неприятно называть её Шумской! Тогда-то она ещё Минкиной значилась, ракалия. В общем, Анастасия Фёдоровна, желая крепче привязать к себе любовника, сказала ему, будто бы беременна. Не знаю, была ли она на самом деле в положении или выдумала, но никого она тогда не родила, а уговорилась с беременной солдаткой Лукьяновой[13], что та отдаст ей ребёнка, а сама привязала себе подушку на живот. Так что никого она не отнимала, следовательно, никто и не жаловался. Денег она Лукьяновой отвалила да ещё и при родном сыне оставила кормилицей.

— Ты говоришь, что ему сейчас двадцать два года, стало быть, родился он в 1803-м, — подсчитал Псковитинов. Приблизительно с того времени, если я не ошибаюсь, и пошли слухи о пропавших младенцах и чёрной магии?

— Да, действительно. — Корытников закурил, с удовольствием выпуская голубоватое облачко ароматного дыма, в беседку вошла Маша в сопровождении лакея, нёсшего огромный самовар, и девушки, в руках которой обнаружилось блюдо с пирогом. Пока прислуга готовила чайную перемену, Машенька подсела к мужчинам, жадно вслушиваясь в каждое слово.

— А тебе, голубушка, следует знать, что, если бы Минкина была рождена не от мужа своей матери, а от безродного цыгана, «по движению чувств», как ты говоришь, она бы не могла претендовать на дворянство и родовую фамилию. И тебе как девице вполне начитанной и разумной это следовало знать, — первым делом отчитал дочь Пётр Петрович.

— Да я и сама догадалась, какую глупость брякнула. — Маша с гневом шлёпнула себя по плечу, убив присевшего на розовый фестончик комара. — Но ведь могло быть и так, что Минкина — подлинная дочь своих родителей, а цыган просто похитил её. Цыгане ведь воруют детей. Всё это знают.

— Цыганам своих чумазых девать некуда. На что им ещё и чужие? — ласково приобнял девушку Александр Иванович.

— Но все же говорят! Решительно все! — не сдавалась Машенька. — К тому же в этом случае всё сходится. Если ребёнка украли и воспитали как крестьянку, она от этого крестьянкой ведь не стала?! А потом генерал Бухмейер поехал в этот самый город и получил от её отца документы о рождении.

— Тогда бы он, как минимум, получил и предписание арестовать похитителя, — парировал Пётр Петрович. — Да и отец, если, конечно, он отец, а не фикция, обязан был потребовать найденную дочь к себе.

— М-да. В таком случае ещё один вариант…

— Всё, уволь дорогая. Александр Иванович приехал о деле говорить, а ты отвлекаешь своими нелепицами.

— Ладно, с утопленником разобрались. А насчёт пропавших детей что-нибудь ещё скажешь?

— А далеко ходить не надо, в прошлом году Минкина отобрала ребёнка у крестьянки Дарьи Константиновой[14], уроженки села Грузино. Эта самая Дарья, возьми на заметку, личность примечательная, богатая баба, муж её, Семён Алексеев[15], ни много ни мало управляющий мирским банком[16]. Между прочим, с окладом в тысячу рублей. Ты, к примеру, сколько на службе государской имеешь? То-то… Представляешь, какой платит оброк своему господину такой крепостной? Для сравнения, сама Минкина получала четыреста рублей. Чуешь? Крепостной человек богаче домоправительницы своего господина!

— Удивил, у нас, почитай, половина богатейших купцов — крепостные.

— Но Минкина всё же отобрала дитя у родителей. Придралась к какой-то мелочи да и наказала на свой лад. В сиротском приюте теперь проживает бедолага, но мать с отцом к нему тайно ездили и на приют сей жертвовали. Об этом и бумаги соответствующие у директора имеются, проверял.

— А ведь это тоже может быть мотив для убийства, — задумался Псковитинов.

— Отчего же нет? Ну, не своими руками, чай, есть в кубышке про чёрный день. Полагаю, когда ты вызовешь эту парочку на допрос, у них и отговорка будет наготове, и твёрдое алиби, где они находились в день и час убийства. Гостей принимали или сами в гости ездили. Большое число народу непременно сможет сей факт подтвердить. Семён — человек умный, законы знает, если это он убийство спланировал, стало быть, и последствия просчитал. Тридцать четыре года, огромные связи, денег куры не клюют!

— Мог бы и выкупить дитё из приюта, нешто Настасья Фёдоровна от лишней тыщёнки отказалась бы?

— Так в том-то и дело, что самодурка. Баба злющая, если ей в башку втемяшится подлость какую сделать, лучше на хлебе и воде сидеть будет, но задуманное осуществит. Впрочем, на каком хлебе, на четыреста рублей, прожить можно, да и Аракчеев разве содержанку свою оставит? Так что… — Он махнул рукой. — А ты нарочно поезжай в наш приют, к отцу Иоанну, он всё про всех знает. Покажет он тебе этого ребёночка, и бумаги о пожертвовании у него в отдельной папочке хранятся. Он мне списки с них делал, но Жеребцов всё отобрал.

— А ты сам ребёнка Дарьи видел? — снова встряла в разговор Машенька. — Каков он?

— Как не видеть? Видел. Золотая головка, ясные голубые глазки. Митрошкой назвали. Дмитрием Семёновичем. Хорошенький, здоровенький. Содержится прилично. Я, не уведомив, заявился, так что они бы не успели помыть да в чистенькую рубашонку приодеть. А вот тебе совсем свежий случай. У купца Сазонова, как ты знаешь, во дворе сплошняком калмыки, ещё прадедом его завезённые. Поколения три уже сменилось, всё, понятное дело, уже обрусели совершенно и веру приняли христианскую. Живут все честь по чести. Сазонов как человек просвещённый время от времени зовёт к себе на обеды с музыкой в восточном вкусе, и крепостные его надевают шаровары, чалмы, туфли с носами такими вверх, ну, ты знаешь, как у звездочётов. Сам Сазонов обряжается шахом, жена его — шахиней. Изображают, так сказать, персидскую жизнь. Все гости сидят на шёлковых подушках, кушают сладости и рассказывают сказки. У кого лучшая, тому и приз. Мы с Машенькой как-то ездили. Она ещё крохой была. Помнишь, Машутка?

— Помню! — обрадовалась девушка. — Только мы давно у них не бывали. Ты всё занят. А поедем, так, чур, я себе не платье, а совсем другое, архалук[17], как у горцев, закажу. Вот смеху-то будет!

— Съездим ещё. Сазонов хороший человек, любезнейший, милейший. У него свои три дочки, так что Машеньке там раздолье о своём, девичьем, поболтать. Непременно съездим, и ты бы, душа, поехал, что ли. С полгода назад у дворовой калмычки, что у Сазонова поварихой служила, пропал детёнок мужеского пола восьми месяцев отроду. Люди Сазонова с неделю в полях, лесах искали, не нашли. Заподозрили, не мать ли извела сыночка, ибо родился он одна ножка значительно короче другой, но купец за своих калмыков стеной встал. Сам в управу приехал и честное купеческое слово дал, что-де повариха его — женщина почтенная, целую ораву детворы невесть от кого прижившая и воспитавшая, не могла такого злодейства сотворить. И знаешь, я ему поверил. Потому как хорошо людишки живут у Сазонова, а где уже орава, как-нибудь хромой мальчонка и прижился бы. К тому же сам Сазонов увечных завсегда жалеет. В общем, не с руки им было от недужного детёнка избавляться, не та ситуация, не те люди. Другое дело — Минкина, я пока эти дела распутывал, уж столько о ней наслушался… она, шельма такая, мне сниться стала!

— Оттого и стала, что ведьма! — обрадовалась Маша. — А как ты объяснишь, отчего Настасья Фёдоровна всегда знала, что крепостные делали?

— Так это самое простое! Я не сказал, что ли? — Пётр Петрович прихлебнул чай. — Кухмистер Иван Аникеев[18] по прозвищу Глазок-смотрок следил за дворней по заданию Минкиной и обо всём ей докладывал. У него дочь Татьяна[19] в горничных у барыни. В общем, что она ему откровенно, из дочерней любви, скажет, то он без замедления госпоже на белой, так сказать, тарелочке с голубой каёмочкой. М-да… А уж она опосля чудеса телепатии являла. Мысли читала о поступках, которые только планировались, наперёд догадывалась. Знаем мы такую магию. Не первый день на свете живём.

А ты сам разве не помнишь Минкиной?

Глава 3. Грузино

Всей России притеснитель,

Губернаторов мучитель

И Совета он учитель

А Царю он — друг и брат.

Полон злобы, полон мести,

Без ума, без чувств, без чести,

Кто ж он? Преданный без лести,

Бл[…] и грошевой солдат.

A. C. Пушкин (1817–1820)

Разумеется, живя в Новгородской губернии, Александр Иванович не мог ни разу не столкнуться с аракчеевской наложницей. Впрочем, метресса не жена, с ней на всяком приёме не покажешься. Что же до законной супруги, вот с этим у Алексея Андреевича не сложилось. Собственно, законная супруга у Аракчеева была, точнее, числилась. Но на высоком посту жены ближайшего сподвижника императора сия особа продержалась без малого год, после чего была спешно отправлена к матери, где и оставалась по сей день.

Венчание состоялось 4 февраля 1806 года в Сергиевском артиллерийском соборе, Псковитинов запомнил дату, потому что в этот день у него самого родилась дочь Оленька, и от свадебного стола его призвали к постели роженицы. Варвара Никитична разрешилась от бремени на две недели раньше, задумай его сиятельство жениться ближе к реальному сроку, Александр Иванович и не подумал бы оставлять ради такого дела супругу. А тут он успел даже поднять пару бокалов за прекрасную Наталью Фёдоровну[20], которой в ту пору исполнилось двадцать три года, и за новобрачных. В общем, третий по счёту за этот день бокал он уже поднимал у себя дома за здоровье жены и первеницы. Вот почему Псковитинов запомнил дату венчания Аракчеева.

Наталья Фёдоровна, хорошенькая блондиночка, с голубыми глазками и неизменно восторженным выражением лица, казалось, совсем не подходила высокому и мрачному, словно грозовая туча, Алексею Андреевичу. Ко всему прочему за спиной у странной пары шептались обо всём известной связи жениха с его дворовой девкой Минкиной, которая, несмотря на изменённый статус её хозяина, до сих пор не покинула, как шутили остряки, «Аракчеевскую столицу» — Грузино, где числилась экономкой.

Обычно господа, имеющие склонность к крестьянкам, свершают сие неблаговидные деяния в тайне, встречаясь со своими зазнобами в какой-нибудь берёзовой рощице или… А впрочем, помещики — тоже люди, ничто человеческое им не чуждо, но и приличиями пренебрегать не следует. Что уж говорить о здоровых, ладных крестьянках, которые даром что опускают взоры и чуть что — закрывают лицо рукавами, а на самом деле только и ждут, как бы заполучить себе в покровители барина. Говорили, что Алексею Андреевичу придётся порвать всяческие отношения с Настькой ради семейного счастья. Но, разумеется, нашлись и такие, кто бился об заклад, что пронырливая цыганка найдёт способ выжить из дома дочку генерала Хомутова[21].

В день свадьбы Наталья Фёдоровна получила фрейлинский шифр и Екатерининский орден 2-й степени. Год Аракчеев казался вполне себе счастливым человеком, вывозил супругу в общество, а потом произошёл скандал. Кто-то доложил Аракчееву, будто обер-полицмейстер города Санкт-Петербурга, получивший 100 000 рублей на секретные расходы, тратит означенные средства совсем на другие надобности. Он тут же сообщил о доносе государю и занялся расследованием служебного преступления. Для этого Аракчеев должен был произвести тщательную ревизию. Все документы подозреваемого были арестованы и доставлены в дом к Аракчееву. И что же, буквально на первой странице значилось имя его дражайшей супруги! Оказалось, что она, Наталья, два раза получала по 5000 рублей от обер-полицмейстера. Что это могло означать? Наталья Фёдоровна шпионила за мужем по заданию тайной полиции, получая за это оговорённое жалованье? Аракчеев и раньше подозревал, что за ним следят, но то, что тайная полиция исхитрился вербовать для этого подлого дела его законную супругу, было сверх меры!

— Я говорю, что вы получили от обер-полицмейстера два раза по 5000 рублей! — орал Аракчеев.

— Да, получила, но я взяла их по просьбе маменьки, ей были деньги очень нужны… — едва сдерживая слёзы, с достоинством ответствовала Наталья Фёдоровна.

— Женщина, состоящая на содержании тайной полиции, не может более оставаться у меня в доме. Извольте убираться куда хотите! Даю вам час на сборы, и чтобы духу вашего у меня не пахло!

Вот и вся история брака. С тех пор Наталья Фёдоровна Аракчеева проживала в своём поместье Липные Горки в Тихвинском уезде Новгородской губернии. Впрочем, проживала ли? Последнее следовало проверить. Конечно, Наталья Фёдоровна запомнилась Псковитинову голубоглазым ангелом, но, что, если Аракчеев был прав и эта с виду невинная женщина находилась при нём в качестве тайного агента? Впрочем, кто сказал, что в свете причина разрыва была названа верно? Аракчеев не так глуп, чтобы признаваться, что жена покинула его, скажем, застав в постели с Минкиной, или, ещё хуже, ради какого-нибудь смазливого унтера. А саму Наталью Фёдоровну, как известно, никто о причинах ухода от мужа не спрашивал. Так что совершенно не исключено, что графом спешно был измыслен весь этот шпионский роман. История в наших местах редкостная, необычная, и, естественно, слух моментально пошёл в народ, день ото дня обрастая новыми шокирующими подробностями.

Тем не менее в качестве подозреваемой в смерти Минкиной Наталья Фёдоровна должна была занимать одну из первых строчек. Ведь если отбросить шпионские бредни и посмотреть на ситуацию с другой стороны, Наталья Фёдоровна — не робкая уездная барышня, а дочь генерала. Судя по рассказу Аракчеева, имеет знакомых в высших полицейских кругах столицы и бог знает, где ещё. Несмотря на венчание, Алексей Андреевич не уволил Минкину, а стало быть, рано или поздно молодая супруга была вынуждена встретиться с соперницей. Потому что одно дело, когда за мужем числятся грехи в прошлом, и совсем другое, если его бывшая возлюбленная продолжает находиться с ним чуть ли не под одной крышей. Наталья Фёдоровна должна была возненавидеть наглую цыганку и всячески желать ей смерти. Конечно, прошло восемнадцать лет, и, скорее всего, Аракчеева живёт себе в уединении, давно позабыв о своём неудачном замужестве. Но, с другой стороны, что, если в завещании Алексея Андреевича она всё ещё вписана как основная наследница? Что, если после смерти Аракчеева экс-супруга наследует всё его имущество? В этом случае ей было бы выгодно, уничтожив Минкину, подвигнуть бывшего муженька к краю пропасти, чтобы потом…

Нет, не стоит забегать так далеко вперёд. Тем более что одно дело, если бы она наняла убийцу сразу же после того, как муж выставил её из дома, в сердцах чего ни совершают. Но реально поверить, что воспитанная, богобоязненная женщина способна ждать возмездия восемнадцать лет… Нет. Хотя проверить всё же придётся. Как минимум посмотреть завещание.

Александр Иванович записал имя аракчеевской жены в блокнот и принялся думать. Вот уже час как он сидел в своей коляске и ехал в сторону Грузино. На самом деле следовало, конечно, вернуться в Новгород, расспросить содержателя сиротского приюта относительно обстоятельств поступления к ним ребёнка Дарьи Константиновой, но это уже в другой раз. Жеребцов и так, наверное, уже места себе не находит. А и вправду, на какое такое место в расследовании может претендовать новгородский гражданский губернатор? Что ему там делать? Чем конкретным он, с его, с позволения сказать, познаниями, может помочь следствию?

За окном тянулись, словно раскрашенные ради не пойми какого-то праздника, луга: розовые островки иван-чая, соседствовали с синими люпинами и жёлтой куриной слепотой. Картину как бы подчёркивали торчащие из придорожной канавы коричневые головки камышей.

На подъезде к Грузино их встречала небольшая группа всадников, среди которых Псковитинов тот час узнал Фёдора Карловича фон Фрикена[22], с которым в последние годы то и дело пересекался по служебной надобности и раза три даже играл в карты. Тот спешился, поспешив в сторону коляски Александра Ивановича.

— Что же вы так запаздываете, душа моя?! — заговорил он, с чувством пожимая руку следователю. — Час уже как за вами выслали.

— Час полковник?! — нахмурился Псковитинов.

— Да я и сам с величайшей радостью из этого дома умалишённых давно бы сбежал. — Аракчеев вешается, Жеребцов на всех кидается, бабы орут, труп «благоухает», хорошо хоть подозреваемых успел в местном карцере запереть, не то мертвецов бы теперь прибавилось.

— Всё так плохо? — Псковитинов неприязненно повёл плечами. — Может, сядете в мою карету, по дороге и расскажете?

— С превеликим удовольствием. — Фон Фрикен отдал поводья подоспевшему молодому офицеру и устроился рядом со следователем.

— Когда Алексей Андреевич узнал о смерти своей домоправительницы?

Они проезжали мимо хорошеньких чистеньких домиков построенных на манер немецких коттеджей с ухоженными садиками в цветах и добротными хозяйственными пристройками. Жёлтое здание местной почты выглядело только вчера покрашенным, дороги в Грузино оказались на удивление ровными и ухоженными. Основная дорога, по которой ездили экипажи, обрамлялась аккуратным каменным бортиком, дорожки, ведущие к домам, по краям были выложены одинаковыми по размеру камешками. И, что удивительно для деревни, нигде не наблюдалось привычных глазу куч навоза.

Рассказывали, будто крестьянам вменяется в обязанность следить за порядком, во дворах этим занимались обычно маленькие и не способные к иному труду дети, что же до общих дорог, то тут каждому хозяину отводился небольшой участок, за которым тот должен был следить. Чистить придорожные канавы, если таковые имелись, подметать и, если нужно, выравнивать дорогу. Прогуливающийся в свободное время по любимому Грузино граф мог одарить хозяйку или метущего дорожки ребятёнка пятачком, а мог и приказать высечь неряху за небрежение приказом. К слову, нередко, его сиятельство бродил по любимой вотчине, переодевшись и загримировавшись, так что его было сложно узнать. В таком виде он мог зайти в трактир, где пил чай, слушал разговоры, иногда подтрунивая над любимым делом Аракчеева — посадкой вдоль дорог берёзовых аллей, или его страстью к чистоте и порядку. Но если местные отлично знали, что шутить на такие опасные темы не следует, пришлые да заезжие нет-нет, да и попадались на удочку хитрого графа.

— Рассказываю всё по порядку. — Полковник задумался. — В общем, так. На десятое сентября была запланирована инспекционная поездка по поселениям нашего военного округа. Алексей Андреевич запланировал на всё про всё неделю. Сам выехал, естественно, ещё девятого, вы знаете его пунктуальность.

Псковитинов кивнул, автоматически отмечая широкое в боках здание ресторана с двумя похожими на слоновые ноги колоннами и вывеской с пирующим толстяком.

— Ровно в десять утра мы встречали его в первом обозначенном в распоряжении пункте, в трёхстах верстах от Грузино. Ну а там сами знаете, как это у нас бывает: туда цемент не довезли, сюда кирпич не тот поставили… там плотник запил, там… Ну, в общем, ясно. Всем строителям строгий выговор, а инженерного капитана Симкова[23], отвечающего за строительство, и всю его команду плотников, каменщиков, землекопов — на гауптвахту. Шагом марш!

Они как были в рабочей одежде, так и потопали в указанном направлении, но Алексей Андреевич их через минуты полторы догнал и, ругая всю дорогу последними словами, лично проводил на гауптвахту, сам запустил в камеру, сам запер замок, а ключи с собой же и прихватил. Представляете, они и теперь там сидят, и никто в камеру войти не смеет. Потому как нарушить приказ — значит, самому под суд пойти.

— А зачем он ключи-то с собой забрал? — остановил полковника Псковитинов.

— Знамое дело зачем… — фыркнул тот в усы. — Стало быть, собирался по окончании проверки вернуться и ещё раз личное внушение произвесть. Большой ревнитель Алексей Андреевич в плане всевозможных административных порицаний. Мало ему произвести следственное разбирательство и вынести справедливый приговор. Он всё лично должен проверить, коли сидят штрафники на гауптвахте — то как сидят? И не режутся ли в карты, «опаснейшие» преступники? Если приказал пороть, лично стоит и за работой экзекуторов доглядывает. Вот и с Симкова так или иначе собирался если не семь шкур содрать, то по крайней мере душу говорильней своей вытрясти.

— Вижу, не шибко-то вы любите своего непосредственного начальника, — невольно съязвил Александр Иванович.

— Не люблю. Уже и рапорт, по всей форме составленный, в столе лежит, по окончании проверки собирался подать, да вот как всё обернулось, не до пустяков нынче.

— Я понимаю, но что же дальше? Когда Алексей Андреевич узнал печальную новость?

— Да, почитай, сразу же, как довёл бедоносцев наших до гауптвахты. Ещё внушение не окончил, как прискакивает Иван Шишкин[24] — общинный, стало быть, голова села Грузино. Лошадь в пене, сам в поту и дорожной пыли, в общем, понятно, что-то приключилось.

Но подъехал не прямо к природному своему господину, как бы это любой другой честный человек сделал, бухнулся бы в ноги и заголосил на всю ивановскую «караул, зарезали!». Так нет же, подъехать подъехал, но не по дороге, а как бы сызбоку, за недостроенным зданием почты лошадёнку привязал — и тихой сапой к нашей честной компании, адъютанта моего подозвал и попросил встречи со мной, но так, чтобы Аракчеев, не дай бог, ничего не заподозрил. У Алексея Андреевича нрав-то, кипяток. Если что, и собственноручно прибить может, даром что его превосходительство. Думал, шельма, что коли я полковничьего чину, то генерала не испужаюсь. Но я тоже ничего такого Алексею Андреевичу говорить не стал, а то время жаркое, из-за происшествия со строителями он и так уже только что не закипает, сообщи я ему об убийстве, у него, ещё чего доброго, удар бы приключился. Так что я подошёл к Алексею Андреевичу и, соблюдая наружное спокойствие, сказал ему, мол, Настасья Фёдоровна нездорова. Соврал, каюсь, но да вы бы как на моём месте поступили?

— Понятно, продолжайте.

— В общем, я ему только о болезни сказал, не заикнулся даже, что недуг серьёзен, а он из красного вдруг сделался белым, точно покойник, как затрясётся всем телом, точно его холод могильный прошибает, а потом и того хуже, рыдать в голос начал!

— Действительно, странно. — Псковитинов внезапно вспомнил, как лично ему сообщили о болезни дочери, да обеспокоился, волновался, лошадь чуть до смерти не загнал, пока домой летел, но чтобы так!

— Потом сели в карету и велели гнать. Ну и мы все, разумеется, тоже с ним, куда денешься-то? Доктор с нами был, Миллер[25], вы скоро его увидите, он первым труп осмотрел, только дворовые Аракчеева к нашему приезду уже, почитай, все следы уничтожили, в порядок дом приводя.

— Канальство! — Псковитинов был вне себя от ярости. — Что дальше?

— На подъезде к селу, ну почти там, где я вас встретил, попался нам капитан пионерного[26] отряда Путятин, что как раз из села выезжал. Аракчеев его узнал, велел остановиться и вприпрыжку к нему: «Как Настасья Фёдоровна?! Что слышно?! Чем больна?! Какая помощь может понадобиться?!» А тот ему с удивлением: «Не нужно никакой помощи, ваше сиятельство, голова осталась на одной только кожице».

Аракчеев как стоял, так на землю и грохнулся. Упал и биться начал, пена изо рта, глаза выпучены, лицо чёрное. Орёт: «И меня убейте, с ней во гроб положите, жизни без неё нет!»

Насилу доктор его откачал. Какие-то капли в рот влил, а после мы его уже в карету на руках перенесли и дальше поехали.

Экипаж Псковитинова на секунду остановился у ограды господского дома, и тут же дежурный будочник отворил ворота, дабы гости могли въехать. Документы не досматривали, скорее всего, дежурный прекрасно знал, за кем поехал фон Фрикен.

Никогда прежде не бывавший у Аракчеева, Александр Иванович с любопытством оглядывал двухэтажный каменный особняк с высокими окнами. Дому было лет десять или около того, но, судя по газете, выпускавшейся в типографии губернского правления, здесь много раз бывал государь[27], часто гостили министры и иностранные послы. Карета остановилась у высокого каменного крыльца, по обеим сторонам которого игрались с каменными шарами два чёрных льва. Пристроившись возле правого царя зверей, согбенный старец в тёмной, потёртой на локтях ливрее торопливо кланялся гостям, знаками приглашая их пройти в дом. Должно быть, старые ноги плохо слушались аракчеевского дворецкого, во всяком случае, тот не поспешил встретить гостей у нижней ступеньки, дабы со всем почётом препроводить их к своему господину.

— Ну, как барин? — Фон Фрикен дружелюбно потрепал старинушку по плечу, и тот услужливо затряс головой с неопрятными бакенбардами.

— Держится, но плохо… как бы он того, не дай бог, уж вы бы его надолго не оставляли, Фёдор Карлович. — Так убивается. Сил нет смотреть.

— Ничего, Агафон, вот следователь из самого Новгорода по приказанию его сиятельства пожаловал, он во всём разберётся.

— Пущай следователь разбирается, но и ты, батюшка, уж не отходи от Лексея Андреевича. Он ведь ужас какой сильный. А что губернатор этот надутый или докторишка плюгавенький? Случись что, ведь не удержат.

— Докторишка только что дал Алексею Андреевичу капли и уложил его спать. Так что какое-то время можешь отдохнуть, любезный. — Вышедший из дома вслед за дворецким седовласый приятный господин в мундире военного врача, с чувством пожал руку Псковитинову. — Разрешите рекомендоваться, Миллер Карл Павлович, ближайший сосед Алексея Андреевича и ваш всепокорнейший слуга. Особым распоряжением приписан к ревизионной комиссии по военным поселениям.

— Как я понимаю, вы первым осмотрели труп? — перешёл к делу Александр Иванович, когда за спиной его неожиданно возник, должно быть, выйдя из-под тени посаженных ещё при Александре Меншикове дубов губернатор Дмитрий Сергеевич Жеребцов. Переселившись в эти места и разбив на свой вкус парк, Аракчеев оставил дубы, которые архитектор умудрился вписать в общий ансамбль таким образом, что они стали чуть ли не главной изюминкой всего садово-паркового комплекса.

— И где это вы, господин следователь, гулять изволите?! — враждебно начал Жеребцов, багровея лицом. Сильно выгоревшие волосы Дмитрия Сергеевича растрепались на ветру и теперь стояли наподобие хохолка экзотической птицы какаду. Сходство добавляли огромный с горбинкой нос и непривычные в этих краях, да и вообще где бы то ни было, синие круглые солнцезащитные очки.

— Прибыв из служебной командировки, был тотчас откомандирован по вашему личному приказу в Грузино, — спокойно выговорил Псковитинов, буравя ненавистные стекляшки злобным взглядом. — По дороге заехал к Петру Петровичу Корытникову, дабы получить от него разъяснения относительно дел, связанных с особой госпожи Шумской. Вы знаете, о чём я. — Последняя фраза была произнесена с вызовом.

— А кто уполномочивал вас заниматься делами давно мной закрытыми? Да ещё и обсуждать их с человеком, не состоящим ныне на государственной службе?! Да я вас самого под суд за такое самовольство!

В этот момент Агафон охнул и на трясущихся ногах кинулся к дверям поддержать стоявшего там и, как казалось, готового грохнуться в обморок, пересчитав при этом все ступеньки, Аракчеева. На Алексее Андреевиче был красный длинный халат, накинутый на манер плаща поверх батистовой, не первой свежести, сорочки. Судя по глазам, снотворное уже начало действовать, но Аракчеев всё-таки нашёл в себе силы подняться и выйти навстречу следователю.

— Здравствуйте, ваше сиятельство. Примите самые искренние соболезнования по поводу кончины вашей домоправительницы. — Псковитинов низко, но с достоинством поклонился Аракчееву. — Разрешите рекомендоваться, Александр Иванович Псковитинов, старший следователь Уголовной палаты Новгорода. — После чего обернулся к Жеребцову и, как ни в чём не бывало, продолжил начатый разговор:

— Я был вынужден, теряя время, ехать к Корытникову, потому как вы, закрыв дела об утоплении Синицина и о похищении ребёнка Дарьи Константиновой, должно быть, позабыли отправить документы в архив. Мне же эти дела были необходимы для того, чтобы выяснить, а не имел ли кто зуб на покойницу.

— Настасью Фёдоровну убили мои дворовые люди. Их и следует судить, — выдавил из себя Аракчеев, вцепившись в плечо Агафона, доктор Миллер поддерживал его с другой стороны.

— Вот именно! — взвизгнул Жеребцов, подобострастно уставившись на Аракчеева.

— Разумеется, — кивнул Псковитинов. — Но что, если имел место сговор? Что, если эти люди действовали по чьему-нибудь наущению? Если в ходе следствия выяснится, что руку убийцы направлял некто со стороны, вы и тогда будете утверждать, что судить и казнить следует одних только исполнителей, оставив в стороне заказчика, а значит, главного виновника в смерти госпожи Шумской?

— Пусть делает как знает. Я заранее даю своё согласие. — Аракчеев сделал над собой усилие и выпрямился, держась за косяк двери. — И деньги, и вообще всё, что вам нужно для расследования этого подлого дела. Что я могу для вас ещё сделать? Пожалуйста, конкретизируйте.

— Для начала мне бы хотелось выслушать показания всех, кто был в доме, и всех кто приехал с вами, — быстро уразумев, каким тоном следует разговаривать со здешним хозяином, начал перечислять Псковитинов. — Мне нужно лично осмотреть тело и получить отчёт от господина Миллера. Далее, если сей отчёт меня не удовлетворит или останутся вопросы, мне понадобится вызвать судебного медика из Уголовной палаты Новгорода. Кроме того, я желал бы работать с помощником. Пётр Петрович Корытников как раз занимался упомянутыми делами и быстрее кого бы то ни было войдёт в курс дела. Кроме того, у меня всегда должен быть экипаж, готовый отправиться по моему поручению, и… человека три адъютантов.

— Вы получите всё, да я ещё и денег дам, сколько понадобится. — Аракчеев поманил Псковитинова к себе и, взяв его под руку, провёл в дом.

— Но это невозможно, следователь Корытников уволился! — забегая перед ними, защебетал Жеребцов.

— Пётр Петрович Корытников достиг неимоверных высот в сыскном деле и мог бы послужить ещё долгие годы для общей пользы, но вы, Дмитрий Сергеевич, изволили оскорбить его, нарушив все предписания, касаемые судопроизводства в нашей губернии и в империи в целом. Поэтому сделайте милость, езжайте к Петру Петровичу и принесите ему свои извинения, после чего попросите его незамедлительно приехать в Грузино.

— Но как же?! — От губернаторской рожи можно было прикуривать, такой красной она сделалась, круглые синие стёкла казались мёртвыми птичьими глазами.

— Делайте, как вам приказано! — рявкнул Аракчеев. И тут же обратился уже другим, более миролюбивым, тоном к явно произведшему на него благоприятное впечатление Псковитинову. — Я пойду к себе, отдохну, переоденусь и навещу вас. Агафон покажет ваши комнаты. — После чего Аракчеев действительно покинул компанию, оставив Псковитинова наедине с ненавидящим его Жеребцовым, доктором Миллером, фон Фрикеном и дворецким Агафоном.

Глава 4. Следствие началось

Характерно и то, что Аракчеев отклонил награждение высшим орденом империи — Андрея Первозванного, которым его отметил Александр I по результатам военной кампании 1808–1809 гг., мотивируя это тем, что он не принимал непосредственного участия в военных действиях, а потому такой высокой награды не заслуживает.

А. Н. Сахаров

— Пожалуйте по этой лестнице, ваши комнаты давно готовы. Вы без слуг? Так я выделю вам казачка порасторопнее. — Шаркая ногами, старец едва поспевал за стремительным Псковитиновым. Широкая белая лестница в четыре марша вела на второй этаж, скорее всего, к парадным залам. На стенах Александр Иванович приметил занятный лепной орнамент, снизу и сверху. Посередине на протяжении всего пути гостей сопровождали полотна, изображающие сцены из жизни греческих богов. Потолок был украшен хрустальными плафонами и картиной, изображающей рождение Венеры.

— Давно ли ты служишь здесь дворецким? — разглядывая полотна, поинтересовался Александр Иванович.

— Дворецким лет с тридцати, а до этого был и поварёнком, и пажом, и… кем только ни был, пока дослужился. — Старик махнул рукой. — Только уволили меня лет пять тому. Вот видишь, барин, какая на мне старая ливрея? А всё потому, что я сохранил её у себя дома. Когда Настасья Фёдоровна погнала меня со службы, старый, мол, нерасторопный стал, я доживал свой век у племянницы и её мужа. Ну и натерпелся. — Он вытер платком слезящиеся глаза. — После меня должность дворецкого перешла к Ивану Андреевичу Стромилову[28]. Изволил руки на себя наложить, греховодник. Да, страшно как, о-о-о, не приведи господи ещё раз такое увидеть, горло себе перерезал. Вот я теперь на его могилку и хожу. Сначала, когда погнали, проклинал, было дело, а теперь молюсь за упокой души раба Божьего. Похоронили-то за оградой, потому как самоубийца. А я всё одно хожу. Жалко человека потому что, плохо я об нём тогда думал, злился сильно. Думал, он, Стромилов, Настасье Фёдоровне про меня чего наговорил, а он вишь ты… тридцать пять годков всего на земле-то пожил, солнышку порадовался… Сыновья теперь без него, без отца как же… А после него дворецким стал Иван Малыш[29], который до этого тоже был дворецким, но только во флигеле у Настасьи Фёдоровны. А так, чтобы на два дома, это он вот несколько дней как… Но это только так говорят, мол, малыш, на самом же деле он совсем даже не маленький, я бы даже по-другому сказал, да вы и сами скоро увидите, потому как он под арестом ныне. Оттого и меня спешно на старое место и призвали. Призвать призвали, а новой ливреи не дали…

— Отчего же Иван Андреевич с собой покончил? Известна причина?

— Как не знать. Настасья Фёдоровна в начале августа изволила погреб графский проверить и большую недостачу обнаружила. А Стромилов помимо дворецких обязанностей за погреб этот проклятущий отвечал, у него и ключи имелись. В общем, посадили Ивана Андреевича в эдикюль, так Настасья Фёдоровна местную темницу приказала величать, недели две он там на хлебе и воде отсидел. За это время два раза принародно кнутом порот был, но ни в чём не сознался, не покаялся. Видя такое его упорство, Настасья Фёдоровна сказала, что де сил её больше нет, с этим греховодником возиться и она передаёт дело его сиятельству.

Вот после этого Иван Андреевич и зарезался. Да-с. — Агафон перекрестился.

— Сидя в эдикюле, что ли, зарезался? — не поверил Псковитинов. — Или наперво выбрался?

— Про то я не ведаю, — смутился Агафон. — Про то мне люди рассказывали. Я же его только на похоронах и видел. А когда Иван Андреевич преставился, Настасья Фёдоровна за мной послала. Вот тогда-то старый Агафон и понадобился. Вот ведь как бывает. Теперь хорош стал. И то верно, кто ещё господам так послужит, как старый Агафон послужит? Теперь же и вовсе в обоих особняках не слуги, а просто содом с гоморрой. После того как всю челядь Настасьи Фёдоровны под замок посадили, нагнали, понимаешь ли, с позволения сказать, слуг, а они ни дома не знают, ни погреба, ни конюшни, ничегошеньки не знают здесь, не ведают. Один Агафон всё знает, всех и поучает. Пять лет назад старым был, а теперь вроде как помолодел! Чудо чудное, диво дивное. Вот они ваши комнаты, барин. Пришли уже.

— Зови меня Александр Иванович. — Псковитинов оглядел светлую обставленную модной мебелью залу с удобным широким столом и комплектом изящных стульев с витыми ножками и широким, в летнее время не отапливаемым камином, на котором возвышались массивные часы.

— А вот там спаленка, и рядом ещё одна. А там комнатёнка для личного слуги. А вот, — он вышел в ту же дверь, откуда они только что вошли, и Псковитинов был вынужден последовать за старым дворецким, — а вот тут у нас проходная комнатка, не изволили приметить, как ветер, пронеслись? Вот посмотрите, тут, когда в гости приезжают генералы или министры, обычно их адъютанты приказаний ждут. Тут всё, что нужно для приятного времяпрепровождения. Стулья, вот столик, на случай если записать что понадобится или кушанье поставить. Печь фаянсовая, только мы её летом не топим, а зимой — так в самый раз. Комнатёнка, конечно, крошечная, проходная, но всё же тут и отдохнуть можно. Вид на сад опять-таки.

Псковитинов с удовольствием осмотрел зеленоватые стены и стоящие у стены три стула с голубой обивкой. Комнатёнка, действительно, выглядела немногим больше добротной собачьей будки и являлась как бы предбанником к основным апартаментам, но никто ведь не собирался здесь жить. С другой стороны, хорошо, что адъютанты, посыльные, вызванные на допрос люди, будут ждать не на всеобщем обозрении, а вот здесь, за закрытыми дверями.

Псковитинов кивнул и, снова пройдя в свою гостиную, направился к раскрытым окнам, машинально отмечая, что рама одинарная, впрочем, рано ещё двойную ставить, вон какая жара стоит. Поглядел на раскинувшийся под окнами сад. Идти смотреть на труп не хотелось.

— Не знаешь ли, любезный, а кто из зодчих строил этот дом? Он перегнулся через карниз и только тут разглядел стоящий напротив усадьбы очаровательный особнячок с зеркальными окнами.

— Как не знать, — оживился старик, — Фёдор Иванович Демерцов[30], — по-стариковски растягивая слова, отрапортовал Агафон, — сейчас дворовые тебе по-быстрому что поесть принесут, голоден небось, барин, с дороги-то? Ужин позже будет, а теперь, может, кваску холодненького или кофею? Ты только прикажи. Холодная телятина есть, пироги, колбаска — готовить не надо, Петрушка с Дуняшкой быстренько чего на стол спроворят.

— От чашечки кофе не отказался бы да и телятину съем, отчего ж не съесть? В общем, скажи, чтобы принесли что имеется, на твоё усмотрение. Перекушу, умоюсь с дороги — да и за дело. Да и скажи моему человеку, чтобы вещи сюда принёс.

Старик развернулся отдать приказ, но в дверях уже стояли юноша и девчонка, оба никак не старше пятнадцати лет. Девица ковырялась в носу. Ноги нового лакея были обуты в грязные лапти.

— Ну, слышали, что барин приказал, Александр Иванович! — продемонстрировал дворецкий чудеса памяти. — А ну, быстро! Дом этот строил Фёдор Иванович Демерцов, сам из крепостных князя Трубецкого[31]. Сын простого садовника, а на архитектора выучился. А потом, только ты уж не осерчай, батюшка, потом этот самый Фёдор Иванович вроде как хозяйскую дочку обрюхатил, а хозяин вместо того, чтобы запороть негодника, их поженил. Её Лександрой[32] звали. И она приезжала, помню, красивая такая барынька. Фёдор Иванович и этот дом построил, и флигель, на который ты изволил только что любоваться, и много всего здесь. На всё про всё пятнадцать лет положил. Ну не один, понятное дело, строил, но за мастерами строго доглядывал. Сам из крепостных, а свой свояка видит издалека. Знает, за людишками глаз да глаз нужен, а иначе забалуют. Он ещё не всё закончил, когда в 1810 году, государь император Александр Первый[33] в гости к барину пожаловал. Ему тут всё очень понравилось. Он потом много раз приезжал, в доме есть специальные царские покои. А в покоях, не поверите, не кровать, а диванчик мяконький. Он там всегда останавливается. И строго-настрого Алексею Андреевичу запретил диванчик этот менять. Говорит, на нём ему слаще спится. — Старик улыбнулся, показав голые розовые десны. — А потом, пять лет назад, Василий Петрович Стасов[34] за дело взялся и, как бишь его, Мартос Иван Петрович[35] чугунную колоннаду изваяли со скульптурой в центре, изображающей апостола Андрея Первозванного. В тот год меня и погнала Настасья Фёдоровна. — Старик вынул из кармана платок и шумно высморкался. — Неблагодарная…

Петрушка и Дуняшка, весело перешёптываясь между собой, поставили на стол нарезанную, ломтями в ладонь шириной, холодную телятину, ветчину, блюдо с пирогами в виде лодок, а также огромную кружищу кофе. При виде которой бедный Псковитинов подумал было, что молва права, и каналья Аракчеев действительно шпионит за всем и за каждым, уж больно быстро его люди умудрились разведать привычки скрытного следователя. Кофе был его любимым напитком, и дома он действительно пил его чуть ли не бадьями. Но это дома, а не в гостях, тем более не в доме самого генерала Аракчеева!

— Дуняшка, что за посуда?! — возвысил голос Агафон.

— Какую нашла, дедушка, — еле слышно пролепетала девочка.

— Так спросить надо было, в голубом шкафчике сервиз стоит, чашечки крохотные, нешто за два дня не приметила? А ну, быстро замени эту сраматищу.

— Оставь её. Пусть ещё принесёт в правильной чашке, а я теперь это выпью. Не сухомяткой же питаться, — быстро оправился от потрясения Псковитинов.

— Ещё что-нибудь изволите, ваша милость? — Старик переминался с ноги на ногу, судя по всему, стоять ему было тяжко. Мимо, руководимый пронырливой Дуняшкой, кучер Ермолай нёс тяжёлый чемодан барина.

— А не подскажешь ли ты мне, Агафон, находится ли в услужении у графа кормилица его… — Он задумался, как бы мягче высказаться относительно байстрюка. — Как её? Лукьянова.

— Аглайка-то, так как барчуку она стала без надобности, Анастасия Фёдоровна отправила её за реку, в деревню Бабино, там у его сиятельства военное поселение организовано, комендантская рота. Прачкой или при кухне устроена. В прошлом месяце его сиятельство изволил шесть человек туда на порку гонять. Там у него специально обученные люди — мастера… Так, сказывали, видели там Лукьянову-то.

— Спасибо, Агафон, ты свободен, доктора Миллера пришли, если он, конечно, не занят графом.

Когда старик ушёл, Александр Иванович отметил в своём блокнотике подозреваемых имя дворецкого Агафона. Собственно, он не верил, что немощный старец мог зарезать некогда уволившую его барыню, но факт, что после её смерти и, главное, ареста всей прислуги он вернул себе место. Псковитинов представил себе старого, больного Агафона, живущего как обыкновенный приживала в доме родственников, которые, возможно, попрекали свалившегося им на голову старика куском хлеба. Кем был Агафон до своей отставки? Первым человеком в грузинском дворце! Его боялись, с ним советовались, он принимал на службу, судил, рядил — в общем, был на своём месте, и место это считалось весьма завидным. А потом, из-за прихоти какой-то шалавы без роду, без племени…

Несомненно, воцарение в доме бывшей крепостной не может не ранить нежные сердца прислуги. До того как Павел I[36] передал землю со всеми живущими на ней крестьянами Аракчееву, всё здесь принадлежало светлейшему князю Александру Меньшикову[37] и его потомкам. При бывшей деревянной усадьбе, которую, должно быть, снёс Демерцов, росли поколения домашних слуг, маленький ребёнок поступал во служение в звание казачка, на подай-принеси, поварёнка, помощника конюха, и постепенно, как это было и с Агафоном, постепенно поднимались по служебной лестнице. Для них вчерашняя крепостная девка в графской постели, может быть, и нормальное явление, но крепостная, ставшая домоправительницей, да ещё и дворянкой!

Псковитинов занёс себе в блокнот непременно выяснить, на каком-таком базаре Бухмейер приобрёл Минкиной предков.

Итого выходило что, так или иначе, заинтересованы в смерти графской наложницы друзья и товарищи управляющего Синицына, имена которых Псковитинову предстояло выяснить. Бывшая жена, которую, возможно, несправедливо выбросили из дома, Дарья Константинова — у неё Минкина отобрала сына. Сначала утративший место, а затем вернувший его себе после смерти госпожи старый Агафон. Начало было положено, Александр Иванович с аппетитом прихлёбывал дурно приготовленный кофе, заедая телятиной и пирогами. В дверь постучали, на пороге стоял доктор Миллер.

— Ну и жара, а попробуй я, к примеру, чуть расстегнуть мундир? Уверен, его сиятельство моментально позабудет про убийство, дабы отчитать меня, грешного, и отправить на гауптвахту. — Карл Павлович протирал лицо не первой свежести платком.

— Вас забрали с самой ревизии? — припомнил Псковитинов.

— Для неё так и разоделся. Думал, выслушаю, какие нарекания по медицинской части, и можно отдохнуть, а тут…

— Сочувствую, — ухмыльнулся следователь, жестом приглашая доктора присесть.

— Я ведь, доложу я вам, по природе своей совсем не военный человек. Для меня мундир, любой мундир — насилие над личностью. Кстати, вот вы, зная, что едете к его превосходительству, отчего не оделись по форме?

Псковитинов хмыкнул, вошедшая за доктором Дуняша поставила на стол кувшин холодного кваса и пару стаканов, каждый из которых она предварительно зачем-то вытерла кружевным фартуком, её приятель нёс крошечную чашку кофе.

— Не рекомендовал бы я вам кофе в такую жару, — покачал головой Миллер. — Ко всему прочему совершенно непонятно, как и из чего они его тут теперь готовят. Кухмейстер и его люди арестованы, а тех, что набрали…

Не дожидаясь нерасторопной прислуги, Псковитинов сам налил доктору кваса.

— Желаете осмотреть труп? — Миллер отхлебнул холодного напитка.

— А что делать? — Псковитинов подвинул доктору блюдо с пирогами. Но тот отказался.

— Только предупреждаю, я не судебный медик, с трупами, постольку-поскольку дело имел. Мои пациенты обычно обращаются с кашлем, лихорадкой или подагрой. Впрочем, если готовы, пойдёмте.

Они поднялись, Псковитинов вытер губы вышитой салфеткой, машинально отмечая на ней две буквы «А» и «Ш» — Анастасия Шумская. Получается, что домоправительница снабжала своими инициалами салфетки в личных покоях его сиятельства. Характерная подробность.

Вместе они прошли по белой лестнице, застланной синеватым пушистым ковром, и свернули в сторону широкого зала, у дверей которого преспокойно сидел Жеребцов с «Еженедельником для охотников до лошадей»[38] в руках. При виде Псковитинова и Миллера он поспешно поднялся, оставив чтение.

— Для повторного осмотра трупа нам понадобятся, по крайней мере, два свидетеля и пара мужиков перенести тело, — не дожидаясь, когда губернатор снова начнёт вопить, опередил его следователь. — Его сиятельство, должно быть, желает поскорее предать земле останки госпожи Шумской, так что лучше бы не задерживать. Вы могли бы пригласить сюда пару офицеров из ревизионной комиссии? И ещё кто-то должен вести протокол осмотра.

Жеребцов кивнул, было понятно, что оскорбившего его Псковитинова он не собирается прощать так быстро. Впрочем, в сложившихся обстоятельствах, прогнать наглого следака он тоже не мог.

Как и предупреждали заранее, покойница лежала во гробе, одетая положенным образом и подготовленная к погребению. Псковитинов огляделся, нежно-зелёные стены залы были богато украшены белым лепным орнаментом. Он где-то даже читал, что этот стиль, по мнению зодчих, соответствовал традиции росписи античных вилл и вошёл в моду при государыне Екатерине II[39]. Широкий стол с ножками в виде грудастых грифонов и покрывающим всю столешницу большим панно, цветочный узор которого был выложен из всевозможных полудрагоценных камней, показался более чем удобным для осмотра тела. Если бы, конечно, эту махину удалось сдвинуть поближе к окну. На крошечном столике у изголовья возвышался букет с белыми розами. При ближайшем рассмотрении ваза оказалась греческой, или выполненной в греческом стиле, по крайней мере, на ней изображались юноши и девушки в античной одежде. Похожие вазы стояли на специальных подставках у стен. Все они сочетали в себе светло-зелёные и розовые тона, что могло говорить о том, что вазы либо специально покупались для этой комнаты, либо были выполнены особым заказом. В северной части комнаты обнаружился эффектный мраморный камин с кронштейнами в виде львиных голов и лап. Скорее всего, в иное время эта комната использовалась как столовая, в которой принимали высокопоставленных гостей. Александр Иванович с сожалением оторвался от разглядывания окружающей его обстановки.

— Где было обнаружено тело? — В ожидании понятых Псковитинов вертел головой, пытаясь сохранить в памяти как можно больше деталей.

— Во флигеле, где и жила Анастасия Фёдоровна. Желаете до осмотра трупа взглянуть на место происшествия? Только там уже почти всё прибрали, — поспешил с ответом Миллер.

— Раз прибрали, то не к спеху.

По лестнице застучали сапоги, и вскоре в комнату вошли трое офицеров, в одном из которых Псковитинов не без удовольствия узнал фон Фрикена. Следом шёл не в меру энергичный Жеребцов, за которым тащились два парня в простых синих рубахах. В руках самого молодого офицера имелась папка с бумагами, следом мальчишка нёс чернильницу и перо.

— Добрый день, господа! — поприветствовал вошедших следователь. — Тот, кто будет вести протокол, может расположиться за маленьким столиком, вот за тем, ага, остальных я попрошу внимательно следить за работой доктора и моей.

Увидев, что молодой человек с папкой занял предложенное ему место, Псковитинов кивнул Миллеру, и вместе они подошли к покойнице. — Ну-ка, парни, перетащите большой стол ближе к свету, хорошо. Теперь аккуратно возьмите тело и положите его на стол.

— Голову придерживайте! — вовремя подскочил Миллер. — Голова-то…

— Делайте, как велит доктор! — рявкнул Жеребцов. Губернатор принципиально старался не смотреть в сторону Псковитинова, но следователя такое отношение не беспокоило. Восемьдесят миль до Новгорода, когда ещё пришлют другого дознавателя, да и кого пришлют? Корытников уволился, у Иванова отпуск, у недавно поступивших новичков ещё молоко на губах не обсохло. Новые кадры, их бы теперь прислали у опытного следователя учиться, уму набираться, но распутывать такое дело в одиночестве…

Перекрестившись и наскоро произнеся молитву, мужики извлекли тело из гроба и, тщательно поддерживая голову покойницы, в последнем им помогал доктор, положили труп на стол.

— Тело следует раздеть. — Псковитинов не спешил приступать к осмотру, наблюдая за происходящим как бы со стороны.

— Но ведь только обрядили? — вырвалось у одного из мужиков.

— Обрядите ещё раз, да и не в кровавое, ишь как пропиталось! Так хоронить всё одно нельзя, — нетерпеливо потирал руки Жеребцов.

— Возьмите ножницы и аккуратно срежьте с тела всю одежду. Чтобы ни тряпки не осталось. — Псковитинов спокойно наблюдал за происходящим, его время ещё не настало.

Миллер извлёк из саквояжа ножницы и принялся аккуратно срезать дорогое платье. Отвернувшись к окну, Александр Иванович разглядывал красивую клумбу с какими-то розовыми цветочками. Доктор отлично знал своё дело, что же до Жеребцова, несмотря на то что он тут был явно не нужен, губернатор от чего-то не желал угомониться и хотя бы немного отдохнуть.

Тело было готово к осмотру, и лишь лицо покойницы покрывала пропитанная запёкшейся кровью вуаль. Когда Миллер снял и её, воспользовавшись на этот раз не ножницами, а влажным полотенцем, Псковитинов глубоко вздохнул и подошёл к столу.

— Начинайте, Карл Павлович, — попросил он, ощущая спиной, как напряглись стоящие рядом понятые.

— Производится повторный осмотр тела Анастасии Фёдоровны Шумской, — затараторил Миллер. — На теле присутствуют многочисленные ножевые раны в области живота, вот извольте посмотреть, в области груди, шеи. Обратите внимание, раны на горле настолько глубокие, что можно разглядеть шейные позвонки. Но, это важно, по следу ножа нетрудно заключить, что проделано сие было в несколько приёмов. То есть имело место несколько, как бы это сказать, режущих движений. Далее, пальцы жертвы сильно повреждены, вот посмотрите, этот, можно сказать, и вовсе отрезан, это говорит о том, что госпожа Шумская оказала своему убийце или убийцам отчаянное сопротивление, она хватала нож за лезвие. Кроме этого, губы жертвы также разрезаны. Как мы видим, тут движение уже не режущее, а колющее. — Взяв в руки какой-то инструмент, он открыл рот покойницы и, внимательно осмотрев язык, сообщил, что тот тоже надрезан.

После этого Миллер тщательно, сантиметр за сантиметром, осмотрел всё тело жертвы, не найдя более серьёзных повреждений.

Псковитинов был доволен осмотром, когда Миллер закончил своё дело, Александр Иванович внимательно изучил ногти жертвы, два оказались обломаны, скорее всего, тот, с кем дралась Шумская, вышел из боя с заметными царапинами. Кроме того, одежда убийцы явно была вся в крови. Велев снова готовить покойницу для погребения, следователь забрал господ офицеров во флигель, принадлежащий бывшей домоправительнице, где надеялся найти ещё что-нибудь. К сожалению, пол в китайской гостиной, где была убита Минкина, тщательно вымыли. Кстати, это был не просто пол, а дорогущий наборный паркет, выложенный в виде цветов и китайских зонтиков, а софу, возле которой произошло убийство, отправили на задний двор, где собирались вскорости сжечь. Псковитинов встал посреди комнаты, изучая обстановку.

Китайская комната — ничего из ряда вон необыкновенного, начиная с XVIII века в России, вслед за Европой, возник интерес к искусству Китая. И Псковитинов на своём веку повидал немало образцов «китайщины» разной степени дороговизны и вкусовых достоинств. Здесь же восточная тема прекрасно сочеталась с элементами классического интерьера. Живописный плафон с изображением драконов и обезьян прекрасно смотрелся рядом с лепным золочёным фризом[40] и белым мраморным камином.

Стены были обиты светло-голубым китайским шёлком с изящной росписью, в том месте, где стояла софа, на стене виднелись пятна, скорее всего, кто-то из слуг безрезультатно пытался оттереть впитавшуюся в материю кровь.

Разобравшись с комнатой, Александр Иванович прошёл на задний двор, где внимательно осмотрел испорченную кровью мебель, силясь отыскать ещё хоть что-нибудь, но, увы, в этой части расследования удача оставила его.

— Обнаружено возле тела. — По приказу Жеребцова один из офицеров протянул Псковитинову завёрнутый в тряпицу предмет. Огромный мясницкий нож весь в крови. — Доктор Миллер сказал, что разрезы на теле соответствуют этому, м-м-м, инструменту.

— Хорошо. — Пройдясь по особнячку домоправительницы, Псковитинов вполне удовлетворился обследованием. — Не мог бы кто-нибудь указать, как именно лежало тело? На софе только брызги крови, стало быть, убивали её на полу. В каком часу было обнаружено тело и, кстати, кем?

— Насколько я успел выяснить, — заложив руки за спину, Жеребцов принялся прогуливаться перед носом Псковитинова, — насколько я успел выяснить, тело было обнаружено 10 сентября в седьмом часу утра. — Он сделал паузу, давая ведшему протокол офицеру записать за ним. — Обнаружила комнатная девушка, по имени… — Он извлёк из кармана небольшой блокнот и, полистав, прочитал: — Прасковья Антонова[41].

Веранда, извольте посмотреть, справа от вас, — Жеребцов сделал приглашающий жест рукой, — служила местом, откуда госпожа Шумская утром отдавала распоряжения дворне. Но 10 сентября Настасья Фёдоровна не вышла к челяди. Сначала подумали, что она заспалась, прождали полчаса, час… начали беспокоиться. Послали Антонову. Она обнаружила Настасью Фёдоровну в той комнате, залитую кровью, на полу. Я лично знал госпожу Шумскую, мне тяжело всё это. — Жеребцов снял очки и коснулся глаз батистовым платком. — Впрочем, меня здесь не было, при этом деле присутствовал общинный голова Шишкин. Я сейчас велю его к вам прислать. По горячим следам, расследование начал полковник фон Фрикен, который, собственно, и принял на себя командование. Он лучше меня всё изложит. Прошу вас, Фёдор Карлович, произведите доклад.

— Так как Алексей Андреевич в некотором роде, как бы это сказать, оказался в расстроенных чувствах, я приказал заковать в кандалы и отправить в местную тюрьму всю дворню Анастасии Фёдоровны — двадцать четыре человека. Тюрьма находится в имении, с задней стороны от особняка госпожи Шумской, прямо в саду. Я вам её покажу. После чего я отправил письмо Дмитрию Сергеевичу в Новгород, тот прислал ответ, что едет лично, а также упредил о вашем приезде.

— Эдикюль от нас никуда не денется, насмотримся ещё. А сейчас я хотел бы допросить некоторых лиц, и составим список подозреваемых, коли вы его ещё не составили. Полковник Фон Фрикен пойдёт со мной, ещё я возьму молодого человека, ведущего протокол, и доктора Миллера, когда он освободится, хотел бы, чтобы наготове всегда были люди, которых можно будет отправить с поручениями. Как насчёт Корытникова?

— Отправил ему письмо, — раздражённо бросил Жеребцов и, к радости остальных участников осмотра, первым поставил под протоколом свою подпись и откланялся.

Глава 5. Аракчеев

Готов и ревностен отечеству служить,

Царю и в обществе умеет быть полезным;

Уединясь — с собой умеет в мире жить,

С друзьями быть любезным.

М. В. Храповицкий [42]. «К хозяину», 26 декабря 1809 г.

Чёртов доктор, что за гадость велел выпить? Голова всё равно болит да ещё и кружится, пол ходит ходуном, точно палуба корабля. А может — жизнь и есть корабль, плывущий то по приказу своего капитана, а то по воле волн? Всю жизнь я старался быть капитаном на своём корабле. Следил за каждой мелочью, каждым своим шагом, движением, жестом.

Чего достигли мои предки? Честно скажу, мало чего достигли, жил когда-то на земле Иван Степанович Аракчеев[43], новгородец, которому за отличную службу было пожаловано дворянство и вотчины в Новгородском уезде, в Бежецкой пятине, в Николаевском погосте, в Модлине пустоши. В то время нашими — аракчеевскими числились деревни Клобуки, Санникова, Игначиха, Шепилова, ещё в Тихвинском погосте пустошь Пушёная, что на реке Волчих. Вот самое большое достижение предков. Далее… потомок этого самого Степана Аракчеева и тоже Степан Аракчеев дослужился всего лишь до капитана, один из его детей, Василий Степанович, участвовал в турецком походе под предводительством графа Миниха, был ранен под Очаковом и уволен от службы с чином генерал-поручика. Его племянник и мой отец Андрей Андреевич[44] в чине всего-то армейского поручика служил в гвардии в Преображенском полку, но не дослужился, раньше времени запросился в отставку. После чего жил в своём поместье в двадцать душ крестьян. В общем, не роскошествовали, хотя и не голодали.

В доме я был старшим ребёнком, и отец возлагал на меня особые надежды, отчего и занимались со мной более, нежели с братьями Петром[45] и Андреем[46]. Впрочем, не только служба показалась не в меру затруднительной для родителя моего, учить меня ему тоже быстро разонравилось. Так что заботу эту он благополучно передоверил сельскому дьячку, при одном воспоминании о котором у меня и сейчас невольно сжимаются кулаки. Так бы и врезал по глупой харе. Истинное чудо, что я тогда у него хоть чему-то смог научиться. Впрочем, я рано заинтересовался математикой. Задавал сам себе сложнейшие примеры, которые решал в уме, исключительно для собственного удовольствия и приятности времяпрепровождения.

Куда больше учила меня родимая матушка, Елизавета Андреевна[47], которая тащила на себе всё хозяйство, сама вела подсчёт всем расходам и завела в доме настолько образцовый порядок, что даже приезжающие в гости к отцу немцы не раз удивлялись, насколько фрау Эльсбет не походит на русских женщин. От матери я приобрёл привычку к ежедневному труду, а также к пунктуальности и аккуратности.

К слову, не раз слышал, как за спиной меня величают редким педантом, мол, застращал всех дисциплиной и распорядком. Но как же без этого? Вот веду я приём у себя в петербургском дворце на углу Литейного и Кирочной, пришёл в кабинет ровно за три минуты, чтобы успеть выслушать отчёт адъютанта о дожидающихся аудиенции просителях. Пока проходил через приёмную, видел собравшихся, приметил несколько знакомых лиц. Всё вроде правильно, всё по плану. Но вот минутная стрелка шагает раз, другой, третий… встаёт на цифру 12. Время начинать приём, а моего адъютанта нет. И что прикажете в таком случае делать? Самому идти двери открывать, самому приглашать? Да ведь разве ж я могу всех, кто там собрался, лично знать? А коли не знаю, как решить, кого первого приглашать? Это адъютант должен и обязан всех расспросить, переписать и затем, согласно Табели о рангах, приглашать. Иной отставной генерал запросто может в штатском заявиться — и конфуз выйдет, если, приглашая пройти в кабинет, это обстоятельство не учтёшь. Не для того уставы писаны, чтобы их нарушать. Иной бахвал начитается аглицких книжонок и мечтает де, когда заступит на моё место или сядет в любое другое начальственное кресло, утвердив в нём свою задницу, так будет вызывать к себе по очереди, кто, когда пришёл. Смешно, да и только, так, полковника он примет позднее, а стало быть, хуже, нежели какого-нибудь отставного заседателя.

Нет уж, Россия просвещённая держава, и такого тут никто не попустит.

Или, скажем, я комиссию назначаю, точное время начало проверки, точное — окончания, затем время на отдых и обед, время на дорогу, и новая проверка. Для чего нужна такая точность? А чтобы не расслаблялись на местах. Иной раз, действительно, приходится опаздывать, отчего чиновники вынуждены ждать, не ведая, когда приедет начальство. Только я этого не люблю и не понимаю начальство, которое себе в угоду когда хотят на службу являются. Если время правильно рассчитать, то обычно ещё и чуть заранее выходит, нужно только, чтобы все подчинённые в назначенное время на своих местах или, где им назначено, находились.

Говорят, мол, я жесток. А что сделаешь, если иные слов не понимают? Один раз скажешь, другой, а на третий назначаешь наказание. Причём замечено, пока подчинённых по головке гладишь, они тебе на спину норовят плюнуть. А чуть покруче зажал, так вроде как и опомнились: «честь имею служить». А всё почему? Из-за привычки от дела отлынивать. По нашему всегдашнему русскому «авось» живут, так и служат, так и помрут, ничегошеньки не успев сделать ни на благо державы, ни ради близких и родных. Зачем сукно на форму для личного состава проверять, всё одно служивому обмундирования надолго не хватает? Не проверяют, за гнильё деньги из казны платят, и немалые ведь деньги. А солдаты потом мёрзнут! Приходится за всем доглядывать, самолично лезть на склады, вытаскивать рулоны материала, метр за метром скрупулёзно проверять… чай, себе-то покупая, всё проверят. А солдату что же? На боже, что нам не гоже! В лицо, разумеется, не смеются, но за глаза… Как иначе можно приучить подчинённых работать? Только на личном примере, на одном складу полотно досмотрел, и где грязь или какую порчу углядел, сразу на вид. Оштрафовал, на гауптвахту определил, на следующем складу, поди, сами поторопятся вперёд комиссии проверить и, коли что, меры принять.

Помню, как-то раз великий князь Павел Петрович пожелал провести смотр гатчинских войск. Время было назначено на полдень. Без пяти минут двенадцать все войска собраны и построены, но Павел Петрович, должно быть, забыл про смотр. Час стоим, полтора, два… по строю ропот идёт. Наконец не выдержал какой-то ротный, ушёл, за ним другой, кругом и в казарму, третий, четвёртый… Остался лишь я и моя батарея. Поворачиваюсь к ребятам и держу такую речь, дословно сейчас уже не помню, давно дело было, но в общих словах так: «Случись война, стояли бы? Держали рубеж?» Они как грянут: «Стояли бы, держали». «Вот и теперь стойте и держите. Без приказу ни шага назад». Стоим, солнце печёт, мимо нас посыльные да мелкие служащие по своим делам, точно мухи, туда-сюда шныряют. Стоим. И вот вдруг открывается дверь, и из левого флигеля выходит сам великий князь в окружении нескольких придворных, обедать собрался. На нас воззрился удивлённо, мол, чего стоим-то?

Тут я осмелел, вперёд вышел и, печатая шаг, раз-два, раз-два, к его императорскому высочеству. А тело-то ноет, а ноги-то от долгого стояния задубели. Ну, дошёл как-то. И рапортую, мол, явились по его приказу. У цесаревича аж слёзы из глаз брызнули. Обнял он меня, потом к солдатам моим пошёл. Смотрел так, словно рублём каждого одаривал. Фамилию мою спросил, запомнил, поблагодарил за службу и с Богом отпустил.

Вот после этого нашего «великого стояния» стал Павел Петрович меня от всех прочих отличать. Когда же милостью Божьей на престол взошёл, сделал меня сначала комендантом Санкт-Петербурга. Придворные потом говорили, что такого коменданта, как я, в жизни никогда не было и опосля не будет, потому как в любое время дня и ночи по первому зову к его величеству являлся. Шутили, де я не моюсь и сплю в одежде и сапогах. Враньё. Много бы я достиг при дворе-то, не мывшись? Из усердия научился в минуту полностью одеваться, специального слугу всегда при себе держал, чтобы помогал. Вышколил его и парикмахера ещё, чтобы только моими были, чтобы никуда не отходили, чтобы в любое время дня и ночи. Сработало.

В день коронации — великий для всей России день 5 апреля 1797 года был я возведён в баронское достоинство и встал в ряды александровских кавалеров. Герб нарисовали, и к нему сам его величество приписал недрогнувшей рукой: «Без лести предан». Проходят две недели, и я получаю новое назначение — генерал-квартирмейстер всей армии. Ещё через два года возведён в графское достоинство. Когда же государь почил в бозе, я продолжил служить новому императору — сыну его, Александру Павловичу. Долгое время оставался начальником всей артиллерии, но потом его величество, видя старания мои, назначил меня на пост военного министра. Впрочем, эта должность оказалась не по мне, и очень скоро, по моей же просьбе, я был назначен генерал-инспектором всей пехоты. Потом…

Вот как бывает, меня отличили, вызвали из ничтожества. Я, рождённый в бедной семье, поднялся по служебной лестнице и достиг всего не связями наверху, не подарками власть имущим, а исключительно собственным трудолюбием и рвением, полагаясь на Бога, но делая всё, что только могло быть в силах человеческих.

Вот и рассудите, назвать меня жестоким или требовательным? Дотошным или пунктуальным? Дело я делаю или самолюбие своё тешу? Есть от меня польза отечеству или вред и себялюбие? Кстати, о себялюбии, вот если нарочно пробраться в мою гардеробную и посмотреть, сколько там в шкафах платья. И что же, там только та одежда, которая положена мне в связи с занимаемым мной положением, мундиры парадные и каждодневные, пара халатов, которые я, правда, редко ношу, да для верховой езды костюм, чтобы в редкие часы отдыха на охоту съездить. Есть ещё отдельный гардероб, он и расположен в другой комнатке, чтобы, замаскировавшись до полной неузнаваемости, по улицам ходить да доглядывать, где что деется. Никаких украшений, как только заслуженные мной награды, не признаю. Чай, не баба, чтобы себя украшать. Крест нательный — тот самый, которым крестили, на пальце крошечное колечко с надколотым камешком, память о батюшке. Стригусь коротко, чтобы ничего не мешало, разумеется, по моде, при дворе без этого ни-ни, бреюсь тщательно, часто по три раза на дню, так как волос от природы тёмен, упрям, и малое нерадение — подбородок и щёки делаются синюшными. Ногти стригу коротко.

Была у меня законная жена, но да была и сплыла, об ней и говорить-то неприятно. Раз в месяц положенное содержание в Липные Горки шлю и никогда не пишу. Есть… была любимая женщина, краше которой во всём белом свете нет, единственное моё сокровище, не просто полюбовница, а единственный в мире человек, с которым я всегда мог поговорить по душам. Сердце раскрыть.

Да, по службе меня ревновали мои же сверстники и люди постарше, гадости шептали, пытались перед Павлом Петровичем, потом перед Александром Павловичем доброе имя Аракчеева в грязи вывалять. Не вышло, добрались-таки, дождались, когда я по делам служебным был вынужден уехать и… По самому дорогому, по самому больному. Настя! Двадцать пять лет жизни с тобой! Как же так, милая моя? Знаю, не было твоей вины в том, что одолели тебя изверги. Видел, сопротивлялась ты до последнего, нож вырывала из предательских рук, раны твои страшнющие видел. Бедная моя, несчастная девочка. Спи теперь спокойно в своём гробу, а я уж не заставлю тебя долго себя дожидаться. Помру, как Бог мне велит, явлюсь, как предпишет небесная канцелярия, закончив свои земные дела и сдав их преемникам. Вот тогда и свидимся с тобой, ненаглядная моя, солнышко. Единственная моя любовь. Пока же есть у меня и другое дело — отомстить убийцам твоим. Чтобы страдали они, как ты страдала, чтобы кровью своею умывались, как ты умылась.

Бедная моя, как представлю, что с тобой такое сотворили, нелюди проклятые…

Ах, Миллер, чёртов доктор, что за отвар мне дал? Что всю душу до последней её крупицы вынимает, ах, Настенька…

Глава 6. Первый допрос

О, как пленительно, умно там, мило всё,

Где естества красы художеством сугубы,

И сеннолистны где Ижорска князя[48] дубы

В ветр шепчут, преклонясь, про счастья колесо!

Г. Р. Державин [49]. «На прогулку в грузинском саду», 1807 г.

— Итак, сколько комнатных девушек было у Настасьи Фёдоровны? — начал Псковитинов, расположившись в кресле своей новой гостиной.

— Ровно четыре, — с готовностью сообщил Фёдор Карлович. — Прасковья Антонова, 21 год, Татьяна Аникеева, 24 года, Аксинья Семёнова[50], 30 лет и Федосья Иванова[51], 21. Любопытный факт, на момент совершения убийства Аксинья Семёнова отдавала распоряжения садовникам, они это подтвердили. Но Шишкин утверждает, что едва Антонова обнаружила тело, кухмистер Иван Аникеев избил Аксинью. Понимаете, о чём я? Ведь если её тут не было, то она никак не могла быть виновна. Что же до Ивановой, в тот день её отправили в помощь в графский дом. Там раскроить какие-то сорочки нужно было.

— А за что избил?

— Говорит, мол, по хозяйству какую-то оплошность совершила. Но ведь не бывает таких совпадений! Как вы считаете? Что же до Татьяны Аникеевой, то она вовсе сидела в местной тюрьме, так что я бы её пока отпустил. И нам хорошо, на одну подозреваемую меньше.

— Тюрьма — неплохое алиби, — улыбнулся Псковитинов, приглашая, возникшего в дверном проходе Миллера пройти в комнату. — Только хорошо ли охраняется эта самая темница? А то я видал тюрьмы в поместьях — одно название, а не тюрьмы, чулан, человека сажают, скажем, до полудня, а потом он оттуда сам выходит и идёт прощенья просить.

— Здешняя тюрьма совершенно иного свойства. Добротная, с замками, по нашим понятиям, больше похожая на карцер, впрочем, тут всё такое, — закончил за полковника Миллер.

— Всё равно, пока не выясним, у кого были ключи от этого самого узилища и не могла ли как-нибудь Татьяна выбраться из своего заточения, из подозреваемых её не исключаем, — кивнул фон Фрикен. — Иванову тоже, вот графский дом, вон флигель. Долго ли добежать?

— А сколько во флигеле ночует народа? — Псковитинов отрезал кончик сигары и теперь сосредоточенно раскуривал её.

— Вместе с хозяйкой двадцать пять, — просмотрев свои списки, уточнил фон Фрикен.

— И вы хотите сказать, что все двадцать четыре человека, ну, пусть без Татьяны двадцать три, стояли у веранды и ждали, когда хозяйка выйдет и раздаст приказания?

— Так оно и было, — пожал плечами фон Фрикен.

— Целый час ждали?

— Час, — кивнул Миллер.

— То есть ночью или утром, когда Шумскую убивали, никто из этих двадцати трёх человек её воплей не услышал? Двадцать три человека разом сделались глухи? И это мы ещё не трогаем прислуги из дома Алексея Андреевича.

Миллер и фон Фрикен подавленно молчали.

— Вся дворня покамест посидит под замком. Потому как, даже если они не убивали, всё равно повинны в том, что не пришли на помощь или хотя бы не подняли тревогу. Вы видели тело и следы борьбы. Невозможно представить, что, когда женщине наносили подобные ранения, она, стиснув зубы, молчала. Кроме того, здесь, в графской резиденции, я заметил, что рамы на окнах ещё одинарные, а как в особнячке Шумской, кто-нибудь обратил внимание?

— Сейчас скажу, чтобы кликнули Агафона, он обещался находиться поблизости. — Фон Фрикен вскочил и, вылетев за дверь, отдал приказания дожидавшимся его адъютантам. После чего прикрыл дверь.

— Полностью с вами согласен, — немного опомнившись, закивал Миллер. — Хотя вам надо знать специфику этого дома… так сказать. Здесь так часто производятся порки и различные иные экзекуции, что люди уже привыкли к крикам и стонам и…

— Вряд ли здесь пытают и порют перед рассветом или глубокой ночью. — Псковитинов чувствовал прилив сил. — Впрочем, и этого сбрасывать со счетов не стоит. Проверим. Но если только арестованные будут говорить, что вообще ничего не слышали…

— Понятно, это будет означать, что они виновны, — подытожил фон Фрикен.

Дверь снова растворилась, Агафон церемонно поклонился собранию и, пройдя в комнату, замер, ожидая расспросов. От Псковитинова не укрылось, что на этот раз дворецкий где-то раздобыл новую ливрею, которая прекрасно подчёркивала его высокое звание.

— А скажи мне, любезный, какие рамы стоят в доме у госпожи Шумской?

— Летние, Александр Иванович. Летние, — спокойно констатировал дворецкий.

— А хорошо ли ты, Агафон, знаешь местную прислугу? Я понимаю, за пять лет всё могло перемениться, но всё же?

— Как не знать, батюшка, — засуетился старик, — когда все тутошние, в смысле, местные. Здесь народились, здесь и сгодились.

Псковитинов благожелательно кивнул старику, отпустив его. Вот-вот должны были позвать ужинать, но следователь хотел успеть до приёма пищи разобраться хотя бы с формальностями.

Расследование приходилось начинать без Корытникова, но да ничего не поделаешь, впрочем, кто сказал, что он вообще приедет? Ну, получил он письмо от губернатора, так что же теперь, бросать все дела и лететь сломя голову в Грузино?

— Садовники тоже арестованы?

— Разумеется. — Фон Фрикен поглаживал усы. — И как я теперь понимаю, за дело. Клумба, у которой с ними беседовала Аксинья Семёнова, вон она — из окна видать. Вполне могли крики услышать.

— Далее, у нас имеется орудие преступления. — Псковитинов положил на стол завёрнутый в тряпицу мясницкий нож и с видом заправского фокусника отогнул края, так чтобы здоровенный окровавленный тесак предстал во всей своей преступной красе. — Вы уже видели его во время осмотра тела и сможете это подтвердить?

— Разумеется, — пожал плечами фон Фрикен. А Миллер только наклонился к ножу, чтобы ещё раз его рассмотреть, после чего тоже кивнул в знак согласия. Юноша, ведущий протокол, тщательно записывал фразы Псковитинова, не участвуя в разговоре. Александр Иванович специально подошёл к нему, заглядывая через плечо, был бы здесь Корытников, ещё бы и зарисовал нож, но Пётр Петрович в лучшем случае должен был пожаловать завтра утром.

В дверь постучали, новый адъютант по-военному поклонился, щёлкнув каблуками.

— Арестованная Прасковья Антонова просится на допрос к городскому следователю, — отрапортовал он.

— Так уж и просится? — поднял брови Псковитинов. — Так и сказала?

— Сказала-де, желала бы быть принятой и по форме допрошенной, — отчеканил юноша.

— Что же? — Псковитинов покосился на каминные часы. — Зови, коли «по форме». Скажут тоже. Послушаем, господа, что поведает нам эта девица.

Несколько минут в ожидании первой допрошаемой прошли тревожно, Псковитинов расхаживал по комнате, пытаясь догадаться, отчего Прасковья не дождалась, когда он сам пошлёт за ней. Всем ведь понятно, раз приехал следователь, стало быть, скоро всех замучает допросами, отчего же не подождать? О том, что в местной темнице уже знали о его приезде, говорило уже и то, что Антонова попросилась не о встрече с управляющим или упасть в ноги к барину, а целенаправленно шла на допрос к городскому следователю.

Его размышление прервали шаги в коридоре, дверь распахнулась, и всё тот же адъютант пропустил перед собой трясущегося Агафона, который вёл невысокую хрупкую, как фарфоровая статуэточка, девушку в сарафане из синей китайки, отороченной красной каймой, и синей же рубахе. Тёмные волосы красотки были заплетены в роскошную косу, украшенную голубой атласной лентой, огромные глаза обрамлялись длинными тёмными ресницами. Такую девушку причесать по моде, одеть в шёлковое белое платье, обуть в хорошенькие туфельки, крошечная ножка позволяла подобный эксперимент… Хотя ей и в сарафане неплохо.

— Это я Настасью Фёдоровну зарезала! Меня и казните! — С вызовом выпалила девчонка и тут же разрыдалась.

Мужчины переглянулись. Псковитинов мысленно сопоставил высокую, статную Минкину и крошечную Антонову. Глубокие раны и порезы на пальцах аракчеевской наложницы, которая пыталась схватиться за нож, и…

— Покажи руки?

Девушка безропотно протянула чистые ладошки. Миллер отрицательно помотал головой.

— Как тебе это удалось? — Псковитинов выразительно посмотрел на участников расследования, но те не стремились вмешиваться.

— Она, Настасья Фёдоровна, значит, легла почивать не в спальне, а в китайской зале на софе, тут я подкралась с ножом и…

— Куда била?

Девица молчала.

— Одёжу давно меняла?

Прасковья с удивлением посмотрела на свой сарафан. Стряхнула несуществующую пылинку с рукава.

— Я просто в темнице уже сколько сижу, в нём хожу, в нём и спать укладываюсь, вот и помялось немного, — шмыгнув носом, сообщила она.

— Я тебя спрашиваю, когда ты его надела? Или горничные тут каждый день платья меняют?

— Каждый день не настираешься. — Прасковья снова шмыгнула носом. — Раз в неделю в банный день, чтобы на воскресной службе, стало быть, все в чистом стояли.

— А воскресенье завтра. Получается, ты в этой одёже уже неделю ходишь?

Девушка непонимающе кивнула.

— Ну, коли ничего больше сообщить не желаешь, попрошу, чтобы тебя обратно посадили.

Агафон подтолкнул к выходу ошарашенную такой скоростью дознания девицу и передал её адъютанту.

— Устала сидеть? — предположил фон Фрикен.

— Не так долго и сидит. — Миллер посмотрел на часы. — Пора бы нам уже и за стол сесть. Я так понимаю, что нынешняя прислуга может и запамятовать на ужин пригласить, а я, признаться, проголодался.

Все поднялись. Юноша закрыл папку, и Псковитинов запер её в свой дорожный саквояж. И, не зная, можно ли оставить в своих комнатах, забрал с собой. Пусть что хотят, думают, он при исполнении.

В предбаннике, как раз и навсегда окрестил Псковитинов проходную комнату, дежурили сразу три адъютанта, выделенных в распоряжение Псковитинова, все трое поднялись, ожидая приказаний, но Александр Иванович велел идти ужинать.

— Вчера накрывали в доме Алексея Андреевича. — Миллер нетерпеливо потирал ладони. — Здесь удобная такая зала имеется на втором этаже, от лестницы влево.

— Может, лучше пойдём в ресторан? Надоело мне вокруг покойницы-то кружиться. Там её зарезали, сям обмывали, тут она сама возлежит. Кусок в горло не идёт в этом проклятом доме, — пожаловался фон Фрикен.

— А не нанесём ли мы тем самым обиду нашему хозяину? — Александр Иванович раздумывал, как наилучшим образом поступить в сложившейся ситуации. С одной стороны, никто не мог запретить ему обследовать деревню и по дороге заглянуть в местный кабак. В интересах следствия он даже был обязан оценить обстановку, пообщаться с возможными свидетелями. Кто-то всегда что-то знает, видел, приметил… С другой, одному Богу известно, что насочиняет себе Аракчеев, узнав, что его гости отправились в ближайший ресторан, пренебрегая его гостеприимством. Тем более если он сам выйдет к столу. — Нет, ресторан как-нибудь в другой раз, а сейчас, ужинаем у Алексея Андреевича. Точка.

— Тем более что вон он сам. — Миллер показал в сторону дорожки, по которой Аракчеев уже, в застёгнутом наглухо мундире со шпагой в одной руке и кнутом в другой, гнал перед собой какую-то простоволосую бабу в чёрном. Брань Аракчеева сотрясала окрестности, избиваемая орала или, точнее, орал, Псковитинов разглядел куцую бородку — монах! Впрочем, сходство с женщиной добавлял надсадный тонкий голос и мелкие движения, обычно свойственные неуверенным в себе людям.

— Да что же он такое делает?! — опешил фон Фрикен, бросившись навстречу Аракчееву и встревая между ним и несчастным. Вслед за своим командиром его сиятельство окружили новые адъютанты Псковитинова.

— Убью, запорю! — орал Алексей Андреевич, пытаясь добраться до своей жертвы. — А каналье Ильинскому[52] передай, пока я жив, не будет ему места на земле! Так и скажи. Пусть собирает манатки, и чтобы духу его тут больше не воняло.

Офицеры повели Аракчеева к дому, в то время как Псковитинов остался один. Конечно, можно было погулять по парку, газеты рассказывали, что его чудеса и затеи не уступают Петергофу, или хотя бы обойти Минкинский особнячок и посмотреть на пресловутый эдикюль. До сих пор у него не было для этого свободной минутки. Приехал бы Корытников, уже давно ходил бы с блокнотом и всё, что нужно, брал на карандаш. Друзья часто работали в паре и подходили друг к другу как нельзя лучше. С другой стороны, кто сказал, что Пётр подчинится приказу губернатора? А ведь не исключено, что тот послал именно приказ, а не как его просили, личное письмо с извинениями? Тоже ведь надо понимать, соображения чести и всё такое… Следовало не пускать дело на самотёк, а изловчиться и под каким-либо предлогом заглянуть в губернаторскую почту или, по крайней мере, написать Корытникову лично от себя. Потому как одно дело, когда тебе приказывают, а совсем другое — когда просит старый друг. Впрочем, так бы его и пустили покопаться в почте самого Жеребцова! Куда хватил! Будет удивительно, если после всего, что произошло между ними в Грузино, губернатор не уволит к чертям собачьим самого Псковитинова. Или ушлёт, куда Макар телят не гонял. Был лучший в губернии следователь и нет. Поминай, как звали.

Он прошёлся вдоль клумбы, с петуньями около которой комнатная девушка Аксинья Семёнова три дня назад разговаривала с садовниками. Клумба находилась метрах в десяти от особняка убиенной Минкиной. Не может быть такого, чтобы, стоя здесь, люди не расслышали криков и призывов о помощи. Разве что-то помешало? А что? Он огляделся, пытаясь обнаружить хоть что-то в защиту алиби неизвестных ему крепостных. Петухи пели? Нет, птицы бы не заглушили, да и сколько их тут? А сколько бы ни было, хором птицу петь не заставишь. А люди? Может быть, Миллер прав, и в этот миг кого-то пороли или… Поблизости не было заметно никакого строительства. Вот если бы здесь валили деревья, пересыпали камни с тачек… Перед Псковитиновым лежали желтоватые ухоженные дорожки, обрамленные красивыми камнями, аккуратные клумбы… Всё дышало миром и нерушимым покоем. Вот если бы у Аракчеева был заведён обычай по утрам палить из пушки! Или если бы крепостные поднимались под барабанный бой. Нет, одним барабаном здесь, пожалуй, не отвертишься, а вот если пушка… пушка. Надо будет выяснить.

— Стол накрыт, батюшка Александр Иванович. — Агафон, должно быть, давно уже переминался с ноги на ногу, ожидая, когда же важный следователь отвлечётся от своих мыслей и обратит на него внимание. — Пожалуйте откушать.

— С охотой, с охотой. Показывай, куда идти?

— Да вот к госпоже Мин… Шумской. Здесь как раз и накрыли. Пожалуйте-с, с нашим радушием.

В богато обставленной гостиной за широким столом уже сидели два не знакомых Псковитинову офицера, которые поднялись, едва в дверях появился следователь.

— Присаживайтесь, батюшка, Карл Павлович сказал, чтобы никого не ждали, все в разное время подойдут. Что же поделаешь, когда такие дела? — Агафон указал в сторону стола, расторопно пододвинув Псковитинову стул.

— Разрешите представиться. — Сидящий напротив него рыжий офицер поднялся, вытирая губы. Это был один из тех понятых, которых пригласил Жеребцов во время осмотра тела, но Псковитинов ни как не мог припомнить фамилии того под протоколом. — Гриббе Александр Карлович[53], подпрапорщик гренадерского полка графа Алексея Андреевича Аракчеева. — Представился молодой человек. На вид ему было лет двадцать. — А это Минин Афанасий Степанович. — Он покосился в сторону второго понятого, но тот даже не поднял на следователя глаз. Судя по всему, неприятная процедура его доконала. — Не обращайте внимания, — шепнул улыбчивый Гриббе. — И мой вам совет, не отказывайтесь от рыбного супа, он сегодня у них весьма удался.

— Вы тоже оказались в той злополучной комиссии? — догадался Псковитинов.

— Увы, увы… Впрочем, всё это так занимательно, так поучительно, — расплылся в улыбке новый знакомый. Так что Псковитинов заметил, что зубы у него неровные, а рыжие усы закрывают явно заячью губу.

— М-да… — Александр Иванович поднял брови. Нечасто жестокое убийство с последующим расследованием и осмотром трупа удостаивается эпитетов «увлекательное» и «поучительное». Во всяком случае, к личности этого самого Гриббе стоило приглядеться. — Вы неравнодушны к судебной медицине? — на всякий случай уточнил следователь.

— Нет. Я в некотором роде историк и… — Он застенчиво покраснел. — Писатель.

— А… — Псковитинов моментально утратил интерес к подпрапорщику.

Ладный лакей быстро расставлял на скатерти тарелки. В отличие от Петрушки и Дуняшки, чувствовалось, что этот своё дело знал отменно. Должно быть, фон Фрикен арестовал только прислугу Шумской, люди же графа, просто не поспевали теперь обслуживать два особняка и всех некстати съехавшихся гостей.

— Поступил в полк три года назад и уже много собрал материала и по военным поселениям, и по…

За три года и не выбился в прапорщики?! Это говорило о многом. Во всяком случае, не добавляло очков рыжему литератору. Псковитинов не слушал, наблюдая, как миловидная девушка в простом немецком платье колдует над славно пахнущим рыбой супом в белой с золотом супнице: раз — и перед Псковитиновым, словно сама собой, образовалась изящная тарелка, по золотую полоску наполненная стерляжьей ухой с налимом и молоками. Впрочем, эту информацию сообщила та же девушка. Точно такую же порцию получил сидящий напротив Псковитинова офицер с щегольскими усами. Девица выглянула в окно и, должно быть, приметив новых гостей, достала из буфета дополнительные тарелки. Скорее всего, она была приставлена только к этому супу. Вместо хлеба к ухе был подан длинный расстегай с сомовым плёсом.

Другие слуги поставили на стол пару бутылок бордо, графинчик анисовой водки и излюбленный напиток самого Псковитинова — вино мадера в приметной бутылочке тёмного стекла. Специально или случайно, но, налив Александру Ивановичу первому, бутылочка «обошла» желающих и, ополовиненная, вернулась к нему же. Псковитинов принюхался к напитку, повертел вино в бокале, посмотрел на свет, пригубил. Несомненно, это была подлинная мадера, а не дешёвая подделка. Если аналогичная бутылочка окажется вечером в его личных апартаментах, можно будет заключить, что кто-то в доме наводил о нём справки и теперь, имея представления о вкусах гостя, желает сделать приятное. С другой стороны, напиток решительно не подходил к рыбе, из чего следователь сделал вывод, что приказавший угостить его мадерой доброхот в данный момент в столовой не присутствует.

— Молодцы, что не церемонитесь и начали без нас. — Едва войдя в гостиную, Миллер устало опустился на стул рядом с Псковитиновым, положив на скатерть карманные томпаковые часы. Перед ним тут же была поставлена тарелка с супом, и лакей внёс поднос, на котором возлежал поросёнок с хреном.

В гостиную ввалились фон Фрикен в окружение пятерых офицеров, среди которых следователь сразу же приметил своих адъютантов. Кстати, с последними следовало хотя бы познакомиться.

— Ещё в день убийства Алексей Андреевич отписал местному протоиерею сельской церкви Николаю Степановичу Ильинскому, чтобы тот подготовил всё, что нужно для похорон, возле храмового алтаря, — чтобы не подслушали слуги, Миллер говорил на французском.

— Ильинскому? Это которого он проклинал, что ли? — догадался Псковитинов.

— Ему, — кивнул доктор, с удовольствием поглощая жирный рыбный суп. — Мелкий протоиерей, что он может против Аракчеева? Другой бы поклонился и выполнил, что требуется, а этот, вишь ты, не посмел церковь-то осквернить. В тот же день написал письмо преосвященному Моисею, викарию Новгородскому, с просьбой разъяснить, как ему следует поступить с приказом его сиятельства, исполнять али нет? Письмо, понятное дело, снёс на почту, а там его уже и перехватили, к Аракчееву доставили. Теперь Ильинский — личный враг Алексея Андреевича. Монашек, которого, вы изволили наблюдать, прогонял от себя его сиятельство, был посланцем этого самого Ильинского.

«Так, значит, теперь её не похоронят?» — раздумывал о своём Псковитинов. Выходило совсем неплохо, если бы Пётр Корытников застал тело и ещё раз поглядел на ранения, вполне вероятно, что он составил бы собственное мнение, отыскав нечто незамеченное самим Александром Ивановичем.

— Похоронят, да хоть архимандрит Фотий[54], друг Алексея Андреевича, приедет. Граф только что о нём изволил упомянуть и записку накропал, чтобы поторапливался. Если я правильно понял, он уже в пути, во всяком случае, Фёдор Карлович сейчас отправляет курьера в Новгород, где тот должен перехватить этого самого Фотия и доложить ему о положение дел. Зная его темперамент и служебное рвение, могу предположить, что сей господин станет всю ночь гнать лошадей, так что в самом скором времени мы будем иметь счастье лицезреть сию высокую персону.

— Как считаете, его сиятельство не присоединится к нам? — поинтересовался Псковитинов, оглядывая стол.

— У Алексея Андреевича сильное расстройство всей нервной системы, застой печени и рефлективное страдание сердца. Кроме того, он практически ничего не ест, я с трудом вливаю в него целебные отвары…

После ужина Псковитинов не выдержал и, распустив всех, бросился в спальню, где отослал пытавшегося раздеть его незнакомого слугу и, сняв одежду без посторонней помощи, завалился спать. Последнее, что он вспоминал, ворочаясь на подушках, были имена его адъютантов: Аркадий Белозерский, Николай Кириллов, Семён Медведев, и новый писарь Сергей Алексеев, удивительно, что его-то не признал, сын хороших знакомых, соседей Корытникова. Вроде совсем недавно в коротких штанишках бегал, и вот же… на тебе, быстро растут детишки на чужих-то руках. Повторив имена несколько раз, чтобы точно запомнить, Александр Иванович провалился в тяжёлый сон.

Юноши все, как на подбор, из хороших семей, так что Псковитинов, если прежде и не встречался лично с отобранными для него адъютантами, то, по крайней мере, знал их родителей. Сергей Алексеев, как уже было сказано, являлся ближайшим соседом Корытникова, мало того, по не подтверждённым пока сведениям, вот уже год без малого тайно, ну, так тайно, что все в округе знали, сох по Машеньке.

«Слушаю-с! Готов служить! Приложу все свои силы! Постараюсь! Сделаю всё, что прикажете», все они относились к полку, которым командовал Алексей Андреевич, к полку его имени! Все рвали в бой, мечтая в самом скором времени проявить себя надлежащим образом, схватить удачу за хвост. Так что Псковитинов был почти уверен, что временная работа в качестве его адъютантов для каждого из этих молодцев отличный шанс обратить на себя внимание командования. А значит, и служить они будут не за страх, а за совесть. Невольно вспомнился девиз Аракчеева: «Без лести предан». Хороший девиз!

Глава 7. Тайный визит

Как русский Цинциннат[55], в душе своей спокоен,

Венок гражданский свой повесил он на плуг.

Друг Александра, правды друг.

Нелестный патриот — он вечных бронз достоин!

Что зависть для него? Как мощный исполин,

Он смотрит на неё с презреньем!

О, Русская земля! Гордись им: он твой сын,

Бессмертный — самоотверженьем!

В. Н. Олин [56]

За окном сходили с ума кузнечики, городской житель Псковитинов не привык спать под такой аккомпанемент. В комнате было душно, он распахнул окно, рискуя напустить комаров, но сейчас это его меньше всего интересовало. Нужно было нормально выспаться, чтобы завтра с новыми силами приняться за расследование. Он отказался от предложенного ему Агафоном слуги, невелик труд — самому раздеться, а вот как он завтра будет бриться? Придётся поутру просить дворецкого направить к нему парикмахера графа, если такое, конечно, принято в этом доме. Перспектива получить себе в личное услужение одного из новых слуг откровенно расстраивала, а где-то даже и пугала. Потому как дурно поглаженный галстук — это одно, а отрезанное во время неумелого бриться ухо — совсем другое.

К сожалению, он так и не сумел выучить Ермошку управляться с бритвой, но может, оно и к лучшему, конюх должен знать своё дело и не отвлекаться на господские прихоти. Вот и сейчас его, должно быть, устроили где-нибудь при конюшне, где бездельник целыми днями спит или гоняет в людской чаи. Нет, определённо, это даже хорошо, что Ермолай не отвлекается на мелочи. Зато относительно лошадей или брички с него можно спрашивать по полной программе.

Псковитинов надел оставленную для него длинную ночную рубаху, колпак и, весьма довольный, лёг в постель. Выделенная ему спаленка была очень хороша, полосатые шёлковые обои, золотые с серым, прекрасно сочетались с лунного цвета гардинами, такими тяжёлыми, что утром, должно быть, солнце совсем не будет мешать, решись гость как следует выспаться. Впрочем, ему-то как раз такое счастье точно не выпадет. Изящный туалетный стол со столешницей наборного дерева, как и положено, размещался в изголовье кровати, на нём обнаружился графин с водой, рядом на крошечном серебряном подносе возвышались два тонких фужера.

Псковитинов задул свечи и блаженно откинулся на пуховые подушки, постель была в меру мягкой и покойной. Александр Иванович закрыл глаза, представляя, что лежит на облаке. М-да… Если бы не убийство домоправительницы, если бы он просто находился сейчас в гостях у его сиятельства и завтра не нужно было никого допрашивать, как бы славно получилось отдохнуть в этом милом местечке!

Псковитинов вдруг ощутил жажду и, приподнявшись на локтях, налил себе немного в фужер. В этот момент в комнате кто-то кашлянул. Александр Иванович вздрогнул, приподнялся. В дверях стояла, не решаясь войти, высокая темноволосая женщина. Лунный свет освещал чёрные роскошные волосы, уложенные в виде дивной раковины. Полноватое красивое лицо казалось бледным, огромные миндалевидные глаза смотрели с лукавинкой, полные красивые губы смеялись.

— Простите моё вторжение. Надеюсь, не разбудила? Но Алексей Андреевич просил непременно поставить вам это на стол. Она кивнула на поднос, который держала в руках. А я, дура, замешкалась, прозевала, когда вы к себе прошли. Вы позволите?

— Я ещё не спал. Что там такое? — Псковитинов боролся с искушением подняться и зажечь свечи, но в то же время он не мог предстать перед незнакомкой в одной рубахе.

Поставив на столик поднос, женщина подошла к постели следователя и, чиркнув спичкой, зажгла свечи. Теперь он её отлично мог разглядеть. Ну и красавица, пусть и в летах, но… Вот от таких роковых женщин и сходят с ума. Страшно подумать, какой она была в пору юности! Интересно, есть ли у неё дочери и похожи ли они на мать?

— Алексей Андреевич прислал вам бутылку мадеры и фрукты, не желаете рюмку на ночь?

Псковитинов облизал вновь пересохшие губы.

— Желаю. — Женщина ловко вытянула длинную пробку и налила ему в стоящую на том же подносе рюмку. От Псковитинова не укрылось, что на подносе бочок к бочку стоят две рюмки. Что это, случайность или рассчитанное действие? Возможно, Аракчеев прислал не только угощение, но и… Нет, определённо, если бы он захотел побаловать гостя женскими прелестями, он бы выбрал юную прелестницу. В этом визите было что-то другое… Но что?

Принимая рюмку, Александр Иванович кивнул на вторую, и женщина без дальнейших уговоров налила себе и присела на краешек постели рядом со следователем.

Высокая роскошная причёска, над которой парикмахер, возможно, трудился час или больше, странно сочеталась с роскошным халатом с павлинами, который хоть и шёл к ночной гостье, но всё же… Зачем делать причёску тому, кто всё одно ляжет в постель и её сомнёт? Представить, что здесь практически накануне похорон затевается бал и незнакомка заскочила к Псковитинову принести вина и после переоденется и отправится до утра танцевать — нет, это предположение показалось Псковитинову верхом нелепицы. Что тогда?

Вино было сладким и дивным на вкус, был бы здесь Пётр Петрович, с радостью снял бы пробу. Корытников чрезвычайно мало пил и всем на свете винам предпочитал сладкие. Из местных сливянку или грушовицу, но фаворитом всё же оставалась привозимая с далёкого итальянского острова мадера. Последнюю было невероятно сложно заполучить, отчего Пётр Петрович предпочитал лучше не пить вовсе, нежели осквернять себя не заслуживающими его уважения напитками. Из пива, к примеру, он употреблял только чёрный портер, который раза два в год привозил для него брат.

Интересно, местная прислуга так воспитана, что пьёт с гостями, когда им это предложено… или, возможно, это не прислуга? Тогда кто? Родственница? А почему бы и нет? Дом большой, он его не рассматривал, не интересовался, сколько тут проживает народа, и общался лишь с теми, кто сам являлся поговорить с ним. А дама, да, это определённо была дама, всё время пока он осматривал труп, допрашивал Прасковью, ругался с Жеребцовым, таинственная незнакомка находилась где-нибудь в доме. Это объясняет и шикарную причёску, узнала провинциальная мадам, что съедутся господа, хотела блеснуть, и что же? Даже ужинали кто когда до стола добрался.

— Что же это вы, господин хороший, окно растворили, а рамы с сеткой на место не утвердили? — всплеснула руками незнакомка и, поставив на столик пустую рюмку, подошла к окну и, решительно отодвинув портьеру — так, словно желала впустить в комнату роскошную полнолицую луну, наклонилась и, подняв с пола незамеченную Псковитиновым раму, аккуратно приладила её в оконный проем. Луна осталась на своём месте на небе, явно недовольная, что ей помешали проникнуть в спальню. — Ну вот, теперь другое дело.

Псковитинов вздохнул, решительно не понимая, что делать дальше. Налить ещё, найти явно оставленный для него где-то поблизости халат, не могли же они позабыть о такой важной вещи? Как-то уже выставить незнакомку из своей комнаты? А ведь, если она вошла, стало быть, дверь не заперта и к ним в любую секунду может заглянуть кто-то ещё. И тогда? Как он объяснит наличие в своей спальне посторонней женщины?

С другой стороны, ей явно нужно было о чём-то поговорить со следователем, возможно, дать показания, пока никто не видит. Оттого она и замешкалась с угощением от графа, чтобы застать Псковитинова одного без Миллера, фон Фрикена, адъютантов…

— Вы имеете что-то сообщить по поводу убийства Анастасии Фёдоровны? — проницательно заглядывая в тёмные с поволокой красивые глаза незнакомки, поинтересовался Псковитинов.

Она вздрогнула. В неровном свете свечей, теперь он явно видел, что его гостья, при всей сохранившейся природной красоте, всё же весьма уже в возрасте. Тёмные круги под глазами, оплывшее лицо, глубокие морщины… чёртова старость. Жена Псковитинова не дожила до того времени, когда возраст начнёт вступать в свои права, разрушая всё, что радовало глаз, превращая женщину в карикатуру на саму себя в молодости. Впрочем, видал он женщин в возрасте, возраст что? Ерунда. С годами учишься ценить в женщине не внешнюю красоту, а привязываешься к ней со всей душой, принимая её всю с её достоинствами и недостатками.

— Что тут говорить, Александр Иванович. Вы уж найдите убийц этих. Покарайте окаянных. — Её голос задрожал, но в прекрасных глазах не появилось ни одной слезинки. Нет, глаза ночной гостьи горела каким-то лихорадочным огнём. — Казните их, убейте их! На кусочки разрежьте! — Она вскочила и начала метаться по комнате, заламывая руки. — Ведь как просила, как умоляла пощадить! Какие сокровища сулила! Говорила, не убивай меня, я денег дам, вольную обеспечу. Будешь как сыр в масле кататься, только жизни не лишай. А он? А они?

Со звоном на пол посыпались шпильки из причёски, и длинные чёрные волосы упали на плечи и спину ночной гостьи, покрывая их, точно диковинный плащ. Перед Псковитиновым стояла Настасья Минкина — убиенная десятого августа экономка графа Алексея Андреевича Аракчеева.

— Ты уж найди его, их проклятых! Ты уж покарай их, Александр Иванович! Отомсти за меня нелюдям. А уж я тебя отблагодарю, касатик. Всё для тебя сделаю, всё, что накоплено за годы службы в Грузино, всё тебе отдам. Кого хочешь спроси в нашем уезде, держит ли своё слово Настасья Фёдоровна? Любой подтвердит. Держит, ещё как держит! Раскрой это дело, и я тебя озолочу. А не раскроешь…

Псковитинов схватился за нательный крест и, поцеловав его, зажал в руке. На столике рядом с ним был только графин, конечно, окажись на месте призрака живой человек из плоти и крови, он мог бы, по крайней мере, попытаться оглушить последнего, но поможет ли это орудие в борьбе с нечистым духом?

— Прощай, Александр Иванович, спи-засыпай, утро вечера мудренее. А к завтрему сам поймёшь-узнаешь, кто и как меня убивал… Мне пора. — И вот она уже возле его постели… Наклонилась, неслышно подняла с подноса рюмку медленною рукой — совсем близко стоит, Псковитинов даже родинку рассмотрел на щеке! — и попятилась, с рюмкою в белых пальцах, не сводя с него горящих глаз… и скрылась за дверью, которую, к слову, никто от крючка и засова не освобождал. Была — и нету. Хоть присягу давай об услышанном и увиденном, но чем её подтвердить?! Ничего толком не сказала, разве что пообещала ясность в завтрашнем дне… То ли вещий сон, то ли бред?.. А впрочем…

Глава 8. Расследование. День второй

Обыкновенно Аракчеев носил артиллерийскую форму;

но при осмотре работ на военных поселениях он сверх

артиллерийского сюртука надевал куртку из серого

солдатского сукна и в таком наряде бродил по

полям, осматривал постройки и т. п. работы. В этой-то

куртке я увидел его в первый раз.

А. К. Гриббе

Псковитинов проснулся на следующее утро то ли от пения петухов, то ли оттого, что кто-то ходил за дверью, стуча сапогами.

«Минкина, что ли, бродит, злится, что я её убийство ещё не раскрыл? Так рано ещё, матушка. Погоди немного, не топай так сильно. Хотя отчего бы барыне ходить в тяжёлых сапогах… летом?..»

На столе стояла бутылка мадеры и одна рюмка, из которой ночью пил Псковитинов. То ли Минкина, действительно выбравшись из гроба, посетила его, то ли вечером перед сном он машинально откупорил бутылку и снял пробу. Обычно, занятый своими мыслями, Александр Иванович становился забывчивым. Думая о своём, он ел, не чувствуя вкуса блюд, или забывал поесть вовсе. До своего замужества за его питанием доглядывала дочка, теперь же вся надежда была на Селифана, которого он из глупости и излишней поспешности оставил дома, даже не уведомив, куда поехал и когда вернётся.

Умывшись и побрившись при помощи молодого слуги, Псковитинов вышел к завтраку, где без аппетита проглотил французский омлет и съел несколько тёплых пирогов с капустой. Следовало как можно быстрее послать человека домой за личными вещами. Да и имеющиеся не худо бы дать простирнуть и погладить. По всей видимости, здесь придётся задержаться на несколько дней, а стало быть, понадобится дополнительных, как минимум, три перемены платья. Посоветовавшись с фон Фрикеном, он составил список необходимых вещей и, вручив его адъютанту Белозерскому, попросил доставить всё по описи вместе с личным слугой Псковитинова, Селифаном.

Вопреки предположению Александра Ивановича, что его просьба вызовет раздражение Белозерского, тот воспринял возможность убраться хотя бы ненадолго, из Грузино как долгожданный отпуск. Зато настроение изрядно подпортил Александр Карлович Гриббе, который, прикрываясь своим писательским призванием, вертелся под ногами, умоляя разрешить ему присутствовать на допросах.

— Вы можете посидеть в уголке и даже делать необходимые вам записи или рисунки. — Понимая, что иначе не отвяжется от докучливого подпрапорщика, Псковитинов решил, что в его случае разрешить, пожалуй, легче, нежели объяснить, отчего нельзя. — Но только упреждаю заранее, одна непрошеная реплика и…

— Буду нем как рыба! — счастливо захохотал подпрапорщик и, войдя в гостиную, используемую Псковитиновым как зал суда, торжественно занял предложенное ему Александром Ивановичем место у противоположной стены, как можно дальше от судейского стола и задержанных. Вне себя от свалившегося на него счастья, Гриббе немедленно разложил перед собой блокноты и карандаши. Странное дело, начинающий писатель не имел при себе ни пера, ни чернил. Впрочем, он перехватил удивлённый взгляд Александра Ивановича и, подняв карандаш, пояснил: — Чернила могут высохнуть или ненароком вылиться, перо в самый ответственный момент непременно сломается, а вот верный друг-карандаш никогда не подведёт. Затупится — отточим, не будет под рукой ножа — и обкусать кончик не велик труд.

Назначенный на одиннадцать утра допрос пришлось перенести на полдень, так как его сиятельство не мог подойти раньше, но, услышав о признании, сделанном накануне Прасковьей Антоновой, пожелал, чтобы следователь впредь допрашивал задержанных при нём. Это новое правило должно было действовать вплоть до нового распоряжения его сиятельства или неявки последнего в установленное время. Меря шагами роскошный графский сад, Псковитинов ругался себе под нос. Меньше всего на свете он желал допрашивать арестованных в присутствии гневливого и явно скорого на расправу графа, но делать было нечего. Неловкость ситуации немного сгладил примчавшийся в Грузино за полчаса до полудня Корытников, который не только молниеносно собрался сам, но и, не дождавшись послания от Псковитинова, предупредил Селифана, чтобы тот прихватил с собой всё необходимое для барина. В общем, уважил, так уважил.

Завидев вылезающего из коляски приятеля, Александр Иванович заторопился ему навстречу, они обменялись крепкими рукопожатиями и поцеловались. Вместе с Корытниковым в Грузино пожаловали едущие в других экипажах младшие следователи, которым Александр Иванович теперь был несказанно рад. Кроме того, Корытников запряг в свою коляску успевших отдохнуть лошадей Псковитинова, так что теперь они оба были при лошадях и экипажах.

— Ты, брат, знаешь, кто самый опасный человек в нашей губернии? — Предоставив своему слуге и по совместительству кучеру, дворовому человеку Якову, перетаскивать багаж, Пётр Петрович нёс только необходимые ему для работы предметы: прекрасно знакомую всем судейским в Новгороде кожаную папку, в которой он держал блокнот и рисовальные принадлежности. Селифан тащился следом с вещами своего забывчивого барина.

— Самый опасный? — Александр Иванович покосился в сторону окон его сиятельства.

— Да нет, Аракчей строг, но совсем не жесток. Во всяком случае, на моей памяти он всегда старается всё делать по закону. Самый опасный — это твой всегдашний визави Дмитрий Сергеевич Жеребцов, с которым вы вечно на ножах.

Александр Иванович кивнул, стоящий у дверей слуга поспешно распахнул перед следователями тяжёлую входную дверь, на помощь Якову и Селифану поспешил, должно быть, только сейчас приметивший их Ермошка. Не обращая внимания на возню слуг, Корытников продолжал:

— Дмитрий Сергеевич, душа моя, человек, опасный уже тем, что: а) непроходимо глуп и б) давно уже постановил себе служить не закону, не государю императору, а лично графу Аракчееву. Собственно, он служит с опасной для его должности фанатичностью, временами слушаясь не прямых приказов, а, как бы это лучше выразиться, эмоций. Алексей Андреевич, что греха таить, любит деловых, исполнительных людей, но одно дело, когда человек делает, что ему велят, и совсем другое, когда он, как собака подачки, ловит каждое слово своего благодетеля. Каждый его вздох.

— Я, кажется, начинаю тебя понимать. — Псковитинов нахмурился. — Они поднялись по парадной лестнице и свернули к комнатам, предоставленным графом Александру Ивановичу. — Он ловит каждое слово Аракчея, а сам-то граф сейчас не в лучшей форме. Личное горе, плюс лекарства, которыми его потчует Миллер… То есть ты хочешь сказать, что, если Аракчеев в припадке ярости повелит ему порубать в капусту подследственных, Жеребцов не моргнув глазом исполнит повеление, ни на секунду не задумываясь о его незаконности?

— Ну, как-то так.

Войдя в главную гостиную, Псковитинов указал приятелю его спальню, но тот и не подумал туда пройти, вместо этого принявшись за изучение судейского зала. Зашёл в предбанник, в котором должны были дожидаться вызванные на допрос, и, по всей видимости остался доволен увиденным. Вернувшись, рассмотрел судейский стол, сдвинув его поближе к свету, поправил гардины.

Наблюдая, как слуги заносят привезённые вещи, Корытников выбрал себе место возле окна, пожелав, чтобы во время заседания суда оно осталось за ним. В дневное время здесь было удобнее всего рисовать, да и воздух был посвежее.

— О Жеребцове позволю себе напомнить тебе некоторые факты, которые ты, разумеется, знаешь, но, боюсь, недооцениваешь.

— Изволь.

— Дмитрий Сергеевич заступил на должность новгородского губернатора в августе 1818 года, и если я правильно понимаю настоящее состояние дел в губернии, то очень, поверь мне, очень многие прошения, письма, рапорта, да что там, уголовные дела, заведённые во времена его предшественника, за все семь лет правления Жеребцова не были разобраны. Вместо этого он работает на «что прикажете» перед графом. Кстати, благодаря его сиятельству три года назад этой каналье было пожаловано звание действительного статского советника, а ещё через год он был удостоен ордена Святого Владимира 2-й степени, потом Святой Анны 1-й степени! Если когда-нибудь кто-то обратит внимание его сиятельства на то, чем в действительности занимается наш губернатор, у-у-у… — Корытников потряс кулаком в воздухе, как бы призывая на голову ненавистного губернатора праведное возмездие. — Я надеюсь, что рано или поздно эта дрянь в человеческом обличии всё же попадёт на скамью подсудимых. И тогда лично я буду свидетельствовать против него! Не знаю пока, как доказать, но очень скоро я, даст Бог, сумею это сделать, после чего буду свидетельствовать уже с цифрами в руках, в частности, о незаконном повышении размера земских повинностей в нашей губернии. А ведь это повышение происходило за последних семь лет без малого четыре раза.

— Но, прости меня, все эти «незаконные» повышения, как ты говоришь, — не выдержал Псковитинов, — о них ведь все знают, стало быть, тут лишнюю деньгу не утаишь. Да если он только положит хоть копейку из этих денег себе в карман, об этом сразу же станет известно!

— Вот именно, у меня есть неопровержимые доказательства того, что Жеребцов проводит эти избыточные средства по графе «экономия», а сэкономленные деньги у нас традиционно направляются на разного рода строительные работы. Аракчеев ведь всё время что-то строит. А стройка — это такое место, где и сотни, и тысячи, да что там — миллионы могут сгинуть, и следа не останется. Механизм тут простой, он выделяет деньги на конкретное строительство, заранее договариваясь с кем-то из господ, что за этот самый объект отвечают. После чего они покупают худшие материалы, нежели это изначально стоит в смете, направляют для работы на заводы не вольных, а крепостных и солдат-штрафников — тем, разумеется, не платят, деньги опять же делят между собой наш милейший губернатор и его подельники.

Аракчеев привык к Жеребцову, который выполняет его приказания. Нужен кирпич для постройки казарм, Дмитрий Сергеевич строит кирпичный заводик, понадобилось рыть котлованы, он выделяет людей. Разумеется, он доволен таким исполнительным подчинённым и, я готов голову позакладывать, понятия не имеет о его махинациях.

— Но Аракчеев помешен на отчётах, мне говорили, что он прочитывает все письма, адресованные лично ему. — Псковитинов отметил, что его чемоданчик понесли в спальню Корытникова, и крикнул Якову об ошибке.

— Так Жеребцов ему и отчитывается, что, согласно распоряжению за таким-то номером, от такого-то числа, перечислил деньги, значащиеся в реестре как сэкономленные, на строительство домов для такого-то военного поселения, и прислал туда такое-то количество мастеров. Так он тебе и признается, откуда деньги и что за люди!

— Думаешь, сам Алексей Андреевич к этим делишкам непричастен?

— Аракчеев-то?! — Корытников усмехнулся. — Скорее про папу римского поверю, что приехал специально из Италии и теперь у моего отца в Ям-Чудово из курятника тёплые яйца из-под несушки ворует.

Посмеявшись вволю, Пётр Петрович быстро скользнул в свою спальню, где переоделся к слушанию, и вовремя, зал заседания уже начал заполняться людьми. Но едва судейские заняли свои места, мрачный, как туча, в мундире с орденом Александра Невского на груди, его сиятельство прошёл через комнату и, пожав следователям руки, молча устроился в углу на креслице.

Первым делом Псковитинов велел писарю Алексееву записать имена всех присутствующих. На этот раз адъютанты сидели тут же, предусмотрительно разместившись на стульях у входной двери, готовые сорваться по первому требованию, выполнить любое, даже самое сложное и ответственное, задание. Служба в импровизированном суде, скорее всего, воспринималась молодыми людьми как весёлая игра.

Выложив на стол орудие убийства, Псковитинов попросил Петра Корытникова зарисовать его, а тем временем вызвал Агафона и Шишкина.

— Сколько поваров, поварят и кухонных работников приписано к особняку покойной госпожи Шумской? — обратился он к стоящим перед ним свидетелям.

Оказалось, что два повара, кондитер и семь человек поварят и на «подай-принеси». Впрочем, в тот роковой день гостей не ожидалось, и при особняке находились только повар Тимофей Лупалов[57], помощник повара Василий Антонов, а также кондитер Николай Николаев[58] и ещё три кухонных мужика.

— Антонов? — прищурился Александр Иванович. — А не родственник ли он Прасковьи Антоновой, которая вчера пыталась нас уверить в том, будто бы совершила убийство?

— Родной брат, — выдохнул Шишкин, заметно бледнея.

— Приведите Василия Антонова. — Псковитинов откинулся в кресле, начало ему нравилось.

— Отчего же «будто бы» совершила убийство? Почему вы считаете, что не совершала, если сама призналась? — вскочил граф.

— Когда человек орудует ножом, тем более таким ножом, — он кивнул на лежащий перед Корытниковым мясницкий нож, — он почти всегда и сам себя ранит. Вот, извольте взглянуть, ваше сиятельство, это ведь не то, что ваша шпага, никакой защиты для руки. Ладони же Прасковьи были без царапин. Кроме того, её одежда при поверхностном осмотре не показалась нам вымазанной кровью, а при столь кровавом убийстве она не могла совсем не запачкаться.

— Следует проверить всю одежду! Она могла быть в нижней рубашке! Она могла выбросить окровавленные тряпки и предстать перед вами в чистом!

— Сегодня мы обыщем всё вокруг и постараемся найти окровавленную одежду, если таковая где-то запрятана. Пока же нам очень помогло уже и то, что Фёдор Карлович распорядился посадить под замок всю прислугу, не дав им опомниться и переодеться. Если же убийцы успели заменить одну рубаху на другую, тогда будем надеяться, что остальным вашим слугам удалось припомнить, в чём был каждый из арестованных.

Аракчеев кивнул.

В комнату ввели перепуганного темноволосого паренька лет двадцати. Тощий, но жилистый, чем-то он неуловимо напоминал свою крошечную старшую сестричку.

— Василий Антонов? — Псковитинов доброжелательно глядел на юношу.

— Я. — Парень пугливо озирался по сторонам, разглядывая незнакомые лица.

— А не твой ли это нож? — Псковитинова задал свой вопрос так нежно и вкрадчиво, как только умел, но для подсудимого он прозвучал, как гром среди ясного неба.

— Мой! — выдавил из себя парень и вдруг рухнул на колени и заплакал. — Не трогайте сестру. Я это! Я убил Минкину!

Когда вопли прекратились, Псковитинов велел Агафону поднести Василию воды, после чего следователи осмотрели его ладони, они оказались в глубоких и свежих порезах. Далее Шишкин раздел Василия до исподнего, на шароварах и подкладке зипуна последнего были обнаружены бурые следы, напоминающие кровь.

Тут же в темницу за вещами арестованных были откомандированы адъютант Николай Кириллов и двое судейских, присланных из Новгорода в помощь Псковитинову. Пока служители Фемиды ещё плохо ориентировались в расположении усадьбы, прибывшие сюда раньше адъютанты оказались как нельзя более кстати.

— Отчего вы сразу же заподозрили работника кухни? — поинтересовался Миллер.

— Вряд ли какая-нибудь из комнатных девушек или лакей могли незаметно для остальных держать среди своих вещей такой ножище. — Наблюдая за тем, как приходит в себя Василий, излагал Александр Иванович.

— А остановили свой выбор именно на Антонове, так как он родной брат Прасковьи и она его покрывала.

— Как-то так. — Псковитинов попросил Шишкина поставить на середину комнаты стул и усадить на него Василия.

— Как ты убил госпожу Шумскую? — спросил он и тут же покосился на Аракчеева. — Быть может, ваша светлость, вам лучше не слушать этого?

— Не беспокойтесь, я выдержу. — Алексей Андреевич сделался ещё бледнее, но держался. Он явно одобрял манеру ведения дел Псковитинова, так что можно было надеяться, что, даже если в конце концов Жеребцов решится изничтожить следователя, тому будет у кого искать защиты.

— Анастасия Фёдоровна с утра причёску изволили делать. Сестра моя ей волосы завивала, да, видать, обожгла. Вот она на неё и накинулась и ну бить щипцами, да по голове, куски мяса выдирала. Параша уж на что терпеливая да покорная. Не выдержала, ко мне на кухню кинулась. Я как раз нож заточил, свинину должен был порезать, ну и… за сестру, в общем…

— Так уж куски мяса? — поднял брови Псковитинов. — И из головы? Что-то мы вчера, допрашивая твою сестрёнку, никаких свежих ран на ней не приметили.

— Так на простом человеке, точно на собаке, всё быстро заживает, — встрял в разговор Шишкин.

— И крови на сарафане не оказалось. Ладно, сейчас принесут остальную одёжу, проверим более внимательно. Уведите его пока что.

— Сознается, — уверил он Аракчеева. — Немного поломается — и всё как было выложит.

— А чем вам давешнее объяснение не подходит? — поинтересовался Фёдор Карлович. — Только тем, что на Антоновой нет свежих ран? Так, может, синяки есть. Тоже осмотреть нужно.

— Осмотрим. — Псковитинов думал.

— С вашего разрешения, я бы взял с собой несколько человек понятых да и осмотрел, пока суть да дело, вещи арестованных, — предложил Корытников.

— Очень вам буду за это признателен. Пусть кто-нибудь из адъютантов проводит Петра Петровича к эдикюлю. — Псковитинов улыбнулся приятелю и тут же вернулся к разговору с фон Фрикеном: — Допускаю, что Анастасия Фёдоровна поднималась до рассвета, что причёску делала, пусть так. Но только когда барыня рано встаёт, весь её штат обязан поступать точно так же, а тут что же такое получается — одна-единственная Прасковья Антонова ей локоны крутила, а кто же утренний кофе готовил? Или что она обычно привыкла в эту пору кушать? Кто платье подавал? Кто новости докладывал? Пытаюсь представить такую картину, ан не получается.

— Вы совершенно правы, теперь я яснее ясного вижу, налицо сговор с целью убийства! — раздался взволнованный голос Аракчеева. — Правильно вас рекомендуют как лучшего следователя.

— Да-с. Сговор, несомненно, был, — кивнул Псковитинов. — По крайней мере, мы уже знаем двоих сообщников — брата и сестру Антоновых.

— Парашке часто доставалось от Анастасии Фёдоровны за грубость, нечистоплотность, неаккуратность. А уж как она меня самого завлекала, змея подколодная. Решилась извести хозяйку и извела. Брата заставила убить. Вы уж, Александр Иванович, дознайтесь до правды и всех представьте к ответу. Чтобы ни одна крыса поганая не прошмыгнула.

— Приложу все старания. — Псковитинов снова поклонился. — Что же? А теперь я хотел бы поговорить с другими комнатными девушками, если, конечно, не возражает его сиятельство.

Одного взгляда на Аракчеева было достаточно, чтобы понять, он безоговорочно верит следователю, так что, вели Псковитинов ему самому держать ответ, сел бы на стул напротив следственной комиссии и скромно отвечал бы на заданные вопросы.

— Арестованные Татьяна Аникеева и Аксинья Семёнова доставлены, — сообщил адъютант Медведев. И горничные предстали перед комиссией. Обе сконфуженные, так как, отобрав от них привычную одежду, им выдали только длинные рубахи, появиться в которых на людях считалось крайне неприличным.

— Признавайтесь, милые, кто из вас Татьяна, кто Аксинья? — мягко начал Псковитинов.

— Ваша честь. Я Татьяна Аникеева. Девица христианского вероисповедания, крепостная господина Алексея Андреевича Аракчеева. Родилась и постоянно проживаю в селе Грузино, — отрапортовала первая девица.

Дочка кухмейстера оказалась статной девушкой с белым нежным лицом, зелёными глазами и рыжеватыми волосами. Высокая грудь и прямая спина делали её похожей на древнегреческую богиню. Впрочем, сходство добавляла причёска, волосы убиралась под ленту роскошным валиком. Удивительно, что, сидя в темнице без гребня и зеркала, она умудрилась сделать себе такую причёску. Впрочем, Псковитинов понятия не имел, как содержатся в этих местах узники, если они сидели все вместе, возможно, что и причёсывали друг дружку по очереди.

— Кто же тебя надоумил вот так представляться?! Кто научил? — опешил Миллер.

— Барыня Анастасия Фёдоровна Шумская. Покойница. Она часто суды устраивала. Дела разные разбирала, судила, наказание назначала, в эдикюль запирала. Я и про очную ставку знаю, и про обыски с понятыми могу рассказать…

— Ладно, ладно, — замахал на неё Псковитинов. — В суд они, понимаешь ли, играли. Очные ставки устраивали. Ты вот лучше мне скажи, где ты была в момент убийства Анастасии Фёдоровны? — сдвинув брови, осведомился Псковитинов.

— В эдикюле сидела, — понурилась девица.

— В темнице, значит. — Следователь кивнул. — За что?

— Заснула без разрешения. Хозяйка велела трое суток не спать, а я возьми и задремли.

— Понятно. Когда убивали твою госпожу, крики слышала?

— Не слышала.

— Что так? Эдикюль в двух шагах от дома.

— Спала, наверное. — Она простовато повела плечами. — Почти трое суток глаз не могла сомкнуть, вот и сомлела.

— А ты тоже спала? — обратился он к Аксинье.

Вторая горничная тоже оказалась ни в пример хороша, пшеничного цвета широкая коса была уложена вокруг головы, точно корона, голубые чистые глаза смотрели с немым укором. Несмотря на возраст — тридцать лет, она оставалась весьма привлекательной, и Псковитинов поймал себя на мысли, что ему хочется разглядывать её всю, как разглядывал бы какую-нибудь картину или статую.

— Какой спать, когда утро и дел выше головы? — Девица поправила причёску. — Семёнова Аксинья, христианского вероисповедания, крепостная, родилась и постоянно проживаю в селе Грузино. Не до сна барин, ваша честь, когда две горничные вместо четырёх. Только и поспевай.

— Где ж ты была в момент убийства?

— С садовниками разговаривала. Докладывала, какие Анастасия Фёдоровна желала цветики посадить. Она ведь и форму клумбы хотела переделать. Вот я и старалась. — Аксинья всхлипнула.

— А тебе Анастасия Фёдоровна сама велела с садовниками поговорить?

— Нет, Параша утром ранёхонько растолкала, говорит, одевайся и иди, объясни этим дуракам, чтобы вензель на клумбе выложили, а саму клумбу из круга сделали как бы овалом, как зеркало в гостиной. В общем, всё объяснила, я и пошла. А что сделаешь?

— А тебе и в голову не пришло, что эта твоя Параша могла барский приказ перепутать? Почему сама не переспросила? Да и как она одна собиралась и одеть госпожу, и завить?

— Переспросишь тут, — нахмурилась Аксинья. — Враз по лбу чем тяжёлым схлопочешь или рогатку на шею. Я однажды месяц в такой проходила. И в баню, и в церковь…

— А если бы ты приказ не так поняла? Если бы не те цветы посадили? Не той формы клумбу вырезали? Может, она тебе хоть чертёж какой передала? Рисунок, на котором госпожа Шумская изволили указать, что, как и куда?

Аксинья молчала.

— Признавайся, слышала, как твою госпожу убивали? Крики? Шум?

Горничная не ответила, роняя слёзы и отрицательно мотая головой.

— В десяти метрах от дома и не слышала?! — возвысил голос следователь. — Ладно, уводите их.

— Не верю ни той, ни другой, — подытожил Аракчеев.

— Согласен с вами. Но всё же позволю себе провести проверку. — Псковитинов кивнул адъютанту Белозерскому. — Сейчас пойдёте в соседний особняк, зайдите в комнату, где произошло убийство, она на первом этаже, помните? И ровно через десять минут, у вас часы есть? Закричите там, будто бы вас режут. Понятно?

— Простите, но, возможно, женский голос звучал бы убедительнее, — остановил готового сорваться с места адъютанта фон Фрикен.

— Поправка принимается, найдите любую дворовую девку или бабу. Отведите её на указанное место и велите покричать. Вас же, господа, я попрошу спуститься вниз и дойти до той самой клумбы, где горничная разговаривала с садовниками.

Все, кроме Аракчеева, поднялись и направились к выходу.

— Все вещи чистые! — догнав процессию, сообщил Корытников. — Я с лупой разглядывал. Рядом с ним важно вышагивал довольный свалившимся на него приключением Гриббе.

— Добро.

Дойдя медленным шагом до клумбы, они увидели, как адъютант тащит в дом растрёпанную девчонку. Поняв, что та не смеет без дополнительного приказания войти туда, Шишкин побежал к ним, на ходу объясняя ей, что к чему. Очень кстати недалеко от господского крыльца два мужика терпеливо стучали крошечными молоточками по мраморной плите, скорее всего, вырезали составленную Аракчеевым надгробную надпись. Постукивая по специальному резцу, они то и дело сверялись с текстом на бумаге. Псковитинов хотел уже полюбопытствовать относительно содержания траурной надписи, но его отвлекли крики и визг, доносящиеся из дома.

— Может, дверь была закрыта? — переспросил Миллер, невольно морщась от внезапного шума.

— Господин Медведев, — припомнил Псковитинов фамилию оказавшегося рядом с ним адъютанта, — сделайте милость, проверьте, пожалуйста, чтобы все окна и двери на первом этаже были закрыты. А мы, господа, должны о чём-то беседовать. Никогда не любил разговоры ни о чём, но ведь садовники тоже о чём-то говорили, а не ждали, когда кому-нибудь взбредёт поорать.

Хлопанье двери было слышно, крик девчонки сделался слабее, но не исчез полностью, не растворился в других звуках.

— Что же, мы получили что хотели. Они не могли не слышать.

Не обращавшие внимания на следственный эксперимент мужики увлечённо тюкали молоточками по мраморной доске.

Глава 9. Новый визит Минкиной

Надо сказать правду, что он был искренно

предан Павлу, чрезвычайно усерден к службе

и заботился о личной безопасности Императора.

У него был большой организаторский талант,

и во всякое дело он вносил строгий метод и порядок,

которые он старался поддерживать строгостью,

доходившею до тиранства.

Таков был Аракчеев.

Н. А. Саблуков [59]. «Записки»

Когда следователи вернулись к себе, Аракчеева там уже не было. Граф появился перед обедом и, отозвав Псковитинова, предложил ему пройти в его кабинет.

Резной наборный паркет под ногами представлял собой сложный геометрический узор, составленный из разных оттенков красного дерева, стены были обиты шёлком кирпичного оттенка, почему-то подумалось, в цвет казарм, что у деревни Сельцы. Псковитинов недавно вернулся из тех мест, куда ездил по долгу службы. В глубине огромного кабинета напротив массивного стола красного дерева, за которым, по всей видимости, обычно трудился Аракчеев, красовался массивный мраморный камин, по обеим сторонам которого возвышались ионические полуколонны. На самом камине стояли неожиданно для этой красной комнаты эффектно смотрящиеся малахитовые часы с золотым Прометеем, несущим зажжённый факел.

Александр Иванович отметил несколько шкафов с книгами. Вот бы подойти поближе да полистать… Вряд ли граф Аракчеев держит в своём доме какую-нибудь сентиментальную пошлятину. Тут могли обнаружиться словари, исторические труды, может быть, даже переписанные и переплетённые в современные переплёты старинные летописи. Большой друг Аракчеева Великий магистр Мальтийского ордена государь император Павел I отлично знал, насколько Алексей Андреевич не жалует дорогие монаршему сердцу заграничные веянья, ратуя за возрождение древних обычаев. Безусловно, при иных обстоятельствах поработать в библиотеке Аракчеева было бы более чем полезно.

Ансамбль, состоящий из маленького уютного столика со стоящими рядом с ним креслицами, располагался у окошечка, должно быть, здесь всесильный граф разговаривал на неофициальные темы, принимал гостей, а не отдавал приказания подчинённым. Отличительной особенностью кабинета Аракчеева было то, что вся деревянная мебель и пол были выполнены из дорогого и эффектно смотрящегося красного дерева.

Не мешая гостю разглядывать окружающую его обстановку, Аракчеев прошёл к рабочему столу и сел на своё место, так что Псковитинову волей-неволей пришлось занять стул напротив. Судя по выбору места, разговор предстоял официальный.

— Я чувствую, что вас, Александр Иванович, мне Бог послал. — Несомненно, вы разберётесь во всём этом подлом заговоре, — с надрывом заговорил Алексей Андреевич. — Очевидно, что злоумышленники покушались не столько на несравненного ангела Анастасию Фёдоровну, сколько метили в меня. Двадцать пять лет верной дружбы чего-то да стоят? Как вы считаете? Враги мои, что много раз покушались на жизнь мою, на этот раз рассчитали удар с пугающей точностью. Они понимали, меня можно отравить, можно зарезать, застрелить, но я сильный мужчина и, даже оставшись без охраны, вполне способен дать отпор. Бросившийся на меня с ножом или со шпагой вряд ли вернётся с этого предприятия живым и здоровым. Кушанья, которые подают мне, пробуют мои люди, так что покончить со мной не так-то просто. Другое дело… — Его руки рефлекторно сжались в кулаки, голос дрогнул, в глазах блеснули слёзы. — Другое дело — убить близкого мне человека. Вы понимаете, с момента, когда мне сообщили об убийстве Настеньки, ведь я не сплю уже без снотворного. Я не могу нормально трудиться. Не могу думать и принимать решения. Случись что в военных поселениях, я… Иными словами, вчера я написал письмо государю, он знавал Анастасию Фёдоровну и для него это тоже, если и не удар, то известие из ряда крайне неприятных. Так вот, я писал… — Он приложил платок к глазам и держал его какое-то время, собираясь с силами. — Вот, послушайте: «Легко может быть сделано сие происшествие и от постороннего влияния, дабы сделать меня неспособным служить Вам и исполнять свято Вашу волю…».

Аракчеев высморкался.

— Я имел в виду, что её убили с целью ослабить меня, деморализовать, вывести из строя. Чтобы я не мог уже служить его императорскому величеству, как служил все эти годы. Я говорю всё это вам, чтобы вы ведали ход моих мыслей и делали соответствующие выводы. — Он хлопнул об стол письмом, припечатав его сверху ладонью с растопыренными пальцами.

— Всё. Более не смею задерживать вас. Назавтра жду на церемонии погребения.

Поняв, что всё, что хотел граф, он сказал, Псковитинов с достоинством поклонился и вышел из кабинета.

Остальные допросы челяди в тот день не сдвинули расследование с мёртвой точки, только староста Шишкин припомнил, как года три назад на постоялом дворе, что у рынка, подрались каретник с помощником землемера. Да так, что помощник землемера вскоре скончался от побоев. Надо было арестовать каретника, но прогулочная коляска госпожи Шумской нуждалась в ремонте, так что она сначала попросила явившихся за убивцей служивых маленько обождать, а потом и вовсе приказала Шишкину изыскать в Грузино какого-нибудь другого преступника, менее ценного и необходимого в хозяйстве. Каретник был действительно отменным мастером, и заказы на него сыпались от всех соседей, так что староста, поразмыслив так и сяк, собрал односельчан, и всем миром они порешили назвать убийцей калеку-пастуха. Пасти коров и подросток сможет, а каретника расточительно — под суд отдавать, от него прок в хозяйстве великий.

Пастуху же за его добровольную помощь общине починили крышу в доме, взяли старшую дочь Федосью в горничные к госпоже, а также со временем обещали пристроить к делу ребят поменьше. В общем, все остались таким решением довольны.

Псковитинов старательно подчеркнул имя Федосьи Ивановой в своём блокноте, до рассказа Шишкина он полагал, что, возможно, девушка вообще непричастна, теперь же пришлось отдавать распоряжение заключить её под стражу.

На ночь глядя в Грузино приехал архимандрит Юрьевского монастыря Фотий, и уже готовому ложиться Псковитинову сообщили, что утром его ждут на церемонии погребения.

Корытников устроился в соседней от Псковитинова спальне. И это было удобно. В комнатке для слуги теперь как-то ютились камергер Александра Ивановича, Селифан, и личный слуга и кучер Петра Петровича — Яков.

— Надоели мне эти допросы с Аракчеевым. С одной стороны, его сиятельство вроде как со мной согласен, а с другой, это ведь пока мы с ним мыслим сходно, а стоит в сторону дать — так он, пожалуй, и нас с тобой, как того юного попика, кнутом из имения прогонит. А захочет, так и в эдикюль местный вместе с нашими же подследственными запрет, — вздыхал Псковитинов.

— Ага, с него станется, — согласился Корытников.

Сегодня оба следователя обнаружили на своих столах по бутылке мадеры. Аракчеев знал их пристрастия, стало быть, собирал сведения. Но мадера — ерунда. А вот что он раскопал ещё?!

— Я вот что думаю, пока его сиятельство занят похоронами, отправлю-ка я его людишек в более надёжную тюрьму — новгородскую. А то как бы он, устав ждать правосудия, сам за палаческое ремесло не взялся. И что самое паскудное, случись ему, да хоть этой ночью, выпустить кишки поварёнку Ваське за то, что тот его зазнобу зарезал, так нам с тобой останется либо писать рапорт о самоубийстве последнего, либо врать, де сбежал подследственный и следов не оставил.

— Ну да, самим под суд.

— А что, прикажешь двадцать четыре человека вынуть из темницы и разместить в наших с тобой покоях? Дабы жестокий мститель до них не добрался?

— Очень надо мне от их смраду теперь же задохнуться. Нет уж, давай поутру высылай одного из наших адъютантов хоть в Ям-Чудово, хоть в Тихвин с просьбой выделить сопровождение до самого Новгорода.

Ночью Псковитинов долго ворочался с боку на бок, пытаясь догадаться, приснилась ему Минкина или явилась к бодрствующему. Днём он спросил Агафона, кто приносил в его комнату бутылку мадеры, но старик только и мог, что жаловаться на новые порядки и пожимать плечами. О том, что Псковитинов неравнодушен к этому напитку, сообщил знавший его лично, а может быть, ещё и покопавшийся в личном деле фон Фрикен. Аракчеев же ещё раньше распорядился всячески угождать новому гостю, вот дворецкий и расстарался, получив в графском винном погребе означенную бутылку под личную роспись и пообещав, что теперь, скорее всего, будет являться за этим делом аж до окончания следствия. Но вот кто отнёс? Когда Псковитинов начал его расспрашивать, несчастный даже умудрился найти специальную бирку от этой самой бутылки. После чего сводил щепетильного барина в погреб, где на специальных полках хранилось дорогое вино, которое непьющий Аракчеев держал для гостей. Все сорта размещались отдельно друг от друга, на бутылочных горлышках имелись бирки, на которых значилось имя поставщика, дата изготовления и дата приобретения напитка, кроме того, индивидуальный номер.

Жалея время, Псковитинов не стал инспектировать ещё и подвал, где на леднике хранились различные деликатесы, будучи уверен, что подобный порядок во владениях Аракчеева установлен повсеместно. Непонятно, как при таком контроле мог провороваться бывший дворецкий Илья Ильич Стромилов?

И вот теперь Александр Иванович ворочался в своей кровати, надеясь почувствовать, когда Настасья Фёдоровна пожелает навестить его ещё раз. Понимая, что не может уснуть, он налил себе рюмку и тут же вздрогнул, увидев, что другая протянутая рюмка зависла в воздухе прямо перед его носом. На самом деле рюмка отнюдь не научилась летать, её поддерживала пухленькая белая ручка аракчеевской домоправительницы.

— Анастасия Фёдоровна! — От испуга Псковитинов пролил несколько капель на одеяло. Ожидая графскую экономку, он лежал в постели в роскошном китайском халате.

— Она самая. Простите, что напугала вас. — Минкина потупилась, чёрные длинные волосы на этот раз были распущены по плечам, на голове красовался кокетливый ночной чепец с кружевами.

Не смея оторвать взгляд от гостьи, Псковитинов наполнил её рюмку.

— Вы, я видела, изволили погреба инспектировать? И что же? Как нашли порядок? Всё понравилось? Есть какие-нибудь нарекания? Не проворовался ли опять кто?

— Порядок во вверенном вам доме считаю идеальным и достойным всяческих похвал, — не без восторга ответствовал он.

— Только прислуга сейчас. — Она рассмеялась, махнув ручкой.

— Ну, прислуга. — Псковитинов смотрел в чистое, без шрамов лицо Минкиной, находя его и привлекательным, и отталкивающим одновременно.

— Ты бы пожалел меня, Александр Иванович? Тяжко мне одной в зелёной гостиной в гробу-то лежать. Вопиют мои раны, обида гнетёт. Отчего эти изверги живут, а меня завтра зароют в сырую землю? Глупая босоногая девка будет воздухом дышать, цветы на поляне рвать, а я уж более никогда… — Минкина зарыдала, и плач её всё более походил на стон и рычание.

— Отомсти за меня, Александр Иванович, не то не будет мне покоя! И его сиятельство… Как он без меня?.. Ныне один, а завтра?.. Ужели забудет меня и с другою утешится?.. Нет, не хочу такого!.. Во мне ведь столько силы, столько жизни было, столько любви! Почему?! Почему?! За что мне участь сия?!! — Минкина пригубила рюмку с вином, по подбородку потекло красное… вино ли? Кровь? Неожиданно её лицо начало меняться: лопнули губы, открылась, подобно кровавой пасти, страшная рана на шее, другая, поменьше, — на груди… Изрезанные пальцы трепетали, изгибались в неестественных направлениях, словно бы пытаясь оттолкнуть нож, закрыть, закупорить раны… Минкина вся сочилась кровью, слепо глядя в пустоту и вновь, и вновь пытаясь поймать окровавленными руками невидимый нож. Рана, зияющая на горле, распахивалась всё шире и шире, так, что голова уже откинулась вбок и назад, соединённая с остальным телом тонким лоскутиком мертвенно-белой кожи, вот-вот готовая оторваться под собственной тяжестью.

«Голова на ниточке» — вот что значит сие выражение!..

— Помоги мне, Александр Иванович! Спаси меня, соколик ясный! Век Бога молить буду!

Псковитинов проснулся оттого, что Селифан тряс его за плечо.

— Пора вставать, барин. Грех опаздывать.

Псковитинов взглянул на бутылку, она оказалась открытой, в рюмке на донышке оставалась капелька вина. Свою рюмку, как в прошлый раз, коварная покойница забрала с собой.

Странное дело, Псковитинов никогда не считал себя излишне ранимым или впечатлительным, да и дела об убийствах он уже с успехом распутывал, лет-лет и памяти нет. Отчего же в этот раз, он вторую ночь видит во сне бродящую по комнатам покойницу? Мало того, судя по внешней усталости и издёрганности обитателей дворца в Грузино, остальные тоже спят далеко не снами праведников. Любопытно было бы расспросить, не являлась ли Минкина кому-то ещё.

Вода для умывания была согрета, и камердинер уже стоял с полотенцем на изготовку.

Умывшись и побрившись при помощи того же слуги, Псковитинов вышел в общую с Корытниковым гостиную, которую они использовали под помещение для произведения дознаний, и застал там умытого и одетого Петра Петровича. Тот уже написал приказ в ближайшую управу о выделении конвоя до Новгорода, и теперь собирался передать одному из приставленных к ним Аракчеевым адъютантов.

— Сколько человек ты собираешься отправить в Новгород? — поинтересовался Корытников, перечитывая текст.

— Двадцать два. — Псковитинов попросил Селифана найти кого-нибудь из адъютантов и доставить к ним.

— Кому же так повезло?

— Трое садовников действительно могли ничего не слышать. Не слышали же вчера криков мужики, занятые погребальной плитой. А вот горничная Иванова, пастухова дочка, имела зуб на Минкину за сосланного в Сибирь родителя.

— Так её же там не было! — не поверил приятелю Пётр Петрович.

— Не было, но что-то пока останавливает меня отпустить сию особу. — Псковитинов поморщился. — Считай, что я, как та глупая баба, которая, обжёгшись на молоке, теперь дует и на воду. Староста ещё напомнит его сиятельству историю с каретником, и что тогда? Зазря запорет девчонку. Пусть лучше у нас под боком посидит. Да и ты прикажи Яше, чтобы вещи были собраны, похороним Анастасию Фёдоровну — и лучше бы не задерживаться. По уголовному законодательству все расследования, число обвиняемых по которым превышает девять человек, разбираются в Сенате. Так что наша с тобой задача — провести предварительное следствие, а затем всё по форме передать в вышестоящую инстанцию. И делать я это собираюсь в Новгороде, здесь на полдня лишних не задержусь. А то наш хозяин, по секрету тебе скажу, письмо государю императору уже отослал. Я черновик видел. Заговор против себя распутывает. Так, если что, если он и к тебе с этим делом сунется, заранее со всем соглашайся, но скажи, что такие дела по сёлам да деревням не распутываются. Доберёмся до города, там всё и обрешаем самым тщательным образом, со всем усердием. Главное, чтобы он нас здесь не задерживал, потому как, если Жеребцов нас заставит правительственный заговор расследовать…

— Да уж… в это болото один раз попади. Врагу не пожелаешь.

Глава 10. Аракчеев у себя дома

В столице он капрал, в Чугуеве[60] — Нерон.

Кинжала Зандова[61] везде достоин он.

A. C. Пушкин

Следователь казался толковым, впрочем, это первое впечатление. Аракчеев вынул из стола папку с документами Александра Ивановича Псковитинова и углубился в чтение. Впрочем, тут можно было лишний раз не проверять, начальство отмечало талант, смелость и находчивость, честность и неподкупность — то, что нужно. Среди грехов — за Псковитиновым числились: непочтительность к начальству и формальное неподчинение приказу. Аракчеев сморщился, отстранившись от стола. Неподчинение приказу — что может быть хуже? Впрочем, ниже шло объяснение, оказывается, что за оною провинность Александр Иванович был временно отстранён от службы и возвращён на неё, когда против его непосредственного начальника было заведено дело, в результате разбирательства которого стало понятно, что Псковитинов не отступил от буквы и духа закона, чего от него требовал его тогдашний начальник. А стало быть, его неподчинение неправомочным приказам было оправдано и засчитано ему впоследствии за особую доблесть.

— Что же, раз так. — Алексей Андреевич прошёлся по комнате и остановился у окна. — Если имеет место заговор с целью вывести из строя ближайшего сподвижника его императорского величества, а надо признать, злоумышленникам это почти удалось, стало быть, организаторы и заказчики и при чинах, и при орденах, да и класса, поди, повыше этого самого Псковитинова будут. А стало быть, пойдут и угрозы и… Если те, кто загубил Настасью, возьмутся за этого сыскаря, от бедного полетят клочки по закоулочкам. Если главный заговорщик вдруг окажется, к примеру, прямым начальником Псковитинова или будет иметь возможность влиять на последнего, человек пожиже безусловно подчинится обстоятельствам, здесь можно сослаться и на исполнение приказа, и на законный трепет перед начальством и… Даже неплохо, что Псковитинов способен нарушить прямой приказ. В этом деле по-другому, пожалуй, не получится. Со своей стороны Аракчеев был готов, если понадобится, организовать круглосуточную охрану следователя и его близких. Беречь Псковитинова как зеницу ока. Он уже подумал было снова вызвать к себе Александра Ивановича, дабы высказать ему посетившую его мысль, но в последний момент одумался, решив лишний раз не пугать человека.

После того как староста доложил, что Настасья больна и Путятин ляпнул, де голова на одной кожице осталась, — при воспоминании его передёрнуло. После этого Аракчеев сутки ничего не мог в рот взять. Ничего и не хотелось, с величайшим трудом Миллер заставил его сначала пить простую воду, а потом принимать лекарства и даже есть. Да было необходимо как-то держаться, в противном случае его враги, враги России будут праздновать полную победу над графом Аракчеевым. А он не сможет отомстить за Настасью, которая взывала к нему из гроба.

А впрочем, что он теперь может? Мужчина, не сумевший защитить свою женщину! Стыд и позор. И не важно, что она была холопка, а он господин, настоящие браки заключаются на небесах, а с Настасьей их связывало нечто более, чем обыкновенный житейский брак. Алексей Андреевич был женат и свой брак святым союзом ни в коем случае не считал. Решил, понимаешь ли, семью завести, детей. Законных детей, сына-наследника, дочку-красавицу. В ту пору как раз выяснилось, что Анастасия подло обманула его доверие, воспользовалась тем, что его месяцами дома не бывало, сообщила, мол, ношу ребёнка под сердцем, а потом, когда он, лишившись должности, мрачно ехал к себе в Грузино, вдруг гонец принёс долгожданное известие «сын родился»!!! Сколько было счастья!

Когда вдруг дворовые проговорились, что ребёнок не его, даже не Настасьин, сын кормилицы Ульяновой, Аракчеев уехал из Грузино. Думал забыться в Петербурге, углубился в работу, а потом взял и женился. Без любви, хотя поначалу казалось, что и любовь будет, и всё, как положено, невеста — очаровательная, не испорченная светом девушка, на пятнадцать лет моложе, но… Видно, на роду ему написано одну Настасью любить, а с другими только баловаться. Видно, однолюб, хоть до женщин всегда охоч был. И вот теперь её, единственной, и не стало.

А ведь какая хорошая была, как заботилась! Однажды, попив чаю с Минкиной, отправился было на смотр полка, дождик, помнится, накрапывал, так она, точно кошка угоревшая, вдруг как выскочит за ним, Аракчеев уже подумал, баба-дура, хочет, чтобы он зонт в руки взял или ещё какое-нибудь баловство. А она вдруг как кинется ему на шею, как зашепчет: «Убить тебя попытаются, родненький, проверь ружьё у правофлангового Свиридова». «Чёрт знает что, блажит баба, с жиру бесится». Тем не менее взял да и проверил. И что же — боевой патрон! А не должно быть. Свиридова под суд, а Настасье благодарность и подношение — серьги и кольцо с бриллиантами, прежде думал на День ангела презентовать, но раз такое дело… Женская душа — душа особенная, умная душа, глазастая, она беду чует, а как ещё сказать, коли патрон углядела?

Аракчеев посмотрел на стол, в углу уже несколько дней, секретарь повадился складывать в особую коробку письма и донесения, присылаемые каждый день из всех военных поселений. Да, прежде такого не случалось, чтобы граф Аракчеев отошёл ко сну, не разобрав всей корреспонденции до последней бумажки. Дожили. Теперь же у него рука не поднималась просматривать почту. Надо дела передавать, пока сам же всё не загубил. Команду по поселениям генерал-майору Эйлеру[62], а дела по совету и комитету в Санкт-Петербурге — Муравьёву[63].

Аракчеев задумался, после чего взял гербовый лист бумаги и начал писать. Если бы уважаемый читатель зашёл теперь за спину Алексею Андреевичу и заглянул в написанное, то смог бы прочитать: «Я одной смерти себе желаю, а потому и делами никакими не имею сил и соображения заниматься… Не знаю, куда сиротскую голову приклонить, но уеду отсюда».

Почему-то вспомнилось, что когда-то, так давно, что лет, лет и памяти нет, отец мыслил сделать из него подьячего. Думал, что его старший сын, выучившись, сумеет снискивать пропитание себе пером и крючками. В чём-то он был прав, Аракчеев действительно больше сидел за письменным столом, нежели на коне. Любое дело требовало догляда, а стало быть, строгой отчётности, никому не доверяя, он привык вникать в мельчайшие подробности, ставя личную резолюцию, как на донесение деревенского головы, так и на рапорта присланные генералами. Впрочем, за всей Россией не углядишь… но попытаться-то можно.

В детстве ему особенно давалась математика, зато все учителя говорили, что каллиграфа из него не выйдет. Директор кадетского корпуса, куда приняли десятилетнего Алексея Аракчеева, генерал Пётр Иванович Мелиссино[64] благоволил к юному кадету. Услужливый, исполнительный, послал же Бог ученика! Не нарадоваться! Казалось, нет такого дела, которое, потрудившись как следует, не сможет одолеть понятливый мальчик. Закончив курс обучения, Аракчеев был оставлен в корпусе в качестве учителя математики, а после, согласно приказу цесаревича Павла Петровича, в числе лучших офицеров был отправлен на службу в гатчинскую артиллерию.

При воспоминании о Гатчине Аракчеев заскрипел зубами, ведь именно там он повстречался с красавицей-цыганкой Настасьей Минкиной, столь непохожей на всех прочих девиц и женщин, которых он прежде видел.

Куда ни кинь — всё она. О чём ни подумай, о ней подумаешь. Говорят, христианин должен уметь прощать, но как же такое можно простить? Чтобы живую женщину в её же доме, как свинью на убой… Он вспомнил чёрные раны, разрубленное горло, изрезанные до костей пальцы… «Не прощу никогда. Нельзя такое прощать!»

Аракчеев поднял глаза на икону Казанской Божьей Матери и размашисто перекрестился. «Знаю, что грешен, но только оставим это покамест». Кроткий лик Богоматери, освещённый тусклым светом лампады, утопал в серебряной блестящей ризе.

Простить это можно, умрут страшной смертью убийцы Настеньки, тогда и наступит время прощать. Только наперво он лично на казни их будет любоваться, смотреть, пока не насмотрится всласть, чтобы не забыть никогда в жизни, чтобы на век вечный запомнить, затвердить, как урок школяр. Вот тогда и можно будет простить да с чистой душой перевернуть ещё одну страницу в книге собственной жизни. Но сначала отомстить.

Глава 11. Похороны Минкиной

Надменный временщик, и подлый и коварный,

Монарха хитрый льстец и друг неблагодарный,

Неистовый тиран родной страны своей,

Взнесённый в важный сан пронырствами злодей!

Ты на меня взирать с презрением дерзаешь

И в грозном взоре мне свой ярый гнев являешь!

Твоим вниманием не дорожу, подлец;

Из уст твоих хула — достойных хвал венец!

Смеюсь мне сделанным тобой уничиженьем!

Могу ль унизиться твоим пренебреженьем!

Коль сам с презрением я на тебя гляжу

И горд, что чувств твоих в себе не нахожу?

К. Ф. Рылеев. «К временщику» [65]

Церковь была убрана с богатой торжественностью, сообразно особому статусу покойницы. Вёл службу друг Аракчеева, архимандрит Юрьевского монастыря Фотий, из надгробной речи которого пришедшие отдать последний скорбный долг Анастасии Фёдоровне узнали, что покойница непременно поступит в сонм великомучениц.

Удивлённые подобным заявлением приглашённые смущённо переглядывались, какая же из Минкиной, с позволения сказать, святая мученица?! Разве домоправительница пострадала за дело Христово? Разве не самое житейское, хотя и совершенное с особой жестокостью, убийство расследуют нынче новгородские сыскари?

Запах цветов и ладана переплетался с вонью разлагающегося на жаре тела. В церкви, несмотря на знойный день, было прохладно, но находиться там не хотелось. Псковитинову подумалось, что большая удача уже и то, что не придётся тащиться по такой жаре при всём параде на кладбище, да ещё и выстаивать на солнцепёке у свежевырытой могилы. С трудом собирая силы, чтобы не грохнуться в обморок, следователь хватал ртом воздух, думая только о том, как хорошо было бы продвинуться к дверям и словить там хотя бы немного свежего воздуха. Но он не имел права отойти от гроба, следящий за соблюдением церемонии граф изначально скрупулёзно распределил, кому и где находиться согласно Табели о рангах, и нарушь Александр Иванович установленный регламент, это могло послужить поводом для недовольства его сиятельства. С другой стороны, вряд ли ему бы понравилось, если бы кто-то на отпевании грохнулся в обморок.

В самом начале Александр Иванович отметил, что Аракчеев как будто ждёт кого-то. Перебрав в памяти сослуживцев и челядинцев Алексея Андреевича, о которых он знал, Псковитинов догадался, что Аракчеев ожидает сына. В середине церемонии высокий юноша в мундире гренадерского полка, действительно, тихо прошёл через всю церковь, остановившись подле его сиятельства.

— Глянь, Михаил Андреевич собственной персоной, — толкнув приятеля, прошептал Корытников. Со своего места Псковитинов видел только очень широкие плечи молодого человека да затылок. У Михаила Шумского были темно-каштановые волосы. У Аракчеева и Минкиной чёрные, но это ничего не значит, очень часто ребёнок ни в мать, ни в отца, а в кого-нибудь из родни. К тому же Александр Иванович ещё не видел лица. За разглядыванием спины Шумского Псковитинов немного забыл о своих недомоганиях.

Наконец служки открыли глубокий склеп у алтаря, откуда тотчас понесло холодной затхлостью, и начали на верёвках опускать гроб. Тёмный лакированный гроб, как драгоценная шкатулка, покачивался, уплывая всё глубже и глубже. Раздался глухой стук, гроб встал на место. Теперь нужно было извлечь верёвки, закрыть отверстие плитой и… Псковитинов с благодарностью принял из рук Петра Корытникова раздобытый им невесть где флакончик с отвратительно пахнущей солью, когда вдруг раздался истошный крик и, раскидав стоящих у ямы, Аракчеев бросился на гроб, как ребёнок кидается с обрыва в воду. Мгновение — и его рёв сменился стуком и болезненным плачем.

Как по команде, Псковитинов и Корытников бросились к краю ямы, но сын Аракчеева оказался там раньше. Должно быть, попытался в последний момент схватить чокнувшегося от горя отца, да чуть не полетел вслед за ним, каким-то чудом остановившись над пропастью, балансируя руками. Одновременно с ними на помощь Аракчееву поспешили несколько военных. Лёжа на гробе, граф перевернулся на спину и теперь валялся там, как гигантский жук, суча лапками и истошно вопя: «Режьте меня, лишайте жизни, злодеи, паразиты!» Было понятно, что просто вытащить графа, подав ему руку, как это собирался сделать Михаил, не получится. Лицо его сиятельства было в крови, не исключено, что он сломал себе нос, кроме того, при таком падении человек неминуемо должен был повредить ладони и коленки. Трое мужиков спустились в склеп, но Аракчеев из-за травм не мог самостоятельно подняться на ноги. В результате в яму забрались ещё двое молодцев, в одном из которых следователи узнали Михаила Андреевича. Все вместе они подняли графа и, возвысив его над собой, передали стоящим наверху.

Лоб был сильно разбит, сломанный нос казался расплющенным, всё лицо покрывала кроваво-слизистая субстанция. Кроме того, Аракчеев сильно вывернул плечо, во всяком случае, кость выпирала явно не к месту, разбил колени и костяшки пальцев. Прощупав все кости его сиятельства, Миллер с удовлетворением сообщил, что переломов не обнаруживается, после чего вправил плечо.

С тревогой наблюдая за тем, как доктор возвращает к жизни графа, как слуги бегают с полотенцами и водой, несут бинты для перевязки и флаконы с какой-то жидкостью, Корытников упустил из внимания Михаила Андреевича, когда же нашёл, постарался тут же опустить глаза. С непринуждённостью человека, находящегося на отдыхе, устроившись на полу в углу церкви, сын Аракчеева потягивал нечто из походной фляжки.

— Сам суди, приврал ли я тебе хоть настолечко относительно этого юноши, — прошипел Пётр Петрович в ухо Псковитинову, и тот тоже посмотрел на Михаила.

Заметив, что на него начали обращать внимание, молодой человек поднялся, держась за стену, и дружелюбно протянул фляжку Псковитинову.

— Угощайтесь, французский коньяк. — Он икнул, и следователи вдруг одновременно поняли, Шумский сильно пьян.

— Ну же, господа, за помин души драгоценной покойницы. — Широкое скуластое лицо с низким лбом и нависшими чёрными бровями сияло радушием гостеприимного хозяина, зелёные цепкие глаза метали весёлые искры. Молодой человек поднялся, но тут же был вынужден снова опереться о стену.

— Благодарю покорно, служба ещё не закончилась.

— Ну, как желаете, тем не менее не знаю, как служба, а вот коньяк скоро точно… ик… закончится. Шумский Михаил Андреевич. — Он резко поклонился, на секунду потеряв при этом равновесие.

— Псковитинов Александр Иванович, а это Корытников Пётр Петрович, мы расследуем дело об убийстве вашей матушки. — Псковитинов пожал протянутую ему руку, Корытников сделал вид, будто бы отвлёкся на объясняющего что-то фон Фрикену митрополита.

— Не знаете, это надолго? Я не спал всю ночь, и маковой росинки с утра во рту не наблюдалось.

Должно быть, про фляжку коньяка он уже благополучно забыл.

Корытников посмотрел в сторону забинтованного Аракчеева, Агафон принёс барину стул, но, судя по тому, что Миллер никак не мог остановить носовое кровотечение, всё могло растянуться как угодно долго. Проще всего было бы уложить графа в постель и завершить похороны без него.

Допив остатки из фляжки, Михаил бросил её своему денщику и, подойдя к отцу, о чём-то спросил его.

Похороны явно затягивались, не зная, чем себя занять, кто-то вышел на крыльцо подышать, кто-то помогал Миллеру, кто-то с нарочитым вниманием разглядывал роспись стен. Наконец, когда Алексею Андреевичу была оказала первая помощь, Фотий призвал собравших завершить начатое. Все снова заняли свои места, и только пострадавшему графу было разрешено сидеть на специально принесённом для него стуле. Двое лакеев вынесли мраморную плиту, на которой была высечена следующая надпись: «Здесь погребён 25-летний друг Анастасия, убиенная дворовыми людьми села Грузино за искреннюю ея преданность к графу».

Надпись, не содержащая ни фамилии, ни отчества, ни даты рождения, ни даты смерти, выглядела вызывающе. Мало этого, Аракчеев заранее вынес свой вердикт относительно личности виновных, да ещё и добавил перца, дав понять задолго до решения суда, что это был заговор против него самого.

Отдохнув и отдышавшись после похорон, Псковитинов собрал у себя следственную комиссию, желая продолжать допросы вплоть до появления вызванного им конвоя.

Первым делом переписали всех присутствующих на заседание, далее Псковитинов поинтересовался у писаря относительно того, доставлена ли в Грузино и взята ли под стражу Федосья Иванова. Оказалось, что последняя уже задержана и препровождена в местное узилище. Кроме того, адъютант Белозерский сообщил, что брат и сестра Антоновы дружно просятся давать показания.

— Что же, считаю необходимым просьбу уважить, — устало улыбнулся Псковитинов, после последней выходки Аракчеева в церкви он мечтал только об одном — как можно шустрее убраться из Грузино, прихватив с собой всех подследственных.

Ввели Прасковью и Василия. В длинных домотканых некрашеных рубахах они выглядели моложе, чем были на самом деле.

— Мы решили покаяться, — изучая ковёр на полу, с порога сообщил Василий.

— Угу, — кивнула его сестра.

— Вы хотите дополнить ранее данные показания или отказаться от оных? — Псковитинов обернулся к секретарю, проверяя, начал ли тот запись. И снова перевёл взгляд на задержанных.

— Мы того, не сами решились домоправительницу зарезать. Нас баба одна подучила, — шмыгая носом, сообщил Василий.

Участники судебного заседания начали перешёптываться.

— Какая баба? Можете назвать имя? — В комнате было невыносимо душно, Псковитинов покосился на окна, но те были распахнуты.

— Дарья Константинова, банкирская жена, — выпалила Параша, теребя косу. — Вот кто!

— Так-с. — Псковитинов запустил пальцы в узел галстука, но развязать его не посмел. — Ну, что же вы, рассказывайте, как дело было.

— Она нам денег пообещала, пятьсот рублей, — произнёс, точно отвечая заученный урок, Василий. — Такие деньжищи на дороге не валяются.

— Не-е-е, не валяются, — горячо подтвердила Прасковья.

— А к чему вам, поганцам, такие деньги, коли вы потратить их с толком не сможете? — не выдержал доктор Миллер. — Как вы общине объясните, откуда у вас такие, как вы изволили выразиться, деньжищи?

— Мы бежать хотели. — Параша смотрела на судейских с детской доверчивостью. — Потому как мочи нет жить здесь! Чуть что — Настасья Фёдоровна то в зубы заедет, то по голове. Порола по два раза на дню, бывало, и собственноручно. Била чем под руку подвернётся, рогатину заставляла носить неделями. И в церковь Божью с рогаткой, и спи с ней, и ешь, и барыне служи. А если вдруг что зацепишь этой самой палкой, то уже страшно и подумать, что она с тобой сделает.

По залу суда прошёл возмущённый ропот.

— И куда же вы собирались бежать? — поинтересовался Псковитинов.

— Далеко бы без паспортов они ушли, — хихикнул фон Фрикен.

Псковитинов злобно глянул в его сторону.

— В Оренбургскую губернию хотели податься. — Казалось, Василий был рад наконец-то поговорить с кем-то о своих планах. — Друг у меня есть, Илья Протопопов[66], солдатский сын, он обещал пристроить нас у своих родных. За двести пятьдесят рублёв они бы нас там спрятали, и Ильюха с нами бы пошёл. Потому как одному боязно. Что же касается паспортов, так мы это как раз понимаем. Да вы, господа хорошие, хоть казначея местного Ухватова[67], значится, спросите, допытывался ли я у него, может ли он «билеты отпущенных солдат» выписать. И он сказал, что есть способы спроворить дело так, что комар носа не подточит.

Задав ещё несколько вопросов, Псковитинов велел отвести Антоновых в эдикюль. Отметив для себя необходимость вызова на допрос свидетелей Протопопова и Ухватова. Впрочем, эти подождут, тут же вырисовывалась другая, пожалуй, более интересная, личность.

— А не та ли это Константинова, у которой госпожа Шумская якобы отобрала младенца? — поинтересовался Александр Иванович у Корытникова.

— Та самая. — Пётр Петрович казался растерянным и совершенно сбитым с толку.

— А можно ли доставить в суд означенную Дарью Константинову? — Псковитинов посмотрел в сторону готовых исполнять его приказания адъютантов.

— Идите на площадь, там за банком роскошный голубой дом в два этажа с резными ставнями. Вот там и проживает банкир с супругою, — сориентировал их староста Шишкин.

— Ты говорил, местный банкир имеет тысячу червонных оклада? Получается, что для Константиновой пятьсот рублей — это не такая уж и неподъёмная сумма.

— Ага. За родное-то дитя. Это я понимаю. — Корытников кивнул. — Граф-то, поди, не станет возражать, если банкир вернёт себе сыночка, Минкиной же, что в голову взбредёт, оттуда, я слышал, обухом не выбьешь.

— Скорее всего, он об этом зверстве вообще не знал. Чай, ему есть чем заняться, как только детей чужих пересчитывать, — заступился за Аракчеева Миллер.

Псковитинов вытер платком взопревший лоб. Сколько нужно времени, чтобы привести на допрос одну женщину? Может, полчаса, а может, она заартачится или её вовсе дома не окажется. Может же Константинова уйти в гости к соседке, уехать в другую деревню по делам, ищи её… Понимая, что перерыв объявлять рано, а просто сидеть сложа руки скучно, он обратился к готовому выполнить его приказ адъютанту, чтобы тот привёл из эдикюля кухмейстера Ивана Аникеева, арестованного вместе с другими людьми Минкиной.

Иван Аникеев оказался достаточно неприятным лысеющим мужичком лет пятидесяти или немного больше. Высокий и худой, он настолько приучился заискивать перед своими господами, что спина его стала похожа на знак вопроса, а длинные, похожие на ветви дерева руки, доходили чуть ли не до колен.

Об Аникееве доподлинно было известно только одно: он был ушами и глазами покойницы, сообщая ей обо всём, что происходило в доме.

— Что же ты, любезный, обо всём докладывал, а что Василий и Прасковья Антоновы решились её милость жизни лишить, прозевал? — начал с вопроса Псковитинов.

— На благодетельницу нашу, на Анастасию Фёдоровну, и раньше покушались, супостаты. — Аникеев заплакал, утирая глаза рукавом выданной ему робы. — Вот четыре года назад стерва эта, душа анафемская Парашка, подговорила Федосью и Таньку мою отравить госпожу домоправительницу. Мышьяк где-то раздобыла, а Васька-поварёнок этим самым ядом соус чесночный для её милости и приправил. Анастасия Фёдоровна после этой трапезы несколько дней по краю гроба ходила, доктор Миллер ей желудок промывал, отходил как-то. Да вы его и спросите, лучше меня знает.

— Отчего же ты, каналья, барыню или барина тогда же не предупредил?! — не поверил услышанному Корытников.

— Так я сильно опосля об деле этом чёрном услышал. От дочки своей и услышал. От Татьяны, значится. Только как докажешь? Она — Парашка — злющая девка, даром что скромницей пытается себя выказать. Анастасия Фёдоровна её насквозь видела, а вот яда сколько ни искала, так и не нашла. Всё я ей, сердешной, тогда рассказал и дочери своей проклятущей не пожалел. Всё, как заслужила. После этого Анастасия Фёдоровна начала делать внезапные проверки, слуги из графского дома идут и трясут вещи наших слуг. А потом наоборот, а она и я за всем этим доглядываем.

— Относительно внезапного отравления госпожи Шумской так и было, — подтвердил Миллер. — Отравление действительно имело место, но был ли это яд, или Настасья Фёдоровна изволила скушать что-нибудь несвежее, установить не удалось.

Отправив в эдикюль Аникеева, Псковитинов вызвал его дочь — горничную Татьяну, и та неожиданно полностью подтвердила слова отца, заметив, что после того случая они ещё несколько раз пытались отравить ненавистную домоправительницу. А яд держали в доме у Дарьи Константиновой.

В этот момент адъютант ввёл в зал суда толстую молодую женщину, одетую в клетчатое модное платье с розовыми фестончиками. Из-под края юбки высовывались носки симпатичных светлых сапожек с атласными, опять же розовыми, лентами.

— Дарья Константинова по вашему приказу доставлена, — отрапортовал адъютант и, развернувшись, сел возле двери.

Конечно, по правилам он должен был сначала доложить, а потом уж вводить арестованную в зал суда, далее следовало установить личность задержанной, но да, поздновато исправлять ситуацию, и Псковитинов решил идти напролом. Кивнув в сторону дающей показания Татьяны Аникеевой, он спросил:

— Подтверждаете ли вы, Дарья Константинова, что присутствующая здесь Татьяна Аникеева оставляла вам на хранение яд?

— Я не… — Татьяна затряслась, отчего её необъятное тело заколыхалось, точно студень, а розовые фестончики начали шевелиться, точно живые.

— Не отпирайтесь. Я ведь могу сейчас же пригласить сюда Прасковью Антонову и её брата, а также других участников заговора. Не стоит лгать, душа моя, всё давно раскрыто. Следствию интересно услышать лишь ваше добровольное признание.

— Ну, оставляли какую-то склянку. Да только вот тебе истинный крест, отец родной, не знала я, что в ней. Потому как к чужому добру сызмальства равнодушна. — Татьяна тяжело дышала, обмахиваясь откуда-то появившимся у неё в руках веером. — Меня спросили: «Можно у тебя постоит?» А мне что, жалко? Место есть.

— А как они вам объяснили, почему не желают держать склянку у себя?

— Параша сказала, госпожа Мин… Шумская завела моду обыски устраивать, найдёт — так запороть может. А у меня она искать не станет. В ту пору Анастасия Фёдоровна мне очень поверялась. Я у неё, почитай, наперсницей была. Чуть что, за мной посылают-с. А я что? Я рада. Всё веселее, чем дома-то целый день скучать-с.

— Так, если в пузырьке средство безобидное, отчего же они боялись его домоправительнице показывать? — Псковитинов переводил взгляд с Татьяны на Дарью, с Дарьи на Татьяну.

— Средство-то это того. Не от живота. А… — Дарья замялась. — Все ведь знали, что Минкина через постель графскую в большие барыни выперлась. Прежде-то, люди говорят, девчонкой голоногой бегала. Овчаркой… в смысле, за овцами ходила. Тятенька ейный — кузнец Фёдор-покойник, здесь все его знали. Когда его сиятельство её — Минкину, стало быть, в Грузино привёз, мы поначалу с ней даже какими-никакими подругами стали. Да-с, в ту пору она нос-то не задирала, это потом, когда Мишенька появился, пошло-поехало.

— Не забывайтесь, — постучал по столу Псковитинов.

— А я и не забываюсь. — Толстое лицо Дарьи раскраснелось и пошло пятнами. — Всё скажу-с, и что хотите со мной делайте. Настька — конюхова дочь, на самом деле отец её Яськой на цыганский манер звал, а все цыгане колдовать горазды. Вот она Алексея Андреевича и приворожила. Но его сиятельство — мужчина видный, он хоть от Настьки по собственной воле оторваться не смел, ибо колдовство у неё сильное, но нет-нет, на других девок или даже баб всё же заглядывался.

— На тебя, что ли, заглядывался?! — без разрешения встрял Шишкин. За что получил предупреждение суда.

— Я женщина замужняя. Не обо мне речь. — Дарья подбоченилась. — Все видели, как барин смотрел на Парашу Антонову. Ей в ту пору едва шестнадцать исполнилось, а он уже глаз отвесть не мог. Так Настасья Фёдоровна что сделала, она её к себе в горничные взяла, на глазах чтобы всё время находилась. А до неё точно так же была на службу Аксинья Семёнова принята. Первой красавицей на селе слыла, женихи толпами… А теперь тридцать лет в девках, ни мужа, ни деток, и ещё столько же просидела бы, потому как, пока Аксинья красоты не утратила, Настька бы её ни за что от себя не отпустила. Да вы посмотрите на её комнатных девок, одна краше другой. И ни одна из них Алексею Андреевичу, насколько мне это известно, не досталась, потому как всегда на глазах, если что — может и запороть и на мороз ночью выгнать. И такое случалось. Была у них Надька… — Дарья махнула рукой. — Что тут скажешь, была, да и нету.

Я как-то с девками чай пила, так они мне и рассказали, де сместить хотят Минкину-то. Дать графу приворотное зелье, чтоб любви ему хотелось, а там уж на какую бог пошлёт. Они даже заранее побожились, что с любым его выбором согласятся и, кому бы ни подфартило, обиды держать не станут. Та же, кто сделается графской полюбовницей, к остальным останется милостивой. Сечь, в эдикюль без вины сажать не станет. К тому времени дружба наша с Настькой Минкиной уже закончилась, уж больно она заноситься передо мной стала. В общем, решила я девкам подсобить. А почему нет? Я ведь зла ей не желала. Думала, вот разлюбит её Алексей Андреевич, и что? Его сиятельство — человек справедливый, добро помнит. Подарит деревеньку человек на сто, домик ей там на свои средства выстроит, чтобы жила и не тужила. И ей хорошо, и ему с молодой да доброй девкой не скучно. Если бы всё срослось, может быть, у них сейчас и детки бы завелись…

— Я так думаю, что Татьяну Аникееву мы уже можем отпустить. К Дарье же Константиновой у суда ещё будут вопросы. — Псковитинов посмотрел на нарисованный Корытниковым портрет свидетельницы. На этот раз Пётр Петрович следил не столько за внешним сходством, сколько за выражением лица Дарьи.

Адъютант вывел явно желающую дослушать интересную историю до конца девушку из зала. Псковитинов отметил про себя, что его помощники выполняют приказания по очереди. Это было забавно. В ответ на просьбу суда сбегать куда-либо откликается тот, кто сидит на ближнем к судейскому столу стуле, когда же он встаёт, на пустое место тут же продвигается следующий. Игру мальчишки устроили из суда. Впрочем, кому это могло помешать?

— Присаживайтесь. — Он кивнул Шишкину, и тот поставил на середину комнаты стул, куда тотчас присела дородная Константинова.

— В своих показаниях Прасковья и Василий Антоновы обвиняют вас в том, что вы обещали им пятьсот рублей за убийство Анастасии Фёдоровны Шумской.

Хорошо, что он предложил ей стул, Константинова выглядела так, словно вот-вот рухнет в обморок.

— Кааакие пятьсот рублёв!? Они просили у меня дать им в долг пятьсот рублёв! А я им сказала, что у меня столько нет-с. А откуль, когда муж все деньги у себя держит, мне на всякую ерунду просить приходится. А тут пятьсот! Да ещё когда вернут? Тогда Параша сказала, у мужа, мол, укради, хотя бы двести. Очень, мол, нужно. Спрашивается, зачем? Скажете, дом купить? Так они в особняке у Настасьи Фёдоровны на всём готовом живут. Да и не слышала я, чтобы у их семьи крыша там обвалилась или пожар какой приключился.

— Нет, никакого пожара у Антоновых не было! — побожился Шишкин.

— Ещё один раз без разрешения вскочишь — удалю из зала и в эдикюль на месяц посажу! — пообещал Корытников, начиная новый портрет Константиновой. И деревенский голова юркнул на своё место, забившись в уголке.

— А для чего они просили у вас подобную сумму? — не отставал Псковитинов.

— Бежать хотели. Я потому и не дала, что, убежавши, они бы в жизни ни копейки не вернули. Коли я в том виновата, барин, что отказала Антоновым дать им хотя бы двести рублёв, то эту вину я полностью и чистосердечно подтверждаю.

Задав Константиновой ещё несколько вопросов, Псковитинов распорядился отправить её в темницу. И допросил ещё несколько человек. Помощник казначея Пётр Ухватов поведал, что три года назад кондитер Николай Николаев обсуждал с поваром Тимофеем Лупаловым, как можно наилучшим образом отравить домоправительницу, используя для этого крысиный яд типа мышьяка. Когда же вызвали Николаева, тот показал на дворецкого Ивана Малыша, назвав его ни много ни мало главарём заговора против Шумской. По версии кондитера, Малыш собирался нанять молодцев с большой дороги, которые подкараулили бы Настасью Фёдоровну, когда бы та поехала в гости к одной из своих приятельниц, или, на худой конец, вломились бы в дом. В общем, каждый из сидящих в эдикюле дал показание на кого-то ещё, так что в результате практически к каждому можно было придраться.

В конце второго на дню заседания, то есть уже ближе к ночи, Псковитинов нашёл возможным освободить из-под стражи лишь десятилетнюю Нюрочку, девочку арестовали вместе со всеми остальными, но она явно была ни при чём, и Ивана Малыша, потому как желать другому человеку зла, может быть, и грех, но это деяние уголовно ненаказуемо. Зато к арестованным добавился готовящий побег Илья Протопопов. Вызванный конвой явился к ужину, так что, весьма довольный подобным исходом, Корытников составил все полагающиеся сопроводительные документы на арестантов, и с утренней зорькой те были отправлены пешим ходом в Новгород.

Глава 12. Догадка

Девиз твой говорит,

Что предан ты без лести.

Поверю. — Но чему? —

Коварству, Злобе, Мести.

Неизвестный автор. Конец 1810-х — начало 1820-х [68]

«Суды она, видишь ли, проводила. В правосудие играла». — Всю дорогу до Новгорода Псковитинов не мог поверить, что так легко отделался. Всё виделось ему, как нагоняют его экипаж аракчеевские молодчики, как возвращают его обратно в Грузино, дабы кинуть в холодный, мрачный эдикюль с рогатиной на шее. И ведь было за что, он, можно сказать, воспользовался травмой Алексея Андреевича и не только сам уехал, распустив выездной суд, но и всех арестованных крестьян в Новгород отправил. И не просто так, а под полицейским конвоем. Так что, даже если бы Аракчеев и пожелал отбить своих людей, дабы расправиться с ними по собственному усмотрению, конвою пришлось бы защищать подследственных силой оружия. Да и не посмел бы царёв любимец нападать на полицейский конвой при исполнении судебного постановления. А значит, виноват Псковитинов и должен за вину свою ответ держать.

Получив власть над людьми, кузнецова дочка, крепостная девка Настасья, не просто упивалась своим новым положением, она блаженствовала, пробуя данную ей власть так и эдак, проверяя границы дозволенного. Может, скажем, господин надавать своей горничной по роже? Отчего же не может? Запросто. А приказать, чтобы ту высекли кнутом? Только намекни. А в темницу на хлеб и воду? С нашим удовольствием. Для некультурного и не уважающего себя человека такое дело, как обидеть нижестоящего, — радость да и только.

Из рассказов обывателей Настасья Фёдоровна могла разобрать дело своего крестьянина и назначить тому подходящее, по её разумению, наказание: принудительные работы, телесные наказания, тюремное заключение. При этом срок заточения не оговаривался, так же как и количество ударов. Что называется, от души! Человек отправлялся в карцер, а аракчеевский эдикюль был сделан на манер самого настоящего тюремного карцера, сидел там день, два, неделю. Потом барыне становилось скучно, горемыку вытаскивали, приводили пред светлые очи Минкиной, пороли кнутом или смоченными в рассоле розгами, после чего опять запирали в том же угрюмом месте. Как уже говорилось, при порке ни Минкина, ни Аракчеев не назначали положенного количества ударов, так что экзекуторы трудились до тех пор, пока производивший досмотр за поркой не разрешал остановиться. Умер после такого обращения человек — туда ему и дорога. Именно поэтому управляющий Синицин и покончил с собой, может, знал, что не выдержит, может, предполагал, что наказание специально не будет остановлено вовремя.

Отправив крестьян с конвоем, Псковитинов и Корытников навестили место, откуда Синицын сиганул в воду. Постояли на бережку, несмотря на жару купаться не тянуло.

«Кто такая эта самая Минкина, — думал Александр Иванович, возвращаясь домой в своём экипаже. — Может, правы бабы, и она действительно обворожила Алексея Андреевича, присушила его к себе цыганской магией, чтобы не знал он, кроме неё, других женщин, чтобы не смотрел ни на кого больше. Как же нужно любить, чтобы терпеть подле себя эдакое чудовище. В суд она, видите ли, играла, кому жить, кому помереть решала. Или Алексей Андреевич с Настасьей два сапога пара?» Внезапно он вспомнил о томящихся на гауптвахте людях и велел Ермолаю свернуть в сторону поселения аракчеевского полка.

Ключ от гауптвахты, как говорил фон Фрикен, находился в кармане Алексея Андреевича, а тот, получив сильные травмы, вряд ли выберется из постели раньше чем через три-четыре дня. Поэтому, добравшись до указанного полковником места, Псковитинов вызвал к себе местное начальство и, показав свои документы, приказал сбить замки и выпустить людей. К сожалению, приказ ему пришлось записать на бумагу, соблюдая все положенные в таких случаях инструкции. Всё это должно было впоследствии взбесить Аракчеева, но Псковитинов не видел другого выхода.

В то же время, переправившись через Волхов на пароме, Пётр Петрович Корытников ехал в своей коляске, управляемой кучером Яковым. Добравшись до местечка Бабино, в котором, по словам дворецкого Агафона, Аракчеев держал своих экзекуторов, Пётр Петрович отправился к дежурному по роте, дабы попросить у того разрешение на осмотр пыточного инвентаря, коли таковой имеется.

Данное военное поселение, как, должно быть, и все остальные, коими руководил его сиятельство, было построено по типовому, принятому на высочайшем уровне, проекту. Шестьдесят выстроенных в одну линию домов радовали глаз своей опрятностью и неестественной одинаковостью. Около каждого дома были возведены амбар, хлев для скота, сараи для земледельческих орудий. А также дровяные сараи для долгого хранения и устроенные под навесом аккуратные поленницы, последние располагались ближе всего к дому, чтобы далеко не бегать. Между собой дворы разделялись прочной изгородью и содержались в чрезвычайной чистоте. Из газет Корытников знал, что типовое поселение рассчитано на 228 человек мужеского пола, женщины и дети не считались. В домах военные размещались согласно чинам — низшие чины получали один дом на четыре хозяина, таким образом, что два хозяина, живущие на своей половине дома, имели один общий вход и, по сути, были принуждены вести совместное хозяйство. Об этом совместном хозяйстве, как только ни зубоскалили светские блазни. Мол, в военных поселениях и хозяйства и хозяйки общие.

Центром каждого такого поселения была площадь с необходимым набором типовых зданий, таких как: часовня, караульня, школа для кантонистов, пожарная команда. По соседству располагались мастерские, цейхгаузы, ротные лавки, а также квартира командира поселённой роты и квартиры командного состава. Для полкового штаба в округе каждого полка были выстроены каменные здания; там же располагались церковь, госпиталь и гауптвахта.

Все фасады домов в поселениях были развёрнуты на переднюю улицу, где был устроен бульвар, по которому разрешалось только пешеходное движение, а ездить дозволялось одним лишь начальникам. Сами поселяне, если им приходило в голову прокатиться на коне, телеге или коляске, последнее, понятное дело, редкость, должны были использовать для этого дела заднюю улицу.

Молва утверждала, что такая планировка позволяла, раз изучив одно военное поселение, затем с закрытыми глазами гулять по любому другому. Впрочем, в некоторых поселениях использовали готовые дома крестьян, последние были принуждены переселяться на другие места, в этом случае возводились только те здания, в которых обнаруживалась нехватка. Не было почты — строили почту, не хватало дома для начальника и его семьи, поселяне возводили его. Впрочем, поселения, построенные не по типовому проекту, были редкостью, по крайней мере, в Новгородской области все военные поселения создавались по образцу села Грузино, в котором Корытников уже был и мог худо-бедно ориентироваться.

Военные поселения возводились силами военно-рабочих батальонов, сформированных из мастеровых инженерных и артиллерийских команд, а также рабочих арсеналов. Летом трудящиеся над возведением построек батальоны размещались в землянках. Сам Аракчеев набирал людей для работ в каменоломнях, на кирпичных, гончарных, лесопильных заводах, а также в мебельные мастерские. Самые тяжёлые работы исполнялись каторжниками и штрафниками, они копали котлованы, работали на каменоломнях и кирпичных заводах, нередко нижние чины строили себе дома сами. Так что те не только выглядели, а и на самом деле были крепкими и добротными. Себе разве станешь плохо делать?

Несомненно, все заводы и мастерские, построенные исключительно для нужд поселенцев, требовали бесперебойной доставки материала, вывоза мусора и готовых изделий. Отправляй Аракчеев все эти грузы по дорогам, те были бы забиты до такой степени, что по ним было бы не проехать ни развозящим почту почтальонам, ни курьерам с донесениями и приказами от начальства, ни разъезжающим по своим надобностям обывателям. Поэтому великий граф сформировал целую флотилию, занимавшуюся исключительно доставкой всевозможных грузов. Специальные фурштатские роты так же исполняли функцию обозов.

В самих же военных поселениях был установлен следующий нерушимый порядок. Высшие чины, они же хозяева поселений, получали земельные наделы, на которых нижние чины жили на правах арендаторов и постояльцев. Каждый из хозяев безвозмездно получал от казны по две лошади лучшего качества, чем у подчинённых. На своих лошадях жители поселений, согласно установленной очереди, отбывали почтовую повинность.

Аракчеевкие экзекуторы, о которых говорил старый дворецкий, обнаружились в комендантской роте села Бабино. Там же в помещении гауптвахты хранились готовые к использованию батоги 70, 80 сантиметров в длину и шириной в два пальца. Впрочем, это были стандартные батоги, применение которых не только не возбранялось, а даже предписывалось специальной инструкцией, но отыскались и другие, специально заготовленные для нужд Алексея Андреевича. Эти дубины были толще и смотрелись настолько устрашающе, что привыкшего ко всяким видам Корытникова заметно передёрнуло. Пересмотрев все имеющееся пыточное оборудование, Пётр Петрович отправился на поиски бывшей кормилицы — Лукьяновой. По словам дежурного по роте, означенная баба действительно проживала здесь, находясь в должности прачки. Впрочем, прачка прачке рознь. Особое положение бывшей крепостной Лукьяновой, мужней жены, православного вероисповедания, было всем известно, хотя причину такого отношения к ней знал далеко не каждый.

Предполагая, что, забрав ребёнка у солдатки Лукьяновой, Настасья Фёдоровна только на первых порах приставила её кормилицей к родному ребёнку, а потом безжалостно изгнала прочь, Корытников рассчитывал, что та обижена на бывшую хозяйку и не откажется дать против оной показания. Но на поверку всё оказалось иначе. К комендантской роте был приписан незаконный сын Алексея Андреевича, здесь он был, с одной стороны, на глазах у Аракчеева, с другой, окружён нежной заботой родной матери. Странное дело, но хотя бы в этом случае Минкина поступила порядочно, не изгнала сделавшуюся бесполезной для неё женщину, а отправила её к месту службы сына.

Указав дорогу к домику прачки, дежурный по роте предложил Корытникову после запланированного визита непременно посетить местный кабак, в котором комендант как раз сегодня праздновал рождение дочери. На праздник были созваны не только офицеры из соседних военных поселений, столы были поставлены на улицах вокруг трактира, с тем чтобы простые люди тоже могли выпить за здоровье новорождённой. Не любивший шумных компаний, Корытников вежливо отказывался, ссылаясь на срочные дела и необходимость хотя бы на полдня заехать в Ям-Чудово, к давно дожидающемуся его отцу. Зачем сказал? О том он и сам не понял, просто хотелось как можно скорее уйти, не обижая хорошего человека.

Лукьянова хоть и встретила сыщика на пороге пятого от штаба домика, часто кланяясь и изображая на лице всяческое удовольствие его визитом, Пётр Петрович быстро смекнул, что от этой хитрой тётки он не выведает ровным счётом ничего.

Лукьянова жила с мужем — одноногим инвалидом. Жила небогато, но, что называется, и не бедствовала. По всей видимости, денег, которые заплатила за ребёнка Минкина, ей хватило надолго. А может, не Минкина, а сам Аракчеев на свой счёт переселил семью кормилицы, дабы та была поближе к ненаглядному Мишеньке. Знал он или нет о том, что воспитывает чужого ребёнка, но ведь воспитал, выучил, вывел в люди. А если сынуля предпочитал военной или гражданской карьере общество бутылок и шлюх, так такие повороты судьбы в современном обществе — отнюдь не редкость.

Лукьянова оказалась высока и сутула, серые умные глаза смотрели напряжённо, в светлых, гладко зачёсанных волосах поблескивал еле заметный иней седины, впрочем, когда люди с такими белыми волосами начинают седеть, обычно это почти незаметно.

— Барский сынок? Михаил Андреевич, — расплылась в улыбке Аглая Лукьянова, — так уехал на похороны в Грузино. Анастасия-то Фёдоровна, какое горе… — Она покачала головой. — А ты что же, отец родной, никак с ними разминулся?

— Должно быть, разминулся, — соврал Корытников.

— Боюсь, скоро не вернётся, такие дела. Как же быть? — Она поцокала языком. Может, в гостиницу вас проводить, дождётесь. А нет, так возвращайтесь в Грузино, он и сейчас должен быть там. Такие дела скоро не делаются.

— А вы, стало быть, сама из Грузино? Раз в кормилицах были у Михаила Андреевича?

— Так оно и есть. Из Грузино я. Тамошняя, — закланялась тётка.

— И что же, у Михаила Андреевича есть молочный брат или сестра?

— Нет, барин. Когда мужа в солдаты забрили, я тяжёлая была. А потом… — Она вытерла фартуком несуществующую слезу. — Ребёнок-то мой помер, а в тот же день у Анастасии Фёдоровны Мишенька народился. Ну, она меня в кормилицы и позвала. А я что? Молока полно. Сыночка своего схоронила и в барский дом переехала. Так и жила там, пока Михаил Андреевич подрастал.

— А сыночка своего, стало быть, в Грузино схоронила. На кладбище?

— На кладбище, — насторожилась Лукьянова. — Батюшка его успел окрестить, потому на кладбище и подхоронила. Анастасия Фёдоровна разрешение дала. Вот я и подхоронила. К деду моему в могилку подложила. А тебе зачем? — Она окинула следователя внимательным взглядом. — Ой, что-то лицо мне твоё больно знакомо, барин. Уж не Петра ли Агафоновича Корытникова ты сын? Приезжал такой лет пятнадцать назад, всё искал что-то, вынюхивал. Про Анастасию Фёдоровну расспрашивал. Какая-то барыня, тётка графа Аракчеева, что ли, подавала жалобу, что, мол, у Анастасии Фёдоровны не было ребёнка. Да только как не было, когда я сама его выкармливала?!

— Пётр Агафонович действительно мой отец, вы правильно углядели семейное сходство. Однако ну и память у вас! — попытался польстить Лукьяновой Корытников, но баба продолжала сверлить его недобрым взглядом. — Он действительно был обязан разбирать означенную жалобу, да только нынче то дело закрыто. Никто уже больше не обвиняет Шумскую, и обвинительница-то умерла и обвиняемая… — Он махнул рукой. — Я же расследую смерть самой Анастасии Фёдоровны, для чего мне необходимо повидать её сына и наследника.

Корытников задумался, надо было ещё в Грузино, в интересах следствия, поближе сойтись с этим неприятным Шумским. Это ж надо — в церкви пить коньяк! Гнида! Нет, определённо, следовало позабыть все предубеждения против него, в конце концов, Машеньки рядом не было. И хотя бы поговорить с негодяем. Попытаться понять, что он за человек, чем дышит, живёт? С кем дружит? Может, у него идеи?..

Правильно заметил Псковитинов, Минкину стали обвинять в похищении крестьянских детей сразу же после появления на свет этого самого Миши. С одной стороны, это может быть совпадением, но с другой, если предположить, что Минкина действительно отбирала детей у своих крестьян… Забрала же она сына у Дарьи Константиновой. Забрать забрала, да только и не подумала выдавать за своего собственного, а просто сдала в сиротский приют. Наказала Константинову за какой-то проступок. Надо будет выяснить, за какой. Куда же делись другие дети? Наверняка тоже были сданы в приюты или переданы на воспитание в бездетные семьи. С какой целью? Минкину обвиняли в чёрной магии, в том, что она убивает детей, но при этом никто из обвинителей не назвал места проведения страшного ритуала, не обнаружил мёртвых тел. А ведь так не бывает…

Но если на секунду предположить, что слухи о подложном младенце — ложь и Минкина сама родила Мишеньку, то… Лукьянова сказала, что похоронила сына на кладбище села Грузино.

До сих пор он читал об этом деле из материалов, собранных отцом. Двадцать лет назад в Судебную палату Новгорода действительно поступило заявление от родственницы Аракчеева, в котором пожилая дама обвиняла сожительницу Алексея Андреевича, Минкину, в том, будто та имитировала беременность и потом предъявила племяннику якобы рождённого от него сына.

Поверив в то, что он стал отцом, счастливый Аракчеев тотчас нашёл возможность сделать из безродной девки родовитую дворянку, и… Купила она ребёнка или выменяла, известно одно: он никуда не пропал, а те, другие?

И тут до Корытникова дошло, других детей не нашли, потому что никто их особенно не искал. Крестьянки не жаловались на свою госпожу, заявления же поступали от соседей, которые, не приводя никаких фактов, передавали их как слухи. Впрочем, какие ещё заявления? Как рассказывал отец: ну поругалась Минкина с помещицей Сахаровой, та подала на неё жалобу и в ряду прочих претензий сообщила, де злобная фурия ещё и крадёт детей у крестьян. Ездил ли отец по крестьянским домам и расспрашивал, у кого пропали дети? Разумеется, нет. Кто же всерьёз станет обвинять саму Анастасию Шумскую в краже младенцев?! Это же ни в какие врата не лезет! А если отбросить всю эту чёрную магию и признать, что Минкина действительно отбирала детей, вот как у Константиновой отобрала, так и у остальных забирала. И задуматься, а на что ей эти дети, если она их всё одно в другие руки передаёт?

Отгадка крутилась возле носа назойливой мухой, но Корытников никак не мог её словить. И вдруг эврика! В том-то и дело, что «кто же всерьёз станет обвинять саму Анастасию Шумскую»?! Кто будет искать невесть чьих детей? Слухи ходят по губернии, так что с ними сделаешь, со слухами-то? Другое дело, если вдруг кто-то поинтересуется, покупала ли аракчеевская домоправительница ребёнка у солдатки Лукьяновой, всегда можно отговориться, мол, о ней, об Анастасии Фёдоровне, чего только ни врут. И у Лукьяновой она мальчишку купила, и у других, что ни год крадёт да и на алтарь в чёрный лес несёт. По небу ночному летит на метле, и убиенные младенцы вокруг неё, как звёздочки вокруг владычицы-луны.

Что? Говорите, не может быть? А раз других не может быть, то и у Лукьяновой никакого ребёнка она не покупала. На что ей? Молода, здорова, такая не одного — десяток должна родить, и ничего ей от этого не будет. Но, если предположить, что Минкина забрала себе только ребёнка Лукьяновой, получается, что все остальные дети были нужны ей как своеобразная ширма. Ну, чешут мужичье необразованное языками, так это от зависти.

— Ты задумался о чём-то, барин? Может, до гостиницы проводить? Тут недалече.

— До гостиницы не нужно. Кто его знает, сколько Михаила Андреевича ждать. Попробую в Грузино вернуться. Кого бы спросить, не нужно ли господину Шумскому что-либо передать? Почтовый-то день был? Может, письма или ещё что? Всё равно еду, так…

— А это я быстренько разузнаю. Я ведаю, кого тут спросить. Сейчас и сбегаю, — засуетилась Лукьянова. — Мне Алексей Андреевич так и сказал, присматривай за Михаилом Андреевичем, за ним догляд нужен. А вы, барин, в горнице посидите, чай, устали. Парфён, иди сюда. Вот приезжий в Грузино собирается, спрашивает, не нужно ли чего Михаилу Андреевичу передать? Так я сбегаю до дежурного по роте, узнаю. А ты пока здесь. — Корытников отметил, что Лукьянова то и дело переходит с «ты» на «вы».

В дверях воздвигся невероятно широкий в плечах одноногий мужик на стареньких костылях. Такой огромный, что Корытникову подумалось, каким чудом здоровяк сумел протиснуться в дверь? Широкое скуластое лицо с косматой бородой казалось смутно знакомым. Зелёные под кустистыми бровями глаза смотрели с лукавством. Некогда каштановые волосы теперь были словно припорошены непрошеной сединой.

У Петра Петровича захватило дух, перед ним стоял внезапно постаревший Михаил Шумский. Сходство было потрясающим!

Глава 13. Дарья

Думается, что в тяжёлые годы войны с Наполеоном

он был действительно тем неотлучным лицом,

на работу которого монарх мог положиться при

самых сложных и разносторонних занятиях

и обязанностях. Был выбор Государя удачен или нет, —

другой вопрос: но нам кажется, что за эпоху войн

вряд ли Александр Павлович нашёл бы другого

человека для такой сложной и кропотливой работы,

который всё исполнял бы быстро и точно.

Великий князь Николай Михайлович [69]

Через три дня все арестованные крестьяне были доставлены в Новгород, и Псковитинов приступил к допросам. Немного смущало отсутствие Корытникова, но да тот вполне мог заехать к отцу в Ям-Чудово, помимо родственных дел старый следователь, по словам сына, обладал материалами относительно личности Михаила Шумского. Не уточнив планов Петра Петровича, теперь Псковитинов мог только удивляться сам себе, выдумывая то один, то другой предлог, из-за которого Корытников до сих пор не добрался до Новгорода. Понятия не имея, поедет ли приятель к отцу или завернёт в своё имение, где оставил дочь и где после увольнения планировал жить, Псковитинов написал письмо старому следователю — Петру Агафоновичу Корытникову, прося того прислать все документы по делам, связанным с Минкиной, Шумским или Грузино, копии которых он имел на руках.

Первой на допрос была вызвана Дарья Константинова. На заседание суда её доставили за полчаса до начала, и теперь арестованная дожидалась в специальном помещении. Вместе с ней на суд прибыл смотритель новгородского острога Михаил Камаринов[70], который по мере возможности старался сопровождать узников на допросы, желая вникать во все судебные перипетии, дабы быть в курсе происходящего.

В виду того, что дело об убийстве Шумской с самого начала находилось на личном контроле губернатора, на всех допросах должна была присутствовать целая следственная комиссия. Псковитинов жал руки знакомым заседателям, знакомился с новыми, только что приглашёнными. Заметив среди прочих друга детства — Ивана Петровича Мусина-Пушкина[71], Псковитинов бросился к нему навстречу, друзья расцеловались.

— Ты вот что, после допроса, может, заедем к купцу Алексееву? Посидим, как в старые добрые времена? Вспомним друзей-товарищей, — предложил Мусин-Пушкин.

— Обязательно, но не сегодня. Впрочем, если я правильно всё понял, это поганое дело нипочём и в неделю не уложится. — Он поклонился спешащему на своё место секретарю новгородского земского суда Линькову. Обременённый большим семейством, Александр Валентинович всегда и везде опаздывал, впрочем, на это заседание он умудрился явиться в срок.

— Не уложимся? — озадаченно кивнул Иван Петрович, машинально отвечая на приветствия вновь прибывших и пожимая протянутые ему руки. — А говорят, что убийца уже известен, что покаялся?

— Покаялся, собственно, сам исполнитель, теперь же необходимо определить степень виновности остальных арестованных. Но боюсь, не самое это простое дело, Иван Петрович. Сейчас начнём народ вызывать, так, рубь за сто, они нам ещё подозреваемых накидают, причём из тех, кто в Грузино остался, пока запрос вышлем, пока дождёмся, так что до первого снега всех не опросим.

Понимая, что все уже в сборе и ждут только его одного, Иван Петрович торопливо занял своё место, и Псковитинов велел секретарю отрапортовать о явке состава судейской комиссии, после чего попросил конвой привести ожидающую допроса Дарью Константинову. Толстая, с красным от жары лицом, с трепещущим в руках потрёпанным веером, Дарья Константинова вошла в зал.

— Представьтесь, — не глядя на арестованную, попросил Псковитинов.

— Дарья Константинова. Крестьянского сословья, православного вероисповеданья, замужем, родилась и проживаю в селе Грузино, — привычно затараторила женщина, утирая платком лицо.

— Суду известно, что около года назад Анастасия Фёдоровна Шумская отобрала у вас с мужем ребёнка мужеского пола, — начал он, так что не ожидающая подобного вопроса Дарья охнула и чуть было не хлопнулась тут же на пол, в последний момент сумев задержать падение, схватившись за конторку, у которой она должна была отвечать на вопросы суда.

— Было, батюшка. За мои провинности пострадала, и сына своего с того самого дня не видела, как ни просила, — завыла Дарья.

— Отчего же не откупилась, чай, у мужа-то денежки водятся? — прищурился Псковитинов. Секретарь суда едва поспевал за ним. Судейские переглядывались, прикидывая, куда клонит Александр Иванович.

— Да уж никаких денег не пожалели бы, но она упёрлась как… Простите меня, господа хорошие. Я уж в ногах у неё валялась, просила, умоляла…

— Угрожала?

По суду пролетел шепоток.

— Сорвалась в сердцах, было дело. — Злыдней её назвала, змеёй подколодной. За то она меня на месяц в Санкт-Петербург сослала, в простые прачки определила, а сыночка-то моего, должно быть, тем временем чужим людям отдала. Живёт теперь при живых родителях горьким сиротинушкой…

— В прачки? — улыбнулся Псковитинов. — Могу себе представить, как ты белы рученьки трудила. Небось наняла вместо себя какую-нибудь горемыку, а она цельный месяц за тебя горбатилась и твоим же именем на перекличке отзывалась. Проверить можно.

— А проверяй, батюшка. Твоё право. Кого хочешь спроси, кто месяц, не разогнувшись, трудилась. Чай, Настасья Фёдоровна тоже кое в чём соображала, поняла, что я откупиться пожелаю, и настрого это запретила, даже человека поставила, чтобы надо мной надзирал.

— Так и человека подкупить — небольшой труд, — не отставал Псковитинов.

— Христом Богом клянусь, сама отработала. А надсмотрщик так надо мною и стоял, потому как тоже провинился, и ежели бы он мне поблажку самую малюсенькую дал, опосля его бы самого на кирпичный завод сослали весь срок отбывать. Потому как его сиятельство распорядился, всех, кто в имении или в военных поселениях проштрафится — на завод. А ведь это похуже, чем порка, потому как человек месяц или того больше от семьи оторван и помощь никакую родным своим оказать не может. Денег же там вовсе не платят, а жене с малыми детьми побираться, что ли? Вот он и доглядывал.

— А кто тогда приют, где твой малец содержится, деньгами снабжает? Думаешь, не знаем?

— А сиротские приюты благодетельствовать — наша святая обязанность, — парировала Константинова.

— Но ты говорила, что ребёнка своего не видела и где он не ведаешь?

— Про то соврала, прости, батюшка. Узнали мы, где сыночка-то наш оставлен, да только взять его в дом не можем, потому как виданное ли дело — спрятать ребёнка на селе?! Ты в Грузино сам был, чай, видел, банк стоит, а сразу за ним и наш дом. Как же это нужно мальца спрятать, чтобы об том никто не проведал? Вот мы и кормим теперь весь приют, чтобы нашему сыночку там хлебушка хватало, и на милость господскую уповаем. Вдруг, его сиятельство смилостивится и разрешит дитя невинное в дом возвернуть? Да только не вернёт он, и она бы не вернула. — Глаза Константиновой метали молнии, Дарья прикусила губу, так что из неё пошла кровь. — Может, вы, господа хорошие, помогли бы мне ребёночка своего домой забрать? Ведь при живых-то родителях в сиротах мучается!

— К господину своему обратись, повинись, коли виновата, он и вернёт тебе ребёнка, — не ожидая такого развития событий, встрял в разговор Мусин-Пушкин.

— Да не вернёт он, потому как шибко зол на меня. Я ведь уже просила его милость, умоляла. Пыталась ему глаза на госпожу Шумскую открыть, да куда там. — Она махнула рукой.

— Что же такого ты рассказала его сиятельству? Эти сведения, господа, необходимы для составления, как бы это сказать, портрета убиенной, — пояснил Псковитинов членам суда.

— То и сказала, что Настасья Фёдоровна только с господином графом нежная да ласковая. А для других — чистый чёрт!

— Не ругайся. — Псковитинов постучал по столу ладонью.

— Из-за неё Иван Стромилов, дворецкий наш, себе горло перерезал, и Синицын, управляющий, утопился. Она сказала его сиятельству, де у Стромилова был ключ от погреба, а про свою связку умолчала. А меж тем Иван Андреевич никогда крошки с чужого стола не взял. Все его знали, все любили, а вот Настасья Фёдоровна, только граф за порог, знай, зовёт гостей со всех волостей. И пьянка у неё, гулянка. Все комнатные девки с причёсками, вместо сарафанов простыни, а под простынями-то — срамота! То в саду их выставит на всеобщее обозрение, точно статуи, то голыми плясать заставляет. Да и много другого тоже.

Сколько раз у мужа моего просила денег ей безвозмездно из банка выдать. Потом отыскала где-то особые бланки и начала выписывать фальшивые билеты на вырубку и продажу леса. Но Семён мой не уступал, держался. Тогда она ребёнка нашего и забрала. Сама же нашла себе другой «кошелёк», у сельского главы прежнего, Ивана Дмитриева[72], денег одалживала, но и он не бездонная бочка, платил, платил за её гулянки, а потом возьми да и откажи. Сам, говорит, скоро по миру пойду. Так она, злыдня, наговорила Алексею Андреевичу про Дмитриева с три короба, все билеты ему приписала. Дмитриев получил пятьдесят ударов кнутом, после чего был сослан в Сибирь. Сына же его забрили в солдаты, а дом и всё имущество отошли господину графу в качестве компенсации за ворованный лес. Потому как к тому времени, она дело так повернула, что бумаги эти в доме у Дмитриева нашли. Его жену и дочку по миру пустили, так что они теперь у меня дома живут в услужение.

— Простите! — не выдержал Мусин-Пушкин. — Но как же, позволю я вас спросить, Алексей Андреевич до сих пор не замечал за своей домоправительницей подобных вольностей? Ведь четверть века — немалый, если подумать, срок.

— А барин Алексей Андреевич и не мог заметить, — парировала Константинова. — Потому как, кого хотите, спросите, Алексей Андреевич всё всегда наперёд знает, когда уедет, во сколько приедет. Скорее петух время своей утренней песни спутает, чем господин граф.

— Она права, чрезвычайной точности человек его сиятельство. — Секретарь суда подошёл к Псковитинову и положил перед ним доставленные во время допроса Константиновой бумаги.

— Вот если бы Алексей Андреевич хоть раз приехал внезапно и застал эту, прости господи, компанию... — мечтательно произнесла Дарья и вдруг залилась слезами.

Глава 14. Взгляд из могилы

— А ведь ты врёшь, барин, что не видел Михаила Андреича! — Огромный, точно скала, инвалид навис над Корытниковым, буравя его едкими зелёными глазищами.

— Ничего не соврал. — Пытаясь скрыть смущение, Пётр Петрович прикидывал, как обойти здоровенного Парфёна Лукьянова. Впрочем, человеческая махина занимала дверной проем практически полностью. Окна были крошечные, запасного выхода не наблюдалось. Перспектива же сразиться, пусть и с одноногим великаном, не радовала. — Очень мне надо тебе врать!

— На похоронах должны были встретиться, разве не так?

— А я на похороны как раз и не оставался, — соврал Корытников, — по делам спешил, вот и не остался. Людей спросил, когда Михаил Андреевич пожалует, а те только руками разводят. Мол, до ближайшего кабака точно доедет, а вот дальше...

— Неужели даже к благодетельнице не приехал? — почесал в затылке Парфён. По всей видимости, нарисованная Корытниковым картинка, показалась ему вполне убедительной.

— Потому я сюда и приехал. Думал, застану, ан нет. Но для бешеной собаки сто вёрст не крюк, знать, судьба моя такая, придётся возвращаться. — Он шагнул в сторону двери, но гигант и не подумал подвинуться.

— Аглая сейчас воротится. Ты посиди, отдохни, — примирительно загудел богатырь, протягивая к Петру Петровичу огромную, точно оглобля, ручищу, и пытаясь ухватить его за плечо.

— А чего мне тут рассиживаться, пойду лучше на свежем воздухе покурю, — Корытников сделал обманный шаг назад, уворачиваясь от лапищи, и тут же схватил крестьянина за протянутую руку и резко дёрнул на себя. Не удержавшись на одной ноге, инвалид подался вперёд, так что следователь сумел, перепрыгнув через него, выскочить в дверь, вдогонку ему полетел костыль.

Вылетев из избы, Корытников бросился к конюшне, где оставил Яшку с лошадьми. Кони мирно жевали овёс, а вот коляски не наблюдалось, должно быть, местные работники поставили её куда-нибудь под навес. Не зная, как поступить, Пётр Петрович оглядывался, высматривал своего кучера.

— Есть письмо для Михаила Андреевича, — тронув его за плечо, почти пропела Лукьянова. — Пойдём, батюшка, секретарь тебе сам отдаст, сказал «под роспись».

— Отчего же тебе не отдал? — Корытников не мог решиться, как поступить, Якова не было видно, и где искать? Спит где-нибудь на завалинке или пошёл к ближайшему трактиру, где празднуют рождение начальниковой дочки. Со стороны задней улицы, действительно, раздавались пьяные голоса, нестройно тянувшие песню: «Как по морю, морю синему».

— Кто я такая, чтобы мне офицерскую почту доверять? — запричитала тётка. — Пойдём, барин, в канцелярию, там тебе всё и отдадут.

Всё ещё оглядываясь в надежде обнаружить наконец слугу, Корытников позволил Лукьяновой увлечь себя к зданию штаба, в последний момент соображая, что коварная ведёт его не с парадного, а с чёрного хода.

— Нетто я тебе слуга, чтобы с этой двери заходить? — в последний момент заупрямился следователь. Но тут дверь распахнулась и возникший в проходе молодец ловко тюкнул следователя по голове. Пётр Петрович охнул и обмяк, парень затащил несопротивляющееся тело в помещение. Дверь захлопнулась. Лукьянова воровато оглянулась и, перекрестившись, последовала за ними.

После заседания Псковитинов отозвал в сторонку собирающегося уходить Мусина-Пушкина, шепнув ему, чтобы тот незаметно остался, когда все покинут Судебную палату.

Немало заинтригованный, Иван Петрович вышел из зала заседаний одним из первых, после чего поднялся на этаж выше и, дождавшись у окна, когда все чиновники покинут здание суда, явился к Псковитинову. В ожидании приятеля тот сидел на судейском месте и читал какую-то бумагу.

— Дело, к рассмотрению которого я хочу вас привлечь, Иван Петрович, достаточно опасно, но да я, право, нынче здесь, пожалуй, одному вам и доверяю. — Александр Иванович задумался, листая разложенные перед ним материалы дела. — Так что, если откажетесь, пойму и приму как должное.

— Что случилось? — Мусин-Пушкин протёр очки. — Зная вас, уверен наперёд, что вы не предложите мне что-либо недостойное или... — Он задумался, подбирая слова. — Простите бога ради, но я солдат и не привык красиво изъясняться. — Не дожидаясь приглашения, он присел на свободный стул.

— Не для кого из присутствующих сегодня на заседании, полагаю, не секрет, что убиенная Шумская полжизни прожила как крепостная крестьянка графа Аракчеева и только после рождения сына вдруг сделалась дворянкой.

Иван Петрович непроизвольно глотнул, но не проронил ни слова.

— Я понимаю, пойти против его сиятельства — это обрести себе таких врагов, как губернатор Жеребцов, а может быть, и... — Он выразительно посмотрел в глаза Ивану Петровичу.

Мусин-Пушкин кивнул.

— В случае, если мы сумеем разоблачить самозванку — Аракчеев, Бог даст, не посмеет пожаловаться на наши действия, но если только у нас не достанет улик... гнев его будет ужасен. Предупреждаю вас, Иван Петрович. — Он поднял перст для большей выразительности потрясая им, словно грозя небесной карой.

— Может ли Шумская оказаться подлинной дворянкой? — Мусин-Пушкин казался взволнованным, но не напуганным.

— Я не верю в это. — Александр Иванович подошёл к окну, какое-то время наблюдая, за метущим дорожки дворником.

— И всё же?

— Нет. — Он помотал головой. — Определённо, такого просто не может быть. Дочь цыгана-кузнеца, рождённая в Гатчине?! Запрос туда я уже выслал. Ну, скажем, один процент из ста, и ни копейкой больше. Впрочем, несколько дней назад я уже наслушался дивных версий, достойных пера лучших современных писателей, отображающей любовные романы дочери Петра Петровича Корытникова.

— Я понял. Что я должен сделать?

— Я бы хотел, чтобы вы поехали в Грузино. Я выдам вам все полагающиеся в таких случаях документы, необходимо запросить бумаги этой самой Шумской. Поинтересуются для чего, отвечайте — для следствия. Алексей Андреевич, сами изволили слышать, человек-часы, стало быть, зануда и бюрократ, не может быть, чтобы он не выдал официально затребованного документа, я же вам это самое требование оформлю наилучшим образом.

Впрочем, если сам документ не выдаст, попросите разрешение с него копию снять. Больше всего интересует, кто выдавал, где выдавал, ну да вы сами разберётесь. В нашем деле мелочи нередко главную роль играют. — Он улыбнулся.

— Всё сделаю, не извольте беспокоиться. — Мусин-Пушкин встал и по-военному поклонился.

— Эх, право, совестно мне вас на такое дело посылать, волку в пасть. Был бы рядом Корытников, я бы его за себя здесь оставил и сам поехал, но, как назло, он до сих пор не воротился. Впрочем, если только что, если гроза, если Аракчеев взбеленится, ради бога, так и говорите, мол, я попросил.

— За оказанное мне доверие спасибо. Сие поручение считаю делом чести, а вот за чужими спинами хорониться — прошу покорнейше извинить, не приучен. — Мусин-Пушкин казался глубоко уязвлённым.

— Ну, полноте милостивый государь. Что вы, право, так вспыхнули? — Псковитинов покраснел. — Работа у нас такая. А если что, вам всё одно придётся на мой непосредственный приказ ссылаться, потому как я вам его сейчас и выдам.

Корытников очнулся от того, что кто-то звал его. Открыл глаза и тут же зажмурился, поражённый невероятной силой боли. Голова разрывалась, всё плыло и проваливалось, его мутило, при этом жутко хотелось пить.

«Уж не отравился ли я?» — подумал следователь и в следующее мгновение увидел своего пропавшего слугу. Яков, должно быть, давно уже пытался его разбудить.

— Что тебе нужно, Яша? Какого чёрта? — спросил он, с удивлением обнаруживая, что лежит не в пастели, а в своей коляске и находятся они не в комендантской роте, а посреди чистого поля.

— Барин, Пётр Петрович! Ну что ты тут будешь делать? Кабы вы спокойно спали, так я бы и ехал себе мирно. Вы же то плачете, то стонете, а тут вдруг подниматься надумали. И это в таком пьяном виде! Да коли вы у меня кувыркнётесь из коляски, как я сие безобразие Марии Петровне объясню? Скажет, не уберёг барина? Загубил во цвете лет.

— Что ты несёшь, каналья. Какой «пьяный»? Почему так болит голова? Может, я того, отравился? Почему водкой несёт? Подай воды.

— Отравились, отравились. Этим делом и отравились. — Яков поспешно достал сундучок с походным столовым прибором, который запасливый Корытников обычно возил с собой, и, протерев кружку полой серого от пыли сюртука, налил в неё воды.

— Что случилось? — Головная боль не отступала.

— Так как же? У местного начальника праздник был, все пили, ели, и я ел и гулял со служивыми. Хорошо так гуляли. А потом какой-то парень меня за руку хвать — и буквально от стола тащит. Барин, говорит, твой потребовал срочно в Грузино его везти, вот и кони ваши запряжены и экипаж в дорогу подготовлен и проверен. Одного тебя, дурака, днём с огнём найти не можем. Я гляжу, правда, кони запряжены, все вещи на местах, всё честь по чести, только вас нету. Спрашиваю, где же мой барин? Где Пётр Петрович? А он смеётся, сейчас, дескать, будет твой барин. «Стремянную» уже выпили, теперь «отходную» да «на лёгкий ход ноги» допивают. Ушёл. А я сижу и не знаю, как поступить. Минуты три сидел, и обратно вернуться вроде как нельзя, и где вас искать — не ведаю. Народ меня к столу зовёт... Потом открывается дверь и появляются тот парень и баба востроглазая, а про меж них — вы, еле живой. Они вас до коляски донесли, посадили. Езжай, говорят, в дороге его ветерок пообдувает, авось ещё до Грузино очухается.

Ну, я и поехал. А что сделаешь, коли дело такое, коли срочно понадобилось?

Корытников не мог припомнить, как пил. Впрочем, судя по запаху от одежды и неприятному вкусу во рту, скорее всего, Яков был прав. Но только пил он какую-то гадость, с любимыми напитками такого не бывало, да ещё и облевался, сам себе рукав залил. Стыдно. Впрочем, могло ли такое случиться? Он, опытный следователь, находясь при исполнении, можно сказать, на вражеской территории, и чтобы нализался до такого состояния с совершенно чужими людьми, да ещё и такими напитками, к которым сызмальства стойкое отвращение имел?!

И за каким чёртом он едет теперь в Грузино? Стоп! Какое, к чёрту, Грузино, когда он оттуда только утром выехал?! Арестованные отправлены в Новгород, Псковитинов поехал в Новгород, и ему нужно в Новгород.

— Стой!

Слуга натянул вожжи, коляска качнулась и остановилась.

Корытников проверил свои карманы, документы, которые он предъявлял дежурному по роте, были при нём, уже, считай, повезло. Попросил Якова найти папку с рисунками и записями? Поинтересовался, не передавал ли тот самый парень вместе с ним каких-нибудь иных документов или писем? Было неприятно говорить о таких вещах с крепостным, но да, не мог же он вот так заявиться в Грузино, не представляя ни повода, ни цели своего приезда. Должно быть этому какое-то объяснение. Очень хотелось кофе или хотя бы чашку горячего чая, да где его взять? Хорошо, что они остановились, во-первых, так его меньше тошнило, во-вторых, что бы он сказал там местным блюстителям порядка? Тем же будочникам. Для чего вернулся?

Папки с рисунками не обнаружилось, никаких писем или приказов, способных разъяснить ситуацию, тоже, меж тем начинало темнеть.

— Доехали бы до села, как люди, спали под крышей. Доктор Миллер, поди, ещё у его сиятельства, так и вас бы посмотрели, с какой это радости человек вдруг всё позабыл? — ныл недовольный проволочкой Яков.

Корытников не знал, как поступить. То, что они вдруг изменили свой маршрут и отправились в Грузино, должно было иметь хоть какую-то причину. Попросив Якова свернуть с дороги и встать где-нибудь на обочине, Пётр Петрович размышлял, как быть дальше.

Послушный воле барина, Яша действительно направился к светлой прогалине между деревьев, за которыми посверкивало небольшое озерцо или пруд. Должно быть, в дневное время крестьянки здесь поласкали бельё, а дети бегали с мостков купаться. Поставив коляску под раскидистую иву, Яков нашёл это место подходящим для ночёвки. Тоже, видимо, был пьян, раз не подумал о комарах, но да Корытников не стал ему выговаривать. Куда важнее было затихориться хотя бы на время, пока мысли не войдут в привычную колею. Почему-то подумалось, что за ними может быть погоня.

И тут Корытников ясно вспомнил, с какой поспешностью утром они покидали аракчеевскую вотчину. Вспомнил, как Псковитинов то и дело оборачивался, ожидая, что их вот-вот нагонят и попросят назад. И вот теперь он находился так близко к опасному месту, что от лично слышал лай деревенских собак.

Потом перед глазами поплыли батоги и мочёные в рассоле розги, плети да кнуты, аккуратно стоявшие в вёдрах или висящие на стене в помещении, где аракчеевские экзекуторы держали свой инвентарь. Неприятное место. Потом возникло лицо Лукьяновой, и Пётр Петрович всё вспомнил. Он видел родного отца Михаила Шумского, а потом какой-то парень оглушил его и... Корытников ощупал голову — и в очередной раз скривился от внезапной боли, нащупав шишку.

Конечно, пьяный может упасть и получить травму, часто так и получается. Но, с другой стороны, пока человек без сознания, при известной ловкости в него запросто можно залить водку. Если подобное мероприятие не закончится банальным утоплением, клиент стопроцентно захмелеет. А им именно это и нужно.

Как они собираются объяснить, отчего барин вернулся в Грузино, а не поехал в Ям-Чудово, как заранее планировал? А пьяным был, у пьяного своя логика. Нужно в Ям-Чудово, так поедет в Грузино. Для пьяного более чем логичный поступок. Получается, что его, как куль, загрузили в коляску и отправили не куда ему нужно, а куда они зачем-то решили его направить. Почему именно в Грузино? В Комендантской роте при деревне Бабино находились экзекуторы Аракчеева, сюда он отправлял провинившихся крестьян и после порки проверял их спины. Теперь они отослали к своему господину пьяного в лоскуты странного типа, пытавшегося собрать информацию о Лукьяновой и Михаиле Шумском, дабы тот решил своей волей, что с ним за это следует сделать.

Но если всё так, куда же теперь ему деваться? В Новгород к Псковитинову или в Ям-Чудово к отцу? Прикинув так да эдак, Корытников решил, что, во-первых, Ям-Чудово ближе, а Александр Иванович всё одно пошлёт за документами, так отчего же не съездить туда самому, нормально поговорить с отцом, объяснить сложившееся положение дел? Да если что, разве Пётр Агафонович не уважит сына и не согласится наведаться к месту своей прежней службы? Нешто не надоело ему отдыхать да хворать? Нет, определённо, отец не стал бы отсиживаться дома, когда у них в губернии такие дела творятся!

Пока Пётр Петрович вспоминал прошедший день и прикидывал, как ему следует поступить дальше, сделалось так темно, что даже если бы он попросил Якова ехать, тот запротивился бы, опасаясь переломать лошадям ноги. Было решено заночевать, где остановились. Яков распряг коней и, связав им ноги, дал возможность попастись. Корытников желал ехать на рассвете. После чего Пётр Петрович устроился, свернувшись клубочком, на своём месте в карете, стараясь не замечать вонючий рукав. Просить слугу простирнуть изгаженную одежду, он не решился как раз из-за темноты. Кто его знает — незнакомый берег, оступится холоп, а что потом... за ним нырять?

Яша постелил себе лошадиную попону прямо на земле. Костра не разжигали. Слуга ещё поворчал, сетуя на злую судьбу, Корытников решил, что утро вечера мудренее, и хотел уже заснуть, когда земля вдруг задрожала от лошадиного топота и на горизонте начало подниматься зарево. Привстав, Пётр Петрович сначала заметил огни, и потом разглядел скачущих всадников.

— Яков, лежи тихо, — скомандовал он, вжимаясь в сиденье кареты и молясь только об одном — чтобы проезжие не обратили внимания ни на экипаж, ни на пасшихся неподалёку лошадей. Впрочем, лошади в поле — явление более чем обыденное, должны же они где-то пастись. Но спрятанная под ивами карета...

На счастье, всадники пронеслись мимо, не приметив путников.

— Это что же это? Пётр Петрович, да неужели же они за нами? — засуетился Яков. — Да, куда ж нам теперь деваться? Поди, они нас теперь в Грузино поджидают. В Грузино нельзя, а снимемся с места да тишком поедем в обратную сторону, поди ж, развернутся и догонят.

— У тебя есть фонари? — Корытников смотрел в сторону Грузино, свет факелов был ещё различим.

— Найдётся. А на что вам? — напрягся слуга.

— А чем землю копать?

— Лопата, что ли? Да на кой она мне, в дороге-то? Вот дома, дома есть. Как можно в хозяйстве без лопаты? Дома найдётся и не одна, а тут откуль я вам её возьму? Тоже скажете, найди ему лопату на дороге. Вот фонари есть. Да только не стал бы я их теперь зажигать, потому как, коли молодчики эти вас в Грузино не найдут, как бы они того, не вернулись. А тут мы с фонарями — берите нас тёпленькими.

— Ты когда со мной в Грузино жил, не приметил, кладбище в какой стороне? — Пётр Петрович напряжённо думал.

— Час от часу не легче, — всплеснул руками Яков, — а кладбище-то зачем понадобилось? Разве на кладбище схоронишься?

— Я спрашиваю, знаешь, где кладбище?

— Как не знать, знаю. Вот в той стороне. — Должно быть, он показал рукой, но в темноте этого не было видно.

— Далеко?

— Ой ты господи, а ведь совсем рядом, как же я сам-то не сообразил. В версте, не более того, мы, когда проезжали, я ещё часовенку приметил крохотную. Стало быть, дальше церквушка будет, где Настасью-то Фёдоровну схоронили. Али не помните? Вы тогда пешочком от графского дома шли, а мы теперь как бы с другой стороны оказались. Одна девка дворовая сказывала, де дядька её, как его, бишь, Трофим, что ли, там за сторожа.

— Отвезти меня туда сможешь?

— На кладбище? — переспросил Яков. — Ночью на кладбище? Вот хоть режь меня, барин.

— На кладбище нас эти дуболомы точно искать не станут. А здесь останемся...

— А что? Можно и на кладбище. Вот сейчас запрягу — и доберёмся. Я и дорогу-то приметил, сейчас по главной, а потом вот туды, налево, стало быть. — Он щёлкнул огнивом, выжигая искру, скрипнула стеклянная дверца фонаря, зашипел фитиль. При коляске Яков обычно держал пару фонарей, но пока что зажёг только один.

Понимая, что, если их преследовали солдаты комендантской роты, у служивых теперь всего два пути: либо устроить засаду в Грузино, либо попытаться вернуться и поискать путников близ дороги, Пётр Петрович решил поспешить. Забрав фонарь, Яков отправился на поиски лошадей, так что Корытников, на какое-то время оставшись в полной темноте, на ощупь проверил вещи. Рисунки бесследно пропали, оружия с собой он не возил, случись принимать бой — обороняться можно было бы разве что кнутом возницы. Он подумал, что не худо было бы обзавестись хотя бы палкой.

Перебирая свои вещи, Пётр Петрович неожиданно наткнулся на незнакомую на ощупь корзину и, весьма заинтригованный, запустил в неё руку, сразу же наткнувшись на узкое горлышко бутылки, и обнаружил, что она там не одна. Забавно, выходит, запасливый Яков умудрился умыкнуть со стола сразу три бутылки водки. Кроме спиртного на дне корзинки обнаружился мягкий узелок с какой-то едой.

Меж тем, должно быть, Яков поймал первую лошадку, фонарь устремился в сторону Петра Петровича. И вскоре тот увидел своего слугу, ведущего каурую кобылку.

— Подержи фонарь, барин. — Яков подвёл лошадку на её место и, ласково шепча ей что-то на ухо, принялся закреплять ремни. Потом он забрал фонарь и отправился за следующей. Всё происходило невероятно медленно, оставалось надеяться, что посланные за ними солдаты, поленятся возвращаться в потёмках. Это давало небольшое преимущество. Наконец все три лошадки были на месте, и, повесив фонарь на дугу, Яков потихонечку вывел тройку к дороге.

— Ну всё, барин, можно ехать. — Фонарь тускло освещал небольшой кусочек дороги, но также был прекрасным опознавательным сигналом для преследователей. Впрочем, тут приходилось рискнуть.

Кладбище действительно оказалось, что называется, в двух шагах, они доехали до развилки и в кромешной тьме повернули налево.

— Ищи домик сторожа. — Пётр Петрович вглядывался в белеющие в свете их фонаря кресты. Яков сотворил крестное знамение.

— Эй, кто там рыщет?! — Незнакомый голос, прозвучавший, как внезапный гром, заставил путников дрогнуть.

— Мы ищем кладбищенского сторожа! — взяв себя в руки, первым ответствовал Корытников.

— Трофим, как тебя? Покажись, ни зги не видим! — вмешался Яков.

В световое пятно нехотя вышел длиннобородый мужик в домотканой рубахе, подвязанной тонким поясом.

— Ну, я сторож Трофим. А вы кто такие? Отчего ночью шляетесь?

— С пути сбились, — взял на себя роль переговорщика Яков. — В Грузино ехали, заплутали.

— Так вон оно Грузино. — Мужик неопределённо махнул рукой. Не доехали вы.

— Не доехали, так что с того? Скажешь, обратно поворачивать? Можно подумать, вижу я, где здесь сворачивать! Того гляди, барина вместе с каретой свалю. Вот на одну из твоих могил и свалю, э-э-э...

— Свалить никак не можно, — поддержал возницу Трофим. — Что же, коли барин твой не побрезгует, можете у меня до утра посидеть. Избёнка, правда, крохотная, но всё не в чистом поле. Только уж не взыщите, угостить-то вас нечем. Печь я летом не топлю, а обед, что мне племянница из села приносила, давно уж поеден. Вот разве что, коли не побрезгуете, горшок простокваши.

Сторожка оказалась вполне пригодным для жилья, даже в зимнее время, домиком, добротная беленькая печь с лежанкой, лавка вдоль стены, явно для спанья, и ещё одна, на которой стояли какие-то мешки и катка. Крохотный столик со скатёркой у окна.

— Мы тебя сами и покормим и попоим, если желаешь. Правда, Яша? — Пётр Петрович подмигнул слуге, и тот, делать нечего, полез в свои закрома.

Вскоре на столе оказались шмат сала, колбаса, хлеб, лук, четыре пирога, по величине никак не уступающие размеру лаптя сторожа, кроме того, Корытников распорядился поставить одну из бутылок. Теперь он ясно видел, что наглый Яков умудрился умыкнуть комендантский самогон.

Наблюдая, как стол покрывается разными вкусностями, сторож счастливо улыбался, почёсывая затылок.

— Каких хороших гостей Бог прислал!

Сам Корытников пить не пожелал, распорядился, чтобы Яков угостил нового знакомого, а сам сел в стороночке. Запах спиртного после недавнего приключения вызывал тошноту, но тут уже ничего нельзя было поделать. После того как Яков и Трофим выпили по первой и закусили пирогами, Пётр Петрович взял за горлышко бутылку и, разглядывая мутную жидкость на свет, поинтересовался, хорошо ли сторож знает доверенные ему могилы. Когда же тот побожился, что сможет на спор с закрытыми глазами найти любую, позволил Якову налить ещё по одной и предложил проверить его память.

— Какую ищем? — с азартом поглядывая на вновь уплывающую бутылочку, осведомился Трофим. — Аглаю Лукьянову — кормилицу помнишь?

— Как не помнить? — расплылся в широкой улыбке сторож. — Родители там её и сынок новорождённый похоронены. Знаю.

— Показать сможешь?

— Обижаешь, барин! — Сторож поднялся, схватил кружку и тут же с сожалением поставил её на место.

— На лёгкий ход ноги? — догадался Корытников. И, заметив, как сверкнули глаза Трофима, прыснул ещё понемногу ему и Якову.

Вышли из избы, у сторожа оказались дополнительные фонари, так что теперь у каждого был свой собственный источник света и можно было надеяться, что поход через кладбище не увенчается сломанной ногой или синяком под глазом.

— А не боязно?! — усмехнулся Трофим.

— Ты тут днюешь и ночуешь, и ничего. — Корытников шёл по узкой тропинке, с подозрением разглядывая ограды и кресты.

— Мне-то что? Я тут свой. Почитай, полкладбища родственники, а вот вы пришлые. — Он попытался было развить мысль, но Пётр Петрович попросил его замолчать, ещё неизвестно, как россказни о воскресших мертвецах и пришлых на территории кладбища могли бы подействовать на суеверного Якова.

Выглянувшая из-за тучи луна осветила возвышающуюся на пригорке со стороны деревни церквушку, должно быть, ту самую, где совсем недавно отпевали Минкину, но в темноте Корытников не узнал даже её очертаний. Меж тем дорожка превратилась в тропку, ведущую вниз.

— Аккуратно тут, под ноги смотрите. — Трофим ловко лавировал между могил, поминутно крестясь и кланяясь, точно здороваясь с усопшими. — Ну, вот и пришли. Вот тут Артемий Нилович, тут Прасковея, тут...

— А где сын Лукьяновой? Тот, что в один день с барчонком народился? — Корытников затаил дыхание.

— Да вот же — прямо перед тобой. Только не приходил сюда давно никто. Аглая сколько годков уже при комендантской роте в прачках. Здесь не показываются. Да и не простое дело — нынче сюда добраться. Муж-то её калекой с войны вернулся. А самой не разорваться же... Вот, пока платили, ухаживал за могилками-то, теперь...

Корытников удовлетворённо кивнул и решительно направился обратно к сторожке.

Простокваша оказалась более чем кстати, Пётр Петрович получил в своё полное распоряжение горшочек, заедая неприятный вкус во рту и постепенно отходя от тяжёлого дня. Голова болела и немного кружилась, но он не придавал этому значения. Яков получил приказ непременно напоить сторожа допьяна, но при этом самому оставаться, по силам, трезвым. Но тот, по всей видимости, всё же норовил выказать неуместное усердие.

Поняв, что странный барин больше не покушается на горилку, Трофим налёг на выпивку, даже манкируя закуской, так что вскорости действительно захрапел, положив голову на стол.

— Что же, пора. Идти сможешь?

Яков поднял на барина осоловелый взгляд, но приказ выполнил.

Найди, где у него здесь лопаты, только постарайся не шуметь. Слуга, покачиваясь, вышел и вскоре действительно вернулся с двумя лопатами. Должно быть, сторож держал инструмент, чтобы следить за могилами. Не все же имеют такую возможность, кто-то слишком стар, кто-то горд, или вот как с Лукьяновыми — переехали в другую деревню. Могилы же бросать — грех. Вот и приплачивают кладбищенскому сторожу, чтобы доглядывал. Где крест поправить, чтобы прямо стоял, где оградку подновить.

До самой могилы Яков шёл молча, прокручивая в уме, для чего барину понадобились лопаты.

— Всё. Здесь копаем. — Корытников поставил свой фонарь на соседнюю поросшую мокрицей и земляникой могилку, снял сюртук, аккуратно сложил его подкладкой наружу и, устроив рядом с фонарём, взял одну из лопат.

— Могилу? — мрачно уточнил Яков, но вопреки всему на свете противиться и скандалить не стал, а перекрестившись, поплевал на ладони и принялся за дело.

Своего новорождённого Аглая подхоранивала в уже существующую могилу, так что копать пришлось недолго. Вскоре лопата Петра Петровича коснулась чего-то твёрдого, Яков, спрыгнув в яму и очистив со всех сторон гробик от земли, расшатав его в яме, наконец, с кряхтением поднял и поставил перед хозяином.

В ожидании, когда слуга выберется из могилы и откроет гроб, Пётр Петрович рассматривал стоящий перед ним предмет. Маленький, некрашеный, из плохо обструганных досок ящик почти весь уже прогнил, так что, не случись у Якова с собой ножа, его можно было бы, наверное, сломать руками. Гробик пах землёй, впрочем, чем ещё он должен был пахнуть после почти четверти века лежания в могиле?

Насквозь гнилая крышка поддалась сразу, то, что лежало в гробу, было завёрнуто в цветастую ситцевую тряпку. С отвращением, двумя пальцами, Корытников тихонько потащил её на себя, заранее готовый увидеть крохотный скелет. Помогающий барину Яков поднёс фонарь, дабы тот мог разглядеть содержимое гроба, лицо обнажилось и два горящих в свете фонаря глаза злобно уставились на ночных гробокопателей.

Глава 15. Приключения Петра Корытникова

Пётр Петрович и Яков отскочили одновременно, при этом слуга уронил фонарь, так что на несколько мгновений гроб оказался в зловещей тени. Корытников попятился, осеняя себя крестами. Не смея отвести глаз с раскрытого гроба, нащупал у себя за спиной второй фонарь, взял его в руки. В гробу лежала изрядно прогнившая кукла с глазами-зеркальцами. Широколицая, с опущенными уголками рта, она казалась недовольной тем, что кто-то посмел побеспокоить её сон.

— Пугало это. Вот что, — пьяно усмехнулся быстро справившийся с шоком Яков, снова зажигая погасший было фонарь. Корытников понял, что кучер держится только за счёт выпитого алкоголя. Блокнот, в котором Пётр Петрович обычно зарисовывал интересующие следствие предметы, бесследно пропал, так что он попытался запомнить куклу в деталях.

На востоке небо начало светлеть. Корытников приказал закопать находку, пока никто не заметил, что они осквернили могилу. Слуга не возражал.

Справившись с работой, они вернулись в сторожку, наблюдая, как красное солнце сонно выползает на небо. Почему-то подумалось, что дневное светило тоже вылезло из приглянувшейся ему могилы, где нашло ночной приют.

Полностью скрыть следы преступления не получилось, но Корытников надеялся, что, обнаружив неполадки, сторож, от греха подальше, приведёт могилку в порядок, не жалуясь властям. И то верно, как он объяснит нахождение на кладбище в ночное время совершенно посторонних людей?

Будить Трофима не стали, завтракать тоже. Понимая, что если обнаружится, что они с барином делали ночью на кладбище, им не поздоровится, Яков не настаивал на перекусе. Припасов не осталось, но Корытников надеялся купить что нужно по дороге в одной из деревень или заехать в первый попавшийся придорожный трактир. Добравшись до развилки, они решительно повернули от Грузино, направившись в сторону Ям-Чудово.

— Вот они, документы Анастасии Шуйской, — довольный собой заседатель Уголовной палаты Мусин-Пушкин положил перед Псковитиновым запрашиваемые бумаги. — Выдали.

— Садитесь, пожалуйста. — Псковитинов рассмотрел под лупой подпись адвоката Тамшевского[73]. Она оказалась смазанной и нечёткой, тем не менее эта закорючка была прекрасно известна в судейском мире. — А не тот ли это каналья Тамшевский, который пропал в прошлом году?

— Скорее уж сбежал, — явил осведомлённость Иван Петрович.

— Так. — Псковитинов собирался с мыслями. — Без Корытникова, точнее, без его батюшки тут, пожалуй, не разберёшься. Придётся за Петром Агафонычем посылать в Ям-Чудово. Я ему уже писал, чтобы прислал списки с документов по пропавшим детям и по Шумскому, но теперь даже не знаю, такая каша заваривается...

— Может, в архив послать? — неуверенно предложил Иван Петрович. Разглядывая убранство залы, в которой принимал его Псковитинов. Должно быть, в связи с повышенной важностью дела губернатор повелел выделить для нужд следствия Александру Ивановичу Псковитинову лучшее, только после ремонта, помещение Уголовной палаты. По бокам комнаты стояли обитые штофом стулья в два ряда, сдвинутые так близко друг к дружке, что протиснуться во второй ряд не представляло возможным. В таком порядке им приходилось стоять вплоть до заседания, когда их расставляли шире, да вольготнее. Пока же мебель специально была оттиснута к краям, дабы оставить больше места для движения. Тяжёлые гардины на окнах были подобраны в тон обивки стульев. На потолке красовалась роскошная люстра на пару дюжин свечей. В простенках были закреплены зеркала аршина три в ширину и пять в высоту. Роскошно!

— А какое дело поднимать? — Псковитинов задумался.

— Так дело адвоката Тамшевского. — Лицо Мусина-Пушкина раскраснелось, круглые очки запотели, и он был вынужден снять их и тщательно протереть платком.

— Не слышал про такое, — удивился Александр Иванович.

— Было, было. Я давным-давно от самого Петра Агафоновича слышал, вы же его знаете, что не слово, то по службе. Мы с отцом тогда собирались в гости к родственникам, именины у кузины Оленьки, и Петра должны были с собой взять. Родители его в ту пору отчего-то не могли ехать, хотя и были приглашены, Петька же в Ольгу был влюблён и очень страдал, что пропустит такое событие. Я переговорил с отцом, а он с Петром Агафоновичем решили, что мы заедем за Петей и после обратно его привезём. Так и сделали. Думали, приедем, он тулупчик набросит — и к нам в карету, да не тут— то было. Оказалось, что-то там у них не готово — в общем, нас в дом пригласили, чаю налили, а пока чаёвничали, Пётр Агафонович моему отцу всё про этого клятого Тамшевского рассказывал. Как сейчас помню, сенатским расследованием грозил. А вот что дальше произошло, не ведаю.

— Дивная у вас память! — Псковитинов откинулся на спинку стула. — Сколько лет-то прошло? Я ведь помню этот день рожденья. И Петьку помню, когда он рыцарский замок, собственными руками построенный, Ольге Николаевне презентовал. Сколько же это лет прошло? Дайте вспомнить?

— Чего вспоминать-то, мне тогда ровно десять исполнилось, так что тридцать два года.

— Да, действительно. Что же это получается, адвокат Тамшевский ещё тогда занимался фальсификацией документов, и ему всё сошло с рук? Прошло ещё несколько лет, и он, как ни в чём не бывало, выдал бумаги Минкиной. Про которую доподлинно известно, что она родилась в Гатчине, в семье кузнеца Фёдора Минкина. Год назад Пётр Корытников ведёт дело об утоплении управляющего Грузино Синицина и в связи с этим поднимает давние дела о сыне Настасьи, Михаиле Шуйском, и тогда же пропадает Тамшевский. Похоже ли это на совпадение?

— А я вам о чём?! Минкину никто дворянкой не считал, а если и принимали, то, что называется, по обязательству, а то и по долгу службы. Впрочем, вы же знаете, Алексей Андреевич с означенной особой редко у кого показывался. А вот у себя они приёмы устраивали знатные. Хотя это не меняет дела. Может, мне в Ям-Чудово съездить? Как вы будете отрываться от дела? Столько подозреваемых, их же всех допросить нужно. Да и с Петром Петровичем можете разминуться.

— Да, вы правы. — Псковитинов поднялся, вслед за ним поспешно встал и Мусин-Пушкин. — Пойду, что ли, в архив, может, там что найду. — Он задумался, стоит ли говорить Ивану Петровичу, но всё же решился. — К супруге Аракчеева я одновременно с вами секретаря суда отправил.

— Линькова? — зачем-то переспросил Мусин-Пушкин.

— Его самого, — думал, он быстрее вашего обернётся, да вот ещё нет.

— Не извольте беспокоиться, явившись из командировки, Линьков первым делом к жене и деткам заскочит, пока всех расцелует, пока подарки раздаст, вот и время прошло. Не беспокойтесь, как только все дорожные байки малышам перескажет, сразу же в суд явится.

Вопреки опасениям, что их непременно догонят на пути в Ям-Чудово, всё было более-менее спокойно. Они даже сделали небольшую остановку в примостившемся у большой дороги трактире, где напоили лошадей и прихватили себе в дорогу пару кругляшей кол басы, хлеб, сыр и молоко. Останавливаться не стали, Корытников умирал от усталости, но старался бодриться, то и дело обращаясь с каким-нибудь вопросом к готовому заснуть на козлах Якову. На дороге уже попадались телеги, запряжённые мощными меринами и даже волами. Подрядчики перевозили древесину и камни на ближайшее строительство, поставщики спешили к сроку доставить в трактиры и лавки бочки с вином, корзины и мешки со всякой необходимой в хозяйстве всячиной. Приметив на одной из телег целый ящик знаменитого шампанского «Клико», Корытников невольно вспомнил о стоящих рядом военных частях. Воспоминание было не из приятных. Одновременно почему-то подумалось, что Аракчеев почти совсем не употребляет вина, предпочитая в любых жизненных ситуациях иметь трезвую голову. В Грузино, правда, их угощали отменным вином, но это говорило только о том, что гостеприимный хозяин не желал тем или иным образом ущемлять интересы и привычки своих гостей.

Сам Пётр Петрович вряд ли стал бы отказываться от рюмочки любимой мадеры, но чтобы напиваться как свинья... Несомненно, оглушивший его и позже насильно напоивший башибузука понятия не имел о привычках следователя, рассчитав, что, очнувшись далеко от комендантской роты, Корытников, согласится с тем, что, должно быть, действительно перебрал вчера с господами офицерами. Возможно, со многими другими такой фокус и прошёл бы за милую душу. Во всяком случае, уже то, что собственный слуга подтвердил бы факт праздника, и привело бы в результате к тому, что незадачливый следак принял бы всё за чистую монету и, даже обнаружив шишку на голове, решил, что навернулся в угаре на какой-нибудь дверной косяк. Корытников никогда не прикасался к сивухе, для него сам её запах казался отвратным, поэтому, узнав, что вчера он будто бы напился, и, понюхав свою залитую водкой и блевотиной одежду, он моментально заподозрил неладное.

Корытников втянул ноздрями воздух, явственно ощущая доносящийся неведомо откуда запах гари. По мере приближения к Ям-Чудово горелая вонь сделалась ощутимее, а за леском виднелась то ли туча, то ли чёрное от копоти облако. Пожар! С самыми тревожными предчувствиями они въехали в село. Яков направился по главной дороге, ведущей к барскому дому, заметив их, люди оставляли свои дела и молча следовали за коляской.

— Что им нужно? — встревожился Пётр Петрович. — Гляди, за нами уже целая процессия движется. Что бы это могло значить?

Но вместо того чтобы остановиться и задать вопрос, Яков щёлкнул кнутом, подгоняя лошадок. Молчаливая толпа ускорила шаг, стараясь не отставать от коляски Корытникова.

— Да, что это такое?! Эй, останови, что ли. Нужно же узнать, что им всем от нас нужно.

Но Яков точно не слышал барина, с перекошенным от ужаса лицом, он вглядывался в то место, где прежде стоял дом отставного следователя Петра Агафоновича Корытникова.

Пожар давно закончился, но пепелище ещё дымилось, из-под чёрных обугленных досок торчали такие же чёрные печи с трубами, в доме Корытникова их было три. Забора не наблюдалось, зато изящная литая калитка оказалась практически нетронутой и смотрелась посреди пепелища, как врата в ад. Возле дома стояли, не подпуская любопытных, вооружённые солдаты.

— Стой! — скомандовал один, когда Пётр Петрович на ходу выпрыгнул из коляски, бросившись к пепелищу.

— Я сын Петра Агафоновича Корытникова! — сдерживая рыдания, выкрикнул он.

— Это барин. Барский сын. Это же Пётр Петрович, пустите его! — раздалось сразу же несколько голосов.

— Сочувствую вашему горю, но не положено. — Навстречу Корытникову вышел молодой человек в форме полицейского. Есть жертвы. Ведётся расследование. Чем могу служить?

Корытников порылся в кармане и извлёк подписанный губернатором документ.

Отдав честь, полицейский пропустил его перед собой. Пётр Петрович сделал несколько неровных шагов, тут же вступив в жидкую грязь. Прежде под окном отцовского кабинета располагалась небольшая ухоженная клумба, старик обожал этот крохотный цветничок, предпочитая его даже специально построенной для него английским мастером оранжерее за домом. «Выглянешь после работы, а они тебе улыбаются», — говаривал, бывало, Пётр Агафонович. Теперь клумба была уничтожена, цветики вытоптаны, должно быть, люди пытались затушить разбушевавшееся пламя.

Пётр Петрович бросился к дому, угли всё ещё сохраняли тепло, а в некоторых местах продолжал куриться дымок. Среди обгорелых вещей работали несколько полицейских чиновников. Корытников кивнул знакомому медику — другу отца, в ужасе оглядывая последствие катастрофы.

Кухня, расположенная в левой части дома, пострадала, наверное, меньше всего, судя по характеру разрушений, огонь сосредоточился в кабинете и спальной отца. Отвратительный запах гари забивал ноздри.

Пётр Петрович закусил губу и хотел уже пройти в то, что осталось от рабочего кабинета и библиотеки, когда доктор решительно преградил ему дорогу.

— Там нашли тело.

У Петра Петровича сжалось сердце. Доктор Корф до боли сжал его локоть.

— Я не могу утверждать, что это он. Тело очень сильно обгорело. Мы запросили помощи из Тихвина...

Корытников отдёрнул руку и, почти оттолкнув Корфа, направился к кабинету отца, точнее, в то, во что он превратился, доктор последовал за ним.

На пепелище он застал двух следователей, один из которых, стоя над трупом, зарисовывал его положение в блокнот.

Сначала Пётр Петрович увидел только обгорелый охотничий сапог, потом, когда, заметив их, полицейские расступились, он застонал, узрев перед собой скрюченный чёрный труп. В нос ударил кухонный запах горелого мяса, который казался особенно неприличным в сочетании с видом лежащего здесь же покойника.

Корытникова затошнило, всё поплыло перед глазами, но он сумел взять себя в руки, попросив у подошедшего доктора Корфа стакан воды. Как ни странно, воду удалось раздобыть практически сразу, не посылали к соседям, не тратили лишнего времени. Скорее всего, работавшие здесь уже некоторое время полицейские успели запастись колодезной водой задолго до того, как коляска Петра Петровича приблизилась к деревне.

Холодная вода продавила собравшийся в горле комок, заставив мысли двигаться в правильном направлении.

Первым делом следовало осмотреть всё вокруг. Знакомый полицейский, теперь Корытников вспомнил его имя — Антон Шульгин, младше его самого лет на пятнадцать, из семьи отставного судьи. Так вот, именно этот Антон Антонович Шульгин сообщил Петру Петровичу, что в кабинете ещё практически ничего не успели тронуть. Труп находился в том положении, в каком его обнаружили. Собственно, его и не трогали, потому что решили сначала зарисовать.

Корытников склонился над останками, в который раз внушая себе, что никто ещё не доказал, что это именно его отец. Очень трудно работать на убийстве знакомых, тем более родственников. Идеально, когда жертва тебе не знакома, когда нет личных связей, не одолевают воспоминания. Но тут...

Правильнее, нет, профессиональнее было бы дождаться следователя из города, чужого человека, который бы... Нет, чушь, ересь, что сможет чужой заштатный сыскарь сделать такого, чего не оси лит он — один из лучших новгородских следователей? Чушь! И к чёрту личные сантименты, никто ещё не доказал, что это именно отец.

«А кто же ещё? — поинтересовался внутренний голос. — Судя по увиденному, пожар приключился ночью, кто мог оказаться в кабинете отца в столь неурочное время? — Да, кто угодно. Старый слуга, явившийся затушить свечи. Гость, отец был весьма хлебосольным хозяином, он... Ты сам сказал "был"!»

Пётр Петрович попросил ещё воды и протёр лицо, стараясь избавиться от наваждения. Итак, прежде всего необходимо заставить себя хотя бы осмотреть труп. Волосы и кожные покровы лица полностью сгорели, превратившись в чёрную корку, глаза лопнули и вытекли, рот приоткрыт, тело съёжилось в позе зародыша — обычная история, все трупы в огне скрючиваются подобным образом. Одежда тоже сгорела, на пальцах никаких украшений, но да отец и не признавал колец и цепочек, только карманные часы. Но дело происходило ночью, и, если человек встал с постели для того, чтобы что-то спешно записать, вряд ли он будет брать с ночного столика часы и тащить их за собой в кабинет. Зато возле живота трупа обнаружился массивный подсвечник. Корытников обвёл взглядом труп, пытаясь разглядеть, не упустил ли что-либо, и только тут обнаружил, что тело лежит не на полу, а на какой-то столешнице. Да, совершенно верно, сломанный стол.

— Антон Антонович, — не отрывая взгляда от трупа, позвал Корытников, вместе с Шульгиным подошёл полицейский с блокнотом. — Посмотрите, тело лежит на сломанном столе, — указал он.

— Да тут всё сломано: шкафы, стулья, стены... — не понял Шульгин. — Огонь, знаете ли... А вот видели ли вы подсвечник? — Стараясь не смотреть на обезображенный труп, Антон кивнул в сторону находки. — Полагаю, этот человек обронил свечу, огонь попал на занавески или скатерть — и начался пожар.

— И он бы не потушил его? — усомнился Корф. — Не позвал бы на помощь? В доме человек пять слуг.

— Может, стало плохо с сердцем, жертва упала в обморок, свеча запалила скатерть — и...

— Так или иначе, тело упало на стол и сломало его своим весом. — Пётр Петрович обошёл труп с другой стороны и, стараясь ни к чему не прикасаться, осмотрел череп. В затылке обнаружилась дыра с расходящимися в стороны паутинообразными трещинками.

— Полагаю, он был убит вот этим подсвечником, упал на столик, после чего убийца поджог дом. Когда, по вашим сведениям, начался пожар?

— Крестьяне говорят, за полночь.

— Отец ложился спать самое позднее в десять. Есть тут кто-нибудь живой?

В живых остались кучер Филимон, который как раз в этот день был отпущен барином на рыбалку, а следовательно, не застал и пожара, старуха, много лет служившая в доме у Петра Агафоновича нянькой да ключницей, и Лёнька — хворобый мальчонка-подкидыш, которого Корытников-старший держал при себе, для развлечения обучая сиротку чтению и письму и заботясь о нём так, словно тот был его собственным внучком.

Пётр Петрович попытался поговорить с бабкой, но та только плакала и молилась, осмотрел труп, по всей видимости, задохнувшегося в дыму старика садовника. В доме не удалось обнаружить денщика Филимона и старого слуги Михалыча, в стойле не было ни лошадок, ни брички.

— Филимона Васильева в розыск. — Разгадал загадку на свой лад Шульгин: — Убил барина, скорее всего, ограбил, да ещё и на его лошадях укатил. Орёл!

Опрошенные крестьяне припомнили, будто в сумерках слышали колокольчик с господской коляски, но никто не мог указать точного времени.

— Отец жив и уехал ещё до пожара вместе с Филькой, — после недолгого раздумья сообщил Корытников полицейским. — Вчера был почтовый день, стало быть, он мог получить какое-нибудь важное письмо. С учётом произошедших в последнее время событий и проведения в Новгороде расследования убийства правильнее всего было бы предположить, что Псковитинов отправил сюда официальный запрос. Если Александр Иванович не сделал этого с курьером или не отправил к отцу полицейских, а такое дело, как официальный визит полиции, не скроешь, стало быть, отец получил письмо. В почтовый день — более чем реальное предположение. А получив письмо, единственное, что он мог сделать, учитывая его темперамент и опыт работы, собрался и поехал на ночь глядя.

— Согласен. Дороги у нас, в Санкт-Петербурге таких нет, хоть днём, хоть ночью, хоть в дождь, хоть в снег разъезжай. Аракчеев Алексей Андреевич за этим делом зорко следит, спуска не даёт. Если всё было, как вы говорите, они должны были спешить на первый паром, — сообразил доктор.

— Следовательно, теперь он уже на пути к Новгороду, и догнать его мне не представляется возможным. — Пётр Петрович с унынием оглядел свой пропахший дымом сюртук.

— Но вы точно уверены, что ваш отец... — Шульгин замялся. — Ну, что он всё же уехал, а не услал одного денщика? Возраст всё же и вообще...

Корытников почувствовал острую боль в сердце.

— Отец ложился спать до десяти, пожар случился приблизительно в полночь. Если бы он вышел что-то написать к столу, у него на ногах были бы мягкие шлёпанцы, а никак не сапоги.

— Вы правы, Пётр Агафонович страдал водянкой, я с неделю назад провёл с ним операцию по откачке воды, стало значительно лучше, тем не менее без чрезвычайной необходимости он не стал бы натягивать сапоги, тем более ночью... — радостно поддержал его Корф.

— А кого в таком случае мы нашли в кабинете? — не отставал Антон.

— Его старого слугу Михалыча. — Пётр Петрович печально вздохнул. — Славный был дед, но жутко бережливый, все деньги складывал, сколько себя помню, отец ему отдавал свою старую одежду, возможно, и обувь.

Остановиться было негде, напоив лошадей, Пётр Петрович определил оставшуюся без крыши над головой бабку в один из домов, пообещав на будущее наградить гостеприимных хозяев за заботу о старухе, выплачивая её содержание. Хуже обстояло дело с мальчишкой. Узнав, что старый хозяин, возможно, погиб, он рыдал и трясся, синея лицом и, как казалось, готовый в любой момент упасть и забиться в падучей. Понимая, что, если с ребёнком что-нибудь случится, отец обвинит в этом прежде всего его, Пётр Петрович забрал Лёньку с собой.

Вместе с закончившим свою работу на месте происшествия и подписавшим все бумаги доктором Корфом они добрались до его дома, где Корытников наконец переоделся и, оставив несчастных лошадей и коляску на попечение докторской дворни, направился на станцию, где при помощи Шульгина раздобыл для себя свежих лошадей. Можно было особенно не спешить, так как на переправе всё равно пришлось бы ждать парома, но только, как говорит мужик, на Бога надейся, а сам не плошай. Это ведь повезло, что есть лошади и их отдают по первому требованию, но стоит только расположиться с удобством за столом, положить в борщ ложку жирной сметаны, налить рюмку, нет, впрочем, после приключения в комендантской роте Корытников не мог даже думать о спиртном. Впрочем, не суть, стоит только сесть за стол, как откуда ни возьмись прикатит какой-нибудь генерал и заберёт твоих лошадей, а сколько потом ждать?.. Конечно, у полицейских тоже есть лошади, но ведь они им, поди, для дела могут понадобиться. Поэтому Пётр Петрович велел запрягать и, прикупив в ближайшем трактире корзину припасов, а также получив от Корфа пару пледов, все трое отправились в обратный путь.

Глава 16. Страсти по Аракчееву

— Что касается адвоката Тамшевского, тот ещё гусь, понимаете ли. — Бывший следователь Пётр Агафонович Корытников сидел в кабинете Псковитинова, с довольным видом наблюдая за тем, как его бывший ученик листает папки с документами, которые он привёз из Ям-Чудово. — Располагалась его контора в городе Слуцке Минской губернии, и занимался сей недостойный господин, в частности, тем, что за сравнительно небольшую плату снабжал всех желающих без разбору бумагами, подтверждающими дворянство. Собственно, выследили его именно по приказу Алексея Андреевича Аракчеева, сразу же было заведено уголовное дело, так как жалоб на означенного крючкотвора оказалось преизрядно. Было выписано постановление об аресте, отправлен запрос, ну и всё как полагается. Я это дело отлично помню, и что бы вы думали, сударь мой, вдруг вся цепочка доказательств, которая должна была затянуться на шее проклятого Тамшевского, не то чтобы развалилась, а точно исчезла! Представляете себе? Миг! Никто опомниться не успел. Было дело — и нет дела. Все документы словно испарились сами собой. Вот только мои списки с них и сохранились. Да только копии — их ведь к делу не пришьёшь. Мало ли что я там такое написал, бумага, как говорится, стерпит. А посланный арестовать преступника в 1804 году, дело велось на самом высоком в нашей губернии уровне, генерал Бухмейер, вернулся как бы ни с чем. Зато в тот же год дура Минкина и её детёныш вдруг получили дворянство. — Пётр Агафонович Корытников откинулся на спинку стула, какое-то время с наслаждением изучая выражение лица Псковитинова. — Мало того, наш бывший губернатор, та ещё выхухоль, недвусмысленно дал понять, что всякие разговоры относительно означенного Тамшевского отныне и до веку прекращаются. А в прошлом году, так уж получилось, что, работая над делом об утоплении управляющего села Грузино Синицына, мой сынок Пётр был вынужден сызнова коснуться подложного дворянства Минкиной, и что же, в самый, как говорится, захватывающий момент, шельма-адвокат возьми да и исчезни. Собственно, как исчез Тамшевский, несложно догадаться, выписал себе, ворюга, новые документы и растворился бог ведает где. Тем не менее, удалось установить, что генерал Бухмейер в 1804 году у Тамшевского был и, если я правильно понял, сначала разоблачил его, припугнув каторгой, а потом смилостивился и предложил в качестве небольшой услуги сделать документы для одной дамы. Сами понимаете, дражайший Александр Иванович, кто была эта дама и что выбрал продажный адвокатишка: каторгу или очередную подделку. М-да... В документах канальи Тамшевского сохранились записи обо всех составленных им писульках, так вот, за номером не помню уже каким, стоит имя Анастасии Фёдоровны Минкиной и супротив новое — Анастасия Шуйская, а далее графа с ценой. Будете смеяться, но, запугав Тамшевского, Бухмейер затем явил Божью милость и не только не стал арестовывать фальсификатора, а ещё и заплатил тому целых пятьдесят рублей. Хороши цены в городе Слуцке? За пятьдесят целковых крестьянка получила документы с трёхсотлетней дворянской родословной! Кстати, Петька рассказывал вам, что цыгана Минкина, который, по слухам, даже не был православным, после его смерти похоронили в Грузино у местной церкви, где обычно хоронят священников? Но только поднимать сие дело я лично вам не советую, потому как, коли о том прознает Дмитрий Сергеевич Жеребцов, вас быстрее быстрого отстранят от дела, потому как вряд ли удастся доказать, что Бухмейер действовал без согласия Алексея Андреевича. А наш губернатор никогда не решится поднять дело, которое будет хотя бы косвенно пятнать честь его благодетеля.

— А сам Аракчеев? — По мере продвижения рассказа Петра Агафоновича Псковитинов всё больше мрачнел.

— Алексей Андреевич честный человек, и где-то мне он даже нравится. — Корытников-старший вынул из кармана крошечную табакерку, взял щепотку табака, с удовольствием принюхиваясь. — Все говорят, солдафон, фанфарон. А я бы сказал, человек дела. Для служивых — отец родной, золото командир, для тех, конечно, кто своей присяге верен. Что же насчёт страстишек... до баб больно охочий, так это ведь, положа руку на сердце, по нашим временам, даже грехом не назовёшь. Ну, приглянулась ему у меня девка дворовая. И что же? Явился лично, карета у него есть такая приметная, на изрядно высоком ходу, а запряжены-то в неё четверо тяжёлых, дюжих артиллерийских коней, да не цугом, как все ездят, а четвёркой в ряд. Приехал, значится, что, для чего, объяснять не стал. Да я и сам, чай, не дурной, понимаю. В общем, купить желает, всё по закону, и денег не жалко, любая сумма — прямо сейчас, а купчую это уже позже как-нибудь. Главное — чтобы теперь же увезти. И деньжищ кладёт, десяток таких девок приобресть можно.

— А я что? Думаете, прогнал? К совести его воззвал? С какой стати? Мне как раз той порой нужно было ремонт в хозяйстве производить, у вдовицы одной от снега по весне крыша рухнула. Оставил я Алексея Андреевича в своём кабинете, сам вызвал к себе девку. Да, молодая, красивая, ладная, я и не заметил, как заневестилась. А как Аракчея нашего увидала, у неё даже ноздри, как у кобылки, затрепетали, глазищи горят, сама стоит, с ноги на ногу переминается, платочек в руках теребит, по всему видно, очень ей его сиятельство понравился. Я ещё подумал, что коли у неё жених или ещё что, а тут... В общем, отдал я Надьку Алексею Андреевичу, она даже вещей собирать не стала, прыгнула к нему в коляску, только мы их и видели. Вот как дела-то с крепостными делаются, и то правда, ну, приглянулась барину ладная девка, что же ему теперь с ней — как с благородной ферлакурить? Выкупил, пользуйся — хоть с кашей ешь, хоть в масло пахтай.

— И где же сейчас эта девица? И когда это было? — Почему-то подумалось, что она среди арестованных и теперь томится в тюрьме.

— С девицей всё плохо получилось, Минкина, стерва, её себе сразу же в горничные взяла, но потом, когда поняла, что Надежда-то от барина понесла, стала горемычную изводить. В общем... — Он махнул рукой. — Кто же знал, что так выйдет? Зимой ведь Алексей Андреевич в Грузино редко заезжает, все в Петербурге, а Настька-то Надежду мою в холодном эдикюле демоница злая голодом морила, секла нещадно — всё надеялась, что она плод скинет. Надька-то так у неё там страдала, что с ума съехала, прибежала ко мне в именье, обо всём поведала, а наутро и померла. Я полицию вызывал, всё записали, доклад в столицу на имя Алексея Андреевича составил, чтобы знал, куда раба его подевалась, но только всё впустую.

Кто же виноват, что беременная крестьянка настолько с ума спрыгнула, что посреди зимы из дома сбежала в одном сарафане? То, что на теле множественные синяки да кровоподтёки обнаружены были, доктор списал на то, что-де пока бежала, падала она многократно, ударялась. Старые травмы, естественно, не в счёт. А что их учитывать, когда умерла-то она от простуды? Прибежала и с лихорадкой свалилась. То, что рассказала, я записал и тут же предъявил, но господа законники сие сочли горячечным бредом. Так что сами посудите. Что до Алексея Андреевича, так я до сих пор его вины тут не наблюдаю. Для чего он девку берёт, я тоже знал, стало быть, виноват не меньше. Вся вина на злыдне Минкиной. Бог шельму метит, Минкина бесплодна. Вот и решила Надиного мальчонку извести, чтобы у Алексея Андреевича не было родного сына, чтобы со временем Надя её место подле барина не заняла.

— М-да. Чем дальше в лес... — Псковитинов махнул рукой. — Ну, что же тут попишешь, чувствую, полетят нынче головы, а что поделаешь, такое дело, как подложные документы, невозможно замять. Да и обвиняемые в убийстве у нас участи своей заждались.

— В Сенат будете представлять? — Старший Корытников сжался на своём месте, обхватив себя руками, точно ему вдруг сделалось невыносимо холодно.

— А куда денешься? — Псковитинов почесал затылок. — Вы, чай, лучше меня знаете, что, коли число обвиняемых по делу превышает девять человек, на местах его рассматривать никак нельзя. Подготовим документы в Сенат, честь по чести. Сенат вынесет свой приговор, представит его на рассмотрение в Кабинет министров и далее на подпись к государю. Только после Высочайшей конфирмации приговор обретает необратимую юридическую силу и возвращается обратно в Сенат, который контролирует надлежащее его исполнение.

— Если до государя дойдёт, что граф Аракчеев участвовал в подделке документов! — Пётр Агафонович присвистнул.

— Даже если не участвовал напрямую. Но ведь, судя по всему, был нарушен имперский протокол, составленный и учреждённый ещё Петром Великим, согласно которому с государем императором могли общаться только лица, приписанные к первым четырём классам Табели о рангах...

— Но государь мог не знать, что Минкина крепостная. Он спросил у неё что-то, она не посмела промолчать. — Корытников был подавлен.

— Государь волен обращаться к кому изволит, но, принимая его у себя дома, граф Аракчеев должен был как-то представить ему Настасью. Следовательно, представил Шумской. «Губернские ведомости» неоднократно писали о визитах его императорского величества и о подарках, которые он дарил графской экономке. Если оказывал знаки внимания, да ещё и при всём честном народе, стало быть, знал, что дарит дворянке Шуйской, а Аракчеев не посчитал нужным упредить его величество об ошибке.

— М-да... — Пётр Агафонович выглядел разом постаревшим. — Если хотя бы половина того, что говорят о его сиятельстве, правда, он ни за что не помилует людей, доведших до сведения государя о таком его преступлении.

— Так уж не помилует?! А законы на что? Он же у нас первый законник в губернии, — невесело рассмеялся Псковитинов.

— Аракчеев однажды уже потерял всё, причём из-за любви к своему брату. Андрей Андреевич проштрафился, не уберёг, понимаете ли, охраняемое его полком здание арсенала. Собственно, дело, насколько я знаю, можно было хотя бы попытаться замять. Вы не слышали? В общем, в столичном артиллерийском арсенале хранилась старинная колесница для артиллерийского штандарта. Не знаю, может быть, и сейчас хранится. Грешен, не выяснял. Роскошная, обитая бархатом и украшенная золотым галуном и кистями. Ночью какой-то мерзавец пробрался в арсенал и срезал золотые кисти и галун. На следующий день обнаружилась покража, а в карауле, как я уже докладывал, как раз стояли люди Андрея Андреевича. Император же Павел Петрович, как известно, требовал докладывать ему обо всех происшествиях без исключения, Аракчеев был комендантом Санкт-Петербурга, ему по должности предписывалось сей доклад и произвесть. А что после такого доклада? Под суд. Но Алексей Андреевич, вишь, ты, вроде и солдафон, и дуболом, а не устоял, и братскую вину на кого-то другого перевёл, а того быстренько со службы погнал. Я бы на его месте просто кисти другие по— быстрому заказал. Ну, тут, должно быть, уже огласка приключилась. В общем, о его том неблаговидном поступке как-то узнал Павел Петрович да без объяснений погнал его сиятельство со службы, так что он, бедолага, как вылетел из Петербурга, так и летел почти без памяти до самого своего Грузино, где и предстояло ему оставаться, пока жареный рак на горе не свистнет. Правда, изгнание недолгим оказалось, помер Павел I, а при Александре Павловиче Аракчеева возвернули. И то, потому что новый государь привык Алексея Андреевича другом считать. Друзьями они и были, и, насколько я знаю, друзьями и остаются.

В общем, если хотите моё мнение, за себя Аракчеев мстить не станет. Чего не скажу о его прислужниках.

Глава 17. Губернаторское расследование

«Любезный друг, несколько часов, как я получил письмо твоё и печальное известие об ужасном происшествии, поразившем тебя. Сердце моё чувствует всё то, что твоё должно ощущать. Жаль мне свыше всякого изречения твоего чувствительного сердца. Но, друг мой, отчаяние есть грех перед Богом. Предайся слепо Его святой воле. Ты мне пишешь, что хочешь удалиться из Грузина, но не знаешь, куда ехать. Приезжай ко мне: у тебя нет друга, который бы тебя искреннее любил. Но заклинаю тебя всем, что есть святого, вспомни отечество, сколь служба твоя ему полезна и, могу сказать, необходима, а с отечеством и я неразлучен. Прощай, не покидай друга, верного тебе друга», — написал император Александр Павлович своему другу Аракчееву 22 сентября в ответ на присланное из Грузино известие о смерти Шумской. Его императорское величество соизволил ответить в тот же день. Передав письмо секретарю, с пожеланием доставить как можно быстрее адресату, после чего император написал другое — архимандриту Фотию. Последнего Александр Павлович просил как-нибудь отвлечь Алексея Андреевича от печальных мыслей, как минимум пригласить пожить в Юрьевском монастыре. Безусловно, его величество был прав, постоянно находиться там, где была убита любимая женщина, слышать за спиной шёпот прислуги, среди которой, возможно, оставались ещё до сих пор невыявленные участники убийства Анастасии. Всё это было невыносимо для Аракчеева.

Если не имеющий отношения не к Минкиной, не к Аракчееву Псковитинов поспешил поскорее покинуть это место, можно было представить, каково там было находиться самому графу. В то же время император поручал генералу Петру Андреевичу Клейнмихелю возглавить следствие, дабы вскрыть политическую подоплёку преступления, коли таковое имеется. Аракчеев подозревал заговор против себя, и Александр Павлович отнёсся к этому заявлению со всей серьёзностью. Кроме того, Клейнмихель должен был выполнить другую просьбу русского царя, любым доступным способом заставить Аракчеева отвлечься от скорбных дум.

Клейнмихель был лет на десять моложе Аракчеева и долгое время находился при нём в адъютантах, и, по чести, давно уже считал Алексея Андреевича если не вторым отцом, то, по крайней мере, старшим братом. Они были весьма дружны, так что августейший выбор казался более чем оправданным.

* * *

Неизвестно, почтовая ли карета, наличие ли в ней десятилетнего мальчика сбили со следа посланных догнать следователя Корытникова убийц. Возможно, они искали приметную коляску Петра Петровича, запряжённую тройкой рыжих лошадок с тёмными гривами, так что теперь он как бы скрылся от них, растворившись в общей массе заезжих-приезжих.

Таким образом, они спокойно добрались до усадьбы Корытникова, где Пётр Петрович узнал, что его отец жив, здоров, мало того, находится в Новгороде, куда приехал по личной просьбе Псковитинова.

Вымотавшийся и похудевший за это путешествие, Пётр Петрович доверил Лёню заботам Машеньки, после чего отправил слугу к Псковитинову, а сам в полном изнеможении завалился спать и спал так сутки, не отозвавшись даже на призывы приехавшего к вечеру Александра Ивановича.

Меж тем в Новгороде губернатор Жеребцов развернул бурную деятельность. Узнав из доклада Псковитинова о поддельном дворянстве Минкиной, точнее, узнав о том, что эта история выплыла, и уяснив, что следствие, в котором девять или более того обвиняемых, должно быть переправлено в Сенат, Дмитрий Сергеевич решил сделать всё возможное для того, чтобы дело об убийстве Шуйской не утекло из губернии. Для этого, посовещавшись с генералом Иваном Христиановичем Сиверсом[74], Дмитрий Сергеевич выработал следующий план: первое и самое важное, любым способом не подпускать более к следствию Псковитинова, второе, рассредоточить всех обвиняемых по группам, не превышающим восемь-девять человек. Таким образом, получилось не одно, а несколько дел с разными обвинениями, которые предполагалось рассмотреть в невероятно сжатые сроки. Мало этого, заранее было постановлено, что все приговоры будут весьма строги, с тем чтобы обвиняемые как можно скорее исчезли из Новгорода. Каторга, согласно императорскому повелению от 1807 года, не могла превышать двадцати лет, кроме того, запрещалось употреблять в судебных приговорах выражения «наказывать нещадно и жестоко», так что за убийство обычно давали 30-40 ударов кнутом. Но в этом деле губернатор требовал по возможности самых суровых наказаний.

Разумеется, ни Жеребцов, ни Сиверс не удосужились проконсультироваться по поводу своих решений с самим Аракчеевым, в противном случае они бы раскрыли перед ним степень своей осведомлённости в его делах. Клейнмихель ещё не приехал в Новгород, а судебная машина работала уже на полную катушку.

Устранение Псковитинова, а заодно и его друга и неизменного помощника Петра Корытникова оказалось самым простым пунктом разработанного плана. Очень удачно и, главное, весьма вовремя сгорел дом отца Корытникова. В огне погибли люди, как утверждал сам Пётр Петрович, голову старого слуги явно проломили подсвечником, а уж потом подожгли дом. Пётр Агафонович Корытников — правительственный чиновник в отставке, дело о поджоге дома человека такого ранга требовалось разбирать с особой тщательностью. Псковитинов и Корытников как два лучших в губернии следователя теперь и посылались на место преступления. А кого ещё? Ям-Чудово принадлежало матери Петра Петровича, в этой деревеньке ещё в детстве он привык проводить вакации. Он знал всех соседей и всех крестьян. Так кому ещё заниматься этим расследованием? Пусть едут оба и радуются, что начальство отнеслось с таким вниманием к этому делу. Не тихвинским же полицейским доверять важнейшее расследование!

Понимая, что это немилость, а ссылка, Псковитинов мог только скрипеть зубами. Формально ему было приказано передать все материалы дела об убийстве Шумской другому следователю, хотя было ясно как день, расследование будет заканчивать губернатор Жеребцов и более он никого уже к этому делу не подпустит.

На первом же допросе, устроенном Дмитрием Сергеевичем Жеребцовым, перед судьями предстали Василий и Прасковья Антоновы, обвиняемые в убийстве Анастасии Фёдоровны, а также Дарья Константинова, которая вдруг превратилась в непосредственного организатора убийства. Правда, брат и сестра дружно отказались от ранее сделанного ими обвинения Дарьи Константиновой в том, что та якобы обещала им деньги за убийство Шумской. Но это признание не было учтено. Дарья Константинова как женщина богатая и имевшая на Настасью зуб за то, что та отобрала у неё ребёнка, была просто создана на роль лидера заговора.

Вторая группа шла по делу «О многократных попытках отравления госпожи Шумской». Обвинялись: Татьяна Аникеева, Федосья Иванова (обе не отрицали попытку отравления домоправительницы в 1821 году). А также Елена Фомина, которую обвиняли в том, что она, зная о заговоре, не донесла на подруг.

Следствие было недолгим, и уже 5 октября приговор был вынесен и оглашён. Суд во главе с гражданским губернатором Новгорода Жеребцовым признал обвиняемых виновными по всем пунктам. Василий Антонов приговаривался к 175 ударам кнута, клеймению лица и ссылке в каторжные работы навечно, Прасковья Антонова должна была получить 125 ударов кнута и её также отправляли на вечную каторгу. Дарья Константинова была приговорена к 95 ударам кнута и вечной каторге, Иванова и Аникеева к 70 ударам кнута и вечной каторге, Елена Фомина, должна была благодарить суд за всего лишь 50 ударов.

Вынесенный в Новгороде приговор было легче лёгкого оспорить на более высоком уровне, но никто не попытался палец о палец ударить для смягчения участи фигурантов дела, а ведь Антоновы были несовершеннолетние и, что немаловажно, такого юридического термина, как «вечная каторга», в 1825 году не существовало. Мало этого, порог в 100 ударов давно уже считался не совместимым с жизнью, так что получалось, что некоторых подсудимых автоматически приговаривали запороть насмерть.

Во время оглашения приговора Дарья Константинова вдруг побледнела и грохнулась в обморок, точно гигантская черепаха, раскинув руки и ноги и выставив на всеобщее обозрение огромный живот.

— Да она же беременна! Беременную женщину нельзя подвергать телесным наказаниям! — воскликнул с места заседатель Уголовной палаты Иван Петрович Мусин-Пушкин.

Не будучи уверенным, что его замечание было записано и учтено, выйдя из здания суда, Иван Петрович нагнал земского исправника Василия Лялина[75], в обязанности которого входило следить за содержанием заключённых в тюрьме, и потребовал от того провести медицинское освидетельствование Константиновой. А также позаботиться о том, чтобы для неё были созданы соответствующие её положению условия.

— Беременных женщин строжайше запрещено подвергать физическим наказаниям, — непрошено встрял в разговор секретарь новгородского земского суда Линьков, который как раз вышел из здания суда и теперь поравнялся с ними. — Лично я рекомендовал бы вам не только обследовать подсудимую самым тщательным образом, а ещё и сделать всё возможное, чтобы она не чувствовала в вашем узилище никаких притеснений и, не дай бог, не потеряла ребёночка. Уж поверьте мне, у меня Матрёна Тихоновна, почитай, каждый год мне сынишку или дочурку несёт, я об этом деле всё знаю.

Не желая и дальше погружаться в эту в высшей мере увлекательную тему, Василий Лялин сделал на лице услужливую гримасу и, пожав руки Мусину-Пушкину и Линькову, поспешил откланяться.

— А ведь он нас, можно сказать, и не слушал! — возмутился Иван Петрович.

— Пренеприятнейший тип, десятый год в браке — и без детей! — скорчил гримасу Линьков. Полагаю, супруга его в спальню не пускает. Ибо характер у него уж больно поганый, да и запах, миль пардон.

— Тем не менее я заставлю его вызвать к Константиновой врача! Я напишу губернатору, я напишу Аракчееву! Государю! Если понадобится.

— Для начала составьте рапорт на имя Лялина и копию на имя Жеребцова. Вручите всё под подпись, чтобы не отвертелись. У нас ведь на одном слове ничего не держится, будет официальная бумага — произведут необходимые действия, не будет официального запроса — всё на том же месте и останется. — Он закусил губу. — Я пешочком прогуляюсь, а вы? Вам в какую сторону?

Выяснилось, что до рынка они вполне могут прогуляться вместе. Погода стояла расчудесная, и Линьков продолжал поучать неопытного в таких делах Мусина-Пушкина, как ему следует правильно оформить надлежащую бумагу.

— Вы поймите, дорогой мой, что, если этот чёрт не устроит Константиновой медицинской проверки, а она вдруг окажется в положении и претерпит бичевание, она же может скинуть ребёнка прямо во время экзекуции, а тогда всё пропало! Полетели головы! Все как один под суд пойдём.

— Может, и вы в таком случае свою руку к данному рапорту приложите? — уже потеряв былой кураж, осведомился Мусин-Пушкин.

— Приложу, обе руки приложу, неприменнейше, — утешал его краснобай Линьков. — Если ваш рапорт по какой-то причине завернут, тогда и усилим моей ничтожной подписью, да я к тому времени ещё народу подсоберу ради такого дела. Встанем на защиту слабой женщины, точно древние рыцари. А как же? Только во втором заходе. Потому как, если все козыри в начале игры выложить, опосля будет нечем это дело усилить.

Иван Петрович кивнул. Безусловно, секретарь суда был опытнее его, и удачно, что они встретились и поговорили без помех. У рынка Мусин-Пушкин и Линьков расстались самыми добрыми друзьями. Так что, вернувшись к себе, Иван Петрович сел за составление рапорта, который на следующий день и вручил под расписку весьма недовольному подобной бюрократией Лялину и секретарю губернатора.

На первый взгляд всё складывалось более чем удачно. Получив означенный документ и не желая, чтобы в случае, если с Константиновой сделается хуже, его привлекли к ответственности, Лялин обратился в суд с официальной просьбой, обязать тюремного доктора осмотреть женщину на предмет установления беременности и в случае подтверждения диагноза позволить ему создать для данной фигурантки дела особые условия. Наказание Константиновой было отложено до её окончательного освидетельствования.

После того как вина основных подозреваемых была полностью доказана, Жеребцов составил графу Аракчееву полный отчёт о проведённом следствии. После чего попросил его выслать список других участников преступления, которых, возможно, обнаружил в результате личного расследования его сиятельство.

К ответному письму был приложен список на шесть человек: первой строкой значился муж Дарьи Константиновой — управляющий мирским банком Семён Алексеев, как человек, имевший большое влияние в финансовых кругах Новгорода и Санкт-Петербурга, он имел возможность встретиться с врагами его сиятельства и через них получить приказ ликвидировать Шумскую. Дворецкий Иван Малыш, казначей Иван Пупта — эти двое обычно были в курсе всех дел дворни. При этом Аракчеев просил обратить внимание на Кухмистера Ивана Аникеева — если он обо всём докладывал барыне, отчего же не сообщил, что на неё много раз готовились покушения, в которых, кстати, как выяснилось, принимала живейшее участие его дочь Татьяна? Повар Тимофей Лупалов и кондитер Николай Николаев — всё-таки работали вместе с Василием Аникеевым и не могли не знать о его преступных намерениях. Да и когда утром он прибежал в кухню весь в крови? Как такое можно не заметить?

Меж тем в Новгород прибыл генерал Пётр Андреевич Клейнмихель. Прочитав протоколы допросов и согласившись с вынесенным вердиктом, он, однако, был удивлён, отчего приговор до сих пор не был приведён в исполнение. И увидев, что Лялин и Мусин-Пушкин письменно просили за Дарью Константинову, велел спешно арестовать обоих. Жеребцов видел Константинову организатором заговора, но, в глазах Клейнмихеля, она могла претендовать самое большее на роль действующей силы. Приказ о ликвидации Шумской, без сомнения, шёл из Петербурга, где находились основные враги его сиятельства. Именно этим и объясняется попытка двух участвующих в заговоре новгородских судебных чиновников заступаться за неё.

На следующий день по приезду он потребовал медицинского освидетельствования Константиновой, и когда собравшиеся на консилиум медики дружно заявили, что осуждённая не беременна, тут же на допрос был вызван Лялин, который в качестве оправдания сослался на Мусина-Пушкина, предъявив в качестве оправдания собственноручно написанный Мусиным-Пушкиным рапорт. Это спасло его от немедленной расправы.

Вызвали и этого свидетеля.

Окончательно расстроенный и сбитый с толку своим внезапным арестом, Иван Петрович мог только невнятно оправдываться, говоря, что не утверждал, что Константинова беременна, а всего лишь предположил последнее. Но судья не счёл нужным прислушаться к его словам, и Лялин и Мусин-Пушкин были отстранены от занимаемых должностей и препровождены в тюрьму. Причём исправника Лялина посадили в общую арестантскую камеру новгородской тюрьмы, а Мусина-Пушкина отправили в здание городской полиции, где он сначала две недели содержался под военным караулом, а затем был переведён в здание земского суда. В домах у обоих арестованных были проведены обыски и изъяты все имеющиеся там наличные деньги, так как Жеребцов опасался, как бы те не сделали попытку подкупа стражи и не скрылись за границей.

Глава 18. Генерал Клейнмихель

Честность и бескорыстие самого Аракчеева не

подлежат никакому сомнению: он берёг казённую

копейку, был очень скуп на неё и строго

разграничивал свои собственные средства от казённых.

Если он был богат, то этим богатством обязан

исключительно щедротам своего царственного

друга и той простоте и строгой бережливости,

которые он ввёл в свой образ жизни и домашнее

хозяйство.

Всякое плутовство и мошенничество, как только он

узнавал о них, строго им преследовались; если же он

относился довольно равнодушно к некоторым

явлениям полковой экономии, то, кажется, единственно

вследствие сознания, что при всём своём могуществе он

бессилен искоренить это зло, вошедшее, по-видимому,

в плоть и кровь служившего тогда люда.

А. К. Гриббе

Обо всех вышеперечисленных событиях Псковитинов и Корытников узнавали из писем друзей и знакомых.

— Клейнмихель пытается разрабатывать идею графа относительно заговора против его высочайшей особы. — Прочитав очередное послание, Псковитинов грустно уставился на друга. — Что скажешь, может, оставить тебя с поджогом разбираться, а самому прокатиться до Новгорода?

— Если ты прав, боюсь, не в добрый час Мусин-Пушкин взялся в рыцарей играть. Заседатель Уголовной палаты — это пожива как раз для Клейнмихеля. Как бы он Ивана-то Петровича с кашей не съел. Жеребцов ведь, если что, за нашего приятеля, поди, не заступится. Ему даже приятнее его в жертву принести и заодно выслужиться перед Аракчеевым.

Псковитинов хотел было ответить, «да подавится он Мусиным-Пушкиным», но передумал. А к слову, мог ли обыкновенный заседатель Уголовной палаты, чиновник десятого класса, хоть как-то противостоять грозному генералу, у которого вместо мозгов приказ, подписанный самим государем? Да, даже не приказ. Аракчеев только допустил мысль искать заговорщиков, император попросил разобраться, а этот и рад исполнять.

С другой стороны, мог ли милейший Мусин-Пушкин каким-нибудь образом воздействовать на решившего во что бы то ни стало записать его в заговорщики Клейнмихеля? Обратиться за помощью к высокопоставленным родственникам? А много ли таковых спешат не то что протянуть руку и оказать помощь, а хотя бы знаться со своей менее удачливой роднёй? Опять же, если в обвинении будет сказано, что Иван Петрович Мусин-Пушкин участвовал в организации заговора против первого лица в государстве после императора... М-да, вряд ли кто согласится хотя бы пальцем пошевельнуть ради его спасения.

Впрочем, стоит ли недооценивать послужной список самого Мусина-Пушкина? Ведь если разобраться, это сейчас он носит штафирку, и только военная выправка и несколько отрывистая речь выдаёт в нём ветерана и героя.

Иван Петрович Мусин-Пушкин действительно был героем войны с Наполеоном, которую он закончил в чине полковника лейб-гвардии Измайловского полка, племянник графа Алексея Семёновича[76], сын отставного майора, Иван Петрович начал службу в 1801 году рядовым, но всего через три месяца был пожалован подпрапорщиком, потом через три года портупей-прапорщиком и прапорщиком. В битве союзных войск с Наполеоном при Аустерлице 20 ноября 1805 года за отличную храбрость был награждён орденом Святой Анны 3-го класса. Получил золотую шпагу с надписью: «За храбрость» после сражения при Фринлянде в 1807-м. В 1808-1809 годах «...в Финляндии противу шведов в походе находился», окончив сей поход поручиком. В 1812-м «за отличную храбрость» в Бородинской битве получил Мусин-Пушкин Святого Владимира 4-й степени с бантом. Тогда их полк выстоял на Семёновских высотах под ударами 400 орудий и меткими залпами и штыками отразил нападения тяжёлой кавалерии. В декабре 1816-го по собственному прошению был уволен из армии по болезни «полковником с мундиром», собственно, болезнь была не его, а больного дядюшки, который усыновил Ивана Петровича, когда тот, ещё будучи ребёнком, утратил родителей. Так что Мусин-Пушкин был весьма выдающимся представителем служилого дворянства в Новгородской губернии. Кроме этого, для Псковитинова и Корытникова он был отнюдь не чужим человеком — выросли, можно сказать, вместе.

По всему выходило, что нужно было ехать, но, с другой стороны, могли ли они бросить начатое дело? Тем более дело о поджоге и покушении на убийство Петра Агафоновича Корытникова, отставного следователя с прекрасным послужным списком и множеством раскрытых дел за спиной, и главное — отца Петра Петровича!

Впрочем, что тут расследовать, находясь с проверкой в комендантской роте, Корытников случайно увидел настоящего отца Михаила Шуйского, после чего его сначала оглушили, потом влили в рот водку и отправили в Грузино. Почему на месте не укокошили? Но ведь все видели, как следователь въезжал на территорию роты. Было бы странно, если бы он, въехав, не выехал оттуда. Начались бы поиски, расспросы, дежурный, несомненно, указал бы, что Корытников желал поговорить с Лукьяновой. Безусловно, они не могли так рисковать. На счастье злоумышленников, как раз в этот день комендант праздновал рождение дочери, и никто особенно не удивился, увидев проезжающего мимо постов в лоскуты пьяного следователя. Собственно, злоумышленники не забрали у Петра Петровича документы как раз потому, что Корытников должен был предъявить их, покидая комендантскую роту.

— Одного не могу понять, ну ударили, хорошо хоть голову не проломили, напоили, а зачем было говорить Якову, мол, вези барина в Грузино? Если они решили разделаться со мной на большой дороге, это можно было сделать и по пути в Ям-Чудово? — задал мучивший его вопрос Пётр Петрович, при этом сам он вот уже второй день как, правда, безрезультатно, пытался зарисовать по памяти нож, которым Василий Аникеев убил Минкину.

— Может, им там тела было проще спрятать, в знакомых-то местах, а может, не хотели, чтобы ты помешал им поджигать дом твоего отца. Сам же говорил, признала тебя Лукьянова. Вспомнила лиса старая, как несколько лет назад твой батюшка ходил вокруг да около её Миши, вот и решила одним днём и отца и сына положить.

— Отчего же в то время на него никто не покушался? — Корытников протянул приятелю рисунок и, пока тот рассматривает, принялся очинять карандаши.

— Тогда Парфён Лукьянов находился в армии, и Пётр Агафонович не мог его увидеть и обнаружить разительное сходство. Ты ведь сам сказал, что Михаил похож на отца, а на мать — ни капельки. Ну вот, а теперь Лукьянова поняла, что спрятать тайну не получится, и... в военных поселениях знаешь какая взаимовыручка? Что ты...

О взаимовыручке военных поселений Корытников узнал на своём личном горьком опыте, потому как, едва явившись на пепелище в Ям-Чудово, Псковитинов тотчас отправил полицейских в комендантскую роту арестовать Лукьянову, её мужа и помогавшего им парня. И что же, никого из вышеупомянутых не оказалось на месте. Куда мог незаметно сбежать одноногий калека богатырского роста, оставалось тайной за семью печатями. На счастье, Пётр Петрович как художник сумел нарисовать портреты всей троицы. Супругов тотчас объявили в розыск, но куда там, то ли у Парфёна Лукьянова каким-то невероятным образом отросла вторая нога, то ли он сделался невидимым, но, сколько бы их ни искали, ничего не получалось.

В военном поселении Аглая Лукьянова находилась на правах прачки и личной служанки своего сына, муж её трудился в гончарной мастерской. Аракчеев давно уже выправил им вольные, и соваться к нему за объяснениями, куда могли деваться эти люди, не представлялось разумным. Что же до ареста Михаила Шумского, тут у следствия явно не хватало доказательств. Собственно, если бы можно было притащить в суд настоящего отца Михаила Андреевича и поставить их друг против друга... Набросанный Корытниковым портрет одноногого инвалида был приложен к делу, но для большей убедительности следовало предоставить оригинал.

Что касается поджога дома отставного следователя Петра Агафоновича Корытникова, то тут не оказалось ни одного свидетеля, заметившего возле господского дома посторонних. В то время, когда все помещики держали в своих особняках огромный штат прислуги, Пётр Агафонович старался по возможности минимизировать своё окружение. Маленький больной мальчик, живущий в доме на правах воспитанника, старый слуга, старушка — божий одуванчик, вынянчившая два поколения Корытниковых, кучер да садовник. Когда-то Пётр Агафонович считал, что малочисленный штат его обслуги говорит о спартанском нраве господина, теперь он и сам понимал, что, проживай в доме ещё хотя бы пять человек, кто-нибудь из них непременно увидел бы, как по саду крадутся посторонние.

Ко всем напастям зачастили дожди, которые начисто стирали следы преступления, так что очень скоро Пётр Петрович был вынужден просить деревенского старосту разбирать пепелище, отчаявшись найти на утопающем в чёрной воде и грязи месте преступления ещё хоть какие-нибудь улики.

Теперь пролить свет на поджог могли только чистосердечные признания Лукьяновых, но оба сбежали, или были спешно спрятаны в своих огромных владениях добрейшим графом. Последнее больше походило на правду. Аракчеев своих не выдавал.

Следствие зашло в тупик. И тут совершенно неожиданно Клейнмихель прислал Псковитинову письмо, в котором просил его о срочной встрече, которая должна была состояться в богатом трактире деревни Палички, что в нескольких верстах от Грузино. Выбор места говорил сам за себя, без сомнения, Пётр Андреевич собирался навестить своего друга и благодетеля, а перед этим ему требовались какие-то сведения от ведшего дело об убийстве Минкиной следователя.

Его превосходительство, должно быть, остановился в этом славном местечке вместе со своей свитой. Псковитинов не был приглашён в занимаемые Клейнмихелем комнаты, генерал ждал его в обе денном зале, устроившись за самым большим и светлым столом, на который расторопные трактирные слуги уже поставили несколько бутылок вина, хлеб, зелень и огромное блюдо с жареной рыбой. Стол располагался напротив роскошного камина, к которому теперь так хотелось прижаться после дорожной стужи продрогшему до костей следователю.

Приехавший в назначенное время Александр Иванович невольно поймал себя на мысли, что и Клейнмихель не опоздал, хотя, если генерал ехал от самого Новгорода, из-за непогоды ему было сложнее высчитать время. Впрочем, не исключена и первая догадка: Пётр Андреевич пожаловал в Палички заранее, снял несколько комнат, привёл себя в порядок, может быть, даже попарился в баньке, чтобы к назначенному времени спуститься в обеденный зал бодрым и отдохнувшим. Народу в трактире по случаю раннего времени оказалось немного, пара длиннобородых добротно одетых мужиков, по виду, купцов, сидели в уголочке, впрочем, должно быть, соседство блестящего генерала в конце концов подвигло их перебраться со своим обедом в скромный, но, скорее всего, самый тёплый и не продуваемый сквозняками уголок.

Псковитинов приблизился к столу его превосходительства, вежливо поклонился. Генерал Клейнмихель оказался сорока с небольшим, голубоглазым блондином, с пшеничного цвета ухоженными усами и неожиданно приятной улыбкой. Красивые кисти с длинными музыкальными пальцами были спокойны, его высокопревосходительство сидел в свободной, но не расслабленной позе, бодрый и весёлый. Во всяком случае, о лёгком весёлом нраве генерала говорили его глаза, яркие, как у мальчишки, и смешливые. Псковитинов попытался представить этого человека в кругу семьи или в компании друзей и решил, что в иных обстоятельствах он, скорее всего, является, как сейчас принято говорить, душой общества. Да, определённо, такой человек просто обязан сыпать анекдотами, галантно ухаживать за женщинами, в юности, должно быть, он совершал необдуманные красивые поступки, гарцевал под окнами понравившейся ему красавицы на коне, дрался на дуэли, или... Да, генерал определённо располагал к себе, впрочем, ему ведь что-то нужно от Псковитинова. Иначе зачем было приглашать незнакомого человека, точно старого приятеля, в трактир? Мог бы вызвать к себе в кабинет.

— Александр Иванович! Прошу без чинов. Садитесь. — Генерал взял со стола пучок зелёного лука и, с удовольствием понюхав, принялся жевать. — Алексей Андреевич блажит. — Он вытер выступившие от луковой остроты слёзы и, подцепив вилкой кусок рыбы, переложил её к себе в отдельную тарелку. — Шинельку отдайте. — Он махнул в сторону адъютанта. — Или бросьте где-нибудь на стул. Никого больше не предвидится. По-простому, по-божески.

Возникший невесть откуда адъютант откупорил бутылку, налив сначала генералу, а затем Псковитинову.

— Угощайтесь, чем бог послал. Без чинов, я же сказал. — Он обернулся в сторону прилавка, где шушукались о чём-то две миловидные девицы в вышитых фартуках поверх простых сарафанов. — Местной прислуге я не велел приближаться, так что никто вас не обслужит, сами, сами. Зато никто и не подслушает. — Он лукаво подмигнул Псковитинову. — Дело у меня к вам государственной важности. Может, водочки для сугрева или медовухи? Только скажите, мой молодец живо обернётся.

— Водки не желательно-с, — поёжился Псковитинов.

— Что так? Не любите? Или, может, хворь?

— Просто не завёл привычки. — Александр Иванович отпил вина, это было бордо.

— Алексей Андреевич нынче скорбит, но скорбит уж слишком долго. С его темпераментом недалеко до греха. — Клейнмихель подцепил вилкой кусок и кивнул адъютанту. Тот быстро метнулся к красавицам и вернулся от них с подносом ещё тёплых пирогов, накрытых вышитым полотенцем. — Берите, берите, я люблю, когда по-простому.

— Понимаю. Я был на похоронах. — Псковитинов вспомнил безобразную сцену в церкви, как Аракчеев бросился на гроб и как затем ему останавливали кровь.

— Вот именно. — Клейнмихель понимающе кивнул. — Вообще, Алексей Андреевич — человек дела. Служба — его жизнь. Нынче же в военные поселения его не допросишься. Уже и государю отписал, передаёт дела Эйлеру и Муравьёву. А сам куда глаза глядят... Да-с. Задачка. Для него, дражайший Александр Иванович, жизнь без любимого дела — смерть. Ему работать нужно от зари до зари, тогда выкарабкается. А как заставишь? Приказ? Я тоже думал, коли государь потребует... Нет. Определённо нет, тут нужно, чтобы сам вырвался, так сказать, из плена иллюзий, чтобы изнутри.

Псковитинов ковырял рыбу, наблюдая за сменой чувств, происходящей на красивом лице Клейнмихеля.

— Он ведь на дуру эту, экономку свою, уже просто молится! Считает её чуть ли не святой. А другой дурак — Фотий, ему в этом деле подпевает. А я вот что вам скажу, ну, построит он часовню в её честь, так из этой часовни его опосля, поди, ломовыми лошадьми, волами уже не вытянут. Так и угаснет во цвете лет, лёжа на её треклятой могиле. Нет, лично я ничего не имею против любви, страсти, преданности, но чтобы так... Заживо хоронить себя... Вот вы, Александр Иванович, можете мне положа руку на сердце сказать, действительно Анастасию зарезали, чтобы его сиятельство веру в себя потерял? Чтобы скорбел, молился и обо всём забыл? Чтобы добрейший государь, благословение отчизны, без своей правой руки остался? Неужели так уж ценна была эта чёртова баба?

— Не думаю, что кто-нибудь из дворовых людей способен плести столь сложные заговоры. — Псковитинов поёжился, снова прикладываясь к ароматному вину, слишком хорошему для здешних мест. Не исключено, что генерал привёз пару корзин, полных такими же бутылочками, с собой из Санкт-Петербурга.

— А вот Алексей Андреевич считает, что их подстрекали особы куда более влиятельные. Тот же Мусин-Пушкин. Что вы скажете?

— Вы сами только что говорили о нынешнем душевном состоянии Алексея Андреевича, — начал он вкрадчивым голосом. — Если желаете моё мнение, то напрасно господин губернатор завёл дело на Мусина-Пушкина и Лялина. Кстати, оно помещено в отдельное делопроизводство или вместе с другими?

— «Об умышленном ходатайстве за преступницу Константинову», — по памяти процитировал Клейнмихель.

— Не думаю, что мелкий чиновник, такой как Иван Петрович, хотя бы раз в жизни удостаивался приглашения в дом его сиятельства, откуда ему знать Минкину? Да и вообще, худшего заговорщика, чем Мусин-Пушкин свет не видывал! Он и из армии в своё время ушёл, чтобы ухаживать за дядей-опекуном, теперь же его главная задача — получить наследства со всех своих престарелых родственников, а затем окончательно уже отойти от всяких дел, засесть в деревне и трудиться уже исключительно на благоустройство своих земель. Если хотите моё мнение, то милейший Иван Петрович Мусин-Пушкин, в своей невинности и неопытности, просто пытался избежать досадной ошибки, нарушить закон, согласно которому беременные женщины избавляются от телесных наказаний. Ну, увидел он бабу поперёк себя шире, решил, что та брюхата. Так он же не медик, да и не каждый, доложу я вам, доктор с дипломом, способен на глаз определить наличие беременности. — Он вздохнул, наблюдая за выражением лица Клейнмихеля.

— Но если не было заговора, отчего же Лялин сразу же не приказал провести медицинское освидетельствование Дарьи Константиновой? В ваших речах явно слышится желание заступиться за ближнего, а вот логики, увы, маловато, — погрозил ему пальцем Клейнмихель.

— Не проверили сразу, потому что... — Псковитинов глотнул ещё вина. — Да потому что у нас ничего с первого раза не делается. Вместо того, чтобы, получив рапорт, тут же пригласить к Константиновой доктора, Лялин счёл необходимым прежде обратиться за разрешением на осмотр к вышестоящему начальству, а то... как бы чего... В общем, у нас не дело делают, а бумажки туда-сюда перекладывают. Один Алексей Андреевич нормально и работает. Работал. — Следователь притворно закашлялся, но удар достиг цели. Клейнмихель думал над услышанным.

— Бюрократия — это мне понятно. Вот истинный бич России. Относительно Алексея Андреевича вы тоже в точку. Спасибо за прямоту. — Он задумался. — Скажите тогда мне вот так же на полном откровении, как мне спасать Аракчеева? — Голос Петра Андреевича при этом предательски дрогнул. — Думали, в Свято-Юрьевском монастыре у святых икон ему полегчает, да, поди, ещё хуже стало, молится своему идеалу, делами не занимается, письма неделями лежат не распечатанными, в военных поселениях недовольство, того и гляди — бунт. Уже сколько раз устраивали смуту, народец ведь он как, пока силу чувствует, сидит смирно, но только дашь слабины...

— Вы хотите совета от меня? — Псковитинов вытер рот салфеткой. — Что же. Тогда первым делом выслушайте моё мнение относительно заговоров против Аракчеева. — Он откашлялся. — Не спорю, против такого великого человека, как Алексей Андреевич, мог быть не один, а сто, тысяча заговоров, но в данный момент ничем подобным и не пахло. Потому что кем это нужно быть, чтобы додуматься через убийство какой-то там экономки добиться полной деморализации самого Аракчеева? Вот вы, насколько мне известно, его сиятельство много лет знаете. Его привычки, пристрастия... Вы бы могли предположить подобный исход?

Клейнмихель отрицательно замотал головой.

— Вот именно! — торжествовал Псковитинов. — И никто бы не предположил, ни Фотий, ни Жеребцов, ни даже его императорское величество. Потому все так и потрясены нынешними событиями, что наперёд предсказать подобный срыв невозможно. Отсюда вывод — убийство Минкиной — обыкновенное и бытовое. Чрезмерно жестокое — признаю, но всё же никак не правительственный заговор. В подстрекание Константиновой, я ещё поверю, что муж её это дело был готов щедро оплатить. Но только все эти действия, я имею в виду и отравления Настасьи Фёдоровны, и последующее — всё это было направлено против неё одной. Никто на следствии ни разу не сказал, что его сиятельство тоже мог откушать отравленную еду, они даже травили её, пока граф был в Петербурге. — Псковитинов взглянул на Клейнмихеля, и тот был принуждён кивнуть ему в знак согласия. — Теперь по второму вопросу — как спасать Алексея Андреевича. Лекарство бывает горьким и сладким. Сладкие речи Фотия он уже послушал — не помогло. Мой вам совет: попробуйте горькое. Говорите, он молится идеалу? А вы разбейте, развенчайте этот его идеал. Докажите, что Минкина — никакая не святая, а самая настоящая... — Псковитинов не мог подобрать приличных слов. — Ну, ну, вы же читали протоколы. Как она издевалась над своими людьми, как голодом их морила, секла, детей отбирала, как она Синявского и Ухватова довела до самоубийства, как... — Он задумался, борясь с желанием рассказать всё как есть и заранее страшась возможных последствий. — Да она даже ребёнка ему... — Он не сумел произнести вслух имени Аракчеева. — Родить не смогла. Забрала младенца у крестьянки Лукьяновой. Я объявил последнюю вместе с мужем в розыск. Найдём, специально сравните черты Михаила Шуйского и мужа этой самой графской няньки, Парфёна. В деле у меня и портретец имеется, но когда вживую, оно уже без сомнений. Она... — Псковитинов с внезапным ужасом уставился на внимательно следящего за каждым его словом Клейнмихеля. Стоящий тут же адъютант, без сомнения, на суде будет свидетельствовать против него, подтвердив каждое слово против графской любимицы и ребёнка, которого Аракчеев считает своим.

— Алексей Андреевич давно уже выяснил, кто подлинные родители Миши. — Клейнмихель казался спокойным. — Люди подсказали. — Он отставил тарелку, в свою очередь внимательно изучая реакцию Псковитинова. — Люди подсказали, а Минкина покаялась. Она стерва, оказывается, бесплодная, Бог наказал, хотела господина графа к себе сильнее привязать, тому желалось сына, вот она и расстаралась. Когда же всё всплыло, мальцу, если не ошибаюсь, шестой год шёл, Алексей Андреевич не железный, привязался к мальчишечке. Будущее его хотел устроить, чтобы выучился, человеком стал, м-да... нянькин сын... как же, знаем.

— Она жестокое создание, — выбросил явно засвеченную карту Псковитинов.

— Без строгости не будет дисциплины, — отбил Клейнмихель.

— Она... — Псковитинов растерялся, говорить ли о подложном дворянстве, и решил, что не нужно. — Она забирала детей у крестьян.

— Дисциплинарная мера. Этим его не пробьёшь. Думайте ещё, Александр Иванович. — Клейнмихель покачал головой. — Горькое лекарство — это, как я понимаю, когда не в бровь, а в глаз. Аракчеев не тот человек, которого прошлогодними побасёнками можно заставить с пути избранного свернуть. Тут, извините, конечно, за выражение, бомба нужна.

— Занимаясь этим расследованием, я, признаться, пока непростительно мало уделял времени личности самой Анастасии Фёдоровны, — задумался Псковитинов. — Впрочем, если вы позволите мне проникнуть в Грузино и покопаться в её вещах... Несмотря на то что прошло уже больше месяца, уверен, его сиятельство оставил её комнаты нетронутыми. Если вы приведёте меня на её половину и позволите искать со всей тщательностью...

— Позволю, — с готовностью кивнул Клейнмихель.

— Слуг придётся удалить всех до одного, — на всякий случай уточнил Псковитинов, пытаясь подавить бьющую его дрожь. Ещё бы, а вдруг не найдёт? А вдруг?..

— Удалю, своих людей караулить поставлю. — Клейнмихель подкручивал светлые усы.

— А вы лично постарайтесь отвлечь графа. Не хотелось бы, чтобы он застал меня роющимся в сундуках его возлюбленной.

— Начну прямо сейчас разрабатывать отвлекающий манёвр, и, если вы всё-таки ничего не отыщете, даю честное благородное слово принять огонь на себя.

Клейнмихель жаждал приступить к плану немедленно, но теперь уже Псковитинов счёл необходимым слегка притормозить начало опасной операции.

— Вы же военный человек, ученик самого Аракчеева, — полушёпотом убеждал он. — Что значит «немедленно»? К волку в зубы это ваше «немедленно», уж простите меня за откровенность. Одно дело делаем. Во-первых, мне нужен мой помощник, что я не обнаружу, то он отыщет непременно. Человек опытный, надёжный и, главное, уже занимавшийся этим делом.

— Корытников, — сразу догадался Клейнмихель.

— Он, — кивнул Александр Иванович. — Во-вторых, вам надо поехать туда первым и... — Он мельком взглянул на стоящих по стойке «смирно» у прилавка слуг, которые недавно сменили хорошеньких подавальщиц. Последние уж больно смахивали на переодетых полицейских.

— Разведать обстановку, — помог ему Клейнмихель.

— Разведаете обстановку, после чего сообщите, когда нам с Петром Петровичем следует прибыть, но до этого времени вам придётся всё приготовить к нашему приходу и выманить куда-нибудь графа.

— Выманишь его, как же! — Клейнмихель задумался.

— Но поехал же он к Фотию в Юрьевский монастырь. Придумайте, он ведь не пластом лежит.

— Через недельку, полагаю, появится повод вывести Алексея Андреевича ненадолго из усадьбы, — уклончиво промямлил Клейнмихель, стараясь не смотреть в сторону Псковитинова. — Дело одно завершим — и уж потом на гераклов подвиг, вытащу как-нибудь его сиятельство из Грузино. Есть у меня мыслишка.

— Незавершённое дело? — заинтересовался въедливый Александр Иванович.

— Вы произвели на Аракчеева благоприятное впечатление. — Клейнмихель кивнул своим мыслям. — Жеребцов рассказывал, а он вас страсть как не любит.

— Не любит, мог и графу всякого наплести, с него станется. Сразу забыл о своём вопросе Псковитинов.

— Не беспокойтесь, бог не выдаст, свинья не сожрёт, а уж коли вы компромат отыщете и тем самым Алексея Андреевича спасёте!..

Глава 19. Подготовка к обыску

Приготовления уже начались с 1810 года. В области

военной два человека сделали очень много. То были

Барклай и Аракчеев. Они неустанно работали для

приведения в порядок всех отраслей русской армии.

Работа была не из лёгких, многие открыто выражали

недовольство, но железная воля Алексея Андреевича

и методичный, спокойный Барклай сделали, что могли,

не обращая внимания на критику и интриги.

Великий князь Николай Михайлович

Так как невиновность Мусина-Пушкина доказывать, по определению, труднее, нежели вину Минкиной, Александр Иванович решил сосредоточиться на последнем. К слову, ещё будучи молодым юристом, как-то он уже получил наглядный урок по сбору улик и доказательств невиновности одной молодой и весьма привлекательной дамочки, которую муж обвинял в супружеских изменах. Его тогдашний начальник и учитель Пётр Агафонович Корытников, пестуя только что получившего место в Уголовной палате Новгорода Псковитинова, давал ему разной степени заковыристости задания, которые юноша был обязан выполнять, полагаясь на закон и собственную сообразительность. Несмотря на то что его собственный сын учился вместе с Александром Ивановичем и был обласкан учителями за прилежание, отличную успеваемость и кроткий нрав, старший Псковитинов ни на секунду не позволял ввести себя в заблуждение радостью за успехи единственного сына. Понимая, что именно в Александре Ивановиче наиболее ярко запечатлёна та самая искра Божья, которая делает просто талантливого следователя настоящим гением криминалистики.

Пётр Агафонович Корытников вместо того, чтобы доказывать ангельскую невиновность несчастной женщины, предполагал на суде выставить в чёрном свете её мужа, в то время как юный и горячий Псковитинов как раз утверждал, что доказать невиновность означенной дамы проще. Кроме того, если он докажет, что никаких измен не было, после супругам будет легче помириться и продолжать жить под одной крышей.

Пётр Агафонович позволил ему заняться этим нелёгким делом самостоятельно. А сам принялся ждать, когда Александр Иванович вернётся к нему, не найдя ровным счётом ничего ценного, но получив полезный во всех отношениях опыт.

Так и получилось. Псковитинов полагал, что достаточно просто выяснить расписание дня дамочки, установить, что в указанный период она не принимала гостей, а если сама и наносила визиты, то всё время была на людях. И дело в шляпе — никто не приходил — стало быть, не с кем было изменять. Ву-а-ля!

Ничего подобного. Если дама сидела дома, занимаясь невиннейшим вышиванием, в доме кроме неё находился целый штат прислуги, которых в случае, если бы факт измены был доказан, можно было рассматривать и как свидетелей и как соучастников. Если дворовому человеку приказано тайно провести такого-то господина и затем под страхом наказания никому не говорить об этом, он так и поступит. При этом, если означенный крепостной — умный и опытный, есть вероятность, что он не только не допустит ошибок, но и по возможности уничтожит ценные для следствия улики. С прогулками и визитами тоже не всё слава богу. То ли гостья поднялась в будуар к своей подруге, чтобы посекретничать, то ли встречалась там с кем-то. Опять же та, что устраивает свидание, ни за что не проболтается о своём нелицеприятном хобби, слава сводни ей без надобности, а прислуга рот на замок.

Несомненно, старший Корытников был абсолютно прав: доказывать злодейство легче, нежели добродетель. Там, по крайней мере, всё понятно, записки, подслушанные разговоры, следы на клумбе под окном... да мало ли что ещё. Вот и на этот раз Псковитинов заранее потирал руки при одной мысли, что Клейнмихель не потребовал от него доказательства непричастности к заговору Мусина-Пушкина. Как это можно доказать? Несомненно, если нарочно составить списки знакомых Алексея Андреевича и Ивана Петровича, выяснится, что совпадений более чем достаточно, при этом непременно окажется, что Мусин-Пушкин дружил с недоброжелателями, а то и с открытыми врагами Аракчеева. Потянется ниточка, и всё. Запутался Иван Петрович, угодив в петлю доказательств. Раз, два дёрнется да и... Совсем другое дело — доказывать вину Минкиной. Вот здесь Александр Иванович предчувствовал богатую добычу. У него с Корытниковым и так о данной особе сколько всего было нелицеприятного нарыто: и подлог, и доведение до самоубийства, и кража детей, и истязание крепостных... Наверняка покопайся как следует — и что-нибудь посерьёзнее получится раздобыть: к примеру, воровство у своего благодетеля, ещё лучше — если измену. Себялюбивый граф может, сколько хочет, покупать себе красивых девок, но терпеть соперников в собственном доме, делить любовницу с лакеями — это вряд ли!

Конечно, было опасно вести в Грузино Корытникова, верные Настасье люди могли давно уже уничтожить улики против Минкиной, а тогда бы уже не только ему одному, а ещё и Петру Петровичу пришлось испытать на себе графский гнев. Но да узнав, куда и зачем собирается Александр Иванович, Пётр Петрович всё равно не усидел бы на месте.

Безусловно, Клейнмихель мог солгать и отказаться прикрывать следователей в случае грозы, мог честно встать между ними и графом и тут же пасть в неравном бою, тогда бы Аракчееву не составило труда расправиться с явившимися без приглашения, да ещё и с обыском следователями. Частные владения — это частные владения и посторонним, кем бы они ни были, тут не рады. Клейнмихель же явно не собирался обеспечивать их разрешающим подобные действия ордером или судебным предписанием.

Об этом не хотелось и думать. Вернувшись в Ям-Чудово (где они, больше не имея собственного угла, были вынуждены временно обитать в избе деревенского головы, а то и в соседней деревне, у гостеприимного доктора Корфа), Псковитинов первым делом посетил церковь, возжёг свечи к образам Спасителя, Пресвятой Богородицы, Георгия Победоносца и Николая Угодника. А после молитв, уже немного успокоившись и придя в себя, направился на встречу со своим другом детства.

Если бы Корытников отказаться, Александр Иванович бы его понял и не стал настаивать. Но, разумеется, Пётр Петрович, и думать не мог отправлять друга одного на растерзание хищнику.

— Вероятность того, что горюющий Аракчеев до сих пор не позволяет что-либо трогать в особняке Анастасии Минкиной, пожалуй, равна тому, что он туда вообще не заходит, а слуги успели попрятать всё то, что говорило бы о преступлении покойной хозяйки, — рассуждал Корытников.

— Если эти самые слуги грамотные и способны вникнуть в её записи, — парировал Псковитинов.

Минкину обучал письму и счёту сам Алексей Андреевич, Псковитинов не помнил, откуда у него такая информация, должно быть, давным-давно кто-то рассказывал, вот и всплыло. Ко всему прочему было общеизвестно, что Аракчеев требовал ежедневного обязательного отчёта о положении дел в хозяйстве. Это относилось и к военным поселениям, и к Грузино, и к дому в столице. Письма по состоянию дел в Грузино писали управляющий и Минкина. Следовательно, она же должна была вести какие-то расходные книги. Здесь Александр Иванович рассчитывал обнаружить скрытые недоимки, впрочем, Анастасия была достаточно умна для того, чтобы не оставлять следов своих преступлений на самом видном месте.

Заранее припрятанный им в рукаве козырь по имени Михаил Андреевич Шумский оказался битой картой. Если Аракчеев давно узнал о подлоге, стало быть, давно и простил. Во всяком случае, Михаил находился в Пажеском корпусе, состоял в ординарцах при императоре, служил под началом от Алексея Андреевича, а теперь жил за счёт своего названого отца где-то в Европе.

Глава 20. Казнь у села Грузино

Всю Отечественную войну и последующие

заграницей военные действия против

Наполеона, а также и всю подготовку в

этой грандиозной работе вынес на своих

плечах граф Аракчеев.

Великий князь Николай Михайлович

Пока Клейнмихель занимался Аракчеевым и строил планы дискредитации светлого имени Настасьи Минкиной, гражданский губернатор Жеребцов продолжал дознания в Новгороде. Приняв дело «Об умышленном ходатайстве за преступницу Константинову» наиважнейшим из имеющихся в судебном производстве, он приказал доставить в суд секретаря новгородского земского суда Линькова, который обвинялся в пособничестве Мусину-Пушкину.

В частности, удалось доказать, что именно он посоветовал исправнику Лялину не замалчивать беременность Константиновой, коли таковая обнаружится, запугивая его страшными последствиями, в случае, если вопреки закону на эшафот поднимется беременная женщина.

Призванный для дачи показаний, Линьков и не думал отпираться. С нескрываемым удивлением на непонятливость губернатора он поведал суду о трудностях беременных женщин, ссылаясь на опыт своей ненаглядной супруги, подарившей ему на этот момент двенадцать детей, и горькими слезами оплакивая несчастную судьбу так и не родившегося и умершего во чреве тринадцатого.

На очной ставке с Мусиным-Пушкиным Линьков простодушно сознался, что действительно надоумил последнего написать рапорт на имя исправника, послав копию губернатору Жеребцову.

Этот документ был подшит к делу. Так что Жеребцов немедленно потребовал заключить под стражу государственного преступника и важного заговорщика — бывшего секретаря суда Александра Валентиновича Линькова, и заточить его в одной из камер в здании суда, где его будут охранять денно и нощно.

После Лялин признался, что кроме Мусина-Пушкина и Линькова надавить на него по поводу Константиновой пытался ещё и смотритель новгородского острога коллежский секретарь Михаил Камаринов.

Вызвали Камаринова, бледный и дрожащий Михаил Семёнович вышел на середину зала, где и рухнул, не проронил ни слова в своё оправдание. Находящийся тут же доктор констатировал скоропостижную смерть от сердечного приступа.

Кончина добрейшего Михаила Семёновича в одно мгновение взбаламутила весь суд. Камаринова все знали и любили, у многих он крестил детей и не пропускал именины даже стоящих несравнимо ниже его по рангу коллег, всегда стараясь сказать доброе слово и подарить хотя бы недорогой, но милый подарок.

Поняв, что судейские начинают его тихо ненавидеть, Жеребцов временно переключился с подследственных дворян на давно дожидавшихся своей участи грузинских крестьян.

«Приговоры были вынесены, но до сих пор не приведены в исполнение. И всё из-за этого выскочки Мусина-Пушкина! Сдалась ему эта толстуха!»

На самом деле казнь отложили именно до того времени, когда Константинова будет наконец освидетельствована медиками. Так как изначально Жеребцов мечтал устроить не просто порку перед отправкой в Сибирь, а сделать показательный суд, осуждённых следовало отвести в Грузино, где они получат заслуженное наказание на глазах у своих же односельчан. Но самое замечательное, что казнь отложили, а вот врачей в тюрьму вызвали, только когда в Новгород пожаловал генерал Клейнмихель.

И вот наконец осуждённые были доставлены к месту своей казни, в Грузино. Точнее, лобным местом была выбрана открытая поляна на дороге из деревни Палички в село Грузино, аккурат против колоннады церкви Святого Андрея Первозванного.

Приехавшие к имению по вызову Клейнмихеля Псковитинов и Корытников выбрались из кареты и прошли несколько метров в полном молчании, пока их не остановил кто-то из офицеров, отвечающих за оцепление. Следователи предъявили письмо Клейнмихеля, и их не решились задержать, так что друзья заняли места в первом ряду. Проходя мимо дежурных офицеров, Псковитинов поймал взгляд знакомых серых глаз и признал надоевшего ему ещё по расследованию в Грузино начинающего писателя Гриббе. На счастье, тот оказался при исполнении и не мог занять следователей каким-нибудь увлекательным разговором.

По случайности или нет, пригласивший их обыскать особняк Минкиной Клейнмихель не удосужился предупредить о казни. И вот теперь отстранённый от дела Псковитинов мог локти кусать, а вот попытаться помочь, хоть как-то смягчить наказание... нет.

Жеребцов разразился прекрасной речью относительно тяжести совершенного преступления и необходимости возмездия.

— Интересно, они учли, что брат и сестра Антоновы — несовершеннолетние? — тихо осведомился у Псковитинова Корытников.

Тот только и мог что пожать плечами. Аракчеев казался мрачнее тучи, рядом с ним стоял бледный Клейнмихель. Михаила Шумского не наблюдалось, да и стал бы он ради такого дела прерывать свой вояж. Позади цепи солдат стояли принудительно согнанные посмотреть на казнь крестьяне, многие с жёнами и малыми детьми, чисто на глаз их число выходило за четыре тысячи, впрочем, Псковитинову не пришло в голову считать зрителей.

В центре лобного места, должно быть, ещё с ночи был врыт станок который экзекуторы давно уже прозвали «кобылой», по обоим сторонам которого были разложены костерки и стояли бутыли с водкой, к ним в ожидании начала казни то и дело прикладывались палачи.

Первым на лобное место был выведен Василий Антонов, в одной рубашечке, несмотря на морозец. Впрочем, ему недолго оставалось мучиться от холода, палачи привязали парня к станку, доктор Миллер тут же вышел вперёд, бледный и взволнованный, он встал неподалёку, всем своим видом показывая, что готов следить за тем, чтобы казнь проводилась по всем правилам.

Кнут свистнул, юноша испустил приглушённый стон, толпа ахнула, за спиной Псковитинова какие-то офицеры делали ставки на то, сколько ударов выдержит приговорённый, пока в первый раз не потеряет сознание.

На пятнадцатом ударе Василий действительно обмяк, перестав реагировать на кнут, и Миллер остановил порку, приводя его в чувство при помощи нюхательной соли. Когда Антонов захлопал глазами и застонал, Карл Павлович дал ему возможность немного очухаться, после чего отошёл на безопасное расстояние, разрешая палачам продолжать свою работу.

— Слабак. — Проигравший офицер отсчитал деньги и тут же поспорил на следующий обморок.

Теперь Василий то и дело впадал в беспамятство, и раз за разом Миллер был вынужден «воскрешать» его. Когда на сотом ударе юноша начал агонизировать, доктор решительно остановил казнь. Василия сняли с «кобылы» и положили на землю. Доктор склонился над ним измерить пульс, в то время как на место брата уже вели его сестрёнку.

Судя по оживлённым голосам за спинами следователей, к пари подключились новые спорщики. После того как кнут опустился на истерзанную спину девушки в восемьдесят первый раз, у Прасковьи началась агония, и её так же сняли с «кобылы» и уложили на землю рядом с умирающим братом.

Псковитинов не чувствовал холода, экзекуторы привязывали к станку Дарью Константинову. Он посмотрел на склонённого над распростёртыми на земле телами брата и сестры Миллера, и тот, перехватив его взгляд, закрыл лица Антоновых куском рогожки.

Константинова вопила посильнее, чем брат и сестра, вместе взятые, от её криков звенело в ушах, бабы начали падать на колени, прижимая к себе детей. Вопреки ожиданию, Константинова вынесла все полагающиеся ей девяносто пять ударов, после чего её, живую и так и не лишившуюся чувств, сняли с «кобылы» и положили рядом с мёртвыми подельниками.

После Дарьи «кобылу» «оседлали» сначала Федосья и затем Татьяна. Обе получили по семьдесят ударов кнутом и, живые, покинули станок. Заработавшая пятьдесят ударов за то, что не донесла на подруг, Елена Фомина во время экзекуции то и дело теряла сознание и, когда её снимали со станка, выглядела не многим лучше, чем умершие во время порки Антоновы.

По окончании казни Дарья Константинова, Федосья Иванова, Татьяна Аникеева и Елена Фомина, последняя находилась в глубоком обмороке, были на телегах отправлены в местный эдикюль, где им предстояло отдохнуть и подлечиться перед дальней дорогой.

На третий день после порки Елена скончалась, так ни разу и не придя в сознание. Лучше всех чувствовала себя Константинова, но тут, скорее всего, не обошлось без весьма существенной взятки. Потому как количество ударов всякий грамотный может подсчитать, а вот определить, когда экзекутор всю свою силу вкладывает, а когда и придерживает хлыст, без опыта невозможно.

Подавленные увиденным и услышанным, Псковитинов и Корытников были пропущены со своей коляской в Грузино и поселены в том же помещении, в котором жили в свой первый приезд. Аракчеев видел их на казни, так что не имело смысла и скрываться. Впрочем, теперь граф не пытался установить контакт с отстранёнными от дела следователями, целыми днями беседуя с Клейнмихелем и, должно быть, надеясь в ближайшее время покончить с остальными участниками заговора.

Глава 21. Возмездие

Целых три дня следователи просидели впустую, после чего их навестил Клейнмихель.

— Вывезти графа из Грузино не представляется возможным, по крайней мере, до начала ноября, потому как в это время, возможно, потребуется его присутствие в столице, — сообщил он с порога.

— Что же делать? — Псковитинов закусил губу. — Может, пойти в открытую?

— Не советовал бы ни открыто, ни тайно. — Клейнмихель казался раздосадованным. — Особнячок сами знаете, в окно видно, чуть вы там свет зажжёте, граф сразу же разглядит.

— Так что же — там даже прислуги не бывает? После убийства там ведь полно народу проживало, — попытался вставить словечко Корытников.

— Теперь не бывает. Не знаю, убирают ли когда. Но, вы же и сами изволите видеть, ночью света там не заметно, да и не видел я, чтобы кто-то теперь там жил. Музей.

— Но... — Псковитинов напряжённо думал. — Три дня уже потеряли, а теперь, что же, ещё две недели тут дурака валять? Как вы считаете, Пётр Петрович?

— Я бы тогда домой съездил. В Ям-Чудове расследование прекращено, но я бы эти две недели лучше, в самом деле, с дочерью провёл. Отец у меня там сейчас живёт, его бы тоже проведать нелишним было. — Он вопросительно покосился на Псковитинова, но ответил Клейнмихель:

— Ждать здесь — только время терять. Тем более что не далее как сегодня губернатор прислал мне письмо, прося отпустить Александра Ивановича в Великий Новгород. Проблема у них там с этими... — он покраснел до корней волос, — заговорщиками.

— Иван Петрович заболел? — невольно возвысил голос Псковитинов.

— Согласно моим сведениям Мусин-Пушкин в добром здравии, губернатор требует вас, дабы поручить продолжить расследование дела об убийстве Анастасии Фёдоровны.

— Что за дичь? — Александр Иванович казался озадаченным. — Он же меня сам и отстранил.

— Тогда отстранил, а теперь прямо требует. В связи с вновь открывшимися фактами о влиянии на следствие заговорщиков из дворянского сословья, — по памяти процитировал Клейнмихель.

В тот же день Псковитинов и Корытников отправились в Ям-Чудово, где, забрав вещи и своих людей, тронулись в путь на двух экипажах.

В новгородской Уголовной палате после казни первой партии осуждённых творилось что-то неописуемое. Бывший управляющий мирским банком, а ныне арестованный по делу об убийстве Шумской, Семён Алексеев, страстно спорил с судейскими, снабжая свою пламенную речь цитатами из статей закона и весьма грамотно доказывая неправомочность своего ареста. В частности, ему вменяли в вину то, что его жена — Дарья Константинова — принимала от горничных барыни на хранение яд, которым в результате Шуйская действительно была отравлена, о чём Алексеев будто бы не знал.

— Да как я мог это знать? — с пеной у рта доказывал бывший банкир. — Да нетто мужья, когда роются в вещах своих жён? Да у неё на трюмо каких только коробочек, баночек, мазей, помад да притираний нет. Как вы себе представляете, я должен всё это пересмотреть, перенюхать или, упаси бог, себе на рожу намазать? А вы, господа судьи, чай, все женатые, вы на столиках своих благоверных часто роетесь? Пудры, духи пользуете? Вот и я тоже.

— Отчего же, имея жену-заговорщицу, вы не донесли графу о планируемом заговоре? — не слушая подсудимого, вопрошал прокурор.

— Как человек может доложить то, о чём не знает? — парировал Алексеев.

— А не потому ли вы не доложили, что сами были участником вышеупомянутого заговора?

В результате в приговор вошла следующая формулировка: «Если бы он не участвовал во всём этом, то, конечно бы, донёс о том графу Аракчееву».

Суд так и не смог получить признательных показаний от Алексеева, но это не помешало приговорить последнего к девяностам ударам кнутом, после чего на него должны были набить кандалы и отправить к месту его вечной ссылки — в Тобольск.

Псковитинова к допросам крестьян не допускали, так как ему предстояло, по мнению Жеребцова, распутать более серьёзный и заслуживающий пристального внимания суда заговор, в котором участвовали лица дворянского сословия, реально служащие в суде, а следовательно, продолжительное время вводящие своим примерным поведением в невольную ошибку относительно их подлой сущности высокое начальство.

Поэтому ещё до приезда Псковитинова Жеребцов догадался отправить в отставку непосредственных начальников Мусина-Пушкина и Лялина, последние находились теперь под домашним арестом, но могли по первому требованию губернатора быть препровождены в узилище.

Проклятый заговор собирал всё больше и больше участников.

Теперь перед Псковитиновым стояла новая и весьма странная для следователя, практически закончившего это дело, задача: заново исследовать всё дело, поскольку появились веские основания полагать, что коварные Мусин-Пушкин, Лялин, Линьков и покойный Камаринов, имея возможность и допуск к следственным документам, реально влияли на ход расследования.

— Как влияли? К каким бумагам? — опешил Александр Иванович. — Ну, Линьков, ладно, секретарь суда, а Лялин? А Камаринов, царствие ему небесное, эти ведь из острога не вылезали. Разве что на заседание суда, но да ведь это от чрезмерного усердия и редкого радения по службе! Что же до Мусина-Пушкина... — Псковитинов внезапно осёкся, вспоминая, как сам же посылал приятеля в Грузино, забрать документы Настасьи Фёдоровны.

— Я понимаю ваше искреннее возмущение, — по-своему расценил вспышку следователя губернатор, — но факт остаётся фактом. У них были возможности и связи. — Впрочем, я вполне могу допустить, что Мусин-Пушкин или исправник Лялин и не испытывали личной неприязни к его сиятельству и его окружению, поэтому необходимо выяснить, чьи повеления они выполняли? От чьего имени действовали? Полагаю, что в скором времени нам ещё предстоит встретиться с истинными заговорщиками, в столице... — Он мечтательно поднял очи к небу.

Всё начали точно с чистого листа, допрашивая оставшихся в остроге крестьян и то и дело вызывая на допросы уже отчаявшихся когда-либо выбраться на свободу дворян. Псковитинов разрывался на части, пытаясь любым путём выгородить Мусина-Пушкина, Лялина и Линькова, у последнего дома осталось двенадцать детей! Так что в конце концов Псковитинову пришлось сдаться и без боя уступить разбор дел подследственных крестьян другим следователям. Корытников составлял отчёт относительно поджога и покушения на жизнь своего отца, и Александр Иванович счёл за благо не привлекать его без серьёзной необходимости ещё и к этому делу.

Впрочем, он знал, что главный доносчик в Грузино — кухмистер Иван Аникеев, за верную службу Анастасии Фёдоровне был избавлен судом от телесных наказаний. При этом суд учёл и то, что Аникеев давал чистосердечные показания против собственной дочери. Впрочем, полностью избежать наказания Глазку-смотрку не удалось, судьи отказались верить, что, сообщавший своей госпоже о малейшей провинности её дворни, он не донёс ей о покушениях на её высокую особу. А действительно, трудно поверить, что человек, прекрасно осведомлённый даже о том, с кем та или иная девка намерена согрешить, ничего не знает о готовящемся заговоре. «Невероятно, чтобы он не участвовал в заговоре или не знал о том от дочери», — значилось в протоколе.

Аникееву вменяли в вину и то, что в 1821 году он, не зная о том, собственными руками подал барыне отравленное мышьяком кушанье. «Сомнительно, чтобы он не мог того не заметить», — хлестал рыдающего подсудимого словами ловкий прокурор.

Читая протокол допроса, Псковитинов мог только в затылке чесать: любопытно, а как он должен был распознать этот самый яд? По цвету? По запаху? Может быть, на вкус? И это в чесночной-то подливке?

Кроме того, страстно не любивший доносителей всей мастей прокурор ещё и уязвил Аникеева в том, что де он специально оговаривал дворовых людей перед Шумской, дабы вызвать её гнев с последующими наказаниями, что в результате и привело к отчаянию дворовых и последующему убийству графской экономки.

В результате Иван Аникеев был приговорён к семидесяти ударам кнута и отправке в Тобольск. Восемьдесят ударов, клеймение лица и отправку на каторжные работы получил несовершеннолетний кондитер Николай Николаев. На суде он добровольно признался в том, что знал о готовящемся покушении на домоправительницу. Мало этого, он был готов отдать Антоновым все свои деньги, дабы те могли скрыться сразу же после убийства.

Не помогло даже заступничество Псковитинова, который, не участвуя в разбирательстве, умудрился всё же довести до сведения суда, что подсудимый Николаев не достиг ещё двадцати одного года, а стало быть, не является совершеннолетним. Суд был неумолим.

Повар Лупалов и казначей Иван Пупта приговаривались к сорока пяти ударам кнута. Суд счёл, что они вели подстрекательные речи, часто собираясь в людской или на кухоньке, последними словами ругая госпожу Шумскую и суля графской экономке кары небесные и земные. Дворецкого Ивана Малыша приговорили к пятидесяти ударам кнута, так как тот не только желал покойнице зла, но и лихо фантазировал, как можно было бы извести или хотя бы как следует отколотить проклятую домоправительницу, предварительно накинув ей на голову мешок. Всех после наказания следовало отправить в Тобольск. Приговор был зачитан 8 декабря 1825 года. Но на этот раз Псковитинов не поехал к месту казни. Клейнмихель не вызывал его в Грузино, он же, как ни стремился поскорее вызволить Мусина-Пушкина, не спешил напоминать генералу о своей скромной особе. Не до того было, в конце ноября вся Россия оделась в траур по ушедшему во цвете лет государю Александру Павловичу, которого при жизни нарекли Благословенным.

Формально действие монаршего рескрипта от 3 октября, согласно которому генералу Петру Андреевичу Клейнмихелю давались полномочия на расследование обстоятельств убийства в Грузино, оказалось приостановленным. Новый государь должен был либо подтвердить данные полномочия либо отменить рескрипт.

Что же до простых следователей, им нужно было продолжать расследование, как продолжили свою работу гончары и плотники, дворники и каменщики, несущие свою службу солдаты и школьные учителя. Теперь Псковитинов мог спокойно подготовить в Сенат отчёт о проделанной работе, несмотря на то что число обвиняемых по делу было невелико, Александр Иванович настоял на том, что, так как все обвиняемые состояли на службе в суде или при тюрьме, данное дело следует рассматривать как особо важное.

Впрочем, кто бы ему это позволил? Уж слишком много произошло злоупотреблений по этому проклятому делу, мало того, что наказания были из ряда вон тяжёлыми, так ещё никто не счёл нужным смягчить их хотя бы для несовершеннолетних. Во время порки погибли брат и сестра Антоновы и Елена Фомина. Кто-то должен был за это ответить. Понимая это, Псковитинов делал всё возможное, чтобы вызвать грозу на себя и затем повернуть её против действительного виновника произошедшего — губернатора Жеребцова, последний делал всё возможное, чтобы не допустить подобного исхода. Поэтому 11 декабря 1825 года гражданский губернатор Новгорода Дмитрий Сергеевич Жеребцов утвердил судебное решение от 8 декабря, приказав привести приговор в исполнение. С глаз долой — из сердца вон. Последние участники проклятого дела должны были пропасть в далёкой Сибири, так, чтобы и памяти о них не осталось.

В лютую зиму осуждённые добрались до того же места, где произошла первая казнь, всё так же посреди поляны возвышалась «кобыла», ещё жарче горели костры, снова был согнан народ из окрестных деревень и поселений, но на этот раз никто из осуждённых, а все они были рослые, сильные мужчины, не погиб. После порки все они были отправлены пешим этапом в Тобольск.

На казни, разумеется, присутствовал, отдавая этим скорбный долг своему двадцатипятилетнему другу Настасьи, Алексей Андреевич Аракчеев.

В то время в Санкт-Петербурге на Сенатской площади произошли роковые события, в результате которых новый государь — Николай Павлович[77] оказался втянут в сложное и невероятно болезненное для него расследование мятежа. В этой ситуации вдруг стало понятно, никто не будет уделять особое внимание заговору против внезапно оставшегося не у дел Аракчеева. Даже говорить о таком заговоре больше не хотели — какой Аракчеев, когда злоумышленники планировали убийство императора и его семьи!

Как и следовало ожидать, Николай Павлович не счёл нужным подтверждать рескрипт своего брата от 3 октября, Клейнмихель отбыл в столицу, желая принести пользу там, где ведётся большое расследование, в котором задействованы сотни офицеров гвардии, среди которых у него было немало знакомых и даже друзей.

Благодаря всем этим событиям 23 декабря 1825 года из тюрьмы были наконец выпущены Мусин-Пушкин, Лялин и Линьков. Правда, они ещё не были оправданы, Псковитинов сумел добиться только изменения условий содержания под стражей, так что теперь подследственные находились под домашним арестом, но Псковитинов уже хлопотал о разрешении им выезжать в имения, расположенные за городом. Вода камень точит, полностью снять обвинения и вернуть должности не получалось, но да хотя бы так. День за днём Александр Иванович расшатывал прутья тюрьмы своих подследственных, пока в один прекрасный день не получил возможность и вовсе снять караул.

Наверное, всё бы так спокойно и завершилось тем, что о незадачливых участниках «заговора против Аракчеева» попросту забыли бы, но тут совершенно неожиданно восстал до этого кротко терпевший притеснения Иван Петрович Мусин-Пушкин. Возмущённый допущенными в отношении него несправедливостью и произволом, бывший заседатель Уголовной палаты написал жалобу в Сенат. «Ни за что ни про что просидел под стражей целых девять недель, был уволен от должности, опорочен настолько, что новой службы теперь уже не сыскать».

На самом деле служба его мало интересовала, было бы понятнее, если бы просьба восстановить его на прежнем месте исходила от вечно безденежного Линькова. Мусин-Пушкин жаждал добиться полного оправдания, а сделать это можно было только одним способом — в третий раз поднять материалы дела, с тем чтобы на скамье подсудимых в итоге оказался губернатор Жеребцов.

Псковитинов понятия не имел об этой жалобе, поэтому для него, как и для всех судейских, явление в середине января 1826 года сенатской проверки было как гром среди ясного неба. Разумеется, тут же было поднято дело об убийстве Анастасии Шумской.

Когда проверяющие запросили все имеющиеся документы по делу, губернский прокурор предъявил им собственноручное письмо, адресованное министру юстиции, в котором он поведал о допущенных новгородской Судебной палатой нарушениях установленного законом порядка судопроизводства. Которое, он, бывают же совпадения, как раз собирался отправлять в столицу. После чего прокурор с готовностью первым дал показания против губернатора, не забыв упомянуть о трёх погибших в результате чрезмерно тяжёлого телесного наказания, среди которых, какой сюрприз, оказалось двое несовершеннолетних!

Глава 22. Дело Жеребцова

С заметным скрипом завертелись колёса государственной юридической машины, поначалу никто в городе и не догадывался, что губернатор Жеребцов получил запрос от министра юстиции, в котором тот предлагал объяснить все допущенные в результате следствия о гибели госпожи Шумской нарушения. Дмитрий Сергеевич написал расплывчатый ответ, но, должно быть, данные губернатором объяснения не удовлетворили министра, и тот передал жалобу Мусина-Пушкина вместе со всей перепиской с губернатором Новгорода в Сенат.

Теперь расследовать вопрос о злоупотреблениях, допущенных в отношении Ивана Петровича Мусина-Пушкина, должен был Пятый департамент Правительствующего Сената. Тут же пришло требование выслать все документы по убийству Шумской, так как Мусин-Пушкин был арестован в связи с расследованием этого дела. Кроме того, особым постановлением от 1 апреля 1826 года Сенат потребовал от новгородского губернатора остановить исполнение вынесенных Уголовной палатой приговоров, если те ещё не исполнены. То есть это означало, что хоть мёртвых и не воскресишь, но, по крайней мере, губернское правление обязано задержать этапирование в ссылку и на каторгу осуждённых, которые туда ещё не были отправлены, или, если осуждённые уже идут по этапу к месту назначения, их следовало остановить и вернуть в Новгород. Предписание Сената шло из Петербурга в Новгород четыре дня и было доставлено 5 апреля, но, несмотря на ясный приказ, 10 апреля губернатор всё же подписал приказ об отправке в ссылку дворецкого Ивана Малыша и велел спешно подготовить к отправке Семёна Алексеева и Илью Протопопова. Что было грубейшим нарушением данного предписания и не могло уже не повлечь за собой самих строгих дисциплинарных мер. Впрочем, после этого, должно быть, кто-то наконец довёл до сведения Жеребцова, с каким огнём он играет, потому что он вдруг решил спешно перекинуть свою вину на графа Аракчеева, написав в Сенат рапорт, в котором, в частности, говорилось, что он действовал на основании личного приказа его сиятельства, у которого на то имелись особые полномочия, дарованные ему покойным императором. На этом основании Жеребцов просил Сенат не задерживать исполнение приговоров Уголовной палаты.

После этого в высшей степени дерзкого письма Сенат уже не мог не начать особо тщательного расследования. Так что, в поистине рекордные и небывалые для Российской империи сроки, аж 17 апреля 1826 года Первое отделение Пятого департамента составило список злоупотреблений, за которые должен был ответить лично Жеребцов. Причём все выдвинутые против него обвинения были более чем серьёзны. Подводя итог обвинениям против новгородского губернатора, сенаторы Мартенс, Уваров, Баратынский и граф Толстой предлагали императору: «...лиша Жеребцова всех чинов, дворянства и орденов, сослать в Сибирь на поселение, передавая, впрочем, мнение сие высокомонаршему Его Императорскому Величества благосоизволению».

Впрочем, всё это ещё не успело дойти до следователей Уголовной палаты Новгорода и не коснулось наших героев: Псковитинова и Корытникова, но зато о случившемся узнал ушлый прокурор, который поспешил доложить в Санкт-Петербург о нарушении губернатором предписания от 1 апреля. Из данного рапорта сенатским чиновникам стало известно, что осуждённый Иван Малыш был отправлен в ссылку уже после получения постановления и в данный момент как раз находится в пути.

29 апреля Сенат потребовал от Жеребцова объяснений ещё и этого нарушения. Всех отправленных в ссылки по делу об убийстве Шумской следовало вернуть в Новгород. Что же до проштрафившегося губернатора, новый государь Николай Павлович повелел назначить следствие, которое должно было установить степень личной вины всех должностных лиц новгородского губернского правления, причастных к означенным нарушениям. Жеребцова отстранили от должности и отправили дожидаться решения комиссии в Тихвин, где он уже не мог помешать следствию. Так что 18 мая губернатор сдал все дела председателю Гражданской палаты Строеву, после чего отбыл в указанном направлении. Это было более чем разумное решение, так как в Новгород приехала специальная комиссия во главе с сенатором Барановым. Тут же под судом оказались все крупные и мелкие чиновники Новгородской губернии, Псковитинов и Корытников были помещены под домашний арест и теперь давали показания в суде, не имея даже возможности перемолвиться между собой парой слов или обменяться записками.

Комиссия работала тщательно, поднимались документы, то и дело вызывались старые и новые свидетели. За сенатской проверкой следил непосредственно его величество, который курировал весь новгородский процесс. Большую помощь следствию оказал Пётр Петрович Корытников, который представил собранные им сведения относительно злоупотреблений губернатора. Так, с подачи Корытникова удалось установить, что в канцелярии губернатора без всякого движения пылятся более 2700 документов, требующих немедленного разбора, около тысячи из которых остались Жеребцову от его предшественника. За восемь лет губернаторства Дмитрий Сергеевич не нашёл времени ими заняться! Мало этого, после убийства Настасьи Шуйской губернатор появился в своём кабинете всего лишь раз.

Кроме этого произведённая ревизия вскрыла многочисленные финансовые махинации, которыми много лет существовал Жеребцов и его приближённые. Комиссия узнала всё о так называемой губернской «экономии», созданной исключительно на незаконном повышении размера земельных повинностей, и о дальнейшем движении ворованных денег.

Вызванный на допрос граф Аракчеев вежливо попросил предъявить хотя бы один свой приказ, личное письмо или служебную записку, в которых он отдавал те или иные распоряжения относительно ведения дела об убийстве его домоправительницы. Ничего подобного в канцелярии не было обнаружено, один раз граф действительно отправлял Жеребцову список крестьян, которые, по его сугубо личному мнению, могли быть в той или иной степени замешанными в заговоре с целью убийства экономки. Но составлял он его в ответ на письмо самого губернатора, причём ни на чём не настаивал.

Аракчеев был из тех людей, которые хорошо делали своё дело и не должны были отвечать за нерадивых и постоянно вводящих их в заведомое заблуждение помощников. То же самое можно сказать и о Петре Андреевиче Клейнмихеле, который хоть и вёл дело от имени покойного государя, но ничего толком не успел совершить, подписать или приказать. Бегло просмотрев материалы дела, он сразу же кинулся в Грузино утешать друга.

На момент ревизии в казначействе наблюдался денежный резерв, возникший в результате «режима экономии» губернатора, а на самом деле ввиду незаконного повышения налогов излишек составлял 223 тысячи рублей, и комиссия направила их все без исключения в Приказ общественного призрения, дабы те перечислили их в больницы для малоимущих.

Так как с каждым новым открытым нарушением губернатора под суд попадали всё новые и новые лица, слушание дела было перенесено в Городской Совет, который составил список новгородских чиновников, повинных в тех или иных нарушениях и преступлениях. Без малого был смещён весь губернаторский аппарат власти, а также абсолютно все чиновники, принимавшие участие в расследовании убийства Анастасии Шумской. Пётр Петрович Корытников мог надеяться только на свою активную помощь следствию, благодаря которой удалось разоблачить бывшего губернатора, Псковитинову особенно было не на что уповать. Вместе со своими коллегами он уже полетел со службы и теперь находился под домашним арестом, который в любой момент мог обратиться тюремным заключением или ссылкой...

Но совершенно неожиданно государь снял все обвинения со всех подследственных, кроме ворюги-губернатора. Это произошло 23 октября 1827 года. Прочитав поданное ему «Решение Государственного Совета», Николай Павлович наложил на него следующую резолюцию: «Губернатора Жеребцова как виновного во всех противозаконных действиях подчинённых ему присутственных мест предать суду; прочих же, яко подходящих под манифест от 22 августа 1826 года, от суда освободить».

Глава 23. Ещё о любви

— Как же тяжко, Настенька, мне одному, как холодно и неуютно! Вот уж правильно русский народ говорит, что имеем — не храним, потерявши, плачем. Вот и я плачу, хожу по дому, тебя вспоминаю, где сидела, что кушала, о чём рассуждала. И женщин мне других не надо. Миллер — доктор наш, мне это дело прямо так и посоветовал, мол, клин клином, а взрослый мужчина для своего здоровья... нет уж. Не хочу. Не тянет нынче на пуховые перины, не гляжу на молодок. То ли постарел, то ли понял наконец, осознал, кем ты для меня была.

Помню, шёл я однажды по Грузино, дела в хозяйстве проверял, понятно, замаскированный в парике, в очках, в платье стареньком дорожном, которое ещё ты мне чинила, помнишь? Иду себе, никто меня не узнает, я же за всем доглядываю. И вдруг, откуда ни возьмись цыганка немолодая, но и не старуха, в цветастой шали. Подскочила. «Дай, — говорит, — барин, погадаю», и руку мою хвать. Смотрела, головой качала, языком цокала, а потом как выдаст: «Береги, — говорит, — свою Настасью, пока она жива — и ты жив, здоров и счастлив!»

Не уберёг.

Вспоминаю я тебя, голубушка моя ясноглазая, одним только добром, а если и были про меж нас ссоры да непонимания, про то я теперь с улыбкой думаю, потому как злости во мне на тебя никогда настоящей не было. А теперь и вовсе. Молиться на тебя готов.

Одно только не понимаю и у тебя теперь же выведать хочу, вот Марфа, которой я в твоё отсутствие ключи было доверил, говорила де, видела тебя, по особнячку твоему из угла в угол бродящую. А садовник тебя в беседке приметил, прибежал, дрожит весь, трясётся, Анастасия, говорит, Фёдоровна, свят-свят... Я побежал, хотел на личико твоё дивное поглядеть, ан нет тебя. Скрылась от глаз моих. Почему так? Почему ты им являешься, а ко мне ни разочка не приходила?

Уже сколько грузинских крестьян мне рассказывали, видят-де тебя во сне. Там ты прошлась, на клумбу кротом разрытую, неопрятную указала, тут дорожку велела подправить, а ещё как-то ребёнка по голове погладила и пряником одарила. К чему бы это? И почему, коли ты в снах к простым крестьянам являешься, ко мне не зайдёшь? Нешто я бы тебя прогнал? Посидели бы, поговорили. Рассказала бы мне о том, где ты теперь? Как там живёшь, можешь. Я и в церковь на твою плиту прихожу просто поглядеть. Если никого нет, сверху ложусь и представляю, будто бы с тобой в нашей спаленке. Умру я скоро в этой церкви от тоски к тебе. Там и найдут хладный прах мой, подле твоей плиты.

А вот встретишь ли ты меня на том свете? Позволят ли нам воссоединиться в этом самом раю? Я Фотия спрашивал, но он как-то мудрёно всё объясняет.

Настенька, голубушка. Приснись мне хотя бы во сне. А то я всё говорю, говорю, а твоего ответа не слышу. Или явись, как другим являешься. Очень жду.

Твой Алексей Аракчеев.

Глава 24. Спецоперация

Он вставал в четыре часа утра и,

употребивши несколько времени

на устройство домашнего своего

хозяйства, в котором у него был

примерный порядок, и на чтение

периодических сочинений, он

принимался за дела государственные

в шесть часов, когда всё ещё в

Петербурге покоилось во сне.

Из воспоминаний А. И. Михайловского-Данилевского об Аракчееве

В последний день октября 1827 года у дома отставного следователя Петра Петровича Корытникова зазвенел колокольчик, дворецкий Гаврила поспешил открывать. На пороге стоял высокий светловолосый господин в распахнутой шубе и лисьей шапке.

— Пётр Петрович дома? Передай, любезный, Пётр Андреевич Клейнмихель за ним срочно.

Гаврила отступил на шаг, пропуская перед собой гостя, навстречу им из своего кабинета уже спускался одетый в дорожный костюм хозяин дома, рядом с которым шла красивая девушка в креповом платье. Машенька было дёрнулась в сторону вошедшего, но вовремя спохватилась, взяв под руку отца.

— Простите мою дочку, она думала, что приехал её крёстный — Александр Иванович Псковитинов. — Корытников пожал протянутую ему холёную руку Клейнмихеля.

— Псковитинов приехал со мной, собственно, мы сначала с ним договорились, что он заберёт вас, а уж потом мы встретимся на въезде в Грузино, а потом... В общем, его карета едет за моей, но, грешен, кони-то у меня получше, нежели у Александра Ивановича, вот первыми и добрались.

Пить чай гость отказался и, поцеловав руку Машеньке и дождавшись, когда, шлёпая в калошах по раскисшей дорожке, в дом войдёт Псковитинов, потопал к своей карете. Слуги загрузили все вещи в экипаж Александра Ивановича, Ермошка сидел на козлах, в то время как Яша и Селифан устроились на местах для пассажиров. Оба следователя были приглашены в просторную и весьма удобную коляску Клейнмихеля.

— Более двух лет прошло, а Алексей Андреевич всё убивается. — Пётр Андреевич смотрел в окно кареты, с сожалением пропуская проплывающий мимо трактир, в котором некоторое время назад он встречался с Псковитиновым, договариваясь об обыске. — До Грузино оставалось всего несколько миль, а перед этим они плотно поужинали в новом ресторане деревни Палички не более часа назад. Остановка была почти что вынужденная, не будучи уверенными, что в знакомом трактире им сумеют на ночь глядя подать горячее, приезжие соблазнились на неопробованное заведение — и не прогадали. Еда оказалась простой, но вкусной. Что же до любимого трактира, то кто его на самом деле знает, заведение-то стоит, куда ему деться, а вот прикажет ли хозяин топить печь? Или подаст всё холодное? Рисковать не хотелось.

— Спрашивал вас в Новгороде, ещё раз задаю вопрос здесь: вы уверены, что он допустит совершать обыск двум отставным, да ещё и некоторое время находящимся под судом следователям?

— Вы амнистированы, стало быть, чисты перед законом. Если же вы намекаете на то, чтобы я наперво вернул вас на ваши прежние должности, то сие не в моей нынешней компетенции. — Клейнмихель выразительно развёл руками.

— Я имел в виду, что мы не имеем права копаться в вещах Анастасии Фёдоровны. Собственно, мы всего лишь частные лица, и обнаружь нас там Аракчеев или его люди...

— Дворовые Алексея Андреевича о вашей отставке, скорее всего, не слышали, его самого я возьму на себя. Появилась возможность вывезти его сиятельство в одно место, так что... всё в ваших руках. Единственный человек, который в силах совершить справедливый поступок, а возвращение вас на службу — это именно дань справедливости, Алексей Андреевич Аракчеев. Кроме него, никто в этой губернии, уверяю вас, не станет связываться с людьми хоть и амнистированными, но всё равно бывшими под подозрением. Ни у кого, кроме Аракчеева, пороху на такой подвиг не хватит.

— Не думаю, что о нашей отставке в Грузино никто и не слышал. — Корытников смотрел в окно, он ненавидел предзимье за его холод и почти неизбежную грязь. — Сами посудите, те из людей Аракчеева, которых не услали в Сибирь, давно вернулись к своему хозяину. Никто их от него не отторгал, не освобождал. Десять из двадцати двух, и любой из них может доложить графу о...

— Граф ненавидит всех этих людей, так как всё ещё верит, что они в той или иной степени повинны в страшной смерти его метрессы. — Глаза Клейнмихеля выражали крайнее нетерпение. Его бы воля — не поехал — полетел в Грузино, яко ангел небесный, со следователями на шее. — Недавно писал мне в Петербург о том, будто его кучер, ну, тот, что проходил по нашему делу, Иван Яковлев, был смертельно ранен. Лошадь, что ли, новую привезли, а она ему голову копытом проломила или ещё что... не помню, но он из этого, знаете, какой вывод сделал? Почти дословно: «Иван Яковлев замешан в смертоубийстве покойного милого друга Н. Ф., вот Бог его и наказал. Туда плуту и дорога». Что до остальных, все они настолько неприятны графу, что Алексей Андреевич услал их со двора, как говорится, с глаз долой — из сердца вон. В общем, ваше дело — теперь же найти серьёзный компромат на Минкину или...

План такой: я вас привезу в усадьбу. Там мой новый адъютант Белозерский, вы его должны помнить, доложит обстановку, после чего, если всё спокойно и удача пока на нашей стороне, я забираю графа в гости к фон Фрикену. Фёдор Карлович давно осведомлён относительно нашего дела и полностью его поддерживает. Он и повод нашёл графа к себе зазвать. В общем, мы уезжаем, а Белозерский, Кириллов, Медведев, Алексеев — всё те же, я подумал, вам так проще будет, проводят вас в особняк Настасьи Фёдоровны. Они же встанут на часах: один у входа, другие под окнами. В случае, если произойдёт что-то непредвиденное, предупредят. Если же всё пойдёт по плану, на всё про всё у вас будет более шести часов, потому как граф заранее уведомил меня, что не намерен оставаться ночевать в гостях. Стало быть, явимся часа в четыре ночи. И к тому времени вы должны либо раздобыть улики и ждать нас в приёмной, либо спрятаться там же в комнатах, дабы в случае неудачи уехать с первым лучом солнца. Страшно представить, что произойдёт, коли Аракчеев узнает, что вы осквернили своим обыском дом его возлюбленной.

— Если будет такая возможность, мы и раньше сбежим, — поёжился Корытников.

В этот момент они как раз поравнялись с церковью Святого Андрея, впрочем, в потёмках мало что можно было разглядеть. Вспомнив, как они присутствовали здесь на казни, Псковитинов про себя прочитал короткую заупокойную молитву.

— На ваше усмотрение. Я в свою очередь всё же очень надеюсь, что вам удастся разоблачить перед графом эту курву, и он наконец излечится от своей фатальной одержимости.

До особняка, как и предсказывал Клейнмихель, добрались в половине одиннадцатого ночи, деревня видела десятый сон, по пустым аккуратным улочкам звонко раздавались цоканье копыт и шорох колёс. В слабом фонарном свете дорога разве что угадывалась.

— Кто ездит в гости в такую пору? — только что дошло до Псковитинова. Впрочем, графский дом был почти полностью освещён. В свете окон особнячок Минкиной смотрелся, как полупрозрачный призрак. Высунувшись в окно, Клейнмихель приметил человека с фонарём, стоящего возле полосатой будки, и велел кучеру дать условленный сигнал. Следователи не успели разглядеть, какой. Впрочем, какой сигнал? Можно подумать, что на улочках Грузино за час до полуночи вдруг обнаружилось столпотворение различных транспортных средств, и адъютант Клейнмихеля без условного сигнала не разобрался бы, какую карету встречать.

— Если бы приехали днём, мы бы не наделали столько шума! — проворчал Псковитинов.

— М-да, да и для осмотра в особняке не пришлось бы лишний раз свет жечь, привлекая внимание, — поддержал его Корытников. Затея, которая поначалу казалась блестящей, в реальности оказалась точно специально списана из второразрядного бульварного романа.

— Но, я думал, все тайные дела обычно делаются ночью? — Клейнмихель озадаченно пожал плечами. — Все спят, нас никто не видит.

— Да мы уже перебудили всю деревню! — Псковитинов был вне себя от злости.

— Перебудили?! — усмехнулся генерал. — А вот я ясно вижу, ни одно окно не зажглось!

— Для того, чтобы глазеть из окон на освещённую фонарями улицу, как раз света и не нужно. Так они видят нас, а мы не можем разглядеть их, — пояснил Корытников.

— Да... пожалуй, с этим я соглашусь, — смилостивился Клейнмихель и первым выбрался из кареты. Друзья последовали его примеру.

У ограды их поджидали шестеро офицеров, четырёх из которых Псковитинов моментально узнал, это были его адъютанты по расследованию, проведённому два года назад в Грузино: Аркадий Белозерский — согласно признанию самого Клейнмихеля в настоящий момент его адъютант, Николай Кириллов, Семён Медведев и самый младший, служивший в то лето у Псковитинова писарем, Сергей Алексеев.

— Я думал, что вам будет приятно снова встретиться и поработать в компании людей, которых вы лично знали. — Довольный реакцией Александра Ивановича просиял Клейнмихель. — Разрешите представить капитана сапёрного отряда Путятина.

Тощий настолько, что на первый взгляд показалось, что у этого человека, каким-то неестественным образом, имеется один только профиль, по крайней мере, в фас он представлял весьма жалкое зрелище, человек вышел вперёд, неожиданно крепко сжав протянутую ему руку Псковитинова.

— Ну и ваш хороший знакомый — Александр Карлович Гриббе, прапорщик гренадерского полка графа Алексея Андреевича Аракчеева. Писатель, историк...

Одного взгляда на физиономию надоедливого литератора хватило на то, чтобы Псковитинов впал в настоящее уныние. Вот без кого он с радостью провёл бы этот чёрт знает когда запланированный обыск, так это без сующего нос куда не нужно писаки.

— Всё спокойно, — доложил Белозерский Клейнмихелю, его сиятельство ждёт вас, ни о чём не догадывается, карета готова к отправлению.

— Вы уж, Александр Иванович, пожалуйста, командуйте, — влез Гриббе, — какие будут со стороны вашей милости распоряжения, в атаку ли дозволите сходить, отступление протрубить или иную какую диверсию любезному Алексею Андреевичу назначите? — По всей видимости, он упивался ситуацией.

Псковитинов скривился, точно лимон раскусил.

— Может, в таком случае нам хотя бы подождать, пока вы с Алексеем Андреевичем проедете мимо? — попытался внести свою лепту в отвратительно организованную операцию Корытников.

— Ну да, ждать у всех на виду, чтобы назавтра болтали, что два отставных следователя прятались за каким-то амбаром, пока Аракчеев не уберётся из своего дворца. — Псковитинов был зол и не считал нужным этого скрывать.

— Я смог уговорить его съездить к фон Фрикену, потому что тот пригласил к себе в гости итальянского медиума, который обещал явить его сиятельству образ погибшей возлюбленной, — наконец открылся Клейнмихель.

— Разрешите доложить, я был сегодня у Фёдора Карловича, — вытянулся перед генералом Николай Кириллов, — он просил передать, что итальянец заболел и прибыть не сможет. Но Фёдор Карлович уже нашёл тому достойную замену, пригласил какого-то актёра из губернаторского театра, и он сыграет роль медиума, что же до...

— Он что, раньше меня не мог предупредить?! — взорвался Клейнмихель. — Какой ещё актёр?! Да он небось дрянь какую-нибудь нанял, а не актёра...

— Каков актёр не знаю, но Фёдор Карлович сделал очень хорошо, даже лучше, чем можно было, он, оказывается, ещё не зная, что с медиумом такое произойдёт, в Тихвине отыскал родную племянницу Минкиной. Я уже видел её — Татьяна Борисовна[78], молода да пригожа, личиком вылитая Настасья, только младше её лет на пятнадцать. И главное, с ангельским характером и сразу же согласилась помочь. В общем, она выйдет во время сеанса, как будто бы призрак Настасьи, и скажет графу, чтобы не кручинился без неё. Что она в раю, что у неё всё хорошо и он должен не печалиться, а делом заниматься.

Клейнмихель обречённо уставился на Псковитинова, тот же просто не мог удержаться от приступа смеха. Серьёзное дело было превращено в самый настоящий балаган.

— Если вы теперь развернётесь и уедете, я пойму и пенять вам за то не буду, — тихо произнёс генерал.

— Ведите нас. — Псковитинов сделался необыкновенно серьёзен. — Так или иначе, я желаю сделать то, что намечено — и будь что будет.

Они прошли за Белозерским к особняку, но вошли не через главный вход, где их мог встретить Агафон, а через чёрную лестницу для слуг. Поднялись на второй этаж и, свернув в один из не знакомых Псковитинову залов, заперлись там на ключ.

Так как практически весь особняк сиял зажжёнными окнами, свет зажгли сразу же, говорили между собой тоже не шёпотом. В доме было полно народу, они занимали одну из комнат, отведённую людям Клейнмихеля, так что можно было не опасаться, что их вдруг обнаружат.

Должно быть, после долгой и утомительной дороги Клейнмихель получил от графа лишь чашку кофе, во всяком случае, достаточно быстро по лестницам и коридорам застучали шаги, и вскоре Алексей Андреевич вышел из дома в сопровождении Петра Андреевича и горстки офицеров, Псковитинов следил за их отбытием из окна.

— Возьмите с собой фляжки. — Белозерский протянул сыщикам две армейские фляги, — в особняке никто не живёт, следовательно, и не топит.

— Я так и знал. — На Корытникова было больно смотреть.

— Полагаю, в таком напряжении ты не успеешь продрогнуть, — подбодрил приятеля Псковитинов. После того как Медведев проверил коридор, они вышли, спустились по лестнице и, без помех добравшись до особняка Минкиной, прошли внутрь.

— Зажжём свет, тут-то нас и сцапают, — мрачно предрекал Пётр Петрович.

— Мы будем дежурить внизу и заворачивать каждого любопытного, — успокоил его, должно быть, ответственный за эту операцию Белозерский.

— Скажем, приказ графа. — Сергей Алексеев принуждённо улыбнулся. — Мало ли какие приказы и кому отдаёт его сиятельство, он же не обязан докладывать своим дворовым, что допустил нас в особняк.

— С Богом. — Псковитинов прошёл в мрачную холодную комнату, в свете ещё горящих окон Аракчеевского дворца он с трудом узнавал столовую, где когда-то ужинал в компании Миллера.

— И мне с вами! Можно мне с вами?! — засуетился Гриббе. — Я же историк, я должен знать.

— Свечи зажгите, историк. — Псковитинов стоял несколько минут, дожидаясь, когда глаза немного привыкнут к полумраку, и, обнаружив на стене прикреплённый канделябр, вынул его и протянул наугад стоящему за ним Алексееву.

— Есть фонари, — спохватился Белозерский. — Оказывается, он и не собирался прикрывать следователей вне дома, а последовал за ними.

— Зажигайте всё, что есть, — нетерпеливо бросил Корытников. — Мы всё равно как на ладони. Один раз помирать.

Добравшись до будуара Анастасии Фёдоровны, следователи остановились на пороге, изучая и запоминая обстановку, Корытников делал быстрые рисунки в блокнот.

— Вот он — чертог зловещей дамы! — Гриббе поспешил проскользнуть перед Псковитиновым, но тот грубо схватил его за локоть.

— Стойте смирно, ничего руками не трогайте! — злобно зашипел он, и прапорщик был вынужден подчиниться.

— Ну что же, приступим. — Александр Иванович прошёл в комнату и, остановившись перед туалетным столиком, принялся изучать содержимое ящичков, Корытников подошёл к широкой постели, расположенной в алькове, и быстрыми точными движениями начал ощупывать полочку в изголовье.

Со двора донёсся какой-то шум. Должно быть, кто-то из слуг заметил свет в особнячке и пошёл выяснить, кто пробрался в «святая святых». Стоявший в дверях Медведев давал отрывистые, похожие на команды пояснения, из-за двойных рам слов было не разобрать, но армейский тон ни с чем не спутаешь. Скорее всего, человек удовлетворился ответом, во всяком случае, голоса затихли.

— То ли ещё будет. — Корытников аккуратно снял вазочки и статуэтки, автоматически отмечая отсутствие пыли. По всему выходило, что в особняке, вопреки полученной от Клейнмихеля информации, регулярно убирали, после чего начал ощупывать саму полочку.

Женщины обычно не изобретательны, и если нужно спрятать письма или личный дневник, хоронят его под подушкой или матрасом, верх секретности — в книгу, из переплёта которой предварительно вынуты все страницы, а внутри расположена удобная коробочка. Конечно, если нужно спрятать деньги или ценности, можно проявить фантазию и засунуть их, скажем, в цветочный горшок. Но если женщина ведёт дневник, он нужен ей чуть ли не каждый день, а стало быть, нет смысла прятать его в дырку под паркет или над плафоном люстры. То, что может понадобиться в любой момент, никто не станет хоронить в труднодоступном месте.

Псковитинов представил себе Минкину со стамеской в руках и невольно рассмеялся. Нет, если она и держала дома какой-нибудь компромат, он должен быть где-то рядом, с другой стороны, к чему женщине хранить документы, которые могут свидетельствовать против неё самой? И не лучше ли от него избавиться? Впрочем, это зависит от того, что это за женщина и какой компромат. Если речь идёт о пачке любовных писем или о дневнике, содержание которого может вызвать ярость мужа или любовника, такие документы обычно дома не держат. В огонь их, в топку. С другой стороны, мало какая женщина способна просто бросить в огонь страстное письмо какого-нибудь прекрасного юноши. Опять же, если женщина имела неосторожность завести интимный дневник, то понятно, что она не станет жечь его, заслышав шаги благоверного. Не для того заводила.

Ничто не говорило о том, что у Минкиной мог быть такой дневник. Неоткуда было взяться привычке каждый день записывать свои мысли, она и грамоту-то освоила, когда с Алексеем Андреевичем познакомилась. По его данным, Аракчеев обучил Минкину русской грамоте и Закону Божию, так что она была способна читать Евангелие. Была попытка научить любовницу французскому, как-никак каких только гостей в доме ни бывает, но тут у Аракчеева, должно быть, терпения не хватило. Да и когда ему? Псковитинов надеялся найти любовные письма, впрочем, и книга с тайной бухгалтерией могла бы пролить свет на тёмную личность Настасьи. В конце концов, если граф требовал отчёта по самому мелкому вопросу, ему не могло понравиться, что его домоправительница, которая и так жила на всём готовом и получала более чем приличное жалованье, воровала у него из-под носа.

В гардеробной, расположенной рядом с будуаром, на дальней стенке, за платьями, обнаружился встроенный незаметный ящичек, в котором, немного поколдовав над замком, следователи обнаружили десять тысяч рублей и богато украшенный браслет.

— Если браслет подарил любовник, это будет служить доказательством измены. — Корытников предъявил находку.

— А если это презент от графа? — поднял брови Псковитинов. — Кстати, ты не замёрз?

— Я даже забыл, что собирался замёрзнуть, — пошутил Корытников. — Впрочем, это действительно странно, господа, одному мне кажется, что здесь тепло?

— Совершенно верно, здесь недавно топили. — Гриббе подошёл к украшенному ангелами камину, но зола в нём была холодна. — Странно, впрочем, тут такие стены, что, посмотрю-ка я лучше в соседней комнате. — Не задержанный никем, писатель шмыгнул за дверь, откуда вдруг раздался его истошный визг. Следователи вскочили, офицеры схватились за шпаги, в проёме двери показался сам Гриббе, причём он не просто шёл, а в панике пятился, отступая от...

Александр Карлович, должно быть, запнулся за ковёр, во всяком случае, он вдруг споткнулся и с оханьем рухнул на пол, застыв в глубоком обмороке. Теперь следователи ясно видели то, чего испугался историк и писатель. Перед ними стояла Минкина. Чёрные смоляные волосы были уложены в изящную, но скромную причёску, почти земляного цвета лицо казалось испуганным, огромные зелёные глаза были увлажнены слезами.

Белозерский осенил себя крестом, падая на колени, Корытников сел прямо на постель, которую перед этим во второй раз тщательно обыскивал. Псковитинов схватился за сердце. Впрочем, пауза длилась недолго. Александр Иванович первым взял себя в руки и шагнул в сторону призрака.

На гостье «с того света» было белое платье и что-то типа прозрачной накидки, которая покрывала её плечи и руки.

— Добрый вечер, Татьяна Борисовна. — Псковитинов заставил себя улыбнуться и протянул даме руку. Та послушно протянула свою, и смелый следователь запечатлел на ней более чем целомудренный поцелуй. — Не думаю, что ваше сходство с покойницей смогло бы убедить графа, что перед ним его... э-э-э... экономка.

Белозерский и Корытников медленно приходили в себя, Гриббе оставался лежать на полу.

— Поэтому я и не поехала к фон Фрикену, — спокойно ответствовала дама. — Фёдор Карлович, видать, плохо знал мою тётю, если решил, что я так уж на неё похожа. Если бы я явилась на этом самом сеансе, его сиятельство, пожалуй, велел бы меня арестовать как мошенницу.

— Но вы всё же оделись и загримировались под покойницу? — обрёл дар речи Белозерский.

— А что мне оставалось делать? — Татьяна пожала плечами. — Меня должны были забрать люди фон Фрикена, но я не пришла на условленное место, здесь же меня они не отважились побеспокоить. Впрочем, я понятия не имела, что вы явитесь в тётин особняк, иначе постаралась бы спрятаться понадёжнее.

— Дайте догадаться, вы приехали сюда, чтобы заменить вашу тётушку на её посту домоправительницы? — догадался Корытников.

Татьяна кивнула, потупившись.

— И всё время тайно проживали в её особняке?

— Граф отказался принимать... — Она простовато пожала плечами. — Меня привёз мой родственник, поручил заботам Агафона, тот обещался доложить его сиятельству, а сам зачем-то привёл Фёдора Карловича. Вот он-то и велел мне сидеть здесь и ждать. А я что, особняк моей тётушки, отчего же мне здесь не остаться? Алексею Андреевичу доложили, что специальная девушка будет каждый день убираться в особняке и камины топить, чтобы мебель не попортилась от холода. Сам он меня ни разу и не видел. А сегодня фон Фрикен объяснил, что я должна изобразить Настасью Фёдоровну, и белила мне выдал для лица и платье это дурацкое, из театра не иначе. Только это ведь грех — покойницу изображать, да ещё и людей добрых пугать. Остальное вы знаете.

— А давно ли вы в особняке? — Псковитинов во все глаза разглядывал родственницу Минкиной, пытаясь догадаться, не с ней ли он два года назад пил мадеру?

— С месяц, — покорно вздохнула Татьяна Борисовна. — Только вы не подумайте, я тут ничего не взяла. Агафон меня кормил, я же сама... да вот хоть обыщите.

— Но вы же рылись в вещах покойницы? — бросил пробный шар Псковитинов.

— Было дело, но так ведь, коли ближе меня у Настасьи Фёдоровны родственников нет, а Михаил Шумский не её сын — это все знают. И коли она завещание не оставила, всё же это по праву и так моё. Вольную мне Алексей Андреевич, равно как и всем родственникам Настасьи Фёдоровны, дал, когда я ещё девчонкой босоногой бегала. Сами в Тихвине проживаем, лавочку держим. Я с раннего детства грамоте обучена, все расходные, приходные книги в лавке веду, и никто меня ни разу не попрекнул, что плохо работаю. Если бы меня его сиятельство на место экономки назначил, я бы служила ему со всем усердием. Я ведь и за людьми могу приглядеть, и всё про всё умею. Уж лучше, чем тётка Настасья Фёдоровна, упокой господи её душу грешную. — Татьяна перекрестилась. — Вы бы посмотрели, какие она ошибки делала, а сколько всего приписывала, уму не постижимо, как его сиятельство на неё до сих пор в суд не подал! Мне делать нечего было, в доме ведь ни одной книги, а выйти и купить нельзя. Я все расходные книги пересчитала со скуки, сплошное враньё. Я даже подумала, может, вместо Настасьи Фёдоровны кто другой ведомости эти вёл, так нет, её почерк. Ни с чем не спутаешь.

— Она вам писала в Тихвин? — на всякий случай уточнил Псковитинов.

— Никак нет, гордая она слишком была, чтобы бедной родственнице письма-то писать. Я её переписку нашла с одним, м-м-м, в общем, я, конечно, знаю, что чужие письма читать стыдно, но тут сначала почерк сличала, а потом прямо зачиталась. Он ведь женатый человек и её письма у себя не хранил, а прочитав и приписав снизу ответ, обратно отсылал.

— Ну и где же эти письма?! — Корытников смотрел на Татьяну Борисовну с плохо скрытым восторгом.

— У меня в горнице, извольте сами взглянуть. — Она повернулась, и следователи, как зачарованные, пошли вслед за белым погребальным саваном по тёмным коридорам особнячка убиенной Минкиной. В какое-то мгновение Псковитинов даже подумал, что никакой Татьяны Борисовны не существует и это злыдня, Настасья, обманом уводит их в самый ад, но коридор скоро закончился и они прошли в крохотную спаленку, скорее всего, предназначенную для гостей. В комнате было одно окно, выходящее в сад и завешенное светлыми шторами, небольшой комод, на котором возвышался подсвечник с горевшей сальной свечой. Массивные стулья стояли, прислонившись спинками к стене справа, все в белых чехлах, слева располагалась уютная на вид кроватка, застланная белым покрывалом той же материи, из которой были сделаны шторы и чехлы для мебели, в изголовье кровати размещались небольшой письменный стол и этажерка с безделушками, шкатулками, корзинками с разноцветными клубками.

Татьяна подошла к столику, плотно стоящему в изголовье кровати, на котором лежала здоровенная конторская книга, и, достав из-под подушки связку писем, положила их поверх бухгалтерских записей Минкиной.

Во дворе послышались шаги, голоса, ржание лошадей.

— Который час? Он же сказал, у нас время до четырёх часов?! — Псковитинов растерянно озирался по сторонам, для находящихся во дворе не заметить светящиеся окна особняка было невозможно. А значит, с минуту на минуту сюда должен был ворваться Аракчеев.

Охнув, Татьяна бросилась к умывальнику, спешно стирая грим с лица.

— Всего три, но должно быть, господи, Татьяна Борисовна здесь, стало быть, спиритический сеанс не состоялся и Алексей Андреевич вернулся домой, — догадался Белозерский.

— Спокойно, у нас есть целая пачка, как сказала Татьяна Борисовна, любовных писем Настасьи Фёдоровны, плюс расходная книга. — Псковитинов поправил галстук.

— Нужно хотя бы в общих чертах знать, о чём эти письма! — Корытников схватил первое и принялся читать.

Все напряжённо ждали, наконец входная дверь распахнулась, по полу застучали шаги.

— Идём первыми, прикрываем Петра Петровича. — Псковитинов пригладил жидкие волосы и, полный достоинства, направился навстречу опасности. Белозерский последовал за ним.

Глава 25. Новая жизнь

Первым, кого увидел Александр Иванович, был Клейнмихель, бравый генерал казался бледным, под глазами образовались тёмные круги, взгляд метался. За ним шли ещё несколько военных и штатских, среди которых следователь приметил фон Фрикена. Аракчеева не было. Не успев ещё как следует оценить сей факт, Псковитинов застыл на месте, готовый принимать попрёки и оскорбления, но попрекать и оскорблять было некому.

«Боже! Что они наделали? — только и успел подумать он. — Неужели с Алексеем Андреевичем приключился удар? Два года тяжелейшего горя — и потом вдруг какой-то театральный фигляр... Впрочем, Татьяна не приехала, и сеанс не состоялся. Но он так ждал, так верил, и буквально в последнюю минуту...»

Псковитинов не успел додумать начатую мысль, когда вдруг в глубине дома распахнулась другая дверь, послышались шаги, и...

— Ах! Святые угодники!

Голос графа, прозвучавший где-то в глубине дома, напугал сыскную команду, не ожидавшую, что к ним зайдут с тылу. Должно быть, он прошёл через дверь для прислуги, собственно, почему бы мужчине, привыкшему приходить к возлюбленной с чёрного хода, менять свои привычки?

Аракчеев стоял на коленях перед умывшейся, но не успевшей отделаться от белого, похожего на саван, платья Татьяной Борисовной. Должно быть, та пыталась сбежать через эту единственную пригодную для отступления дверь, где наткнулась на того, от кого, собственно, и бежала. Понятно, что за месяц своего тайного пребывания в имении она много раз видела в окно его сиятельство и не могла спутать его ни с кем иным. Первым порывом молодой женщины было в ужасе убежать, но тут Алексей Андреевич упал перед ней на колени, целуя край платья, и она, вдруг успокоившись, положила тонкую, нежную ручку ему на голову, длинные, чуткие пальцы гладили чёрные непокорные волосы графа, по лицу Татьяны струились слёзы.

— Этот актёр предложил всем нам, в смысле, тем, кто лично знал Анастасию Фёдоровну, сесть за стол и держаться за руки, — рассказывал, попыхивая трубочкой, Клейнмихель. После всех перипетий и постигших их треволнений друзья сидели в покоях генерала Петра Андреевича Клейнмихеля, угощаясь чудесным кофе и подбадривая себя курением трубок. — Собственно, когда Фёдор Карлович сообщил, что не смог найти Татьяны Борисовны, нашему лицедею пришлось импровизировать, сам он, оказывается, состоял в спиритическом кружке и имел представление, как следует вызывать духов. В общем, посадил нас всех за круглый стол, велел взяться за руки, потом вдруг стало холодно. Я было решил, что наш добрый хозяин повелел кому-то из слуг незаметно отворить окно в соседней комнате, ну вы, наверное, слышали, появление призрака сопровождается замогильным холодом и завыванием у-у-у... — Я был уверен, что всё это подстроено, поэтому не волновался, впрочем, из-за проклятого сквозняка мурашки по спине так и бегали. Потом он велел призраку постучать три раза, в знак того, что тот прибыл с того света и готов к общению.

Всё так и получилось. Причём стук был такой, словно кто-то лупил конкретно по нашему столу. Ну, думаю, нервы разыгрались. Сидим дальше. Он ставит посередине расписанную по краешку алфавитом тарелку, внутри какая-то жидкость, вода, спирт — не разберёшь, по которой плавает спичка. Я думал, вот сейчас спичка будет вращаться и указывать на буквы, и тут вдруг как будто бы гром ударил, что, согласитесь, странно, ибо поздняя осень и гроз в такую пору, как известно, не бывает. Поднимаю глаза и вижу: Минкина! Собственной персоной. Вся разодетая такая, нарядная. И Алексей Андреевич её видит, медленно поднимается, Фёдор Карлович на меня смотрит, я на него — мы же прекрасно знаем, не приезжала Татьяна Борисовна, некому сыграть покойницу! А она идёт к нему, живая, весёлая, медиум наш шипит, чтобы мы руки не разрывали, цепь, животный магнетизм, ещё что-то... А Аракчеев вдруг как оттолкнёт мою руку, как шагнёт к ней. Он бы и в полымя за ней прыгнул, в бездну, как тогда в разверстую могилу. Вы на похоронах присутствовали, лучше меня должны знать, как там всё происходило.

Я думал всё, пропал Алексей Андреевич, а она тут как заговорит:

— Прости, — говорит, — меня Алёшенька, что долго не приходила. Знаешь сам, любила я тебя, соколик мой, больше жизни. И вот что теперь тебе скажу. Нету сил моих наблюдать, как ты там без меня убиваешься.

Он ей в ответ:

— К тебе хочу! Забери окаянного! Сил нет без тебя!

А она головкой так покачала и отвечает:

— Нет, мёртвая с живым — плохая пара. Ты лучше, касатик, времени не теряй, а скачи что силы есть в мой особнячок, там ждёт тебя девушка, что заместо меня тебя любить будет. И ты её люби, не обижай. Вот тебе мой завет, не выполнишь — на всю смерть, на тебя обижусь!

Поцеловала его в лоб или обняла только и растаяла.

Его сиятельство покачнулся, фон Фрикен ему стакан воды подал, хотя сам едва на ногах от переживаний держался. Рука так дрожала, половину расплескал. Граф выпил и слуге кричит: «Запрягай!» Да только он не дождался, на коня хозяина нашего вскочил, мне показалось, даже без седла, потому как что осёдланному жеребцу в конюшне ночью делать? Мы в экипажах за ним. Остальное вы сами знаете.

— Похоже, Минкина в первый раз что-то доброе совершила. — Псковитинов был поражён услышанным.

На следующее утро никто не видел ни Алексея Андреевича, ни Татьяны Борисовны. Сыщики вручили Клейнмихелю ставшую уже ненужной переписку, учётную книгу, деньги и браслет.

На третий день пребывания в Грузино, отоспавшись и поев, Псковитинов и Корытников прощались с Клейнмихелем и фон Фрикеном перед готовой к отправлению коляской, когда совершенно неожиданно к ним спустился посвежевший и как будто бы даже помолодевший Аракчеев.

— Что же, правду сказал Пётр Андреевич, что вы до сих пор не восстановлены по службе? — спросил он, вместо того чтобы поздороваться.

— Так и есть, — поклонился Александр Иванович.

— Не порядок. На следующей неделе планирую быть в Новгороде, первым делом разберусь. Надо было вам давно уже мне написать, специально бы съездил. Да, дел-то накопилось, дел. Долго придётся разгребать. — Он довольно крякнул. — А что вы, коли на службу не торопитесь, у нас в Грузино не задержитесь? Отдохнули бы, а то этот солдафон Клейнмихель, я слышал, вас с дороги, без отдыха, ночью ещё и работать заставил. У-у-у, деспот. Оставайтесь, господа. Нет? Не можете? — поймал он расстроенный взгляд Псковитинова, — ну тогда в другой раз. Вот экономка моя новая — Татьяна Борисовна Минкина, распорядилась вам с собой снеди всякой положить, там на кухне сейчас собирают. Да вот, как раз и несут.

На пороге, точно по волшебству, вновь ожившего особнячка Минкиной появился высокий парень в просторной рубахе, впрочем, по всей видимости, он не чувствовал холода, такую огромную корзину доверили ему тащить.

— И сладкое варенье для вашей доченьки, — у вас, Пётр Андреевич говорил, дочь-красавица. — Татьяна протянула Корытникову большую банку с клубничным вареньем. — Вот он просил ей что-нибудь сладенькое послать. Я уже хотела тесто для пирога затеять, а Алексей Андреевич говорит, не успеешь. — Глаза Татьяны светились счастьем, на лице сиял здоровый румянец.

— По поводу вашей дочери я не сегодня-завтра к вам ещё заеду, потому как чудо чудное, диво дивное, но сразу два жениха для неё образовались. Я последнее время, должно быть, малость не в себе был, потому и не внял, когда мальчик этот, что протоколы допросов вёл, ну, вы знаете, сын ваших соседей, Серёжа Алексеев, у меня о чести просил, чтобы я посватал за него Марию Петровну. А вчера, когда у меня точно с глаз пелена спала, вдруг с той же просьбой ко мне знаете, кто обращается? Генерал Клейнмихель! И тоже к Марии Корытниковой с любовью и всяческим уважением. Он же у нас нынче вдовец, и если дальше так служить будет, как сейчас служит, до генералиссимуса дослужится. Попомните моё слово. Мой бывший адъютант, я его с отрочества знаю. Хотя, если бы я для своей дочери пару подбирал, скорее уж на Алексееве остановился бы, потому как молодое к молодому тянется. К слову, зачем ей этот старый чёрт Клейнмихель? Ну, это вам с ней решать. Моё дело — упредить, чтобы потом я вам на голову, как снег среди знойного лета, не свалился. Так что ждите в гости, да и вообще ждите, сейчас малость отдышусь, всех за службу награжу. Я сказал!

Глава 26. Без лести преданный Монарху своему

Он жизнь, и время, труд, всё посвятил Ему.

А. А. Писарев[79]. «Надпись к портрету его сиятельства

графа А. А. Аракчеева», 1816 г.

Забегая вперёд, расскажем, что буквально через несколько дней после взволнованного прощания в Грузино следователи Псковитинов и Корытников были восстановлены по службе и получили награды и повышение.

Машенька Корытникова, как ни намекал ей на выгодный брак отец, вышла замуж за соседа — Серёжу Алексеева, впрочем, на деле этот брак оказался совсем неплох. Генерал укатил в столицу, а к любимой Машеньке Корытниковой, младший и старший, могут теперь запросто приезжать в коляске или даже приходить пешком. Дом в Ям-Чудово восстановили, но страдающий водянкой Пётр Агафонович живёт с сыном.

Его воспитанник Лёнька — сын дворовой девки Надежды и предположительно графа Аракчеева, не пережил своего благодетеля. Впрочем, ребёнок изначально родился больным.

Приёмный сын Аракчеева, сын няньки Ульяновой — Михаил Шумский, как мы уже говорили, рано пристрастился к вину, которое, собственно, и разбило в пух и прах блестящую военную карьеру, которую готовил для него Алексей Андреевич. Попав в 1824 году во флигель-адъютанты самого государя, он вскоре был изгнан оттуда за пьянство и непотребное поведение. Далее какое-то время служил под началом Аракчеева, точнее, не столько служил, сколько подрывал авторитет своего благодетеля, за что был отправлен вместе с одноногим Парфёном и своей старой кормилицей Аглаей за границу. Именно по этой причине новгородские следователи так и не сумели отыскать объявленную в розыск чету Лукьяновых. Аракчеев не сдавал своих ни при каких обстоятельствах!

Что касается Миши, эта поездка не прибавила парню ума, растратив полученные от отца средства, он был вынужден вернуться на родину. Далее молодца отправили на Кавказ, где он участвовал в походах против горцев, здесь Шуйский оказался вроде как на месте, даже получал награды и благодарности от начальства. Но в 1830 году был отправлен в отставку за пьянство. С помощью добрых людей он добрался до Грузино, но Аракчеев не захотел его видеть, впрочем, оплатил новый гардероб своего воспитанника и отправил того служить в Новгородскую казённую палату, где Михаил буквально в первый день оскорбил вице-губернатора, после чего благополучно вернулся в Грузино.

После этого Аракчеев положил сыну ежемесячное содержание в 100 рублей и отправил его в Юрьевский монастырь к своему другу — архимандриту Фотию. Там молодой человек сделал неудачную попытку утопиться, так что не пожелавший такой ответственности Фотий немедленно перевёл возмутителя спокойствия на Соловки. Там Михаил жил свободно, хотя и не имел права покинуть обитель. Через полгода пребывания в монастыре Шуйский влюбился в размеренную монашескую жизнь, ощутил своё высокое призвание и постригся в монахи. Впрочем, ещё через шесть месяцев уже письменно умолял государя, позволить ему оставить обитель. За подвиги на Кавказе ему была положена пенсия 1200 рублей в год.

В 1841 году Шумский решил сделаться отшельником, по согласованию с настоятелем монастыря на Анзерском острове, за 600 рублей ему была построена часовня и кельи, в которых он мог в тишине, вдали от людского соблазна, упорядочить свою жизнь. С собой Шумский прихватил изрядный запас спиртного, после чего к новому отшельнику зачастили монахи, с которыми Михаил Андреевич предавался «религиозным беседам» и невоздержанным возлияниям. Через некоторое время Шумский почувствовал, что жизнь в суровом климате, пусть даже на запасе горячительного, которое ему поставлялось, труднее, нежели он мог выдержать. Михаил решил переехать в более тёплые края, избрав для себя Филиппо-Ирбсую пустынь, но по дороге заболел и умер в больнице общественного призрения города Архангельска. Это произошло 17 июня 1851 года.

Пётр Андреевич Клейнмихель, как и предсказывал Аракчеев, сделал блестящую карьеру, дослужившись до главноуправляющего путей сообщения и публичных зданий, в 1842-1855 годах он курировал строительство Николаевской железной дороги. Сей муж пользовался особым доверием и расположением императора Николая I.

В 1838 году ему была поручена перестройка Зимнего дворца после пожара, Клейнмихель исполнил приказание с замечательной быстротой, за что был возведён в 1839 году в графское достоинство. Клейнмихель — один из немногих людей, в честь которых ещё при жизни была выбита золотая медаль Клейнмихеля с надписью: «Усердие всё превозмогает».

После того как Сенат заступился за безвинно пострадавшего Ивана Петровича Мусина-Пушкина, на него стали, словно сами собой, сыпаться разнообразные дары. Во-первых, ему вернули все его немалое имущество — имение в 1000 душ в Ярославской губернии, внезапно он унаследовал земли своей покойной тётушки — графини Елизаветы Фёдоровны, в Богородском уезде, 1800 душ и в других уездах около 700 душ, а по завещанию своего опекуна, её покойного мужа, — 337 душ в Ярославской губернии. После чего он с чистой совестью ушёл в отставку, посвятив всё своё время делам управления своими и тётушкиными имениями.

Начинающий литератор и историк Александр Карлович Гриббе, чьё неуёмное любопытство и любовь к красивым фразам столь не нравились следователю Псковитинову, прослужил в аракчеевском полку до 1836 года, после чего перешёл в 1-й округ пахотных солдат. Дослужился до полковника. По выходе в отставку жил в Старой Руссе, где написал свои весьма желчные мемуары о первых военных поселениях, Аракчееве, убийстве Минкиной, в подробности описав происходившие у села Грузино казни, коим был свидетелем.

Часть своего большого дома полковник в отставке сдавал жильцам, из тех, с кем он мог на досуге переброситься картишками и поговорить о высокой литературе, в которой лично Гриббе так и не преуспел. В 1873-1875 годах у него снимали дачу супруги Достоевские[80]. Они же после смерти хозяина купили полюбившийся им дом, который ныне стал мемориальным домом-музеем Фёдора Михайловича Достоевского.

Несмотря на все старания сенатской комиссии упрятать ненавистного всем губернатора Дмитрия Сергеевича Жеребцова в Сибирь, где ему за все его грехи и провинности было самое место, тот так и не сумел, выполнить предписания суда. Народ ведь у нас как говорит: в суд один раз попади — а далее уже не выберешься, затянет, точно в трясину.

Сидя в своём имении в Тихвине, Жеребцов продолжал отвечать на всё новые и новые вопросы следователей, связанные с различными конкретными фактами нарушений закона, то и дело выезжая в Новгород, где вели его дело. Давал показания, выплачивал штрафы. Но едва заканчивалось слушание по одному мелкому факту, как тут же возбуждалось новое дело, и Жеребцов продолжал ходить в суд, как в прежние годы не ходил на службу.

Псковитинов продолжил работать следователем, с каждым годом он совершенствовал своё мастерство, воспитывал достойных учеников.

Собственно, для того чтобы рассказать, как сложилась дальнейшая жизнь Александра Ивановича Псковитинова, следовало бы рассмотреть другие распутанные им дела, потому как иной жизни, кроме как работа, у него не было. После смерти жены он больше уже не женился, время от времени навещая дочь и внуков. С годами Псковитинов сделался раздражительным и рассеянным, впрочем, это не отражалось на его работе, тут он, как и прежде, был примером сосредоточенности, деловитости и аккуратности.

Наградив всех, кто был достоин награды, из личных средств, Алексей Андреевич Аракчеев больше не стремился сделать карьеру. Когда-то, ещё в четырнадцатом году, он публично отказался от пожалованного ему звания фельдмаршала, сказав: «Я и так одарён свыше того, о чём можно желать». Теперь, из-за своей затянувшейся на годы депрессии после убийства Шумской, он пропустил восстание декабристов, не принимал участие в его подавлении и последующих расследованиях, за что в конце концов был отправлен Николаем I в отставку.

Сохранив звание члена Государственного совета, Аракчеев отправился путешествовать за границу, где лечился на водах. В 1833 году его сиятельство внёс в государственный заёмный банк 50 000 рублей ассигнациями, с тем чтобы данная сумма оставалась в банке девяносто три года неприкосновенною со всеми процентами. Три четверти из этого капитала должны были послужить наградою тому, кто напишет к 1925 году (на русском языке) лучшую историю царствования Александра I. Остальная четверть капитала предназначалась на издержки по изданию данного труда, а также на вторую премию, и двум переводчикам по равной части, которые переведут с русского на немецкий и на французский языки удостоенную первой премии историю Александра I. В память о царственном друге Аракчеев соорудил перед соборным храмом своего села великолепный бронзовый памятник Александру, на котором была сделана следующая надпись: «Государю-Благодетелю по кончине Его».

Уходя на покой, Алексей Андреевич пожертвовал 300 000 рублей на воспитание из процентов этого капитала в Новгородском кадетском корпусе бедных дворян Новгородской и Тверской губерний.

Алексей Андреевич Аракчеев скончался у себя дома, в Грузино, накануне Воскресения Христова, 21 апреля 1834 года. Он лежал в той самой комнате, в которой останавливался его друг — государь Александр Павлович. На том самом диване, который так полюбил император, Аракчеев заклинал присланного к нему Николаем I лейб-медика Якова Васильевича Виллие, чтобы тот продлил ему жизнь хотя бы на месяц! Столько осталось неоконченных дел! Столько всего он ещё мог совершить!

«Проклятая смерть», — произнёс Аракчеев и умер. Согласно его завещанию Алексей Андреевич был похоронен в храме села Грузино, у подножия памятника императору Павлу I. «Знамёна полка его имени поставлены были тоже в церковь Грузино, в которой граф Аракчеев воздвиг памятник, перед коим видна коленопреклонённая фигура, а на постаменте — следующие слова: «Дух мой чист перед тобою и сердце право». У подножия вырыта могила для графа Аракчеева»[81].

И ещё об одном персонаже хотелось бы сказать хотя бы несколько слов: неожиданно появившаяся в этом повествовании Татьяна Борисовна Минкина действительно стала новой управляющей и возлюбленной графа Аракчеева. В отличие от Минкиной № 1, Татьяна отличалась ангельской кротостью, и в Грузино её все любили. Она страдала, когда Алексей Андреевич находил себе новых женщин, некоторых Аракчеев даже выписывал из-за границы. Много раз она пыталась оставить его сиятельство и завести собственную семью, но в своей любви Аракчеев был редким собственником, он предпочитал держать Татьяну Борисовну при себе, страдая, если она отлучалась из имения хотя бы ненадолго. Только после смерти своего всесильного любовника она обрела право завести настоящую семью, в приданое ей Алексей Андреевич оставил десять тысяч золотом.

Впрочем, никто не знает, что стало в дальнейшем с этой женщиной. Вот, казалось бы, была и нет, словно Татьяна Борисовна на самом деле не была человеком из плоти и крови, а являлась призраком безвременно ушедшей возлюбленной Аракчеева, возвращённой из ада и удерживаемой на этом свете одной лишь силой любви.

Глава 27. Эпилог

Такие люди — клад для царей.

Только мелкой злопамятностью Николая

можно объяснить, что он не употребил

никуда Аракчеева, а ограничился его

подмастерьями.

А. И. Герцен[82]. «Былое и думы»

Милая моя Настенька! Вот ты и явилась ко мне, душа моя, сначала на спиритическом сеансе в доме фон Фрикена, а потом, как и обещала, во плоти. Видно, правы поэты, любовь побеждает смерть. Теперь ты снова со мной! Помолодевшая, похорошевшая!

Просишь называть тебя Татьяной, но это всё блажь и прихоть, я-то знаю, ты моя Настасья. Любящее сердце не обманешь. Я бы узнал тебя, даже если бы Господь или сам дьявол, не знаю, кто воскресил тебя для меня, не сохранил бы твою неземную красоту, сделав тебя внешне совершенно неузнаваемой. Я знаю, ты моя Анастасия Фёдоровна Минкина. Хотя нам и придётся делать вид, что ты не ты, а твоя племянница, Татьяна Борисовна, что прибыла в Грузино из Тихвина. Определённо, конспирация нам теперь не помешает, хотя бывал я в Тихвине и что-то не видел там вашей минкинской лавки деликатного товара. Уж мне бы доложили, если бы появилась такая.

Впрочем, не суть. Другие верят, и слава богу!

Крестьяне тобой нынешней не нарадуются, говорят, Господь за наши страдания ниспослал ангела небесного. А я вот что скажу, ангел не ангел, для меня же ты и прежде была лучше всех земных женщин и таковой останешься.

Я люблю тебя, душа моя. Нарадоваться не могу. Господь одной рукой отнял, а другой тут же наградил сверх меры. И всё для того, чтобы я — солдафон, очнувшись от своих бумаг, отчётов, казарм, смог понять, насколько ты мне дорога. Рядом с тобой душа моя расцветает, точно сад весной. Ты и только ты — ненаглядная моя Настенька — царица души моей.

Оставайся же всегда со мной, не покидай меня, в горе или радости, в здравии или болезни...

Я люблю тебя...

Возвращаясь из Грузино после удачного обыска и после того, как люди начали распространять весть о новой Минкиной, появившейся невесть откуда в «Аракчеевской столице», друзья заглянули в сиротский приют, дабы Псковитинов мог наконец-то увидеть ребёнка Дарьи Константиновой. Корытников уже бывал в этом местечке, и его мгновенно узнали.

Когда же следователи попросили показать им мальчика, служители долго отнекивались, измышляя то одну, то другую причину, но наконец сдались и привели в большую залу, где по стеночкам стояли кроватки, над каждой из которых висел образ и было написано имя воспитанника. У окошка в своей постельке мирно спал темноволосый мальчуган азиатской наружности.

— А ты же говорил вроде золотая головка, голубые глазки?! — Псковитинов весело рассмеялся своим мыслям, разбудив при этом мальчишечку.

— А ещё я говорил, что Константинова и её муж внесли кругленькую сумму на содержание сирот, — угрюмо буркнул Пётр Петрович.

— Стало быть, успели забрать сынишку наши каторжане.

— Ага. Забрали, да где его теперь искать не сказали.

— А зачем тебе? — Псковитинов взял калмычонка на руки, весело щекоча его и подбрасывая в воздух. — Раз Василий Алексеев забрал его, стало быть, поместил к проверенным людям, не забыв снабдить изрядным капитальцем. Чай, было же у него что-то припрятано в кубышку про чёрный день. Когда жену арестовали, понял, что и до него вскорости доберутся. Впрочем, чего тужить, как только Алексей Андреевич вернёт нас на службу, явимся не одни, а с подарком. Сам, что ли, не догадываешься? Раскрыто дело о похищении дворового колмычонка купца Сазонова. На вот, глянь, ножки-то у него явно одна длиннее другой. Он это — потерянный малец любвеобильной поварихи. Вот радости-то будет! Наверняка Сазонов пир на весь мир устроит, в восточном вкусе с музыкой и превращениями.

Они тут же повелели одеть и собрать ребёнка, и, написав расписку, увезли найдёныша в город, чтобы буквально через несколько дней не просто явиться при всём параде к месту службы, а ещё и предъявить начальству найденного ими ребёнка. Жизнь обещала быть прекрасной!!!

Плеть государева

Небываемое бывает[83].

Пётр I

Глава 1. Не садись не в свои сани!

Вопреки всем прогнозам и личному желанию Андрея Ивановича Ушакова[84] провести второй день Масленой недели, в праздности и гуляниях, это у него не получилось. День явно не задался с самого утра. Во-первых, его разбудил не камергер Егор и даже не любимая жена, которым было строжайше приказано не тормошить, по крайней мере до полудня, а посыльный от капитана охраны при таможне.

Накануне Ушаков праздновал с друзьями начало Узкой Масленицы, по традиции угощаясь горячими блинами. По обычаю в этот день свёкор со свекровью отправляли невестку на день к отцу и матери, а вечером сами приходили к сватам в гости. Но Ушаковой Катерине[85] было всего одиннадцать лет, а сын Елены Леонтьевны[86] от первого брака, Степан[87], проживал со своей семьёй отдельно.

Тем не менее в доме у Степана Ушаков с супругой всё же побывали, заехав туда от Толстого[88] и, естественно, прихватив его самого. Куда от старого проказника денешься? Желая выказать верность обычаям старины глубокой, Степан Фёдорович и его молодая жена Агриппина Леонтьевна[89] встречали гостей у крыльца, с двумя блюдами, полными горячих блинов. Блины, правда, предназначались не для Ушаковых, кто же кормит гостей у порога? Гостей угощают в каменных палатах, за приятной беседой да под нежно льющуюся музыку. Блины же раздавали ожидающим законного угощения нищим, прося их при этом поминать дорогих сердцу упокоенных сродников и друзей в своих святых молитвах. То есть выдаёшь блин и наставительно произносишь имя раба Божьего, о котором следует помолиться.

После чего вся честная компания устроилась за богато убранным столом. У Степана было скучно. Оставив супругу подле ненаглядного чада, Ушаков и Толстой отправились навстречу приключениям. А именно в дом своего давнего приятеля — Григория Петровича Чернышёва[90], куда друзья заявились не просто так, а раздобыв на рынке коровёнку, собственноручно и с приключениями немалыми обули её в лапти, увенчали рога шляпой, и отправились с эдаким расчудесным подарком в гости.

В общем, понедельник начался весьма кудряво, так что Андрей Иванович даже не понял, когда, где и как он завершился. Скорее всего, как это было заведено ещё при Петре Великом[91], Ушаков допраздновался до первых петухов, после чего лакей привёз его домой. Так что теперь требовалось, хотя бы немного, отдохнуть перед вечерним приёмом, на котором государыня[92] собиралась встретиться с видным итальянским дворянином — графом Фениксом, официально магом и прорицателем, а по результатам тайной проверки, магистром мальтийского ордена. А с такими господами, как известно, держи ухо востро, от Ушакова требовалось, как минимум, не дышать на императрицу перегаром и, как максимум, постараться быть ей полезным. Так нет же, явившись ни свет ни заря, бывший дознаватель, а ныне служащий таможни, Ефим Кротов отпихнув лакея, ворвался в опочивальню Ушакова и грубо растолкал начальника. После чего, не дав тому как следует продрать глаза, проревел страшным голосом о том, что находящийся в розыске пират Яан Муш прибыл в Санкт-Петербург, предъявив, разумеется, фальшивые бумаги. Муша опознал другой таможенный служащий, проходивший лет пятнадцать назад свидетелем по делу о ввозе запрещённой партии табака. Монополия же на табак была делом Преображенского приказа, так что покойный Ромодановский[93] считал наглого пирата своим личным врагом, и Ушаков был просто обязан разобраться с мерзавцем со всей строгостью. Конечно, Канцелярия тайных дел была упразднена всемилостивейшей императрицей Екатериной Алексеевной ещё в прошлом году, и Ушаков имел все основания отказаться от встречи с контрабандистом, но это была его личная месть, его персональная вендетта, которую он бы никому не уступил.

Ушаков поднялся, кликнул камергера и велел подавать умываться. В голове гудело. На счастье, Егорка знал своё дело и без напоминания подал парадный камзол, не для пирата, разумеется, не велика птица, полным ходом шли масленичные гуляния, и Ушаков был обязан посещать балы и ассамблеи. Ну, если не всё, то театральное представление в усадьбе Меншикова[94], после которого государыня собиралась дать аудиенцию итальянскому гостю — непременно.

Спешно позавтракав, лучше сказать, затолкав в себя остатки вчерашнего пирога с творогом и запив это дело вином, самовар бы всё равно не поспел, Андрей Иванович прыгнул в сани с наваленными там подушками и медвежьими шкурами и... Стоило ли так спешить, тащиться через весь город, объезжая праздничные базары, лететь по заледеневшей Неве, чтобы буквально на подступах к таможенной пристани, где содержался арестованный, его нагнал новый посланец? Несколько мгновений хватило на то, чтобы привыкший к манере Андрея Ивановича всё делать на лету парень бросил ему в руки кожаный конверт с донесением, прочтя которое, генерал-лейтенант Ушаков не то что протрезвел, а чуть не вывалился на полном ходу из саней.

Наследник престола, одиннадцатилетний Пётр Алексеевич[95], был похищен! Пропал во время детских состязаний на санках, запряжённых одной лошадкой. Невиннейшая забава обернулась страшным несчастием. Дочка Ушакова, Катя, также участвовала в потехе, для чего и выпросила у отца голландские санки с высокими бортами и крошечной, покрытой мехом скамеечкой. Подарок, прямо скажем, не из дешёвых. Но мастер уверил Андрея Ивановича, что изделие сработано из столь лёгкой породы дерева, что лошадка даже не почувствует их веса и придёт первой.

Пинком в спину Ушаков убедил возницу остановиться и какое-то время перечитывал и изучал послание. Гонец спешился и, держа лошадь под уздцы, подошёл к начальнику.

— Ты знаешь, что написано в этом письме? — Только теперь Андрей Иванович опознал в гонце одного из молодых дознавателей Алексея Трепова, которого он так и не успел доучить профессии и который теперь служил под началом Толстого. Огромная меховая шапка делала молодого человека похожим на разбойника.

— Так точно, — отчеканил юнец и, придвинувшись совсем близко к Ушакову, прошептал: — Пётр Андреевич лично поехал во дворец Светлейшего и вас просил явиться туда же как только возможно живее и осмотреть место происшествия и...

— А сам он, язви его душу, с натуги, поди, оскандалился бы в порты?!

— Он сперва к Меншикову заедет, лично удостовериться, что всё именно так, как тот пишет, а потом государыню утешать. — Парень вздохнул, по всей видимости, не решаясь напомнить бывшему начальнику про почтенный возраст Петра Андреевича — восемьдесят два года! Много ли почтенных господ в таких летах на службу ходят, он же — Ушаков, чуть было не послал старца разведывать место преступления. Хорош гусь...

— Подробности знаешь? — уже более миролюбиво поинтересовался Андрей Иванович и подвинулся, давая Трепову место подле себя. Поняв, что на таможню они не едут, кучер взял лошадь Алексея и привязал её за санями. Молодой человек послушно занял место рядом с бывшим начальником.

— В общем, никто не разумеет в этой... — Он почесал в затылке, вспоминая недавно заученное мудрёное слово. — Мифологеме. Наследник престола вместе с друзьями по играм и гостями решили прокатиться наперегонки в лесочке у Безымянного Ерика[96]. Выезжали, стало быть, от дворца Светлейшего. Добрались до Летнего сада и неподалёку от резиденции Петра Алексеевича[97] стартовали по сигналу малой пушки. Проехали, значит, через Невский мимо моста и караульной будки, что при нём и... В общем, дальше они должны были прокатиться три круга по заранее очерченной траектории. По дороге за ними наблюдали из двух потешных шатров. Там и медикусы, и горячая еда, и напитки, и зрители. В общем, всё чин по чину.

Ушаков сощурился, прикидывая расстояние. Шатры ставили буквально при нём, и теперь оставалось только всё как следует припомнить. Получалось немного. Милю от Аничковой заставы по дуге всё время вправо, до первого шатра, затем ещё полстолька до второго и, объехав рощицу, они снова проезжали мимо моста и будки. И так три раза.

— В общем, все видели, как ребятки садились в свои саночки, как по сигналу рванули с места. На первом круге саночки великого князя лидировали до самого поворота, но возле второго шатра вперёд вырвалась лошадь Романа Воронцова[98]. Затем, начиная со второго круга, наследник снова летел впереди всех. Третий круг возглавляли санки цесаревича, свидетель видел, как они скрылись за поворотом в маленькой рощице, и... — Он вздохнул. — В общем, на финише, где их встречали с мёдом, сластями и призами, ни лошадки, ни санок, ни самого цесаревича не оказалось.

— Что? — Ушаков был настолько озадачен услышанным, что даже не заметил, как его сани развернулись и двинулись в обратный путь.

— К Меншикову, — рассеянно скомандовал Андрей Иванович. Но, судя по всему, возница всё слышал и сделал необходимые выводы.

— Сколько детей участвовало в соревновании?

— Ровно десять.

— Кто пришёл первым?

— Не могу знать... — Алексей поскрёб в затылке, отчего его медвежья шапка смешно съехала на глаза. — Простите, Андрей Иванович, прежде чем меня Толстой к вам отправил, я ещё успел услышать, что у них помехи в пути случилась. Сын Романа Горчакова[99] чуть не столкнулся с дорожной каретой, неизвестно откуда появившейся на пути итальянца, так что санки перевернулись, на какое-то время перекрыв дорогу, и остальным пришлось объезжать. Да ещё санки братьев Воронцовых на третьем круге друг с другом столкнулись, опять же пришлось звать слуг их поднимать. В общем, к финишу прибыли не все и розно.

— А где находились телохранители великого князя?! Как они допустили, чтобы наследника похитили?!

— Санки же одноместные, детские, туда телохранителя по-любому не запихнуть, — виновато улыбнулся Трепов.

Ушаков вспомнил саночки дочери, но, пересилив себя, не стал спрашивать о Катерине. Если в докладе Алексея её имя не прозвучало, стало быть, девочка жива и здорова.

— В общем, Иван[100] и Роман Воронцовы отделались синяками, а вот Голицын Сашка[101], похоже, руку сломал, из-за чего его отец, к гадалке не ходи, затаит обиду.

— Пустое. — Андрей Иванович с тоской смотрел на дорогу. — Наверное, следовало пересесть на лошадь Трепова и в один миг добраться до дворца Светлейшего, но он чувствовал, что ещё не всё узнал от Алексея.

— Путь, на котором соревновались наследник с друзьями, тебе известен?

— Известен. — Несмотря на мороз, парень выглядел бледным и встревоженным. — Наблюдал, когда траекторию флажками размечали, там, считай, всё как на ладони. Лесок реденький, прозрачненький, за деревьями всё видно.

— Как считаешь, что могло приключиться?

— Пётр Андреевич говорит, может, зажора[102] какая непредвиденная на дороге или лихие люди?

— Совсем дурак, что ли? Нешто меншиковские ребята настолько поглупели, что дорогу заранее не прощупали, не чуешь, наследник престола! — Он поднял вверх палец в меховой перчатке. — Да и расстояние раз плюнуть.

— Чертовщина. — Алексей сделал охранительный знак.

Ушаков мысленно прикидывал, миля от дворца до первого шатра, ещё полмили до второго, далее реденькая рощица — и круг замкнулся.

— Где произошло столкновение саней Горчакова с каретой итальянцев?

— В рощице на втором круге, а может, на первом.

— Где столкнулись санки Воронцовых?

Парень только руками развёл.

— Чертовщина какая-то.

— На каком круге пропал цесаревич?

— Я так понял, что на третьем, буквально перед финишем в ледяном облаке растаял.

Ушаков прикидывал в уме, очевидно, что наследник престола исчез именно в рощице, благодаря которой санки, идя под уклон, на краткое время как бы исчезали из поля зрения. Нужно будет проверить, как долго движущиеся санки могли находиться в этой самой слепой зоне, когда они не были видны ни тем, кто проводил их из второго шатра, ни тем, кто ждал их у сторожевой будки.

Звуки праздника достигли их ушей задолго до того, как сани Ушакова подъехали к дворцу Меншикова.

— Что тут происходит? Наследник похищен, а они...

Вопреки ожиданию, навстречу ему вышел сам Толстой. Распахнутая шуба поверх дорогого камзола ясно говорила, что Пётр Андреевич не проходил мимо, а именно выскочил навстречу, намереваясь перехватить Ушакова в самом начале расследования.

— Наследник здесь, — прошипел он сквозь зубы, увлекая приятеля мимо ливрейных лакеев, по лестнице на второй этаж, где должно быть, управляющий Светлейшего выделил ему штабное место.

— Как так, почему мне...

Вслед за Ушаковым шёл отчаянно пытавшийся услышать разговор Трепов.

— Да я сам узнал, лишь когда сюда прибыл, а когда Лешку к тебе отправлял, мне доложили, мол, саночки цесаревича бесследно исчезли. Вот всё и решили, что он сам в них находился. А то кто же? В санках с грифоном меч держащим должен ехать великий князь или его сестрица, но Наталья Алексеевна[103] в состязании не участвовала. Точнее, была среди зрителей. Да ты проходи, Андрей Иванович, садись, в ногах правды нет.

— Ну да, в ногах правды нет, зато в седалище её с избытком. — Ушаков присел в тяжёлое, обитое зелёным бархатом кресло у стола, напротив веницейского зеркала в узорной раме, в котором теперь отражалась во всей красе его персона. Должно быть, это был личный кабинет Александра Даниловича, просторный и светлый. В простенках красовались шпалерные ковры с пасторальными сюжетами. Небольшой изящный книжный шкафчик явно голландской работы, уютно располагался в специальной нише, рядом стояло ещё одно покойное кресло. Тут же размещался комод с дорогой посудой, из которой Толстой по-хозяйски, ясное дело, не первый день в доме Меншикова, теперь выгребал какие-то кубки. Ушаков посмотрел поверх головы Толстого, приметив коллекцию стенных часов, расположенных над буфетом. Выше была представлена коллекция персидских кривых сабель, над столом хозяина кабинета на почётном месте располагался портрет ея императорского величества Екатерины Алексеевны. Возле стола справа стоял огромный медный глобус, в котором можно было спрятать взрослого человека, если тот по какой-то причине пожелает свернуться там калачиком. Ближе к окну висел термометр аглицкой работы. На столе стояли подсвечники литого серебра и массивный письменный набор со стеклянной чернильницей, крышка которой была выполнена в виде чинно сидящей на ней дамы. Широкое платье дамы дивным цветком закрывало почти всю чернильницу, Андрей Иванович не сдержался и открыл крышечку, перевернув фигурку, как и следовало ожидать, с тылу серебряные прелести дамы были ничем не прикрыты. Сводчатый потолок кабинета Меншикова был расписан золотом, серебром и лазурью, олицетворяя картину небесной сферы с парящим в зените ангелом.

— Если в санях цесаревича был не он, то кто тогда? Кто и с какой целью находился в санках великого князя?

— Почему — имею возможность доложить прямо сейчас. — По его личному недвусмысленному распоряжению, а кто, да ты шубу-то сымай, располагайся поудобнее, может, выпьешь с морозцу? — Он практически насильно усадил рослого Ушакова, бережно придерживая его, точно Андрей Иванович был болен и, не поддержи его сей час Толстой, мог не удержаться на ногах.

— Ты дочери какие санки купил? А? Облегчённые, голландские... ни у кого таких нет. Катерина Андреевна и так птичка-невеличка, а тут ещё и сани ничего не весят. Вчера во время катаний, она его высочеству раз пять нос утирала, вот сегодня он и навязал ей мену. Девочке, наверное, лестно в санках великого князя покататься. Так что обид не было. Поменялись на старте. Публика и соглядатаи наши этот момент героически прошлёпали и, видя лошадку и санки великого князя, считали, что он сам ими и управляет. Санки же, сам знаешь, борта высокие, оттуда только голова в шляпе торчит, да разве на такой скорости разберёшь, чья?

— Катя пропала?! — Ушаков попытался вскочить, но на этот раз вставший за его спиной, по молчаливому приказу Толстого, Трепов остановил его, с силой нажав на плечи и принудив остаться на месте.

— Пропала, не пропала, пока не знаю, — уклончиво ответил Толстой, наливая Ушакову в стоящий на столе кубок зелёного стекла. — Про наследника тоже вначале говорили, будто исчез, а на деле никуда он не делся, так, может, и Катя твоя того... — Голос Петра Андреевича выдавал его неуверенность и желание хоть чем-то утешить друга, подарить ему призрачную надежду.

Тот выпил, не чувствуя вкуса.

— Так как цесаревич оказался в безопасности, никто праздник не останавливал, а едва закончив соревнования, он ещё и прятки затеял. Так что... я пока не имел возможности пересчитать всех детей. Но, сам понимаешь, после известия о похищении наследника я уже не могу ничего голословно утверждать.

Ушаков понимал.

В этот момент пальнула пушка, да так, что дворец содрогнулся, задребезжали стёкла на окнах и посуда в буфете, а музыка стихла, словно кто-то большой спрятал её под непроницаемый колпак.

— Это ещё что такое?! — вскочил было Андрей Иванович, но Толстой теперь уже лично усадил его на место.

— А вот это как раз хорошо, этого я и ждал. Пушечный сигнал ознаменует перемену праздничных увеселений. Это значит, что прятки закончились и теперь камергеры должны отыскать своих маленьких господ, помыть, причесать и переодеть для праздничного пира и театрального представления.

— И мы наконец поймём, кто из десяти потерялся. — Ушаков яростно пытался скрыть отчаянную надежду. Дети поменялись санками, но кто сказал, что, когда цесаревич прыгнул в Катькины санки с нарисованными на них двумя воинами, она заняла именно его возок? Это ведь только на театре всё шито да гладко, одиннадцатилетний мальчик предлагает своей ровеснице поменяться санками, и та, сделав кислую морду и положенный в таких случаях книксен, принимает сие лестное предложение, после чего чинно садится в царские сани. Всё это было похоже на реальность, но на деле могло быть и другое. Насмотревшись ещё вчера на безопасные и от того невероятно тяжёлые сани наследника, Катька тут же отняла лошадку с санками у кого-то из ребят, Ушаков знал свою дочь и не исключал подобный вариант. С другой стороны, девочке, бесспорно, было лестно прокатиться в санках цесаревича, тем более выиграть на них состязание. Трепов говорил, что санки Петра Алексеевича много раз лидировали. Но ведь и Катька — опытная наездница, да и легка, точно пёрышко, а стало быть, тяжёлые санки и невесомый ездок — вполне могли вырваться вперёд. А значит, похищена именно Катька.

От этой мысли заломило грудь, Ушаков старался из последних сил держать себя в руках.

— Списки участвовавших в состязаниях детей составлены?

— Составлены.

Ушаков протянул руку, но, едва взглянув на листок, узрел имя дочери, на глаза тут же навернулись предательские слёзы, а по груди словно разлился кипяток.

— Тайную канцелярию теперь явно восстановят. Наследника не похитили, но попытались похитить, событие не из последних. — Толстой глотнул из своего кубка, привычным движением поправил кустистые седые брови. — Александр Данилович отправился на доклад к государыне, для работы нам здесь кабинет выделил, но, зная его проворство и, главное, полное нежелание отвечать за произошедшее, думаю, завтра же наши помещения в крепости к нам же и вернутся. И я буду страшно удивлён, если они замешкаются или не всех наших дознавателей и медикусов к утру отыщут и на прежнее место службы возвернут.

— Что же, потрудимся на благо державе. — Ушаков попытался улыбнуться, но это у него вышло криво и неестественно.

— Я опрошу детей. Всё, что скажешь, сделаю, — ворковал вокруг друга Толстой. — Ты уж не сердись, Андрей Иванович.

— Что за дичь? Сам допрошу. Или ты мне не доверяешь? — опешил Ушаков, вообще-то, в таком деле, как попытка похищения наследника престола, не следовало доверять не только Толстому, который в 1717 году обманом вернул в Россию беглого царевича Алексея[104], отца нынешнего наследника престола, и предал его в руки палачей. Но и Ушакову, который проводил дознание по делу царевича изменника и подстрекателя наравне с Петром Андреевичем. Обоим в равной степени приход к власти сына замученного ими царевича был более чем невыгоден.

— Доверять-то доверяю, но тут такое дело. — Пётр Андреевич на цыпочках прошёл через комнату и, резко распахнув дверь, выглянул в коридор, проверяя, не подслушивают ли их, после чего с заметным облегчением закрыл её.

— Могильщик приехал.

— Кто?! — не поверил Ушаков.

— Могильщик. Собственной персоной. И уже желает тебя лицезреть, о чём и прислал письмо с известной тебе печаткой.

— Час от часу не легче.

Андрей Иванович так растерялся, что даже на какое-то время позабыл о дочери. Он знал Могильщика, и до сих пор это знание не приносило ему ничего, кроме ночных кошмаров и дневных неприятностей. Впрочем, что это были за знания? Никто не мог назвать ни настоящего имени Могильщика, ни сказать, откуда он родом, ни какую религию исповедует. Известно, что Пётр Алексеевич привёз ужасного монаха откуда-то из Европы. Монахом Могильщика прозвали в Приказе из-за его пристрастия к церковному облачению, сам Ушаков уже наблюдал его и в белом воротничке лютеранского пастора, и в сутане католического священника, а то он вдруг надевал парик, клеил бороду, облачался в рясу, после чего делался похожим на русского батюшку. В общем, он одевался католическим или протестантским священником в России и мог изображать из себя православного где-нибудь в Голландии. Отличительной особенностью внешности Могильщика было необыкновенно жирное тело, круглая абсолютно лысая голова. Совершенно чёрные цепкие глазки на толстом лице выглядели, как тёмные скошенные щёлки, рот был большим, но губы тонкими, нос невелик.

Могильщик был профессиональным убийцей, причём его услугами пользовались короли и герцоги, бароны и кардиналы. В России он исполнял задания непосредственно покойного государя, который, посылая ему очередной заказ, просил «похоронить» того или иного своего недруга. Лишнее добавлять, что Могильщик был обязан сперва обнаружить и убить жертву, а лишь потом, организовать похороны. Оттого и Могильщик.

Ушаков не встречался с Могильщиком два года, он исчез за несколько недель до кончины Петра Алексеевича, и с тех пор о нём не было слышно.

И вот теперь монах заявился и требовал его.

— Да уж, вовремя, ничего не скажешь.

— Я, конечно, мог бы и сам съездить, но... — Толстой встревоженно переминался с ноги на ногу.

Ушаков поднял на него затравленный взгляд. Ехать к Могильщику, даже в сложившихся обстоятельствах, следовало именно ему. Почему? Да потому что печать можно украсть, почерк подделать, но Андрей Иванович знал Могильщика лично, а стало быть, не позволил бы ввести себя в заблуждение какому-нибудь самозванцу.

Кто ещё мог знать Могильщика? Покойный Фёдор Юрьевич Ромодановский не только имел честь лицезреть жирдяя, но и, по слухам, сердечную дружбу с ним водил. Да только помер Ромодановский почти десять лет назад, кто ещё? Государыня, Екатерина Алексеевна... Выбора не было.

— Ладно, пойдём с детишками пообщаемся, а уж потом... съезжу. Где гонец ждёт?

Толстой запахнул шубу.

— Я допрошу, ты уж езжай, как бы чего? — В его голосе чувствовался неподдельный ужас.

— Скажем, что гонец припоздал, или я позже появился. Письмо к тебе доставили или по старой привычке в крепость?

— Сюда. — Толстой напялил поверх парика треуголку. — Знали, что я к Меншикову поехал, вот сюда и прислали.

— А сейчас он где?

— Здесь, чёрт кривой, где ему быть-то. Я велел посыльному мёду налить, блинков поставить со сметаной, мятой клюквой... но думаю, он в окно видел, как ты подъехал.

Выругавшись себе под нос, Андрей Иванович вышел из временного кабинета Толстого и велел первому попавшемуся ему на глаза лакею вести их к наследнику, предполагая, что и его гости окажутся неподалёку. За ним еле поспевал в своей роскошной шубе Пётр Андреевич. Наблюдающие за ними придворные невольно обращали внимание на высокого и статного Ушакова, рост которого лишь немногим уступал росту покойного государя.

Глава 2. Задачка с неизвестным

Великий князь уже умылся и теперь позволил камер-лакеям облачать его для предстоящего театрального представления, от Андрея Ивановича не укрылось, что парень был уже порядком навеселе.

«Рано начинает. Ох, рано, — подумал Ушаков. — Его великий дед тоже был не дурак выпить, но не в одиннадцать же лет! В этом несчастье он полностью обвинял Светлейшего, потому как ясно: будь Пётр хоть каким помазанником Божьим, а толковый государь иной раз более крепостного трудится. Покойный Пётр Алексеевич день напролёт что-то делал: писал, командовал, строил, этих к порядку призвать, за теми доглядеть. А этот... ох, загубит Александр Данилович будущего русского царя, споит, а сам на правах его тестя будет страной править. Да ещё и сына своего старшего на княжне Наталье, сестре Петра, женит, чтобы наверняка, чтобы, куда ни глянь — везде Меншиковы. Чтобы вся Россия...

В комнату, легка на помин, вошла уже одетая, напудренная и нарумяненная великая княжна Наталья Алексеевна. Судя по изящному красноватому платью на малых фижмах и идеально сделанному макияжу и парику, густо припудренному розовой пудрой, девушка не участвовала в соревнованиях. Войдя, она легко поклонилась Ушакову и Толстому и, лучезарно улыбнувшись, направилась к своему непутёвому брату. Некрасивая, но статная и весьма изящная тринадцатилетняя цесаревна выгодно смотрелась на фоне своего вечно пьяного братца.

На стенах горели свечи в трёхсвечниках с зерцалами, люстру ещё не зажигали, но света всё равно было предостаточно.

— Я же попросил собрать здесь всех участников саночного соревнования, — негромко внушал кому-то Толстой за спиной Ушакова.

— Так ведь Пётр Алексеевич ещё не готов, — послышался умоляющий шёпот.

— Ничего страшного, я уже в штанах, — пьяно хорохорился великий князь. — Вот и сорочка на мне. Нет, эту не хочу, сам в ней ходи, дурилка. Не стесняйтесь, Пётр Андреевич, приглашайте, да пущай не опаздывают, скажите кто-нибудь, грозный Ушаков здесь. Всех, кто промедлит, в крепость на хлеб и воду. — Он весело подмигнул Андрею Ивановичу, позволив сестре выбрать для него сорочку из вороха лежащих на стульях и столах вещей. В комнате было невыносимо натоплено, должно быть, служители опасались, как бы после шумных игр и ванны великий князь не застудился. Купали его, судя по запаху модного в этом году шведского мыла, где-то поблизости. Может быть, даже в соседней комнате. Теперь же Толстой невольно подвергал наследника престола опасности сквозняков, приказав собрать здесь же других участников соревнования.

Андрей Иванович вымученно улыбнулся его высочеству и занял положение напротив двери, ожидая ребят.

Список всё ещё был у него в руке, но Андрей Иванович так и не удосужился просмотреть. Первым, уже одетый, помытый, с синяком под глазом и рукой на перевези, раненым героем явился девятилетний Александр Голицын, сын генерал-фельдмаршала князя Михаила Михайловича Голицына[105].

Надо будет составить план местности и особенно отметить на нём, где и когда произошли столкновения или участникам состязания кто-то помешал. Три круга — три плана.

Второй вошла дочь Светлейшего — пятнадцатилетняя Мария[106], ну как же без неё? Все знают, что Александр Данилович вознамерился во что бы ни стало женить наследника на своей дочери, так что той хошь не хошь приходится участвовать в опасных забавах. Хорошо хоть на ней не заметно никаких последствий. Впрочем, Мария как вошла, так немедленно и отвернулась от Андрея Ивановича, словно была на него чем-то обижена. Непонятная реакция, вроде давненько не виделись. Её сани вроде бы не переворачивались, впрочем, как она влезла в них с такой «кормой»? Или это просто широкая, пышная юбка, а под юбкой княжна немногим крупнее Катьки. Ну да, Кате для этих санных подвигов шили костюмчик типа охотничьего. Штаны, высокие сапожки на меху, тулупчик. Санки-то рассчитаны на детей, а не на этих великовозрастных и уж никак не в юбках с фижмами. С чего их вообще потянуло на такие забавы?

Дверь снова открылась, на пороге стояли Иван Скавронский[107] и его брат Мартын[108] — восьми и семи лет. Эти, едва завидев Андрея Ивановича, тут же вытаращились так, словно ожидали, что он вот-вот прикажет заковать их в железо. Но это как раз вполне нормально, все знают, что делает при дворе Ушаков. Вернее, делал. За год мальцы уже могли бы и позабыть, что такое страшная Тайная канцелярия, но, видать, взрослые напомнили. Все понимают, с ним нужно быть настороже, а то быстро мешок на голову — и в холодный подвал на допрос.

Последней в комнату вбежала крохотная Катька и, не обращая внимания на затянувшего своё одевание великого князя, бросилась на шею отца.

От сердца тут же отлегло. Дочка в безопасности, судя по всему, не пострадала. Теперь можно и к Могильщику на приём. Вопреки общему правилу, что отроки и особенно отроковицы должны держать очи долу, Ушаков не препятствовал Екатерине выказывать характер. Тем не менее необходимо было дождаться остальных и выяснить наконец, кто же пропал. Он с неохотой опустил дочку на пол, знаками призывая озорницу к порядку. Впрочем, великий князь не возражал.

— Екатерина Андреевна, безусловно, победила бы в соревновании, если бы ей не помешали, — глубокомысленно изрёк он. — Знаете, Андрей Иванович, а мне нравится ваша дочь, она не кривляка и не трусиха, как некоторые. — Взгляд полный презрения в сторону невесты.

— Весьма польщён столь высокой оценкой. — Ушаков поклонился.

— Я бы посватался за неё, честное слово, должно быть, в жарко натопленной комнате цесаревича совсем развезло. — Вот государыня... ик, того... в общем, войду в полную мою волю и тогда точно женюсь. А что, Андрей Иванович, надоела эта меншиковская шайка, вы мне Александра Даниловича и замените. Вы да Иван Алексеевич Долгоруков[109] — друг мой. Вы не смотрите, что ему девятнадцать. Он один меня по-настоящему понимает. Гоф-юнкером при мне служит, я его уже давно знаю и люблю. Вот я и говорю, за вами как-никак Канцелярия тайных дел, будем вместе их всех в ежовых рукавицах держать. — В этот момент наследник престола отвлёкся блеском ордена на ленте и забыл про планы женитьбы.

— Ивана и Романа Воронцовых, а также и Александра Голицына лейб-медики осмотрели и были вынуждены отправить домой, — доложил пожилой камергер в ливрее меншиковского дома.

— Итак, все? Кого не хватает? — Ушаков взглянул в список. — Иван Романович Горчаков[110].

Имя показалось незнакомым, ещё когда Алексей докладывал о пропаже цесаревича, это уже выглядело подозрительно, к наследнику обычно допускались только дети приближённых, впрочем, может ли он всех упомнить?

— Иван Романович Горчаков.

— Прибыл! — В дверях стоял мальчик лет десяти, на голову ниже цесаревича. Умытый, в идеально сидящем на нём камзоле, чешских туфлях и изящном датском парике, по последней моде. Мальчик смотрел на грозного Ушакова, как бы ожидая продолжения фразы.

— Десять участников, и все здесь? Как такое возможно? — опешил Толстой.

— В начале задачки было десять участников, затем из десяти вычислили неизвестное — и получилось десять. Проделав это в высшей степени несложное действие, я заключил, что неизвестным был ноль, то есть пустота. — Наследник престола расхохотался собственной сообразительности. — Я ведь правильно считаю, Пётр Андреевич? — обратился он к Толстому.

— Правильно, ваше императорское высочество, но кто тогда управлял вашими санями?

Великий князь пожал плечами. На нет, мол, и суда нет.

— Могу ли я осведомиться, вы знаете, где теперь находятся ваши сани и лошадь? — не отставал Пётр Андреевич.

— Справьтесь на конюшне. — Великий князь подошёл к Кате Ушаковой и предложил ей руку. При этом от Андрея Ивановича не укрылось, что наследник явно добивается реакции Марии.

Тоже мне страсти. Впрочем, если сейчас наследник престола уйдёт и вслед за ним удалятся участники соревнования, он так и не узнает, что же произошло. Кого похитили и похитили ли вообще?

Катя метнула на отца быстрый взгляд, должно быть, хотела что-то сказать, но не посмела ослушаться, поэтому Ушаков снова обратился к цесаревичу.

— Могу я узнать, как вам понравились санки моей дочери? — вежливо осведомился он.

Великий князь остановился уже в дверях и, блаженно улыбнувшись, посмотрел на Ушакова.

— Летели, как ласточка. И почему мне дали такие тяжёлые и неповоротливые?! Ничего, завтра будем кататься с гор на шведских санях, вот там я и возьму реванш. Вот там и докажу, кто здесь истинный герой.

— Санки вашего высочества вовсе не плохие, они просто тяжёлые, — попыталась вставить словечко Катя. — Но мне они очень даже понравились. Я на них, ух!..

— Вот именно, тяжёлые. Андрей Иванович, передайте, пожалуйста, государыне, чтобы она распорядилась приобрести для меня менее тяжёлые санки, опасности в таком катании немного, а я из-за них никогда не могу прийти первым. Это же несправедливо.

— Непременно, — поклонился Ушаков, прекрасно понимая, что через год наследник заинтересуется чем-нибудь иным и не будет лезть в крохотные полудетские санки.

— Катя очень смелая девочка, я очарован. — Пётр поцеловал ручку своей спутнице.

— И всё же я осмелюсь ещё раз задать свой вопрос. Кто ехал в ваших санях? Не могли же они двигаться сами собой.

— Да уж! — развеселился наследник. — А вы умеете, Андрей Иванович, человека озадачить. Ну, хорошо, я сам ехал в санях Екатерины Андреевны, потому что счёл это... — Он задумался.

— А ты, Катя? — не дав наследнику договорить, Ушаков обратился к дочери.

— А я, а меня... — Девочка захлопала глазами, и наследник престола покровительственно обнял её за худенькие плечики.

— Не бойся, любовь моя. Тебе некого бояться.

— Осмелюсь заметить, что Андрей Иванович является отцом Екатерины Андреевны, и она его не боится, — встрял Толстой.

— А я вовсе не его боюсь! То есть я не боюсь! Чего мне бояться? Я и стартовала в санках его высочества, но потом, когда этот... — Катя прикусила губу. — Мартын меня из них вытащил и в снег бросил, а сам в санки влез.

— Но этого не может быть, Мартын Карлович, победитель соревнования, не мог ехать в санках цесаревича! — не поверил Толстой.

— Разрешите доложить. — Иван Горчаков встал рядом с Катей. — Я был свидетелем того, как какой-то негодник выбросил эту девочку из саней и занял её место. Я хотел разобраться с ним по-свойски, но он укатил раньше, чем я успел к нему подскочить.

— На каком круге это произошло? — начал догадываться Ушаков.

— На первом, когда вдруг на дорогу выехала чья-то карета, здоровенная такая, на санном ходу, запряжённая шестерней. Моя лошадка метнулась в сторону, но мы всё равно столкнулись. Там такая куча мала получилась. — Горчаков, казалось, упивался успехом.

— Получается, что ты сошла с дистанции на первом круге? — предположил Ушаков.

— Ну уж нет! — Лицо дочки покраснело, глаза сверкали праведным гневом. Когда «мартышка» вытащила меня из саней, мне не оставалось ничего иного, как дождаться, когда слуги поставят на место его сани, так что весь остальной путь я управляла санями этого гада Скавронского, жаворонок на щите.

— Как я понимаю, когда вы не смогли догнать Мартына Скавронского, чтобы разобраться с ним по-свойски, вы сели в свои сани и продолжили путь, — предположил Толстой. Вопрос адресовался Горчакову.

— Не совсем так. — Мальчик смутился. — В этот момент я увидел, что ещё одна... мм... дама терпит бедствие, и хотел прийти к ней на помощь.

— Дама? Уж не моя ли наречённая невестушка? — прыснул Пётр, озорно глядя на готовую провалиться сквозь землю Марию. — И что же, любовь вспыхнула, как пучок соломы? Вчера Сапега[111], сегодня я, нет, сегодня как раз не я, а господин Горчаков? Так следует понимать? Амур пустил стрелу, и... — Он покосился на украшенный шёлковыми цветами пышный бюст княжны.

— Нет, не Марию Александровну, — Горчаков смущённо отвёл глаза от Меншиковой. — Там была другая девочка. Странная такая девочка в голубой шляпе с белым подбоем.

— Ну да, Машка была как раз в такой шляпке. Что б я лопнул! — веселился наследник. — Что, попалась, негодница? А какие сани? Можете описать? Как считаете, Андрей Иванович, я правильно допрос провожу?

— Белый лебедь с золотыми крыльями. Голландская работа. Красивые. — Мальчик казался смущённым.

— Они! — выдохнул цесаревич. — Повинна! Как, Андрей Иванович, в старые времена каралась измена?

— Но она оттолкнула меня, да так, что я не удержался на ногах, после чего забралась в мои сани и погнала.

— Сколько девочек участвовало в соревновании? — спросил Толстой.

— Две, — ухмыльнулся наследник. Достойная забава, но не каждая может решиться.

— И правильно, что не решаются. — Пётр Андреевич покраснел. — Нынче отроки столь резвы, недалеко до греха. — Что же до отроковиц!.. — Он развёл руками, с осуждением глядя на Ушакова.

— Так что же, возможно, вам, моя дорогая, не понравился столь куртуазный кавалер, или вы подумали, что он покушается на вашу жизнь или честь... Отчего вы повели себя так... м-м-м... странно. — Цесаревич, наверное, решил довести Марию до истерики.

— Да никак я себя не вела! — не выдержала княжна, и слёзы крупными горошками покатились по её нарумяненным щекам. Меня вообще там не было. Больно нужно так рисковать.

— Кто тогда управлял вашей лошадкой? — мягко давил Ушаков.

— Загряжский Александр Артемьевич[112], — завыла Мария. — Он со своими родителями у батюшки гостит, я не хотела ни с кем соревноваться, великий князь настаивал. Вот я и договорилась с Загряжским, чтобы он вместо меня прокатился. Александр Артемьевич — ведь лихой наездник, он должен был на последнем круге со мной местами поменяться, так, чтобы я лишь заключительный этап сама проехала. Для того на нём и такая же шляпка, как на мне. Из саней ведь только она и видна.

— И вы посмели сделать такую подмену? Не побоявшись, что вас разоблачат? — возмутился Толстой.

— А чего разоблачать-то? — опешила Мария. — Я Загряжскому строго-настрого запретила приходить первым, мне нужно было только отметиться, что я не испугалась. А если приз не мой, то кому какая разница, сколько на самом деле я проехала? Мы так и сделали бы, но только я так и не дождалась своих санок.

— Что же вы сделали?

— Ничего особенного. — Она пожала плечами. — Я ждала Загряжского в рощице, когда же он не приехал, я пошла пешком в сторону моста у заставы. Я знала, что до финиша добрались не все, и понимала, что либо я дойду до места сама, хоть мне это и не нравилось, либо меня подвезут те, кто поедет забирать остальных участников. Так и получилось. Меня нагнали большие сани моего отца, в которых везли Ивана Воронцова. Он сказал, что его санки перевернулись, и вообще на дороге перед рощей образовалась куча мала, так что он не смог продолжить соревнование. Когда меня спросили, что стало с моей лошадью и санями, я повторила рассказ Вани, но не уточнила, где именно произошло столкновение, понимая, что слуги сами отыщут сани. Что же до Загряжского, я решила, что у него хватит ума снять дамскую шляпку и смешаться со слугами и зрителями. Полагаю, так и было.

— Понятно. Стало быть, в уравнении изначально было не десять участников, а одиннадцать, — весело подытожил великий князь.

— Мартын Скавронский, вы подтверждаете, что отняли у Екатерины Ушаковой санки цесаревича? — Толстой стоял посреди комнаты, уперев руки в бока.

Мальчик пристыженно кивнул.

— Но, чёрт возьми, вы же не в них пришли к финишу? Но если не в них, тогда в каких именно санках?

— Они тяжёлые, жутко тяжёлые оказались, — заныл Мартын. — И конь норовистый, я таких бешеных ещё не видал.

Наследник довольно улыбнулся.

— В общем, на втором круге я свалился и сразу же хотел в церковь поехать, свечку за спасение души грешной поставить. Поставлю ещё.

— Тем не менее вы не только не отправились в церковь, но и каким-то макаром умудрились прийти к финишу первым, — не отставал Ушаков.

— Да, когда я из-под санок выбирался, пока слуги их выравнивали да коня бешеного успокаивали, подскакивает эта... этот в голубой шляпке, хвать меня за шиворот, бац кулаком по зубам — и на моё место. Я ему в спину ещё пожелал закончить гонку в ближайшей канаве.

— А вы же взяли его санки.

— Так и было. — Он вытер рукавом нос. — Чёрный одноглавый орёл в короне с длинным крестом в лапах.

Ушаков кинул взгляд на Толстого, тот кивнул.

— А пока вы ехали, его видели?

— Куда там, улетел шибче ветра. Только ледяное крошево облачком взметнулось.

— Неужели даже спина его ни разу впереди не мелькнула? — усомнился Толстой.

— Не видел. Вообще никого не было. А может, были, вдоль дороги слуги стояли, чьи-то сани из сугроба вытаскивали, кто-то лошадку ловил, рядом карета стояла большущая такая, и вторая зелёная, поменьше, уже на финише повстречалась. Да я и не знал, что первым иду. Эти три круга совсем ума лишили. И парню этому на санках цесаревича куда деваться? Путь-то один. В общем, когда к финишу подлетел, народ на дорогу высыпал, лошадку мою остановили, меня из саней вытащили — и ну качать. Только тогда и уразумел, что победил.

— На чужих санках победил?! — Цесаревич был в ярости.

— Получается, что в санках цесаревича всё же находился Загряжский. Кто-нибудь из здесь присутствующих во время соревнования ещё, забирался в санки цесаревича? — задал главный вопрос Ушаков.

В комнате воцарилось молчание.

— Известно, какими санями управляли отсутствующие?

— Уточним. — Толстой стянул парик и невежливо вытер им пот со лба.

Получалось, что в санках наследника находился именно Загряжский. А стало быть, пытаясь похитить великого князя, заговорщики выкрали никому не нужного мальчика.

Положительная сторона происшествия заключалась в том, что цесаревич жив, здоров и даже не успел что-либо понять и испугаться. Отрицательная — вряд ли поиски десятилетнего Саши Загряжского будут вестись с той же тщательностью, как если бы речь шла о безопасности будущего императора. Да и похитители — как они поступят с мальчиком, когда поймут, что взяли не того? Если же при этом он увидел их лица, судьба его предрешена.

— Какая лошадь была у его высочества? — спросил Ушаков.

— Вороной с белой звездой во лбу, — ответил цесаревич. — А кстати, где он? Его что, правда похитили? Вы не просто так спрашиваете? А куда Яшка, паршивец, смотрел? Вот я ему! — Он потряс в воздухе кулаком. — Яков Смольнин — мой телохранитель. Он за дверью. Допросите его, Андрей Иванович. Нам же уже пора. Перед театром государыня велела быть на обеде в честь победителя. — Он презрительно глянул в сторону Мартына. — Приказываю вам, Мартын Скавронский, разделить награду с хозяином саней, на которых вы финишировали. Или на мои милости можете больше не рассчитывать.

Мартын низко поклонился наследнику престола.

Пётр Алексеевич, подал руку, на этот раз Марии, и возглавил шествие.

Глава 3. Могильщик

Могильщик ждал Ушакова в особняке на Васильевском острове. Особняк был сдан внаём на непродолжительное время, Могильщик спешил.

Пройдя сквозь анфиладу пустующих комнат, Ушаков оказался в огромном, сильно натопленном зале с пылающим, точно адские врата, камином. Камин был выстроен почти во всю стену, напротив него двумя чёрными скалами возвышались массивные кресла, в одном из которых в полуобороте к двери восседал Могильщик. Ушаков видел только профиль, лысый череп поблескивал в свете огня, шея монаха казалась настолько заплывшей жиром, что переход от первого к остальным подбородкам за последние годы сделался почти незаметным. Тем не менее это был именно он, и Андрей Иванович вспомнил ещё одну отличительную особенность душегуба — Могильщик всегда селился вот в таких огромных помещениях, которые покойный государь называл жилищем великанов.

Везде, где бы ни останавливался зловещий монах, он снимал дом или целый постоялый двор, после чего обеденная зала с большим камином превращалась в личные покои Могильщика. Считалось, что жирный душегубец ввиду своей не в меру разросшейся натуры не может находиться в тесных помещениях, но Ушаков этому не верил, полагая, что убивец специально всех путает, а когда понадобится, исхитрится юркнуть в малюсенькую норку, где его не станут искать. Ну, если он, конечно, туда пролезет.

— Неплохо выглядишь, — одобрительно кивнул Могильщик, смотря на огонь.

— Бывало и лучше. — Ушаков занял второе, явно предназначенное для него, кресло. — А что так далеко от крепости, в былые годы, помнится, ты предпочитал облюбованные места?

— Не тереби мои раны, — скривился монах. — Единственный кабак, который бы мне подошёл и который находится как раз под боком у Петропавловки...

— «Медвежий пир», — закончил за него Ушаков. — Обеденный зал там, редко в каком замке увидишь. На стенах охотничьи трофеи, шкуры, головы животных, рога, мебель грубая и тяжёлая, но с нашими молодцами по-другому никак. Не сломают, так прикарманят. Но зато три выхода, что в твоей работе ценно, и камин не меньше этого.

— «Медвежий пир» — это то, что нужно, — блаженно улыбнулся Могильщик. — Кухня там — поискать... Но на этот раз хозяин отказался наотрез. А уж я чего ему только ни сулил. Злыдень.

— Неужели у него так много жильцов? — удивился Ушаков.

— Немного, впрочем, ты прав, я потребовал, чтобы он выселил решительно всех. В моей работе свидетели крайне нежелательны. Но он сказал, что его заведение облюбовали какие-то казённокоштные студенты, друзья его сына по академии. Мол, ради их «учёных собраний» он нынче и держит это место. Кроме того, каждый четверг Кочергин добровольно наложил на себя епитимью кормить у себя городскую голытьбу и не хотел бы лишать столь «ценных» клиентов привычной трапезы.

— И что же, тебе не привыкать выживать конкурентов? — рассмеялся Ушаков.

— Вот именно, я ему тоже сказал поначалу, что готов взять и тех и других на себя, что переговорю со студентами, угощу их чем-нибудь эдаким, чтобы они не обижались. Да и нищим кошелька не пожалею. Собственно, я был готов применить и угрозы, в разумных, конечно, пределах, а потом Рональд — мой слуга, показал мне это местечко, и я немного оттаял. Согласись, хлопотно в моём возрасте бегать за студентами...

Ушаков кивнул.

— Что же до отдалённости моей нынешней халупы от крепости, так я в любом случае рассчитываю убраться из столицы ещё до ледохода, так как, пока лёд не пошёл, город един, и при наличии экипажа можно исколесить его из конца в конец, не испытывая судьбу в утлых судёнышках. — Он на минуту задумался. — Я вызвал тебя по государственному делу. — Лицо Могильщика казалось неподвижной бронзовой маской, отблески огня усиливали это впечатление.

— В твоём случае не худо уточнить, какого именно государства? Потому как, если ты получил заказ кого-то похоронить от... — Он посмотрел на потолок. — Шведского или датского короля, то при чём здесь я?

— Я получил задание от Петра I. — Монах хлопнул в ладоши, и слуга принёс две кружки подогретого вина.

— Окстись! Петра Алексеевича скоро два года как на свете нет. — Ушаков пригубил пунш, как обычно, сочтя его великолепным. В зимнее время монах традиционно угощал именно этим пуншем, секрет изготовления которого держал в строжайшей тайне.

— Тем не менее перед смертью Пётр Алексеевич дал мне задание. В общем, деньги получены, и их требуется отработать. Смерть заказчика в данном случае роли не играет. Честь дороже. От тебя требуется организовать мою встречу с Екатериной Алексеевной, кроме того, я рассчитываю, что ты отдашь мне Яана Муша, которого держат под охраной на вашей таможне, и по доброте душевной приложишь кафтан Петра Алексеевича, который он обещал мне при тебе подарить.

— Только ты в него и тогда не влез, а теперь и подавно не влезешь.

— На стенку повешу, как доспехи предков, — ухмыльнулся Могильщик. — Так или иначе, а царскими подарками не разбрасываются.

— С какой стати я должен тебе помогать? — напрягся Ушаков, понимая, что монах не стал бы просить его о помощи, не имея в рукаве какого-нибудь рычага давления.

Могильщик вымученно улыбнулся и достал, действительно, из рукава сутаны, на этот раз он был одет как католический священник, продолговатую чёрную шкатулочку, открыл её, достал свёрнутый в несколько раз лист и с кривой улыбкой протянул его приятелю.

— Что это? — не разворачивая бумаги и заранее зная, что увидит, спросил Андрей Иванович.

— Как обычно, приказ, подписанный Петром Алексеевичем, о том, что всё, что я собираюсь сделать или сделаю, является выполнением его личного приказа и все государственные служащие, к которым я обращусь, обязаны оказывать мне в том максимальное содействие. Вот, читаю:

«Податель сего — великий помощник мне был и есть в тяжких трудах. В многих воинских действиях, отложа страх человеческий, присутствовал и, елико возможно, вспомогал, поступая мужески и не щадя живота своего во славу отечества.

Повеле поставити, что, коли ратуя на благо державе, податель сего совершил что-либо законопротивное: карал ли смертью, учинил баталию, покушался ли на государеву казну — считать, что сделал он сие по моему личному приказу.

Ежели податель сего явихомся к государевым чиновникам с просьбою, выполнять просимое так, словно это мой личный приказ. Не спрашивать и не прекословить.

Пётр I».

— Ты до сих пор на службе?

— Но сейчас правит Екатерина Алексеевна! — взорвался Ушаков.

— А я уже попросил тебя устроить мне аудиенцию с её императорским величеством. Дабы утрясти с ней формальности. И ты, согласно этому документу, обязан оказывать мне максимальное в том содействие, так, словно приказ исходит от...

— Кого ты собираешься убить?

— С чего ты взял, что я приехал убивать? Может, у меня миссия мира? Впрочем, это не твоё дело. — Пётр Алексеевич распорядился проводить операцию в полной секретности, а кто я такой, чтобы противиться его воле?

— Зачем тебе пират?

— Он нужен для выполнения особой миссии, возложенной на него. Могу только сказать, что аудиенция нужна для того, чтобы именно он изложил перед государыней наш план.

— Это ты его вызвал?

— Я.

Ушаков молчал, обдумывая услышанное. С одной стороны, пират ему был не нужен. Подумаешь, уйдёт контрабандист от ответа, не он первый, не он последний. Другое дело, кого намеревается укокошить Могильщик? Если приказ исходил от Петра Алексеевича, скорее всего, его враг имеет такой статус, что сам император не посмел открыто убрать его, не получив за это положенных неприятностей.

А значит, подобное убийство придётся расследовать с особой тщательностью и потерпеть фиаско. Потому как не сможет он арестовать человека, защищённого таким документом! Меж тем у него на шее уже болтались нераскрытая пока попытка похищения наследника и исчезнувший вместе с санями и лошадью Александр Загряжский.

— Екатерина Алексеевна сегодня принимает итальянских гостей, — растягивая слова, неохотно сообщил Ушаков. — Попробую доложить, но у нас тут такие дела, что...

Монах внимательно выслушал историю попытки похищения наследника престола.

— Сын предателя не может быть наследником, — пожевав губами, глубокомысленно изрёк он.

— Он внук Петра Алексеевича, и назначен им же наследником престола, после смерти младшего сына государя, Петра Петровича, как единственный наследник мужеского пола, — нехотя подытожил Ушаков.

— Править должны дочери Петра, а никак не сын Алексея.

— Но власть переходит по мужской линии, — упорствовал Ушаков.

— А если с этим самым великим князем что-нибудь приключится? Ты думал?! Что тогда?! — Могильщик неожиданно перешёл на крик.

— Власть перейдёт...

— Власть перейдёт к его старшей сестре, Наталье, а от неё к её детям, которые, я полагаю, при таком раскладе очень скоро появятся. Надеюсь, ты в курсе, что, добившись разрешения императрицы на брак наследника с его дочерью, Светлейший просватал великую княжну за своего сына? Так что после Натальи на престоле останется внук горячо нелюбимого тобой Алексашки Меншикова. А дочери Петра Великого автоматически становятся наследницами второй очереди, а потом дальше, дальше, дальше... А ведь покойный государь изгнал Лопухину и всем сердцем ненавидел Алексея. Вы же теперь отдаёте престол... — Он не смог подобрать подходящего слова.

Какое-то время Ушаков молчал, поражённый внезапной вспышкой Могильщика.

— Постой. — Андрей Иванович медленно выходил из столбняка. — А ведь ты врёшь. Пётр Алексеевич действительно назван наследником первой очереди, но за ним идёт не сестра, а дочери Петра и Екатерины. Вот.

— Ага, а согласно указу о престолонаследии от 5 февраля 1722 года Пётр I не только отменил древний обычай передавать престол прямым потомкам по мужской линии, но допускал назначение наследником любого достойного человека по воле монарха. Говоря проще, любимая сестра цесаревича Наталья Алексеевна только сейчас наследница третьей очереди, сразу после дочерей Петра, а стоит брату занять трон, вот она сразу и пробьётся в цесаревны.

Андрей Иванович ошарашенно потирал затылок. Могильщик был абсолютно прав, и Ушакову меньше всего хотелось, чтобы к власти пришёл сын Алексея и отомстил ему за отца. В этом смысле он был на стороне Могильщика, но что толку мечтать о том, чтобы одиннадцатилетний, вполне здоровый наследник престола вдруг ни с того ни с сего помер, не успев занять трон. Сегодня великий князь шутит с ним и зовёт к себе на службу, а завтра... ведь стоит тому только добраться до протоколов допросов царевича Алексея... Ой, не надо... Тюрьма, каторга — это, пожалуй, лучшее, что его ожидает в будущем.

— Я расскажу тебе одну историю. — Монах снова уставился в огонь.

Слуга внёс небольшой столик на тонких ножках и установил его между Могильщиком и Ушаковым. На стол он поставил серебряный чан с подогретым вином, орехи и засахаренные фрукты.

— Слушай. Когда я был мальчиком, я служил в замке у герцога... — Он задумался. — Нет, даже после стольких лет я не имею права называть его имени. Да тебе и без надобности. Я был комнатным мальчиком, лакеем, оруженосцем, начальником стражи. Мне нравилась служба, и я старался выполнять свои обязанности как можно лучше.

Мне было десять лет, когда я впервые обратил внимание на этого мальчика. Потом мне сказали, что раз в год его приводит в замок матушка. Мальчика, в ту пору ему было лет семь, и его мать вели в малую приёмную, где те сидели час или больше, после чего лакей выносил им кошелёк, и они уходили, чтобы вернуться ровно через год. При этом герцог ни разу не вышел к ним и не сказал ни одного слова своим странным гостям.

— Дай догадаюсь, — это был незаконнорождённый сын герцога! — обрадовался возможности отвлечься от мрачных мыслей Ушаков.

— Всему своё время. — Могильщик протянул пустую кружку слуге, и тот наполнил её горячим вином.

— Так вот, я обратил внимание на мальчика после того, как мой господин однажды подвёл меня к гобелену в соседней комнате, на котором были проверчены дыры для наблюдения, так что я увидел мальчика и его маму. Они оба молча сидели на гостевом диванчике. Женщина вязала что-то крючком. «Ты пойдёшь в ту комнату и поговоришь с ним». «О чём?» — не понял я. «О чём хочешь. Хочу услышать его голос».

Я повиновался. К тому времени лакей вывел из комнаты мать мальчика и впустил меня. Я сел рядом с ним, и мы немного поболтали. Я сказал, что служу здесь, он ответил, что мать зачем-то таскает его в замок в день его рождения. Его звали Андре, он был сыном плотника и жил в рыбацкой деревне. У него были манеры простолюдина, при виде лакея Андре вскакивал, комкая в руках шапку, но, когда я сказал ему, что я тоже из крестьян, мой новый приятель заметно успокоился и поведал, что мечтает наняться на какую-нибудь шхуну простым матросом и плавать по морям. Мы весело провели время, и я даже опечалился, когда вернулась его мама и сказала, что им пора возвращаться домой.

Как я уже сказал, его звали Андре и он был из семьи плотника по фамилии Яан, но мне это имя тогда ничего не говорило. Да и что могло говорить, я служил в замке, он жил в деревне... Старый Том Яан был плотником и корабельным мастером. Отец перевёз их семью в Англию лет семь назад, в то время как остальные родственники оставались в местечке Саардам, в Голландии, где строят торговые корабли. За это время у Андре родились братья Муш и Алес. И ещё у них проживал дядя Андре по матери — Клаас Ок. По словам Андре, отец хотел, чтобы все его сыновья выучились на корабельного дела мастеров, для чего через два года его и Алеса отправят на обучение к лучшему в Голландии мастеру — Арриену Барендсзоону Метье, ну, а если тот откажет, отец попробует договориться с другим мастером — Питером Коувенховеном[113]. Андре и сейчас научился от отца многому, но настоящая его мечта — море. Вот бы устроиться на какой-нибудь корабль юнгой или простым матросом и уплыть далеко-далеко!

Я передал разговор своему господину, хотя уверен, что он всё и так слышал. А на следующий год Андре поведал мне, что отец отдумал отсылать его в Голландию, потому как мастер Метье вдруг сам совершенно неожиданно приехал в Англию, так что теперь он учится у него, не покидая дома. Кроме того, в деревню был отправлен один из ушедших в отставку офицеров нашего гарнизона, который должен был обучать Андре фехтованию.

На следующий год Андре снова прибыл в замок, но на этот раз я не просто разговаривал с ним, но и проверял, чему его научил старый вояка. На этот раз мальчик и его мама задержались в замке на целую неделю, в течение которой я занимался только «своим» гостем и весьма к нему привязался. Что говорить, сирота на службе у господина, я был одинок, и Андре стал для меня чем-то вроде младшего брата.

Через год ситуация повторилась и повторялась ещё много раз, так что мы считали себя хорошими знакомыми и всегда ждали встречи. В последний визит Андре в замок ему были учинены экзамены по фехтованию, кроме того, он должен был продемонстрировать свои успехи в чтении и письме, а также в умении читать географические карты и ещё много другого. К тому времени я уже занимал пост начальника охраны и был личным телохранителем герцога. После экзамена по фортификации мы встретились в саду, где, по примеру прошлых лет, сражались на деревянных шпагах.

— Отчего же на деревянных? — не понял Ушаков.

— Увидев Андре я, так же, как и ты, рассудил, что он бастард герцога, а пролить королевскую кровь... Нет уж, даже если подруга наставила моему господину рога и на самом деле Андре не его отпрыск, я на душу такого греха не возьму. — Он сделал охранный жест.

Ушаков подавленно молчал, думая о своём.

— В тот год Андре исполнилось двадцать, а мне уже было двадцать три, я отменно владел шпагой, зато Андре был выше меня, так что мы боролись практически на равных. Теперь Андре рассказывал мне о своих победах на любовном фронте, в деревнях обычно женятся довольно-таки рано, но плотник отчего-то упорно отказывал дать парню своё родительское благословение. Как рассудил я, герцог собирался женить бастарда по своему усмотрению.

Когда за Андре зашла его матушка и их отпустили, снабдив обычным кошельком, меня позвали прислуживать господину за столом. В замке уже три дня как гостил какой-то вельможа, который хоть и прибыл всего лишь с двумя телохранителями и пажом, но вёл себя с такой неприкрытой гордостью и достоинством, что было понятно, в замок залетела важная птица. Мой господин держал себя с ним подобострастно. Из чего я в конце концов заключил, что в гостях у нас сам король.

И ещё с королём приехал мальчик лет десяти-двенадцати, который почему-то не покидал комнату своих господ, а если куда-то и выходил, то только вместе с ними. Если бы он служил пажом, как я решил вначале, он вёл бы себя совсем по-другому, этот же всех дичился, точно всю жизнь прожил в какой-нибудь глуши, где его просто не могли научить хорошим манерам.

В тот день обеденная зала была убрана с торжественностью. На столах возлежали гирлянды из живых роз, те же розы, но уже поставленные в вазы, украшали комоды с посудой и камин. В соседней комнатушке расположился квартет музыкантов, услаждающих гостей немецкой музыкой. За длинным столом сидели король Англии Вильгельм III[114], сейчас-то я могу это утверждать, и мой хозяин-герцог, я стоял за креслом своего господина, подливая ему вино и убирая использованные тарелки, за креслом короля устроился один из его телохранителей. После рыбного супа были поданы большие, во всё блюдо, пироги из воробьёв и жареных перепёлок. Повар и лакеи приносили новые и новые кушанья, у двери со скучающей миной стоял второй телохранитель его величества, который внимательно оглядывал каждого входящего. Молчаливый мальчик на этот раз был поставлен виночерпием. Когда король обращался к нему, я заметил, что он называл его Менжик.

— Вы видели Андре? Могу ли я узнать, вы не изменили своего мнения относительно его сходства с тем портретом, который показывали в мой прошлый визит к вам в Кенсингтонском дворце? — спросил герцог.

— Портрет со мной. — Его величество сделал знак стоящему за его стулом охраннику, и тот внёс завёрнутую в ткань картину в пышной деревянной раме, в то время как его молодой приятель, а не паж, как это было принято, занял место за креслом.

Вместе со всеми я посмотрел на портрет, на нём был изображён подросток с волосами, подстриженными под горшок. В иноземной, судя по обилию соболей и украшений, дорогой одежде.

— Трудно судить, каким он станет, — рассмеялся король. — Впрочем, что-то определённо есть.

— Персона на портрете едва вступила в подростковый возраст, а наш значительно старше, к тому же, обратите внимание. У него длинное худое лицо, и с годами, я знавал его отца, вытянется ещё больше, а у Андре широкое и скуластое.

— В мать пошёл. — Король поджал узкие губы. — Он не догадывается?

— Полагаю, плотник, в чьей семье воспитывается Андре, излишне почтителен с ним. Насколько я слышал из рассказов Каталины, ни разу даже руки на него не поднял, в то время как других детей порет регулярно.

— Ты что же, хочешь, чтобы какой-то корабельных дел мастер поднял руку на?..

— Только ради его блага, — склонился герцог. — Во время обучения мальчиков военному делу тоже подчас приходится делать им больно. Нам очень повезло, что остальные дети Каталины также имеют большее сходство с ней, нежели с её мужем. Андре несильно выделяется на общем фоне. Разве что может быть крупнее, но да он и старше.

— Отпустит длинные волосы — и ширина лица немного сгладится, — благодушествовал король. — Я не жду, что он сделается точным подобием этого мальчика, да ему и не нужно. Вот что, начинай обучать уже его наукам, которые приличествует знать дворянину, и найди, бога ради, какого-нибудь русского. Что хочешь делай, но он должен постичь их варварский язык. Хоть под замок посади, но он обязан знать.

— Прикажете взять его в замок?

— Возьми. Но пока он здесь, гостей не принимай. Скажи парню, что речь идёт о его будущем. Поиграй в таинственность. Пусть сам догадывается, чей он бастард. Награди его опекунов за то, что сберегли. Бастард никогда не будет иметь права наравне с законными детьми, но мы должны сделать всё возможное для того, чтобы он преуспел. В общем, рассчитываю на тебя.

На следующий день король уехал, а через неделю герцог отправил в деревню Редвуд своих людей, дабы они забрали Андре и привезли его к нам. И что бы ты думал? Он пропал. Нанялся на какой-то корабль простым матросом и ушёл в море. Поиски ничего не дали.

Глава 4. Сбежавшая Джульетта

Кресло было мягким и покойным, от камина исходило приятное тепло, вино показалось Ушакову просто замечательным, голос монаха убаюкивал, сидел бы да слушал, и что ему до пропавшего подростка? За мирным рассказом время пролетело незаметно, и ожидавший в одной из комнат особнячка возница был вынужден напомнить Андрею Ивановичу, что ещё немного — и он опоздает в театр, где ему в этот вечер надлежало присутствовать. Так что, не выяснив ровным счётом ничего, Ушаков только и смог, что условиться с Могильщиком о новой встрече, после чего накинул шубу и прыгнул в сани.

День заметно прибавился, но всё же уже ощущалось, что вот-вот начнёт темнеть. А всем известно, что в вечернее время передвижение по городу из-за плохой видимости сильно затрудняется, так что следовало поспешать.

Итак, в деле о похищении Александра Загряжского картина вырисовывалась на редкость ладная, Загряжский подменил на соревнованиях княжну Меншикову, но, когда его сани перевернулись, в запале он сначала сел в сани Горчакова, а потом заполучил сани цесаревича.

С другой стороны, не стоит исключать возможности, что Загряжский мог пожелать сделать княжне маленький подарок, Мария получила недвусмысленный приказ будущего супруга участвовать в соревновании, но как бы вытянулось лицо цесаревича, выиграй она гонку, да ещё и в его собственных санях!

Так как княжна ждала Загряжского в заранее оговорённом месте, отрок полагал, что смена саней не будет играть роли. Они всё равно узнают друг друга, чай, не на базарной площади назначили встречу.

Неожиданно дорогу Ушакову преградил целый конный отряд.

— Стой, кто едет?

Кто-то попытался остановить лошадей, сани тряхнуло, Андрей Иванович ухватился за борт, боясь потерять равновесие. Незнакомый всадник поравнялся с санями и, взглянув на Ушакова и обшарив взглядом сани, махнул своим.

— Пусто. Тут только старый барин. Езжай давай. Прощения просим.

— Вы меня просите?! — мгновенно вышел из задумчивости Ушаков, поднимаясь во весь свой богатырский рост. — Это я вас сейчас спрошу. Кто такие? По какому праву? Кто распорядился? По чьему приказу?

— Это Ушаков. Тайная канцелярия. Во влипли! — раздалось сразу несколько голосов, от толпы отделился всадник на вороном жеребце и, подъехав ближе к саням, спешился и, сняв шляпу, вежливо поздоровался с Андреем Ивановичем.

— Прошу прощения за беспокойство, — спокойно начал он. — Я командир личного отряда Александра Даниловича Меншикова. Из театра сбежала... или, может, была похищена неизвестным, нет, всё-таки, пожалуй, сбежала девица Люсия Гольдони. Приказано возвратить.

— Девицы стали от Меншикова бегать. С каких это пор? — Ушаков улыбнулся. — Довёл Светлейший оперистку али подарков мало дарил?

Офицер стоял, потупив очи и, по всей видимости, заранее готовый выслушать всё, что Ушакову взбредёт в голову высказать относительно его господина или его самого, не прекословя и не перебивая. Даже неинтересно стало.

Царственным жестом Андрей Иванович отпустил меншиковских ребят и, снова заняв своё место, продолжил размышления о похищении Загряжского, и не думая больше про беглую актрису.

Оставалось догадываться, что же произошло после того, как Александр Загряжский сел в сани цесаревича. Потому как после этого он бесследно исчез и больше его уже никто не видел. Оставалась, конечно, возможность, что норовистый конь наследника увёз мальчика невесть куда. Мария, правда, утверждала, будто Загряжский — отменный наездник, но откуда она могла это знать? Если со слов самого Загряжского, то какой мальчик не рисуется перед красивой девочкой, тем более невестой великого князя? Да даже если бы он с рождения сидел на лошади, как это происходит у иных кочевых народов, одноместные санки с высокими бортами — это вам не осёдланная лошадь. Тут тоже нужен навык.

Андрей Иванович, конечно же, отправил человека к родителям Саши Загряжского, в надежде, что тот, как это и предполагала княжна, сбросил дамскую шляпку и смешался с толпой. Но того и след простыл. Нигде не объявился и чёрный жеребец с белой звездой во лбу. Что касается следов на месте преступления, то их было слишком много. Слуги не просто поднимали сани и утешали вынужденных отказаться от соревнования ребят, последних нужно было проводить или довезти до места. Сначала до ближайшего шатра, потом угостив горячим грогом и сластями, до дворца Светлейшего. Кроме того, во время состязаний свидетели видели две кареты: зелёную приметили княжна Меншикова и выигравший гонку Мартын Скавронский, и ещё одна большая на полозьях встретилась ребятам возле рощи на первом круге, учинив там сумятицу и кавардак.

— Ты видел, как цесаревич на старте пересел в другие сани? — допрашивал Ушаков Якова Смольнина. Здоровенный охранник прежде служил в Тайной канцелярии под началом Андрея Ивановича. Именно там его заметил кто-то из царедворцев и сманил большим жалованьем и несложной работой в царские хоромы.

— Так точно, — вытянулся детина.

— Какого чёрта не следил?

— Если бы я не следил, его бы теперь похитили. Цесаревич же жив и здоров, а других я охранять не нанимался.

— Но лошадь и сани похищены! — не унимался Ушаков. — Тебе, рыло, это так просто с рук не сойдёт.

— Я отвечаю только за жизнь наследника престола. То есть не только я, у него несколько охранников, но сегодня именно я был рядом. Наследник здесь, не ранен, не напуган. Так что ещё не так?

Смольнин был прав. Возможно, даже злорадствовал вначале, когда единственный из многих понял, что похищен не наследник престола, а кто-то ещё. Кто? Его это мало трогало. Даже если бы это оказалась дочка его бывшего начальника — Ушакова. Впрочем, кто его разберёт, перебежчика, тёмный лес.

— А если бы ты увидел, как похититель забирает одного из детей?

— Так это, так сразу не ответишь, — расплылся в доброжелательной улыбке Яков, — коли рядом был бы, мог бы дать в морду, подножку подставить, если бы в нескольких шагах — нож бы метнул. Но всё это только в том случае, чтобы не отходить от цесаревича. А если отходить, если одного оставлять, то не помог бы. — Он простовато развёл руками. — Не взыщи, барин. — Коли для спасения другого ребёнка пришлось бы оставлять великого князя, то я бы позволил его, похищенного этого, хоть на куски разрезать.

Охранник делал своё дело, и делал его хорошо, у Андрея Ивановича не было повода на него гневаться, но всё же отчаянно хотелось дать в морду. Ушаков пересилил себя. Всё-таки хорошо, что ему теперь не нужно расследовать похищение внука Петра Великого.

Из-за встречи с Могильщиком он пропустил праздничный обед и теперь сидел в театре, наблюдая извечную историю Дафниса и Хлои, поставленную, должно быть, в честь Петра Алексеевича и Марии Александровны. Во всяком случае, актёр, играющий Ромео, даже внешне чем-то смахивал на наследника, что же до Джульетты, исполняющая её роль итальянка походила на Машу Меншикову только платьем и паричком. Впрочем, уже это совпадение говорило о тщательной подготовке. Ушаков знал эту пьесу, причём достаточно хорошо знал, последнее время дочка учила роль божественной Хлои, то и дело повторяя перед родителями куски из полюбившейся ей роли. Он уже закрыл глаза, ожидая любимый монолог у грота: «О, дивный Дафнис, судьба слепая...», как вдруг актриса начала безбожно врать. Причём её незнание пьесы было очевидным. Нет, она приблизительно представляла, где должна появиться и куда смотреть, но то ли до неё не долетали слова суфлёра, то ли она вообще играла эту роль впервые. Её незнание особенно бросалось в глаза на фоне отлично вызубривших свои слова других актёров. Непостижимо! На спектакле присутствовала императрица, в ложе слева от неё, должно быть, располагались те самые итальянцы. Сухопарый мужчина на вид лет сорока в тёмном скромном паричке, присыпанном серебристой пудрой, и тёмном же костюме с кружевным отложным воротником, остального Ушаков не мог разглядеть из-за бортика ложи. И девица с набелённым и нарумяненным, точно у фарфоровой куклы, лицом. На итальянке был пышный, но, как показалось Ушакову, не слишком подходящий ей парик, в руках она держала массивный веер.

На самом деле об итальянцах можно было временно забыть, так как контора, специально курирующая всех прибывших в Россию иноземцев, обязана была приставить к этой парочке специальных соглядатаев. В данном случае, зная о приезде магистра, Ушаков лично рекомендовал направить к пришлым не обычного шпиона-топтуна, а молодую привлекательную женщину, владеющую итальянским, которая должна была стать горничной молодой итальянки. Состоящая на службе в Канцелярии тайных дел с 1718 года Полина Ивановна Федоренко уже участвовала в ряде расследований Ушакова, проявляя изворотливый ум и решительность. Как водится в таких случаях, настоящую служанку не должны были пропустить в Россию по подстроенному предлогу.

В зале было душно и даже жарко, голова Ушакова чесалась под густым париком, по щеке ползла капля пота. Публика разомлела, сидящий недалеко от Андрея Ивановича канцлер Бестужев[115] тихонько похрапывал, позади него шептались некие господа, трещали веера в руках пытавшихся хоть как-то разогнать несносную духоту дам.

Неожиданно рядом с Андреем Ивановичем остановился лакей, который с вежливым поклоном протянул ему серебряный поднос, на котором лежала сложенная вчетверо записка. Толстой сообщал, что деятельность канцелярии возобновлена, по крайней мере, до конца расследования попытки похищения наследника престола. И уже завтра Ушаков может вернуться в свой кабинет в крепости, где его будут ждать все его люди, с которыми он привык работать. Когда надо, у нас в России могут очень быстро и эффективно работать.

Во время антракта Ушаков лично заглянул за кулисы, намереваясь выяснить, что происходит с актёрами.

— А когда мне было учить?! — подняла на него заплаканные глаза девица, исполняющая роль Хлои. — Люсия Гольдони, которая должна была играть эту роль, воспользовавшись суматохой праздника, тайно покинула дворец. Я, конечно, присутствовала на всех репетициях, но видеть со стороны и учить роль — это ведь не одно и то же.

Актриса сбежала или была похищена во время саночного соревнования, именно её искали посланные князем молодцы. Поздно взялись за поиски, голубчики, впрочем, сначала все отправились наблюдать за скачками, а потом, когда выяснилось, что пропали лошадь и санки цесаревича, было тем паче не до неё. Допросив детей, Ушаков спешно поехал на встречу с Могильщиком, так что неудивительно, что ему ничего не доложили.

Понимая, что расследование неизбежно, соревнование устроил Меншиков, и актриса пропала из его театра, да ещё и во время этого самого соревнования, Андрей Иванович попросил проводить его в комнату актрисы. Это была крохотная, но светлая и по-своему уютная горница с кроватью, устроенной за ширмой в алькове, столом, стулом и диванчиком, таким старым, что на него было страшно сесть. За ширмой, где располагалась кроватка, прямо на стене висели платья Люсии, должно быть, заранее отглаженные и накрахмаленные. Под ними в сундучке стояли её туфли и сапожки. Все платья старые и, должно быть, перешитые. Известно, что Меншиков приказывал рисовать декорации и шить костюмы ко всем спектаклям, актёры же, по всей видимости, получали мизерное жалованье. А так как все они были выходцы из солнечной Италии и мало кто успел уже перевезти свои семьи в Россию, неудивительно, что слугам Мельпомены приходилось экономить, дабы иметь возможность высылать часть жалованья оставленным на родине родственникам. Над столиком висело зеркало, и тут же стояли коробочки и баночки со всевозможными кремами, помадами и пудрами, с подставок, похожие на разноцветных райских птиц, свешивались аккуратные парички.

Но в таком случае немаловажный вопрос, отчего, сбежав из театра, актриса не прихватила свой гардероб? Он не нашёл ни денег, ни драгоценностей, неизвестно, были таковые у девицы Гольдони или нет. Но платья... при всей внешней неказистости они ведь тоже чего-то да стоили. А когда человек отчаянно нуждается в деньгах, он не станет бросать одежду и обувь, которые ещё могут ему пригодиться. Другое дело, если её действительно похитили, или она удирала в спешке. О непреднамеренном бегстве говорило ещё и то, что Люсия репетировала до последнего дня и сбежала за несколько часов до премьеры. Это было тем страннее, что после спектакля Светлейший обычно одаривал своих актёров, да и сама Люсия благодаря своей выгодной роли имела шанс быть наконец замеченной и, возможно, даже найти себе богатого покровителя — тайная мечта всех заезжих в Россию красавиц.

Ушаков порылся ещё по углам, но так ничего и не отыскал. Одна из актрис — дородная и похожая на цыганку Кармен, уверяла, будто видела, как Люсия бежала по коридору этажа, где проживали актёры с семьями, топот её сапожек на каблучках привлёк внимание и двух музыкантов, играющих в карты под сценой. Судя по всему, Люсия вылетела из здания театра, когда стар и млад пошли смотреть на состязание или делать покупки в лавках, так что она просто смешалась с толпой, а потом скрылась в неизвестном направлении.

Может это быть как-то связано с попыткой похищения наследника? Чёрт его знает. Хотя, как сказать, бывают ли такие совпадения?

— Есть у Люсии Гольдони покровитель? К кому она могла сбежать?

— Год назад я бы сказала вам, что был, точнее, была, — проговорила Кармен, — актриса, исполнявшая роль матери Хлои, на самом деле действительно приходилась матерью довольно большого семейства будущих актёров и актрис. Во всяком случае, детей с малолетства обучали танцам, пению, декламации, и с самого раннего возраста они присутствовали на сцене, создавая выразительные живые картины и помогая с переменой декорациями.

— Вы имеете в виду, что Люсией заинтересовалась какая-то дама?

— Да. Люсия говорила, что год назад её навестила молодая особа, которая призналась, что наша бедняжка Люсия — её сводная сестра.

В этот момент двери распахнулись, и в комнату влетела шумная толпа ребятни. Ушаков сходу выделил четверых тёмных, как сама Кармен, — три девочки были широкими в кости и, по всей видимости, довольно сильными, мальчик, по виду самый старший, был одет в явно сшитые из старой бархатной занавеси камзольчик и панталоны, двоих рыжих братишек с одинаково хитрыми лисьими мордочками и одного самого маленького, беленького и кудрявого, точно барашек. Мальчишечка бегал за старшими, размахивая семихвостной плёточкой. Остальные дети уворачивались от него, стараясь защититься, чем придётся.

— Ну вас, ну вас, ещё посуду переколотите, сайта Мария! — закричала Кармен, раздавая поочерёдно подзатыльники всей банде. — Идите на сцену играйтесь, там как раз декорации сняты.

Когда за последним ребёнком закрылась дверь, Кармен продолжила.

— Мама нашей Люсии когда-то тоже была актрисой, только не здесь, а где-то ещё. Не ведаю где. — Кармен простовато, совсем по-русски развела руками. — В общем, он соблазнил её и оставил с пузом. Так часто бывает. А вот родная дочь этого господина как-то разузнала про проделки папочки и специально приехала в Россию познакомиться с сестрой. Помню, Люсия ходила гордая, всё твердила, что любимая сестрица её не оставит, что сестра её скоро заберёт из театра и даст приданое.

— А как зовут эту сестру и где она проживает? — затаил дыхание Ушаков.

— Нет, про это не говорила. Ну, ни разочка не говорила.

— А куда увезёт? У неё дом в столице или ещё где? Может, в имение?

— Не знаю. Простите меня.

— Ну, хоть что-нибудь ещё!

Кармен покачала головой.

— А почему вообще такая секретность? Ну, у её отца был грешок с актрисой, с кем не бывает? Кстати, он жив?

— Она говорила, что сестра долгое время жила за границей, в Польше вроде, а год назад приехала с тем, чтобы найти Люсию и забрать своего сына, — неожиданно оживилась Кармен. — Вы как про секретность заговорили, так я сразу же и вспомнила. У неё тоже был внебрачный сын. Родила она его ещё в Варшаве, но была вынуждена отдать младенчика отцу. Сейчас мальчик здесь, в Петербурге. Эта самая сестра хочет забрать ребёнка и затем выйти замуж, сменить фамилию, чтобы отец ребёнка, значит, их уже не отыскал.

Люсия говорила, что у сестры есть могучий покровитель, имеющий влияние и всё такое. Он должен был уговорить отца ребёнка добровольно отпустить мальчика. Но только Люсия предполагала, что, если что-то у него там не заладится, им с сестрой придётся выкрасть мальчишку. Она очень этого боялась, Люсия — вообще добрая и кроткая. Директор театра попросил её перевести итальянскую пьесу, и она взялась, даже не спросив о награде. Где теперь, интересно, эта пьеса? Его сиятельство велел играть каждый день на Масленой итальянские спектакли, а что теперь играть? Даже итальянских списков не осталось. — Она сокрушённо вздохнула. — Будет нам всем теперь на орехи. Нет, Люсия не могла унести пьесу специально. Видать, так получилось, или она в театре, но мы теперь не знаем, где. Сама же Люсия всегда была такой лапушкой, такой умницей, но ослушаться старшую сестру, не просто старшую, а сестру, не постеснявшуюся признать её — байстрючку, нет, этого она никак не могла. Такая должно быть судьба.

Получалось, что теперь Люсия, скорее всего, у своей сестры. Если сестра богата, то неудивительно, что Гольдони бросила здесь все свои вещи, уйдя в чём была. Ушаков совсем уже собрался попрощаться, как вдруг от мыслей его отвлекли чей-то истошный вопль и топот ног. Наконец один из актёров распахнул дверь, оказавшись перед Ушаковым.

— Ваша милость, там труп!

— Люсия! — вскрикнула Кармен и упала бы, не подхвати её Андрей Иванович.

Труп оказался не женский, как Ушаков подумал вначале.

В крошечной тёмной комнатке, пожалуй, ещё меньше, чем светёлка девицы Гольдони, так что там помещались только узкая койка и крошечный столик, под которым пряталась единственная табуретка. На кровати сидел покойник, не раненый, не умирающий, а самый настоящий труп с синюшным лицом. Было удивительно, что он сидел почти ровно, не падая. Подойдя ближе, Ушаков разглядел верёвку. Один её конец был привязан к решётке окна, другой стягивал шею трупа. Глаза и рот были раскрыты, руки свисали по сторонам.

— Это второй суфлёр, — шепнул кто-то на ухо Ушакову.

Глава 5. Суфлёр Иванов

— А почему он сидит? — поинтересовался служивший ещё совсем недавно при Канцелярии курьером, но мечтавший стать дознавателем Тимоха Шанин.

— А он что, обещал тебе, что непременно будет раскачиваться на какой-нибудь потолочной балке? — в тон ему ответил Ушаков. — Прошу покорнейше простить, господин второй суфлёр, как, бишь, его там, господин Иванов Антон Сергеевич не учёл ваши требования.

Все засмеялись.

— Да ладно, я же просто спросил, — зарделся Тимофей. — Может, я такого никогда в жизни не видел.

— Удавленника не видел? А вдова кабатчика, я-то признаться, считал, первое дело не забывается! Или, миль пардон, та как раз раскачивалась над кухонным столом.

— Я не о том, — молодой человек и не подумал обидеться — хорошее качество для будущего дознавателя.

— А о чём тогда?

— Почему он такой синий?

— Ну, синий, и что с того?

— Кабатчица, так та была как бы серая, а этот ну просто синий-синий.

— Да-да-да, вы совершенно правильно обратили внимание на цвет, — откуда-то снизу послышался тихий, вкрадчивый голос, и Ушаков обернулся, с удивлением для себя понимая, что никогда прежде не видел этого человека. Пухленький, с обвислыми щеками господин носил пушистые, ухоженные баки, которые выделялись на его лице, подобно двум песцовым шкуркам — такие они были пушистые да ровно подстриженные, нос средний, подбородок крошечный, глаза голубые, взгляд въедливый. Господин ползал возле трупа на коленках, на которые он предусмотрительно перед этим навертел какие-то тряпки. В руках у незнакомца обнаружилась здоровенная лупа, благодаря которой он и совершал тщательный осмотр.

— С кем имею честь? — Ушаков направил на незнакомца трость, но тот и не подумал обидеться или отстраниться.

— Разрешите представиться, медикус Кульман Антон Иванович из Преображенского приказа. Направлен к вам в связи с вынужденным переселением в Санкт-Петербург.

— Кто же это у нас вынужденно переезжает в столицу? Я думал, вынужденно как раз уезжают отсюда. Да и откуда там стало известно, что государыня возобновит деятельность канцелярии?

Дознаватели поддержали своего начальника смешками. Оставив возню с записями, Алексей Трепов подошёл ближе, предвкушая интересную историю.

— Дело в том, — медикус поднялся с колен и, даже не подумав снять с ног тряпки, подошёл к Ушакову, — дело в том, что около года назад я получил наследство от дяди. Домик в Санкт-Петербурге и небольшое имение на берегу реки Рудицы, деревенька душ на сто, правда, с господским домом. Посему не посчитал возможным и далее продолжать службу в Первопрестольной и настоятельно просил рекомендовать меня в столицу. Образование у меня соответствующее, учился в дрезденском университете, работа в приказе мне знакома, письма к вам и Петру Андреевичу Толстому в данный момент у него. Собственно, когда я попросил начальство рекомендовать меня на какую-нибудь подходящую мне службу в Санкт-Петербурге, Тайная канцелярия была распущена, но я надеялся устроиться медикусом при местных стражах порядка. Но раз уж так повезло, раз Канцелярия снова открыта, то уж лучше я к вам. Пётр Андреевич принимал меня как раз, когда доложили о трупе в театре, так что я, что называется, даже домой не заехал переодеться, оттого в таком затрапезном виде. — Он смущённо указал на свои обмотки.

— Что же, медикус нам понадобится, тем более, если вы уже работали по нашей части. Так что вы говорили о цвете лица усопшего?

— Мне показалось, что ваш молодой коллега предположил, что этого человека убили как-то иначе. Проще говоря, его сначала убили, пока неизвестным мне способом, а потом уже накинули на шею верёвку, сымитировав самоубийство.

— Интересно? Чем докажете? — Ушаков посмотрел на Тимошу, неужели курьер действительно предположил что-нибудь подобное, но тот только замахал на него руками, мол, и в мыслях не было.

— Что же, тогда объясню я. — Кульман подошёл к покойнику и, нацелив лупу на его шею, подозвал Ушакова. — Сделайте милость, взгляните, Андрей Иванович, могу я вас так называть? Посмотрите на узел.

Увеличенный узел на синей вздувшейся шее смотрелся более чем неприятно. Смерть — вообще непривлекательное зрелище, а тут ещё, когда каждый прыщ сделался больше в несколько раз.

— Ну и что узел? — невольно сглотнул Ушаков. Смотреть в лупу ему не понравилось.

— Так ведь он сбоку. — Кульман сделал паузу, давая возможность кому-нибудь продолжать. Но, так как все непонимающе молчали, решил сам развить мысль. — Узел зажимает артерии и вены. Из-за чего нарушается естественный прилив крови.

— Ну? — снова спросил Ушаков.

— Если бы этот несчастный повесился именно таким образом, его лицо было бы багровым, а никак не синим. Когда узел затягивается на затылке, — Кульман ловко приподнял волосы жертвы, — если бы он был вот здесь — лицо сделалось бы совершенно белым.

— Блестяще! — похвалил медикуса Ушаков. — Значит, преступник убил человека каким-то другим способом, а затем посадил его и набросил на шею верёвку, чтобы мы думали, будто тот повесился. Остаётся узнать, как на самом деле был убит второй суфлёр.

— Исходя из вышесказанного, — воодушевился Кульман, — рискну предположить, что преступник увидел, что у его жертвы посинело лицо, и решил, что, если он замаскирует это убийство под самоубийство, всё решат, что суфлёр Иванов сам свёл счёты с жизнью. Остаётся узнать, в каких случаях синеет лицо кроме повешения, потому что глупо маскировать повешение повешением. Вы не находите, забавный получился каламбур? — Он рассмеялся. — Я неоднократно наблюдал отравленных цианидами, лица людей, отправившихся на тот свет, таким образом, обычно как раз синеют. Впрочем, тут поверхностной экспертизой не обойдёшься.

— Но почему преступник подумал, что, увидев синего удавленника, мы решим, что произошло именно самоубийство, а не убийство? — переспросил весьма озадаченный Алексей.

— А что вы подумали? Судя по обстановке, суфлёр жил уединённо и весьма бедно, полагаю, он пропивал всё своё жалованье и частенько был вынужден довольствоваться самой скромной трапезой, а то и голодал. Какая корысть убивать такого человека? Только грех на душу брать. — Кульман протёр платком лупу. Но если бы мы обнаружили рядом с покойным стакан с остатками подозрительной жидкости или след от порошка... — Он сделал широкий жест, предлагая оглядеть совершенно пустой столик возле кровати. — Тогда бы мы стали гадать, чем он отравлен и где купил яд. То есть он направил следствие по заранее неверному пути.

Все были вынуждены согласиться.

— С другой стороны, если мы видим удавленника с петлёй на шее, то не задаёмся вопросом, где он умудрился раздобыть верёвку, верёвки не редкость. Другое дело, если бы он повесился на чём-нибудь необычном.

— Иными словами, вы утверждаете, что Иванов был отравлен цианистым калием? — подытожил Андрей Иванович.

— Вскрытие покажет, — ласково улыбнулся Кульман.

— Что же, он ваш. — Ушаков был доволен новым доктором.

Глава 6. Подменщики

Сумасшедший день никак не хотел подходить к концу, визит к пирату пришлось отложить. Ушаков был нужен здесь, а значит, придётся находиться где-нибудь поблизости. Поэтому он отправился домой, где собирался ещё раз расспросить о соревновании дочь и ждать вестей. Туда же Трепов должен был доставлять сообщения о происшествиях в столице. Почти год Ушаков не получал подобных донесений. И вот всё постепенно возвращалось на круги своя.

Впрочем, провозившись весь день в театре, он приехал домой слишком поздно, дочь уже спала, и он понял, что Трепова с донесением следует ждать не ранее следующего дня.

Блаженно растянувшись в удобной кровати под пуховым одеялом, он раздумывал о свалившихся на него делах.

Вообще, все эти три, вроде как отдельно взятые случая: похищение санок наследника с оказавшимся там Загряжским более чем странное бегство из театра итальянской актрисы, и убийство второго суфлёра были в некотором роде связаны между собой.

К слову, актриса не могла не знать суфлёра. Он не спросил, в каких они были отношениях, запоздало это должен был сделать за него отвечающий за дело об исчезновении Люсии Гольдони дознаватель Трепов. В любом случае два эти дела связаны между собой. Но что, если они связаны и с покушением на похищение цесаревича Петра? Во всяком случае, праздник устраивал Светлейший князь Александр Меншиков, актриса и суфлёр служили на его театре, наследник проживал во дворце Меншикова, и после соревнования именно там проходили награждение победителя, пир и театральное представление. В соревновании предполагалось участие княжны Меншиковой, и именно её ставленник был похищен вместо наследника престола. Бывает ли такое количество совпадений? Ой ли!

Иными словами, все ниточки вели к Светлейшему. Но прежде чем наносить визит всесильному фавориту, следовало решить, о чём его спрашивать. Знал ли он пропавшую актрису? Судя по всему, отлично знал, иначе не стал бы высылать своих людей искать её по всему городу. Вообще, об этой Гольдони следовало собрать как можно больше сведений. Чья она внебрачная дочь? Возможно, там, где она служила прежде, или, что более вероятно, где служила её матушка — это могли знать. Тогда будет проще отыскать и её сводную сестру. К бабке не ходи, девица нашла себе приют у неё.

Что можно сказать о сестре — молодая женщина, приехавшая из Польши. Канцелярия, работающая с иноземцами, выдаст всю необходимую следствию информацию, пороются у себя в картотеке и найдут, тем более что известно, что она же приезжала год назад.

По уверениям Кульмана, к моменту обнаружения трупа в театре суфлёр был мёртв уже несколько часов. Могла ли его убить женщина? Разумеется. Для того чтобы подсыпать яд и затем усадить труп и набросить ему на шею петлю, большой физической силы не требуется. Но, если девица замаскировала убийство под самоубийство, почему она сбежала? Если бы не Кульман, Ушаков прошляпил бы это дело, решив, что суфлёр покончил с собой. Несомненно, Кульман был прекрасным приобретением. Спасибо преображенцам.

Что теперь?

Ушаков традиционно держал подле себя всего несколько обученных лично им дознавателей, писцов, пару экзекуторов, курьеров, медикусов. С последними произошла заминка, ибо доктор Осельман на момент возобновления деятельности канцелярии Тайных дел находился в отъезде, а его друг и коллега Гольдберг помер.

В настоящий момент обосновавшийся во дворце Светлейшего Пётр Андреевич Толстой по просьбе Ушакова, расспрашивал участвующих в соревновании детей, пытаясь прощупать их связи с Гольдони и суфлёром. Алексей Трепов шёл по следу сбежавшей актрисы. Точнее, выяснял, откуда она прибыла в театр Меншикова и с кем путалась её мамаша. Шутка ли сказать, старшая сестра Люсии собиралась забрать от отца своего незаконнорождённого ребёнка, а значит, не сегодня-завтра Тайной канцелярии придётся разбирать ещё одно дело о похищении младенца.

Если, всё что сказала добрейшая Кармен, было правдой, вырисовывалась следующая картинка, некий господин соблазнил юную девушку из хорошей семьи, но после забрал бастарда к себе, возможно, воспитывал как дальнего родственника или даже как сына. В последнем случае поиски затруднялись. Где соблазнил? Кармен говорила, что сестра Люсии проживала в Польше. Но всё время? Или, узнав, что дочь в тягости, родители увезли её с глаз долой? Теперь, сколько, хотя бы приблизительно, лет этому ребёнку? Из записи о найме девицы Гольдони Ушаков прочитал, что ей двадцать. Сестра должна быть старше её. Но насколько?

А тут ещё и старый убивец со своим незавершённым заказом...

Ушаков совсем было уже решился не появляться у Могильщика, пока монах снова не пришлёт за ним, но утром — третий день Масленицы в Скоромную середу, совершенно неожиданно для себя проснулся с твёрдым намерением незамедлительно отправляться к старому знакомому.

Впрочем, что такое особенное он собирался узнать у этого человека? Времена грозного убийцы давно миновали, канули в Лету вместе с покойным государем. Так что, если монах не врал, и Пётр I ему действительно заказал «похороны» одного из своих приближённых, теперь можно было с чистой совестью забыть об этом заказе. Петра Алексеевича нет, Екатерина Алексеевна, возможно, даже не в курсе происходящего, насколько это можно судить, под сильнейшим влиянием Светлейшего. Так что же теперь?

С другой стороны, если государь велел похоронить какого-нибудь тайно окопавшегося возле его трона врага, который теперь может угрожать его царственной вдове или наследникам. Всё было бы проще, если бы Могильщик сразу назвал ему имя приговорённого. О том, что это не его имя, Андрей Иванович как раз понимал. Стал бы Могильщик поить свою жертву дорогим вином да потчевать преданьями старины глубокой, если бы собирался элементарно укокошить? Да и не ушёл бы он от него так запросто. Короче, если бы Могильщик затеял его убить, Ушаков был бы убит, и точка. Так что нечего и гадать.

Для очистки совести ещё вчера Андрей Иванович попросил запиской Толстого попытаться устроить встречу Могильщика с государыней, но та была полностью занята заграничными послами, в частности, прибывшими в столицу итальянцами, и никак не могла выкроить ни минутки. Кроме того, Ушаков не мог отделаться от неприятного предчувствия, что умирающий государь, прознав о шашнях своей благоверной со Светлейшим, распорядился покарать их обоих. В этом случае, если Ушаков устроит аудиенцию, на которой государыня будет убита, расплата будет страшной. А значит, следовало слушать бредни стареющего Могильщика, пытаясь догадаться, по чью душу прилетел на этот раз в Россию этот многопудовый ангел смерти.

— Я не слышал ничего об Андре до Рождества 1696 года, когда из Редвуда пришло сообщение, что беглец таки вернулся домой.

— Не понимаю, для чего ты всё это мне рассказываешь? — зевнул Ушаков. — Если ты хотел, чтобы я услышал фамилию Яан и догадался, что мой пират — сводный брат этого твоего Андре, то я это понял ещё вчера, и, на мой взгляд, это ещё не аргумент, почему я должен его отпускать. Во-первых, мне нет никакого дела до того, что творится при английском дворе, во-вторых, бастарды — дело ненадёжное. Каталина вполне могла быть метрессой его величества, но при этом спать ещё с десятком лакеев и кучеров. Да и ты сам признался, парень был похож на мать, так что... — Он махнул платком. — Нет, если бы ты сказал, что у меня под замком сидит принц крови... Тогда да и то, пожалуй, сперва посоветовался бы с кем надо, а уж потом...

— Подожди, я только-только подбираюсь к делу, — нетерпеливо прервал его Могильщик. — Так вот, когда Андре обнаружился, меня сразу же отправили забрать его в замок, другой гонец полетел в столицу, и... я еле узнал своего старого приятеля. Он был серьёзно болен. С корабля Андре доставили домой на носилках, и теперь бедолага бился в горячке, сражаясь с болезнью. Всю ночь я просидел у постели больного, не смея забрать его в таком состоянии и не зная чем помочь. Я молился Святой Деве и Иисусу. Я плакал над умирающим Андре, понимая, что вместе с ним умирает какая-то часть меня самого. Не могу выразить ту невероятную нежность, ту любовь, которую я испытывал, стоя на коленях у постели моего Андре. Долгие годы я воспринимал его как младшего брата, все знают, старшим всегда сложнее терять младших. Но, строго говоря, Андре не был моим кровным братом, он был королевской крови, а стало быть, в каком-то смысле являлся моим сюзереном. Человеком высшего порядка, которому я надеялся служить и который теперь оставлял меня... Я мечтал, что, когда король призовёт к себе Андре и даст ему достойное его имя и положение в обществе, герцог отпустит меня служить ему. Господин, который не просто господин, а друг, почти брат... не знаю, понимаешь ли ты меня? Испытывал ли что-нибудь подобное? Утром болезнь отступила сама, и ещё через три дня мы выехали. Ты помнишь это время? Что ты делал в 1696 году? — неожиданно прервал рассказ Могильщик.

— Ну... — Ушаков задумался. — С девяносто первого на царской службе... все пять братьев в один день встали под ружьё в гвардейский полк. Стало быть, всё сходится через пять лет, ну да, произведён в унтер-офицеры. А что?

— Ага. Вижу, что помнишь, стало быть, и знаешь, какими слухами в то время земля полнилась? Не в конце 1696 года, позже... весной — летом 1697-го, ну?

— Ты память мою, что ли, проверяешь? Так у меня стариковской забывчивости нет. Возможно, появится, но пока что нет. В то время, ближе к лету, прошёл слух, будто царя в Немчине подменили[116]. Пётр Алексеевич находился с посольством в Европе, ну а тут вдруг...

— Так-так-так... а когда это ты, друг Ушаков, узнал, что его величество изволил из державы отбыть?

— Когда-когда... — Андрей Иванович задумался.

— Не трудись. Доподлинно узнать об этом ты мог только после того, как он из земель немецких возвернулся, а до этого времени сие было государственной тайной. Или я неправ, и его величество простому унтеру о своих передвижениях докладывал?

— Ты прав. — Ушаков непонимающе уставился на Могильщика. — Но ведь все говорили? Ведь смута началась, да ещё какая! Все знали, что его в Москве нет. А тут ещё и жалованье, помню, задерживали. В общем...

— А откуда узнали? Ну, если это государственная тайна? Откуда было узнать? Ну ладно, давай постепенно разматывать клубочек, кто мог знать о намерениях государя тайно отправиться за границу?

— Ну, ближники его, — неуверенно промямлил Ушаков. — Сродственники, супруга, сынок...

— Правильно, — расплылся в довольной улыбке монах. — Стало быть, от кого утечка произошла? От них и произошла. Да непросто утечка, сам по себе слух мало что может сделать, если народ сыт да одет, если служивые своей службой довольны, но им вдруг перестали платить жалованье. Сам понимаешь, народ задумывается, кто виноват, и тут вдруг ему преподносят новость «царя подменили»! Это же всё объясняет!

— Согласен. Но ведь ничего, кроме смуты, тогда же не произошло. Приезжал, помню, Василий Голицын[117], привёз жалованье, мы и поостыли, а потом по новой...

— Ты хорошо мыслишь. А теперь давай по-другому, если солдатики поволновались, ну, немецкие лавки, полагаю, побили, аптеки поломали, может, замордовали кого, так ведь в масштабах державы это же мелочи. Когда на Руси немцев не били? И ничего, ни разу небо на землю не падало, море-океян из берегов не выходил. Но если кто-то у власти, предположительно Софья[118] и Голицын, пустили этот слух и задержали жалованье, он ведь лично жалованье привозил, резонно предположить, что вначале именно он его и не пущал. Но Голицын без Софьи не действовал. Стало быть, приказ от неё. Но одно дело, если бы они солдатское жалованье себе в карман положили, так они же отдали. Какой смысл сначала забрать, а потом возвернуть? Получается, что они на него изначально не зарились, а добивались какой-то иной цели. Ищи ещё. Если народ едва успел наломать бока нескольким немцам, как его тут же деньгами умилостивили. Если никто не пошёл к Кремлю на красное крыльцо правды искать, то зачем было огород городить?

— Зачем?

— Сам скажи, кому донесения о смуте в стране пошли?

— Софье, Голицыну, Евдокии Лопухиной[119], патриарху... — Ушаков развёл руками, мол, нешто теперь всех пересчитывать да перечислять — всех, кто тогда у власти стоял и рядом тёрся?

— А Петру Алексеевичу, скажешь, не доложили? Он ведь хоть и находился в тайной поездке, но связи с домом, насколько мне это известно, не терял.

— Ему в первую голову.

— А что должен делать царь, в царстве-государстве которого смута да измена?

— Ясное дело, домой возвратиться да и усмирить.

— Молодец. В точку. И что же, явился? Усмирил?

— Никак нет. Я же тебе говорил, Голицын приехал, жалованье привёз, речами сладкими дело успокоил.

— А Пётр что же?

— Возможно, сестра отписала ему, что сами управились, — пожал плечами Ушаков. — Об этом простым унтерам тоже, как ты изволил заметить, не докладывали.

— А было, друг мой, вот что. Донесение о начавшемся восстании стрельцов застало Петра Алексеевича в Вене, следующий пункт назначения — Венеция. Но если ехать в Венецию, он не сможет прийти на подмогу сестре успокоить стрельцов, поэтому Пётр Лексеич вынужден поручить переговоры своему дипломату, а сам с малой свитой спешит домой.

14 июля 1698 года Пётр выехал из Вены в сопровождении Лефорта[120], Меншикова, Головина[121] и Возницына[122], а также простых охранников. Путь его лежал через Польшу. В тот момент в Польше уже произошли выборы, и на престол сел ставленник Петра Алексеевича — саксонский курфюрст Август II[123], который в благодарность за помощь обещал оказывать России поддержку в борьбе с Османской империей и Крымским ханством. Поэтому Пётр счёл эту дорогу неопасной.

— Не понимаю, к чему ты клонишь. Можешь объяснить по-человечески, кто тебе этот пират? Почему я должен его отпускать?

— Обожди, какой ты нетерпеливый.

Монах раздражённо заёрзал в кресле. Поняв нетерпение господина на свой лад, слуга принялся накрывать на стол, но прежде всего налил господам по полной кружке горячего грога.

— Прошу откушать со мной. — Монах добродушно улыбнулся, наблюдая, как слуги вносят яства. Порезанную толстыми, в ладонь шириной, кусками ветчину со слезой, шпик с красной от перца корочкой, говяжьи языки, копчёные колбасы. Всё это под водку, которая подавалась на стол в немецком графине. Когда господа отдали должное холодным закускам, тёмный, точно цыган, сухопарый слуга внёс жаркое из гуся и заячьи котлеты, а одноглазый слуга поставил на стол тарелки с квашеной капустой, редькой, а также с совершенно восхитительными солёными огурцами.

— Что Бог послал. — Могильщик облизывал жирные от гусятины пальцы, не доверяя ароматный жир салфетке. Ушаков с удовольствием уплетал мягкие, горячие котлеты, в которых было запрятано варёное яйцо.

— Когда я привёз в замок Андре, там уже собрался целый консилиум. — Запивая жаркое водкой с таким видом, словно прихлёбывает кисель, начал рассказ Могильщик. — Первая поразившая меня метаморфоза была такова: охранник, который в прошлый раз подавал королю портрет отрока, теперь был разодет, точно вельможа. Впрочем, чего я хотел, разве королю прислуживают простецы? Лефорту, а это был именно он, в то время было чуть больше сорока, младше нас с тобой сейчас. Неотрывно при нём находился молодой человек, наверное, 25—26 лет от роду, тот самый хмурый паж, который теперь держался так, словно являлся Лефорту сводным братцем или любимым племянником. Позже я узнал, что это Александр, сын польского шляхтича из Великого княжества Литовского Даниэля Менжика.

Во главе стола стоял уже новый портрет, на котором был изображён светлоглазый, узколицый молодой человек, со светлыми, слегка вьющимися волосами и длинным носом. Молодой человек был одет в иноземный богатый наряд и меховую шапку.

— Вы хотите сказать, что он похож? — тыча в стоящего здесь же бледного, исхудавшего, трясущегося от слабости Андре, вопрошал герцог.

Лефорт пожал плечами.

— Я бы сказал, более других кандидатов, — ответил незамеченный мной ранее гость. Впрочем, в тот момент я его тоже как следует не разглядел, так как герцог велел мне отвести больного к медикусу и сразу же возвращаться.

— Несмотря на ваш приказ, этот олух за столько лет так и не взялся учить русский язык! — услышал я, когда вернулся.

— Выучит, — отмахнулся герцог. — А если и не выучит, всегда сможет настоять на том, чтобы с ним разговаривали на том языке, на котором он желает. Высокопоставленные особы имеют право на небольшие капризы.

— Но он же вообще не представляет, с чем ему там придётся столкнуться!

— Частично вы подготовите его к неожиданностям, а частично... всё, что нужно, это, по возможности, не встречаться с теми, кто способен обнаружить подмену.

На следующий день, забрав с собой ещё не успевшего не то что окрепнуть и поправиться, а хотя бы очухаться после пережитых треволнений Андре, я отправился в Голландию, где в то время находилось русское посольство. С этого момента мне было поручено в кратчайшие сроки сделать из Андре дворянина и светского человека. Лефорт отвечал за то, чтобы меня нормально приняли в русском посольстве, Менжик — за изображённую на портрете персону. Будучи внедрённым в окружение этого господина, ещё отроком (полагаю, его кандидатура как раз и была утверждена в нашем замке — в тот раз, когда он прибыл туда впервые), он давно уже считался там своим.

Первая странность: тот, кто был изображён на портрете, а его я сразу узнал, был одет в кафтан и шапку урядника Преображенского полка и носил фамилию Михайлов, что было странно, так как я прекрасно понимал, что он здесь главный. Стал бы король Англии и все эти господа много лет готовить этот заговор с подменой ради человека низкого звания? Тем не менее переговоры от имени русского царя вели другие люди, в числе которых затесался уже знакомый мне Лефорт. Здесь он тоже чувствовал себя, как рыба в воде. Рядом с ним неотлучно находился Александр Менжик, два раза сопровождающий его в замок моего герцога. Мне сказали, что это друг Петра Михайлова, но только тут его называли не Менжик, а на русский лад «Меншиков».

Человек с портрета был одет довольно просто, и поначалу казалось, что он не занимает какой-либо заметной должности. При этом, нужно знать русских, в то время они то и дело падали на колени перед своими господами, я и раньше наблюдал их, выезжая вместе со своим господином в Кроли и Дувре. И везде одно и то же. Согласно русскому этикету незазорно стоять на коленях перед своим природным господином, русские вообще очень вежливы, но вежливы на свой лад, непривычно для европейца. Тут же происходило нечто странное, с одной стороны, молодой человек с портрета выбрал себе самую незаметную роль, это давало ему возможность избежать долгих и хлопотных ритуалов, связанных с официальной частью приёмов. В своём простом и ладном платье он мог гулять по городам, посещать трактиры, лавки, мастерские... и никто не устраивал в его честь долгих и никчёмных праздников, отнимающих массу драгоценного времени, не произносил речей. Но, с другой стороны, было заметно, что он всё равно не может позабыть, что он здесь главный, а все остальные обязаны ему подчиняться. Так, он то и дело встревал в переговоры, что было бы немыслимо, окажись он простым урядником. Правда, говорил Михайлов чётко и по делу, делал разумные выводы и вообще производил впечатление светского, прекрасно образованного молодого человека. Он свободно изъяснялся на латыни и греческом, в совершенстве владел польским.

Посольство было запланировано на два месяца, но, как я понял, могло затянуться до четырёх. Из Московии они проехали наземным путём в Ригу, далее Кёнигсберг, Голландию, Англию, снова Голландию. Мы двинулись вместе с ними в Вену, ожидая удобного часа, и час настал.

Наши русские друзья получили послание от царевны Софьи, в котором, как я узнал от Лефорта, содержалось сообщение о бунте. Понимая, что без него стрельцов могут и не усмирить, Михайлов разделил посольство на две части, одна из которых под предводительством Прокофия Богдановича Возницына отбыла в сторону Венеции, а вторая во главе с Лефортом и Михайловым должна была пройти через дружественную Польшу.

Мы устроили богатый прощальный пир в честь наших русских друзей, подсыпав им в вино сильное снотворное. Когда все заснули, все, кроме Лефорта и Александра Менжика, мы забрали не способного к сопротивлению Михайлова, раздели его и отдали одежду Андре. Наши люди также переоделись в кафтаны русских. Внешне всё должно было выглядеть так, будто бы путь продолжает всё то же посольство, в котором находятся и урядник Михайлов и Лефорт, и Меншиков... Так как переговоры вели всего несколько человек их и запомнили. Лефорт и его слуга теперь ехали впереди всего посольства как самые примелькавшиеся и приметные.

В общем, мы кое-как закопали все эти трупы и тронулись в путь. Нет, не так. Сначала мы посмотрели на Андре в платье Михайлова и... поняли, что в таком виде его просто невозможно кому-либо показывать. И дело даже не в том, что он почти на голову выше настоящего Михайлова. Кто сказал, что после двадцати шести люди не растут? Но... несмотря на то что Андре сильно исхудал во время болезни и лицо его всё ещё было в пятнах и подживших язвах, одежда Михайлова была коротка ему, а сапоги велики, в то время как реальный Михайлов носил свой кафтан, точно влитой. Пришлось уходить на запасные позиции долечивать, а заодно откармливать, учить и заново обшивать нашего протеже.

И вот тут возникли трудности. Андре плохо усваивал русский. Пока мы находились в Польше, это так не бросалось в глаза, ну говорит человек на голландском, и что с того?! Голландцы — отличные торговцы, в какую страну ни приедешь, наткнёшься на нидерландского негоцианта. Смешнее вышло бы, если бы к моменту, когда мы должны были бы предъявить свою подделку в России, он не говорил бы там по-русски. Но и это ещё ничего, нужно было научить Андре держаться в обществе, а он совершенно не чувствовал своего происхождения и значения той роли, которую ему отводили. Когда в комнату, где проходили занятия, кто-то входил, Андре вскакивал и начинал истово кланяться. Ещё хуже обстояло дело с женщинами: стоило нашему моряку признать в подвернувшейся даме госпожу, как он терял дар речи и начинал вести себя, как последний дурак, в то время как с крестьянками он обращался со свойственной ему развязностью.

Ты помнишь, сколько бились с Петром Алексеевичем из-за того, что, вишь, он не может спать в помещениях с высокими потолками? Всё ему какие-то конуры подавай?

Ушаков кивнул, но на всякий случай заметил:

— Про Петра Алексеевича верно говоришь, а о твоём Андре я ничего не знаю, не ведаю, да особенно и знать не желаю. — Сказал и сам же поймал себя на том, что вертится на месте, словно пытается поймать взглядом притаившегося шпиона. Вот дурной — поймаешь его, когда слежка идёт из крохотных комнатушек, расположенных не на глазах, а за стенкой. Комнатки эти встраиваются во время ремонта в основном помещении, так что обнаружить их практически не возможно. Сам же эти каморы планировал, сам туда людей размещал, а уж сколько раз, не дожидаясь, когда тихушники из своих норок выберутся, сам же туда заходил да записи собирал.

Этот жест не укрылся от Могильщика, но тот сделал вид, будто не обратил на него внимания. Мало ли из-за чего всполошился начальник Тайной канцелярии? Может, его мандавошка в одно место укусила.

— Лефорт учил Андре манерам, Александр объяснял, как следует вести себя в церкви, как креститься, класть поклоны. Оказалось, что в тот год, когда он впервые приехал в наш замок, его кандидатура была одобрена, после чего Менжик стал Меншиковым и как-то втёрся в доверие цесаревича Петра.

Благодаря тому, что мы заменили всех в посольстве, никто уже не мог уличить нас в подлоге, по крайней мере, пока мы не приедем в Россию, но я всё равно страшился за жизнь Андре, с каждым днём привязываясь к нему всё больше и больше. Честно говоря, он был умным и весьма рискованным человеком. Много где побывал, много чего повидал и был отменным рассказчиком. Я видел, как буквально на моих глазах этот неотёсанный мужлан превращался во что-то более значительное и интересное. Как истончалась его природа, как... Время от времени я представлял себя алхимиком, который колдует над гомункулусом. Конечно, если бы герцог изначально держал его при своём дворе, он обучился бы всему, что нужно, совершенно естественно. Но в том-то и дело, что Андре должен был стать не просто потомком знатного рода, а царём в стране, о которой лично я имел самые поверхностные представления. Он знал о нашей цели и полностью её поддерживал, страшась и одновременно с тем с замиранием сердца ожидая того дня, когда Лефорт или позже примкнувшей к нашей компании Шафиров[124] признают, что он готов.

Понимая, что и так чрезмерно задержались и скоро опоздание посольства будет признано подозрительным, мы были вынуждены обратиться к тем, от кого ожидались основные проблемы. Во-первых, к Возницыну.

— Возницын был посвящён в заговор? — поднял брови Ушаков.

— Не совсем так. Меншиков встретил его на обратном пути в Московию и рассказал заранее придуманную нами сказку. В результате разбойного нападения в Польше царь был убит. Что делать? Вернуться домой без царя невозможно. Всех тут же казнят. Рассказать, как всё было, и повиниться — всё равно казнят. Бежать? Поймают. Поэтому Возницыну было предложено следующее решение: мы нашли похожего человека и скоро привезём его в Москву, предъявим народу, после чего новоявленный государь спешно заболеет и помрёт, оставив престол Софье, как она того и желала с самого начала. Или, если народ встанет за малолетнего Алексея, то ему, но регентом всё одно будет Софья.

В общем, при таком раскладе Софье Алексеевне не было никакого прока казнить людей, не сумевших уберечь её брата. Да и расследовать это дело — тоже. С другой стороны, если она примет Андре и признает в нём Петра, остальные тоже будут вынуждены запрятать куда подальше свои подозрения, ожидая, когда же он совершенно естественно помрёт от какой-нибудь привезённой из-за границы холеры.

— Твоя сказочка о подмене Петра Алексеевича давно уже устарела. Во всяком случае, кто нынче в России не знает, что в этом посольстве он называл себя Пётр Михайлов? Только ведь всем известно, что это враки и ничего больше. — Ушаков сделал скучающую мину, всеми силами стараясь не выдать, насколько на самом деле захватила его история давнего заговора. Шутка ли сказать, он-то давно был уверен, что царя действительно пытались подменить за границей, теперь же перед ним сидел один из исполнителей этого дела, а под замком на таможне содержался другой важный свидетель. Ещё немного доверительной беседы — и он, Ушаков, сначала вызнает имена всех кто, имел старания против государя Петра Алексеевича, а потом прикажет арестовать и их и проклятого монаха, предъявив обвинение в измене.

Глава 7. Расследования продолжаются

Саша Загряжский проснулся в незнакомом доме и не сразу сумел вспомнить, что с ним случилось. Сначала подумалось, что родители отвезли его в гости к тётке, но он бывал там не однажды, даже как-то жил целое лето, но обстановка не напоминала её старый дом. Кроме того, дома у тётки его будил радостным лаем пёс Цезарь. Мальчик оглянулся, окна были заколочены грубыми досками, сквозь щели проникал свет. Загряжский лежал на кушетке, укрытый чьей-то шубой. Постепенно из полутьмы начали проступать очертания мебели — стол с длинной скатертью, стулья вдоль стен, комод — всё незнакомое. Потом мальчик вспомнил соревнования и то, как он обещал княжне Меншиковой за один поцелуй выступить вместо неё. Если он не помнит итог соревнований, стало быть, с ним что-то произошло: он выпал из саней, потерял сознание, его нашли и, о ужас, доставили сюда! Саша вспомнил голубую дамскую шляпку и чуть не умер со стыда, представляя, как его нашли в этом головном уборе. Но хуже было другое, их уловка теперь раскрыта, и, возможно, Мария наказана за подлог. А он? Что теперь произойдёт с ним?

Мальчик живо представил себе палача в красной рубахе с занесённым над головой топором и тут же отверг сию гипотезу как нереальную. Никто не станет его судить и тем более казнить за то, что он участвовал в соревновании вместо Меншиковой. Если что, он же сможет сказать, что вытолкал её из саней на самом старте и поехал сам. За такое поведение отец, разумеется, выдерет его как Сидорову козу, но это самое меньшее, что он может сделать для Марии.

Приняв решение покаяться, Загряжский поднялся и тут же был вынужден сесть обратно на кровать, голова немилосердно кружилась.

Просматривая сводки происшествий за прошедший день, мирно расположившись в своём домашнем кабинете, Андрей Иванович бегло проглядел сообщение о пьяных драках, одна из которых закончилась смертью какого-то крестьянина. Отложил в сторону, дабы заняться особо, задержанным в Гостином дворе проходимце, ругающем государыню и Александра Меншикова. Это было серьёзное преступление, и тут нужно было разбираться со всей тщательностью, брякнул ли сквернословец хулу по пьяному делу или сознательно и планомерно распространял порочащие высочайшее имя слухи. Нужно было установить, кто стал свидетелем безобразия, и прилежно допросить всех, кто слышал хулу, выясняя, не понесли ли они сие похабство в народ, и если кому-то говорили, то кому конкретно.

Впрочем, всё это не шло ни в какое сравнение с давнишним заговором о подмене законной власти в России, который он теперь мог распутать благодаря вовремя вернувшемуся в Санкт-Петербург Могильщику!

Почему-то подумалось, что не далее как вчера великий князь, шуткуя, просил его разобраться с меншиковской шайкой и занять место Светлейшего. Конечно, Екатерина Алексеевна никогда бы не дала своего согласия на брак внука Петра Великого с дочкой начальника Тайной канцелярии, но занять место Меншикова при дворе, получить к своему ещё и его влияние — было заманчиво.

Ушаков открыл папку с новым делом.

Вчера, во вторник, в лавке купца Смирнова, где продавались разнообразные ткани и тюли, произошёл странный случай. Зашли две хорошо одетые молодые барыни, попросили показать бархат, пока приказчик разворачивал понравившийся рулон, дабы продемонстрировать его во всей красе, одной из барынь сделалось дурно. Пока бегали за доктором, бедняжка уже и отошла, её же подруга, вместо того чтобы дождаться медикуса, поспешила скрыться.

Так что добрые люди теперь не знали, что делать с покойницей и, главное, что им за это будет.

Судя по отчёту, сделанному на месте присланным из конторы дознавателем Кротовым, покойная выглядела на 25-27 лет. На ней был дорогой, но неброский наряд, из тех, которые обычно называются дорожными. Тёмный, тёплый без украшений. На ножках подбитые мехом сапожки на каблучках. Никаких пожитков или документов при ней не оказалось. Только кошелёк, в котором обнаружилось немного денег. Слуг тоже не было. Вторая дама, её не успели рассмотреть, решили только, что выглядела моложе и была ниже ростом, нежели покойница. Но вот куда она делась? И отчего не осталась, по крайней мере, сообщить властям имя и адрес усопшей, было само по себе подозрительно.

С точки зрения прибывшего в лавку доктора, смерть произошла из-за остановки сердца, то есть по вполне понятным и естественным причинам. Нетипичной была реакция второй женщины, и Ушаков на всякий случай послал осмотреть труп нового медикуса — Антона Ивановича Кульмана.

Судя по отчёту, происшествие имело место приблизительно за час до начала саночных соревнований. Ушаков задумался, припоминая платья и туфли в комнатушке итальянской актрисы. Люсия была миниатюрна, возможно, как и сбежавшая из лавки девица. Если предположить, что это была она, вырисовывалась интересная картинка: Люсия и её старшая сестра, в лавке тоже сказали, что покойная была явно старше, отправились вместе за покупками. Там сестре делается дурно, она умирает, и Люсия то ли решает, что сестру убили, и убегает, опасаясь, что её тоже убьют. То ли потому что боится, что обвинят её. Убита женщина из лавки или, действительно, умерла из-за больного сердца, установит Кульман, Ушаков же знал, что сестра Люсии вернулась в Санкт-Петербург с единственной целью — забрать своего ребёнка. Возможно, что она сообщила о своих намерениях бывшему возлюбленному, а тот пригрозил, что убьёт её, если она не отстанет. В этом случае, увидев смерть сестры, актриса решила, что тот воплотил угрозу в жизнь, и сбежала, дабы не погибнуть тоже. Мог ли он знать Люсию лично? Почему бы и нет?

Куда побежит Люсия, после того как поймёт, что сестра мертва и ей самой, возможно, грозит опасность? Домой она побежит, то есть в театр. Зачем? Чтобы собрать вещи или попросить защиты у Светлейшего. Но как раз вещи она и не взяла. Да и у Александра Даниловича не была. Иначе, как пить дать, он бы не отпустил её перед премьерой.

Отчего Люсия не взяла вещи? До сих пор он думал, что девушка убежала к сестре, но если сестра мертва, а у неё самой нет друзей? И опять же, почему сбежала без вещей, без документов, ушла, в чём была, даже не сыграв роль, к которой готовилась и после успеха которой можно было пасть к ногам Меншикова и просить его о защите?

Должно быть, как раз потому, что предполагаемый убийца также собирался в театр. А почему нет? В театре императрица и вся знать. И почему бы любовнику этой несчастной не быть приближённым ко двору? Возможно, девушка опасалась, что тот застрелит её прямо на сцене. Предположение, разумеется, абсурдное, кто бы стал стрелять в присутствии государыни? Но никогда не знаешь, что в следующий момент придёт на ум девице, да ещё и девице, которая наполовину итальянка, чужая в этой стране.

В это время слуга сообщил о приходе Кульмана, и Ушаков благо душно попросил подать чаю на травах, который отменно готовила супруга Андрея Ивановича, Елена Леонтьевна. Разговор проходил в кабинете, ещё плохо зная нового подчинённого, Ушаков был рад, что принимает медикуса не в канцелярии, а неофициально у себя дома. К Кульману следовало присмотреться.

Увидев, что у мужа гости, Елена Леонтьевна вошла в кабинет поприветствовать нового медикуса и тут же получила от него рекомендательное письмо и коробочку, на которой была искусно выписана алая роза.

Ситуация была настолько необычной, что Андрей Иванович оторвался от документов и вытаращился на непонятную сцену. Впрочем, всё разрешилось, едва супруга пробежалась взглядом по рекомендательному письму. Писала её сродница из Москвы, которая рекомендовала Антона Ивановича как отменного парфюмера, услугами которого она пользовалась много лет.

Весьма довольная, Елена Леонтьевна открыла коробочку и показала мужу розовые румяна.

— А вы и по парфюмерной части? — удивился Ушаков, впрочем, когда загадка разрешилась, он уже не считал нужным зарываться в эту тему достаточно глубоко. Мало ли у кого какие дополнительные источники доходов.

— В своей домашней лаборатории мастерю разные разности. Вот, к примеру, эти румяна сделаны на основе кармина и аммиака, дамам нравится. А я что? Иной раз сидишь дома один, читать не хочется, на службе неделями тишь да гладь, иду тогда в свою лабораторию и творю. Батюшка мой держал в Охотном Ряду в Москве аптеку, так я с малолетства привык пудры, белила, румяна, помады... зато дядюшка...

— И много на этом деле можно заработать? — сощурился Ушаков.

— Да как сказать, — замялся Кульман, — если солидную клиентуру имеешь и не от раза к разу, а чтобы постоянно...

Ушаков понимающе кивнул.

— Местный доктор был совершенно прав. — Кульман с наслаждением отпил глоток из своей чашки, предварительно положив туда два кусочка сахара и забелив чай жирными сливками. — Женщина действительно умерла естественной смертью.

— Среди её вещей не обнаружили ничего такого, что могло бы нам дать возможность опознать умершую?

— Насколько я знаю, ничего. — Антон Иванович с интересом разглядывал незнакомую обстановку.

— Можно ли предположить, что она была иностранкой?

— Каким образом? — заволновался медикус. — Насколько я знаю, дамы — они того, с точки зрения физического строения, везде одинаковые.

— Не знаете, составлен ли список лиц, которые могли бы проникнуть в театр и убить суфлёра Иванова?

— Я видел, как господин Трепов занимался этим, впрочем, я бы включил в него также всех домочадцев, слуг и гостей Светлейшего князя Александра Даниловича Меншикова, — глубокомысленно изрёк медикус, прихлёбывая чай. — Ибо в домашний театр завсегда вхожи все домочадцы без исключения.

— Дельная мысль. — Ушаков кивнул, снова погружаясь в свои записи, в ожидании отчёта из театра. Кульман пил чай, стараясь не мешать начальнику. Вскоре к нему присоединились дознаватели Трепов и Кротов. Видя, что гости начали собираться, личный слуга Андрея Ивановича без дополнительных приказаний подал блюда с плюшками и крендельками.

— Не могли бы вы, Антон Иванович, сказать, сколько приблизительно времени был мёртв суфлёр? — Ушаков задал вопрос, не отрывая взгляда от лежащего перед ним документа.

— Не более трёх-пяти часов, в помещении, правда, довольно тепло, но тело ещё недостаточно затвердело.

— Да и утром его видели живым и здоровым, — сообщил Алексей.

В этот момент дверь снова открылась, и лакей пропустил Петра Андреевича Толстого и сопровождающего его курьера Тимошку Шанина, последние, так же как и Трепов, вошли в дом начальника привычно и без доклада. Толстой поспешил занять своё любимое место у окна.

— Удалось ли установить, в каких отношениях был суфлёр Иванов с предположительно беглой девицей Гольдони? — кивнув подошедшим, продолжил Ушаков.

— Ещё как удалось, — расплылся в довольной улыбке Трепов. — Он, суфлёр этот, бывший актёр. На сцене не играл по причине падучей, но Люсию любил как дочь и всему, что знал, учил.

— А своей семьи у него, что же, не было?

— Не было. Померли все давным-давно. Ещё в эпидемию. Так один и жил при театре.

— Получается, что она даже теоретически не могла его отравить, — подытожил Ушаков. — Или всё-таки могла, может, он ей оставить что собирался? Я понимаю, что все вы в его каморке были и бедность видели, но ведь так же бывает — человек всю жизнь копил, думал, ещё раз женится, детей заведёт, пригодится. А вот не пригодилось.

— Ничего не оставил. Потому как пил безмерно. Но, говорят, в прошлом хорошим комиком был, он Гольдони профессии учил, она же ему чем могла, помогала. Говорили, иногда старый дурак до нитки все с себя снимал, дабы трактирщику заложить, а она потом его на свой счёт кормила да в чувства приводила. В театре Иванова все любили, актёры говорят, никто бы не посмел, а вот он сам не раз пытался покончить с бесполезной жизнью.

— Если бы он сам с собой покончил, наверняка принял бы яд да и залёг тихонько баиньки, не стал бы себе на шею петлю вертеть, ну или сразу же повесился бы, это дешевле. Так что самоубийство — это вряд ли... — раздумывал Ушаков. — Убийца мог знать, что старый дурак давно уже намеревается на себя руки наложить, вот и подстроил всё так, словно тот сделал, что намеревался.

— Простите, но если он дал суфлёру яда, отчего было не оставить хоть сколько-нибудь тут же возле трупа? Чтобы мы пришли, увидели яд и сделали вывод, что он сам себя убил? — вдруг подал голос Кульман. — Мы же ничего такого не обнаружили, да ещё и эта верёвка. Тот, кто совершил такое, скорее всего, как раз и добивался, чтобы всё выглядело как самоубийство, причём как самоубийство посредством повешения.

— Но если он уже и без того был отравлен? — не понял Тимошка.

— Вот именно! — обрадовался Кульман. — Отравление несложно обнаружить при вскрытии, а в этом случае, когда отравление замаскировано под удушение, преступник предположил, что мы как раз заинтересуемся этой чёртовой верёвкой и будем выяснять, кому это было нужно. В то время как, если бы рядом с жертвой отравления лежал яд или склянка, коробка, что-то, из чего он этот яд доставал, всё было бы шито-крыто. Уже то, что все театральные, как один, говорят, что Иванов много раз покушался на свою жизнь...

— Не согласен. — Алексей даже покраснел от возбуждения. — Да если бы не Антон Иванович, мы бы и дальше считали, что суфлёр повесился. Сидит синий повешенный, верёвка на шее присутствует, кому придёт в голову отправлять тело для медицинского вскрытия?

— Тоже верно. Впрочем, и Антон Иванович прав, не слишком ли запутанно? — Ушаков отложил бумаги, потягиваясь в кресле. — В тканой лавке Смирнова был обнаружен труп молодой женщины, её спутница сбежала. — Он внимательно поглядел на Кульмана. — Женщина померла приблизительно за час до саночного соревнования, а ещё через полчаса после этого девица Гольдони ворвалась в театр, ничего там не забрала и сбежала в неизвестном направлении. Сколько времени понадобилось вам, Антон Иванович, чтобы добраться из театра до лавки?

— За мной заехала коляска от конторы, — призадумался Кульман, — полагаю минут двадцать, но это потому, что народа на улицах много, всюду гулянья, балаганы, торговля... Пешком я бы добирался, пожалуй, с той же скоростью, что и на коляске.

— А бегом молодая девица и быстрее бы успела?

— Полагаю, что да. Тем более что я ещё плохо ориентируюсь и должен был бы спрашивать дорогу, она же...

— Понятно. — Ушаков казался довольным. — Так вот что я вам скажу. У девицы Гольдони была единственная родственница — сводная сестра, которая жила за границей и приехала с тем, чтобы забрать своего ребёнка у неизвестного нам пока господина. Лавку Смирнова посетили две женщины, старшая, которая умерла, была в дорожном костюме, что говорит о том, что она только что приехала или собиралась сегодня же уехать. Согласитесь, в праздник даже крестьяне одеваются ярко. Она зашла за тканью, но так и не успела её купить. Люсия Гольдони знала о намерениях сестры предъявить ультиматум отцу ребёнка, и, возможно, ей также стало известно, что подобный разговор состоялся, но отец ребёнка не только не пожелал расстаться с сыном, но и пригрозил незадачливой мамаше. Поэтому, увидев свою сестру мёртвой, Люсия решила, что месть осуществилась, и в панике бросилась в театр. А там...

Андрей Иванович отхлебнул чая, в то время как Алексей продолжил за него:

— А там она натыкается на труп своего друга. Человека, который учил её и защищал. Да ещё какой труп. Синий с верёвкой на шее. Брр... так, что же это, Андрей Иванович, получается, что кто-то специально всё так устроил, чтобы она увидела его и испугалась?

— А отравленный суфлёр испугал бы её меньше? — поднял брови Кульман.

— Отравленный, как вы сами изволили заметить, мирно валялся бы на своей койке, а этот сидел, а стало быть, как бы бросался в глаза.

— Иными словами, рискну предположить, — снова подал голос Ушаков, — что суфлёр отравился сам, как и собирался уже неоднократно. Но на этот раз рядом с ним оказался кто-то, кто решил приукрасить картинку. Он убирает остатки яда или то, в чём он находился, сажает труп и подвешивает его за шею, с тем, чтобы вошедшая сразу же могла обнаружить его. Если бы суфлёр лежал на кровати, увидев это, скромная девушка, могла бы постесняться войти в комнату, в то время как вид сидячей фигуры в первый момент не показался ей зловещим. Помните, каморка довольно-таки тёмная, Люсия, возможно, позвала Иванова, а когда тот не ответил ей, подошла и только тут разглядела все подробности.

— Возможно, тот, кто угрожал сестре Люсии, упомянул, что повесит её вместе со всеми, кто будет ей помогать. Таким образом, увидев повешенного, девушка могла решить, что тот, кто угрожал, приступил к реализации своих угроз, — предположил Тема.

— Но это не снимает вопроса, куда после обнаружения трупа суфлёра подевалась сама Люсия. — Ушаков довольно потирал руки, часть головоломки начала распутываться. — Далее, я хотел бы спросить относительно дела о попытке похищения наследника, раз уж Пётр Андреевич здесь.

— Я опросил детей. — Как обычно, Толстой занимал одиноко стоящее в стороне роскошное кресло, к которому за много лет общения с Ушаковым привык, как к своему собственному. — Мария Меншикова часто бывала в театре и с Гольдони знакома. У них разница года в три, так что, считай, подружки. Шушукались, о тряпках болтали. Люсия её песням итальянским обучала, Мария подарочки носила. О суфлёре же ничего не слышала, и это не удивительно. Люсия — симпатичная девушка, играющая героинь, а Иванов — он только в прошлом знаменитость. Остальные дети Гольдони не знают, Иван Скавронский обмолвился, что будто бы видел её в каком-то спектакле, где она ему показалась похожей на Марию Меншикову, но точно сказать не может, в каком именно. Он же тогда был так поражён игрой Марии, что дома всем рассказал, что княжна сама играет в спектакле, так что Скавронские опосля к Меншикову приставали, как бы спектакль увидеть, где его дочь арии поёт. Кстати, чуть не забыл, Светлейший, похоже, вознамерился во чтобы то ни стало вернуть беглянку в свой театр. Когда я в зимнем садике разговаривал с его дочерью, Александр Данилович туда влетел, чуть стеклянные двери с петель не сорвал, княжна побелела от страха. Увидел меня — и сразу к делу: найди мне, говорит, эту Гольдони, денег, сколько хочешь, заплачу за расследование. Скажи Ушакову, пусть постарается, все расходы на себя беру! Во как.

— Действительно, «во как»! — Ушаков пожал плечами. — Далась ему эта оперистка, чай, в Италии такого добра ещё найдётся. Но поищем, отчего же не поискать, раз такое дело. Раз он расходы на поиски оплатит. Так при случае ему и передай. Меня же сейчас больше всего пропавший мальчик занимает. Кстати, о Загряжском, сколько ему лет и кто родители?

— Загряжский, Загряжский... — Кульман почесал в затылке. — Что-то знакомое...

— Загряжский Александр Артемьевич. — Толстой порылся в своём блокноте, — одиннадцать лет, ровесник, стало быть, наследника, сын Артемия Григорьевича Загряжского[125] и Анастасии Борисовны (урождённой княжны Барятинской). Батюшка его участвовал в осаде Нарвы в составе пехотного полка Фан Делдина. Был ранен в голову. Затем его назначили адъютантом к генерал-фельдмаршалу Борису Шереметеву, участвовал в сражении под Ряпиной мызой, в котором был ранен шпагой в ногу. Потом, — он перелистнул страницу, — служба в кавалерии в чине капитан-поручика в эскадроне фельдмаршала Шереметева. Этот полк ещё позже переименовали в Архангелогородский драгунский полк. Позже...

— Я уже и так понял, что биография у отца нашего потеряшки более чем героическая. Скажи только, есть ли какая-нибудь информация относительно того, что он делал и где находился в 1714-1715 годах?

Привыкший ничему не удивляться, Толстой перевернул ещё пару страниц, водя по строчкам толстым пальцем.

— Герой Полтавы, надо же...

— Позже, меня интересует 1714 год.

— Вот прямо по 1714 году ничего не известно, — наконец сдался Толстой, — зато мне тут выписали из имеющихся бумаг, что в 1713-м он участвовал в штурмах городов Тенинга и Штетина, это где-то в Польше. Да и интересующий тебя 1715 год также провёл в походе в Польше, а затем в 1716 году отличился в Померании при штурме города Вишмара. А зачем тебе такая даль?

— Пытаюсь понять, где родился и особенно где был зачат Александр Загряжский. — Ушаков обвёл присутствующих испытующим взглядом. Как сказал вчера наследник престола, очень умно, однако, сказал, мы имеем на руках некое простое уравнение. Девица N родила ребёнка, будучи в Польше, затем отец ребёнка забрал его к себе в семью, где воспитывает по сей день. Год назад девица N приехала в Санкт-Петербург, имея две цели: найти сестру и забрать ребёнка. Она действительно находит Гольдони, но её любовник с ребёнком в это время находится где-то за границей, так что девица N была вынуждена вернуться туда, откуда приехала. Как вы думаете, Пётр Андреевич, — обратился он к Толстому, — если предположить, что тайный любовник девицы N и отец её незаконного сына — именно Артемий Григорьевич Загряжский, то отчего она искала его в прошлом году в Санкт-Петербурге, а не поехала по его месту службы? Загряжские ведь совсем недавно в столице, даже своего дома пока что не имеют, живут у Светлейшего...

— Так, во время коронации Екатерины Алексеевны он был назначен капралом в кавалергардию. Должно быть, известия до заграницы долго идут, чай, девица N не шпионка, а просто женщина, у которой забрали ребёнка. Возможно, она уже потеряла его след, а тут кто-то из общих знакомых сообщает, де он давно в Санкт-Петербурге.

— И отчего же его здесь не оказалось? Неужели и на этот вопрос ответите?

— Не отвечу, потому как не волшебник. — Толстой поднялся и положил перед Ушаковым свои записи. — Не знаю. Грешен.

— Тогда я тебе отвечу, — рассмеялся Ушаков. — Я ведь вспомнил этого Артемия Загряжского. С меня ростом, но в плечах будет ширше. Да мы с тобой, Пётр Андреевич, два года назад на приёме в доме Меншикова, ещё при Петре Алексеевиче, поднимали в его честь бокалы. Меншиков и Загряжский — друзья! Год он, как водится, осваивался на новом месте, а в прошлом году, ты потом обязательно проверь, явно ему отпуск дали.

— И он поехал в Польшу, где у него остались незавершённые дела.

— Вот именно. Полагаю, землишка какая, имущество, друзья. И семью с собой возил, поэтому девица N ребёнка и не похитила.

— А теперь, стало быть, похитила? — охнул Толстой.

— Если мы на секунду перестанем называть это дело попыткой похищения цесаревича и назовём состоявшимся похищением Александра Загряжского, то личность похитительницы всплывёт сама собой. Всё та же девица N.

— Но неужто не проще было бы похитить ребёнка на прогулке, из дома, в конце концов, но так, таинственным образом, чтобы и следов не осталось.

— И чтобы мы, обнаружив, что наследник жив и здоров, не очень-то искали следы какого-то Загряжского. Помните, я вам рассказывал, что Кармен говорила, что у девицы N имеется очень серьёзный покровитель. Как пить дать, вот он-то всё дело и обтяпал!

— Ну, тогда всё просто, — вставил наконец словцо Кульман. — Допросим родителей Загряжского, выясним, кто такая эта самая девица N и...

— Но вы же говорите, что девица N и покойница из лавки — одно лицо? — выдавил из себя Алексей. — Что, если девица N умерла, не успев рассказать сестре, где спрятала похищенного сына? Что, если покровитель девицы N выкрал ребёнка и оставил его в каком-нибудь сарае, откуда она должна была его забрать? На дворе, конечно, Масленая, можно сказать, весна, но ведь холодно, а он, возможно, там без огня и без пищи.

Глава 8. Семейство Загряжских

Почему-то его всё время клонило в сон. Делая над собой нечеловеческое усилие, Саша Загряжский спустил босые ноги с кровати и какое-то время стоял на холоднющем полу, стараясь прийти в себя. Потом, так же медленно, опустился на колени и, нащупав рукой ночную вазу, вытащил её из-под кровати. Мысли ворочались чуть ли не со скрипом, Саша помнил, как он участвовал в соревновании, а потом? Облегчившись, он вернул горшок на место и, держась за кровать, добрел до столика, на котором стояли кувшин с водой и большая глиняная кружка. Дрожащими руками мальчик налил себе воды и с наслаждением выпил.

В голове прояснилось, но движение, похоже, забрало последние его силы.

Что могло случиться?

Скорее всего, он выпал из саней и ударился головой. Так уже было однажды, когда он грохнулся с балкона второго этажа в доме, который отец купил для них в Кракове. Тогда у него тоже кружилась голова, и маменьке пришлось отпаивать его куриным бульоном, а доктор запрещал вставать и не зажигал огня.

Саша вспомнил маму, и на глаза навернулись слёзы. Как же он тогда напугал её, а ведь она носила под сердцем его младшую сестрёнку Машу[126]. Загряжский ощупал голову и, к своему удивлению, не обнаружил никакой шишки. Это было странно, в прошлый раз шишка была огроменной. Ему завидовали все мальчишки, с которыми Саша дружил и которые посещали его в то время, когда он был вынужден оставаться в постели.

Была ещё одна странность: в прошлый раз рядом с ним всё время находилась мама, то и дело заходили слуги, даже отец, бросив своих солдат, примчался домой, теперь же он был совсем один.

Екатерина Алексеевна отказала в личной аудиенции Ушакову, а тот как раз собирался сообщить ей в приватной обстановке о приезде Могильщика и его странной просьбе. Вместо неё к ожидающему в приёмной начальнику Тайной канцелярии вышел вездесущий Меншиков. Но мог ли Андрей Иванович доверить ему тайну? Во-первых, желая избавиться от кого-либо из придворных или даже друзей, покойный государь имел все права посадить того в крепость, выслать из столицы, а то и казнить, назвав преступником. То, что он обратился с просьбой устранения врага к Могильщику, говорило только об одном: действовать в открытую Пётр Алексеевич по какой-то причине не смел и, скорее всего, после исчезновения данного лица искусно разыгрывал бы горе и тратил время и средства на заведомо бесплодные поиски пропавшего. То, что речь не могла идти о никому, особо не нужном Александре Загряжском, было понятно. При всех выдающихся воинских заслугах отца мальчишка не представлял собой никакой ценности. Да и сам Артемий Григорьевич Загряжский ни на что существенное в сложившейся ситуации повлиять не мог. А значит, настоящую цель Могильщика нужно искать в высших кругах, и Светлейший на эту роль более чем подходил. Как минимум, повлиял на то, чтобы наследником престола стал внук Петра, а не его дочери. Не исключено, что и Могильщик, догадываясь об отношениях государыни с Меншиковым, пожелал сначала обсудить с ней приказ Петра Алексеевича, чтобы затем, когда она запретит ему причинять вред Александру Даниловичу, убраться на все четыре стороны.

С другой стороны, если загадка Могильщика столь проста, для какой цели ему понадобился пират Яан Муш? И для чего он упорно рассказывает Ушакову историю этой подмены, о которой в государстве строжайше запрещено распространять слухи, потому, как известно, позволь мужику обсуждать, что «царь ненастоящий» — и пойдёт-поедет.

Слухи о подмене царя на какого-то немца действительно ходили по Руси с того самого проклятущего посольства. Сам Ушаков познакомился с Петром Алексеевичем многим позже этой истории, а следовательно, не имел возможности сравнить царя «до посольства» с царём «после посольства». То, что тот ездил под именем урядника Петра Михайлова, давно уже не было секретом. И Ушаков уважал такое решение своего государя, хотя оно и противоречило всем принятым в свете правилам и нормам. В былые времена, говаривали старики, государя по Кремлю водили под белы рученьки, бережно усаживали, бережно поднимали, провожали в баню или в опочивальню к царице. Пётр Алексеевич бегал с потешными войсками, стучал в барабан, возился с токарным станком, строил корабли... Кроме того, он не носил бороды и предпочитал немецкое платье. Неудивительно, что такой государь не соответствовал привычному образу, и его считали подменным.

Ушаков был унтер-офицером Преображенского полка, когда в 1708 году ему посчастливилось быть представленным царю, он произвёл благоприятное впечатление и был тут же пожалован капитан-поручиком гвардии. До этого он имел счастье только наблюдать государя на приличествующем расстоянии. Но и после этого знакомства Пётр отнюдь не приблизил его к себе. Только через семь лет Андрей Иванович удостоился звания тайного фискала, после чего он был отправлен на верфь наблюдать за постройкой кораблей. Позже, за блестяще выполненное задание, Ушаков получил гвардейского капитана, в придачу к званию шли поместья, кроме того, Пётр Алексеевич помог ему выгодно жениться, так что на старости лет Андрей Иванович стал не просто богат, супруга подарила ему дочь Катерину — лучшую на свете девочку! Свет в окошке!

Ушаков припомнил первую встречу с Петром Алексеевичем. Государь говорил с ним по-голландски, впрочем, он очень хорошо говорил по-немецки, знал французский и немного английский. Почему с ним — с русским человеком, русский царь говорил именно по-голландски? Но в то время этот язык был в моде, офицеры были преимущественно немцы и голландцы, в русском они особо не продвигались, в то время как от солдата требовали подчинения приказам. Ушаков сразу для себя решил, что просто обязан усвоить язык, на котором говорил его командир, и оказался прав.

Он служил гвардии майором и командиром 4-го батальона лейб-гвардии Преображенского полка. Но после смерти Ромодановского в 1717 году и особенно после кончины царевича Алексея в 1718-м судьба Андрея Ивановича Ушакова резко изменилась. Тайная канцелярия была переведена в Петербург, в Москве остался Преображенский приказ, который находился у неё в подчинении. На место покойного Фёдора Юрьевича были поставлены Андрей Иванович Ушаков и граф Пётр Андреевич Толстой. Первый служил и дослужился, второй проделал рискованную операцию, вытащив без человеческих или финансовых потерь беглого царевича из его норы в Италии. После чего выстроил весь процесс по его делу, основываясь на показаниях беременной наложницы венценосного арестанта. Метрессе царевича — Ефросиньи Фёдоровой[127], Толстой обещал выгодный брак со своим младшим сыном. Говорят, поклялся на кресте, и... впрочем, где теперь эта Ефросинья? А вот они — живы и здоровы и ещё пожить да порадоваться желают.

Вопреки расхожему мнению, будто бы двум медведям в одной берлоге не жить, Толстой с Ушаковым быстро нашли общий язык, никогда не ссорились и не мешали друг другу. К слову, Толстой занимался делами Канцелярии, только когда приходилось иметь дело с высокопоставленными господами, в то время как Ушаков вошёл в новое для него дело, что называется, с головой. Пять лет назад, в тот самый день, когда Пётр Алексеевич провозгласил себя императором, Ушаков был произведён в генерал-майоры. А потом Екатерина Алексеевна подписала документ, согласно которому он — Андрей Иванович Ушаков, должен был заниматься уголовными делами, в то время как Толстой — политическими, и пожаловала Ушакова в генерал-лейтенанты, наградив его при этом орденом Святого Александра Невского.

Для чего монах попросил устроить эту чёртову аудиенцию с государыней? — ломал голову Ушаков, держа путь в собственной карете из Малого дворца ко дворцу Светлейшего, где продолжались расследования и проживали родители пропавшего мальчика. Все ведь понимают, что Марта Скавронская[128] ничего не решает, дела вершит Меншиков, а она лишь подписывает бумаги. Да и куда бабе что-либо решать? Впрочем, он был предан ей всей душой.

Он ещё раз подумал, стоит ли полностью бросать версию о попытке покушения на наследника или лучше обозначить дело как похищение Александра Загряжского, и понял, что пока не готов этого сделать. Из санок торчала только голова ребёнка. Выдав Загряжскому похожую на свою шляпку, княжна правильно рассчитала, что большего маскарада не понадобится, так как из-за высоких бортов ничего не видно. Да и откуда девица N, как он называл сестру Люсии, могла знать, что её сынок: 1. Участвует в этом соревновании вместо Меншиковой? 2. Окажется в санях наследника престола?

А действительно, откуда? И не проще ли ей было пробраться в комнаты, которые Светлейший выделил в своём дворце семье друга, или, ещё лучше, подойти к мальчику во время праздника? — Ушаков поймал себя на том, что увлечённо грызёт ногти, привычка, от которой он никак не мог отделаться.

Если допустить, что изначально было запланировано именно похищение Загряжского, то оно выглядело совершенно невероятно. Даже если мальчик вступил в сговор со своей настоящей матерью и позволил себя похитить вместе с санями цесаревича. Несомненно, такая версия выглядела бы вполне правдоподобно, при условии, если бы он ехал в этих самых санях изначально. А тут? Откуда он мог знать, что санки с Мартыном перевернутся и он сможет занять их? Конечно, приметой могла служить голубая шляпка, которой он просто махнул дожидавшемуся его похитителю, но... Нет, всё слишком уж сложно. Скорее всего, следует придерживаться первоначальной версии. Похитители планировали украсть наследника, но вместо него случайно похитили Загряжского. Если это так, судьба мальчика может оказаться незавидной.

Подъезжая к рощице, в которой, по всей видимости, и было совершено похищение, Ушаков приказал вознице остановиться и некоторое время оглядывал окрестности. Сама по себе рощица была негустой и не выглядела опасной, в противном случае, кто бы позволил устраивать в таком месте соревнования с участием великого князя и детей самых уважаемых фамилий империи? Летом здесь, должно быть, крестьянки собирали грибы. Тем не менее именно здесь произошли столкновения саней с каретой итальянцев, и именно здесь, судя по показаниям очевидцев, пропали санки цесаревича. Кстати, столкновения были двух типов, он сразу же отмёл случаи, участниками которых стали сами дети, и сосредоточился на двух подозрительных каретах, появившихся здесь в самый разгар состязаний и внёсших сумятицу.

С одной стороны, вина за такого рода «случайности» полностью лежала на организаторе соревнования, и тут вопрос к Светлейшему. С другой стороны, не мог же он и в самом деле выстроить солдат по периметру всего санного пути? Или мог? И последнее — Меньшиков делал свою политическую ставку на цесаревича Петра, а стало быть, не мог участвовать в его похищении.

Первая массивная дорожная карета принадлежала итальянскому магистру и везла ни больше ни меньше заморских гостей государыни. Ушаков неоднократно путешествовал в похожих каретах и знал, как они устроены внутри. Это тяжёлые экипажи, можно даже сказать, комнаты на колёсах, или как сейчас, зимой, на полозьях, с печкой, которая обеспечивает тепло и на которой можно подогреть напитки или приготовить что-нибудь несложное. Обычно в карету ставили два раскладных, прикреплённых к полу диванчика, на которых можно было спать во время длительных переездов. В задней части размещался крохотный закрывающийся ширмой отсек с ночной вазой. Экипаж был весьма тяжёлый и передвигался, запряжённый шестью или даже восемью лошадками.

Итальянцы проникли в город через Аничкову заставу, предъявив документы у будки на въезде, и должны были следовать прямиком, через мост на Мойке и ещё дальше до Невы, чтобы перебраться по льду на Васильевский остров ко дворцу Светлейшего. Если принять как данность, что беспечный Меншиков не выставил охраны, неудивительно, что карету никто не остановил, когда итальянцы попытались пересечь санный путь, в результате чего возникла куча мала. Слуги и сопровождающие гостей государыни офицеры помогали расчищать дорогу, ставить на полозья перевёрнутые санки и не уезжали, пока им это не позволили.

Вторая карета, которую свидетели называли зелёной, была маленькой, неприметной, из тех, что за небольшую плату развозят пассажиров, говорили, будто бы её тянули всего две каурые кобылки и на козлах сидел никому не известный мужик. Карета двигалась навстречу экипажу итальянцев, и Ушаков предположил, что в ней могла ехать с Васильевского перепуганная Люсия. Впрочем, свидетели появления зелёной кареты запомнили только кучера, пассажиры из кареты не выходили, и никто не разглядел их лиц в окнах и не мог сказать, сколько их там находилось.

Сразу же после того, как стало известно, что санки цесаревича пропали, Толстой попросил зарисовать все следы на снегу, но это ничего не дало. Уж слишком много слуг барахтались со своими маленькими господами в придорожных сугробах, восстанавливая движение и увозя пострадавших.

Постояв немного в рощице и так ничего и не сообразив, Ушаков велел ехать во дворец к Светлейшему, рассчитывая обнаружить там семью Загряжских. Толстой уже посылал упреждающую о его визите записку, так что Загряжские ждали его всем семейством, то есть втроём.

Глава семьи Артемий Григорьевич — выглядел на пятьдесят с небольшим. Краснолицый, с полностью седыми, обрамляющими лицо, точно серебряный шлем, волосами и красными слезящимися, точно он только что плакал, глазами. Ушаков отметил, что, должно быть, из-за контузии правая щека Загряжского то и дело вздрагивала и перекашивалась, что придавало портрету этого сурового мужа не подходящий ему комический штришок. Его супруга, бледная и тощая, точно палка, Анастасия Борисовна, и не думала скрывать слёз. Светловолосая и светлоглазая, когда-то она, наверное, блистала красотой. Теперь в её лице Ушаков читал лишь неприкрытое отчаяние. Сколько раз она выхаживала смертельно раненого супруга, и вот теперь, когда все треволнения вроде как должны были остаться в прошлом и впереди их ожидала приятная служба, состоящая в основном из парадов и штабных заседаний, именно теперь пропал их старший сын Александр.

Из-за маминой юбки высунулась белобрысая головка четырёхлетней Машеньки, младшей сестры пропавшего Александра Загряжского. Сунув в рот петушка на палочке, малышка глядела на гостя с весёлым вниманием.

Желая разрядить обстановку, Ушаков вежливо поклонился Анастасии Борисовне и похвалил голубые глазки девочки, упомянув о красоте матери, явно передававшейся по наследству.

Они прошли в гостиную, где Андрей Иванович поинтересовался, был ли писан с пропавшего мальчика портрет, рыдая, мать сняла с шеи медальон и, покрывая его слезами и поцелуями, протянула гостю.

Ушаков ногтями отодрал крышечку, из медальона на начальника Тайной канцелярии смотрел смуглый мальчуган со вздёрнутым носиком, и, судя по всему, карими глазами, — портрет, писаный, когда Александру было года два. Искать одиннадцатилетнего мальчика по такому его изображению — дело безнадёжное. С благодарностью Андрей Иванович вернул Загряжской её сокровище, пообещав прислать живописца, который нарисовал бы Сашу по словесному описанию, после чего попросил Артемия Григорьевича уделить ему несколько минут тет-а-тет.

Разговор не клеился. Загряжский не понял, или не захотел понять намёков, которые Ушаков делал ему относительно связи на стороне и бастарде.

— Я прекрасно понимаю ваши резоны, — пытался уговорить Загряжского Ушаков, — судя по характеристике, которую княжна Мария Меншикова дала вашему сыну, Саша прекрасный мальчик. И, насколько я понимаю, вы вряд ли ждёте, что ваша супруга подарит вам ещё детей. Уж простите меня великодушно, но Анастасия Борисовна не выглядит особо здоровой. А значит, узнай кто, что Саша незаконный, вторая у вас девочка, а стало быть, род может остаться без наследника.

— Не понимаю, о чём вы толкуете! — возмутился Артемий Григорьевич. — Саша наш законный сын. Да и отчего вы решили, что Настя не подарит мне других детей? Маша, правда, далась ей весьма нелегко, должно быть, вы знаете это от своего медикуса Кульмана, который в то время находился проездом в Польше и поспособствовал родам. Но всем известно, что третьего ребёнка всегда легче родить, нежели первого. Так что не вижу причин ставить подобный диагноз.

Визит сделал только хуже, Загряжский явно собирался жаловаться, кроме того, Ушаков потерял время.

Но улице же его дожидался сюрприз, у кареты, переминаясь с ноги на ногу, маячил весьма довольный собой Алёша Трепов.

— Люсия была в театре! — вместо того чтобы поздороваться, выпалил он, помахивая какими-то бумагами.

— Когда была? Кто сказал? — обрадовался Ушаков.

— Помните, в театре говорили, что она не только всех подвела, сбежав перед премьерой, но и пьесу, которую ей было велено переписать, не вернула, так что теперь им нечего играть перед итальянцами.

— Ну?

— А после спектакля эта пьеса вдруг сама собой появилась в зрительном зале.

— Появилась, значит? По воздуху прилетела?

— Не по воздуху, конечно. — Алексей смутился. — В общем, когда после спектакля служители пришли в зале убирать, пьеса обнаружилась за креслами у выхода.

— Удалось установить, кто там сидел?

— Установить не проблема. — Трепов вздохнул. — Только и, выходя из зала, легче лёгкого просунуть руку за бархатную штору да листки туда бросить. Я так понимаю, что она и не пыталась именно за кресла попасть, главное, чтобы сама передача рукописи не при всех произошла.

— Получается, что она всё-таки была на спектакле и видела провал своей дублёрши?

— Или не уходила из театра. Могла же она где-нибудь спрятаться. Никто не видел, как она выходила, так, может быть, она и не выходила... как вам такая версия? Я ещё подумал, может, она оделась служанкой, но при театре у Меншикова только мужская обслуга.

— Молодец, Алёша. — Ушаков хотел уже садиться в карету, возница услужливо опустил перед ним подножку, но Трепов его вовремя остановил: — Екатерина Алексеевна сегодня у Светлейшего.

— Правда? Опять спектакль? — прищурился Андрей Иванович.

— Если я правильно понял, Александр Данилович разместил итальянских гостей у себя, выделив им несколько комнат в том же флигеле, где давно уже проживала семья Загряжских. Я говорил со слугами, итальянец этот — известный маг, и Екатерина Алексеевна просит его вывести ей в воде или в зеркале образ покойного государя, чтобы тот научил, как ей быть дальше. Вчера такой сеанс природного магнетизма уже прошёл в Петербурге, после чего Меншиков втихую забрал их к себе. Сегодня же, чтобы не было кривотолков, мол, государыня только ими и занимается, она приехала к Светлейшему, вроде как по своим делам, а на самом деле — дабы продолжить начатое.

Глава 9. Кульман

Антон Иванович Кульман удивительно легко вписался в ушаковскую компанию, буквально с первого дня сделавшись почти что своим. Мало того что он умудрился заступить на службу в день обнаружения трупа суфлёра Иванова и сразу же оказаться на месте преступления, так ещё и ночевал в крепости, сходу найдя облюбованную экзекуторами менее других продуваемую камеру, после чего его слуги притащили туда тюфяк, спальные принадлежности и пару смен белья. Все работающие с Ушаковым дознаватели время от времени были вынуждены ночевать на рабочем месте, но только Кульман делал это по зову сердца.

Добравшись до крепости, Ушаков обнаружил своего нового медикуса, внимательно разглядывающего труп суфлёра через свою лупу.

— Обнаружили что-нибудь ещё? — с порога поинтересовался Андрей Иванович.

— К сожалению, нет. — Кульман накрыл тело простыней.

— Чего же вы искали? — Ушакову не хотелось задерживаться в холодной. Поняв это, Антон Иванович тщательно, как все врачи, вымыл в медном тазу руки, спокойно наблюдая, как мальчишка, явно его личный слуга, во всяком случае, Ушаков его прежде не видел, льёт на его намыленные руки воду из лохани. После того как умывание было закончено, Кульман кивнул парню, чтобы убрался в покойницкой, а сам последовал за начальником в его кабинет.

— То, что я искал, к сожалению, в данное время года большая редкость.

Он потёр нос, ожидая, что Ушаков догадается, но тот молчал.

— Мухи.

— Не понял?

— Обычные мухи, которым нравится откладывать личинки в трупах. Ну, вы же знаете. — Он застенчиво улыбнулся. — Я подумал, что нигде прежде не читал, что произойдёт с мухой или, скажем, с осой, которая укусит человека, умершего от отравления. Умрёт она или сможет, укусив, отравить кого-нибудь ещё? Как вы считаете?

Ушаков пожал плечами.

— Местный попик велит быстрей с Ивановым заканчивать. Мол, хоронить нужно. — Кульман сокрушённо вздохнул.

— Ну, нужно так нужно, — не понял печали медикуса Ушаков. — Вы же вроде как всё осмотрели.

— Да кому это нужно?! — неожиданно вспылил Кульман. — Суфлёру это точно не нужно? Вам, мне, Алёшке Трепову? Да его ещё хоронить, должно быть, придётся на государственный счёт.

— Меншиков заплатит, — отмахнулся Андрей Иванович.

— Да хоть бы и Меншиков. К чему такая спешка?

— А вы что предлагаете? — не понял Ушаков.

— Оставим его здесь. — Заложив руки за спину, Кульман прошёлся по кабинету начальника. — Да. Определённо, пусть полежит. Чай, новопреставленный каши не просит. Весна не за горами, скоро мухи прилетят и...

— Ага, мух, что ли, приваживаем? Да от них летом вообще спасу не будет.

— Именно мух. — Кульман блаженно улыбнулся. — Как, по-вашему, медикусы определяют, когда произошла смерть?

— По трупному окоченению, по трупным пятнам... — Ушаков задумался. — В общем, на глаз или на ощупь.

— А если труп сильно разложился? Если до такой степени, что уже неясно, мужчина это или женщина? Ведь и такое бывает.

— Бывает, — брезгливо скривился Андрей Иванович.

— То, что медикусы научились определять время смерти, — большое дело, потому как это нередко и невиновного из-под топора спасает, и подлинного убийцу помогает обнаружить. — Он задумался. — Вы считаете, мы всё, что знаем, исключительно из мудрых книг черпаем? Как бы не так. Без практики не много-то знаний раздобудешь, но именно практики, настоящей практики у нас с гулькин нос. Возьмите, к примеру, суфлёра Иванова. Вот похоронят его, пусть даже на счёт Светлейшего князя, и что?

— Что? — снова не понял Ушаков.

— Ну, будет гнить в земле, и никакой пользы.

— А какая польза с трупа?

— Для нашего дела огромная! — Кульман впился своими детскими голубыми глазами в лицо нового начальника. — Однажды в усадьбе друга моего дяди, соседа нашего, значит, похитили девку. Мужики бросили работу, вышли искать. Цыгане там какие-то из деревни в деревню кочевали — в общем, пришлых побили, кибитки перетрясли, девки не нашли.

Думали, на болоте утопла, или леший в трущобу заманил. А через три недели нашли то, что от неё осталось.

— Без подробностей, пожалуйста. — Ушаков уже понял, к чему клонит Антон Иванович, тема была ему явно неблизка.

— Лето стояло жаркое, вся пшеница погорела.

— Ага, на жаре трупы разлагаются быстрее, — сообразил Андрей Иванович, предвкушая неаппетитную, но полезную лекцию.

— Конечно-конечно. — Кульман улыбнулся Ушакову, но от того не укрылось, что точно так же Антон Иванович стал бы поддакивать его дочери Катерине, случись той верно прочитать вызубренное стихотворение. — Мясные мухи, ну как я вам их покажу? — Он беспомощно развёл руками. — Трупные и ещё есть такие — зелёные.

— Навозные. — Ушаков снова кивнул.

— При наличии ран мухи откладывают туда свои личинки. Так что, окажись труп на свежем воздухе, можно не сомневаться, что в течение часа его облепят десятки, сотни мух. Но это если мы имеем дело со светлым временем суток, — поднял палец Кульман. — Потому как ночью мухи по большей части спят. Личинки питаются продуктами разложения, окукливаются, покидают свои коконы. И всё это строго по расписанию, данному насекомым матерью-природой. То есть по тому, на какой стадии находится развитие особей, можно вычислить время смерти. Вокруг тела той несчастной девушки я нашёл множество коконов, из которых уже вылетели мухи. От момента, когда муха-мать отложила личинки, до момента выхода из кокона новой мухи всего четырнадцать дней. Стало быть, если личинки успели окуклиться, но из коконов ещё не вылетели мухи, прошло меньше времени.

— Неужели в Дрездене этому учат? — Ушакова ощутимо тошнило.

— Много чему учат, но ещё больше остаётся как бы в потёмках. К примеру, нам не говорили, что, если преступник бросает тело где-нибудь в лесу или в поле, в надежде, что животные его объедят и никто ничего не узнает, ему следует наделать в теле как можно больше дыр, потому как, с одной стороны, это привлечёт тех же волков, лис или диких собак. С другой стороны, мухи потрудятся на каждой дыре, так что в конце концов...

— Полно вам. — Ушаков не выдержал.

— Вот я и говорю, что мы должны, мы просто обязаны учиться на всём, что только попадается нам под руки. К примеру, этот суфлёр.

Если не хоронить его, а наоборот, оставить доступного мухам...

— Он провоняет нам всю крепость, к чертям собачьим!

— К сожалению, я почти что лишён обоняния, — расстроился Антон Иванович.

— Ваше счастье.

— Но, если забыть о неприятных сторонах вопроса. — С мольбой во взоре Кульман уставился на Ушакова. — Этот, в сущности, никому не нужный суфлёр, мог бы рассказать нам так много.

— Вы, Антон Иванович, гляжу, Бога не боитесь? — Ушаков был уже и сам не рад, что начал этот разговор.

— А лучше закопать в землю кладезь полезнейшей информации?!

— Нет. — Ушаков поднялся, показывая Кульману, что аудиенция закончилась.

— Признаться, до сих пор я ни разу не имел возможности проследить за разложением отравленных. — Кульман пятился к двери, вытесняемый надвигающимся на него Ушаковым. В этот момент рослый медикус умудрился сделаться маленьким и жалким, хотя Андрей Иванович ещё в первую встречу определил, что роста в эскулапе немногим меньше, нежели в нём самом. Как ему это удаётся?

Оставшись один, Ушаков метнулся к буфету, в котором у него стоял графин с водкой, и единым духом осушил стопарик.

На самом деле он с трудом отдавал себе отчёт в том, что на самом деле его так задело в этом, в сущности, не самом обыкновенном разговоре с судебным медикусом. Да и трупы, видел он их и свежих, и уже порядком разложившихся. Отчего же теперь ему вдруг сделалось столь неприятно?

Тем более что Кульман был по-своему прав. Случись обнаружить разложившийся труп, их же и потянут разбираться. И тогда он сам на голубом глазу начнёт пытать медикусов, когда и как преставилась жертва. А откуда ему, Кульману, это знать, если сам же Ушаков не разрешает наблюдать за, медикусом прав, никому не нужным трупом? Откуда брать сведения, если чуть что — попы поднимают хай до неба. Вычитает в умных книгах? Так ведь эти книги тоже нужно кому-то писать. Тем не менее Ушаков и думать не мог о том, чтобы разрешить Кульману его эксперименты.

Глава 10. Перед бурей

— Как там наш гость? — Отодвинув кресла к стене и освободив, таким образом, зал для тренировки, Могильщик кружился теперь с неожиданной для такой туши ловкостью, фехтуя сразу же двумя шпагами. Его противниками были его слуги — одноглазый Рональд и похожий на тощего чёрного ворона Джузеппе, оба отменные бойцы.

— Насколько мне известно, пару раз просыпался, но пока что ещё слаб и вряд ли убежит.

— Смотри у меня. — Могильщик сделал выпад, но Джузеппе ушёл от удара, который чуть не стоил ему раны ниже колена. — Мне бы не хотелось, чтобы мальчишка сбежал раньше, чем я решу, что с ним делать.

— Разве его не следовало убить? — Рональд зашёл со спины монаха и, ловко дёрнув того за сутану, заставил отвлечься от Джузеппе.

— С какой стати? — Могильщик крутанулся на месте, и не успевший выпустить из рук край его одежды Рональд полетел на пол.

— Но ведь вы должны были его... — Одноглазый попытался приподняться, но Могильщик ловко прижал его ногой, одновременно отражая нападение итальянца.

— С чего вы — два болвана, взяли, что это великий князь?

— Но он ехал в санках его императорского высочества. Вы сломаете мне хребет, господин.

— Пардон. — Монах двинул Джузеппе в лоб кулаком и, перепрыгнув через поверженного Рональда, подал тому руку. — Если бы пропал цесаревич, тут знаешь, что началось бы? Во всяком случае, добрейший Ушаков не стал бы заглядывать к нам на кружку грога, а рыл бы теперь носом землю.

— Может, они делают вид, что ничего не произошло, как раз потому что ищейка подбирается к нам? — предположил Джузеппе. Когда учебный бой закончился, он снова сделался обычным слугой, поэтому, продолжая разговор с Могильщиком, начал расставлять мебель по углам.

— Пропал сын генерала Загряжского, Александр. — Могильщик отдал свои шпаги кривому. — А я не считаю возможным убивать ни в чём не повинного ребёнка.

— Но вдруг он что-то запомнил и теперь опознает нас? — не поверил невиданной щедрости господина Джузеппе.

— Пустое. — Могильщик отмахнулся. — Мальчишка не из слабаков, сын героя и сам... м-м-м... в будущем герой. Я знаю эту породу, да и звёзды рекомендуют мне его в самых лестных выражениях. В общем, когда поднимется и сможет соображать, я хочу переговорить с ним.

— А как же великий князь? Как же государыня? — Рональд отнёс шпаги в угол.

— Тут не один только князь, если бы... — Монах задумался, тяжело опираясь на огромное кресло. Мы не должны упускать из вида его милую сестрёнку.

— Наталью Алексеевну, которую он, без сомнения, назначит своей преемницей, — понимающе кивнул Джузеппе.

— А может, того, дождаться, когда они будут где-нибудь кататься, и организовать разбойничье нападение? Одним махом, так сказать?

— После оплошности с санями так они нам и дадут второй шанс. — Могильщик опустился в кресло, протянув руку, в которую Рональд тут же подал кубок с подогретым вином. — Великий князь — в данном контексте не наша главная цель. Я вот тут подумал, что Светлейший собирается обвенчать своего сына Александра с сестрой цесаревича, Натальей. А если у него это получится, Меншиков сам с радостью уморит наследника престола, дабы короновать своего сыночка.

— Но для этого нужно, чтобы сначала померла Екатерина Алексеевна. — Рональд стоял, почтительно слушая рассуждения монаха.

— Разумеется, первым делом должна отойти в мир иной государыня Екатерина Алексеевна, затем престол перейдёт к внуку Петра, тогда Александр Александрович Меншиков делается законным супругом цесаревны Натальи Алексеевны и... — Он задумался. — Да, придётся через три трупа перешагнуть. — Могильщик был недоволен.

— Но, может быть, всё же действовать по первоначальному плану — сперва цесаревича, затем, когда дочери Петровы сделаются наследницами первой очереди, выпустить Яана Муша и умертвить Екатерину Алексеевну? К чему нам эта Наталья? Что она сможет, если на престол будут возведены Анна или Елизавета...

— Говорю же, после нашей промашки Ушаков с великого князя глаз не спустит, так что действуем по второму плану. Грехи наши тяжкие. — Он глотнул вина и какое-то время наслаждался насыщенным вкусом. — Подай перо, бумагу.

Могильщик неохотно поднялся и проследовал вглубь зала, где в полутёмной нише стоял стол. Рональд нёс за ним свечи в массивном серебряном подсвечнике.

— Вот письмо для Ушакова. — Монах накапал воска и скрепил послание своей печатью. — На словах можешь передать ему, что я прошу немедленно выдать мне Муша, и не забыть добавить к этому дару кафтан Петра Великого. Скажи, мол, царь мне шубу грозился подарить, но я согласен и на это. Соврёт, подлец, небось, свой подсунет. Ибо несильно-то они рознились, оба с колокольню Ивана Великого удались детинушки. Скажи, пусть ожидает, приеду. У меня для него подарок имеется.

Глава 11. Пропавшая актриса

Приятный сюрприз, каким-то волшебным образом все три преступления: похищение Загряжского, исчезновение актрисы, убийство суфлёра — так или иначе крутились вокруг имени Меншикова. Но самое интересное, что и итальянцы, за которыми Ушаков поставил наблюдать Полину Федоренко, также теперь проживали у Светлейшего.

Кстати, с недавнего времени он был вынужден занести итальянскую парочку в число подозреваемых, а как иначе — прибыли в день похищения, оказались на месте похищения, где по их милости произошла небольшая заварушка — уже подозрительно. Присутствовали на премьере в театре, где до этого произошло убийство, пропала актриса и была чудесным образом возвращена рукопись пьесы. Так что, не будь они специально приглашёнными высочайшей особой, давно бы давали показания в Тайной канцелярии.

Ушаков посмотрел на стоящего напротив него Алексея Трепова, вдруг подумалось, отчего не вызвать приставленную к итальянке служанкой Полину прямо сейчас? Конечно, для доклада агентесса должна была прибыть в Канцелярию или передать отчёт с его человеком, но раз уж он здесь, отчего же не попробовать? Итальянцы жили по соседству с семейством Загряжских, у которых он только что побывал. Возможно, постучи он в дверь итальянцев, откроет сама Полина. С другой стороны, не исключено, что коварные итальянцы уже приметили, как он входил или выходил от Загряжских, так что никто не удивится, если он вдруг перепутает двери и... Нет, свой визит лучше приберечь для того момента, когда без этого уж никак не обойтись.

— Помещение, которое Светлейший выделил Толстому, ещё наше? — спросил Ушаков ожидающего приказания Трепова.

— Наше до конца расследования, — улыбнулся дознаватель.

— Значит, сделаем так. Сейчас я пойду туда, а ты попробуй встретиться со служанкой итальянцев. — Ушаков раздумывал, как бы лучше назначить встречу, и наконец снял с руки перстень. — Покажешь служанке, её зовут Полина, наша, русская, и если она отзовётся на имя или перстень, скажешь, что её ждут здесь, и объяснишь, как найти. Проводишь, если что.

Алексей спрятал перстень в перчатке и, кивнув Ушакову, направился к флигелю.

Андрей Иванович не успел ещё как следует разместиться в новом штабе, как Полина Федоренко уже стояла у него на пороге.

— Господ дома нет, а я как раз размышляла, как бы отлучиться, чтобы проведать вас, — вместо приветствия выпалила она с порога. — Так даже лучше получилось.

— Как тебе на новой службе? — Ушаков сел за стол, указав кресло напротив себя девушке.

— Служба как служба. — Она пожала хорошенькими округлыми плечиками. — Только ничего особенного вызнать пока не получается, я только при синьорине, она же ничем таким не занимается. При ней из бумаг только выездной паспорт. Ничего не пишет, даже письменного прибора в комнатах не имеется. Шью, стираю, одеваю барышню, раздеваю барышню, причёсываю, всё такое... Разговоров они тоже при мне не ведут. А у синьора свой слуга, он со мной вообще не общается. Так что...

— Ты выводы-то не делай, откуда тебе знать, что для меня важно, а что нет. Твоё дело — примечать, за это тебе деньги платят.

— Как скажете, — насупилась Полина.

В комнате воцарилась напряжённая тишина, Ушаков разглядывал свою агентессу, в который уже раз отмечая её нерусскую внешность — тёмные с поволокой глаза, нос с горбинкой, как бывает у иудеек и армянок, несколько вытянутое восточное лицо... Сейчас на Полине было серое изящное платье с оборками, поверх которого она надела заячью шубку, из-под шляпки выбивались рыжие локоны. Сейчас Полине было лет двадцать пять, может, двадцать семь, за время их знакомства и она превратилась в настоящую красавицу со всеми присущими её полу соблазнительными округлостями. Ушаков невольно припомнил, как в самом начале своей карьеры в 1718 году Полина с лёгкостью переодевалась мальчиком, фехтовала на шпагах или скакала на лошади, пользуясь мужским седлом.

— Во время соревнований, когда карета итальянцев столкнулась с санками мальчика, ты с ними была?

— Нет. Но о происшествии слышала.

— Отчего не с ними? — Удивился Ушаков.

— Потому что в тот момент я ещё не заступила на службу. — Полина подняла на Андрея Ивановича свои красивые, похожие на спелые вишни тёмно-карие глаза.

— Но мне сказали, что тебя затребовали дня за три до приезда иностранных гостей? — сощурился Ушаков.

— Так и было. Привезли в гостиницу и велели ждать. Сказали, что барышня прибудет со дня на день и необходимо, чтобы я явилась по первому зову.

— Понятно, значит, ты ехала с ними не от границы.

Что же, это было вполне разумно, если служанку нанимают в Санкт-Петербурге для барышни, которая собирается проживать в Санкт-Петербурге, зачем ей спешить навстречу своей новой госпожи в другой город? На постоялых дворах обычно имеются служанки, умеющие обслужить проезжих. А отправлять куда-то одинокую девушку — это же нужно тратиться на карету, возницу опять же, одну не отпустишь, потребуется охрана. А это лишние расходы.

— Я ждала, а когда за мной пришли и сказали, что госпожа уже прибыла и ждёт меня по такому-то адресу, я собрала свои вещи и поехала.

— Итальянцы ждали тебя на каком-то постоялом дворе?

— Мне был дан адрес частного дома, где меня ждала моя новая госпожа. Кроме нас, в доме вообще никого, хорошо хоть снег с дорожки к дому счистили. Должно быть, домовладелец оставил своего человека снег убрать, дрова принести, потому что при госпоже никого не оказалось.

— Совсем одна? Представляю, как она была напугана, бедненькая. Что же этот итальянец о себе думает, бросить спутницу...

— Она была действительно как будто бы очень сильно напугана. Одна в пустом доме, хорошо хоть камин догадались разжечь. Я представилась и сразу же начала собирать вещи, потому как мне было сказано, что за нами заедут. Но только госпожа моя была так слаба, что я даже подумала, не послать ли за медикусом. Мало ли что. Представьте, молодая девушка, в чужой стране, я тогда, помнится, подумала, что она, должно быть, снега никогда не видела, что у них там, наверное, уже весна, листья, цветы, а тут такое... Поначалу-то она со мной только по-итальянски разговаривала, так что я только позже что к чему уразумела. Пришлось укутать её в одеяло, потом чайник накипятила, нашла в комоде бутылку вина и заставила её выпить с горячим чаем. Ручки, ножки были точно ледышки. В общем, ужас! Думаю, помрёт, а мне отвечать. Пока карету ждали, уложила я её, сердешную, в одеяла укутала. Лихорадило её часа три, несколько раз просыпаясь, порывалась, подняться и бежать куда-то. Горячка, но да я чем могла, помогла. А к вечеру нас действительно забрали.

— В дорожной карете забрали?

— В карете Светлейшего князя Александра Меншикова. Сначала привезли сюда — во дворец, те же комнаты, что и теперь дали. Я её едва успела как следует искупать, как синьор уже требует одевать госпожу к театру. Ох, ну и мороки с этой барышней. — Она хихикнула.

— Разве трудно собрать барышню в театр? — изумился Ушаков. — Ты же говорила, что всё умеешь-разумеешь. А на деле выходит?!

— Вы себе даже не представляете, Андрей Иванович, одеваю я барышню, а платье ей реально широко, просто висит. В талии, в груди широко, из ворота то одно, то другое плечо выскакивает. В общем, пришлось взять иголку, булавки, и буквально на живую нитку... Оказалось, что она сильно заболела перед поездкой, несколько недель в горячке пролежала, и едва оправилась, поехала. В общем, за время болезни исхудала, так что я теперь почитай всё своё свободное время её платья ушиваю. Правда, нет худа без добра, за мою работу, она мне уже и белья сколько подарила, и платьев две штуки, и сапожки. Вот, какие миленькие. — Она выставила ножку, и Ушаков полюбовался на жёлтый башмачок с пряжками в виде бабочки. — Давно хотела вас спросить Андрей Иванович, а может, возьмёте меня уже дознавателем? А то, я при Канцелярии шесть лет, а никакого повышения. А ведь я бы могла...

— Она любовница графа Феникса или его невеста? — Не обращая внимания на предложение Полины, снова задал вопрос Ушаков.

— Не то и не другое. Изначально граф вроде как собирался ехать со своей невестой или невенчанной женой, не могу сказать точно. Мария Сергеевна была приглашена в качестве переводчицы и компаньонки для итальянки. Если я правильно поняла, то прежде они не встречались, во всяком случае, граф выражал всяческие восторги относительно внешности госпожи Берестовой.

— Так она русская?! — Не поверил Ушаков.

— Русская, но, судя по её документам, всю жизнь проживала с родителями в Польше, отец по дипломатической службе. Там же она изучила итальянский, французский, немецкий. Я думаю, её отец чем-то обязан графу, отчего и не побоялся отправить свою единственную дочь в такое путешествие, а может как раз надеется, что итальянец на ней женится. Но это уже мои домыслы. — Полина кокетливо поправила идеальный локон и продолжила. — По-итальянски, во всяком случае, она говорит, что птичка поёт. По-французски тоже. А вот по-русски с заметным акцентом, да и зачем ей русский в Польше?

— Очень интересно. Общалась она с вашими соседями Загряжскими?

— Это у которых сын пропал? При мне не общалась.

— Может быть, что-нибудь ещё? Что-то необыкновенное? Странное? Да, каким тебе дознавателем быть, когда ты не дальше своего носа видишь?!

— Она... — Полина на секунду задумалась, — да вот, странность какая. — Она вытащила из незаметного кармашка на юбке листок бумаги и разгладила его на столе перед Ушаковым. — Полюбуйтесь, след её ножки.

— Зачем мне след её ножки? — удивился Андрей Иванович, но всё равно тщательно осмотрел поданное. Маленький, у Катьки почти такой, ну, может быть чуть меньше, но Катька ребёнок. — Приятно, когда у девицы такая крохотная нога.

— Да вот, вчера едем мимо вдовьего дома, а там точно специально нас ждали, толпа этих несчастных. Взглянула она на них, слезу пустила, на их бедность да горемычность. А как до дома добрались, велела все свои сапожки да туфельки собрать и в карету положить, потом потребовала в тот самый вдовий дом ехать, да всё что было, страдалицам тем раздала. Насилу я успела эти сапожки у неё выклянчить. Весёлое дело, они всё одно эти её обновки носить не станут, а потащат на базар. А мне хорошая обувь нужна. Я всё-таки с ней во дворце самого Светлейшего князя теперь проживаю, мне стыдно как попало обуваться. Но это ещё не всё. Вернулись, я барышню раздеваю, платье, в котором она была, на столе разложила, рассматриваю, чтобы ни одного пятнышка не оказалось, и тут меня как громом ударило. Метнулась к сундучку, где у моей блаженной обувка стояла — пуст сундучок! Вы представляете, всю обувку отдала, себе оставила только те, что на ней. Да и то, я когда чистила, всё удивлялась, раздарила-то она дорогущие, да сплошь заграничные, а себе оставила самые что ни на есть простые. Вот теперь поеду ей по этому следу обновки заказывать, потому как...

Полина не договорила, а Ушаков уже подскочил к ней и, ловким движением схватив за ногу, приблизил вырезанный из бумаги след к жёлтому сапожку и...

— Хочешь сказать, что, когда ты чистила сапожки своей госпожи, не заметила, что они на два пальца меньше, нежели эти?

— И правда, короче. Но до того ли было? Я ведь только позавчера поступила в услужение и всё время ушиваю да ушиваю... ушиваю да ушиваю. — Полина была готова разрыдаться с досады, что такое простое открытие прошло мимо неё.

— А барышня-то твоя после своей горячки, должно быть, не только похудела, но и росту поубавила? — подтрунивал над незадачливой агентессой Ушаков.

— Ваша правда, подол тоже пришлось подбирать. — Лицо Полины покраснело. — Так что же это деется? Она что же?

— Из Польши, говоришь?

— Угу, — пристыженно кивнула девушка, — незамужняя девица, дворянка, православного вероисповедания, двадцати пяти лет от роду, правда... — Её лицо озарилось неожиданным открытием. — Но она и выглядит сильно моложе. Так, может, для того она к театру и велела себя так накрасить, чтобы возраст скрыть? Я ей ещё говорю: зачем такую красоту скрывать, а она смеётся, мол, мода.

— Не только возраст. Но и... — Ушаков подумал, стоит ли раскрывать личность незамужней девицы Гольдони католического вероисповедания, но, с другой стороны, какой теперь уже смысл умалчивать очевидное?

— Алексей! — позвал он, но дежуривший у дверей Трепов не вошёл, а влетел в кабинет начальника, толкая перед собой бледного, точно смерть, Тимошу Шанина. — Передай Толстому, мы нашли сбежавшую актрису и... — Ушаков невольно остановился, таким странным был вид и появление дознавателей. Впрочем, дознавателем мог именовать себя только Трепов, Тимошка ещё только надеялся дослужиться до этого назначения. Пока что его талантов хватало лишь на то, чтобы выполнять курьерскую службу или сопровождать преступника до места заключения, наблюдая за тем, чтобы стража передала его тюремщикам в целости и сохранности. Например, в прошлый раз из театра он сопровождал труп суфлёра Иванова до холодной комнаты в крепости, где должен был сдать его с рук на руки местному служителю под расписку.

— Что у вас опять стряслось? — Ушаков говорил мягко и даже нежно, но у подчинённых по спинам побежали мурашки.

— Труп ушёл из холодной! — выпалил Тимошка и с размаха сел на пол.

— Какой ещё труп?! Да ты пьян, сучий потрох! — Ушаков ударил кулаком по столу. — Запорю, гнида!

— Никак нет, в рот не брал. — Парень так трясся, что Полина была вынуждена уступить ему своё кресло, Алексей поднял Тимошу и помог юноше устроиться поудобнее.

— Тогда по порядку. Что за труп? Как? Когда? И откуда ушёл? По какому праву?

— Труп суфлёра. — Тимошка бешено водил глазами, казалось, его руки начали жить какой-то своей собственной жизнью, о чём их владелец Шанин даже не подозревал. — Труп суфлёра ушёл, совсем ушёл. Я вчера сдал его с рук на руки, всё честь по чести. А сегодня вспоминаю, при суфлёре ещё пожитки его имелись, а их вы велели всегда по описи сдавать. Я же просто бросил на полку. В общем, решил исправить дело, отправился в крепость, хотел всё переписать да к делу подшить. Взглянул на стол, на котором Кульман колдовал над суфлёром, глядь — а он, подлец, встал и ушёл.

— Синий труп? — неизвестно для чего уточнил Ушаков.

— Угу, синий, мерзавец. Должно быть, Кульман того, не досмотрел чего. Может, он живой был, очухался и пошёл?

— То есть при тебе вот так встал и пошёл? — Обычно Ушакова было нелегко чем-нибудь удивить.

— Куда пошёл? — ошарашенно переспросил Алексей.

Ушаков сидел, обхватив голову руками, Полина, побледнев, вытаращила на Шанина глаза. Весь её вид словно говорил, нет, кричал: ещё одно слово — и агентесса грохнется в самый настоящий обморок.

— В театре говорили, что покойник предпочитал один трактир, немец держал, мол, пиво там изрядное. Вот я и подумал, а может, он того, выпить пожелал? Ну, лежал, лежал, помещение холодное, и пошёл...

— Погреться, — закончил за него Андрей Иванович. — Да ты меня, милый друг, без ножа зарезал. Острог по тебе плачет, а может, лечебница специальная. Как это медикус над ним трудился, а жмура от живого не отличил? Да нешто... — Он махнул рукой, мучительно размышляя, кому и за каким таким важным делом понадобился суфлёрский труп.

— Я решил пойти по следу, — не обращая внимания на начальника, продолжил Тимоха.

— За синим трупом? — уточнил Ушаков. — Ты его что — воочию видел? Или следы приметил? Может, прохожие говорили, мол, только что тут прошёл такой. — Он сделал движение вокруг головы, точно затягивает удавку.

— Не видел, иначе сам тут же рухнул бы мёртвым. — Тимофей заплакал. — Ну, это же надо, чтобы так не везло! То одно, то другое. Я пошёл в кабак.

— В тот, в который суфлёр при жизни ходил? — ошарашенно переспросила Полина.

— Нет, тот далече. А если трупу выпить приспичило, станет он через реку за этим делом переться? Тут ведь дорога ложка к обеду, — оживился Тимоха. — И батя мой, покойник, всегда так говорил, пока совсем не спился. Пошёл в ближайший кабак, и точка.

— Понятно. Вместо того чтобы сразу же доложить о похищении трупа, он устремился в трактир. — Ушаков стянул с головы парик и в сердцах бросил его на стол.

— Пошёл проведать, нет ли среди посетителей нашего трупа, — невозмутимо констатировал Тимофей.

— Думал, он в общем зале засел или за стойкой с хозяином лясы точит? — внезапно развеселился Алексей.

— А кто его знает... Старики баят, иной труп без хорошего кирпича во рту или кола в сердце вообще в могиле не лежит. Выбирается, бродит, народ смущает. А этого же почти не охраняли. Да кто думал, что он из покойницкой сбежать удумает?!

— Ну и что, обнаружил? Нашёл искомый труп? — Ушаков устало отёр взопревшее лицо платком.

— Масленая... — Лицо Тимофея расплылось в довольной улыбке. — Подхожу к кабаку — глядь, какой-то синий полутруп прямо под окнами, на зассанном снегу отдыхает, другой по соседству стену спиной подпирает, а в кабаке дым коромыслом. Там и синих, и красных, и белых... — Он махнул рукой. — От пьянства некоторые тоже становятся как бы синими или, я бы сказал, лиловыми. Так что синий труп вполне мог замаскироваться под мертвецки пьяного, но живого человека. И прохожие на него не отреагировали бы, потому как привычные все.

— Слушай, Алексей. Уведи ты его, христа ради. — Ушаков кивнул на Шанина и поклонился Полине, которую и так слишком сильно задержал, агентесса, сделав неровный книксен, вылетела из кабинета.

Глава 12. Кукольный домик

— Интересно, кому мог понадобиться труп суфлёра? — бормотал под нос Ушаков, меря шагами свой домашний кабинет. Разбираться с пропажей, а может, не пропажей, а всего лишь пьяным бредом курьера Тимоши Шанина, было поручено неудачно оказавшемуся под рукой Трепову. Сам же Андрей Иванович ещё раз объехал всех участников соревнования и опросил их в присутствии родителей. Получалось, что само таинственное исчезновение саней цесаревича видел, или почти видел только Мартын Скавронский, но, заметив к себе интерес такого большого и важного начальника, как Ушаков, мальчик начал придумывать разные дивы. То санки вместе с жеребцом исчезали прямо у него на глазах в дивном белом сиянии, то они были поглощены вдруг разверзшейся на дороге пропастью, а то и возносились на небеса, где лжецесаревича встречали ангелы. Из всех небылиц, которые Андрею Ивановичу пришлось услышать от словоохотливого мальчишки, самым ценным было первое признание. Мартын упал в снег, и всё, что успел увидеть, была белая позёмка, за которой и исчезли проклятые сани вместе с ездоком и скакуном.

Но могли ли сани просто растаять в воздухе? В это Ушаков ни за что бы не поверил. Тогда как понять: снежное облако — раз, и за ним ничего? Мальчишки подрались перед рощицей. Мартын упал на землю. Сани взметнули ледяное крошево — вот вам и снежное облако, после чего завернули и скрылись с глаз. Дорожка в этом месте как раз вела под уклон, так что ничего удивительного, что мальчик сначала увидел облако, а потом сани исчезли, точно растворились в морозном воздухе.

Что происходит дальше? Он залезает в другие санки и следует по тому же маршруту, но при этом ни разу не видит перед собой саней цесаревича и приходит к финишу первым. Если санки перевернулись, у Мартына ушло время для того, чтобы их поднять. Сколько? Минута? Две? Пять? В спешке ребёнок не заметил времени, резвая лошадка за тот же срок могла утащить санки достаточно далеко. Так что никакого волшебства нет. А что есть?

Ушаков вдруг вспомнил, что до сих пор не допросил свою собственную дочку, и направился в её комнаты.

Катя возилась со своим кукольным домиком, точнее, дворцом в три этажа. В половину своего роста, сверху со здания можно было снять крышу и переменить обстановку в главных залах. Но эту процедуру можно было делать только с помощью взрослых, так как крыша была тяжеленная и девочка могла надорваться или уронить её себе на ногу. Поэтому Катя орудовала в комнатах дворца, засовывая туда руку через окошко. Перед дворцом стояла дорожная карета с игрушечной печуркой, в которой сиял нарисованный огонь. Диванчики для этой кареты обивались полосатым шёлком и крепились к полу особыми крючками. Ушаков заказал у игрушечного мастера лакеев, кучера, а также искусно сделанных жениха и невесту, которые должны были ехать в этой карете. Со временем, когда куклы «поженятся», Андрей Иванович обещал купить им игрушечных детей. Сейчас дорожная карета стояла у парадного подъезда дворца, а рядом с ней выстроились несколько карет поменьше, которых он прежде не видел, должно быть, Катя, как это водится у детей, поменялась с кем-то из подружек.

— Мебель переставляешь? — присмотревшись к занятию дочери, спросил Ушаков.

— Куклу новую пытаюсь чаем напоить. — Не без труда Катя вытащила из игрушечного дворца руку и показала отцу, явно превышающую своими габаритами размеры комнат дворца Аглаю с тряпичным телом и фарфоровой головой.

— Не лезет? — посочувствовал Ушаков.

— Ага. — Девочка тяжело вздохнула, поправив выбившуюся из причёски прядь.

— Ну, она же не для этого дворца, с ней нужно по-другому играть, — попытался он утешить дочку.

— Да я и сама уже поняла, вот думала в дорожную карету её, что ли, посадить, карета ведь огромная. Но тогда придётся верхнюю крышку снимать. — Катя снова вздохнула.

Андрей Иванович сел на пол, разглядывая великанскую Аглаю.

— Крышку, конечно, снять нетрудно, но только там ведь диваны, печка, столик много места занимают, нежели всё отвинчивать?

— Невелика премудрость, — грустно улыбнулась Катя.

Ушаков только теперь заметил лежащие на полу обитые шёлком игрушечные диванчики.

— Ладно, надоела мне эта игра. Ты хотел о чём-то поговорить? Дай только уберу немного, а то Тошка у меня в прошлый раз лошадь сгрыз.

Катя посадила Аглаю на подоконник, после чего ловким движением сняла крышку с дорожной кареты и сунула туда две маленькие прогулочные. После чего игрушки полетели в стоящий тут же специальный ящик.

— Всё.

Ушаков с восторгом глядел на дело рук своей дочери, понимая, что теперь знает, как именно исчезли санки наследника. А исчезли они очень просто. На месте похищения находилась дорожная карета итальянцев, и сначала Андрей Иванович считал, что как раз в этот момент итальянская пара добралась до Санкт-Петербурга — стало быть, карета была переполнена людьми, мебелью и багажом. Но если верить Полине, Берестова прибыла на место раньше, нежели граф Феникс. Дом был снят и протоплен, явившись по указанному ей адресу, агентесса застала там актрису Гольдони, которая выдавала себя за свою сводную сестру, но на встречу с итальянцем они отправились только вечером. А кто сказал, что магистр приехал не раньше? Если Феникс собирался помочь Берестовой выкрасть сына, он мог заранее опустошить карету, когда же мальчик подъехал, его остановили, вытащили из санок или даже вместе с санками запихнули в пустую карету. Размеры позволяли устроить там и трое таких санок. Что же до лошадки, то её можно было отпустить или, более вероятно, привязать к той же карете, как сделал это ушаковский возница с лошадью Трепова. Никто никогда не спросит, отчего за каретой привязана ещё одна лошадка. Надо, вот и привязана. Что же до особой приметы — белой звёздочки во лбу, так спроси любого цыгана-конокрада — и он тебе расскажет, как замазать дёгтем или ещё чем чёрным пятно во лбу. И, вот тебе и чудеса, был чёрный конь со звездой во лбу, а стал просто чёрный. Времени на такое волшебство — минута, а то и меньше.

Всё сходилось, кроме одного — слишком сложное похищение Загряжского. И если итальянец специально опорожнил свою карету, дабы затолкать туда санки, если он так здорово спланировал всё это дело, остаётся непонятным, каким чудесным образом он понял, что перед ним тот самый ребёнок, которого он должен был похитить?

А если так, получалось, что Берестова тут ни при чём и на самом деле магистр планировал похищение не Загряжского, а наследника престола?

Глава 13. Смерть студентов

— Необходимо срочно арестовать итальянца и его русскую спутницу, — сделал единственный возможный вывод Ушаков и, закончив речь, вздохнул с облегчением, уставившись на внимательно слушавшего его Толстого.

Разговор проходил в кабинете Петра Андреевича в крепости, где они договорились встретиться в связи с особой важностью ситуации. А действительно, не секретничать же в помещениях, которые выделил для проведения следствия добрейший Меншиков. Чай, не первый день Александр Данилович при дворе, давно уяснил, как дыры в стенах проворачивать да крохотные секретные комнатки за ними прилаживать. А в комнатках тех, ясное дело, специальные слухачи на жалованье. Только если в царских хоромах все они служат Тайной канцелярии, то здесь — к гадалке не ходи, кормятся от того же князя Меншикова.

— Арестовать. Однако прыток ты, брат, как бы нам за этот самый арест головами не поплатиться. Он же, сам знаешь, к кому приехал. Чьи прихоти исполняет.

— А ещё я знаю, что этот самый граф похитил сына генерала Загряжского, а намеревался выкрасть цесаревича, — упорствовал Ушаков. — Ещё неизвестно, что этот ирод сделал с ребёнком.

— Похитить наследника престола? — Толстой втянул голову в плечи. — Но если это действительно так, если заговор, то...

Друзья замолчали, думая об одном и том же, кому кроме, естественно, них двоих, было выгодно исчезновение будущего императора российского? Екатерине Алексеевне. Сгинет юный Пётр Алексеевич, сын Алексея, внук Петра, — и можно назначать нового претендента на престол, и уж на этот раз государыня не обмишурится, сделает всё возможное, чтобы протолкнуть в наследники первой очереди одну из своих дочерей. И плевать, что и Анна и Елизавета рождены до брака. Одну из дочерей на престол посадит, а их двоих как раз за похищение и убийство наследника и привлечёт. К гадалке не ходи, виновники в смерти царевича Алексея — первые подозреваемые.

— Если мы не возьмём итальянца, скорее всего, погибнет невинный ребёнок, — напомнил Андрей Иванович.

— Много их погибает. — Пётр Андреевич утирал платком пот, обильно струящийся по его лицу.

— Собираешься принести мальчишку в жертву? Но только имей в виду, что следующим после Загряжского придётся хоронить цесаревича. Понимаю, сие мы с тобой, два старых греховодника, могли бы пережить, но только, ты прав, кого первого в этом случае начнут подозревать? — Ушаков поднялся, намереваясь уйти, но тут до них донеслись топот ног и голоса. Андрей Иванович выглянул в окно, тут же приметив летящих в их сторону дознавателей. Впереди неслись расхристанный Алексей Трепов и хромающий на левую ногу Ефим Кротов, последним, едва успевая за товарищами, спешил, пригибаясь под тяжестью какого-то мешка, Тимоша Шанин.

— Как так? Почему цесаревич? Да его знаешь как после этого покушения охраняют?! — затараторил Толстой. — Это ты хватил, голубчик. Где Загряжский, а где Пётр Алексеевич. И как у тебя язык твой поганый не отсохнет такие гнусности произносить! — Проследив за взглядом приятеля, Пётр Андреевич успел заметить дознавателей, когда те уже влетали в дверь.

— А ты сам посуди. — Ушаков снова сел в своё кресло. — Мы не арестуем итальянца, вообще сделаем вид, будто бы никакого покушения не произошло. А раз нет преступления, если остановлено расследование, никто уже осторожничать не станет. И что мы с тобой, друг ситный, имеем — хитрый похититель Феникс здесь, Могильщик, который мне разные намёки делал, мол, нельзя ставить царём сына предателя, тоже, можно сказать, под боком. Как работает итальянец, мы видели, вернее, никто ничего не видел, фокус-покус. Раз — и санок с коньком не стало, растворились в снежном облаке. Что же до Могильщика. — Он махнул рукой. — Он один сотни человек стоит. — Ушаков присвистнул. — Да что сотни, он один...

В этот момент в дверь постучались, и, не дожидаясь позволения, дознаватели влетели в кабинет начальника.

— Что у вас, милостивые государи, ещё какой-нибудь трупец из холодной комнаты пропал, что вы так вламываетесь?

— Никак нет, не пропал. Добавились. Много. — Не в силах держаться на ногах, Тимошка грохнулся на колени, прикрыв заплаканное лицо шапкой.

— Какое ещё «много»?! Откуда много? — в тон Ушакову повысил голос Толстой.

— Да вот в «Медвежьем пиру» их нынче человек семь. — Трепов старался не давать воли чувствам.

— Драка, что ли, произошла? Студенты чего не поделили? — припомнил недавний разговор с Могильщиком Ушаков.

— Так точно, студенты. Гуляли всю ночь до утра, а утром проснулись, да не все. Отравление. Медикус нужен, и лучше не один. Семь трупов!

— Семь человек, говоришь? — присвистнул Ушаков.

— Пока семь, но, боюсь, скоро к ним ещё человека три присоединятся. Потому как очень плохи, — помог друзьям Кротов.

— Сын кабатчика? — Ушаков поднялся и, растолкав толпившихся в дверях дознавателей, высунулся в коридор и зычным голосом потребовал прислать к нему всех имеющихся в наличии медикусов и работников холодной.

— Жив-здоров. Только пьян сверх меры. Согласно инструкции первый подозреваемый, — констатировал Трепов. — Как вы учили.

— Потому как он всех собирал и угощал в этот день, ибо именинник, — выказал свои знания Кротов.

— Худо дело. — Ушаков даже поёжился от неприятного предчувствия, кабак «Медвежий пир» находился в нескольких шагах от крепости, и там частенько сиживали работники Тайной канцелярии. Андрей Иванович много лет знал кабатчика, крестил его единственного наследника, и вот теперь, как сказал Алексей, этот самый мальчик первый и, возможно, единственный подозреваемый, а значит, прямой долг Ушакова — распутать данное дело, дабы спасти и крестника, и старого друга, для которого этот самый мальчик — единственный смысл жизни.

— Сделаем так. — Толстой обнял Ушакова за плечи. — Я поеду к итальянцу, а ты к кабатчику.

— Но государыня, тебя же... ты, что ли, не понял, ей это выгодно.

— Я поеду напрямую к итальянцу, арестую и допрошу, а уже когда он выдаст мне похищенного ребёнка, паду к ногам государыни. Посчитает нужным помиловать — хорошо, не посчитает... — Он отвернулся. — Иди, брат Андрей Иванович, исполняй свой долг, а я — свой, даст Бог, спасём, ты — сына кабатчика, я — сына генерала.

Было видно, какими муками далось Петру Андреевичу это решение, но что же сделаешь? Не разорвётся же он, Ушаков, сразу на два важных дела. С другой стороны, в Канцелярии давно уже было заведено, что с сильными мира сего разбирается Толстой, в то время как Ушаков занимался разбойниками и убивцами.

Молча обнявшись и похлопав друг дружку по спинам, друзья разошлись — Ушаков с дознавателями и медикусом Кульманом, обнаруженным в отведённой ему комнатке при холодной, куда он, должно быть, уже перетащил половину своего арсенала.

Несмотря на то, что «Медвежий пир» находился недалеко от крепости, Ушаков дождался своей кареты и приехал на место, как ему и следовало, согласно его положению. Кульмана он усадил рядом с собой из уважения к медицинским познаниям, Кротов был оставлен в Канцелярии за старшего, что же до Трепова и Шанина, они должны были выдвинуться пешим строем во главе отряда солдат.

— Вы успели осмотреть покойницкую? — За окошком начался дождик, зябко поёживаясь, Ушаков задёрнул бархатную шторку, так что в карете сразу же сделалось темно.

— Исчез суфлёр и следов не оставил. — Антон Иванович вздохнул. — Обидно, такой экземпляр, я бы его молодым медикусам показывал, да и господа дознаватели такие вещи должны время от времени видеть, мало ли, вдруг в следующий раз рядом не окажется врача.

— Вы правы. — Ушаков с интересом поглядывал на Кульмана. — Мы учим ребят, можно сказать, с измальства, иные поступали на службу в возрасте десяти-одиннадцати лет и потом постепенно, шаг за шагом... Но это было бы очень даже неплохо, если бы они учились ещё чему-то кроме слежки, допросов и работы экзекуторов. Об этом придётся подумать.

— Подумайте, Андрей Иванович, подумайте! — воодушевился медикус. — Я вот и в Преображенском пытался молодых следователей основным вещам обучать, но Иван Фёдорович Ромодановский[129] мне этого не позволил. Но ведь это же неправильно. Какой смысл чураться новых знаний? Сами посудите. Ведь наши дознаватели неплохо справляются, когда перед ними свежий труп, но полностью теряются, если покойник пролежал несколько дней. Если же ещё и на жаре... или в неестественных, так сказать, условиях. К примеру, нашли в прошлом годе уже весьма разложившееся тельце ребёночка — новорождённого сына мать-ехидна в отхожее место бросила. Понадобилось определить время смерти, тельце-то весьма уже разложилось. Так разложилось, что все медикусы Преображенского приказа в один голос заладили, мол, полгода, не меньше. А в то время дом как раз ремонтировался, жильцы в него с месяц как заехали. Уже можно сказать дело закрыли, а меня любопытство распирает, ведь труп гниёт в земле, в воде, на сухом чердаке или в болоте по-разному. И многие об этом в учёной литературе пишут. Но вот как он гниёт в отхожем месте, нигде ни полсловечка. Взял я тогда молочного поросёнка, забил и бросил в уличный нужник. А потом каждые три дня извлекал и наблюдал. И что бы вы думали? — Кульман тихо засмеялся. — Свинёнок через месяц лежания в этой дряни разложился ещё сильнее, чем тот человеческий детёныш. Месяц! Вы понимаете, сразу же стали припоминать, кто из девок толстой ходил, и нашли. Сама во всём призналась и покаялась. Дело было раскрыто.

В этот момент карета остановилась, и Ушаков с Кульманом выбрались, с неудовольствием обнаруживая, что за время поездки к дождю добавились рыхлые хлопья мокрого снега.

— А что ты станешь делать, коли мои молодцы постигнут твою науку? Ведь без службы рискуешь остаться. — Нахлобучивая шляпу на глаза, Ушаков зашагал к знакомому кабаку, из дверей которого навстречу ему уже выскочил его владелец — Илья Владимирович Кочергин в сопровождении офицера охраны.

— Знания, Андрей Иванович, не должны стоять на месте. — Кульман буквально в последний момент обогнул навозную кучу, чудом не вляпавшись в неё. — Я вот когда выучился, а до сих пор то и дело узнаю что-нибудь новенькое. Пусть ваши ребята учатся, хуже от того не станет. Но ведь и я, заметьте, не стою на месте. Следовательно, не так просто меня обогнать.

Ушаков посмотрел с невольным уважением на медикуса, жаль, нельзя познакомить его с государем Петром Алексеевичем, придумавшим себе девиз: «Я ученик, ищу учителей». Вот кому понравились бы доводы Антона Ивановича Кульмана.

— У меня случай был, ещё в Москве, я тогда уставший был, три дня работать пришлось не евши, не пивши, считайте, не спавши, и в результате пропустил совсем было очевидную вещь. Потом, когда додумался, что именно не сходится, всё пришлось с начала начинать. А если бы в этот момент рядом со мной были обученные мною же дознаватели, они бы этот пустяк нипочём не проглядели бы и вместе мы сделали бы правильный вывод. — Едва поспевая за Ушаковым, рослый Кульман ухитрился изогнуться в три погибели, дабы заглядывать в лицо стремительного начальника.

— Ладно, после обсудим. Идея мне понятна. Моих ребят можете обучать хоть прямо сейчас, кто посмеет возражать, присылайте ко мне. Ну, всё.

— Андрей Иванович, благодетель наш! — Кабатчик Кочергин рухнул к ногам Ушакова. — Сына-то моего, Илюшу, подозревают во всех этих смертоубийствах. А он, ну ты же его, почитай, с рождения знаешь, невинен, как ягнёнок.

— Разберёмся. — Ушаков рывком поднял дородного Кочергина и, поставив его на ноги, зашагал к открытым дверям кабака, Кульман с Кочергиным устремились за ним.

Остановившись на пороге, Андрей Иванович оглядел тускло освещённый обеденный зал, который ещё совсем недавно предлагал занять Могильщику по причине близости к крепости. В воздухе отчаянно пахло вином, снедью, перегаром и блевотиной. На столе, среди перевёрнутых кружек, костей, квашеной капусты и огрызков, опершись лбом о сложенные перед собой руки, лежал человек. В трёх шагах от него, запрокинув голову и раскинув руки, сидел в кресле толстый юноша в изрядно поношенном платье. Остальные трупы валялись на полу и на лавках. Всего семь человек.

Всё ещё не двигаясь с места и стараясь запечатлеть в памяти страшную картину, Ушаков положил руку на плечо Кульмана, и тот понял это как сигнал к началу действия.

— Необходимо зажечь полный свет, — тихо, но убедительно скомандовал медикус.

Стражники ещё размышляли, как это можно сделать, а вошедший за следователями Кочергин уже позвал своих помощников, и вместе они опустили один за другим три тяжеленных колеса, на которых обычно крепились свечи, и ловко заменили огарыши на новые свечи. В зале сразу же сделалось светлее.

— На столах, под столами ничего не трогать. Вино или пища могут быть отравленными. — Кульман прошёл к сидящему трупу, как-то открыв тому рот, внимательно осмотрел язык, затем склонился над руками и проверил пальцы, завершив осмотр, прошёл ко второму, третьему, четвёртому покойнику, первым делом заглядывая каждому в рот.

— Отравлены, все, как один, отравлены. — Вернувшись к Андрею Ивановичу, медикус достал из своего саквояжа весьма ладные кожаные наколенники и, привязав их к ногам и вооружившись лупой, занялся своим привычным делом.

Вошедшие Трепов и компания, не зная, что делать, застряли в дверях.

— Слушайтесь Антона Ивановича, если будете хорошо себя вести, он вам много интересного и полезного покажет. — Ушаков прошёлся по залу. — Сколько человек гуляли на именинах твоего сына? — поинтересовался он у Кочергина.

— Тридцать, — без запинки ответил тот. — Но шесть ушли, ещё только начало темнеть, потому как завтра боялись пропустить уроки.

— Список составишь.

— Составили уже. — Илья Владимирович протянул уже изрядно измятый лист. — Здесь я отметил тех, кто ушёл. — Его руки дрожали.

Ушаков передал список Трепову.

— Отметь, кто преставился. И где я могу увидеть живых?

На ночь их оставалось двадцать четыре, но на момент прихода в кабак Ушакова реально допрашивать можно было семнадцать человек, так как семеро также были отравлены и теперь находились между жизнью и смертью. С этими занимался незнакомый Ушакову медикус. Должно быть, Кочергин вызвал его, пока дознаватели бегали в крепость за подмогой.

— Кто поставлял вино?

— Вино я беру всегда одно и то же, у купца Терентьева. И оно хранится у меня в подполе, — затрясся пуще прежнего Кочергин.

— С собой никто никакого вина не приносил?

— Кто же в кабак со своим вином ходит? — опешил Илья Владимирович.

— И то правда. Кто имел доступ к твоему винному погребу?

— Вся прислуга в той или иной степени. — Кочергин только что не плакал.

— И хозяева, — понял мысль приятеля Ушаков.

Кабатчик кивнул.

— Когда поняли, что студенты потравились?

— Утром и поняли, когда прислуга пришла со столов убирать.

— Отчего же ночью им никто не прислуживал?

— Сами себя обслуживали. Илюша чего только из кладовок на стол ни тащил. Я ему обычно так говорил, что взял — то твоё. А что не успел, то моё. Ночью они без прислуги гуляли, потому как всё у них было. Я же погреба, кладовки — все запирал, сами знаете, они хоть люди и учёные, но одной ведь свечки достаточно, чтобы весь дом с добром сгорел.

— В общем, утром зашли и увидели...

— Утром я двух парней своих послал, чтобы они зал убрали, пьяных на двор вытащили или на лавках в задних комнатах разложили, — в общем, всё, как всегда. Поначалу-то они и не поняли, что произошло. Мёртвые гости или мертвецки пьяные — поди разбери. Правда, прежде Ильюшины гости в лоскуты не напивались, но что, мои парни пьяных не видели? В общем, начали выносить и только тут заметили и ко мне прибежали.

— Пришлите мне этих парней. — Ушаков внимательно изучал список. — Алёша, — обратился он к Трепову. — Переговори с сыном Ильи Владимировича, узнай у него, кто тут постоянные гости, а кто пришлые, ну и вообще расспроси, что не так было. Может быть, всё, как всегда, а какая-нибудь незначительная на первый взгляд мелочь — на особицу.

Алексей развернулся, и кабатчик повёл его в одну из задних комнат. А к Ушакову подошли двое парней в фартуках. Вид одного из них показался начальнику Тайной канцелярии болезненным.

— Ну, други дорогие, рассказывайте, как обнаружили это дело? Что предприняли?

— Да как обычно, вошли в зал. Видим, пьяные все, спят, храпят. Начали уборку.

— С чего обычно начинается уборка?

— Людей выносим или выводим на воздух. Кто как может.

— А в этот раз?

— И в этот раз, — пожал плечами парень в розовой рубахе, он выглядел поздоровее своего подельника, — первым делом отыскали господского сынка, разбудили его да и под белы рученьки вывели воздухом дышать.

Илья Владимирович приказал с утреца баньку растопить, чтобы, значит, оживить студентов-то.

— Отчего же первым делом вы занялись именно Ильёй Ильичом?

Парень молчал, в то время как его приятель вдруг бросился в угол, где его вырвало.

— Много ли с господского стола успел сожрать? И что именно жрал? — поинтересовался Ушаков, заметив, что парень начал выпрямляться.

— Да разве ж я знал, что оно отравлено? — простонал половой.

— Успокойся, если тут что-то и было отравлено, то вино. — Андрей Иванович обошёл стол, разглядывая бутылки.

— Почему вы так думаете? — Кульман оторвался от своей работы, с интересом уставившись на начальника.

— Закуска весьма однообразная, и должно быть, её все ели без исключения, на компанию обычно подают общие блюда, с которых каждый берёт, сколько желает. Значит, невозможно отравить какие-нибудь определённые тарелки. Вдвойне невозможно представить себе студентов, которые за столом только пили и не притрагивались к закуске. Что же до вина, оно подавалось в бутылках. Так что можно предположить, что несколько из них были отравлены.

— Почему же мне тогда так плохо? — На парня было жалко смотреть.

— Да потому что тебе сказали, что гости отравлены, и ты тут же смекнул, что и сам пробовал что-то со стола. Вот воображение и разыгралось.

— А с чего вы взяли, что мы что-то пробовали? — пошёл в бессмысленную атаку половой в розовой рубашке.

— Да потому что вы, как сами говорите, всё делали, как всегда. И что беда произошла, догадались только после того, как Илью Ильича из дома на двор вывели и к следующему приступили. Сына хозяина обычно оттого первым выводят, чтобы он за вашими действиями не доглядывал.

— Понятно. — Хворобый парень криво усмехнулся. — Ловко это у вас получается.

— Но как преступник мог догадаться, кому какая бутылка достанется? Не мог же он подсыпать отраву прямо за столом, в присутствии стольких человек? — Кульман казался озадаченным.

— А вот это нам как раз и предстоит выяснить. Кому была выгодна смерть этих студентов.

Глава 14. Снова Пётр

Несмотря на все старания Толстого в тот день, итальянский граф как сквозь землю провалился. Карета его тоже пропала, во дворце Меншикова, куда Пётр Андреевич явился в сопровождении стражи, не оказалось ни Берестовой, ни приставленной к ней Полины. Последнее давало слабую надежду, что пронырливая особа рано или поздно выйдет на связь и сообщит, куда делся торопыга-граф и увезли ли они с собой Сашу Загряжского.

Зато к Ушакову вдруг заглянул Могильщик.

На этот раз монах был одет как лютеранский священник, пришедший к начальнику Тайной канцелярии по делу своей паствы. За пастором следовал мальчик лет десяти, облачённый в скромное платье церковного служки.

— Ты решился передать мне Яана Муша? — с порога поинтересовался гость. Должно быть, не желая, чтобы мальчик вникал в их разговор, Могильщик перешёл на голландский.

— Пирата? Есть мне дело до пиратов? — Ушаков проглядывал бумаги по делу массового отравления в кабаке «Медвежий пир». При виде Могильщика он перевернул страницы, так чтобы тот не смог ничего разобрать.

— Так отдашь?

— Бери. — Он кивнул в сторону кресла, но монах остался на ногах. Пройдясь по кабинету и найдя на полке книгу по фортификации, он бесцеремонно вытащил её оттуда и, полистав, протянул своему юному спутнику. — Вот почитай пока, посмотри картинки.

Не зная, кого привёл Могильщик, Ушаков поостерёгся отправить мальчика в комнаты Кати.

— Я не успел рассказать тебе историю той великой подмены, — начал монах, уютно устроившись в кресле, напротив Андрея Ивановича.

— Подмены, в которую я не верю, — напомнил Ушаков.

— Я не требую, чтобы ты верил. Просто слушай и думай. Мне бы хотелось, чтобы мои слова попали на благодатную почву. — Он замолчал ненадолго, наблюдая за тем, как, устроившись на низком широком подоконнике, мальчик перелистывает страницы книги. — Когда я привёз Андре и мы переодели его в платье Петра Михайлова, за которым и велась эта охота, мы сразу же поняли, что бастард ещё не готов исполнять отведённой ему роли, поэтому поехали в одно милое местечко, где его лечили, учили, откармливали, ну и всё такое.

— Я помню это. — Ушаков казался утомлённым.

— Шли месяца, а он всё ещё не был готов исполнять свою роль. Меж тем Возницын вернулся из России, сообщив, что Софья готова признать нашего Андре государем, с тем, однако, условием, что, явившись, он официально назовёт её наследницей престола, а через несколько месяцев тихо и спокойно помрёт в своей постели от неизвестной болезни. Впрочем, относительно болезни или несчастного случая были варианты. Труднее оказалось убедить вдовствующую царицу Наталью Кирилловну, мать Петра, и его супругу Евдокию. В результате к той и другой была приставлена стража, в общем, их принудили отправиться по разным монастырям, не допуская встречи с нашим царём. Десятилетний наследник Алексей не представлял опасности, так как кто бы поверил свидетельству малого дитя, де папку подменили? Да и хорошо ли он помнил своего отца, отправившегося два года назад в заморские земли? Царских детей растят не так, как всех остальных. Государь целые дни в трудах, до ребёнка ли ему? В общем, в этой части заговора мы не беспокоились.

Тем не менее пришлось на первых порах вместо того, чтобы сразу же ехать в Москву, где нашу подмену могли разоблачить, отправляться на месяцок в Немецкую слободу, где Меншиков сразу же выбрал хорошенькую Анну Монс[130], которая должна была послужить для всех вокруг оправданием перемены отношения Петра Алексеевича к своей законной супруге. Если будут спрашивать, отчего царь отправил любимую супругу в монастырь, даже не повидавшись с ней, можно будет ответить, что стыдился, ибо твёрдо решил развестись и жить с немкой.

— Но если они были настолько непохожими, отчего же этого твоего Андре Яана так и не опознали?

— Не Андре Яана, а Андре Исаака, так назвал его король. Уж не знаю, почему. А, вспомнил, именины у него приходились на святого Исаака Далматского.

Ты вспомни, коли забыл, когда в 1706 году на Адмиралтейских верфях Пётр Алексеевич отдал распоряжение найти подходящее помещение для церкви, и вскоре было решено превратить в Божий дом здание большого чертёжного амбара, что за Адмиралтейством, в честь какого святого его тогда назвали?

Ушаков закусил губу.

— В честь Исаака Далматского. Помню я этот амбар — простенькая такая церквушка получилась, хотя внешне бревенчатая домина, шпиль голландский архитектор Харман ван Болос[131] возводил. За строительством же твой предшественник, Федька Апраксин[132], досматривал. За год тогда справились и сразу же освятили. Долгое время церковь Исаака Далматского считалась главной церковью Санкт-Петербурга, в ней, помнится, в двенадцатом венчались царь с царицей.

— Ну и что же с того, мало ли церквей Пётр Алексеевич построил? Это ещё не доказательство.

— Ну да, ну да и то, что после, согласно императорскому указу, моряки Балтийского флота и служащие Адмиралтейства имели право приносить присягу на верность царю и отечеству только в Исаакиевском храме — тоже, скажешь, случайность? Ну ладно, пущай случайность. Даже принимая во внимание то, что, когда эта самая церковь обветшала, Пётр Алексеевич повелел построить своему любимому святому ещё одну, теперь уже в камне[133]. И сам, собственноручно заложил первый камень в её основании. Почему царь Пётр так почитал святого Исаака? Если это не было его имя?

— Он и апостолов Петра почитал, и Павла, и Андрея, и Богородицу Пречистую Деву, и всех святых. Ты же придумал какого-то Андре Исаака, или Андре Яана, и теперь под это дело пытаешься выманить у меня пирата. Но так я ведь тебе уже сказал — вот приказ на его освобождение. Так что же тебе ещё?

— Да ладно тебе, в самом деле, гневаться. Я ведь хочу открыть тебе государственную тайну, которую ты как начальник Тайной канцелярии обязан знать. Рассказываю, заметь, совершенно добровольно и чистосердечно. А ты ещё ерепенишься. — Могильщик покачал круглой головой. — Слушай. Пока Андре жил в семье плотника, он, естественно, носил их фамилию Яан, так же как Яан Муш, которого, согласно твоему же приказу, я сегодня заберу из узилища.

— Вместе с кафтаном Петра Алексеевича, — кивнул Ушаков. И протянул Могильщику бумагу на освобождение арестованного.

— Спасибо. Ты спрашивал, почему Андре не разоблачили? Вот тут всё было сделано как раз правильно. Софья хоть и обещала признать нового царя и не рыпаться, с первого взгляда поняла, что нашему Андре палец в рот не клади, что он своего не упустит, и подняла стрельцов. К тому времени мы уже отправили в отставку половину тех, кто мог знать Петра лично, их места заняли новые лица из тех, что не знали прежнего царя и не могли обнаружить подмены. Теперь продвижение по служебной лестнице сделалось, можно сказать, стремительным. Многие офицеры в ту пору получали земли и звания, на которые ещё не смели и рассчитывать. А когда человек вдруг получает жирный кус, он с превеликой неохотой затем возвращает его обратно. То есть, если человек служил власти и затем получил щедрое вознаграждение от этой самой власти, он из кожи вон вылезет, чтобы ничто уже не могло пошатнуть положение его благодетелей. Любой намёк на то, что царь ненастоящий, у новой служивой элиты воспринимался, как команда разить наповал. Потому как, если царь и вправду фальшивка — стало быть, и всё, что он пожаловал, гроша ломаного не стоит. Признай царя самозванцем, а после расставайся со всеми своими привилегиями, а заодно и отвечай перед законом, за какие такие заслуги подменщик жаловал тебя деньгами и званиями?

— Это понятно, — отмахнулся от него Ушаков. Врал Могильщик на редкость складно, Андрей Иванович вспомнил себя, когда сам Пётр Алексеевич выступил сватом и раздобыл для него вдову стольника Фёдора Апраксина, Елену Леонтьевну, между прочим, вопреки сопротивлению всей мужней родни. Стал бы он после такой царской к нему милости слушать наветы на Петра Алексеевича? Да не то что не стал, глотку бы обидчику перегрыз.

— Поначалу Андре сидел в Немецкой слободе, но потом мы перевели его на верфь — якобы, насмотревшись за границей на флот, царь решил сделать у нас не хуже. Тут уж, надо признать, ему не откажешь, мастером был наш Андре Исаак, каких поискать. — Он довольно крякнул. — Потом решили, что одних наград и поощрений недостаточно, деньги — сами знаешь, истратятся, земли можно продать и опять же пропить, нужно было, чтобы все присягнули. Чтобы такую клятву дали, от которой потом никакими силами не отделаешься. Кровью чтобы присягали. И вот тут Андре идею подал, мол, на пиратском корабле, где он служил, был очень злой капитан и он всех новичков непременно проверял на выдержку. Кого заставит за место в команде остальных претендентов зарезать, кого детей, девиц пленённых без жалости казнить. Вот он и придумал, после подавления затеянного Софьей восстания казнить стрельцов. А палачами должны были выступать его ближники. Сам он вышел вперёд и первым показал, как сие деется. До Петра ведь палаческое искусство на Руси, насколько я знаю, особо не ценилось. Желающих было не найти. А тут сам царь не побрезговал. Ну, уж после такого, после того как собственными руками... отступать было уже некуда.

— Отчего же Софья не бежала из монастыря, куда упрятал её твой Андре? — сощурился Ушаков. — По твоим рассказам, она была сама себе голова, не чета Лопухиной, хотя и эта отличилась. Но всё же, давно хотел спросить, Софью любили стрельцы. Отчего же, когда всё пошло под откос, её не отбили, дабы продолжать борьбу?

— А некого было отбивать, — горько усмехнулся Могильщик, мне не веришь, хоть Толстого спроси. Он ведь с нею до последнего был, уже после, когда стало понятно, чья возьмёт, к Петру Алексеевичу, в смысле, к Андре переметнулся. Что же до Софьи Алексеевны, она погибла в тот день, когда армия, ведомая Андре и его новыми полководцами, разбила её людей. В тот же день Софью за косы выволокли из терема и, изрубив, повесили тут же на воротах. Что же до монастыря, то туда отправили одну из её комнатных девушек, не помню уже кого. Потому как, погубив сестру подлинного государя, Андре понял, что иностранным державам может не понравиться такая его жестокость, хорошие братья с сёстрами так не обращаются. Вот и пришлось опять проявить чудеса маскировки. Девица, так же как и царевна, была черноволоса и походила на неё лицом. Ей предложили жизнь в монастыре, где до гробовой доски ей будут прислуживать как царевне, — или смерть. Она выбрала монастырь и, насколько я понимаю, вряд ли пожалела об этом. Новоявленная Софья добровольно попросилась в монастырь и ни разу не попыталась сбежать оттуда. Должно быть, тоже неглупа была, понимала, что, коли выберется да начнёт кричать, что она Софья, её немедленно выведут на чистую воду и казнят как самозванку. В общем, с Софьей было покончено, с её стрельцами — тоже, но в результате таких наших действий Россия осталась с полностью обезглавленной армией, новые командиры ещё не успели освоиться на своих местах, а старые лежали в могиле. В это время к царю пришло посольство от короля Августа, которого истинный Пётр перед своим пленением посадил на царство. Но об этом я расскажу в другой раз, скажу только, что он шантажировал лжецаря через Шафирова, что, если Андре не заплатит ему весьма солидную сумму, он раскроет его тайну. И тогда начнётся большая война. А теперь скажи, можно ли вести войну с обезглавленной армией? Моему Андре нужно было время, и за это время он заплатил ой как дорого. Знаешь сколько? — Могильщик выждал паузу. — Мильон рублей (годовой бюджет государства) плюс военный союз в войне с Карлом XII, в котором основной силой должна выступить русская армия. Можешь проверить. А дальше... — Могильщик задумался. — В девяносто девятом Лефорт вдруг ни с того ни с сего заболевает и умирает. Потом Возницын ссорится с государем и оставляет службу. Я, как ни искал, так и не выяснил, где и когда он помер. Говорили только, будто от пьянства. А с чего вдруг запил — неизвестно. Патрик Гордон[134] (у вас его называли Петром Ивановичем) так же в 1699 году.

Тогда же любовница Петра, Анна Монс, была посажена под домашний арест. Предлог не помнишь? И я не помню.

Чем была опасна дурёха Анна? Быть может, на самом деле она была не такой уж дурёхой. Полагаю, ей обещали, что со временем Пётр разведётся с Евдокией и тогда она сделается русской царицей? Что же не сделалась? Коли из-за любви к ней царь упёк в монастырь законную и верную ему жену? Скажешь, помешала её религия? Или то, что она немка без роду и племени? А как тогда объяснить, отчего Пётр Алексеевич сочетался законным браком с другой своей любовницей и, кстати, тоже немкой — Мартой Скавронской? Из-за детей? А кто сказал, что Анна не подарила бы ему наследников не хуже?

Ушаков молчал.

— Вот и я о том же. Не подарила бы, потому как это настоящий Пётр Алексеевич знал, что делать с дамами и девицами дворянского происхождения, его учили, он обладал манерами. А вот мой Андре Исаак, хоть и королевских кровей, в чём лично я, если честно, не уверен, ни чего такого не знал и перед утончёнными барышнями вроде Анны Монс робел. Неслучайно он и влюбился в эту портомою Марту, что признал в ней свою такую же, как и он, крестьянку до мозга костей.

Анна Монс вполне могла раскрыть глаза кому надо на то, что на самом деле происходило в Немецкой слободе. В частности, как русского царя обучали русскому языку. Потом помер патриарх Адриан[135], который знал настоящего царя, люди с таким знанием долго не жили.

— Ты всё время говоришь, что этот твой Андре был необразованным крестьянином, плотником, корабельщиком, пиратом. Как же тогда он управлял страной? Как создавал свои знаменитые реформы, преобразовавшие государство?

— Тот Пётр Алексеевич, которого ты знал, он же мой Андре, был человеком неглупым, он понимал, что главное в постройке корабля — полагаться на специалистов, которые его строят, а не лезть со своими умными решениями и приказами. Кто-то доски пилит, кто-то гвозди делает... Андре собирал совет, на котором обсуждали те или иные вопросы. Внимательно выслушивал все стороны и принимал то решение, которое казалось ему наиболее правильным или которое нравилось большинству. Способ нехитрый.

Впрочем, были у него и наставники, как без нас. — Могильщик погладил огромное брюхо. — К примеру, Яков Брюс[136], его старший брат давно уже находился в потешных войсках настоящего Петра Алексеевича и принял сторону самозванца, проложив таким образом лазейку для своего более талантливого брата Якова. Обедневший дворянский, я бы даже сказал, королевский шотландский род.

— Плевать мне на его королевский род с высокой колокольни. Но Яков участвовал в Крымских и Азовских походах, а ты говоришь, будто он появился только в 1699-м.

— Участвовал, не отпираюсь, но основное влияние на царя началось именно в 1699 году, ещё не был заложен Санкт-Петербург, в котором старший Брюс сделается первым обер-комендантом. Поначалу лже-царю нужно было найти такое место, где можно было скрыться от всех тех, кто мог знать настоящего Петра, не вырезать же всю Москву? — Он простовато улыбнулся. — Я понимаю, почему ты не хочешь говорить о Брюсе, потому что он ещё жив, каналья, бездетен, но жив. А его наследник — сын брата, между прочим, крестник Светлейшего. Так что тут копать — себе дороже. Тем не менее именно Яков Брюс был магистром Сионской общины и именно он наставлял государя, так как был удостоен чести стать его побратимом. Он же помогал расшатывать основы православной веры, ослабевая её влияние. Он же, Брюс, научил царя, как породнить всех со всеми, чтобы в результате люди держались друг друга.

Он основал масонский орден и сделался его первым магистром. Ты же знаешь, что царь был принят туда первым.

Ушаков сделал над собой усилие, чтобы не кивнуть.

— Как ты думаешь, для чего я тебе всё это рассказываю? — Голос Могильщика сделался нежней нежного, не голос, а китайский шёлк самого высшего качества. — Я пытаюсь объяснить тебе, что тот царь, которому ты присягал, на самом деле мой гомункулус Андре Исаак. И царевич Алексей, закончивший свою жизнь в пыточной, и соответственно, его милые отпрыски, не имеют никакого отношения к твоему, к нашему царю.

— Но, если ты прав, если всё было именно так, отчего же тогда самозванец не расправился ещё раньше с Алексеем? Мог же он запереть в монастыре Лопухину?

— Наследник престола — не такой человек, чтобы вдруг взять и похерить его без ощутимых последствий. Сначала, когда мы с Андре начали производить чистки в окружении царя, в армии и духовенстве, уничтожение наследника престола могло бы вызвать мятеж, сам Алексей поначалу вообще не понимал, что перед ним не его настоящий отец. Да они особо и не встречались. Цесаревичу сказали, что отец строит флот, он и не рыпался. Опять же для нашего подменщика было важно, чтобы на официальном приёме наследник престола находился рядом с ним. Мальчик являлся гарантией того, что никто не попытается докопаться, что же на самом деле приключилось в посольстве с царём Петром? Есть царь, есть его наследник, потом...

— А что на самом деле произошло с царём Петром? — наконец задал главный мучавший его вопрос Ушаков.

— А что с ним могло произойти? — Могильщик посерьёзнел.

— Убили? — голос Ушакова дрогнул.

— Убить не убили, спрятали от глаз подальше. Не знаю, как ты, а я воспитан в старых традициях, которые чётко говорят, королевская кровь — не водица, проливать её без вреда для своей души невозможно. Лефорт думал так: получится выдать Андре за настоящего царя — хорошо. Сколько он продержится, столько мы будем процветать, выдаивая Россию, точно породистую корову. Не получится — придётся как-то выкручиваться. А как проще всего спасти свою шкуру и, может быть, ещё и подзаработать? В крайнем случае отдать, пардон, продать его Софье или Наталье Кирилловне. Чай, за настоящего царя русские не поскупятся набить наши мошны. Поэтому Пётр был надёжно спрятан, его охрану поручили одному из участников заговора, французскому принцу Конти[137]. И вот тут мы сделали серьёзную промашку. Организаторы заговора сидели далеко и управляли нами, как кукловод марионетками, нас же на самом деле было не так чтобы и много. Лефорт был нужен в вернувшемся из немчины посольстве, Меншиков находился неотлучно при Андре, Шафиров, Брюс, всем нашлось дело. Я к тому времени был отменным бойцом и сам вызвался быть телохранителем Андре, потому что привязался к нему так, словно он был мне младшим братом или единственным сыном.

— Ты вроде называл его гомункулусом, — усмехнулся Ушаков.

— Гомункулуса тоже можно полюбить. У меня никогда не было семьи, сначала я служил герцогу, а он не желал, чтобы его охранник был обременён семейством. Потом появился Андре и весь этот русский проект. Когда же уже в России я стал убийцей на службе его императорского величества... Не позавидовал бы я той женщине и тем детишкам, мужа и отца которых назовут душегубцем и иродом. Андре был моим произведением, моей единственной семьёй. В нём была и есть вся моя жизнь. И вот теперь я намерен защитить его потомство.

— Ты начал рассказывать, куда вы дели настоящего царя, — напомнил ему Ушаков.

— Поручая охрану царя Петра принцу Конти, мы, разумеется, знали о том, что тот не прошёл на польский престол благодаря стараниям Петра Алексеевича, поддержавшего своего претендента Августа. Мы все понимали это, тем не менее каждый решил для себя, что Конти удовлетворится уже тем, что ненавистный ему монарх будет заключён в одну из польских, а затем шведских крепостей. Кроме того, за участие в заговоре, как и всех нас, его ожидал солидный куш. Но никому не пришло в голову, что Конти может воспользоваться нашим общим узником на свой лад.

Вообще, претендентов на польский трон было много, во-первых, сын покойного короля Яна, Иаков Собеский, далее пфальцграф Карл, герцог Лотарингский Леопольд, маркграф баденский Людовик, внук папы Одескальки, французский принц Конти, курфюрст Саксонский Фридрих Август И и несколько польских вельмож. При этом почти сразу же в лидеры выбились Конти и Август.

Русский царь поддерживал Августа и был категорически против Конти, так как Франция находилась в дружественных отношениях с Османской империей, и, приди к власти французский принц, Польша быстро вышла бы из Священного союза четырёх держав, предавшись османам. То есть на стороне Конти были Франция и Османская империя.

В результате совершились выборы, в которых снова с равным количеством голосов вышли Конти и Август. Понимая, что Речь Посполитая поделилась на два лагеря и в воздухе запахло грандиозной сварой, Пётр Алексеевич подвёл к польской границе русские войска. После чего Август получил корону, для чего принял католичество. Конти же остался не у дел и затаил обиду.

— Ты хочешь сказать, что в деле подмены государя участвовали и Конти и Август? — Ушаков пытался отыскать лазейку в явно заранее подготовленной речи Могильщика.

— Конти с самого начала был участником заговора, что касается Августа, то только отчасти и под давлением обстоятельств. Так случается повсеместно. Политика, мой друг, весьма грязное, скользкое и вонючее дело.

— И Конти убил Петра?

— Не совсем. Я расскажу тебе о судьбе настоящего Петра в следующий раз, теперь же мне бы хотелось воспользоваться твоей доброй волей и забрать своего друга Яана Муша, а также обещанный тобой царский камзол.

— Камзол сейчас вынесут. — Ушаков поднялся.

Могильщик уставился на него с удивлением.

— Поеду с тобой, посмотрю, что ли, на твоего Муша, каков он. Ты же, помнится, говорил, что сводные братья Андре были схожи с ним. Андре же, по твоей версии, царь Пётр. — Ушаков позвонил в серебряный колокольчик — и в комнату влетел лакей, выслушав приказ, он принёс завёрнутый в белую материю камзол цвета охры. Развернув тряпицу перед своим гостем, так, чтобы Могильщик мог разглядеть камзол, Андрей Иванович приказал подавать ему шубу.

— Зачем тебе это нужно? — Могильщик шёл по коридорам огромного ушаковского дома, печатая шаг, на ногах у него были грубые, подбитые гвоздями сапоги. Поверх сутаны слуга накинул на своего господина чёрный плащ с серым меховым подбоем. Вместе, чуть ли не рука об руку, они сели в карету Ушакова. Слуга Могильщика, которого тот называл на итальянский лад Джузеппе, следовал за ними, неся на вытянутых руках царское одеяние.

Собственно, царский камзол действительно мало чем отличался от того, что носил сам Ушаков, государь был равнодушен к роскоши. Во всяком случае, московская шуба и традиционное царское облачение его откровенно бесили и были излюбленными поводами для шуточек в стиле «одежда для лентяев». Сам Пётр предпочитал удобные камзолы с просторными карманами, которые у него вечно были оттопырены из-за разных необходимых ему предметов, которые он туда постоянно засовывал.

Когда в прошлом году, по приказу государыни, Растрелли[138] и помогающие ему в работе мастера Николя Пино[139] и Андрей Овсов[140] сделали восковую персону Петра I, на нём тоже был камзол, вроде того, что добыл для Могильщика Ушаков. Ещё точнее, подлинный наряд императора, который тот надевал всего один раз на коронацию Екатерины Алексеевны.

Персона имела точнейшее сходство с Петром Алексеевичем, что неудивительно, все три художника много лет лично знали своего царя. Для создания лица государя Растрелли воспользовался посмертной маской императора. Лицо, кисти рук и ступни ног Растрелли вылепил из воска точно по снятым слепкам. После чего мастер Пино вырезал из дерева фигуру в точном соответствии с обмерами тела Петра I и соединил суставы шарнирами, чтобы кукла могла двигаться. Восковая персона императора получила настоящие волосы Петра I, которые были сострижены с него заранее, глаза Петра нарисовал финифтью на золоте художник Андрей Овсов.

Весной прошлого, 1726 года восковая персона императора была установлена на выставке в Кунсткамере. Пётр Алексеевич сидел в роскошном кресле и вставал, приветствуя собрание поднятой рукой, когда кто-то из пришедших поглазеть на персону императора ненароком нажимал на специальную хитро вмонтированную в пол кнопку. На самом деле мастера научили персону не только этому простому трюку, присутствовавший на испытаниях сей диковинки Толстой утверждал, что, когда мастер Пино подворачивал в боку куклы какую-то пружину, император мог выхватить кортик. А у него действительно имелся самый настоящий кортик с золотым эфесом, украшенный яшмой и малыми красными яхонтами. Черенок кортика изображал лошадиную голову с алмазцом во лбу. Ушаков потом специально ходил в Кунсткамеру и сей предмет изучил досконально.

Секретная пружина заводилась посредствам небольшого ключа, другая пружина, расположенная в другом боку императора, побуждала того начать танцевать. Толстой говорил, что зрелище пляшущего и особенно хватающегося за оружие императора настолько ужасно, что он запретил показывать сие на публике. Так что увиденный в Кунсткамере Андреем Ивановичем восковой Пётр только вставал и поднимал руку в молчаливом приветствии.

На это зрелище Ушаков сводил супругу и мечтавшую поглядеть на ожившего императора Катьку. В результате обе настолько испугались, что у дочки началась форменная истерика, а супруга грохнулась в обморок. Но это ещё что, через неделю после установки персоны одна из посетительниц настолько испугалась ожившего императора, что скинула ребёнка. После этого восковую фигуру было приказано спешно убрать из Кунсткамеры.

— Где я мог видеть твоего слугу? — Ушаков отвлёкся от своих мыслей, внимательно посмотрев на стоящего возле кареты и мирно дожидающегося хозяина худощавого человека.

— Должно быть, у меня и видел. — Могильщик теребил откуда-то взявшиеся у него в руках янтарные чётки.

— Мне открывал одноглазый.

— Ну а этот, стало быть, на стол накрывал. — Он пожал плечами. — Ты что думаешь, я убивать со свитой езжу?

Карета двигалась медленно, продираясь через выпавший за ночь мокрый снег. Спутники молчали, подъезжая к зданию таможни, Ушаков припомнил, что не видел, как мальчик — слуга Могильщика, покидал его дом. Но, возможно, он ехал в карете, на которой прикатил монах. Во всяком случае, Джузеппе, точно привязанный, тащился теперь в этой карете за ними. Впрочем, не мальчик его сейчас интересовал. Ещё утром пришло донесение о том, что заключённый под стражу Яан Муш заболел лихорадкой, и теперь Ушаков стремился выдать пирата Могильщику, пока тот не успел испустить дух. В противном случае монах мог бы усмотреть во внезапной кончине своего подельника злой умысел со стороны Тайной канцелярии. Могильщик в гневе бывал страшен.

К зданию таможни они подошли плечо к плечу, только у дверей Ушаков опередил тучного монаха и вошёл первым. На заполнение документов о выдаче не должно было уйти слишком много времени, стражник услужливо открыл перед ними дверь в камеру, и Андрей Иванович узрел распростёртое на койке тело, невольно ловя себя на том, что уже где-то видел этого человека. Впрочем, совсем недавно аналогичное чувство посетило его при виде итальянского слуги Могильщика.

Монах присел возле постели больного, точным движением пощупал пульс на руке, задрал рубашку, помял пальцами пузо, затем перешёл к глазам. Попросив, чтобы охранник поднёс поближе свечу, Могильщик внимательно изучил глазные яблоки своего приятеля, заставил того открыть рот и вытянуть язык и, по всей видимости, остался доволен осмотром.

— Обычная простуда, но организм весьма истощён. С Андре было хуже. Ты в курсе, что в своих скитаниях по морям он подцепил самую настоящую тропическую лихорадку? Ума не приложу, как это впоследствии истолковали его лейб-медики, но вряд ли это осталось от них сокрытым. — Он хмыкнул.

— Надеюсь, ты не обвиняешь нас в том, что твой приятель занедужил? — повысил голос Ушаков.

— Ясное дело, за три дня так довести человека, даже тебе не под силу. — Могильщик поднял безвольное тело Муша так, словно пират вообще ничего не весил, и, бережно вынеся его из здания таможни, аккуратно уложил в свою карету, дверь которой распахнул перед ними Джузеппе.

Слуга накрыл больного лежащим здесь же меховым одеялом, заботливо подоткнув тому под голову подушку.

— Здрав будь, Андрей Иванович. Жаль, с Екатериной Алексеевной повидаться не удалось, но да поставлю нашего дружочка на ноги, тогда по новой к тебе обращусь. Без него мне всё одно нет смысла с нею видеться.

— Ты обещал рассказать о Петре Алексеевиче? Что сделал с ним принц Конти? — с сомнением в голосе переспросил Ушаков.

— Расскажу, дай срок, — отмахнулся Могильщик, устраиваясь напротив больного. Отчего коляска чуть не перевернулась. — Это ведь не моя тайна.

— Ты сейчас на Васильевский? Я найду тебя там?

— Ищите — и обрящете. — Могильщик прикрыл дверь, Джузеппе вскочил на козлы. В последний момент, глянув в крохотное окошечко кареты, Ушаков поймал себя на том, что вместо пирата Яна Муша на диванчике, укутанный в меха, лежит хворобый Пётр Алексеевич, точно такой, каким он застал его после того, как российский самодержец собственноручно вытаскивал из воды потерпевших кораблекрушение матросов.

Ушаков было рванулся к карете, но та уже тронулась, так что стоящий рядом таможенный сторож только и успел, что оттащить начальника Тайной канцелярии в сторону, в противном случае он угодил бы под колёса.

Глава 15. Спасение Загряжского

Список гостей на именинах Ильи Кочергина-младшего был составлен. В отдельную колонку Алексей Трепов занёс имена погибших, в отдельную — отравившихся не до смерти и теперь идущих на поправку. По просьбе Кульмана, Тимоша поил оставшимся в трактире вином всех бродячих собак, дабы отыскать, в каких бутылках была отрава, кормил не съеденной студентами закуской. Но отрава не была обнаружена в вине, не было её и в еде. Поняв, что эксперимент не привёл ровным счётом ни к чему, дознаватели потребовали от кабатчика открыть подвалы и кладовки и продолжили проверки, в результате выбрав оттуда все до последней крошки. Отловленные на улицах шелудивые псы жадно потребляли дармовое кушанье и напитки, при этом ни одно животное не погибло и даже не стало чувствовать себя хуже, чем до нежданной и такой щедрой кормёжки.

Яда не было ни в еде, ни в напитках, меж тем семеро студентов умерли от отравления, и, как утверждал Кульман, душегуб использовал как минимум три вида ядов, что уже само по себе было необычно. Прослушав доклад своих подчинённых, Ушаков предположил было, что студенты отравились где-то в другом месте, но ему тут же возразили, что никто не ходит в кабак, будучи сытым. Это походило на правду, но всё равно не давало ни малейшего намёка, кто и зачем отравил молодых людей.

Обескураживало и то, что была не понятна причина подобной жестокости. Смерти студентов не приносили выгоды никому в целом свете, так как все они, как на подбор, были голь перекатная. Что после них могло остаться, хотя бы теоретически, в наследство родственникам и друзьям? Редко у кого имелись запасные сапоги или куртка. Конечно, в нищенской среде и старый проссанный тюфяк с клопами — богатство, но Ушаков отмёл саму идею убийства с целью завладеть имуществом покойных. Не лучше у них обстояло дело и на личном фронте. Не было ни амурных страстей, ни роковых тайн, а стало быть, убийство по любовной страсти также отпадало.

Оставалось последнее — кому-то до смерти надоели студенческие попойки в «Медвежьем пиру» и этот кто-то пошёл на немыслимую жестокость — решился отравить ребят. Таким человеком мог быть пресловутый Могильщик, вот кому море по колено, при этом Ушаков не забыл, что сам же рекомендовал убийце поселиться поближе к крепости.

В этой версии не устраивало только одно — Могильщик считался невероятно дорогим убийцей, заказчиком которого становились сильные мира сего, и представить, что он безвозмездно убил семь человек, рискуя при этом быть пойманным находящимися поблизости и давным-давно облюбовавшими трактир дознавателями — казалось нереальным. Ко всему прочему у Могильщика было недоделанное в прошлый раз дело. Стало быть, он не мог рисковать, вляпываясь в никому не нужное душегубство.

Тем не менее Андрей Иванович был готов разбирать и эту версию, раз уж, кроме неё, никаких догадок. К слову, убить, мешавших ему занять трактир студентов Могильщик мог поручить кому-нибудь из своих слуг. Невелик труд — под видом слуги проникнуть в кабак во время всеобщего веселья да и плеснуть в несколько кружек с вином яда.

Стоп. Но ведь известно, что Кочергин запретил обслуживать студентов, тем более подавать им дополнительную еду и напитки, стало быть, просто надеть фартук и пойти убирать тарелки убийца не мог. Конечно, студенты могли выйти из-за стола, дабы прогуляться во двор, тем же путём туда мог прокрасться посторонний, но, как на беду, Илья и все оставшиеся в живых молодые люди в один голос утверждали, что на именинах находились только свои. Вот если бы они гуляли в кабаке вместе с другими гостями, заказывая себе еду и напитки, тогда к их компании вполне мог бы приклеиться посторонний, но Илья Владимирович специально договаривался с сыном, что тот приглашает только друзей. На компанию было рассчитано и вино и закуска, и до сих пор ни отец, ни сын не нарушали этих неписаных правил.

Получалось, что убийца всё-таки находится среди студентов, или Могильщик, если, конечно, это был он, научился быть невидимым.

За всеми этими рассуждениями Ушаков совсем было уже собрался ехать к монаху на Васильевский. После внезапного исчезновения итальянца государыня нашла себе новую забаву в лице какого-то красавчика поэта, так что Андрей Иванович решил, что пора уже договариваться с ней о визите Могильщика ко двору.

После истории с несостоявшимся арестом итальянцев Пётр Андреевич Толстой слёг с сердцебиением, ему был нужен отдых, и Ушаков не собирался беспокоить приятеля без особой надобности. Вообще, правильнее всего Ушакову было не появляться лишний раз пред светлые очи Екатерины Алексеевны. Дело о попытке похищения цесаревича до конца было не разгадано. Загряжского, правда, удалось вернуть, Ушаков нашёл его у себя дома, после того как вернулся с таможни, где передал Могильщику с рук на руки знаменитого пирата Яна Муша, как показалось ему тогда, странным образом похожего на покойного государя.

Саша Загряжский мирно сидел возле кукольного домика и играл с Катей в торжественные визиты, которые одни куклы делали другим.

При виде отца девочка просто поднялась с пола и представила своего друга. Саша Загряжский поведал, что после того, как он отобрал санки у Мартына Скавронского, его практически сразу остановили какие-то люди. Как ему тогда показалось, служители порядка. Оттого он и не оказал сопротивления, что решил, что слуги Меншикова видели, как он наподдал Мартыну, и теперь взялись за него. Потом, когда они быстро выпрягли жеребца и затолкали санки в тёмную дорожную карету, до него дошло, что его похищают, но было уже поздно. Лицо его облепила какая-то сильно пахнущая тряпка, а дальше мальчик ничего не помнил. Снова сознание возвращалось к нему несколько раз, когда он просыпался в незнакомой комнате с заколоченными окнами. А потом его спас толстый священник, который переодел его в костюм служки, после чего самолично доставил мальчика в дом к самому Ушакову, попросив его только об одном — быть благоразумным и не лезть в разговоры старших до тех пор, пока к нему не обратятся.

Всё произошло именно так, как говорил ему добрый монах. Ему дали книгу, после чего взрослые начали о чём-то вполголоса совещаться. Потом все ушли, а он заснул, сидя на подоконнике, и спал, пока его там не обнаружила Катя. Вот и вся история.

Загряжский не запомнил своих похитителей, и это Андрей Иванович как раз мог понять, он сам опростоволосился дальше некуда, купился на лакейский наряд слуги Могильщика, Джузеппе, и не признал в нём итальянского графа, которого прекрасно успел рассмотреть в ложе театра. Если сглупил он, человек опытный и бывалый, чего же ждать от ребёнка?

Спасение Саши Загряжского — вот, пожалуй, единственное, чем можно было похвастаться перед государыней, но именно этим хвастаться и не хотелось. Не он спас мальчика, не он вычислил коварного графа, да и Могильщик хорош, всё время объяснял ему, отчего необходимо убрать наследника престола, он же свой поступок иносказательно объяснял, как запоздало понял Ушаков. Могильщик свято верил в подмену государя и желал, чтобы трон перешёл к детям самозванца, в то время как погибший в застенках Алексей был сыном подлинного царя. До сих пор Ушаков считал всю эту историю с подменой остроумной выдумкой старого живопыры.

Почему он не убил Загряжского, когда понял, что это не цесаревич? Ушаков не верил в то, что у Могильщика могла наличествовать совесть. Тогда что? Если Саша действительно был сыном Берестовой, которой граф Феникс обещал помочь забрать ребёнка, а граф Феникс или лакей Джузеппе — одно лицо, стало быть, случайно похитив вместо наследника престола Сашу Загряжского и поняв свою ошибку, он упросил начальника, по крайней мере, отпустить невинного отрока. Была бы жива Берестова, мальчика бы передали ей. Сестра же — нищая актриса, могла ли она взять к себе сына своей сестры? Сына генерала? Чем бы она его кормила? На что учила?

Не хватало каких-то мелочей, кусочков мозаики, имея на руках которые, Ушаков мог сложить всю картину воедино.

— Ищи ещё, — голосом Могильщика приказал он себе. И продолжил.

Возможно, Джузеппе поставил девушку именно перед таким выбором, и она была вынуждена признать, что ребёнку будет лучше в семье своего родного отца — генерала.

Но мальчишку можно было просто вытолкнуть на улицу. Отвезти в незнакомое место и оставить там. Отчего же Могильщик лично доставил его в дом к Ушакову? Ведь это равносильно признанию, что за наследником охотился именно он. Впрочем, он это и не скрывал, дав понять с самого первого разговора, что не потерпит на троне детей Алексея.

Пришла пора поговорить с участниками этого заговора: с Могильщиком, Джузеппе, Люсией, но Ушаков был почти уверен, что не найдёт весёлую компанию в особнячке на Васильевском. Могильщик ясно сказал, пират слишком болен и слаб для того, чтобы встречаться с государыней, а стало быть, они вынуждены отложить эту встречу и залечь на дно. При этом вряд ли Могильщик решился бы задержаться в месте, о котором все знали и куда Ушаков мог запросто заявиться с ротой солдат, дабы задержать опасного мятежника, распускающего нелицеприятные слухи о покойном государе и его потомстве.

Тем не менее он частным порядком съездил на Васильевский и, как и ожидалось, застал там пустой особняк. Согласно сведениям, полученным от хозяина здания, дом был сдан им на месяц, но постояльцы посчитали возможным съехать, прожив меньше недели. Тем не менее он не был на них в обиде, так как те заплатили вперёд, требуя только одного — не докучать им.

Пройдясь по комнатам, Ушаков прикинул, что, должно быть, в одной из них и держали Сашу Загряжского. Мальчик утверждал, что монах спас его от похитителей. По его же словам, он всё время спал или чувствовал дурноту и головокружение. Могильщику не пришлось даже разыгрывать перед Загряжским спектакль, доблестно вырывая отрока из лап лиходеев. Напичканный лекарствами, он мало что соображал и поверил, когда разбудивший его толстяк поведал душещипательную историю его похищения и счастливого избавления. А после предложил не просто помочь, а доставить его в дом к начальнику Тайной канцелярии, дабы отрок мог лично рассказать о том, что с ним произошло, и, если понадобится, составить рапорт. Сын генерала Загряжского, Саша отлично знал, что такое рапорт и сразу же откликнулся на разумное предложение доброго монаха, вести его не домой к проливающей горючие слёзы матери, а прежде доложить куда следует. Дома отец по любому поводу рассказывал о долге перед Богом, государем, отчизной, так что мальчик давно уже затвердил себе, что, прежде всего, он обязан делать то, что положено, а уж потом, если, конечно, останется время, уделять внимание собственным чувствам. Генерал Загряжский был военным от Бога, и если сослуживцы Артема Григорьевича, приходя домой, облачались в роскошные халаты и шлафроки, целовали жён и детей, читали малышам на ночь сказки или устраивали бои с оловянными солдатиками, генерал Загряжский и на службе и дома был совершенно одинаков. Саша прекрасно знал, у отца не забалуешь. Не выполнил должного — милости просим принять экзекуцию розгами или последовать на всю ночь в холодный карцер (чулан). А поскольку спасший его незнакомец, так же как и отец, говорил о долге, слова попали на благодатную почву, и мальчик понял, что обязан повиноваться незнакомцу.

Так как спасший его священник не был военным и, скорее всего, не смог бы противостоять разбойникам, решись те отбить у него Загряжского, Могильщик предложил мальчику переодеться в платье служки, дабы его не опознали. Вместе они сели в карету. На всякий случай, пряча лицо, Саша низко опустил голову. Он понятия не имел, как ведут себя служки в лютеранской церкви, что они должны делать, как помогать священнику. Мать постоянно водила его в храм, но это был православный храм, и, случись Саше изображать из себя православного служку, он, без сомнения, справился бы с этой задачей. Теперь же он полностью зависел от своего спутника. Слава богу, в церковь они не поехали, а, как и было условлено, добрались до дома начальника Тайной канцелярии Андрея Ивановича Ушакова. Тут смелость оставила мальчика, и он еле вылез из кареты. Шутка ли сказать, ему предстояло предстать перед самим Ушаковым, начальником Канцелярии тайных дел, одного взгляда которого достаточно для того, чтобы неугодный ему человек исчез с лица земли, испарился, будто его и не было никогда.

Наверное, следовало умолять святого отца, чтобы тот отвёз его к Светлейшему князю Меншикову, во дворце которого они сейчас проживали. Друг покойного государя Петра Алексеевича — это, конечно, тоже страшно, но не так страшно, как к Ушакову. И зачем он согласился ехать? Зачем дал себя уговорить? Кулём Саша вывалился из кареты, чудом не грохнувшись в лужу. В последний момент кучер Джузеппе успел схватить его за шиворот, в противном случае как бы он посмел войти в дом к начальнику Тайной канцелярии, будучи мокрым, точно сбежавшая с пиратского корабля крыса?

— Как ты? Можешь идти? — Священник склонился над ребёнком, с участием заглядывая ему в глаза. — Ну же, соберись. Ты же будущий военный. Что скажет твой отец, если ему доложат, что ты дрожал, как осенний лист?

Саша сглотнул. Напоминания об отце подействовали отрезвляюще.

— Всё хорошо, должно быть, меня немного укачало в карете.

— Идти сможешь? Или попросить Джузеппе нести тебя на руках?

Нет, такого унижения Саша не мог вытерпеть, он дерзко взглянул в жирное лицо своего спасителя.

— Смогу. — Мальчик попытался обойти мощную фигуру священника, но тот остановил его, ловко поймав за плечо.

— Доброму отроку не престало идти перед своим духовным наставником. Запомни, сейчас ты сопровождаешь меня. Поэтому идёшь следом, взгляд держи долу и, главное, молчи. У меня есть дело к Андрею Ивановичу. Так что, пока мы будем разговаривать, сделай так, чтобы тебя было не видно и не слышно. Сядешь, где укажут, и, что бы ни произошло, не поднимайся, пока тебя об этом не попросят. Всё понял?

Саша Загряжский отлично знал, что такое приказ. Поэтому он опустил голову и последовал за святым отцом, ступенька за ступенькой. Если бы похитившие его разбойники сделали засаду в доме Ушакова, они бы нипочём не заметили хрупкую фигурку мальчика за мощной тушей священника. Конечно, неприкрытым оставался тыл, но Загряжский уже осознал, что здесь ему придётся полагаться исключительно на себя.

Как и предсказывал священник, всё прошло гладко, и, миновав анфиладу комнат, Загряжский наконец лицезрел начальника Тайной канцелярии. Во время соревнований он уже видел его дочь, хорошенькую большеглазую Катю Ушакову, теперь, глядя на её отца, он не обнаруживал семейного сходства, и от этого делалось ещё страшнее.

Священник велел не разговаривать с Ушаковым до тех пор, пока начальник Тайной канцелярии сам не обратится к Саше. Предупреждение было излишним, мальчик не смел даже лишний раз взглянуть на опасного экзекутора, по слухам, лично допытавшего до смерти в крепости царевича Алексея.

Он вздохнул с облегчением, когда его спутник достал с полки книгу и, сунув её Саше, предложил посидеть у окна. Таким образом, он как бы выходил из поля зрения Ушакова, и это уже было большим облегчением.

Всё время, пока Загряжский послушно рассматривал картинки, взрослые разговаривали по-голландски. Он не знал этого языка и не прислушивался. А потом вдруг незаметно для себя заснул.

Саша проснулся, когда кто-то потряс его за плечо. Уже стемнело, в кабинете Андрея Ивановича не было света, и Ушакова со священником тоже не было. Перед Загряжским стояла Катя Ушакова. Несмотря на то что на девочке был не охотничий костюмчик, в котором она участвовала в соревновании, а пышное розовое платье с голубым бантом, он сразу же узнал её. Но от этого не стало ни лучше, ни свободнее. Должно быть, заснув, он прозевал уход священника, и теперь его, чего доброго, арестуют за то, что он проник в дом к начальнику Тайной канцелярии. Вот сейчас Катя завопит во всё горло, сбегутся слуги, и его повяжут.

Он с ужасом глядел на девочку, но та и не думала звать на помощь.

Катя сразу узнала мальчика, которого видела несколько раз при особе княжны Меншиковой, и была рада гостю.

Они мирно играли в её комнатах, когда вернулся совсем незлобный Ушаков. Допрос проходил не в кабинете, где Андрей Иванович до этого принимал священника, а здесь же, буквально в соседней комнате, за чашкой горячего шоколада и в присутствие Катерины, которая ни за что не хотела отпускать своего нового друга.

Вот так Ушаков узнал о том, что произошло с Сашей Загряжским, после того как он выпихнул из саней Мартына Скавронского и, по свидетельству пострадавшего, растворился в снежном облаке.

Андрей Иванович был доволен, что хотя бы это дело распуталось и ребёнок не пострадал. И не беда, что спасённый отрок не добавил практически ничего нового к тому, что уже и без него знал Ушаков, всё-таки куда приятнее общаться с живым и здоровым мальчишкой, нежели вызывать родителей для опознания трупа.

Кстати, о трупах. Ушаков совсем было упустил из вида не продвигающееся дело об исчезновении трупа суфлёра.

К слову, кому вообще может понадобиться труп? Стены им, что ли, подпирать?

Труп своего бывшего возлюбленного могла похитить влюблённая в него дама, Ушаков вспомнил старого пропойцу-суфлёра, и не решился представлять даму, способную увлечься подобным ничтожеством.

Труп может выкрасть убийца, дабы запутать следствие. Кульман, конечно, определил, что Иванов помер от отравления цианистым калием. Но, возможно, он что-то упустил. Быть может, это всё-таки было не самоубийство, замаскированное под убийство, а убийство посредством отравления, замаскированное под самоубийство удушением. Бред какой-то...

Кому и для чего ещё мог понадобиться труп? Если изначальные выводы верны, кто-то, предположительно бывший любовник Марии Берестовой, собирался перепугать Люсию Гольдони, дабы девицы не лезли к его сыну. Конечно, совершенно синий труп выглядит, мягко говоря, мерзко, и в качестве страшилы его можно было ещё как-нибудь использовать. Но Люсия теперь с графом Фениксом и Могильщиком, а эти орлы, скорее всего, не допустят, чтобы в комнаты к их знакомой кто-то подбрасывал трупы. Отпадает.

Оставался ещё Кульман со своей жаждой знания, но Ушаков по опыту знал, что немцы, даже сто лет как обрусевшие и говорящие без малейшего акцента, педантичны и верны самым глупым приказам и инструкциям. А это значило, что если в ответ на свою просьбу оставить труп для дальнейших опытов и наблюдений, Кульман получил отказ, он просто обязан смириться с неизбежным. Да и как бы он это сделал, когда постоянно находился на виду?

Другим немаловажным делом было массовое отравление в трактире. Побродив по пустому особняку Могильщика и не обнаружив ничего интересного, Ушаков сообщил хозяину, что тот может сдать дом другим жильцам, с условием, что, если вернутся прежние, он доложит куда следует. Надежды на то, что Могильщик снова поселится в облюбованном гнёздышке, были минимальные.

Глава 16. Нежданный удар

Следующий день застал Андрея Ивановича ещё мирно дремавшим в своей постели, в дверь постучали, или, вернее, поскреблись, но, едва Ушаков успел продрать глаза, Катька уже влетела в комнату и прижалась кудрявой головкой к груди родителя.

— Ты что в такую рань — и уже вся такая-разэтакая? — Андрей Иванович с удовольствием вдохнул запах духов и пудры, исходящий от волос дочери.

— Сегодня его императорское высочество устраивает пир в деревеньке, недалеко от Александро-Невской лавры. Маменька разрешила, я просто так забежала, поздороваться и пожелать доброго дня.

Андрей Иванович чмокнул в щёчку дочку.

Когда Ушаковы заканчивали обедать и Андрей Иванович рассуждал вслух, заглянуть ли на праздник к наследнику или поехать в крепость, пришло сообщение, что Катя бесследно исчезла.

К дому генерала Ушакова подъехала карета Петра Андреевича Толстого.

Не ожидая от внезапного визита приятеля ничего хорошего, Ушаков скомкал расшитую гладью салфетку и поднялся из-за стола встречать гостя.

— Андрей Иванович, беда! — выпалил тот, запыхавшись на парадной лестнице. Ушаков почувствовал, как кровь бросилась к его лицу. В висках заколотило, перед глазами поплыл кровавый туман. Стараясь удержаться на ногах и смиряя бешеный гон сердца, Андрей Иванович пригласил друга в кабинет, заранее зная, что даже там не сможет расслабиться и хотя бы спокойно выслушать Петра Андреевича, не говоря уже о том, чтобы хладнокровно производить расчёты, делать выводы и отдавать приказания.

— На первый взгляд проблема не казалась слишком опасной. Всё та же компания цесаревича, но на этот раз к ним был допущен сын генерала Загряжского, Саша. Услышав его историю, наследник престола громогласно назвал мальчика героем и своим другом. После чего Александр Загряжский уже совершенно официально присутствовал на всех увеселениях цесаревича. Утром пятого дня Масленицы, попрощавшись с отцом, что с ней обычно не случалось, Катя в сопровождении камеристки и лакея отправилась сначала во дворец Меншикова, где в последнее время проживал великий князь и где должны были собраться все дети. После чего кортеж отправился праздновать Масленицу в ближайшую деревню.

Предполагалось, что они принесут подарки деревенским детям, после чего будут участвовать в играх и гуляниях. Поначалу всё шло по плану. Хороводы, пения, горелки, после в избе, принадлежащей старосте, к услугам маленьких господ был накрыт роскошный стол. И вот тут-то проявился озорной нрав цесаревича. Его слуги заранее приготовили сладкие вина и медовухи, благодаря которым не привыкшие к подобным угощениям дети моментально опьянели, и Катя, должно быть, обидевшись на кого-то из ребят, ушла из избы да и направилась в ближайший лесок.

В избе кроме пирующих одиннадцати детей находились лишь телохранители и слуги самого цесаревича, для всех остальных были накрыты столы в других избах. Люди цесаревича следили исключительно за своим господином, и, по сути, были правы. На вопрос, как они пропустили, когда Катя Ушакова покинула избу, молодцы только пожимали плечами, мол, не их это дело, у девочки свои слуги имеются. Кто-то, правда, решил, что Катерина вышла на двор по малой нужде, а значит, до означенных удобств её должны были сопровождать служанки, но в избе, где гуляли друзья цесаревича, находились только слуги-мужчины.

В общем, Катю начали искать хорошо если через час после того, как она пропала. Следы вели в лес, но там терялись.

Вне себя Ушаков метался по собственному кабинету, ожидая неспешных вестей. Конечно, следовало ехать, и незамедлительно, но, едва узнав о произошедшем, Толстой и так уже отправил туда лучших людей. Вряд ли пятидесятипятилетний Ушаков мог тягаться с молодыми дознавателями в искусстве прочёсывания зимнего леса. А стало быть, нужно ни с ума сходить, ни нюни распускать, а головой думать. Как Катьку выручать?

Понимая, в каком он состоянии, Пётр Андреевич занял кресло в углу кабинета, стараясь не попадаться под горячую руку.

Известие об исчезновении Екатерины пришло в два часа, в три к дому Ушакова подъехал Алексей Трепов. Оказывается, его отправляли в соседнюю деревню, но там никто не видел хорошо одетой незнакомой девочки. Напрасно дознаватель перевернул каждый дом, то же самое Кротов проделал в деревне, где гулял цесаревич с друзьями. В то же время другие следователи, слуги и крестьяне прошли цепью до болот, после этого стало понятно, что никаких следов уже нет смысла искать.

Склонившись над картой, Ушаков размышлял, куда могла податься Катерина. Куда могла пойти пьяная, разобиженная на целый мир девчонка? Ответ — куда угодно. Вот если бы она разыскала слуг и велела отвезти её домой, но девочка упрямо пошла в лес, и теперь... Андрей Иванович старался не думать о ямах, могущих встретиться на дороге его ненаглядной дочурки. Снега в лесу полно, чай, не город, где его быстро стопчут в одну зеленоватую навозную жижу. Скорее всего, изначально Катя шла по какой-нибудь тропинке, крестьяне ведь ходят по дрова? Или на пруд бельё полоскать. О пруде думать не хотелось.

Наст достаточно крепок, девочка могла пройти по нему. Почему бы и нет, Катька лёгкая? Но если она свернула с дороги, найти её на болоте или в лесной чаще проблематично. Тем более что скоро стемнеет, и тогда поиски, скорее всего, придётся прекратить.

Нет!

Должно быть, уснувший в своём кресле Толстой подскочил и испуганно уставился на Андрея Ивановича.

— Не прекращать поиски даже в ночное время. Разделиться на отряды, отдыхать поочерёдно, наносить на карту квадраты осмотренной местности...

— Не прекратим. Как можно? — Пётр Андреевич снова подскочил на месте. — Нешто я тоже не отец, нешто не понимаю.

К ночи поиски не дали никакого результата. Обхватив голову руками, Ушаков изнемогал над картой. Деревеньки, посевные угодья, поля, леса, болота, озёра, монастырь, проездная дорога. Что, если Катя всё же добралась до дороги, остаётся догадываться, в какую сторону по ней она пошла. Помнит ли, где Санкт-Петербург?

Разумеется, дорогу обследовали ещё днём, теперь же Ушаков отправил солдат, которые должны были патрулировать участок пути, на который, чисто теоретически, могла выйти из леса обессиленная девочка.

Ночью в доме Ушаковых никто не спал, утром, едва рассвело, все поисковые отряды были вынуждены вернуться домой. Ночной морозец не оставил девочке ни малейшего шанса. На Андрея Ивановича было страшно смотреть. В одиннадцатом часу утра Толстой при помощи Елены Леонтьевны сумел наконец влить в Ушакова кружку грога, после чего его усадили за стол. Удивительно, но в страшное время супруга начальника Тайной канцелярии показала себя сильным и рассудительным человеком.

— Не смей её хоронить! — властным, не терпящим возражения голосом напутствовала она мужа, готового пасть духом. — Никто Катеньку мёртвой не видел, даст Бог — обойдётся. С раннего утра она сходила в церковь и поставила огромную свечу за здравие дочери, после чего вернулась, дабы быть полезной мужу.

Пытаясь хоть немного отвлечь Андрея Ивановича от страшных мыслей, Елена Леонтьевна и Пётр Андреевич специально затеяли чаепитие в малой гостиной, а не в его кабинете, где были разложены карты и он отдавал приказания. Посреди просторной комнаты вокруг покрытого синим бархатом стола были расставлены длинноногие голландские стулья. Во время приёма гостей малая гостиная служила местом для развлечений, вдоль стен здесь стояли шкафы, в которых хранился месяцеслов с предсказаниями, во все времена дамы обожали, загадав номер страницы или открыв книгу наугад, прочесть предназначенный только ей ответ невидимого оракула. Тут же стояли томики стихов разных авторов. На специальных поставцах разместилась целая коллекция разнообразных трубок, разумеется, только для мужского общества, у Ушакова были закуплены лучшие сорта табака, так что на любой вкус. На почётном месте стоял музыкальный ящик: покрути специальную ручку — раздастся менуэт и в крохотном окошечке будут появляться причудливые картинки. Несколько коробок с шахматами на случай, если среди гостей отыщутся сразу несколько желающих сразиться на клетчатом поле.

Впрочем, сегодня Ушакова не интересовали ни шахматы, ни музыкальный ящик, он хотел одного — найти свою дочь или умереть.

В полдень к парадному подъезду подъехала тяжёлая дорожная карета, и чуть было не сошедший с ума от счастья камердинер Егор доложил о том, что барыня, назвавшая себя Марией Сергеевной, фамилию он запамятовал, привезла Екатерину Андреевну, живую и как будто бы даже не пострадавшую. В следующее мгновение укутанная в длинную-предлинную шубу, которая тянулась за ней странным шлейфом, и в тёплый платок, Катька влетела в комнату и тут же угодила в объятия родителей.

За девочкой лёгкой танцующей походкой следовала молодая и весьма привлекательная шатенка в шляпе с тёмными перьями, надетой поверх пухового платка, и дорожном чёрном наряде. Гостья вела за ручку хорошенького белокурого мальчика лет четырёх, следом неся объёмный узел, гордо подняв голову, вышагивала служанка.

После того как Елена Леонтьевна увела путавшуюся в одежде не по размеру дочку, Ушаков и Толстой наконец сообразили предложить даме снять верхнюю одежду и присесть. Слуги тотчас же принесли самовар и сласти. Привлечённый дразнящими ароматами, мальчик первым подошёл к столу и засунул в рот красного петушка на палочке.

— Берестова Мария Сергеевна, — звонко представилась гостья.

— Берестова? — Ушаков и Толстой переглянулись. Андрей Иванович глянул на служанку, только теперь заметив, как Полина Федоренко делает ему знаки.

— Я постоянно проживаю в Кракове. Приезжала сюда по делам семьи. Вчера уже совсем было собрались возвращаться, сели в дорожную карету. Я, Полин, Даниэль, и что бы вы думали? Не прошло и часа, как наш экипаж вдруг так тряханёт, что мы с Полин попадали с наших мест. Оказалось, на дорогу, из леса, ой-ля-ля, выскочила маленькая девочка, хорошо хоть наш кучер приметил её и успел остановить коней, в противном случае не представляю, что бы произошло.

— В котором часу вы нашли мою дочь? — Ушаков старался говорить самым лилейным голосом, не выдавая себя, Толстой же едва сдерживался, чтобы не разоблачить самозванку.

— В час дня или около того, я не смотрела на часы, да и на что мне? — простодушно рассмеялась гостья. — Первым делом мы взяли девочку в карету, она была вся в снегу, платье, рукавички, ножки — всё мокрое и такое холодное, брр... пришлось возвращаться. Я гостила в имении у друзей. То-то они удивились, увидев нашу карету, после того как мы со всеми распрощались. Пока Полин раздевала девочку, я велела затопить баню, а пока ждали, девушки растёрли Катрин водкой, я дала ей настойку гвоздики, после чего она согрелась. В этом узелке, Полин, подай, пожалуйста, вещи, здесь всё, что было на вашей дочери. Разумеется, одежда ещё не высохла, но я решила, что вы тут с ума сходите. Да и мы явно засиделись в гостях. В общем, решили привезти вашу Катрин и ехать дальше. А то с такими задержками мы нескоро в Риге окажемся.

— Прошу вас не спешить и разделить с нами, так сказать, хлеб-соль. — Андрей Иванович был сама любезность, посадив себе на колени не сопротивляющегося ребёнка, он предлагал тому то одну, то другую конфету, гладя курчавые, словно у барашка, светлые волосы и шепча тому что-то на ушко. В это время прислуживающая за столом служанка разливала чай в изящные чашки. Желающие могли добавить в чай вишнёвое варенье или налить жирных желтоватых сливок.

— Ну, разве что одну чашечку, — наконец сдалась гостья.

— Не представляя, как бы уединиться с агентессой и получить от неё необходимую информацию, Ушаков тянул время, разглядывая миниатюрную Люсию. Впрочем, в девушке не было ничего особенно итальянского, ну, кареглаза, соболиные брови, тонкие, но красивые губы, несколько вытянутое лицо. Ничего южного, рокового, даже кожа не смуглая, а вполне себе кровь с молоком.

— По семейным делам приезжали, говорите? — Ушаков подбирал слова и, вдруг оглядев чёрный наряд гостьи, догадался: — Вы с похорон?

— Что? — Люсия побледнела, затравленно оглядывая комнату.

— Я спрашиваю, похоронили Антона Сергеевича по православному обряду или как самоубийцу где-нибудь в чистом поле или за церковной оградой?

Люсия вскочила, попыталась вырвать из рук Ушакова ребёнка, но сидящий рядом с ней Толстой ласково остановил её попытки, усадив гостью обратно в кресло.

— Я похоронила его там, где желал он сам, — едва сдерживая ярость, выпалила Гольдони. — В имении его родственников, на пригорке в березнячке. Будете выкапывать?

— Зачем же, Антон Сергеевич отравился сам и на кладбище ему делать нечего. То, что известный вам человек позже надел ему на шею верёвку, была, как я понял, демонстрация, вызванная единственным желанием попугать вас.

— Вам сливок или варенья? — Толстой наклонился к самому лицу Люсии. — Может быть, вина?

— Нет, спасибо. Я не люблю вино. — Девушка взяла свою чашку, в которую Пётр Андреевич добавил сливок, отпила крохотный глоток. — Спасибо, мне лучше. — Её руки дрожали.

— Суфлёра, стало быть, похоронили, а родную сестру бросили в лавке, точно собаку? — лилейным голосом осведомился Пётр Андреевич.

— Я не бросала Мари, я бы никогда не посмела её бросить. — Лицо Люсии залила краска. — Да, я сбежала из той самой лавки, но потому что подумала, что сестру отравили. Утром она общалась со своим бывшим возлюбленным, и тот пригрозил ей, что убьёт и её и меня и, если понадобится, ребёнка, если только она не отстанет и не уберётся на все четыре стороны.

— Поэтому, увидев, что ваша сестра умерла, вы заключили, что ей подсунули какую-нибудь отраву?

Девушка кивнула.

— Итак, девица Люсия Гольдони, я попрошу вас рассказать всё с самого начала, для того чтобы я смог оценить степень вашей вины во всём этом деле. Признаться, я сражён наповал уже тем, что вы самолично вернули мне дочь, не побоявшись зайти в этот дом, где ждало вас неминуемое разоблачение.

Люсия опустила голову.

— Не могла же я бросить ребёнка на улице. У Катрин жар, а там экипажи, всадники, она бы могла попасть под лошадь. Стать жертвой плохих людей.

— Вы могли привезти её к дому, даже постучаться в дверь, — продолжал Толстой.

— Я должна была дать объяснения, рассказать о том, что произошло с вашей дочерью и отчего я не привезла её к вам ещё вчера. На самом деле я не уверена, что Катрин не заболеет после этого приключения, поэтому я должна была изложить всё как есть, дабы ваши медикусы могли составить план лечения.

— Это очень разумно и благородно, — ободрил её Ушаков. — Но прошу вас, начинайте. Расскажите о себе с самого начала.

— Моё имя Люсия Гольдони, но вы, должно быть, это и сами знаете, — начала она. — До недавнего времени я служила на театре у светлейшего князя Александра Даниловича Меншикова.

— Как вы попали в театр?

— Меня с детства учили петь, декламировать и танцевать, поэтому, когда пригласили в театр, мы стазу согласились. Моя мама была некоторое время, как бы это сказать, фавориткой князя, но в результате предпочла ему другого человека.

— Могу я узнать его имя?

— Сергей Олегович Берестов. — Люсия закашлялась и поспешно отпила глоток из своей чашки.

— Вы узнали это от своей матери?

— Мама упоминала имя Берестова, но никогда не утверждала, что он мой отец. Я думаю, боялась мести его сиятельства, который нас, по сути, содержал.

— Как вы считаете, это ваша матушка просила князя взять вас в труппу?

— Он сам время от времени посылал справиться о нашем здоровье. Во всяком случае, у нас дома либо не было денег совсем, либо мама покупала дорогие вина и красивую одежду для нас двоих. Моё назначение я тоже приписываю их давней... дружбе.

— А про Берестова вы когда узнали? — Ушаков подвинул пустую чашку, и служанка налила ему горячего чая.

— Я уже говорила, что я слышала эту фамилию от матери, — насупилась Люсия, — а потом, в прошлом году, приехала Мария Берестова, вот она и рассказала мне, что на самом деле у нас общий отец и она желает забрать меня к себе. На самом деле мне неплохо жилось в театре. У меня были друзья: Кармен, Антон Сергеевич — они так опекали меня, словно я была их родная дочь. Смешно сказать, когда на Святки один офицер увлёкся мной, наш суфлёр — Антон Сергеевич спал под моей дверью, «дабы враг не прошёл». Так и сказал. — Она улыбнулась сквозь слёзы. — Вы ведь знаете, какое мнение сложилось об актрисах, вот меня все и защищали, берегли, будто бы я особенная, будто бы что-то такое для них значу.

— Хотите сказать, что и Светлейший ни разу не попытался добраться до вашей светёлки? — поднял мохнатые брови Толстой.

— Ни разочка! Могу поклясться на святом распятье.

— Вот те раз, выходит, стареет Александр Данилович, в прошлые годы он ни одной юбки не пропустил.

— Я клянусь вам. — Его сиятельство в театр часто заходил, меня подзывал, расспрашивал, как мне живётся, может, чего не хватает? А я в ответ, мол, всем довольна.

— Ну-с, приехала Берестова, что дальше? — торопил её Ушаков.

— Мари сказала, что была страстно влюблена в одного господина, он гостил в Польше, и в первый раз она увидела его на балу, устроен ном в доме Загряжских. Этот господин был старше Мари. Но он читал ей стихи и был так куртуазен, так пленителен, что она не выдержала и предалась бурной страсти, результатом которой стал Даниэль. Покидая мою сестру, её возлюбленный открыл ей своё настоящее имя и то, что он женат.

— А мы можем услышать его имя? — Уверенный, что речь шла о Загряжском, Ушаков с трудом переваривал новую информацию.

— Это Александр Данилович Меншиков, Светлейший князь. — Люсия уставилась в пол.

Друзья ошарашенно молчали.

— До того, как Мари рассказала мне свою историю, я думала, что его сиятельство — хороший человек, что мы все должны за него Богу молиться. Сестра поведала о беременности своему, то есть нашему, отцу, и тот был вынужден спрятать её в имении. Когда же она родила Даниэля, Меншиков забрал ребёнка, пообещав, что подыщет для него семью и даст содержание. У нашего отца, то есть у Сергея Олеговича, было больное сердце, у Мари тоже. А вот у меня, мне кажется, ничего никогда не болело, разве что в детстве коленки разбивала да простужалась иногда.

А потом князь Меншиков вызвал в Санкт-Петербург Артемия Григорьевича Загряжского, дабы он поступил в гвардию, Мари дружила с Загряжскими и очень горевала без них. Через год Артемий Григорьевич вернулся по делам в Краков и рассказал, что в прошлом году Меншиков привёз из Польши своего незаконнорождённого сына, которого поместил в свой театр, в семью нашей актрисы Кармен. У неё столько своих детей, что одним больше, одним меньше — уже никто не считает. Вот тогда Сергей Олегович и рассказал Мари о том, как вместе с этим самым Меншиковым они добивались благосклонности одной итальянской актрисы, моей матери. Что от страстной любви у них родилась дочь, но Меншиков считал, что это его ребёнок, и Сергею Олеговичу пришлось попросить, чтобы его перевели в другой полк, лишь бы не навлечь неприятности на родное дитя.

Сестра сказала, что отец всё же следил за мной и знал, что князь поместил меня в свой театр. Представляете, каково ему было узнать, что не только его дочь служит у его заклятого врага, но и внука отдали в тот же театр?! — Люсия сверкнула глазами.

Поэтому Мари поклялась забрать и меня и Даниэля. Но если со мной всё просто, о Даниэле она должна была договориться особо. Чтобы не преследовал, не отнимал. Кто мы и кто он?!

В прошлом году, когда Мари приехала в Санкт-Петербург и зашла ко мне после спектакля, она не застала Меншикова, так как тот был в отъезде.

— Мы слышали, в этот приезд ваша сестра заручилась поддержкой какого-то важного господина, который должен был убедить Меншикова отдать ребёнка.

— Да, этим господином был граф Феникс, Джузеппе. Это замечательный человек. Он получил приглашение от её императорского величества и рассчитывал просить её помочь в этом деле. Джузеппе, граф Феникс, снял для Мари небольшой домик, где она должна была ждать его, нанял Полин. Предполагалось, что, добравшись до Санкт-Петербурга, Мари присоединится к нему под видом итальянской дамы. Мари превосходно говорит на итальянском. В крайнем случае они вместе должны были пасть к ногам Екатерины Алексеевны, умоляя её отдать им ребёнка.

— Хороший план, — одобрил услышанное Ушаков. — Главное, вполне законопослушный.

— Мари прибыла на день раньше, чем это запланировал Джузеппе, и провела ночь в гостинице. Наутро местная служанка одела и причесала её, после чего помогла сестре довезти её вещи по известному ей адресу. Устроившись там, она первым делом отправилась к Меншикову, но тот потребовал, чтобы она отстала от него, пригрозив, что собственными руками удавит и её и меня, и Даниэля.

— Но вы же говорили, что Александр Данилович считает вас своей дочерью? — усомнился Толстой.

— Полагаю, сестра открыла ему глаза, что было, конечно, честно, но уж больно опрометчиво. После такого разоблачения я уже не могла оставаться в театре. Это был второй день Масленой, вечером я должна была играть Хлою, а Мари сидеть в ложе рядом с графом Фениксом, но на деле всё произошло по-другому. — Она всхлипнула. — Мы отправились погулять, зашли в какую-то лавку, где Мари вдруг страшно побледнела, упала и умерла, не приходя более в сознание.

— А так как она только что вернулась от Меншикова, вы решили, что он её отравил? — закончил за неё Ушаков.

— Я, конечно, виновата, что убежала, что не сказала, кто такая Мари, но, я так испугалась. Ведь теперь князь должен убить меня и Даниэля. Ну, может, Даниэля он бы и не убил, что может знать невинный ребёнок, но меня точно. Я хотела собрать вещи и бежать куда глаза глядят, но прежде всего, мне нужно было всё рассказать нашему суфлёру — Антону Сергеевичу.

— И тут вы увидели, что он сидит на кровати с верёвкой на шее, и решили, что Меншиков добрался до него раньше вас?

— Совершенно верно.

Ребёнок подошёл к Люсии и ткнулся ей в подол. Должно быть, ему было скучно в компании взрослых. Девушка погладила его по голове.

— И после этого вы посчитали возможным стать вашей сестрой, — закончил за неё Ушаков.

— Не сразу. Я выскочила из театра без вещей, без документов. В сумке у меня лежала небольшая сумма на покупки и пьеса, которую я должна была переписать. Но я знала адрес сестры. Поэтому я кликнула извозчика, и мы поехали.

— Карета была зелёной.

— Да, как вы догадались? — Люсия казалась заинтригованной, слёзы высохли сами собой.

— Дорогу вам преградили санные состязания.

— Возможно. Да, что-то такое возможно... Но я была не в том состоянии. — Она посадила мальчика к себе на колени и начала его гладить и баюкать. — Когда я оказалась у дома сестры, то ещё понятия не имела, как попаду туда. Ведь Мари не сказала, есть ли кто-то в доме или где лежит ключ. Но когда я подошла к крыльцу, навстречу мне вышел какой-то человек. Я так поняла, он топил камин, чтобы приезжая госпожа не замёрзла. Он поздоровался со мной на итальянском. Я ответила. Проводив меня в дом, он знаками показал, где лежат дрова, и сразу ушёл. Я так поняла, что его предупредили, что дом сняла итальянка, вот он и выучил одно слово.

Я прошла в комнату и поняла, что совсем одна. Я не собиралась присваивать себе документы моей сестры и вообще ничего не понимала. Я просто хотела посидеть в тепле и собраться с мыслями. А потом пришла Полин и сказала, будто я наняла её. Я вспомнила, что Мари говорила мне о служанке, которую собирался пригласить его сиятельство граф Феникс. Наверное, у меня начался жар, я плохо понимала, что происходит. Полин говорила о театре и о том, какая я красавица, она одела меня, потом подыскала парик. В общем, вечером я как-то сумела заставить себя сесть в карету дабы наконец предстать пред графом и рассказать, что произошло с Мари. Больше всего я боялась, что он не поверит, что Мари отравили, а я едва спаслась, и отправит меня в Тайную канцелярию, но он оказался таким милым. Он сказал, что, раз уж моей сестры больше нет, а я в бегах, я имею полное право занять её место. Ну и воспользоваться её документами. Мой отец, Берестов, умер полгода назад, после чего сестра купила себе небольшое поместье, документы мы нашли в её вещах. Я решила, что заберу Даниэля и отправлюсь туда. Мы с Мари, правда, не слишком похожи, но имение приобретал для неё граф, так что её там тоже никто не знает.

Но я не могла уехать просто так, не похоронив Антона Сергеевича и Мари. По моей просьбе Джузеппе и его друг Рональд пробрались в крепость и украли тело господина Иванова, покойницкая не особенно охраняется, потому что все думают, кто пойдёт красть трупы, а тут ещё праздник. Но когда они вернулись за Мари, там было уже полно народу.

Мальчик уснул. Люси нежно баюкала его на руках, даже не подумав передать ношу Полине.

— Что за всё это со мной будет?

— Вы говорите, что мало что соображали, тем не менее, оказавшись в театре, вы не забыли привезти туда пьесу, которую переписывали.

— А как же иначе? — Люсия подняла красивые брови. — Не могла же я бросить своих друзей в такой час. Актёры не виноваты, что пьеса потерялась, но их всё равно накажут. Может быть, даже лишат жалованья или выгонят на улицу. Я не могла подвести их.

— Что же, госпожа Гольдони... — Ушаков медлил, специально растягивая слова. — То, что вы бросили в той лавке свою сестру, это, конечно, плохо, но я верю, что в тот момент вы полагали, что вас тоже вот-вот убьют. Далее, вы не позвали на помощь, найдя мёртвого суфлёра, в оправдание могу привести ту же причину. Вы сбежали из театра, но не остались там никому должны. По сути, мне безразлично, откуда Светлейший берёт актёров и как с ними рассчитывается. Что ещё? Вы выдавали себя за свою сестру — налицо подлог, но если, как вы говорите, Сергей Олегович умер и Мария Берестова была его единственной наследницей, а вы её сестра — теперь вы и Даниэль можете получить всё её имущество. Что касается ребёнка, он, по всей видимости, несильно-то нужен Александру Даниловичу, в противном случае он бы подыскал для него любящую семью, а не отдал в театр. Исходя из всего этого, я вполне могу отпустить вас, при условии, что вы напишите мне, где я смогу найти вас, если понадобятся ваши показания.

Люсия сглотнула и затравленно взглянула на Полину, Ушакову показалось, что агентесса сделала ей какой-то знак, но не понял, какой. Во всяком случае, лицо Полины на секунду исказилось страхом, но в следующий момент она уверенно кивнула, пытаясь ободрить свою госпожу. Актриса попросила подать ей писчий прибор. Полина взяла на руки спящего ребёнка и, подойдя ближе, склонилась над Люсией, шепча ей что-то на ухо, пока Люсия записывала адрес и посыпала бумагу тальком. Убедившись, что всё как нужно, Полина незаметно кивнула Андрею Ивановичу и отошла на шаг.

— Итак, Берестова Мария Сергеевна — незамужняя девица двадцати пяти лет. Я отпускаю вас с условием, что вы вернётесь по первому моему требованию.

— Спасибо! — Люсия не верила своим глазам. Поминутно приседая в реверансах и стирая с лица слёзы, она пятилась к дверям, за ней шла Полина с маленьким Даниэлем на руках. На лестнице Ушаков догнал агентессу, шепнув ей что-то на ухо.

Глава 17. После отъезда Люсии

— Ты отпустил её, потому что она спасла твою дочь? — Толстой казался уставшим и разочарованным.

— В том числе. — Ушаков обнял друга и вместе они вернулись в комнату, в которой совсем недавно чаёвничали с Люсией. — Если я правильно понимаю ситуацию, Гольдони, нет, пожалуй, теперь её следует называть Марией Берестовой, добрая и более чем наивная особа, чего не сказать о её, с позволения сказать, сестре. — Он на мгновение задумался, по привычке прохаживаясь по комнате. Вошедшая служанка сделала книксен и доложила, что у Екатерины Андреевны медикус и хозяйка просила некоторое время не мешать осмотру. — Уже то, что она не просто не оставила на дороге погибающее дитя, так поступили бы многие, а, рискуя всем, лично привезла её родителям...

— Могла привезти к дому и оставить перед дверью, что бы с ней тут приключилось? — пожал плечами Толстой.

— Значит, не могла. В конце концов, если Катька была пьяной, вряд ли Люсия не учуяла запах и не поняла, что с девочкой помимо промокшей одежды что-то не так. В любом случае она хотела удостовериться, что поступила правильно и ребёнок возвращён в семью. Впрочем, если Катерина не разболеется теперь, можно будет расспросить её что да как.

Толстой кивнул.

— Почему ты сказал «так называемая сестра»? — после недолгого размышления поинтересовался Пётр Андреевич.

— Да потому, что Люсия Гольдони не имеет ровным счётом никакого отношения к семье Берестовых, — расцвёл улыбкой Ушаков. — До сегодняшнего дня не имела, пока я милостиво не позволил ей именовать себя подобным образом, ну и пока она не взялась опекать сына Марии Сергеевны.

— Не дочь Сергея Берестова? — не поверил Толстой. — Но ведь он сам признался Марии.

— А ты это признание слышал? — рассмеялся Ушаков. — Может быть, покойный Берестов теперь восстанет из могилы, чтобы подтвердить сей факт? В том-то и дело, что Люсия — дочь Светлейшего, а никак не Сергея Берестова.

Ушаков сделал паузу и, так как Толстой не нашёлся что ответить, продолжил:

— Мы знаем, что за итальянской актрисой волочились одновременно Берестов и Меншиков. Полагаю, дама ответила благосклонностью обоим поклонникам, но, согласно неписаному закону природы, только от одного могла иметь дочь. Не исключаю, однако, что сия хитрая особа сказала Берестову, что девочка от него, а Меншикову, что это его ребёнок.

— Ага, чтобы стянуть с обоих сколько хочет денег, — закивал Толстой. — Но с чего ты делаешь вывод, будто бы она всё-таки дочь Меншикова? Свою бы дочь он, наверное, воспитывал в какой-нибудь семье, а потом дал ей приданое и выдал замуж.

— А зачем отнимать ребёнка от матери, которая не возражает его воспитывать? — парировал Ушаков. — По словам Люсии, у них в доме либо совсем не было денег, либо они вдруг откуда-то появлялись, причём в таком количестве, что их хватало и на хорошие вина, и на дорогую одежду.

— Деньги мог присылать кто угодно, это не доказательство.

— Давай дальше. Когда Люсия подрастает, Меншиков забирает её в Санкт-Петербург и помещает в свой театр, где она служит актрисой. Заметь, не в какой-то там театр на задворках империи, а в тот, что находится в его доме, то есть он получает возможность видеть дочь чуть ли не каждый день, Люсия упоминала, что Светлейший бывал в театре довольно часто. При этом он помещает рядом со своей бастардкой телохранителей.

— Ага, суфлёр спал у её двери, чтобы преградить дорогу пылкому поклоннику.

— Вот именно, кстати, ты не задался вопросом, отчего Александр Данилович держит в театре этого жуткого пропойцу? Кому нужен суфлёр, который в любой момент может нажраться и не выйти на работу? Но он второй суфлёр, скорее всего, его присутствие в суфлёрской будке вообще не требовалось. Должность для отвода глаз. Куда важнее было то, что суфлёр Иванов потерял всю свою семью и искренне привязался к маленькой итальянке. Кроме того, за бастардкой бдительно следила Кармен. Я уверен, что Люсия девственна, как Дева Мария. Скажу больше, Александр Данилович ей, должно быть, уже и жениха присмотрел и, не убеги дурёха из театра во второй день Масленой...

— А что было бы тогда?

— Ты не заметил, как странно были одеты Дафнис и Хлоя? Я сразу обратил внимание, что на них мало того, что не туники с сандалиями, или что там в таком случае надевают, а точно такие же костюмы, как на великом князе и Марии Меншиковой. Сначала я, правда, решил, что речь идёт об их помолвке, но потом понял. После спектакля Светлейший должен был, взяв под руку дочку Машу и неизвестного нам пока господина, предназначенного в женихи Люсии, прогуляться с ними за кулисы, где он представил бы жениху свою незаконнорождённую дочь. При этом чувства Марии не были бы ранены, так как она бы не поняла смысла, который отец вкладывал в этот маскарад. Она была знакома с Люсией и хорошо к ней относилась, только жених знал бы заранее, что ему выпадет честь жениться на бастардке самого Меншикова, получив за ней колоссальное приданое. Обе девушки были бы похоже причёсаны и одеты в одинаковые платья, что лишний раз подчеркнуло бы их природное сходство.

Вообще, женщины терпеть не могут, когда кто-то одевается так же, как они. Но отец вполне может приказать сшить дочерям одинаковые платья.

— Ты совершенно прав, они действительно похожи. — Казалось, Толстой размышляет о чём-то своём.

— Ну да, помнишь, ты сам рассказывал, после того, как ты опросил всех участников соревнования, знали ли они Люсию Гольдони, Иван Скавронский сказал, что видел её на сцене и решил, что это сама Мария.

— М-да... конфуз случился, — захихикал Толстой. — Получается, родная дочь? Ну надо же... Но отчего же тогда Сергей Берестов сказал дочери, что...

— А мы не знаем, что на самом деле он ей сказал, — рассмеялся Ушаков. — Он мог поведать о том, что в театре, куда Меншиков отдал его внука, находится дочь актрисы, в которую в юности он был влюблён. Мог откровенно считать Люсию своим ребёнком. Для нас главное другое, в лице доверчивой Люсии, Мария Берестова обрела человека из театра князя Меншикова. Люсия отлично знала Кармен и могла, подкупив или уговорив её, забрать малыша. Никто не заподозрил бы юную актрису, заметив её в театре в любое время суток, так как она там жила. Не знаю, как бы Берестова поступила с поверившей ей девушкой в дальнейшем, но то, что она была ей нужна для реализации её замысла — факт.

Теперь о суфлёре. Полагаю, ты не станешь возражать, что этот человек свёл счёты с жизнью добровольно. Много раз пытался и на этот раз исполнил. Кто и зачем станет убивать его? Остаётся вопрос, кто же тогда накинул ему на шею петлю? Да Меншиков и накинул. Нам сказали, что в театре не было посторонних, а разве хозяин театра — посторонний? Он так часто посещал своих актёров, чтобы повидать Люсию и Даниэля, что примелькался там до такой степени, что стал чем-то неотъемлемым.

Допускаю, что он действительно виделся с Берестовой и пригрозил разобраться с ней, если та не оставит его в покое.

Мы ведь не знаем, чего на самом деле добивалась от него Мария Сергеевна, только ли отдать ребёнка? Или, возможно, хотела сделать факт их адюльтера общеизвестным, чтобы он официально признал отцовство.

Впрочем, не факт, что Светлейший был бы готов просто отдать ей Даниэля. Детки, как известно, частенько помирают, не успев даже как следует расцвести. — Ушаков поморщился, непроизвольно растирая грудь. — А тут готовый сыночек, пусть и незаконнорождённый, но от этого не менее родной. У Меншикова трое, и из них только один сын. Александр Александрович Меншиков, за которого он прочит сестру наследника престола Наталью. Случись что с сыном, Александр Данилович останется только с дочерями.

— При этом он снова не отдаёт ребёнка в семью и держит при театре.

— При себе он держит, а не при театре. — Ушаков горько ухмыльнулся. — Конечно, было бы правильнее отдать в хорошую, любящую семью, но только Светлейший, видать, совсем с этими детьми раскис, непременно желает каждый день видеть, как его Даниэль растёт, хочет с ним общаться.

— Отчего же ты тогда ему ребёнка не оставил? — Толстой, казалось, растрогался подобным признанием. — Отчего отдал Гольдони?

— А чёрт его знает. Люсия черкнула мне, где её теперь отыскать, вряд ли соврала, она, судя по всему, девушка честная, а нет, так при ней ныне наш сбир. Полину-то узнал? Вот. Пусть меншиковский байстрюк побудет какое-то время с Люсией. Подальше положишь — поближе возьмёшь. А мы ещё покумекаем, как нам в дальнейшем эту карту разыграть. В любом случае мы же теперь не отнимаем у Александра Даниловича его детей, а прячем. Люсия получила приличную фамилию, имение. Если через пару лет мы откроем Меншикову, где его дети, ему даже специально её не придётся замуж выдавать, чтобы к какому-нибудь дворянскому роду приписать.

— М-да... — Толстой слушал приятеля, мрачнея с каждым словом. — Берестовы, конечно, неплохая фамилия, но как бы Александр Данилович после не отомстил нам за такое вмешательство.

— А, Бог не выдаст, свинья не сожрёт! — отмахнулся Ушаков. В это время в дверях появилась давешняя горничная, которая сообщила, что медикус Иоган Осельман произвёл осмотр и Екатерина Андреевна ждёт папу в своей спальной.

Днём раньше, когда пропала Катя Ушакова, а всех детей, пировавших вместе с цесаревичем, слуги развезли по домам, в гостевой флигель меншиковского дворца пожаловал странный гость. Невероятно толстый пастор попросил Артемия Григорьевича Загряжского принять его или, по крайней мере сказать, как чувствует себя его сын Александр. Когда же священник оказался в гостиной Загряжских и очумевший от счастья Саша представил родителям своего спасителя, Артемий Григорьевич велел накрывать стол, дабы попотчевать дорогого гостя, мама Саши не знала, как лучше принять, куда усадить, чем порадовать дорогого гостя.

Поведав об освобождении Саши и ответив на все интересовавшие родителей вопросы, Могильщик, а это был именно он, попросил разрешения пообщаться с мальчиком тет-а-тет, что ему, разумеется, тут же было позволено. Чета Загряжских чинно покинула гостиную, а монах, подозвав к себе паренька, извлёк из рукава сутаны крохотную чёрную шкатулочку с вырезанной на ней змеёй и протянул её не ожидавшему подарка мальчику.

— Хочу, чтобы ты спрятал это таким образом, чтобы никто, слышишь, никто, кроме тебя, не знал об этом, — тихо говорил монах. — Это мой подарок, который, возможно, когда-нибудь спасёт жизнь тебе или вызволит из неприятностей кого-то, кто будет тебе дорог. Впрочем, я хочу, чтобы ты распорядился им сам, как сочтёшь нужным. Быть может... Нет. Не хочу хоть сколько-нибудь влиять на твой выбор.

Священник поднялся, Саша хотел поцеловать его руку, но вместо этого вдруг оказался в медвежьих объятиях.

— Звёзды поведали мне, что тебя ожидает достаточно интересное будущее. Поверь мне. Полагаю, мы ещё встретимся, во всяком случае, я бы этого хотел. Но всё равно я буду наблюдать за твоей судьбой. Знай это.

— Что я скажу отцу? — Саша покосился на шкатулку.

— Об этом ничего. Мы же вроде договорились. — Монах взглянул в окно, словно кто-то невидимый за стеклом мог ответить на этот вопрос за него. — Скажешь, я просил тебя быть хорошим мальчиком, почитать родителей, защищать сестру и быть верным сыном отчизны и хорошим христианином. Я думаю, этого будет достаточно. — Поклонившись, он направился в сторону двери, и Саша, как зачарованный, последовал за своим гостем.

Попрощавшись ещё раз с супругами Загряжскими, монах покинул дворец Меншикова.

Глава 18. Забрезжил свет

— И всё-таки подозрительна мне эта Люсия. — Толстой выглядел удручённо. — Труп суфлёра она не побоялась выкрасть, а о родной, ну, как она считает, сестре не позаботилась.

— О ней мы позаботимся. А она век будет за упокой её души Бога молить да свечки в церкви ставить.

— Мы-то, конечно, позаботимся, но и она ведь покойницу за сестру почитала, теперь вот будет её имением владеть, а бросила на дороге, словно собаку приблудную, даже не попросила разрешения похоронить.

— Ты прав. — Ушаков раздумывал. — И, похоже, я на радостях действительно промашку дал. — Он почесал в затылке. — Я ведь как думал? Не может она похоронить сестру как Берестову Марию Сергеевну, потому как теперь она сама Берестова Мария Сергеевна. С другой стороны, не может и как Люсию Гольдони, потому как непременно отыщутся такие, кто о похоронах прознают и увидят, что это никакая не Люсия. Но она ведь могла оставить деньги на похороны. Действительно, незадача.

— Одно хорошо, что с ней наша девица. — Они замолчали.

Остаток дня прошёл более-менее спокойно, а ночью в крепости произошёл удивительный случай. В полночь караульные услышали странные звуки, раздававшиеся из холодной. Все знали, что люди Ушакова зачастую остаются ночевать в крепости, используя для этого отведённые им помещения, а то и устраиваясь в одной из камер. По ночам в холодной мог работать кто-нибудь из медикусов, туда мог зайти дознаватель, решивший ещё раз для верности лично осмотреть тело или забрать припрятанную с вечера бутылку охлаждённого в покойницкой вина, или услужливо завёрнутую супругой или слугой снедь, которая испортилась бы в жарко натопленной допросной.

В общем, услышав стоны и грохот, солдаты решили, что дознаватели напились и подрались между собой. Но когда распахнулись двери и на пороге показались бледные тени со всклокоченными волосами и чёрными запавшими глазницами, облачённые в белые одеяния, напоминающие погребальные саваны, стражники дрогнули, один от страха упал в обморок, второй ринулся в крепость за подмогой. За время его отсутствия из покойницкой были вынесены или, как утверждали провинившиеся стражи, восстали из мёртвых и ушли собственными ногами находившиеся там мертвецы.

Все невольные свидетели происшествия говорили практически одно и то же. Оказавшийся волей судеб ночью в крепости Тимоша Шанин украсил и без того непривлекательное описание воскресших покойников горящими глазами и кровью, которая капала с клыков мёртвых студентов. Никто из свидетелей тех событий не удивился, что сошедшие со своих полок в покойницкой трупы, а для удобства медикусов они все, независимо от пола, были раздеты донага, оказались настолько целомудренными, что раздобыли где-то исподнее или саваны. В этой части показания разнились. Но возможно, покойники, или скорее те, кто их изображал, для того чтобы отвлечь стражу, были одеты по-разному.

Разумеется, первым делом следовало подозревать банду Могильщика и актёров князя Меншикова. Первых, потому что Джузеппе со своим кривым приятелем один раз уже пробирались в крепость и скрали труп суфлёра, театральных, потому что, их могла нанять Люсия. О том, сразу же она покинула Санкт-Петербург или осталась здесь ещё на несколько дней, Ушаков не знал, так как пока что не получил письма от Полины. В любом случае в новом расследовании о похищении трупов Люсия Гольдони фигурировала как главное заинтересованное лицо.

— А не проще было бы выкрасть исключительно труп сестры? — недоумевал Алёша Трепов.

— Один труп — слишком приметно. Она ведь не дура, и этот итальянский граф Феникс, или как там его — Джузеппе, тоже не вчера родился, понимает, если утащить только тело Марии Берестовой, мы сразу же кинемся искать Люсию. А вот если умыкнуть сразу все трупы, то нам придётся про каждого узнавать в отдельности. Уйма времени, — ответствовал весьма довольный своей осведомлённостью Толстой.

— Но целую кучу трупов, вот так запросто не вывезешь. — Алексей задумался. — Возы нужны или телеги. А увидят, как объяснишь, где сразу столько покойников раздобыл, чай, не война.

Дознаватели и стража искали украденных мертвецов во всех канавах, но их не было. Никто не видел, чтобы по городу проезжали телеги, груженные телами людей. Если же за это время и проходили какие-нибудь похороны, то покойники были окружены толпами родственников, друзей и сослуживцев. Так что тут не могло быть никакой подмены.

Несмотря на то, что Ушаков строго-настрого приказал своим людям, и особенно страже, молчать о произошедшем, слухи просочились в город. И буквально на следующий день Александр Данилович уже расспрашивал Андрея Ивановича о ходячих по Питеру мертвецах. Сам он продолжал поиск сбежавшей актрисы, которая к прочим своим грехам похитила чужого ребёнка. Приметы Люсии и даже художественные изображения её и Даниэля, штука странная, учитывая официально низкое происхождение и бедность обоих, были предъявлены в Канцелярию, дабы местные художники срисовали портреты и разослали их, куда только можно.

Всё это только добавляло паники, так что буквально в три дня народ приучился поздно не выходить на улицу, да и днём предпочитали передвигаться компаниями по несколько человек, дабы, случись нечистой силе совершить нападение, кто-то мог бы позвать на помощь или прочитать охранную молитву. Смолкло веселье в кабаках, столица замерла в предвкушении нашествия выходцев с того света.

В этой обстановке у медикусов Тайной канцелярии почти не было работы. Разве что наблюдать, чтобы притащенный с улицы очередной распространитель слухов не помер во время допроса. Впрочем, кто всерьёз будет допрашивать заполошную базарную бабу или пьяного в лоскуты сторожа? В результате изнывающий от безделья Антон Кульман обратился к Ушакову с рапортом, в котором просил дать ему две недели отпуска для улаживания своих дел в имении. Адрес имения и подробную схему, как добираться, на случай, если Андрей Иванович пожелает выслать за ним гонца, были приложены к данному документу.

Что же, время пошло спокойное, с исчезновением мертвецов Кульман всё равно оказался не у дел, так что Ушаков отпустил его с чистой совестью.

В начале мая вновь объявился Могильщик, который на этот раз вышел прямо на Толстого и теперь находился во дворце её величества, куда был приглашён и Ушаков. Несмотря на то, что Андрей Иванович жаждал как можно скорее допросить проклятого монаха и его подручных по поводу исчезновения тел студентов, Ушаков пересилил себя и не отправился во дворец сразу же, а продолжил совещание, от которого его отвлекли.

Дело об убийстве студентов давно уже пора было закрывать, ибо вышли все допустимые в таких случаях сроки, а дознаватели топтались на одном и том же месте, не в силах продвинуться ни на шаг вперёд.

— Итак, попытаемся начать с самого начала, — с деланной уверенностью в голосе говорил Ушаков. — Как вам всем известно, в апреле в кабаке «Медвежий пир» произошло массовое отравление, причём, как написал в отчёте медикус Антон Кульман, преступник или преступники использовали несколько видов яда. Какие именно, из-за отсутствия тел установить не удалось. Все погибшие студенты были, мягко говоря, неимущие. Так что корыстного мотива в устранении их нет.

Дознаватели собирали информацию о личной жизни покойных и пострадавших и ничего существенного не обнаружили. Ни тебе ссоры на амурном фронте, ни попытки извести конкурента в университете. Собственно, учились они так, что особой конкуренции ни для кого не составляли, разве что в питейном деле были весьма сильны, но это лишь когда кто-то наливал.

Какие будут соображения по существу дела?

— Меня смущает, что преступник воспользовался разными ядами. — Медикус Иоган Осельман вертел в руках рапорт Кульмана. К чему раздобывать ассортимент отравы, когда можно взять в аптеке обычный крысиный яд да и скормить всем неугодным?

— Действительно, зачем огород городить? — согласился с Осельманом Алёша.

— При этом не забывайте, что ни в еде, ни в оставшихся напитках никакой отравы обнаружено не было, — продолжил Ушаков.

— Не было, потому что съели, — пожал плечами Алёша. — Может, это было блюдо, которое раньше других на стол поставили.

— Но Илья Владимирович утверждает, что студенты пришли к накрытому столу и он запретил подавать им что-либо ещё, — припомнил Толстой.

Пётр Андреевич заехал в крепость прямо из дворца государыни, умудрившись улизнуть в самом начале бала, дабы лично передать Ушакову, что наконец-то был удостоен личного знакомства со знаменитым Могильщиком и даже устроил сегодня для него аудиенцию у Екатерины Алексеевны. Дабы он «жаждал лицезреть» её императорское величество. По словам Петра Андреевича, после внезапного отъезда графа Феникса государыня приказала доставить к ней какого-нибудь другого мага или медиума, дабы продолжить с таким успехом начатый Джузеппе сеанс магнетической связи с покойным государем Петром Алексеевичем. Могильщик поклялся своей честью сегодня же доставить к государыне её Феникса или привезти с собой другого таинственного гостя. А так как Толстой уже знал от Ушакова, что граф Феникс в свободное от визитов к сильным мира сего время прислуживает Могильщику в качестве его доверенного слуги, он смекнул, что и привезти означенного медиума пред светлые очи Екатерины Алексеевны для монаха не составит большого труда. В общем, договорился без ведома Ушакова, а того лишь поставил в известность.

Впрочем, мы отвлеклись от темы.

— Но Илья Владимирович утверждает, что студенты пришли к накрытому столу, и он запретил подавать им что-либо ещё, — сказал Толстой, расправляя букли датского парика, нечаянно стряхивая с него серебристую пудру.

— В таком случае преступник или преступники отравили хлеб, — не отставал Алексей. — Хлеб все едят, он быстрее всего уходит, положим, что отравленные куски находились поверх хлебной корзины, их первыми и забрали.

— Возможно, — кивнул Ушаков.

Все эти рассуждения о том, как могло быть, а как не могло, не продвигали расследование ни на шаг.

— Ты бы, Андрей Иванович, в самом деле, уже начал одеваться, я видел, парадный камзол у тебя в задней комнате приготовлен, парик тоже, — должно быть, прочитал мысли Ушакова Толстой. — Я уезжал, бал уже начинался, явимся к шапочному разбору. — Стянув с головы парик и не обращая внимания на осыпающуюся пудру, Пётр Андреевич, теперь старательно вычёсывал нечто из его завитых кудрей.

— Мне одеться — раз плюнуть, сам сказал, камзол да парик, пудра у меня завсегда в кабинете имеется. — Ушаков действительно был уже почти что одет. Бал интересовал его постольку-поскольку, он обязан был бывать там по долгу службы. Смущал сам факт, что Толстой осмелился за его спиной договариваться о чём-то с Могильщиком, но да не отчитывать же его при подчинённых. В любом случае уже давно нужно было ехать.

— Тёмка, скажи кучеру, что мы выходим. — Ушаков вдруг заметил, что Алексей Трепов пристально смотрит на Толстого. Не то слово — смотрит, парень просто пожирал глазами Петра Андреевича.

Не понимая, что может произойти дальше, Андрей Иванович позволил камердинеру надеть на себя парик, после чего Егорка ушёл за камзолом и пудрой. Меж тем Алексей повёл себя и вовсе странно, он тихо подкрался к Петру Андреевичу, наклонился над ним — хвать, и в его руке оказался парик Толстого.

— Что такое? — невольно отпрянул Пётр Андреевич. — Что вы, молодой человек, себе позволяете? — В его голосе слышалось возмущение и страх. Уж больно странен, если не сказать, страшен, в этот момент был дознаватель Трепов.

— Это воск, что ли, натёк? — не обращая внимания на реакцию Петра Андреевича, Алексей протянул парик Ушакову.

— Розовый воск. — Тот пожал плечами. — Должно быть, люстры на этом балу украшены розовыми свечами. У меня что жена, что дочка, как с балов возвращаются, так все в таких каплях. А однажды супруге моей прямо на лоб такая капля упала. Горячая. Пятно с неделю не проходило, уж она его сметаной мазала-мазала...

— Я знаю, как были отравлены студенты! — хлопнул себя по лбу Алексей и, вырвав из рук Ушакова парик, взмахнул им в воздухе. — Эврика, господа! Эврика! — Он весело рассмеялся. — Говорите, в еде и напитках отравы не было. А в...

— Свечах! — выдохнул Ушаков. — Преступник заранее заправил свечи ядом, а потом их зажгли, и капли начали падать прямо на стол, попадая в еду и напитки.

— На капли воска никто и никогда не обращает внимания! — задыхаясь от радостного возбуждения, чуть ли не орал Трепов. — А свечки можно зарядить хоть каждую отдельной отравой и покупать этот яд не в один раз, а, коли пожелается, годы напролёт в аптечных дозах, никто и не обратит внимания.

— Это объясняет и такой странный выбор жертв, — согласился с Треповым Толстой. — Покойники и другие, что были отравлены не до смерти, связаны между собой только тем, что все они так или иначе дружили с сыном кабатчика и были студентами. Получается, что преступник не имел своей целью разделаться конкретно с этими молодыми людьми, ему просто было интересно, например, опробовать подобный способ отравления или испортить репутацию «Медвежьему пиру».

— Очень даже может быть, — кивнул Ушаков, наконец надев при помощи Егора камзол. — Преступнику, пожалуй, тоже время от времени приходится тренироваться. Но остаётся вопрос, если это всего лишь тренировка, на кого он собирался покуситься на самом деле? Ведь если так подумать, это же в любом доме можно установить отравленные свечи и... И ещё. — Ушаков украдкой наблюдал за усаживающимся в карету первым Толстым. — Что на самом деле послужило причиной того, что Пётр Андреевич согласился устроить встречу государыни с Могильщиком? Нет, не так, почему Пётр Андреевич сам встречался с Могильщиком, когда совсем недавно требовал, чтобы этим занимался Ушаков? В тот день пропали санки цесаревича Петра, в которых предположительно могла находиться Катька. А вот теперь вопрос: если сейчас Толстой запросто встретился с Могильщиком, отчего же тогда месяц назад он не мог сделать этот шаг? Если тогда он не мог этого сделать, так как не знал Могильщика лично, получается, что за этот месяц они как-то познакомились. Но если догадка верна, отчего же Пётр Андреевич не сообщил, что историческая встреча состоялась?

Всё это было более чем подозрительно. Ушаков отвернулся от Толстого, смотря в окно. До сих пор он думал, что Могильщик и Толстой не были знакомы, считалось, что в лицо монаха знали четыре человека: Фёдор Юрьевич Ромодановский, Пётр Алексеевич, Екатерина Алексеевна и сам Ушаков. А что, если был ещё кто-то? Интересно, кто?

С другой стороны, Толстой и Могильщик были связаны общим делом. И, если верить Могильщику, который утверждал, что Петра подменили и он явился, чтобы проследить за тем, чтобы корона досталась дочерям Петровым в обход его внуков — детей царевича Алексея, а Толстой обманом вернул в Россию этого самого царевича и затем тот был умерщвлён. Иными словами, Толстой содействовал убийству Алексея, в то время как Могильщик пришёл изничтожить теперь его потомство. Мысль о потомстве Алексея невольно навела Ушакова на образ последней любовницы наследника престола — загадочной Ефросиньи, прибывшей в Россию, будучи в тягости. Та самая женщина, которая, согласно официальным протоколам дознания, была бывшей крепостной воспитателя наследника — Никифора Вязямского, но на самом деле никто её таковой не считал. Уже то, что она знала несколько языков, в частности, свободно изъяснялась на итальянском и чешском, говорило о том, что Ефросинья вряд ли могла быть простой крестьянкой. Во всяком случае, Тайная канцелярия во главе с Толстым сделала всё возможное для того, чтобы даже он — Ушаков — не мог выведать хоть что-то о той, кто имел все шансы, выйдя замуж за вдовствующего наследника престола, со временем сделаться императрицей Российской.

Было известно, что Алексей бежал из России в сопровождении Ефросиньи, её брата Ивана и троих слуг. При этом сама девица была облачена в мужской наряд, так что Алексей какое-то время выдавал полюбовницу за пажа. Во всяком случае, в Вене её видел вице-канцлер Шенборн назвавший Ефросинью в одном из своих писем petite page (маленький паж).

О Ефросинье и особенно о её ребёнке, если таковой появился на свет, следовало расспросить Толстого, а заодно и узнать, отчего и, главное, куда тот спрятал все сведения, относящиеся к этой особе? Так, словно не хотел, чтобы её когда-либо нашли. А ведь всем известно, что Ефросинья не только не пострадала после смерти царевича, а ещё и получила достаточно высокую награду.

Исходя из всего этого, можно было предположить, что Могильщик и Толстой так или иначе служат одному общему делу. Впрочем, сам Ушаков тоже замарался дальше некуда в этом самом убийстве Алексея Петровича: вёл допросы, наблюдал за пытками, даже сам, помнится, руку приложил...

Собственно, Толстой поднялся как раз после того, как вернул в отчизну беглеца. Приблизительно в то время Пётр Андреевич сошёлся с Меншиковым, который сильно продвинул его по служебной лестнице. Но после, когда решался вопрос, кто наследует корону после Екатерины Алексеевны, утратил дружбу и покровительство Александра Даниловича. Меншиков желал возвести на престол внука Петра и сына Алексея, который должен был жениться на его дочери, Марии, в то время как Толстой яростно сопротивлялся этому. Придёт к власти внук Петров, он не забудет отомстить за смерть своего родителя. Толстой стоял за возведение на престол одной из дочерей Петра. Стало быть, Толстому была выгодна смерть цесаревича. Ушаков сам сообщил ему, что Могильщик пытался похитить наследника престола, и неудивительно, что Пётр Андреевич рискнул встретиться с опасным головорезом, дабы содействовать ему в этом деле.

— Как ты узнал Могильщика, раз никогда прежде не видел? — спросил Ушаков. Карета тряслась на мощённой булыжником мостовой.

— Ты же сам говорил, жирный монах с бритой головой... — Возможно, Толстой пожал плечами, в темноте этого было не видно.

— Мало ли на свете жирных монахов?

Толстой сделал вид, будто бы не расслышал, только засопел в темноте, как разбуженный медведь. Ушаков невольно нащупал рукоять шпаги. В таком тесном помещении, конечно, шпага была бесполезна, скорее всего, он и вытащить-то её не успеет, решись Пётр Андреевич напасть.

Странно, почему он подумал о своём друге как о человеке, способном его убить? Вот так, пообщайся с Могильщиком — черти начнут мерещиться.

Глава 19. Миссия Могильщика

Если верить распорядителю балов, жирнющий кардинал, назвавшийся посланником французского короля, действительно привёз с собой хорошо всем известного здесь графа Феникса, который присутствовал в самом начале бала, а потом, как это и было запланировано заранее, уединился с государыней и кучкой приближённых дам, дабы явить им новые чудеса животного магнетизма.

Несмотря на слухи о бродящих по столице мертвецах, гостей во дворце было, как обычно, с избытком. Несмотря на запрет, разумеется, все только и говорили что о неупокоенных душах, заранее прикидывая, с кем из умерших предков они хотели бы пообщаться, у кого из великих умов прошлого осведомиться о смене моды или ожидаемом урожае, после того как государыня отпустит медиума и его можно будет допросить по всей форме, в лучших традициях придворной жизни.

Могильщика Ушаков нашёл в Красной гостиной восседавшим на достойном его габаритов диванище, разумеется, он не танцевал и не пошёл проведать, как его Джузеппе являет государыне зримый образ её покойного супруга. Ушаков огляделся, на стенах, обитых золочёной кожей, в пышных рамах висели портреты императорской семьи, на камине возвышались часы, украшенные двуглавым орлом. Рядом с диваном полукругом были размещены итальянские парчовые кресла, в одном из которых и устроился теперь наш герой.

Поздоровавшись, Ушаков и Могильщик обменялись несколькими репликами, в частности, Андрей Иванович поинтересовался, не причастен ли монах к исчезновению из покойницкой мертвецов, а тот любезно уверил Ушакова, что до него доходили смутные слухи, но он посчитал их вздором.

Можно ли было верить Могильщику, Андрей Иванович не знал, но никаких доказательств, что это проделали люди монаха, у него не было. Да и для чего Могильщику могли понадобиться чужие покойники?

Бал уже заканчивался, когда к Ушакову и Могильщику подошёл весьма довольный успехом в обществе граф Феникс, за ним шествовали двое лакеев в дворцовых ливреях, несущих какие-то сундуки, должно быть, реквизит комедианта. Андрей Иванович не верил в магические способности слуги Могильщика, ибо у кого они есть — не станет чистить сапоги, пусть даже очень хорошо оплачиваемым, убийцам.

Отметив, что среди людей Могильщика присутствует уже знакомый ему кривой и ещё какой-то тощий господин с серым невзрачным лицом, Ушаков подумал, что Толстой совершенно напрасно сообщил ему только о прибытии Могильщика и графа Феникса и что на самом деле на будущее необходимо, чтобы докладывали ещё и о слугах. Мало ли, сколько их просочится во дворец под видом помощи в организации магического сеанса, где они легко смешаются с многочисленной прислугой, не дай бог, обзаведутся красной ливреей с позументами, белыми чулками и туфлями на широком каблуке с пряжками. Вот тогда уже не удивляйтесь, что и свечи окажутся отравленными, и ещё какая непредвиденная напасть приключится.

От главного крыльца уже отъезжали последние кареты, когда Ушаков, закончив разговор с двумя дипломатами — гольштинским и польским, — направился к выходу. Но не к парадной лестнице, а к чёрной: трудящиеся для Тайной канцелярии незаметные писари должны были зафиксировать всё, что происходило в гостиной, где Феникс являл свои чудеса перед любопытствующими. Не желая дожидаться, когда те перепишут доносы начистовую и пришлют в крепость, Ушаков решил забрать бумаги не мешкая, дабы проглядеть их перед сном. Вообще, от Могильщика с его людьми можно было ожидать любой каверзы, а Ушаков не хотел прохлопать эту самую каверзу, поэтому ещё до разговора с монахом он дал знать одному из своих людей, чтобы ему вынесли рапорт, и теперь прошёл в сторону чёрной лестницы.

В залах и на лестницах служители уже начали тушить свечи при помощи специальных колпачков на длинных ручках, когда Андрей Иванович вдруг подумал, что слухи об оживших в Санкт-Петербурге мертвецах — не такая уж и дичь. По узкой лестнице, которой обычно пользовалась прислуга и по которой, — а он как начальник Тайной канцелярии это доподлинно знал, — в покои государыни и придворных дам поднимались их тайные воздыхатели. Теперь же по лестнице тихо крался сам... Ушаков затаил дыхание, отступая на шаг и вжимаясь в стену, по чёрной лестнице крался сам Пётр Великий. Андрей Иванович много лет знал государя и теперь при желании мог протянуть руку и дотронуться до него. Не замечая притаившегося Ушакова, Пётр Алексеевич поднимался по узкой витой лестнице, умело придерживая шпагу, чтобы та не звякнула в ножнах. Шаг, ещё шаг, поворот — и вот Ушаков уже видит только профиль государя, его профиль, государя по пояс, сапоги... А теперь только шаги, тихие шаги человека, который не желает быть замеченным. Ещё бы ему желать — покойнику-то! Ушаков хоронил Петра, видел его в гробу, наблюдал, как с государя снимают маску, он был абсолютно уверен, что Пётр умер, мог бы поклясться спасением души, но, с другой стороны, теперь он видел Петра живым или, возможно, ожившим.

К кому мог направиться покойный государь? К одной из фрейлин. Пётр был известным любителем этого дела. Вдруг подумалось, что Феникс каким-то образом действительно сумел разбудить тайные силы и воскресить монарха, для того чтобы тот ответил наконец на мольбы своей безутешной вдовы. Отчего же тогда император явился в том камзоле, в котором его хоронили? Отчего же... И тут Ушаков понял. Могильщик просил его устроить аудиенцию с Екатериной Алексеевной, куда он собирался привезти пирата Яана Муша, который, а Ушаков это мог засвидетельствовать лично, был похож на Петра Алексеевича. Да и одет призрак был в тот самый камзол цвета охры, который ушлый Могильщик выпросил у него же вместе с пиратом.

Далее, слуга Могильщика, Феникс, по просьбе государыни, являет ей образ покойного супруга, который рассказывает, как ей следует править. Получается, что именно сейчас в покоях государыни находится никакой не призрак, а пират и контрабандист Яан Муш!

Так, персону и местоположение установили. Теперь остаётся догадаться, что именно он должен внушить ей? Ну же, Ушаков, думай лучше, ищи ещё! Могильщик говорил, что не выполнил поручения, возложенного на него Петром Алексеевичем, не убил того, кого был обязан уничтожить. Возможно, пират как раз теперь требует у несчастной вдовы, чтобы та подписала приказ о казни, интересно кого? Прежде ему казалось, что Меншикова. А почему бы и нет, Александр Данилович не только близкий друг государя, но и государыни. Более чем близкий. И если покойный супруг вдруг восстанет из могилы и потребует, чтобы вдова покончила с любовником, она будет обязана это сделать.

Другое дело, что в их разговорах Монах не особенно-то и касался Меншикова. По его словам, Александр Данилович тоже был участником заговора по подмене царя, с самого начала они находились на одной стороне. Куда больше претензий у него возникало к наследнику престола, сыну Алексея, одиннадцатилетнему Петру, из-за которого трон уходил от дочерей Петра Алексеевича. Может ли он потребовать у Екатерины ликвидировать малолетнего Петра? Но если государыня официально отдаст такой приказ, её собственная судьба может оказаться незавидной. Нет, это отпадает. С другой стороны, если встать на точку зрения монаха, получается следующее. Могильщик верит, что Петра подменили во время посольства. Алексей рождён до посольства, стало быть, он сын подлинного царя, а Анна и Елизавета — дочери подменщика, которому присягала вся страна и в том числе Ушаков. Если хотя бы на минуту поверить в эту крамолу, получается, что Пётр Алексеевич, назначив наследником сына царевича Алексея, Петра, одновременно отдал приказ Могильщику угробить мальчишку. Таким образом, внешне складывалась весьма правдоподобная картина, государь действовал по закону и согласно с волей его народа, а вот злая судьба распорядилась иначе. Маленький Пётр мог утонуть в озере, вывалиться с балкона или заболеть, какой-нибудь мало изученной хворью и от неё же скончаться. Если бы такое произошло ещё при жизни Петра I, он мог бы, рыдая над гробом наследника, с честью назвать своей преемницей старшую дочь — Анну, благополучно минуя великую княжну Наталью. Если уж передавать престол женщине, то дочь однозначно ближе к короне, нежели внучка.

Ушаков покинул дворец самым последним, забыв получить рапорт от своего доглядчика. Пётр Андреевич Толстой, не дождавшись его, уехал раньше. Кутаясь в шубу, Андрей Иванович ехал домой, мечтая только об одном — выспаться, пока очередные пакостные новости не заставят его выбраться из постели и сломя голову лететь обратно во дворец.

Задремав, он увидел дивный сон, о Петре Великом. На самом деле это было воспоминание, о котором Ушаков почти что забыл. В 1703 году государь повелел начать строительство города на Заячьем острове. Но первым делом плотники поставили только врата в этот самый город. Стен ещё не было, ни одного здания, только берёзки да ёлки. По приказу кого-то из офицеров солдаты были построены, и под барабанный бой Пётр Алексеевич вдруг сделал странную вещь. Он вошёл в несуществующий город. Шаг, другой — и Ушаков поймал себя на том, что подумал, что Пётр вот-вот исчезнет. Подумал и испугался. Пропадёт в призрачном городе своей мечты, сгинет, будто и не было его никогда. А им потом за это отвечать.

Государь прошёл через поставленные для него врата и помахал ему рукою, точно прощался навсегда или приглашал последовать за ним.

На следующее утро Ушакова разбудил срочный курьер от Толстого. Государыня объявила себя больной и умирающей.

Оказалось, что ночью, после магического сеанса, устроенного итальянским графом, к ней в спальню явился призрак её покойного мужа. Как она сама высказалась, «прекрасный и помолодевший, в сверкающих римских доспехах». На лестнице Ушаков не заметил никаких доспехов, только камзол, который выпросил у него монах в память о покойном государе. Самодержец взял супругу за руку и увлёк за собой, так что они взлетели вместе и вознеслись на небо, наблюдая с высоты птичьего полёта земли, города, народ... Екатерина Алексеевна увидела своих детей, спорящих между собой по поводу наследства, и решила, что это дурно, и дурно весьма.

Очнувшись ото сна, государыня позвала к себе придворных, сообщив им о том, что за ней приходил император и завтра она умрёт.

В тот день Ушакова к постели Екатерины Алексеевны не пустили, один за другим её смотрели медикусы, потом пришёл митрополит соборовать.

Андрей Иванович рассчитывал, что повидает государыню на днях, когда она поймёт, что Пётр всего лишь приснился ей. В конце концов, не мог же граф Феникс действительно вознести её и пирата на небо? Государыня не гнушалась вином и, должно быть, на балу выпила его больше положенного, а тут ещё и все эти разговоры о воскресших мертвецах, и визит похожего на её мужа Муша... Возможно, она и общалась с ним в полусонном состоянии или приукрасила увиденное для красного словца...

Ушаков совсем было уже решил, что план Могильщика, каким бы он ни был, потерпел фиаско, так как, кроме своего вознесения на небо, Екатерина Алексеевна ни о чём не говорила и не отдавала никаких приказов, но на следующий день её действительно не стало, и императором был провозглашён одиннадцатилетний Пётр II.

Вот и гадай после этого, к чему на самом деле стремился Могильщик? Сам же говорил о том, что нужно отобрать престол у сына Алексея, сам же посадил его на трон.

Глава 20. Снова Ефросинья

Траурные дни по случаю ухода государыни густо перемешивались с радостными событиями коронации юного государя. Так что во дворце одна команда слуг готовила зал для прощания с Екатериной Алексеевной, а другая украшала церковь для коронации Петра Алексеевича. Зал, в котором проходил пир в честь нового императора, находился на том же этаже, где возлежала уже облачённая в самое своё дорогое платье с короной на голове покойница. Так что придворные, едва успев прослушать панихиду и перекусить на поминках, были вынуждены практически без отдыха менять траур на светлое праздничное платье. Впрочем, это была вполне обычная практика: смерть смертью, а государство не может без царя.

Юный Пётр Алексеевич совершенно не походил на своего великого деда, зато он был весь в отца — то же удлинённое лицо, светлые глаза. Ушаков принимал живейшее участие в допросах царевича Алексея и теперь ждал, что со дня на день кто-нибудь из меншиковской клики поведает молодому государю о его роли в расследовании, стоившем отцу Петра II жизни. Понимая, что расплата неминуема, Пётр Андреевич Толстой свалился дома с сердечным приступом, да так и проболел, пропустив и похороны, и праздничные гуляния. Ушаков же продолжал своё дело, понимая, что чему быть, того не миновать, и уповая только на одно — на хрупкую детскую дружбу, возникшую во время санного испытания между нынешним государем и дочерью Андрея Ивановича, Катей.

В один из таких дней его дом снова посетил с визитом Могильщик. Встреча была неожиданная, так как Ушаков был уверен, что, после того как чёртов монах приблизил кончину государыни, он просто обязан сбежать из города. Тот же явился совершенно в открытую, подъехав в прогулочной карете, в компании всего одного кучера и лакея на запятках.

— Вот как, интересно, люди живут без стыда, без совести? — Вместо приветствия почти по-женски всплеснул руками Ушаков, наблюдая, как гора в сутане занимает кресло напротив его рабочего стола.

— Таким уж рождён, — хохотнул в ответ Могильщик. — Ничего лишнего. Впрочем, я буквально на пару слов. — Хотел потолковать с тобой об Александре Загряжском.

— Которого ты якобы спас?

— Можно и так сказать. Не убил — скажите спасибо. — Монах явно торжествовал.

— А ты не думал, что я теперь тебя могу запросто арестовать?

— За что? — удивился Могильщик.

— За попытку похищения наследника престола, нынешнего государя Петра II, за похищение Александра Загряжского, за убийство Екатерины Алексеевны. — Последнюю фразу Ушаков проговорил почти шёпотом, что монах встретил с понимающей улыбкой.

— Сдашь меня, сам угодишь на плаху. Я ведь в темницу при таможне не вламывался, пирата, похожего на покойного государя, оттуда не похищал. Опять же, ты даже камзол его величества для нашего маскарада выдал. Во дворце же мы с тобой, ни от кого не скрываясь, час без малого проговорили... — Он присвистнул. — Так что сиди, друг любезный, и не рыпайся. Потому как не только твоя голова может оказаться на плахе, а в таком деле, как смерть государыни, вся семья пострадает. А разве ты это допустишь?

— Что тебе нужно? — Ушакова трясло.

— Хотел поведать тебе об Александре Загряжском. Ты ведь, поди, удивился, с какого я такого не просто отпустил мальца, а лично проводил его до твоего дома? А причина, свет мой, вот она какая. Мальчик этот — Саша Загряжский, отмечен особым знаком. И хоть сам он несильно преуспеет в своей земной жизни, но будет иметь власть принимать решения. — Могильщик поднял вверх указательный палец. — Проще говоря, вот я — убийца, ты — ищейка, а он — Загряжский — судья. Ты не смотри, что он маленький да невзрачный. Он вырастит и ещё не раз поколеблет чаши правосудия. Фемида слепа, ей трудно в одиночестве трудиться, на то в мире во все времена вот такие судьи были.

— Я тебя не понимаю. — Ушаков поднялся со своего места, потрогал колокольчик на столе, для чего-то поменял местами пару папок.

— Судья колеблет чаши весов добра и зла, — гнул своё монах. — Конечно, он должен стоять как бы посередине, не прикипая ни к тому, ни к другому, но так ведь не всегда бывает. — Он посмотрел на свои пухлые руки, какое-то время изучая их, точно видел впервые. — Я узнал, что Загряжский ещё сыграет свою роль и в твоей, и в моей судьбе. Впрочем, мне лестно уже и то, что я распознал этого человека и сохранил ему жизнь. Ты, конечно, можешь не верить. Но я тебя предупредил. — Он поднялся, намереваясь уйти.

— Ты не закончил историю с подменой государя, — вдруг вспомнил Ушаков.

— Всё-таки решил возбудить дело? — Могильщик ухмыльнулся. — Надеюсь, ты ещё помнишь о моей индульгенции.

Ушаков кивнул.

— Что же, я закончил на том, что Франсуа-Луи де Бурбон-Конти, он же граф де Ла Марш, граф де Клермон, принц де Ла Рош-сюр-Ион, он же третий принц де Конти, по вине русского царя не получил польский престол, на который имел виды. Собственно, если бы не Пётр Алексеевич, он бы увенчался польской короной, и Польша перешла бы на сторону осман.

Конти был участником заговора, но если остальные заговорщики предполагали оставить Петра как возможность в случае провала спасти свои жизни или даже обогатиться, его высочество планировал месть. Сначала мы отвезли пленника в замок Раву Мазовецкую, подмена совершилась недалеко от тех мест, кроме того, находящийся там замок считался королевской резиденцией, и в нём наличествовала отлично оборудованная темница. Но Конти, который со своими людьми должен был охранять крепость, ожидая известий из Московии, вместо этого завладел всей крепостью, вырезав местный гарнизон. Он забрал Петра и одного постоянно находящегося при нём охранника, который отказался оставлять венценосного узника, вместе с ним отправившись в сторону Франции. Их везли в огромной клетке, которую взяли в замковом зверинце.

Узнав о произошедшем, Август поднял своих людей, разослав им портреты Конти и узника, чтобы их могли опознать. Предателя удалось обнаружить в одном местечке, где принц ожидал подкрепления — отряд французов, а в результате принял бой с превосходящими втрое силами поляков и погиб бы, не прикройся он в последний момент своим венценосным узником.

Августу пришлось сложить оружие, Конти же решил изуродовать Петра, с тем чтобы уже никто не смог опознать его: ни участники заговора, ни русские. Страшась, что тот выполнит обещание, мы предложили огромный выкуп, как я уже говорил, миллион рублей — годовой доход России. Август был благодарен Петру и, без сомнения, и сам выложил бы требуемую сумму, но польские магнаты не стали бы финансировать сомнительные сделки своего нового государя. Во все времена им было проще сместить слишком зарвавшегося монарха. Поэтому Август написал Андре, потребовав от него заплатить выкуп, в противном случае он бы раструбил на весь свет, что на русском троне сидит самозванец.

— Значит, Шафиров явился к царю по поручению Августа с целью получить деньги на выкуп Петра?

— Именно так, — подтвердил Могильщик, — но Конти точно взбесился. Его ненависть к Петру сжигала его разум. Он желал только одного — мести. Август умолял его подождать, путь в Россию неблизок, а Андре нужно было ещё и собрать выкуп. Конти же на самом деле не хотел этих денег, он жаждал одного — мести. Под предлогом, что история с выкупом затянулась, он решил отвезти Петра в Бастилию, где до него не могли бы добраться ни Август, ни Андре. При этом Конти решил, нарушив договор, всё же изуродовать царя до такой степени, чтобы его никто уже не мог узнать. Пётр был у него в руках, безоружный человек с одним-единственным уцелевшим защитником, тюремщиком, которого наши оставили при нём и которого люди Конти, не сумев уничтожить, были вынуждены до поры до времени оставить при узнике. Когда Конти приказал связать пленника, тюремщик и узник встали спина к спине, готовые обороняться до последнего. В результате тюремщик был ранен, и тогда царь прикрыл его своим телом. Поняв, что наскоком тут ничего не сделаешь, Конти оставил их в камере, рассчитывая, что рано или поздно тюремщик ослабеет от кровопотери, и тогда они возьмут царя и выполнят задуманное.

Август понимал, что тот ни перед чем не остановится, и тогда на помощь пришёл мудрый немец Кнут Кульман, служивший ещё в Пруссии у Августа лейб-медиком. Мы серьёзно опасались, что несдержанный Конти не дождётся выкупа и осуществит свою угрозу. К слову, мы не имели представления, в какой срок удастся собрать и доставить требуемую сумму, когда этот медикус предложил изготовить железную маску, которая, с одной стороны, сделала бы лицо Петра неузнаваемым, а с другой, охраняла бы его от посягательств Конти. Изготовив маску и показав принцу, как она открывается и закрывается, медикус подменил ключ, так что Конти не смог уже добраться до лица русского царя, не убив при этом.

— Ну, это ерунда. — Ушаков нашёл брешь в рассказе Могильщика. — Железную голову можно было бы сунуть в камин. Дёшево и сердито.

— И человек от страшной боли, скорее всего, отдал бы Богу душу! — парировал монах.

— Ну... — Ушаков пожал плечами. — Отдаст не отдаст... В маске явно было отверстие для рта и глаз, можно было...

— Хватит! — поднял руку Могильщик. — Избавь меня от омерзительных подробностей, связанных с твоей профессией. Я и сам знаю, как можно издеваться над человеком, так что воздержись делиться со мной своим богатым опытом. Я просто хочу сказать, что, получив выкуп, Конти дал слово, что не станет уродовать царя, впрочем, после того как узника доставили в Бастилию, он сделался собственностью французской короны и Конти всё равно не смог бы до него добраться. Мы знали, что Пётр жив, но не могли ничего предпринять, да и по большому счёту не хотели.

Шли годы, Андре уже плотно сидел на престоле, и не было никакого смысла вновь будоражить народ, тем более развязывать войну с сильной Францией...

Обо всём знал Кнут Кульман, изготовив маску, он уволился со службы и, запасясь рекомендательными письмами, отправился в Россию, где поступил на службу в Преображенский приказ, под начало Ромодановского. Разумеется, мы знали, кто он такой и какой тайной обладает, но старались не показывать вида, так как из Франции сообщали, что в Бастилии всё ещё не сумели разгадать секрета замка́ железной маски, а где находится хитрый ключ, знал один только Кульман.

Собственно, он не лез в Санкт-Петербург, а почти всё время отсиживался в Преображенском или в Москве мастеря орудия пыток и создавая диковинные эликсиры. Ромодановский, как известно, родственник царевича Алексея, по его матери, Евдокии Лопухиной. Наследник престола также проживал в основном в Москве. Должно быть, именно там Кульман и встретился с ним, дабы рассказать правду об его отце. Полагаю, к тому времени Алексей уже был наслышан про подмену, теперь же ему открыли, кто участвовал в заговоре, где его отец, и даже, возможно, передали ключ, которым можно было открыть маску.

В то время, когда Алексей, похоронив свою жену Шарлотту[141], сбежал за границу, на самом деле он собирал там армию, которая помогла бы ему вызволить из французской тюрьмы подлинного русского царя, своего отца. За помощью он обращался к римскому императору, на территории которого он достаточно долгое время скрывался, и одновременно к Шведскому монарху. Последний согласился дать ему армию, при помощи которой царевич бы сначала добился для себя престола, после чего можно было бы послать официальный запрос на выдачу узника в Париж. Ответ из Швеции пришёл слишком поздно, служивший тогда посланником в Италии Пётр Андреевич Толстой, подкупив одного из чиновников императора, заставил того признаться царевичу, будто вопрос с его экстрадицией на родину практически решён. Поняв, что его вот-вот выдадут как беглого преступника, Алексей написал покаянное письмо лжегосударю, в котором признавал своё предательство и полностью отдавал себя его монаршей воле. Этим он подписал себе смертный приговор, а мог бы жить, ведь на самом деле римский император не собирался отдавать царевича Андре, а шведы уже готовили для него армию.

Ушаков отлично помнил дело царевича Алексея. Да, действительно, за беглым царевичем выезжали Толстой и Румянцев[142], он скрывался в Тироле, в замке Эренберг, и в Неапольском Сант-Эльмо, вместе с любовницей Ефросиньей, на которой собирался жениться и которая предала его, выложив планы царевича во время допросов. Боясь, как бы беременная наложница не угодила на дыбу, на очной ставке Алексей был вынужден подтвердить её показания слово в слово.

Почему-то этот разговор снова подвёл Ушакова к мысли о загадочной Ефросинье, о которой, как ни старался, он почему-то ничего не мог узнать. Перед его мысленным взором пронёсся образ таинственной дамы в костюме юного пажа. Знала ли Ефросинья, или, как её ещё называли, Евфросинья, Афросинья, Офросинья, что царевич убежал из страны не из детского нежелания повиноваться сыновнему долгу, а как раз, наоборот, отправился в крестовый поход по спасению своего настоящего отца? И если знала, какая роль в этой истории была отведена ей?

Была ли она соратницей и сподвижницей царевича или подосланной к нему Меншиковым или Толстым сбира? Настолько талантливая, что в конце концов сумела уговорить Алексея вернуться в Россию.

Насчёт Меншикова это было написано в показаниях Кикина[143], который утверждал, что девица Ефросинья служила личным агентом Александра Даниловича Меншикова, который и приставил её к доверчивому наследнику. И уже позже приехавший в Италию Толстой сумел переманить агентессу на свою сторону, пообещав выдать замуж за своего сына.

Глава 21. Труп в лесу

Ни один мудрец не скажет, на чём на самом деле этот мир держится, вот, к примеру, преступления, в этом Ушаков разбирался как никто другой.

Многие следователи, например, считают, что, прежде всего, необходимо вычислить причину неправомерного поступка преступника, так называемый мотив. Ушаковская практика подсказывала, что в девяноста случаях из ста люди убивали друг друга по такой странной причине, которую не смог бы отыскать или измыслить даже самый изощрённый и извращённый ум. К примеру, несколько лет назад ему пришлось расследовать странное убийство. Капитан Семёновского полка был отравлен. Свидетелей нет. Врагов вроде тоже не наблюдается. Капитан был красавцем и всеобщим любимцем. Искали даже иностранных шпионов, которые совершили подобное, дабы лишить нашу доблестную армию её лучших представителей. И что же, всё впустую.

Полгода следствие топталось на месте, а потом преступник, или, вернее, преступница, сама потребовала «Суд да дело» и, правда, уже на смертном одре, покаялась перед властями в подлом убийстве. Оказывается, красавиц офицер успел за свою недолгую жизнь вскружить головы огромному количеству барышень. И одна из них даже попыталась соблазнить прекрасного кавалера, открывшись ему в своих чувствах и доверчиво бросившись на грудь. При этом, начитавшись иноземных романов, девица решила, что в такой щекотливой ситуации наш капитан просто обязан немедленно проникнуться к ней неземной любовью, в то время как он не питал ни малейшей симпатии к влюблённой особе. У капитана была невеста, а может быть, ему была неприятна вдруг бросившаяся к нему с поцелуями младшая сестрёнка его приятеля, к которой он привык относиться, как к неразумному ребёнку.

В результате офицер кое-как успокоил рыдающую девицу и ушёл, не подозревая, что на самом деле смертельно оскорбил её.

Если бы это был какой-нибудь дорожный роман и на следующий день их кареты разъехались в разные стороны, история могла бы закончиться раз и навсегда. Как известно, время и расстояние ещё и не с такими страстями справлялись. Но они были соседями, кроме того, капитан был лучшим другом брата влюблённой особы. В общем, дальнейшие встречи были неизбежны. А каждая новая встреча снова и снова бередила ещё свежую рану. В конце концов оскорблённая девица решила, что единственный способ забыть о своём позоре — это любым доступным способом избавиться от всего того, что напоминало бы ей об отказе. Так что в один прекрасный день, когда капитан был у них дома, она подсыпала яда в его бокал.

Хозяйская дочь ходит там, где желает. Никто не удивился бы, появись она на кухне, в сервировочной, или возьмись присматривать за расставляющими тарелки лакеями. Яд был медленным, дни праздничными, молодые люди поочерёдно обходили дом за домом, и в каком именно капитан отведал отравы, было не так просто установить.

Никто не подумал обвинить юную девушку, все считали, что она мало общалась с капитаном, так что её изначально даже не включили в список подозреваемых. Но, должно быть, нервное состояние, в котором пребывала несовершеннолетняя убийца, в конце концов привело её на край бездны. Во время эпидемии она заболела и, решив, что дни её сочтены, или, более вероятно, заподозрив, что в бреду она уже выдала себя, девица исповедовалась священнику и после пожелала сознаться в своём злодеянии.

Вот сами и судите, могли ли дознаватели догадаться о подобном мотиве?

Нет, о мотиве следовало говорить в самый последний момент, после того как будут выяснены все обстоятельства дела, потому что мотив может оказаться совершенно невероятным. Два человека играли в карты, в кабачке у заставы, один обыграл другого, и проигравший в сердцах зарезал своего везучего противника, заподозрив того в мошенничестве. Как выяснило следствие — человек погиб за пятак.

Теперь Ушакову предстояло расследовать пропажу всех без исключения трупов, находящихся в холодной комнате крепости.

Труп суфлёра украла Люсия Гольдони, но если бы она вернулась за телом сестры, то вряд ли прихватила бы за компанию с ней ещё и всех студентов. О Люсии он ждал доклада от Полины, дни летели один за другим, но доклада не поступало, зато вскоре после коронации он встретился лицом к лицу с самой Люсией, и встреча эта была неприятная.

Согласно заключению Антона Кульмана смерть наступила в результате колотых и резаных ран. Судя по всему, девушка яростно сопротивлялась напавшему на неё.

Кульман показал на глубокую чёрную рану на горле, через которую просматривалась светлая косточка шейных позвонков.

Ушаков застонал. Люсия — ещё совсем девочка, отпуская её, он надеялся, что в новом месте, получив имя и состояние, она сможет начать более счастливую жизнь, быть может, выйти замуж по любви, воспитывать маленького Даниэля. Теперь она была мертва. Куда делись Полина и малыш — неизвестно.

Согласно свидетельству слуг Ушакова, которые имели возможность некоторое время созерцать дорожную карету и сидящего на козлах кучера, он не подходил под описание ни одного из известных Канцелярии слуг Могильщика. Да и не должны были. Если бы граф Феникс решился сопровождать Люсию сам, он бы сел рядом с ней в карету, а не изображал слугу. Путь неблизкий, время холодное — не стал бы теплолюбивый итальянец простужаться, сидя на козлах, когда можно отдыхать в тёплой карете и предаваться приятным беседам с симпатичной девушкой. Скорее всего, дорожный экипаж был нанят вместе с кучером, и дознаватели уже рыскали по городу, пытаясь узнать, откуда взялась эта карета и вернулась ли она после смерти Люсии.

Люсию нашли в лесу, недалеко от Санкт-Петербурга. Охотник заметил, что его собака что-то унюхала в кустах, подошёл посмотреть и сообщил в Канцелярию. По словам Кульмана, тело пролежало в лесочке больше месяца, судя по одежде, девушка была убита в тот же день, когда Ушаков видел её в последний раз. Несмотря на разложение, её ещё можно было опознать.

Ушаков бродил по леску, перепрыгивая с кочки на кочку и стараясь не увязнуть в раскисшей грязи или потемневшем снегу, под которым могла оказаться наполненная талой водой яма. Весна выдалась холодной, несмотря на то что по календарю уже значился май, в лесу кое-где ещё лежали снежные одеяла. Несмотря на чёткий приказ прощупать каждую пядь земли, дознаватели старилась держаться утоптанных тропинок, обследуя территорию глазами да вешками, которыми они прощупывали затопленные чёрной водой ямы, при этом сами стараясь не покидать более надёжных тропинок. День выдался на редкость пасмурный да промозглый, опущенные собственной тяжестью ветви елей, казалось, специально загораживали проход к болотцу. Говоря, мол, нечего вам, людишкам, там делать. Забирайте своё и катите хоть до самого Питера. Тело актрисы нашли ближе к дороге, скорее всего, убийца вытащил её из кареты и доволок до ближайших кустов. В то время было полно снега, так что тело не было видно с дороги.

Ушаков оглянулся, пытаясь угадать, стоит ли вообще искать тела Полины и Даниэля, ведь если Люсию бросили у дороги, какой смысл тащить остальных глубже в лес? Рискуя промокнуть до нитки, Андрей Иванович попытался пройти дальше, тут же провалившись в снег по колено. Впереди огромный выворотень — ни дать ни взять лешак в лохматой земляной шубе, здоровенный — жуть. За ним не то что хрупкое тельце мальчишки, а пара коров спрячется, не заметишь. Рядом деревья не меньше павшего исполина. В одном дупло размером с просторную собачью будку. В таком дупле Ушаков как-то спрятал своего осведомителя. И тот, получая раз в день еду, продержался более двух недель, наблюдая за живущим неподалёку семейством. И что же, за всё это время парень жаловался разве что на докучливых комаров да на приказ ни при каких обстоятельствах не разводить огня. Всё время он жил в этом самом дупле, лишний раз не спускаясь с дерева. Обойдя торчащие, подобно застывшему взрыву, корни, Ушаков как-то перелез через поваленный ствол, не забыв подать руку еле поспевавшему за ним Кульману, как обычно вкрадчиво заглядывающему в глаза начальнику.

— ...Профессор Якобсон делал какой-то особый сплав из воска и смолы, в общем, он так и не открыл секрета, а обычным воском не получается.

— Что не получается? — Андрей Иванович помотал головой, занятый своими мыслями, он не расслышал слов медикуса, тот же, судя по всему, давно уже о чём-то увлечённо рассказывал.

— Он этот раствор разогревал и в рану заливал. Трупу-то не больно. А когда сплав в ране застынет, получается как бы слепок орудия убийства. Я с воском пробовал, не получается. Нужно ещё экспериментировать. — Он не удержал равновесия и зачерпнул башмаком талую воду. — Я вот что думаю, Андрей Иванович. — Кульман вытащил ногу, нетерпеливо притоптывая на месте. В сапоге хлюпало. — Может, мне тело выварить в щелочи, как мы это делали в медицинском университете, чтобы получить скелет?

— Это ещё зачем? Да Меншиков тебя прибьёт за такое! — опешил Ушаков. — Это же надо, придумал! Мало нам проблем?!

— Александр Данилович всё одно хоронить её станет в закрытом гробу, в таком виде обычно тело уже не показывают. Какая ему разница, что там будут голые кости? А я бы его как следует выварил, как хозяйки кости для студня вываривают, остатки мяса и жил аккуратно ножиком срезал, а потом в раны. — Он показал на своё горло. — Сюда воска бы налил. Ей горло с одного удара перерезали, так что слепок будет точным.

— А если тебя за такое дело святая церковь к ответу привлечёт? Где же это видано, чтобы тело без погребения... чтобы варить, точно ты не учёный медикус, а какой-нибудь колдун, прости господи?

— Люсия была католичка, я протестант. Главной беды следует ждать от православной церкви?

— От всех трёх.

— Андрей Иванович. — Кульман недовольно переминался с ноги на ногу. — Если бы в медицинских институтах не вываривали трупы, дабы избавить скелет от плоти, как бы мы могли учиться, откуда бы знали, где у человека какая кость находится и чем они друг от друга отличаются? Наука не стоит на месте. Люсия худенькая барышня, посмотрите, как её всю изрезали изверги. Но если вы видите только кровь и раны, то я понимаю, что нож царапал и кости, а значит, убрав всё лишнее, мы можем поглядеть на эти царапины и по ним...

— Нет. — Ушаков помотал головой, как бы отгоняя наваждение.

— В Преображенском и варили, и чего только ни делали, зато и продвигались семимильными шагами.

— Ромодановский одно, я другое. — Ушаков прекрасно понимал правоту Кульмана, но, с другой стороны, не мог переступить известной грани. — Ромодановский был родственник Евдокии Лопухиной, да и царю не последний человек. А я кто?

— Вы тот, кто должен распутать дело об убийстве невинной девушки, — без тени улыбки ответил Кульман. — Я думаю, что если князю Меншикову объяснить, для чего...

— Для чего вы хотите выварить в котле труп его дочери?! — Ушаков схватился за голову, ощущая, как кровь прилила к голове и запульсировала в висках.

— Для поиска убийцы все средства хороши, — не унимался медикус. — Тело всё одно сгниёт в земле, оно и сейчас уже, несмотря на холод и снег, насквозь прогнило. Он же не будет предъявлять претензии к червям? Отчего же?

— Замолчи, немец. — Шатаясь и уже не обращая внимания, куда вступает, Ушаков побрёл к карете. Несколько раз его сапог погружался в талую воду и жидкую грязь, падая, он схватился за покрытую сухой прошлогодней травой кочку, похожую на голову вылезшего из-под земли мертвеца. Его руки, колени и даже лицо были в грязи, когда он наконец, не без помощи Трепова и Кульмана, добрался до кареты.

Несмотря на все попытки Кульмана обнаружить следы волочения, за то время, что тело пролежало в кустах, местами почва раскисла до такой степени, что если следы и были, все они давным-давно исчезли. Да и какие следы? Когда искали Катерину, в лесу стоял плотный снег, в который девочка могла провалиться с головой, если кто-то и волок Люсию от дороги в ближайший лесок, убийца так же шёл по снегу, а теперь этот снег стремительно таял.

После того как место преступления оставили люди Тайной канцелярии, лес несколько дней прочёсывали солдаты и люди Меншикова, тела Полины Федоренко и маленького Даниэля не были обнаружены. Конечно, тут могли постараться дикие звери, труп Люсии тоже пострадал от лис и мышей, но животные редко не оставляют после себя вообще ничего. А ведь пропавшие были одеты в тёплую дорожную одежду. Опять же, куда подевалась карета с кучером?

То, что Джузеппе, больше известный в России как граф Феникс, не сопровождал Люсию, было понятно. Во-первых, у Могильщика с собой было всего два или три помощника, и отпусти он одного, ещё неизвестно, как бы он с одним только кривым сумел выходить больного пирата и проделать фокус с призраком Петра Великого.

Феникс помогал Марии Берестовой, что же до её хорошенькой сестрёнки, он надоумил глупышку воспользоваться документами и имуществом сестры, разрешил оставить при себе нанятую им прислугу, но на том и будет. Ушаков не знал, собирался ли Джузеппе навестить Люсию в её новом поместье, но это было и не важно. Хуже другое — адрес, который актриса оставила у него в доме, оказался фальшивым.

Учитывая, что Полина наблюдала, как итальянка пишет его и не уличила её перед Ушаковым в обмане, могло говорить, как о том, что Гольдони не сказала служанке, куда они на самом деле едут, так и том, что Полина сознательно ввела в заблуждение Андрея Ивановича. Он вспомнил, как Федоренко делала какие-то знаки Люсии, а затем специально подошла к столу, убедившись, что та не выдаст их новое место жительства. Почему? А не потому ли, что роль Марии Сергеевны Берестовой может с успехом сыграть и Полина Ивановна Федоренко? А действительно, умная, решительная Полина служила в Тайной канцелярии после того, как Толстой привёз её из Италии. Как она там оказалась, кем на самом деле были её родители, оставалось тайной за семью печатями.

Ушаков предполагал, что Полина могла находиться при царевиче Алексее или его любовнице Ефросинье, вместе с которой девушка и приехала в Россию. Беременную женщину должны были сопровождать служанки. Полина знала несколько языков, обладала приятными манерами и не гнушалась любых заданий, нужно ли было соблазнить интересующего Канцелярию человека, сыграть попавшую в беду даму или выступить в роли безобидной служанки. Сначала Полина считалась человеком Толстого, так что Ушаков мог лишь с понятной завистью наблюдать за талантливой, смелой сбирой. Платили ей исправно и более чем хорошо. В Петербурге Федоренко имела маленький двухэтажный домик недалеко от Аничковой заставы, в котором, однако, почти не жила. Вместо того чтобы найти себе мужа и завести детишек, год за годом Полина работала на Канцелярию тайных дел. Когда Толстой решился передать любимую агентессу Ушакову, тот время от времени подкладывал хорошенькую Полину в постели тех, о ком собирался что-либо узнать. Неудивительно, что в один прекрасный день девушке захотелось чего-то большего — например, стать настоящим дознавателем. Вообще, она была права — умная, опытная, сильная — Полина подходила на эту роль намного больше, нежели любой дознаватель из ушаковской команды. И вот теперь его агентесса решила пожить для себя. Для этого у неё есть документы, только что купленное поместье, Люсия говорила, что сестра ещё ни разу не была там, и не боялась, что её сочтут мошенницей. Полина по возрасту, наверное, была ровесницей покойной Берестовой, если поместье располагалось в Италии, Мария знала итальянский, но Полина знала его в совершенстве. Об этом неоднократно говорил Ушакову Толстой, а в таком деле, как характеристика агентов, он бы не стал врать. Учитывая, что Полина превосходно фехтовала и вообще была более чем в хорошей форме, Ушаков мог предположить, что гадина лично полоснула по горлу доверчивую Люсию, после чего заняла её место в карете.

На второй день после обнаружения тела Люсии Ефим Кротов нашёл трактир, в котором припомнили молодую барышню, приехавшую с месяц назад с белокурым мальчиком и служанкой. Случилось это в тот же день, как они заехали к Ушакову, должно быть, возница отказался ехать на ночь глядя, а у Андрея Ивановича они задержались изрядно, вот и пришлось устроиться на ночлег в придорожном трактире.

На следующее утро трактирщик получил плату за комнаты, после чего люди видели, как в карету прошла женщина со спящим ребёнком на руках. В то утро валил снег, так что вообще мало что можно было разобрать. Во всяком случае, никто не мог припомнить, была ли это служанка или госпожа? Женский силуэт.

Впрочем, это ещё ничего не доказывает, госпожа могла уже сидеть в карете, когда служанка принесла ей туда мальчика. Потом явно кто-то бегал вокруг кареты, закрепляя багаж и рассовывая вещи по местам. А стало быть, свидетель застал лишь финальную часть представления — даму с ребёнком на руках.

Тело нашли в миле от этого трактира, только можно ли представить, что посреди ночи кто-то вытащит из трактира покойницу и попрёт её в такую даль, дабы бросить под кустом? Учитывая, что дороги завалены снегом и ноги будут вязнуть в нём по колено. Добавьте к этому, что в ночное время трактир, скорее всего, заперт на все засовы. Кроме того, даже в самую глухую и безлюдную пору придорожная гостиница — не такое место, чтобы стоять совершенно уж безлюдно, даже если там кот наплакал посетителей, слуг там должно быть вдоволь. Так что нужно иметь невероятное везение, чтобы протащить мимо всего этого люда труп.

В общем, убийство в трактире Ушаков сразу же отмёл как маловероятное. Зато версию, что убийцей вполне может оказаться сбира Полина, выделил как основополагающую. К слову, с нанятым кучером можно договориться, дать ему побольше денег, он и забудет, сколько изначально женщин село к нему в карету. Можно сказать, мол, госпожа высадится там-то и там-то, а мы тронемся дальше. Ему-то какое дело, лишь бы за работу было уплачено, лошади накормлены, да и сам сыт и в меру пьян. А может, кучера как раз и не стоит освобождать от подозрений, если самой Полине и невмоготу волочить тело Люсии по рыхлому снегу, то здоровенному мужику эта работа — раз плюнуть. Оставался вопрос, что случилось с ребёнком?

Мальчика искал и Меншиков, но всё безрезультатно. Ни в одном сиротском приюте в последние несколько месяцев не добавилось ни одного подкидыша мужеского пола похожего возраста. Так что оставалось гадать, приговорила ли душегубица мальчика вместе с Люсией или отдала его в какую-нибудь крестьянскую избу, назначив им приличное вознаграждение.

Отчего-то Ушаков верил, что Полина забрала Даниэля с собой. Всё-таки бастард Светлейшего — неплохой товар, и если обратиться непосредственно к папаше и предложить ему выкупить малыша, есть шанс, что тот не поскупится ради сына.

Егор услужливо распахнул перед Андреем Ивановичем дверцу кареты. Понимая, что Кульман, даже если промокнет насквозь, не согласится ехать с ним в город, пока не произведёт полный досмотр местности, Ушаков оставил ему нескольких солдат, которым было строжайше приказано повиноваться приказам медикуса. А чем ещё он мог ему помочь? Разрешить выварить труп Люсии, чтобы потом его самого привлекли либо за надругательство над телом, либо за колдовство? У Андрея Ивановича во все времена было достаточно много врагов, только и ждущих повод, чтобы расправиться с ненавистным начальником Тайной канцелярии, так неужели теперь он предоставит им подобную возможность? С другой стороны, в словах медикуса была своя сермяжная правда. По следу, оставленному орудием убийства на костях, любой более-менее знающий охотник установит орудие убийства, а это немаловажно.

Мало того, по заверениям Кульмана, Люсия была убита одним точным ударом в горло, остальные раны были поверхностные и не представляли серьёзной угрозы для жизни, но вот могла ли женщина нанести такой удар? Если бы медик установил, что Полине это не под силу, они бы искали убийцу-мужчину, но если вдруг выяснится, что нож достаточно остёр — это будет указывать на то, что и убийцей могла быть и женщина. И тогда первым делом следует искать Полину.

Как он это установит? Да по следу от ножа: если он совершенно ровный, стало быть, острый. Это Ушаков и сам понимал, но как очистить скелет от плоти, не нажив себе врага в лице Меншикова?

В какой-то момент Андрей Иванович даже подумал, что, пожалуй, ему было бы даже выгодно, решись Кульман нарушить его приказ, применив на практике известный ему способ. Но тут же Ушаков укорил себя за явную глупость. Ну, где в лесу медикус должен был бы взять котёл такого размера, какого и в крепости-то отродясь не водилось?

Как выяснилось позже, он недооценил Кульмана.

Глава 22. В имении Антона Кульмана

Когда вечером того же дня Антон Иванович Кульман не явился в крепость с докладом, Ушаков предположил, что немец задержался в лесу и, поостерёгшись затем ехать домой в темноте, остановился на постоялом дворе. Но когда на следующий день он не появился ни в Канцелярии, ни в доме Ушакова, стало понятно, что произошло нечто из ряда вон.

На следующий день медикуса не было ни в его доме, ни в крепости. Отправленные с Кульманом охранники также отсутствовали. Посланный Толстым на место обнаружения тела Люсии Гольдони отряд не обнаружил ни медикуса, ни солдат, ни даже тела актрисы. Ночью шёл дождь, который уничтожил все следы, только в том месте, где был найден труп, осталось пятно почерневшей, точно выгоревшей, земли.

— Может, убивец вернулся на место преступления и их всех того... — Толстой размашисто перекрестился.

— Ага, и трупы самым аккуратнейшим образом забрал с собой, — ухмыльнулся Ушаков.

— Что касается мёртвых тел, то ты лучше меня знаешь, что в последнее время в столице творится. Между прочим, у нас же под носом, из Петропавловской крепости, враз ушли семь мужских тел и одно женское. А до этого ещё суфлёр...

— Суфлёра выкрали Рональд и Джузеппе по просьбе Люсии, — отмахнулся от приятеля Андрей Иванович, пролистывая какие-то бумаги.

— А это... а может быть, Люсия сама и...

— Ты выпил, что ли? Если пьян, то пойди, брат, проспись. Ибо государственным делом занимаемся. — Ушаков наконец нашёл приказ о зачислении Кульмана медикусом и, положив документ перед Петром Андреевичем, ткнул пальцем в адрес имения: — Вот они где, родимые. Под самым носом у Лопухиных устроились. Помнишь, в прошлом годе ездили туда зайцев травить?

— Все там? — не поверил Толстой.

— Ну, все или только Кульман, наши солдатики и Люсия, не знаю. Но медикус уж очень трясся над своей идеей выварить в щелочи труп, дабы определить орудие убийства.

— Что же служивые его не остановили? — Толстой заметно побледнел. — Так ведь могут счесть, что мы, боже упаси, причастны... Ой, грехи наши тяжкие, мало нам всего прочего.

— Про тебя не скажу, а я так точно причастен. — Ушаков почесал в затылке. — Приказал им полностью повиноваться Кульману, язви его в душу. Строго, понимаешь ли, приказал. А они что — служба...

Деревенька, доставшаяся в наследство от дяди, Кнута Кульмана, Антону Ивановичу Кульману оказалась крохотной, но вполне себе ладной. Маленькие аккуратные домики, смотрящие на ровненькую улочку через невысокие заборчики, обрамляющие дворы. Андрей Иванович приметил добротные хозяйственные постройки, коровники, овины и курятники, которые соседствовали с дровяными сараями и мастерскими. На краю деревни, в кузнице, весело стучали молоточки, рядом с кузницей располагался явно рукотворный прудик, лёд на нём уже начал подтаивать. За прудиком размещался дом местного столяра. Там тоже кипела работа. Общее впечатление от деревни — ладная и вполне себе симпатичная. Бывают и больше, и богаче, но тут чувствовалась рука хорошего хозяина. Должно быть, таким и был дядя Антона Ивановича, бывший медикус короля Польши Августа, медикус Преображенского приказа Кнут Кульман.

В гости к медикусу Ушаков взял Алёшу Трепова, Ефима Кротова и увязавшегося за ними Тимошу Шанина. Ну и, как водится, целый отряд охраны, на всякий случай. После того как Кульман украл труп Люсии, Ушаков уже не считал, что способен с лёгкостью предугадать дальнейшие действия своего подчинённого. А значит, охрана не была лишней.

Крестьяне сразу же указали, где находится господский дом. Двухэтажный, сложенный из брёвен особнячок Кульмана занимал место ближе к лесочку, к нему вела чистая, на диво ровная дорога, идущая сквозь очаровательную дубовую рощицу. Скорее всего, деревья здесь сажали предки Кульмана или те, кто строил усадьбу, в надежде когда-нибудь продать лес, но теперь дубы были подлинным украшением этого местечка.

Взявшаяся провожать гостей к господскому дому девчушка радостно играла подаренной ей Ушаковым монеткой, словно это была не обычная копейка, а брошечка.

— Давно ли ты, милая, знаешь Антона Ивановича? — Ушаков взял девочку к себе в карету, укрыв её ножки в валеночках меховым одеялом.

— Да, почитай, всю жизнь, барин. — Девочка поигрывала монеткой, теперь ловко подбрасывая её на ладони.

— Как так? А я слышал, он только недавно получил имение в наследство.

— Получил как раз недавно. А со своим дядей, покойником, тута, почитай, каждое лето бывал. Все опыты ставили, эликсиры варили. Учёные люди.

Ушаков с удивлением наблюдал за пигалицей, невольно представилось, как бы удивилась его Катя, узнай, что их сосед варит какие-нибудь эликсиры. Что же до крестьян, те, скорее всего, испуганно крестились бы, упоминая странное увлечение своих господ. Эта же выглядела совершенно спокойной.

— Настоящие эликсиры? Откуда ты знаешь?

— Да как не знать, барин, когда я сама же для их милостей хожу в лес, на болото, собираю травы да ягоды, какие прикажут? — удивилась девочка. — А батюшка мой — кузнец Никита Чудов для них разные инструменты в кузнице куёт. А дядя всё, что нужно, из дерева режет. Его прежде старый барин с собой в Москву и Петербурх возил, он у его друга, резчика по дереву Николая Пино, учился, а потом при Кунсткамере, где чудо-юдо заморские работал. Но потом, как ногу повредил, барин его домой отправил. Так и живём.

— На болото за травами, стало быть, ходишь? И не боязно?

Ушаков напряжённо думал. Если деревенские много лет работают исключительно для нужд своего барина, получая за это какую-то прибыль, скорее всего, господа освобождали их от тех или иных повинностей или даже одаривали деньгами, для них такая жизнь не в диковинку. Работа есть работа, а, судя по всему, деревня живёт вполне себе богато. Не голодают, не бедствуют, даже малые дети выполняют какие-нибудь поручения, а следовательно, тоже при деле.

— А чего 6ояться-то? — не поняла девочка. — Чай, леса у нас тихие, а по болоту я дальше клюквенной поляны не хожу, больно надо.

— Значит, ты для барина ягоды собираешь?

— И ягоды и травы, — поправила его девчонка. — Старый барин-то, знаешь, какой у нас был. Года три назад мой братик простудился, так заболел, что, уже не жилец, решили. А барин его вместе с моей мамой к себе забрал, лечил, лечил и вылечил. Барин зелье варил, а маменька Коську этим зельем всю ночь отпаивала да другим, тем, что на спирту, растирала. К утру они с барином умаялись совсем, потому как глаз не сомкнули, а братика, почитай, с того света возвернули.

И Антон Иванович тоже очень хороший. Он мне всегда, когда приезжал, заказывал разного из лесу. А за работу платил и ещё гостинцы привозил. Алее — он нестрашный, главное, на Бога надеяться и на запретный участок не ходить, потому как он барский и туда нельзя. И всё. А что мне там? Нешто я землянику в другом месте не отыщу? Вот и тятенька говорит, что за таких господ, как наши, век нужно Богу молиться, а коли они чего не позволяют, стало быть, лучше уж близко к тому месту не подходить, я правильно говорю?

— Правильно, — кивнул очень заинтересованный Ушаков. — А что это за место такое? Земляника там, говоришь, сладкая?

— Может, и сладкая. — Девчонка вздохнула. — Но коли нельзя...

— А откуда тогда ты знаешь, что сладкая? — подначивал её Андрей Иванович.

— Да, сын сторожа, Федька, говорил. Я-то сама ни-ни...

— А Федька, стало быть, ослушался барина и лазил?

— Федька, может быть, и ослушался, но наша семья к этому не причастная. — Девочка прикусила губу, должно быть, недовольная тем, что проболталась.

— Ну, к вашей-то претензий нет. Всем понятно, коли батюшка — кузнец, дядя — столяр, а ты сама травы да ягоды собираешь... — Ушаков достал из кармана ещё монетку и передал её девочке. — Далеко ли господский дом?

— Да вот уже виден, — показала она, высунувшись из окна.

— А Федька часто на запретное место лазает?

— Да не знаю я, часто, редко... Сейчас-то какие ягоды? Вон снег ещё не весь сошёл.

— А в прошлом году ведь лазил?

— В прошлом, мне кажется, лазил, но только один разок, говорит, больше уж не полезет.

— Ну, Федька вырос уже из детских проказ. Вот и понял, что негоже озоровать да такого хорошего барина, как Антон Иванович, лишний раз расстраивать.

— Кто? Федька вырос? Да он первый шалопай на деревне! — взорвалась девочка. — Тятенька говорит, он там увидел то, чего видеть ему не полагается. Вот что. Потому и слазил всего один разочек и вернулся от туда без ягод и бледный весь. А опосля сидел в избе, трясся.

— Что же он там такое увидеть мог? — поднял брови Ушаков.

— Кикимору. — Девочка порывисто перекрестилась.

— Так и сказал — кикимору?

— Так и сказал. Кикимору страшенную, он думал, что она мёртвая, а та вдруг как поднимется, как прыгнет! Чуть живьём не сожрала, чудища ужасная!

В этот момент карета подъехала к господскому крыльцу. На порог вышли трое ладных мужиков в подпоясанных кушаками рубахах, поверх которых были наброшены тулупчики. Ни дать ни взять охрана. Когда Ушаков выбрался из кареты и, одарив последней монеткой девчонку, хотел уже представиться, на крыльцо как ни в чём не бывало вышел Антон Кульман.

При виде начальника он торопливо снял кожаный фартук и, отдав его одному из парней, с улыбкой вышел навстречу Андрею Ивановичу — ни дать ни взять гостеприимный хозяин встречает дорогих и долгожданных гостей.

Увидев, с какой поспешностью Кульман направился к Ушакову, дознаватели обступили начальника, прикрывая его своими телами. Сопровождающий их конный отряд также застыл в ожидании приказа.

— Ради бога, Андрей Иванович, скажите своим молодцам, чтобы успокоились. Мне тут кровопролитие без надобности, и вам, я полагаю, тоже, — добродушно улыбнулся Кульман.

Ушаков повернулся к отряду, велев им спешиться.

— Примите коней, — приказал Антон Иванович, — покажите, куда поставить. Эй, Маняшка, Дуняшка, накрывайте на стол, чай, не видите, у нас ещё гости?

Потеребив Кульмана за рукав, Кузнецова дочка протянула ему красный узелок. И, дождавшись ласковой улыбки, подмигнув, побежала в сторону деревни.

— Скажешь, не ждал? — Ушаков взял Кульмана под руку, увлекая его в сторону дома.

— Как можно? Ждал, конечно. И даже готов порадовать результатом. Всё получилось, Андрей Иванович, причём самым наилучшим образом. И уже по ним я могу утверждать...

— Да кто тебе позволил сей эксперимент? — зашипел Ушаков. — Я же тебе ясно сказал — нельзя!

— Но наука, Андрей Иванович! Наука не должна стоять на месте. А со Светлейшим князем я сам, если понадобится, лично разберусь. Всё на себя возьму. Он поймёт. Люсию не вернуть, а ему сейчас главное — убийцу отыскать, а я, можно сказать, и отыскал.

Они прошли в освещённые резным фонарём просторные сени, миновали первую и вторую проходные залы.

— Вот, извольте, пока столы накрывают, в мой кабинет. — Кульман указал на боковую лестницу с толстыми перилами, и Ушаков поднялся на второй этаж. Ведущая в личный кабинет хозяина дома лесенка была узенькой, так что Кульман оказался у него за спиной. Впрочем, Ушакова это не пугало, за медикусом, точно приклеенные, следовали Трепов, Кротов и Шанин. Случись что, остановили бы предательскую руку, а нет, то хотя бы покарали убийцу своего дорогого начальника.

Все стены кабинета были плотно закрыты полками, на которых стояли колбы, трубки, книги, коробки и ящички. Кульман указал в сторону стола, на котором возвышался новенький мелкоскоп, набор луп на подставках и ещё какие-то замысловатые приборы. Кругом чистота и похвальный порядок.

— Сия обстановка досталась мне от дяди — Кнута Кульмана, и его друга — Николя Пино, который помногу жил здесь, вы, должно быть, его не знаете, знаменитый скульптор и резчик. К примеру, дубовый кабинет его величества Петра I в Петергофе — его работа.

— Как же не знать? Восковая персона императора, что в Кунсткамере в прошлом году, совместно с Растрелли, — явил свою осведомлённость Ушаков. Дознаватели покосились на начальника с подлинным уважением, это было приятно.

Решив, что сейчас увидит человеческий скелет, Андрей Иванович был удивлён, не обнаружив ничего подобного.

— Вот, извольте поглядеть. Слепки, сделанные из тех царапин, что оставил нож на костях девицы Гольдони. — Он пододвинул дознавателям поднос с восковыми слепками. — А это... — Он развернул свёрток, который передала ему девочка, и выложил на другой поднос металлические лезвия. — А это мой кузнец выковал по образцам.

Ушаков с удивлением смотрел на ладный ножик без рукоятки, такой тонкий, что — заточи — и, скорее всего, им можно было бы бриться.

— Помните, я говорил, что хватило одного удара, чтобы перерубить горло жертве? — Кульман казался взволнованным. — Теперь я могу утверждать с полной определённостью, что, имея такое замечательное оружие, это убийство могла совершить и женщина, достань ей ярости и решимости.

— Полину Федоренко — в розыск. — Ушаков оглянулся. — Ну и где же твой котёл?

Котёл оказался на заднем дворе за одноэтажным зданием лаборатории. Собственно, это был не котёл в обычном понимании, а нечто, напоминающее ванну с прилаженной к ней металлической крышкой. Под ванной разводился огонь. Особая цепочка позволяла вытянуть расположенную на днище пробку, дабы, когда придёт срок, слить лишнюю воду, не вычерпывая её половником. Судя по виду оборудования, оно стояло здесь уже много лет. Такую бы в крепость. Полезная вещь.

Видя результаты работы, проделанной Кульманом, Ушаков понимал, что просто не способен на него сердиться. А действительно, все знают, что медикусы учатся на трупах, скажи он такое лет сто назад, тут же последовало бы обвинение в колдовстве, нет, прогресс определённо не стоит на месте. Оставалось, конечно, неподчинение приказу, но и сей проступок можно было бы простить в обмен на ту пользу, которую уже принёс и мог принести в грядущем Канцелярии тайных дел медикус Кульман.

Приехавшие в имение с Кульманом солдаты, узнав о том, что их почтил своим визитом начальник, явились, дабы приветствовать его. Эти и вовсе были ни в чём не виноваты — приказ выполняли. Впрочем, судя по всему, и не в обиде. Отдохнули тут, отъелись, выспались, теперь самое время в обратный путь собираться.

— А что в запретном углу? — Ушаков продолжал изучать котёл, но угловым зрением не мог не заметить, как заёрзал Кульман.

— В запретном? — Антон Иванович сглотнул.

— Ну да, там, где земляники пропасть, — вспомнил он слова девочки.

— Андрей Иванович... — Медикус печально, точно прощаясь навеки, оглядел свой дом. — Наука не может двинуться дальше без определённого риска, без экспериментов. Я не был бы лучшим в Преображенском приказе медикусом, не экспериментируя, не наблюдая, не пытаясь открывать нечто новое.

— И всё же? — Ушаков оторвался от созерцания дивного оборудования и испытующе уставился на Кульмана.

— Пойдёмте. — Антон Иванович вздохнул. — Только на карете туда не проехать, на лошади тоже, а пешком идти, то как бы не увязнуть...

— Ничего, мы привычные. Трепов, Кротов, со мной. Ещё три человека из охраны, ты, ты и вот ты.

Медикус вошёл в пристройку и через минуту вышел оттуда в длинных, похожих на ботфорты, сапогах. Такие же сапоги он принёс для Ушакова и дознавателей. Ушакову они подошли на удивление ладно, словно Андрей Иванович давно носил их. У Кульмана был действительно намётанный взгляд, обладай таким талантом, а может быть, глазомером ушаковский сапожник, не пришлось бы ему ходить с мозолями на ногах. По довольным лицам дознавателей Андрей Иванович понял, что в их случаях Кульман тоже угадал размер.

Вооружившись длинными вешками, они вышли через калитку на заднем дворе и, пройдя немного по тропинке, углубились в лес. Кое-где ещё лежал снег, но по большей части лес представлял собой лужи, из которых торчали кочки с прошлогодней травой. Пройдя некоторое время в полном молчании, они вышли на полянку, где Кульман вдруг остановился, жадно вдыхая воздух. В то время как Алёша и Ефим давно уже с отвращением водили носами, из леса явно несло какой-то падалью.

Повернувшись к дознавателям, Кульман вынул из-за пазухи целый ворох платков, которые щедро смочил мятной настойкой, пузырёк он извлёк из одного из своих многочисленных карманов и после процедуры вернул обратно.

— Мята скроет от вас неприятные запахи, — объяснил он. — Лучше всего, если вы повяжете их на лицо и будете дышать через материю.

— А вы что же? — принимая с благодарностью благоухающий платок, поинтересовался Трепов.

— А у меня, к величайшему сожалению, полностью отсутствует обоняние. В детстве насморк лечили и залечили. А как жаль... — вздохнул он.

Конечно, окажись Кульман коварным убивцем, лежать бы уже Ушакову вместе с его дознавателями отравленными на поляне с другими давно и надёжно разлагающимися на ней трупами, настойка вполне могла оказаться ядовитой. Прекрасно понимая всё это, никто из следователей не посмел отвести от лица платок с мятным зельем. Во время всего осмотра они под угрозой смерти от отравления не посмели бы расстаться со спасительной мятой.

Первое тело, обнаруженное в ельничке, было женским — на самом деле это Кульман сказал, что женским, лица было уже не разглядеть, да и туловище, из которого частично проглядывали кости, уже мало чем напоминало человека.

Свозя в этот угол все подвернувшиеся ему под руку тела, Кульман и его дядя изучали, как разлагаются тела в разных условиях. Один в воде, другой в лесу, третий — подвешенный на дереве. Долгие годы отважные медикусы делали бесценные заметки, ежедневно проверяя своих подопечных. Туда же теперь пошли трупы несчастных студентов, где-то здесь валялось то, что ещё совсем недавно было Марией Берестовой.

Бледные, шатающиеся дознаватели выходили из леса, чувствуя, что за какой-нибудь час состарились сразу на несколько лет. Впрочем, при всём ужасе работы Кульмана они не могли не отдавать ему должного. Потому что теперь в их руках должны были оказаться бесценные документы, впрочем, что есть документы в сравнении с возможностью получить драгоценные знания непосредственно из источника — от самого Антона Ивановича? Ведь человек, даже такой внимательный и скрупулёзный, как медикус Кульман, далеко не всё фиксировал в своих записях. Многие вещи, вроде того узла на шее жертвы, он считал настолько обыкновенными и малозначительными, что, скорее всего, даже не подумал фиксировать в своих дневниках.

Ушаков оказался перед невероятно сложной задачей. С одной стороны — похитивший все эти тела Кульман был несомненным преступником, с другой, он являлся подлинным сокровищем, доставшимся Ушакову по наследству от покойного Ромодановского. Сокровища, которое он был обязан сберечь.

Впрочем, так ли сильно виноват Кульман? Ну, ослушался приказа и выварил тело Люсии в котле. Так в результате он — Ушаков — теперь точно знает, как выглядело оружие и что убийца, скорее всего, Полина Федоренко. Исхитил тела из морга? Но так они всё равно никому были уже не нужны.

Еда не шла в горло, сидящие за столом дознаватели принялись пить не закусывая. Ушаков понимал их состояние, но, с другой стороны, осознавал он и то, что от пьяных от них мало пользы.

— Я арестован? — поинтересовался Антон Иванович, пододвигая к Ушакову тарелку с заячьими почками.

— Вы убили студентов. — Андрей Иванович был мрачнее тучи.

— Я? — Кульман вытер руки об матерчатую салфетку. — Почему вы так решили? Я полагал, вы будете обвинять меня всего лишь в краже трупов? Но убийство! Откуда такой вывод? Я ведь их никого и не знал?

— А вам и не нужно было знать. — Ушаков, подумав, всё же подцепил на вилку одну почку и, отправив её себе на тарелку, разрезал ножом. — Вы им не мстили, корысти никакой получить не могли. Разве что провести новый эксперимент. — Он внимательно разглядывал весьма заинтересованного разговором и, казалось, совершенно не напуганного Кульмана.

— Что вас натолкнуло на подобную мысль?

— То, что преступник использовал разные яды. Как бы экспериментировал. Вам, Антон Иванович, были нужны тела, отравленные разными ядами, так как вы собирались в дальнейшем наблюдать, что с ними будет происходить. Вы получили имение недавно и, полагаю, собирались дополнить коллекцию вашего дядюшки новыми образцами. Конечно, большую часть времени вы теперь проведёте в Санкт-Петербурге, но, полагаю, кто-то здесь в это время ведёт наблюдение вместо вас. Ведь так? Поэтому вы отравили свечи и подсунули их в кабак «Медвежий пир».

— Да, свечи, это было удачно. — Антон Иванович нежно улыбнулся Ушакову. — К слову, можно было отравить свечи таким образом, чтобы не капающий воск, а сам запах отравлял бы собравшихся. Имейте в виду, этот способ давно известен. — Он поднял указательный палец, для чего-то погрозив Трепову.

— Но стоило ли ради вашего эксперимента губить юношей? — не выдержал Ушаков.

— Христом Богом клянусь, что вовсе не замышлял на этих молодых людей. — Кульман даже замахал руками. — Чур меня, как говорят у нас в России, чур. Трактирщик последнее время ударился в благотворительность и раз в неделю кормил в своём зале нищих да убогих. Ну, угощал их, конечно, похуже, нежели уважаемых посетителей, тем, что оставалось. Вот я и попросил своего слугу, который как-то обедал в трактире и разведывал для меня обстановку, оставить коробку со свечами у кладовки. Я полагал, что Кочергин использует их во время одного из таких сборищ. К слову, свечи были самые неказистые, такие для приличного собрания не поставишь. Кто знал, что его люди воспользуются ими как раз в тот день, когда в кабак нагрянут студенты?

— Значит, изначально вы хотели угробить нищих да убогих? — Подобное не укладывалось в голове Ушакова. Его супруга и дочь, каждую неделю собираясь в церковь, готовили специальные кошели с мелочью, которую раздавали обездоленным. Сначала в церковь, потом к острогу, передать бублики да калачи несчастным сидельцам. А Кульман с такой наивностью и простотой говорит об убийстве этих людей.

— Вот именно, Андрей Иванович, нищие ведь никому не нужны. Без них в городе чище. Они распространяют инфекционные заболевания, крадут, вымогают...

Среди нищих у Ушакова были свои агенты, а вечное недоразумение Канцелярии Тимоша Шанин был однажды изъят Ромодановским у нищебродки, которая утверждала, будто бы она его мать, вынужденная из-за злой судьбы и дороговизны на вино продавать любимое дитя, дабы содержать остальных. Поглядев на весьма потасканную мамашу, Ушаков всё-таки сумел разобрать, что даже алкоголь не сумел до конца замаскировать вполне ещё юный возраст девицы, явно незаслуженно претендующей на роль матери большого семейства. Откуда у мерзавки дети, она не открыла следствию даже под пыткой. Впрочем, как полагал Ушаков, скорее всего, давно уже позабыла. Так что самые маленькие поступили в сиротский приют при церкви, а восьмилетний Тимоша прижился при Петропавловской крепости.

Ушаков взглянул на Шанина, вдруг представив, что Кульман вполне мог отравить и это семейство, доверчиво явившееся к кабаку, где их обещали покормить, и невольно заскрежетал зубами.

Глава 23. Личное дело Полины Федоренко

Ситуация складывалась такая, что Ушаков лучше бы позволил себе разорваться на куски, нежели принял какое-либо решение. С одной стороны, он оправдывал медикуса, потому что тот был настоящим учёным, одним из тех, перед кем Андрей Иванович откровенно приклонялся. Мало этого, Кульман был не просто абстрактным учёным, он был предан тому же делу, которым занимался Ушаков, и практически в одиночку мог поднять сыск на такую высоту, о которой до появления в Канцелярии Антона Ивановича никто и помыслить не смел.

Подкупало и то, что, даже предчувствуя неизбежную расплату за соделанное, Антон Иванович стремился не столько спасти свою жизнь, сколько опасался, что Ушаков может побрезговать использовать его опыт, выбросив многолетние записи. Он мечтал иметь учеников, при этом был готов обучать не только учёных-медиков, а даже обыкновенных дознавателей. Но с другой стороны, Андрей Иванович не мог простить Кульману его бесчеловечного отношения к людям. Ради своих экспериментов Антон Иванович приговорил неизвестных ему людей, по сути, отравленные свечи могли быть использованы и в тот день, когда в трактир пришёл бы Ушаков с его дознавателями. Сам Кульман признавался, что понятия не имел, когда именно слуги Кочергина используют его «подарочек». А значит, рисковали все.

Но даже если забыть о том, что в кульмановскую ловушку могли попасть его же сослуживцы, если предположить, что коробка дешёвых свечей досталась бы совершенно посторонним людям, нищим, которых раз в неделю кормил у себя добрый кабатчик, Кульман не видел ценности этих людей, сознательно приговорив их к смерти. Вот чего не мог принять Ушаков. Кульману было наплевать, кто падёт жертвой его ужасных экспериментов. Ему были нужны отравленные разными ядами трупы, и он их получил. А кто были эти люди... чем они дышали, жили... кого любили, на что надеялись, о чём молили Бога...

И тем не менее Ушаков не мог бы однозначно приписать Кульмана к злодеям и теперь вёз его в Санкт-Петербург на суд к Толстому, прекрасно понимая, что не сдюжит поставить своей подписи на приговоре, каким бы тот ни был.

— Быть может, мне дадут несколько месяцев всё же подготовить новых медикусов? — вкрадчиво заглядывая ему в глаза, лепетал уже уразумевший, что расплата неминуема, Кульман. — Я бы попросил месяца два, чтобы хотя бы расшифровать свои записи, ведь многое делалось с поспешностью, я, конечно, после старался переписывать на чистовик, но успел далеко не всё. К тому же записи записями, а в большинстве случаев нелишним бывает растолковать тот или иной вопрос лично.

От всех этих предложений хотелось выть. Ни в лучшем положении находились и посетившие усадьбу Кульмана дознаватели. С одной стороны, они понимали, что Антон Иванович может научить их таким штукам, после которых они, возможно, смогут разбирать сложнейшие дела, точно орешки щёлкать, с другой — можно ли учиться у человека, о котором точно знаешь, что того казнят? Потому как даже после того, что следователи своими глазами увидели поляну трупов, от одного вида которой блевать тянуло, они прекрасно понимали, что медикус не от хорошей жизни превратил собственную деревню в медицинскую лабораторию, что он всё это время думал не о личном удобстве, а о деле. Об их общем деле. Несмотря на последние события, несмотря на все страхи и брезгливость молодые дознаватели во многом разделяли чувства Ушакова, признавая, что такого медикуса, как Кульман, у них никогда прежде не было и уже не будет. Такого друга, как Антон Иванович, тоже.

Оказалось, что, распрощавшись с Ушаковым на месте убийства Люсии, Кульман написал Меншикову, сообщив ему о гибели актрисы его театра, и среди изъявления соболезнований и обещаний сделать всё зависящее от него для поимки душегуба, Антон Иванович не рекомендовал хоронить означенную Люсию Гольдони в открытом гробу. Так как степень разложения стала такой, что это могло напугать решивших почтить память Люсии.

Осторожное и вместе с тем откровенное письмо привело к тому, что Александр Данилович прислал в крепость гроб, письменно прося работников холодной подготовить тело Гольдони к похоронам и указывая, что похоронена она должна быть именно в закрытом гробу.

После такого более чем чёткого предписания Ушаков избавлялся от необходимости докладывать, что Кульман сделал с телом Люсии, тот же обещал, добравшись до крепости, первым делом разложить все косточки по порядку и обвернуть их в саван, как если бы тело оставалось цельным. Пока что кости несчастной девушки были уложены в холщовый мешок и отправлены на телегу, в которой ехал котёл-ванная — подарок, который Кульман делал родной Канцелярии, а также различные приспособления, призванные облегчить работу судебных медикусов.

Сочувствуя Кульману, Ушаков не только не велел заковывать его на протяжении всего пути, но и, вопреки всем правилам, усадил Антона Ивановича в свою карету. Сборы и сама дорога заняли три дня. Прекрасно понимая, что медикус не попытается его зарезать, для того чтобы бежать, засыпая под мирный стук копыт, Ушаков каждый раз ловил себя на мысли, что даже если Кульман вдруг ударится в бега, а он это заметит, то не будет останавливать. А, скорее всего, просто повернётся на другой бок, укрывшись пушистым одеялом. Тем не менее они почти что не разговаривали всю дорогу, а Кульман так ни разу и не попытался улизнуть от своего не слишком бдительного стража.

Вернувшись в Санкт-Петербург, Андрей Иванович велел запереть Кульмана в одной из свободных камер, предварительно отдав ему его же вещи, которые до этого медикус перетащил в крепость, дабы ночевать там. Ночь предполагалось отдыхать, наутро же Антон Иванович намеревался начать собирать скелет Люсии для похорон. Конечно, в гроб можно было положить просто мешок с костями, но Ушакову виделось это каким-то новым надругательством над телом несчастной девушки.

Меншиков в крепости не объявлялся, но Андрей Иванович отлично представлял, что тот чувствует — Люсия была дочерью Светлейшего. Пусть незаконнорождённой, пусть поздно обретённой, но всё-таки дочерью. Ко всему прочему она действительно была очень похожа на Машу Меншикову, а значит, Александр Данилович теперь, всякий раз видя свою дочь, был обречён вспоминать погибшую.

А ведь он — Ушаков, в некотором роде повинен в смерти Люсии, ведь это именно он приставил к итальянцам Полину Федоренко. Где теперь искать эту самую Полину? Как искать?

В Петербурге у агентессы остался дом, в который хитрая бестия, должно быть, уже не вернётся. Нет родных, которым она могла бы написать, выдав своё убежище, не было любимого человека. Да и когда ей было им обзавестись? Федоренко всё время была задействована Канцелярией по своей шпионской части, красивая и решительная, с тонкими чертами лица, — Ушаков считал её чем-то вроде своего любимого оружия, драгоценного клинка, при помощи которого удалось выиграть уже столько сражений. И вот этот самый клинок предал своего владельца.

Он снова и снова вызывал в памяти последнюю сцену у них дома, и каждый раз не находил ничего такого, что говорило бы о невиновности Полины.

Вообще, о Полине следовало разузнать как можно больше, особенно о её прошлом, и знать это мог один-единственный человек — Толстой. Прежде Ушакову было достаточно уже и того, что Пётр Андреевич рекомендовал девушку как преданного себе агента, теперь он жалел, что никогда прежде даже не попытался узнать, кто такая и откуда взялась девица Полина Федоренко, да и было ли это её настоящее имя? А действительно, отчего юная девушка вдруг пошла работать на Толстого, после того как его поставили над Тайной канцелярией? Такие решения обычно вдруг не приходят. Должно быть — потому что эта работа была ей не в новинку. Да и Пётр Андреевич с первого дня уверенно рекомендовал её как знающего своё дело человека. До работы в Канцелярии Толстой служил по дипломатической части и по приказу Петра Алексеевича доставил в Россию царевича Алексея, нашедшего себе пристанище в далёкой Италии. Оттуда же он и привёз Полину. Изначально Ушаков считал, что девушка находилась в свите царевича или его любовницы, но кто сказал, что туда она поступила как простая фрейлина, а не как приставленный к ним сбир, работавший на сильных мира сего?

Неожиданно Ушакову показалось, что он приблизился к разгадке тайны своей агентессы. Итак, Толстой использовал Полину как своего шпиона в стане врага, и было это в Италии. В Италию Пётр Андреевич отправился с единственной целью — любым способом принудить царевича вернуться к отцу. Для этого он первым делом подкупил одного из министров римского императора, с тем чтобы тот признался Алексею Петровичу, что его готовятся выдать русскому царю и незаметно уехать уже не получится. За эту заведомую ложь Пётр Андреевич уплатил из казны 160 червонцев, о чём в деле имелась расписка.

Поняв, что их вот-вот выдадут как преступников, Алексей вступил в переписку с отцом, покаялся в непослушании и признался в неземной любви к девице Ефросинье, которая носила его ребёнка и на которой он мечтал жениться, не претендуя более на престол. Рядом с любимой женщиной и долгожданным чадом он был готов прожить жизнь в безвестности в какой-нибудь деревеньке, которую отец оставил бы ему по доброте душевной. В ответ на это Пётр ответил с отеческой добротой и христианским всепрощением. Ушаков много раз читал это письмо, находящееся в деле царевича Алексея, и теперь воспроизвёл его буквально дословно: «Мои господа! Письмо ваше я получил, и что сын мой, поверя моему прощению, с вами действительно уже поехал, что меня зело обрадовало. Что же пишете, что желает жениться на той, которая при нём, и в том весьма ему позволится, когда в наш край приедет, хотя в Риге или в своих городах, или в Курляндии у племянницы в доме, а чтоб в чужих краях жениться, то больше стыда принесёт. Буде же сомневается, что ему не позволят, и в том может рассудить: когда я ему такую великую вину отпустил, а сего малого дела для чего мне ему не позволить? О чём наперёд сего писал и в том его обнадёжил, что и ныне паки подтверждаю. Также и жить, где похочет, в своих деревнях, в чём накрепко моим словом обнадёжьте его».

Впрочем, что конкретно сделала шпионка при дворе царевича Алексея, было неизвестно. Зато все знали, какую важную роль в определении вины наследника сыграла Ефросинья Фёдорова, которую Ушаков не допрашивал, оттого и не видел. Любовница Алексея была доставлена из Италии отдельно от своего венценосного покровителя, так как из-за беременности она не могла быстро ехать и была вынуждена часто останавливаться и отдыхать. Она ехала в Россию в надежде на скорую свадьбу с наследником престола, о чём свидетельствовало собственноручное письмо императора.

Потом Ушаков слышал, что эта женщина на самом деле то ли изначально работала на Толстого и была приставлена им к царевичу Алексею, дабы тот мог знать, чем занят царевич, и иметь на него влияние. То ли Ефросинья работала на Меншикова, и Толстой сумел уговорить её дать показания против царевича, буквально на пальцах объяснив дурёхе, что царь никогда не позволит сыну жениться на ней, зато он — Толстой, простой человек и готов, ради спасения её и царского бастарда выдать её замуж за своего младшего сына. Чем покроется и её грех, и ребёнок будет считаться законным. Толстой же от щедрот своих даст им тысячу душ в приданое, после чего Ефросинья дала показания против Алексея. И на очной ставке тот подтвердил всё, что говорила его метресса, умоляя только об одном — не причинять ей зла.

В результате Ефросинью не пытали и отправили в дом к губернатору Санкт-Петербурга Якову Брюсу, где она жила как гостья, имея полное право уехать в любой момент. Было известно, что позже ей вернули все женские вещи, и даже весьма ценные, которые были обнаружены среди имущества царевича. В журнале же Тайной канцелярии в тот год появилась запись именного указа Петра I: «Девке Офросинье на приданое выдать своего государева жалованья в приказ три тысячи Рублёв из взятых денег блаженные памяти царевича Алексея Петровича».

Так что, даже беря во внимание, что гнида Толстой не выполнил своего обещания и не выдал Ефросинью за своего младшего сына, Петра, женив его через год после смерти царевича Алексея на дочери гетмана Скоропадского, Ульяне, Ефросинья всё равно осталась более чем обеспеченной невестой. Она могла продолжать жить в России под опекой государя, который к ней благоволил, тем не менее Ефросинья вдруг пропала невесть куда.

Впрочем, так уж и невесть? Ефросинья сменила имя, но не сменила род своих занятий, не став женой Петра Петровича Толстого, она погрузилась в полную опасностей и страстей жизнь агента Тайной канцелярии и жила этой жизнью, пока в один прекрасный день её мятущаяся душа не потребовала чего-то новенького. Шпионка возжелала стать дознавателем. На это у неё были все необходимые качества и, главное, опыт, Ефросинья Фёдорова, или теперь уже Полина Федоренко, имела шанс сделаться самым лучшей следователем России, но, когда Ушаков отверг её более чем щедрое предложение, решила стать либо лучшим убийцей, либо просто богатой женщиной с документами, состоянием и кристально чистой биографией.

Глава 24. Суд над Кульманом

В середине дня в дом к Ушакову из крепости явился Тимоша Шанин, который доложил, что Кульман заканчивает сбор скелета Люсии. Собравшись, Андрей Иванович совсем было уже решился ехать, как вдруг с удивлением для себя сообразил, что с самого утра не видел ни жены, ни дочери. Это было странно, впрочем, с женой обычно он встречался по утрам, а сегодня после утомительной дороги дал себе волю поваляться на перинах, оттого и не удивился, почему Елена Леонтьевна не вышла к завтраку.

Оставив Тимошу в кабинете, Ушаков направился в комнату супруги — никого, только служанка протирала столовое серебро, стоя на коленях перед буфетом. О том, куда подевалась госпожа, девушка не знала. Явившийся на зов Андрея Ивановича камергер доложил, что засветло к их дому подкатила карета Меншикова, из которой вылез хорошо одетый мальчик, представившейся заспанному лакею Александром Загряжским. Поначалу слуги не хотели пускать его в такую рань, но мальчишка требовал, чтобы его немедленно провели в покои Александра Ивановича, так что проснувшаяся и как раз собирающаяся к заутрене Елена Леонтьевна была вынуждена принять незваного гостя. После непродолжительной беседы супруга Ушакова, его дочь и Загряжский сели в ушаковскую карету и уехали в неизвестном направлении. Карета Меншикова следовала за ними.

Не понимая, что происходит, Ушаков собрал имеющуюся в доме прислугу и допросил их по всей форме. Оказалось, что к моменту появления в доме Загряжского жена и дочь были одеты и собраны в церковь, карета также была готова и ждала их. Из-за поездки в имение Кульмана Ушаков потерял счёт дням и совершенно забыл, что сегодня воскресенье, что же касается его домочадцев, они жили по своим правилам: посещали церковь, ходили в гости... Оставалось догадаться, куда именно повёз их Загряжский?

Во время беседы с ранним визитёром, всех слуг выгнали из комнаты. Одна из комнатных девушек припомнила, что, когда уже внизу подавала барыне шубу, будто бы приехавший отрок вдруг выкрикнул: «Слово и дело!» В ответ на что Елена Леонидовна ответила, что не намерена будить уставшего супруга, а раз господин Загряжский не просто так бросается подобными словами, а готов за них ответить по всей форме, то она сопроводит его лично к Петру Андреевичу Толстому.

Обрадованный, что хоть что-то стало понятно, на самом деле он узнал единственное направление, куда отправились жена и дочь, Ушаков велел закладывать карету, в ожидании которой ел поданное слугой, не чувствуя вкуса. Всё было очень уж странно. Андрей Иванович ругал себя последними словами за то, что ещё в начале их супружеской жизни научил Елену Леонтьевну не будить его, если он сам её об этом попросит. Исключение составляли приказы от государя или срочный вызов в Канцелярию. Визит Загряжского не подпадал ни под один из вышеперечисленных пунктов. Конечно, мальчишка выкрикнул: «Слово и дело», но Елена Леонтьевна могла отреагировать на его заявление как на детскую шалость. Впрочем, шалость шалостью, а ведь повезла его к Толстому. Или не к Толстому, а во дворец Меншикова к родителям, дабы держали своё полоумное чадо при себе, пока Сашка не наломал дров.

Когда Ушаков уже садился в карету, от Толстого к нему примчался верховой, сообщивший, что Пётр Андреевич просит его срочно прибыть в крепость. Расспросив слугу, Андрей Иванович узнал, что утром к ним в дом приехала барыня с двумя детьми. Парень не слышал, как она назвалась, но по описанию Ушаков понял, что его супруга с Катей и Сашей действительно добрались до Толстого. Что же, на одну проблему меньше. Если дело, по которому Загряжский приехал к нему, выеденного яйца не стоит, опытный Пётр Андреевич просто отпустит мальчишку подобру-поздорову, что же до Елены Леонтьевны, то та, скорее всего, останется с гостившей у Петра Андреевича как раз в это время женой его сына Ивана, Прасковьей.

Велев ехать прямо в крепость, Ушаков пытался догадаться, что вынудило Сашу Загряжского потребовать судебного разбирательства. Впрочем, если Елена Леонтьевна повезла детей прямо к Толстому, а теперь Толстой просит его — Ушакова, ехать в крепость, стало быть, там-то всё и разъяснится.

У реки он приметил лодочку перевозчика. В прежние годы на этом самом месте в любое время дня и ночи дежурила лодочка Тайной канцелярии. Ею пользовались, когда по какой-то причине не желали попадать в крепость через центральный вход, где был мост. Ушаков отлично знал лодочников: отца и двух сыновей, и когда было время, разговаривал с ними. После упразднения Конторы они были вынуждены искать себе работу где-то в другом месте, теперь же лодочники робко, как побитые собаки, возвращались на службу. Ушаков велел остановиться и передал через своего возницу несколько монет старому знакомому, помахав ему при этом рукой. На самом деле работу Канцелярии возобновили только в связи с попыткой похищения цесаревича, а значит, теперь в любой момент её могли снова закрыть, стало быть, лодочникам здесь ничего не светило. С другой стороны, Ушаков с детской надеждой ждал, что каким-то невероятным образом всё обойдётся и его оставят на прежнем месте, а не пошлют в очередную Тмутаракань.

Должно быть, он опередил Петра Андреевича, Ушаков лениво кивнул проверяющему пропуска солдатику и прямой дорогой направился в морг.

На специальном возвышении посреди комнаты стоял роскошный гроб, над которым трудился, неловко переставляя ноги в кандалах, Кульман, увидев Андрея Ивановича, он простодушно улыбнулся ему.

— Как раз к вашему приходу всё и успел. Косточка к косточке, хоть проверяйте. — Он выглядел уставшим, но довольным сделанной работой. Маленький скелет казался ненастоящим, на горле имелись повреждённые ножом косточки, с которых Антон Иванович недавно снимал слепок. Оглядев свою работу, Кульман бережно укрыл кости бархатным покрывалом, скрепив его по бокам булавками, чтобы они не грохотали во время погребения.

— Теперь суд будет? — Кульман заискивающе заглядывал в глаза Ушакову.

— Как же без суда, чай, не дикари какие-нибудь. — Андрею Ивановичу сделалось неловко под пристальным взглядом этих доверчивых голубых глаз.

— Думаете, не получится хотя бы месячишко отсрочки выхлопотать, чтобы я, значится, объяснил вашим дознавателям или другим медикусам, что там и как? Записи бы в порядок привёл? — Кульман некоторое время молчал и, не дождавшись ответа, отвернулся от Ушакова, пряча слёзы.

— Имение, возможно, отойдёт казне, — неуверенно вступил в разговор Андрей Иванович, — но ежели обойдётся, есть кому наследовать?

— Семьи у меня нет. — Кульман выглядел совершенно разбитым. — Всё думал, какая семья, когда такие дела, когда в доме полно ядовитых компонентов, когда образцы, от которых любая уважающая себя дама в обморок упадёт, когда опыты, эксперименты...

Ушаков молчал, он был таким же, как Кульман, во многом точно таким же. И для него работа была главным в жизни. Если бы не Пётр Алексеевич, быть может, он бы и не женился никогда, не обрёл дочку, не узнал, что такое счастье. Кульману повезло меньше, и теперь он кручинился о том, что не только не оставил миру наследника, но и не может передать знания своим же молодым сослуживцам.

Ушаков помог Кульману закрыть крышку гроба. На этот раз он не позвал солдат, а, сбросив плащ, проделал всё самолично. Антон Кульман был достоин того, чтобы сам начальник Тайной канцелярии разделил с ним последние денёчки.

Закончив дело, Антон Иванович, совершенно не стесняясь Ушакова, снял фартук, нарукавники, сорочку и взял другую лежащую рядом. При этом Андрей Иванович заметил, что на шее рядом с крестом у Кульмана висит крохотный ключик, похожий на тот, каким заводят некоторые музыкальные шкатулки.

— Что это у вас такое? — Ушаков подошёл ближе, желая разглядеть вещицу. — И что он открывает? Если от какой-то шкатулки с документами, то лучше бы миром отдали. Потому как мои молодцы всё равно взломают. Такая уж у них работа.

— Самое смешное, что не знаю. — Кульман улыбнулся своей полудетской улыбкой. — Но мой дядюшка, брат отца, велел мне хранить ключ до той поры, пока его у меня не спросят.

— И вы даже не представляете, что он открывает?!

У Ушакова закружилась голова, перед глазами мелькнул человек в железной маске и медикус нового польского короля Августа, унёсшего ключ от этой самой маски. Могильщик полагал, что Кнут Кульман передал его царевичу Алексею, но тот предпочёл сохранить тайну в своей семье. Может быть, Алексей Петрович решил, что Кульман — подосланный к нему провокатор, и выгнал его. О том, что на самом деле произошло с отцом, он мог частично знать от матери, которую неоднократно навещал в монастыре, да и мало ли на самом деле осталось народу, которые знали правду и передавали её из уст в уста. Подменщик извёл почти всех, кто мог знать настоящего царя, сам убрался в болото, основав там для себя город. Но если он сделал всё, чтобы не встречаться с теми, кто мог назвать его самозванцем, это ещё не значит, что никого не осталось.

Ещё какое-то время жил Возницын, также должны были уцелеть люди из той части посольства, что добрались до Венеции, из тех, кто пошёл с Возницыным. Возможно, были и такие, кто присутствовал во время торга в Польше за жизнь царя Петра. К каждому соглядатая не приставишь. Иными словами, наследник престола знал, что его отец в темнице, а на троне самозванец. Возможно, знал и о Бастилии, и о маске. Так что, когда перед ним вдруг появился Кульман, сообщивший, что лично сделал эту самую маску и имеет ключ от неё, Алексей не стал рисковать. Он прогнал незваного гостя, а сам отправился в свой самоубийственный поход, призванный вызволить царя и вернуть его на родину. В такой ситуации он просто не имел права взять с собой драгоценный ключ, так как его могли в любой момент задержать, обыскать — и тогда ключ от железной маски был бы потерян или попал в руки к врагам. Что же до Кульмана, Алексей отлично знал немцев и понимал, что медикус будет хранить эту реликвию, дабы в решительный час передать её по назначению.

Кульман был уже полностью одет и даже тщательно вымыл, протёр и сложил в специальный сундучок свои рабочие принадлежности, когда в коридорах раздались шаги и голоса и кто-то из слуг заглянул в холодную в поисках Ушакова.

Андрей Иванович взял плащ и, посмотрев на Кульмана, хотел уже кликнуть стражу, но тут в холодную влетел сам Толстой, из-за спины которого выглядывала запыхавшаяся от быстрой ходьбы Елена Леонтьевна, и рядом бежали раскрасневшиеся от возбуждения Саша Загряжский и Катя.

— Нашёл куда гостей звать? — Ушаков быстро оглядел помещение, впрочем, гроб был уже закрыт, а других покойников поблизости не наблюдалось. — Давайте лучше перейдём в мой кабинет. Антон Иванович, сам дойдёшь до камеры или стражу кликнуть?

— А мы как раз по делу Антона Ивановича. — Толстой казался немного растерянным, что с ним случалось крайне редко. Впрочем, он не хмурился, а как-то по-идиотски улыбался.

— Тогда что же? Он с нами пойдёт? — неуверенно переспросил Ушаков.

— С нами, только я бы вначале попросил кого-нибудь из экзекуторов снять с него кандалы.

Ушаков присвистнул, снять кандалы — это говорило о многом. Точно по волшебству, в покойницкую вошёл дежурный заплечных дел мастер Степан. Подслушивал или так удачно радом оказался?

Понимая, что тот справится с кандалами без посторонней помощи, Ушаков кивнул Кульману, чтобы заходил, как освободится, к нему, и сам повёл всю честную компанию в собственные апартаменты. На службе мужа Елена Леонтьевна была впервые, чего не скажешь о шустрой Катьке, которая в былые годы в крепости знала каждую лесенку, каждую дверцу, точно со временем рассчитывала сменить на посту начальника Тайной канцелярии отошедшего от дел родителя.

Вопреки обыкновению, едва войдя в кабинет, Толстой занял место Ушакова за столом, и Андрей Иванович был принуждён устроиться подле супруги, усадив по другую руку от себя Катю. Саша Загряжский занял табуретку, поставив её посреди кабинета, должно быть, именно он должен был держать слово. Вошедший позже других Кульман, за ним шли Трепов и Кротов, сел в сторонке около дверей. Дознаватели встали рядом, точно были не следователи, а сопровождающий арестанта конвой.

Толстой молчал, ожидая, когда все займут свои места. Ушаков оглядывал собравшихся, предвкушая занятное.

— Мы слушаем вас, Александр Артемьевич, — обратился Толстой к Загряжскому. Мальчик вздрогнул и, побледнев, поднялся со своего места, вытянувшись по стойке «смирно».

— Я, мы... — мальчик покосился на дверь, но та была плотно закрыта, если он и ждал оттуда какой-нибудь помощи, помощь эта не спешила пробиваться с боями через все кордоны крепости двух апостолов Петра и Павла. — Господин Кульман... — Загряжский покосился на арестованного. — Я его знаю. Он ещё в Польше меня лечил, и сестрёнку принимал, маменька тогда чуть Богу душу не отдала, думали все. А он спас и Машку и её. Он хороший человек. — Загряжский кашлянул.

— Хороший человек, и что же — отпустите его, пожалуйста, добрые дяденьки? — поднял брови Толстой.

— Он невиновен. — Мальчик покраснел. — Я доказать могу.

— О какой именно вине речь? — не мог больше сдерживаться Ушаков. — И что вы собираетесь нам сейчас доказывать?

— О какой вине? — Мальчик, казалось, был готов провалиться сквозь землю. Лицо его сделалось багровым, на лбу вздулись жилы. — Вина неважна. — Загряжский хватил ручкой по груди камзола, так что всем вдруг показалось, что у него сердечный приступ, но вместо того, чтобы охнуть и упасть, он извлёк из потайного кармана плоскую деревянную шкатулочку и, нажав на кнопку, достал оттуда бумагу, после чего прошёл на негнущихся ногах к столу Толстого и с поклоном передал её.

«Податель сего — великий помощник мне был и есть в тяжких трудах. В многих воинских действиях, отложа страх человеческий, присутствовал и, елико возможно, вспомогал, поступая мужески и не щадя живота своего во славу отечества.

Повеле поставити, что коли, ратуя на благо державе, податель сего совершил что-либо законопротивное: карал ли смертью, учинил баталию, покушался ли на государеву казну — считать, что сделал он сие по моему личному приказу.

Ежели податель сего явихомся к государевым чиновникам с просьбою, выполнять просимое так, словно это мой личный приказ, не спрашивать и не прекословить.

Пётр I»

Ушаков отлично знал этот документ, принадлежащий прежде Могильщику.

— Стало быть, ты сим помощником и был? — Кивнул Андрей Иванович одиннадцатилетнему Загряжскому. Во многих воинских действиях? Понял. Уразумел. Покоряюсь судьбе.

— Не я, а Антон Иванович. — Загряжский покраснел ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда же больше. — Антон Иванович Кульман отдал сей документ на хранение мне, и я теперь предъявил его вам. — Мальчик вздохнул.

Ушаков посмотрел на Кульмана, тот, ничего не понимая, крутил головой, переводя встревоженный взгляд с одного участника импровизированного суда на другого.

— Ну, коли ратуя на благо державе... — Толстой едва сдерживал приступ смеха. — Как вам, Андрей Иванович, нужны ещё какие-нибудь подтверждения особых полномочий, коими наделён ваш судебный медикус?

— По мне, так указа Петра Алексеевича за его личной подписью и печатью во все времена было довольно. — Ушаков смотрел на Кульмана, боря в себе порыв прыгать на одной ножке, точно школяр, или, сбросив на пол парик, плясать камаринскую.

— Что же, Кульман Антон Иванович признается невиновным по всем пунктам, в которых мы собирались его обвинить, — закончил заседание Толстой.

Глава 25. Ключ

Отчего Загряжский так странно распорядился подаренным ему Могильщиком документом? Жизнь впереди долгая, кто его знает, вдруг собственную головушку придётся из петли вытаскивать? Впрочем, чего от одиннадцатилетнего мальчишки ожидать? Ушаков тешил себя мыслью, что знает ответ на этот вопрос, Маша Загряжская не появилась бы на свет, не помоги ему в этом Антон Иванович Кульман. Какие ветра четыре года назад занесли его в Польшу, было неизвестно, но факт остаётся фактом. Имя доктора Кульмана глубоко почиталось в семействе Загряжских. И неудивительно, что Саша Загряжский решил отплатить добром за добро.

Куда более интересный вопрос, отчего так радовался Толстой? Согласно сведениям Ушакова Пётр Андреевич всего лишь принял медикуса на работу, после чего вообще не общался с ним. Это Ушаков проникся симпатией к учёному мужу, это его ребята подружились с Кульманом, мечтая набраться от него мудрости. Это им радоваться тому, что не придётся казнить Антона Ивановича, а вот Толстому какая прибыль от того, что Кульман останется жив?

Получается, что Толстой связан не только с Могильщиком, но и с Кульманом, потому как, если Пётр Андреевич привёз царевича Алексея на казнь, дядя Кульмана сделал железную маску и, заперев её, отправился в далёкую Россию, дабы передать сыну пленника заветный ключ. Тот самый ключ, который носит на шее, не ведая его ценности и предназначения, племянник Кнута Кульмана. Впрочем, кто сказал, что не ведая? Он сам и сказал? А можно ли ему после последних событий верить? В самом крайнем случае, но наперво всё как следует проверить, обмерить и взвесить, и не один, а множества, а то как бы чего...

И тут Кульман снова удивил его. Подойдя к Ушакову, медикус протянул ему руку, на которой лежал тот самый ключик.

— Простите, Андрей Иванович, но мне кажется, что это ваше. — Медикус протянул ключ от железной маски.

— Мой?! — Ушаков невольно отшатнулся, но позже, устыдившись собственной реакции, не укусил бы его сей предмет, всё же протянул руку.

— Дядя сказал, кто первый спросит, а вы первый и спросили.

— Полагаю, что он имел в виду, кто попросит его отдать, а не кто первым спросит, что это такое и от какого устройства, — мягко возразил Ушаков.

— Дословно: «пока кто-нибудь не спросит». — Антон Иванович смущённо смотрел на Ушакова. — Дядя не уточнял, а мне он не нужен. Не возьмёте — бросьте в ближайшую канаву.

— Но позвольте, на что он мне, если вы сами не знаете, для чего он?

Повисла неловкая пауза, которую вдруг нарушил Толстой. Ловко обойдя Ушакова и Кульмана, Пётр Андреевич взглянул на ключ — и в следующее мгновение он уже был в его в пухлых руках.

— Вам не нужно, я возьму. В память, так сказать, о сегодняшнем заседании. Не каждый день такое приходится видеть. И вот ещё, Антон Иванович, ваша индульгенция. — Он протянул медикусу документ. — Храните пуще зеницы ока, ибо с вашей... м-м-м... деятельностью она вам ещё не раз пригодится.

С этими словами он круто развернулся на каблуках и покинул кабинет Ушакова, который так и не смог понять, отчего приятель даже не попытался прикарманить сей документ. Будущее не сулило Петру Андреевичу ничего хорошего, но, должно быть, Толстой уже смирился с неизбежным.

После того как дело об отравлении студентов благополучно отправилось на полку в архив, сын трактирщика был освобождён, но Кочергин всё же продал трактир, в котором произошли убийства, и вскоре уехал из города. Должно быть, так до конца и не поверив, что Тайная канцелярия оставит его ненаглядного Илюшу в покое. Ушакову не поверил. Последнее было особенно горьким.

Для успокоения толпы пришлось, казнив нескольких уже приговорённых преступников, приплести к их преступлениям ещё и эти отравления в «Медвежьем пире», но всё равно оставалась какая-то недосказанность, и от того напряжённость.

Несмотря на то, что, согласно бумаге за подписью Петра I, Кульман был полностью оправдан, дальше работать вместе с ним Ушаков не смог. С души воротило. Впрочем, медикус всё равно был при деле — передавал свой богатый опыт молодому поколению. Последнее было отрадно. Об имении Кульмана, где свободно на чистом воздухе разлагались трупы, Ушаков предпочитал не думать, по крайней мере, до первой челобитной по этому поводу. Желая выказать доброе отношение к человеку, за которого заступился, манкируя таким важным фактом, как собственная кончина, покойный государь, Толстой разрешил Кульману для благого дела забирать из холодной те трупы, за которыми никто не являлся.

Неупокоенные души — страшный грех, но Ушаков понимал, что медикус делает важнейшее дело для всей России, что его работа нужна, даже необходима. В общем, он предпочитал молча кивать, не вдаваясь в подробности, и, разумеется, не подписывая никаких способных его скомпрометировать бумаг.

К слову, случись что — Кульман прикрылся бы царской грамотой, а он — Ушаков, отправился бы на плаху.

Обо всём этом Ушакову было теперь даже не с кем поговорить, раньше Андрей Иванович мог излить душу Толстому, теперь он смотрел на такие знакомые черты Петра Андреевича и удивлялся, как многого он не замечал в приятеле прежде.

Как обычно после смены государя, империю заметно пошатывало, одиннадцатилетний государь Пётр Алексеевич не мог принять бразды правления по причине малолетства, и вплоть до его шестнадцатилетия Российской империей должен был управлять Верховный тайный совет. Меншиков торопил с обручением своей дочери Марии с юным Петром.

Желая максимально оградить императора от постороннего на него влияния, он даже уговорил того переселиться к себе на Васильевский. Его забота о том, чтобы Пётр Алексеевич не слушал никого, кроме его самого, дошла до того, что он употребил всё своё влияние, запретив Анне Иоанновне, дочери старшего брата Петра I, царя Иоанна[144], приехать из Митавы, чтобы поздравить племянника с восхождением на престол. Елизавете Петровне, на которой, по первоначальному проекту Остельмана, юный Пётр должен был жениться (проект был не принят по причине слишком близкого родства Петра и Елизаветы), ей, дщери Петровой, было негласно указано не вылезать дальше её резиденции. Давний враг Меншикова, Барон Шафиров, был спешно удалён в Архангельск, где принуждён был теперь заняться устройством китоловной компании. Дело ему совершенно неизвестное и неподходящее.

Через пару недель после восшествия на престол государя Петра II, а именно 25 мая, император всё-таки обручился с ненавистной ему княжной Марией. Теперь её милость следовало величать «Её императорское высочество». Кроме титула за Марией Александровной закреплялось годовое содержание в 34 тысячи рублей. При дворе поговаривали, будто перед обручением Пётр Алексеевич торговался с Меншиковым, точно торгаш на базаре. И в результате выторговал разрешение для тётки Елизаветы Петровны неотлучно находиться при его дворе. Кроме этого Долгоруковы помогли Петру И вызволить из суздальского заточения его бабушку — Евдокию Лопухину. Старушку перевели в Москву, в Новодевичий монастырь, где с ней обращались согласно её статусу. Впрочем, Меншиков сумел уговорить Петра Алексеевича повременить с вызовом своей августейшей бабушки в Санкт-Петербург.

Народ воспринял возвращение старой государыни с небывалым восторгом, что пошатнуло репутацию Меншикова, и тот тут же помог Петру II составить два манифеста, в первом из которых крепостным прощались давние недоимки, а во втором сосланным на каторгу за неуплату налогов была дарована свобода. Мало этого, с лёгкой руки Светлейшего в Тайную канцелярию пришёл указ, согласно которому заплечных дел мастерам запрещалось «для устрашения» выставлять на обозрение расчленённые тела казнённых. В общем, Меншиков не таков человек, чтобы запросто дать себя забыть, на него где сядешь, там и слезешь.

Впрочем, все эти радости не смогли смягчить горечи от ареста Петра Андреевича Толстого и его сына Ивана, которые именным Высочайшим указом были заключены в соловецкую тюрьму. Перед этим их лишили чинов и графского титула. Это был тяжёлый удар по Ушакову, который также ждал ареста.

Меж тем Остельман составил план обучения государя, который был утверждён на самом высоком уровне. Так, юному императору должны были читать лекции, вкратце знакомя его с основными событиями мировой истории, и особо останавливаясь на добродетелях правителей прошлого. В течение полугода государь должен был ознакомиться с Ассирийской, Персидской, Греческой и Римской монархиями вплоть до самых новых времён. Географию ему преподавали отчасти по глобусу, отчасти по ландкартам. Кроме того, император должен был освоить арифметику, геометрию, механику и оптику.

Кроме того, в план обучения монарха входили: обязательная игра на бильярде, охота и прочие развлечения, которыми обычно тешились при дворе. Специально для государя писалась «курьёзная» рукописная газета.

После того как Верховный совет одобрил проект Андрея Остельмана, его передали на утверждение самому государю, на что Пётр Алексеевич ответил, составив собственное расписание занятий: «В понедельник пополудни, от 2 до 3-го часа, учиться, а потом солдат учить; пополудни вторник и четверг — с собакой на поле; пополудни в среду — солдат обучать; пополудни в пятницу — с птицами ездить; пополудни в субботу — музыкою и танцованием; пополудни в воскресенье — в летний дом и в тамошние огороды»[145].

В том же году Светлейший решил построить дворец для Петра II на территории собственной усадьбы. Строительство началось споро, но так и не закончилось сразу по трём причинам: первая — в начале лета Александр Данилович вдруг серьёзно заболел и не бывал при дворе, чем и воспользовались Елизавета Петровна и Иван Долгоруков, не пожелавшие «лестных» слов в адрес Меншикова. В результате на празднике, устроенном императором в честь святых именин его любимой сестры Наташи, это произошло 26 августа, Пётр при всех гостях обидел Марию, за что присутствующий тут же ещё не до конца оправившийся Александр Данилович был вынужден сделать ему замечание. В ответ на это Пётр приказал забрать все его вещи из усадьбы Меншикова и перевести в Петергоф, где он теперь собирался поселиться со своими приближёнными и без Меншиковых. Кроме того, он сделал распоряжение в Верховный совет, чтобы с этого дня казённые деньги никому не выдавались без указа, подписанного лично императором.

Одновременно началось тайное следствие по делу Александра Даниловича Меншикова.

Шестого сентября все вещи императора были перевезены, но не в Петергофский, а в Летний дворец, что на Мойке. Седьмого Пётр И объявил гвардии, чтобы она слушалась только его приказаний. Восьмого Меншиков был обвинён в государственной измене и казнокрадстве, после чего его вместе со всей семьёй сослан в город Берёзов Тобольского края.

А события всё мелькали и мелькали, Меншиков и семейство ещё только подъезжали к Берёзову, а 21 сентября Евдокия Лопухина уже написала императору, прося его приехать к ней или позволить ей навестить его императорское величество. В этом послании она впервые за долгие года именовала себя царицей.

Встреча Лопухиной с Петром была крайне нежелательна для Ушакова и томящегося в застенках Толстого, так как было понятно, что давно планирующая месть царица потребует разобраться со всеми, кто был, по её мнению, повинен в смерти её любимого сына.

Добавил неприятных эмоций и Могильщик, приславший Ушакову сообщение, что, потребовав передать ему для личного досмотра все протоколы допроса отца и прочие материалы по делу, император благополучно передал их сестре Наталье. Последнее настораживало. Потому как, если бы он изучал их сам, скорее всего, забросил бы это дело на первой же странице. Наталья была намного умнее брата и обычно доделывала начатое, вникая в любую мелочь.

В какой-то момент у Андрея Ивановича мелькнула шальная мыслишка попытаться выкрасть проклятый архив. Разумеется, пройти незамеченным в покои, где всегда полно народу невозможно, но ведь за стенами почти всех комнат до сих пор находятся небольшие чуланчики, в которых сидят слухачи-доглядчики. Большинство таких коморок соединяются с основными помещениями только отверстиями для прослушивания, но есть и такие, через которые можно пробраться в гостиную или спальню служанки... Дворцы буквально изрыты скрытыми ходами и переходами, и если только попытаться, то немного удачи — и проклятый архив навсегда исчезнет с лица земли.

Размышляя, кого бы послать на этот подвиг, сам Ушаков боялся, что не справится по причине своего могучего телосложения, а вот если Тимоша Трепов — нет, этот вечно всё роняет и портит, или Кротов...

Но пока он разрабатывал план захвата архива, двор решал важную задачу. А не короновать ли Петра Алексеевича по примеру русских царей в Первопрестольной? Идея исходила от бабушки императора. Впрочем, внешне всё выглядело более чем спокойно и мило. Лопухина была серьёзным конкурентом даже для таких друзей императора, как Елизавета и Иван, тем не менее, посоветовавшись, они были вынуждены признать, что, если Пётр коронуется по желанию бабушки в Москве, это добавит ему популярности в народе. Поэтому в начале января двор действительно выехал из Петербурга и направился в Первопрестольную.

Конечно, если хотя бы на минуту признать, что Могильщик сказал правду, что царя подменили и что Лопухина собиралась открыть это внукам при личной встрече, то имеющая влияние на государя Елизавета должна была костьми лечь, лишь бы эта встреча не состоялась. Но ведь ничто не говорило о том, что Андре Исаак открыл дочерям свою тайну.

Тяжёлые кареты, запряжённые множеством лошадей, двигались с медлительной грацией, за каретами на крытых возах везли гардеробы, личные вещи и даже посуду и мебель, необходимые для такого путешествия. Если допустить, что царь действительно был подменен, Елизавета Петровна являлась дочерью самозванца, а следовательно, после встречи Лопухиной с внуками она могла ожидать если не тюремного заключения, то наверняка ссылки на вечные времена. Но она либо не знала, либо никакой подмены на самом деле не было.

Если загонять коней и спать только в карете, из Санкт-Петербурга в Москву можно было добраться дня за три, царский поезд шёл больше недели. В результате неудивительно, что юный император заболел и был вынужден провести две недели в Твери.

Говорят, легче лёгкого украсть что-либо в дороге. После того как двор худо-бедно разместился в двух стоящих друг напротив друга домах, а великая княжна со своими фрейлинами заняла три комнаты на втором этаже, Ушаков лично осмотрел все вещи в апартаментах Натальи Алексеевны, но архива там не оказалось. То ли его везли другие люди, то ли он остался в Санкт-Петербурге.

Тем не менее Ушаков ещё надеялся, что проклятые бумаги выплывут откуда-то, поэтому старался не спускать глаз с цесаревны и её людей, но, как назло, они ничем серьёзным не занимались, читая вслух, вышивая и ведя пустяковые разговоры.

Торжественный въезд в Москву состоялся только 4 февраля 1728 года. 25 февраля государь венчался на царство в Успенском соборе Московского кремля, перед этим причастившись в алтаре, не доходя до престола, по чину священнослужителей (из чаши). Чашу со Святыми Дарами ему подал архиепископ Новгородский Феофан Прокопович[146].

С этого времени двор официально переехал в Москву, так что Ушаков перебрался в Преображенский приказ. Работы хватало. Нужно было вылавливать приспешников Меншикова и определять степень их вины перед государем. В это время Андрей Иванович почти не бывал при дворе, куда его демонстративно не звали. О том, что Наталья Алексеевна продолжила работу с архивом, ему доложили делавшие свою работу слухачи. Причём теперь он знал наверняка, что желавшая изловить всех, кто хоть сколько-нибудь, по её мнению, измарал себя в крови царевича Алексея, Наталья была вынуждена прибегнуть к помощи некой таинственной советчицы, которая вдруг появилась при дворе, что называется неоткуда. Во всяком случае, в один прекрасный день дама присоединилась к царской охоте, потом приехала во дворец и вскоре перевезла туда свои вещи. Что практически невозможно, не будь у неё предварительной договорённости с великой княжной. Иными словами, незнакомку ждали, ещё точнее — встречали, после чего она беспрепятственно проникла во дворец, обосновавшись в нём и сделавшись лучшей подругой и советчицей Натальи Алексеевны.

Впрочем, таинственная гостья поселилась в комнатах на половине цесаревны и, насколько это было известно Ушакову, не участвовала ни в каких увеселениях и вообще вела себя, точно затворница-монахиня. Зато каждую ночь, ровно в полночь, они с Натальей Алексеевной запирались в кабинете цесаревны, дабы закончить наконец сей тяжёлый труд. Если верить фрейлинам, таинственная незнакомка назвала себя родственницей пострадавшего по делу цесаревича Кикина, и её помощь в разборе судебного архива заключалась в том, что она помогала делать переводы с итальянского языка, которым не владела великая княжна.

Беседуя с комнатными девушками, Ушаков наконец нашёл, как можно поглядеть на таинственную незнакомку. Одна из фрейлин за вознаграждение обещала провести Андрея Ивановича и Трепова на территорию, занимаемую двором великой княжны. Так как Алексей Трепов был молод и красив, Ушаков сочинил для него историю любви к прекрасной даме, с которой он якобы встретился где-то в дороге и которая призналась ему, что едет в Москву по приглашению великой княжны.

— Вы влюблены в эту даму? — удивилась девушка. — Да ей же двадцать пять, не меньше!

— Любовь зла, — скромно потупился Трепов.

— Но, может, это и не твоя дама? — толкнул его в бок Ушаков. — Как выглядит эта новая любимица цесаревны?

— Любимица. — Девушка презрительно повела плечами. — Сегодня любимица, а завтра нет. Видали мы таких. Но, заметив, как помрачнело лицо Алексея, сжалилась, признавшись, что у новой фаворитки Натальи Алексеевны рыжие волосы, тёмные глаза и нос с заметной горбинкой.

— Вроде похоже, — выдавил Трепов, с удивлением уставившись на Ушакова.

— Похоже, — кивнул тот и, надев на хорошенькую ручку фрейлины браслет с изумрудами, попросил её поскорее устроить так, чтобы Алексей мог увидеть даму. При этом девушка не должна была ничего говорить Кикиной и, упаси боже, намекать на то, что её кто-то ищет.

— Пойми, милая. Господин Трепов вовсе не уверен, что это та самая дама, и некрасиво выйдет, если вдруг ты скажешь ей, что молодой человек влюблён в неё, а он опосля начнёт отнекиваться. Ну, тебе бы это понравилось?

Нет, девушке это не могло понравиться, зато понравился браслет, к которому добрый Андрей Иванович обещал добавить пару серёг, если встреча состоится и дама окажется та самая. Оттого он и собирался лично взглянуть на встречу влюблённых, которая изначально планировалась как свидание Трепова с дамой сердца. Чтобы серёжки отдать, а иначе разве стал бы пожилой господин мешать встрече двух любящих сердец?

Встреча была запланирована на полночь. Время, когда таинственная гостья выходила из своей комнатки и шла в кабинет цесаревны или в библиотеку, где уже ждала её Наталья. Госпожа Кикина должна была пройти через зимний сад, в котором в это время обычно никого не было, и, свернув у лестницы в плохо освещённый коридор, войти в библиотеку.

Фрейлина заранее заперла Ушакова и Трепова в чуланчике, где слуги держали столовые принадлежности и скатерти, случись что, плохенькую дверцу Андрей Иванович мог вышибить одним точным ударом, так что ничто не предвещало провала. Немного неприятно было сидеть в чулане, рискуя быть обнаруженными каким-нибудь излишне внимательным лакеем, но всё обошлось. За три минуты до того, как часы пробили двенадцать раз, фрейлина отперла чуланчик, кивнув в сторону зимнего сада.

Стараясь не шуметь, Ушаков и Трепов скользнули туда тише дворцовых кошек и тут же притаились в искусственном гроте — месте, выбранном ими же ещё днём. Вскоре в коридоре действительно послышались шаги, и дама в тёмном дорогом платье с вуалью на лице заглянула в зимний сад и, не заметив слежки, прошла туда. Ушаков поджидал её на скамеечке в гроте, в то время как Трепов, притаившись за пальмой, пропустил даму вперёд. После того как она прошла мимо Алексея, ничего не почувствовав, Ушаков вежливо поднялся навстречу, склонившись в самом вежливом поклоне, на который только был способен. Дама метнулась было назад, но дорогу ей преградил Трепов. Мгновение она колебалась, в то время как Ушаков подошёл к ней и нетерпеливым движением сорвал с лица вуаль.

— Давно не виделись, Полина Ивановна, или, может, вы всё ещё называете себя Марией Берестовой? Хотя нет, пожалуй, вы остановились на более известном — Ефросинья Фёдорова?

Агентесса тяжело дышала, но бежать было некуда.

— Называйте, как хотите, — произнесла она сквозь зубы. — Но имейте в виду, меня ждут, и если я опоздаю, сюда будут присланы слуги, и я скажу им, что вы пытались овладеть мной силой.

— Так уж и овладеть? — восхитился находчивостью бывшей подчинённой Ушаков. — Приятно в моём почтенном возрасте слышать подобные комплименты. Впрочем, я не за ними сюда явился. Скажите, Наталья Алексеевна знает, что вы были полюбовницей её отца и давали показания против него?

— Она поэтому меня и пригласила, — простодушно пожала плечами бывшая агентесса. Я ей написала, рассказала про её прекрасного отца и о том, как он на самом деле её любил. — Она хмыкнула. — Наталья Алексеевна сказала, что только я могу помочь ей разобраться в этом деле.

— Её даже не смутил тот факт, что вы были метрессой её отца? — удивился Ушаков.

— А что смущаться-то? Как будто бы все остальные этим самым не занимаются, к тому же я сказала, что мы сошлись уже после смерти её матушки, то есть никаких обид ей учинено не было.

— Насколько мне известно, Алексей Петрович привёл вас в свой дворец после рождения Натальи Алексеевны. Привёл и поставил супругу перед фактом, что вот, мол, это девка Ефросинья и он теперь будет с нею жить. Что не могло не приблизить кончину её августейшей матери.

— Хотите сказать, что принцесса Шарлотта Вольфенбюттельская не знала, как это бывает, когда мужчина на одной женится, а другую любит?

— Понятно. Впрочем, я собирался спросить вас про другое. За что вы убили Люсию Гольдони и куда дели сына Марии Берестовой?

— Александра Даниловича Меншикова я люто ненавижу уже много лет. Потому что он, паскуда, меня к царевичу Алексею приставил, дав задание за ним наблюдать. А потом вынудить его бежать за границу. Поначалу я действительно выполняла что велено, а потом прикипела сердцем, влюбилась. Мы тогда как раз в Италию приехали, я подумала, а почему бы не бросить всё это и не остаться где-нибудь в тиши и покое? Чтобы дети были, своё имение, чтобы море, синее небо... Потом Толстой явился, он знал, кто я и для чего при царевиче. Но он мне и другое рассказал про Меншикова, который решил Алексея Петровича выставить предателем, бежавшим из-под воли отца, и теперь тайно против него замышляющим. Он мне тогда глаза раскрыл на всю эту подлость, в которой я участвовала, и предложил всё исправить. Нужно было только уговорить царевича ехать обратно, сам царь Пётр был готов поженить нас и отпустить на все четыре стороны. Потому как это же стыд и позор, когда наследник престола по другим странам-государствам бегает, от родного отца хоронится. Захватит его кто-нибудь — выкуп попросит богатый. Или от его имени начнёт народ мутить. Сколько раз такое было.

Пётр Андреевич мне тогда путь искупления указал, верну царевича родителю, детям малым — а там уж как получится. Захочет исполнить обещание и жениться на мне, счастливее меня женщины не будет, а откажется, тут Толстой мне уже другого мужа нашёл, чтобы, значит, положение в обществе у меня было, чтобы сына Алёшеньки не называли незаконнорождённым. Я и после замужества могла оставаться его метрессой, законному мужу от этого только польза, таких по служебной линии поднимают, ордена, медали на грудь вешают, а я так или иначе при Алексее буду.

— Отчего же тогда вы давали показания не за царевича, а против него? — не поверил сказанному Ушаков.

— Да потому что, когда я приехала, подлюка Меншиков велел мне показания против Алексея дать, государь, мол, хоть и ненавидит сына, но хочет держать его всё время при себе, а они рядом дня без скандала провести не могут. Алёша мне рассказывал, что однажды отец так зашпынял его с каким-то чертежом, что он, от греха, себе руку обжог, больным, стало быть, сказался, чтобы не позориться. Но Пётр Алексеевич всё равно всё узнал — и ну его мордовать... Когда в Россию вернулись, я беременной ходила, дурная, всё время плохо себя чувствовала, почти ничего не понимала. Пётр Андреевич сказал, что коли государь поймёт, что Алексей не в его породу пошёл, то и отпустит его. Главное ведь, чтобы он на трон не претендовал и сыну его любимому, Петруше Шишечке, каверз не чинил. И ещё он — Пётр Андреевич, пригрозил, что, коли я запираться стану и не буду говорить, что мне велят, меня на дыбу подымут, а на дыбе я ребёночка потеряю... Вот я и говорила, что он мне приказывал, а Алексей всё сказанное мною подтвердил. Я уж думала, его поругают и действительно отпустят, а потом мне сказали, что он умер. Что не вынес мучения... меня-то не мучили, не пытали.

— Поэтому ты и убила бастардку Меншикова?

— Люсия поначалу в моей воле была, я даже сумела сделать так, что она написала вам неверный адрес, хотя она и говорила, что соврать не сумеет. Мы думали, что уедем в Италию и там... Но потом она... — Агентесса понурила голову. — Кабы она не сопротивлялась, разве стала бы я брать грех на душу? Думала, уберёмся поскорее из города, а потом брошу её где-нибудь по дороге, а сама Марией Берестовой в новое имение полноправной хозяйкой. Но она вдруг решила вернуться да сестру похоронить. Решила, что не будет жить под чужими документами, что покается во всём перед Александром Даниловичем. Вот тогда я ножик достала и...

— Убийство произошло, когда вы выехали с постоялого двора, где заночевали, по дороге от меня?

— Угу. — Девица кивнула. — Хорошо, возница уже давно на меня работал, знал, какого полёта я птица, лишних вопросов не задавал. Она — дура, как нож увидала, вообще бешеной стала, из кареты кубарем вылетела — и ну деру. Я за ней. Насилу догнала.

— Где в настоящий момент находится Даниэль? — Ушаков оглянулся, ему вдруг показалось, будто бы кто-то вздохнул, но рядом был только Алексей.

— А на что он вам? Меншикову теперь не до него, всё семейство укатали в Берёзов, объявится бастард — глядишь, и того упекут.

— А тебе он зачем? Думаешь, у Светлейшего деньги за границей припрятаны?

— Так они действительно припрятаны, — как-то уж очень буднично сообщила Полина. Ушаков поймал себя на том, что не может пока называть её Ефросиньей. В Амстердамском и Венецианском банках лежат. Только пусть государь нынешний не надеется, эти банки ему ни копейки с данных вкладов не выдадут. Единственный способ — отпустить Александра Даниловича или его наследников. Вот они получат, а больше никто. Что же до бастарда, то, даже если я предъявлю его им, какие доказательства? Нет... Даниэль мне без надобности.

— Так где же он? — не унимался Ушаков. — Может, тоже на дороге зарезала, в канаву свалила?

— У Загряжских. — Полина шмыгнула носом. — Что же я, по-вашему, не человек, что ли? Уж если ироды моего родного ребёнка отобрали, нешто я буду над чужими теперь измываться? Даже над бастардом Меншикова. Перед тем как сюда приехать, отвезла к Загряжским и с рук на руки передала. Он, Артемий Григорьевич, друг Александра Даниловича и про Даниэля знал, вот и принял к себе мальчишечку. Даст Бог, воспитает как дальнего родственника.

— А твой ребёнок у кого? — Ушаков затаил дыхание.

— Не смей отвечать! — Неожиданно входная дверь распахнулась, на пороге стояла цесаревна Наталья Алексеевна в скромном домашнем платье с заплетёнными для сна в косы волосами.

Ушаков и Трепов склонились перед её императорским высочеством.

— Не смей отвечать ни сейчас, ни после! — выдавила из себя цесаревна, гневно переводя взгляд с Ушакова на Полину. — Я давно тебе не верю. Ни одному твоему поганому слову не верю. Это ты погубила папеньку, гадина! Ты за всё ответишь! Стража! На помощь, стража.

Ушаков не двинулся с места, по коридорам застучали шаги, и вскоре зимний сад наполнился народом.

— Арестуйте эту... эту... — цесаревна не находила подходящего слова, — ...эту гадину, эту гулящую девку. Пусть её судят по закону. А вы, а вам, Андрей Иванович, недолго осталось. Очень скоро я завершу своё дело, и тогда... В общем, попрошу никуда не выезжать и не уезжать. Вас вызовут в суд. — Она ликовала.

Ушаков выдержал взгляд великой княжны и снова поклонился.

Было понятно, цесаревна объявила себя его врагом, и теперь уже скоро...

Точно в обмороке, Андрей Иванович и Алексей покинули дворец.

Глава 26. Ещё один ключ

Ожидая неминуемого ареста, Ушаков старался не вспоминать о Кульмане, зато, точно нарочно, на ум всё чаще приходил Могильщик с его рассказом про самозванство Петра I. Зачем ему это было нужно? Лопухина то и дело встречалась с внуками, но ничего рокового после этих встреч не происходило. Положение Елизаветы Петровны при дворе оставалось неизменным, кроме того, в последнее время государь очень сблизился ещё с одной своей тёткой — Анной Петровной, по крайней мере, они долго и много переписывались. Из-за беременности Анна не смогла поехать вместе с царём в Москву, но в честь рождения у неё мальчика[147] государь повелел устроить бал. В общем, он вёл себя с ними, как и должен вести себя учтивый племянник с любящими его тётушками. Если бы Лопухина хотя бы намекнула Петру о том, что те рождены от самозванца, отношение неминуемо изменилось бы.

Меж тем князья Василий Лукич и Алексей Григорьевич Долгоруковы были назначены членами Верховного тайного совета, а друг Петра II, молодой князь Иван Алексеевич, получил должность обер-камергера.

К середине осени до Андрея Ивановича дошли проверенные слухи, что Наталья Алексеевна вполне разобралась с протоколами допросов и письмами, собранными по делу её отца, и вскоре будет готова предъявить обвинение. Ушаков просто кожей ощущал нависшее в воздухе напряжение.

Было известно, что цесаревна повелела собрать у себя специальную комиссию, которая должна была расследовать дело о ложном обвинении царевича Алексея Петровича, в результате которого обвиняемый погиб. Она надеялась, что собранные по всей империи опытные юристы помогут сделать всё по закону и засудят тех, кто, по мнению цесаревны, был наиболее повинен. Первое заседание она назначила на 22 ноября 1728 года, но оно так и не состоялось вследствие внезапной и более чем подозрительной кончины самой Натальи Алексеевны.

Несмотря на внезапный характер смерти и особенно юные годы цесаревны, все осмотревшие труп Натальи медикусы без исключения пришли к единогласному мнению о естественном характере её кончины. Смерть по причине оспы. Учитывая то, что после кончины цесаревны в её комнатах были сожжены все вещи, но никто не заметил ни одного документа, написанного её рукой, можно было заключить, что Наталья Алексеевна скончалась неслучайно.

Вспоминая долгие разговоры с Могильщиком и как тот ратовал за то, чтобы Наталья ни в коем случае не наследовала за братом, Ушаков мог бы открыть новое дело, но не стал. Не выгодно ему было себе на погибель поднимать все эти документы, разве что отыскать пропажу, собрать всё в кучу, а затем сжечь вместе со всем Преображенским приказом.

Приблизительно в то же время в остроге Соловецкой тюрьмы скончался Пётр Андреевич Толстой. Что же касается узницы, арестованной личным приказом цесаревны, до поры до времени о ней помнил один только Андрей Иванович Ушаков, который возвёл вокруг своей бывшей агентессы такие стены таинственности, что она даже не значилась ни в одной регистрационной книге.

Через год после смерти Натальи император влюбился в сестру своего друга Ивана Долгорукова, княжну Екатерину[148], и объявил о своём намерении жениться. 30 ноября во дворце Лефорта состоялось обручение. 19 января 1730 года, по достижению пятнадцати лет, Пётр Алексеевич был намерен сочетаться законным браком с любимой девушкой. Но судьбе или кому-то из свиты Могильщика, ибо он сам ни разу с того злополучного бала не был замечен при дворе, удалось изменить планы юного монарха. 6 января 1730 года в праздник Богоявления Пётр II вместе с фельдмаршалом Минихом[149] и Остерманом[150] принимали парад, посвящённый водоосвящению на Москве-реке. Стоял лютый мороз, Пётр, как обычно, разогревался крепкими винами. Но на этот раз проверенное средство не подействовало. По возвращении после парада домой у него начался жар, придворный медик диагностировал оспу. В ночь с 18 на 19 января 1730 года Пётр Алексеевич пришёл в себя и попросил закладывать лошадей, дабы ехать к сестре Наталье. Когда испуганные придворные сообщили, что коляска готова, император испустил дух.

Теперь, когда детей царевича Алексея больше не было, трон должен был перейти по праву к дочерям Петра от Екатерины, но неожиданно всё опять поменялось. Вопрос с престолонаследием должны были решить пять человек: канцлер — граф Гавриил Иванович Головкин[151], князь Дмитрий Михайлович Голицын[152] и князья Алексей Григорьевич[153] и Василий Лукич Долгоруковы[154]. Кроме того, на совещание были приглашены князь Михаил Владимирович Долгоруков[155], князь Василий Владимирович Долгоруков[156] и князь Михаил Михайлович Голицын и вице-канцлер — барон Андрей Остерман, который в результате отказался принимать участие в совете.

Ожидаемо, свой пучок соломы в пламя политики подбросил друг покойного государя и брат его несостоявшейся невесты Иван, который предъявил якобы писанное рукой Петра завещание, согласно которому власть должна была перейти к невесте императора — Екатерине Долгорукой, подлог был открыт сразу же, и партия Долгоруковых оказалась посрамлена.

После того как кандидатура Екатерины Долгорукой была отклонена, вспомнили о завещании императрицы Екатерины I, в котором она требовала, в случае смерти императора до достижения совершеннолетия, передать бразды правления цесаревне Анне и её потомкам, или, коли та умрёт бездетной, Елизавете. У Анны уже родился Карл Пётр Ульрих, принц Голштинский, но совет решил не предавать значения желаниям «лифляндской портомои», и князь Дмитрий Голицын предложил обратиться за новым монархом к потомству царя Ивана V: «Поскольку мужская линия этого дома полностью прервалась, в лице Петра II, нам ничего не остаётся, как обратиться к женской линии и выбрать одну из дочерей царя Ивана — ту, которая более всего нам подойдёт». Выбор пал на вдовствующую герцогиню Анну Иоанновну, которая давно уже не жила в России и не имела здесь сколько-нибудь сильной партии. А следовательно, была бы целиком и полностью обязанной тем, кто преподнёс бы ей корону.

За Анну члены совета проголосовали единогласно, восклицая: «Виват, наша императрица Анна Иоанновна!» Услышав эти крики, в комнату, где проходил совет, ворвался вице-канцлер — барон Андрей Остерман, который тоже кричал «Виват!» новой императрице.

Когда же все излили свои восторги, князь Голицын предложил необыкновенную вещь — ограничить власть императрицы в пользу Верховного совета.

Для этого были писаны специальные условия «Кондиции», которые будущая императрица должна была подписать. Документ был составлен в течение дня, и к ночи 20 января делегация Верховного тайного совета, в составе князя Василия Лукича Долгорукова, князя Михаила Михайловича Голицына-младшего[157] и Михаила Ивановича Леонтьева[158], отправилась в Митаву. Следом за ними с целью развенчать перед будущей государыней гнусные планы верховников, выехали гонцы от Павла Ягужинского[159], графа Рейнгольда Левенвольде и Феофана Прокоповича.

Таким образом, подписывая 28 января в своём замке «Кондиции», Анна уже знала про заговор совета и была готова к борьбе. На следующий день после подписания государыня отбыла в Москву, где её ждала настоящая буря. Общество поделилось на два враждующих лагеря — сторонников ограниченной монархии и тех, кто стоял за традиционную абсолютную монархию, среди последних был Ушаков.

В результате Анна Иоанновна благополучно разорвала навязанные ей верховниками условия, прикрывшись своими новыми сторонниками. С этого момента протоколы допросов царевича Алексея утратили какую-либо силу и за ненадобностью были возвращены в архив. Ушаков и его семья были спасены!

После восшествия на престол Анны Иоанновны Ушаков ожидал, что вскоре снова услышит о Могильщике, но тот исчез невесть куда. Так что казалось, что на самом деле коварный монах стремился не возвести на престол дочерей Петра, а просто желал расквитаться с детьми Алексея.

Катя Ушакова стала фрейлиной императрицы, а её отец был назначен сенатором. Через год после восшествия на престол Анны Иоанновны ей потребовалось снова возродить Тайную канцелярию, и вскоре Ушаков, теперь уже совершенно официально, открыл её под новым названием — Канцелярия тайных розыскных дел.

Однажды возвращаясь из крепости, Андрей Иванович велел доставить его к бывшему кабаку Кочергина. Не торопясь он поднялся на знакомое крыльцо и постучал тростью в дверь. Какое-то время в доме не было заметно никакого движения, потом Ушаков расслышал шаги, засов отодвинулся, и стоящий на пороге Джузеппе, он же граф Феникс, по-театральному поклонившись, пропустил начальника Тайной канцелярии в дом.

Из бывшего обеденного зала была вынесена почти вся мебель, во всяком случае, привычных столов там не наблюдалось, подле жарко натопленного камина в огромном кресле восседал похожий на гору Могильщик. Кресло рядом, как в особнячке на Васильевском, было не занято.

— Здрав будь, Андрей Иванович, давно ждал тебя, думал, уж не наведаешься к старому приятелю, — приветствовал его монах, — не отрывая взгляда от очага с весело танцующим там огнём.

— Будь и ты здрав, Могильщик, до сих пор не знаю твоего настоящего имени, — приветствовал его Ушаков.

— Я его и сам уже давно забыл, — отмахнулся Могильщик. — Собственно, я ждал тебя вот по какому делу...

— Ждал меня? Может, ты ещё и сообщил, где тебя искать?! — опешил Ушаков и сам тут же сообразил: «Медвежий пир» много лет был любимым местом Могильщика. А Кочергин всё равно покинул город, едва дело об отравлении студентов было положено на полку, так отчего же Могильщику не купить этот дом?

— Мне необходимо встретиться с Ефросиньей. — Монах с неохотой оторвал взгляд от огня, внимательно посмотрев на своего визави. — Речь пойдёт о ребёнке, которого она родила от Алексея Петровича.

Какое-то время Ушаков ошарашенно разглядывал лицо Могильщика.

— Тебе что, Екатерины, Петра и Натальи мало? Решил ещё и бастарда придушить, чтобы уже наверняка?

— Ты считаешь, что это я убил детей царевича Алексея? — удивился Могильщик.

— А кто?

— Да никто. Судьба у них, видать, такая. Неужели ты полагаешь, что я обагрил бы свои руки королевской кровью?

— То есть ты хочешь сказать, что они умерли сами? Наталья за день до совета, которому она должна была предоставить судебный архив и свои выкладки, да и Пётр никогда не болел, а тут вдруг враз и помре...

— Наталья померла от оспы, что же касается его величества, то, как я понял, зараза была в этих самых бумагах, которые сперва исчезли из кабинета цесаревны, а потом, должно быть, появились на столе монарха. Наверное, кто-то хотел, чтобы Пётр Алексеевич всё же покарал тех, кто приблизил кончину его отца, но в результате...

— А Екатерина? Ты ведь специально нарядил пирата в камзол покойного государя, чтобы...

— Откуда в портомое королевская кровь? — удивился Могильщик. — Моей целью было не уничтожить наследников Алексея, а посадить на престол детей Петра и Екатерины. Не моя вина, что они ещё не готовы, что ни у одной из них нет сильной партии или муж чины, способного ради них горы свернуть. Поэтому пусть пока что место погреет Анна Иоанновна, я не возражаю, дщери Петровы должны сперва возмужать да опериться. А уж потом с Божьей помощью... — Он ухмыльнулся. — Я и ребёнка Ефросиньи хотел забрать только за тем, чтобы он остался в живых. Не для престола, а просто чтобы было, чтобы королевская кровь не пропала понапрасну.

— Почему я должен тебе верить? — Ушаков пристально смотрел на Могильщика, пытаясь распознать фальшивые нотки.

— Хотя бы потому, что кто-то там... — Он поднял глаза к потолку. — На самом верху сначала взял архив от Натальи, а потом передал его её брату. Если это сделал не я, а я бы не посмел причинить вред королевскому отпрыску, да и зачем бы мне пришло в голову, подставлять тебя и Петрушу Толстого? Стало быть, где-то при дворе у тебя есть враг, в руках которого теперь находятся записи, сделанные рукой цесаревны. Твоё счастье, если тот, кто по неосторожности выкрал их, заподозрил, что они могут быть заражёнными оспой, и сжёг все собранные доказательства. Увидишь Ефросинью, передавай ей привет от меня, — уже прощаясь, попросил Могильщик.

На следующий день, Ушаков наведался в камеру, в которой содержалась Ефросинья. Официально о бедной узнице давно забыли, но Ушаков распорядился держать её в крепости, дабы в любой момент она была у него под рукой.

Бывшая агентесса проживала в сухой и более-менее тёплой камере, с узкой, застланной тюфяками и одеялами койкой, со столом и полочкой для книг. Еду ей доставляли из ближайшего кабака, там же ей стирали одежду и бельё. В общем, он сделал для неё всё, что только мог.

— Я пришёл, чтобы спросить, где твой ребёнок? — с порога начал Ушаков.

Перед его приходом Ефросинья что-то писала, сидя за столом, услышав, как открывается дверь в её камеру, она поднялась навстречу, привычным жестом перевернув листок и, накрыв его сверху ладонью, так что чернила на нём, скорее всего, размазались.

— Откуда мне знать? — после небольшой паузы ответила она, так что Ушаков мгновенно почувствовал фальшь.

— Один господин считает, что ты нашла его.

— Его и спрашивайте, а что за господин?

— Я знаю его под именем Могильщик, но, возможно, ты...

— Могильщик! — Ефросинья всплеснула руками. — Жив, стало быть, да вы проходите, Андрей Иванович, присаживайтесь. — Она кивнула на кровать, Ушаков послушно сел.

— Как ты познакомилась с Могильщиком?

— Давно, ещё когда Александр Данилович решил приставить меня к царевичу Алексею, чтобы я, стало быть, за ним шпионила. Вот тогда Могильщик и взялся обучать меня владению различным оружием, чтобы я при случае могла себя защитить. Себя и царевича, потому как он опасался, как бы нежелательного наследника не попытались убрать. Могильщик бы и сам попросился в охрану царевича, но его не пустили. — Она весело улыбнулась. — Забавный этот Могильщик, только со странностями. Всё время говорит о том, что де царя Петра в немчине подменили. И что он самозванца самолично подготавливал да наставлял, а при этом всё время об Алексее Петровиче заботился. Говорит де, негоже царскую кровь проливать, большая беда будет. Нетто его кто послушает, блаженного этого? — Говорите, Могильщик уверен, что я отыскала своего сыночка?

— А ты действительно отыскала?

— Не знаю. — Ефросинья потупилась. — Кабы знать. Но я, правда, не знаю. Говорят, сердце матери подскажет, а я ничего не почувствовала. Видела, на руки брала, смотрела, смотрела, но так ничего и не насмотрела. Не похож он на Алёшеньку и на меня не очень... может, ошибка? Моего-то ребёнка, Пётр Андреевич говорил, передали на попечение добрым монахиням, чтобы они затем отыскали для него новых родителей. На этом этапе всё вроде как сходится, но только они в один день получили не одного, а сразу несколько деток. А какой из них мой? Как узнать?

— Могильщик хотел отыскать твоего ребёнка, да и я бы тоже не отказался узнать, где проживает и всего ли довольно у внука Петра Великого?

— Пусть остаётся как есть. Он хоть теперь и простого звания и о своих настоящих родителях ничего не знает, но, может, оно и к лучшему? Может, так целее будет?

— Я освобожу тебя, коли скажешь, где проживает твой ребёнок. — Ушаков опёрся обеими руками на круглый набалдашник трости. Ты меня знаешь, слово даю.

— А что будет с ребёнком? — Глаза Ефросиньи заблестели, ловкие, тонкие пальчики сжались в замок.

— Ребёнку я постараюсь помочь. Просто помочь.

Какое-то время она размышляла.

— Вам я верю, Могильщику тоже, хотя он и совершенно сумасшедший. Впрочем, сразу говорю, тот ребёнок, на которого мне указал Пётр Андреевич, необязательно должен оказаться нашим с Алексеем Петровичем сыном. Я не уверена, но другой ниточки у меня нет. Могильщик изучал астрологию и сказал, что мой ребёнок выживет и будет обладать такой жизненной силой, что легко вылезет из любой передряги.

— Как его назвали?

— Иван. — Ефросинья задумалась. — А вы меня, правда, отпустите?

Ушаков кивнул.

— Тогда будь по-вашему. — Она покорно кивнула. — Только на вашем месте я бы всех деток, которых монахини в тот день взяли на попечение, проверила. Я пыталась, но вот только одного Ванечку и нашла. Но может... — Она махнула рукой. — Хорошо, согласна, не век же здесь куковать, зовут Иваном, фамилия Осипов, село Иваново, что под Ярославлем, принадлежит купцу Филатьеву. Вы ведь выкупите его, Андрей Иванович? Не к лицу сыну царевича в неволе-то прозябать.

— Выкуплю, — кивнул Ушаков, после чего велел Ефросинье собирать вещи и ждать, когда за ней приедут. В тот же день Алёша Трепов заехал в крепость и забрал томящуюся в неволе узницу. Так как Ефросинью держали в крепости, можно сказать, незаконно, официально она не значилась ни в каких документах, то её и отпустили по просьбе Ушакова, не прося более никаких документов. Ефросинья Фёдорова, или Полина Федоренко, была доставлена в бывший кабак «Медвежий пир», куда через несколько дней заезжал попрощаться с ней и привезти документы на выезд Ушаков.

Хуже обстояло дело с Иваном Осиповым: когда в село Иваново прибыли присланные Ушаковым дознаватели, мальчика там не оказалось, так как купец забрал не по годам рослого и смышлёного мальчишку в Москву, где тот должен был служить в его доме и лавке.

Несмотря на весну, погода стояла зимняя, днями и ночами валил снег, так что дознаватели застряли на одном из постоялых дворов, не имея возможности послать весточку Андрею Ивановичу, в то время как он в Петербурге неожиданно получил сообщение о крепостном Иване Осипове, сразу по приезду в Первопрестольную совершившем кражу в доме своего господина купца Филатьева и сбежавшем с награбленным. Вообще, обычно преображенцы не отчитывались перед Ушаковым о московских делах, тут же, должно быть, имя паренька, за которым в Иваново были посланы дознаватели, показалось преображенцам знакомым.

Осипова тут же объявили в розыск. С сердечным трепетом Ушаков готовился отбыть в Москву, предвкушая встречу с предполагаемым сыном Алексея, но люди купца добрались до парня раньше. Подросток был пойман в одном из московских кабаков, где он пил в компании рядового Аникеева, служившего стражником при Преображенском приказе. После недолгих пререканий купец забрал Ивана, после чего уже дома парня высекли и заперли в кладовке.

Дознаватели уже добрались до Москвы и послали Андрею Ивановичу донесение с подробным разбором данного дела, прочитав которое Ушаков понял, что дольше медлить нельзя. Но, пока он трясся в дороге, в Преображенский приказ заявился подросток, который представился Иваном Осиповым, и, закричав: «Слово и дело», сообщил, де его хозяин ночью привёл в гости состоящего на службе в Приказе охранника и, убив его, спрятал тело в сарае. В тот день преображенцы действительно не досчитались одного из своих молодцов — стражника Спиридона Аникеева, решив, что тот, по обыкновению, запил. Поэтому, получив донос от подростка, дежурный тут же кликнул караул, вместе с Иваном они явились в дом купца и, обыскав сарай, действительно обнаружили труп своего товарища.

Самое страшное преступление для приказных во все времена было убийство своего. Иван Осипов рассказал, как купец ворвался в кабак, где пил с друзьями и с ним самим убиенный Аникеев. Тут же отыскались свидетели, сумевшие подтвердить, что купец со своими людьми действительно ворвались в кабак, перебив посуду, после чего ругался о чём-то со стражником. Никто, правда, не видел, что Аникеев уходил с купцом, но то, что они долго ругались, было фактом, от которого Филатьев и не собирался отпираться.

Далее, Иван Осипов сообщил, что Филатьев и Аникеев договорились о том, что Аникеев зайдёт к нему, когда стемнеет, и сообщил, что видел из своего чулана, куда его заперли после порки, как кто-то из слуг купца открывал вечером на стук Аникеева.

В общем, несмотря на то что никто из дворовых не видел, как входил на купеческий двор убиенный Спиридон Аникеев, и это мог подтвердить только Осипов, купца осудили. Ванька же за помощь в поимке преступника получил вольную, после чего исчез в неизвестном направлении.

Прибыв в Москву, Ушаков обследовал дом купца, сходу заметив, что, несмотря на то что на теле Аникеева обнаружены ножевые ранения, в сарае, где лежал труп, крови натекло совсем немного. Следовательно, Аникеева убили в другом месте и после притащили сюда. Кроме того, в мусоре за домом обнаружилась испачканная кровью рубашка, которая была опознана как Ванькина. Отправляясь в приказ, Осипов переоделся в чистую рубаху, а эту выкинул.

Иван Осипов снова был объявлен в розыск, но он уже успел скрыться. По слухам, отправился на поклон к вору Болховитинову, дабы тот обучил его профессии. Но про то Ушаков так до конца и не выяснил, решив, что, коль скоро Ванька вступил на путь преступления, рано или поздно кривая выведет его на тот самый перекрёсток, где следователь Ушаков перехватит юнца. Через несколько лет так и случится, и Андрей Иванович Ушаков действительно будет расследовать дела Ивана Осипова — принца воров, взявшего себе имя Ванька Каин.

Вернувшись из Первопрестольной, Ушаков с головой ушёл в любимую работу, подрастало новое поколение дознавателей, в Канцелярию поступали новые юнцы, которых ещё только следовало обучать.

Он давно уже зарёкся разобраться в деле о подмене в немчине царя Петра, потому как с самого начала полностью запутался в нём.

— Что заставляет вас верить Могильщику? — удивлялась Полина-Ефросинья, он так и не решил, как теперь будет называть её. Впрочем, Андрей Иванович привёз ей подорожную, и теперь бывшей агентессе оставалось одно — поблагодарить Ушакова и уехать подобру-поздорову из России.

— А почему я, собственно, не должен ему верить?

— Да потому что он безумен. Давно и, по всей видимости, навсегда, — не сдавалась бывшая агентесса. — Пётр Алексеевич хорошо относился к нашему Могильщику, он смеялся над всеми этими побасёнками и даже не протестовал, когда монах, совсем забывшись, называл его Андре. Он только одного страшился, что дурака привлекут за распространение клеветнической информации о высочайшей особе. Кто привлечёт? Да вы же. Кто ещё? Он даже бумагу ему выдал, такую, чтобы его никто не посмел осудить. Вот как он его опекал.

У Ушакова защемило сердце.

— И потом, — продолжала немилосердная сбира, — если бы Могильщик, как он утверждает, подготовил этого бастарда, этого Андре, к той важной роли, которую он должен был сыграть, у него бы теперь был титул, деньги, он бы занимал важный пост. Так ведь ни чего этого нет. Почему князь Меншиков, с которым Андре познакомился, только перед поездкой в Россию, приобрёл такую власть над самозваным императором? Если на троне сидел настоящий Пётр — тогда понятно, он знал Меншикова с детства, но если трон достался самозванцу?.. Зато Андре с измальства знал нашего Могильщика, и если бы Андре пришёл к власти, наверное, он бы помог именно ему.

Всё это звучало вполне убедительно, и Ушаков, потеряв сон, дни и ночи мотался по своему кабинету, пытаясь разгадать загаданную ему Могильщиком задачку. Вообще, он обожал загадки, эта казалась ему наиболее интересной. «Ищи ещё», — твердил внутренний голос, и Ушаков снова и снова вместо того, чтобы возвращаться со службы домой, просил возницу отвезти его к знакомому кабаку.

В их последнюю встречу с Могильщиком монах требовал, чтобы Ушаков отдал ему Ивана Осипова, ибо только он один во всём мире способен воспитать бастарда как следует. Только он один и сможет уберечь.

— Почему ты хочешь заботиться о детях Алексея, которого твой Андре лишил престола? — спросил его Ушаков.

— Потому что я знаю, каким был настоящий царь Пётр. Каким славным он был воином, каким человеком. — Лицо Могильщика вдруг сделалось мечтательным.

— Это ведь ты помог Кнуту Кульману устроиться на службу в Преображенский приказ поближе к Алексею, — внезапно догадался Ушаков.

— Конечно, я. Ромодановский был мой приятель, он бы самого чёрта на службу к себе устроил, если бы я за него попросил.

— Стало быть, ты присутствовал, когда Кульман надел на Петра железную маску.

Монах пыхтел, не зная, что отвечать. Ушаков впервые видел его в таком состоянии.

— Получается, что ты не поехал с Андре в Россию, а остался с пленённым Петром. Ты был тем самым тюремщиком, который после того, как люди Конти перебили охрану, единственный уцелел и защищал Петра.

— А потом он защищал меня. — Лицо Могильщика покраснело, глаза метали молнии. — В тот день королевская кровь смешалась с моей кровью. Мы пали рядом и только скрепили объятия, так что никто не мог вырвать царя из моих объятий. Не мог убить меня, не прикончив предварительно Петра.

— Поэтому ты помог Кульману бежать в Россию и охранял внуков Петра, детей Алексея?

— Я дал клятву, что помогу посадить на престол дочерей Андре, и я её ещё выполню. Но при этом я был просто обязан спасти отпрысков настоящего царя. Царя, которого я погубил и которого узнал в тот ужасный день. Пётр прожил в заточении до 1703 года, когда Андре заложил славный город Санкт-Петербург, и умер в своей тюрьме, несколько раз пытаясь выбраться оттуда. Очень сильный человек. И сын его, если бы не пил и не слушал дурных советов, был бы вполне себе. Мне не повезло в жизни. Я, можно сказать, воспитывал Андре — но он ушёл от меня, я пытался защитить царя Петра, но не защитил. Самое смешное, что постепенно мне стало казаться, будто они становятся невероятно похожими, особенно в страдании. Когда Андре умирал в своей деревне от лихорадки, когда Пётр истекал кровью рядом со мной в той крепости. Когда... Иногда мне снится странный сон: Август передаёт присланный из России выкуп за царя Петра, узника извлекают из клетки и отдают посланцам. Лёжа на голой земле, я наблюдаю, как происходит ещё одна подмена. Царя-пленника поменяли на царя-самозванца, после чего Пётр вернулся в Россию, а на Андре Кнут Кульман защёлкнул замок той самой железной маски. Год за годом я вижу этот сон и, просыпаясь, думаю, что так и было на самом деле. Что Пётр вернулся домой и начал поднимать страну из тех руин, в которые вогнал её самозванец. Что он согласился сохранить жизнь и положение Меншикову, Шафирову, Лефорту, потому что те были полезны ему, что ненавидел своего сына Алексея, который так до конца и не смог поверить, что Пётр — действительно его отец, и всячески вредил и гадил ему, что... Я схожу с ума, да? Как думаешь, может, я потому всё время и спасал детей Алексея, что они были потомками подлинного царя, а Андре, что Андре. Он умер в 1703 году, когда Пётр Великий основал Санкт-Петербург, или, быть может, умер Пётр? А Андре построил на Заячьем острове символические врата в несуществующий город, а потом вошёл в него, меняя собой историю. А может, это был не сон? — Лицо Могильщика вдруг озарилось откровением. — Может... у кого бы спросить? У Толстого?

— Пётр Андреевич умер в двадцать девятом году.

— У Меншикова?

— Тогда же от оспы.

— Шафиров? Но он не скажет, я его, гниду, знаю... Что же делать?

Ушаков возвращался к себе в новый дом, построенный недалеко от Генерального штаба, история, рассказанная ему Могильщиком рассыпалась на части, для того чтобы снова и снова собираться в причудливые комбинации. И он — лучший в империи сыщик — понимал, что никогда не сможет узнать правды, был ли подменен в немчине молодой царь Пётр, который закончил жизнь в Бастилии. Или, благодаря посредничеству короля Августа, Пётр был возвращён назад, а в Бастилию попал самозванец. На шее у Ушакова висел ключ, подаренный ему Кульманом. Ключ от железной маски, ключ от загадки, разгадать которую он был не способен.

Андрей Иванович сидел в своём кабинете в крепости, вертя в руках тот самый ключ, когда в дверь постучали. На пороге стоял Алексей Трепов.

— Что тебе, Алёша? — Ушаков потянулся, разгоняя сонную одурь. Нет, спать нужно дома в своей постели, а не делать вид, будто бы тебе всё ещё тридцать.

— Да вот тут вещи покойного Меншикова разбирали, так как вышел приказ вернуть уцелевшим после эпидемии в Берёзове детям Александра Даниловича — Александре и Александру — мужскую и женскую одежду, постельное бельё и столовую посуду, медную и оловянную, по приложенной описи.

— Ну и? Я тут при чём?

— Так в подвале дворца мы странное отыскали. Не хотите ли взглянуть? Сюда доставили, в строжайшей секретности.

— Что доставили? — Ушаков поднялся, сунув в карман ключик. — Можешь ты по-человечески объяснять?

— В покойницкую пожалуйте, туда и доставили. — Алексей казался растерянным, таким Андрей Иванович его ещё не видел. — Ящик доставили длинный, а в нём... — Алексей трясся. — Не знаю, как и сказать. Кротов как увидел, так в обморок и брякнулся, я велел Кульмана звать, стражу выставил, а сам к вам. Остальные тоже подтягиваются.

— Да что там такое, чёрт тебя раздери?! — заорал Ушаков, но Алексей только кивал да подталкивал начальника к выходу.

Они прошли коридором в сторону холодной, откуда уже слышались голоса и скрежет передвигаемой мебели. Посреди покойницкой на столе, на котором медикусы обычно производят вскрытие, стоял длинный деревянный ящик, с которого кем-то была снята крышка. А в ящике... Ушаков пошатнулся, но устоял на ногах. В ящике, похожем на плохо оструганный гроб, возлежал умерший почти шесть лет назад царь Пётр Алексеевич собственный персоной, в парадном камзоле. Огромный и страшный, государь не испускал свойственного трупам зловония, и его чело не несло признаков разложения.

Нетленный государь мирно почивал в своём неказистом гробу. Ушаков мог дотронуться до него, коснуться таких знакомых волос, лица, казалось, позови он его сейчас — Герр Питер поднимется, удивлённый, отчего его не будили столько лет.

Ушаков подошёл ближе, стараясь лишний раз не дышать, на поясе императора красовался хорошо знакомый ему кортик с лошадиной головой. Андрей Иванович вынул из кармана ключик и тихо, словно боясь нарушить сон государя, провёл рукой по его бокам, обнаружив в шве с правой стороны прореху, под которой явственно прощупывалась крохотная металлическая скважина. Вставив ключ в замок, Ушаков попытался повернуть его по часовой стрелке, но ничего не получилось, тогда против хода часов, раз, другой, третий, до предела. Восковая персона вздрогнула, веки поднялись. Пётр глянул на собравшихся и неожиданно дёрнулся, и выскочил из гроба. Неловко рухнув на каменный пол, он начал кружиться и вертеться в дьявольской пляске.

Напуганные дознаватели бросились наутёк, и только Ушаков смотрел на ожившего императора, ожидая, что тот того и гляди бросится на него с кортиком в руках. А Пётр крутился всё ближе и ближе, разводил и сводил руки, сгибал и разгибал ноги, и всё это с мёртвым лицом и вытаращенными нарисованными глазами от которых Ушаков не мог отвести взгляда.

Вдруг за спиной императора образовался Алексей Трепов, он накинул на голову Петра свой плащ, и оттащив его от Ушакова, тряхнул так, что кукла вдруг встала на ноги и пошла на Андрея Ивановича с плащом на голове. Ещё немного — и у неё в правой руке действительно блеснул кортик.

«Но этого же не может быть, для того чтобы персона взяла в руку кортик, нужно повернуть ключ с другой стороны императорского тела», — запоздало подумал Ушаков, уворачиваясь от занесённого над ним оружия. Впрочем, Толстой мог и ошибиться, мог и соврать. К тому же он, Ушаков, перекрутил пружину, и если не попытается сделать хоть что-то, будет забит насмерть в покойницкой Петропавловской крепости дьявольской куклой, которую даже к суду призвать затем не получится.

А царь всё наступал, тесня своего бывшего соратника к полкам, на которых обычно лежали покойники, а теперь никого не было.

Ушаков попытался забраться на полку, но тело не слушалось его. В полном ужасе он наблюдал, как восковой царь неестественным кукольным движением сбросил с лица плащ, после чего вновь уставился гневным взором на загнанную в угол жертву.

«Где же Трепов?» — подумал Ушаков и только тут увидел своего дознавателя, валяющегося в позе эмбриона на полу. Рукав Алексея был залит кровью. В этот момент Андрей Иванович изловчился и, ухватившись за верхнюю полку, подтянулся и врезал мёртвому императору двумя ногами в грудь. Монстр отлетел в сторону, и тут рядом с ним появился Кульман. Ловким движением он скользнул по камзолу Петра, нащупал ключик и... неожиданно царь вскинул руки, точно получил удар в спину, и, застыв на секунду, показавшуюся Ушакову невероятно длинной, рухнул.

Очнувшийся первым, Ушаков недоверчиво потрогал императора ногой и, убедившись, что кукла, похоже, сломалась, поднял глаза на стоящего тут же Кульмана.

— Ключ, оказывается, был от этой... — Он запнулся, подыскивая приличное слово, но всё же произнёс: — Гадины. Николя Пино был другом моего дядюшки, должно быть, он и оставил ему этот ключ, так как считал, что рано или поздно это кому-нибудь понадобится, а я перепутал.

— А она того, больше не оживёт? — Зажимая рану на плече, Алексей поднялся на ноги.

— Я вытащил пружину. — Кульман раскрыл ладонь, на которой извивалась крохотным червячком серебряная пружинка. — Впрочем, не зная строение этого монстра, не могу с уверенностью утверждать, что она тут единственная.

— С вашего разрешения, разоружу-ка я его. — Бледный Кротов попытался вытащить кортик из застывших пальцев императора, но те сжимали рукоять, точно были с ней одним целым. Великий император умер, сражаясь.

Проклятую куклу уложили обратно в её ящик, предварительно Кротов отломал Петру пальцы, извлёк из них кортик с лошадиной головой. В то, что монстр не оживёт вновь, никто не верил, поэтому гроб не просто закрыли, а для верности забили гвоздями.

Отпиваясь вином после пережитого ужаса, Ушаков ждал, когда кучер сообщит, что его карета готова. Посмертная пляска Петра окончательно вывела его из душевного равновесия, подумалось, что его покойное величество ответил на бредни Могильщика с присущей ему жестокой иронией: страшным танцем смерти. Нет, не стоит тревожить мёртвых, пытаясь дознаться, кто из них был настоящий, а кто подделкой. К слову, если Санкт-Петербург всё-таки построил не Пётр, а самозванец, неужели он стал от этого менее прекрасным? Он уже совсем решил, что сделает всё от него зависящее, чтобы забыть про эту подмену, была она на самом деле или нет, когда к нему в кабинет вошёл Кульман.

— Персона уже в ящике, а ваша карета готова. Я только что разговаривал с кучером, — кротко улыбнулся он. — Кстати, о ключике, я ведь только после того, как увидел эту персону, понял, как ошибся. Посмотрите сами. Тот ключ, что я отдал вам, действительно передал нашей семье Николя Пино. Это запасной ключ, на случай, если основной сломается или потеряется. Но я не соврал, есть и другой ключ, тот, который мой дядя выдал мне со словами: «Передать тому, кто первым спросит». — Он порылся в кармане и протянул Ушакову другой ключик.

Я тогда из-за Люсии, почитай, трое суток не спал, в полном забытьи, можно сказать, в Санкт-Петербург с вами собирался, вот не тот ключ и на шею надел. Видите, они похожи.

Признаться, я и раньше знал, что вы лучший в империи сыщик, но чтобы так, чтобы, имея в руках один только ключ и понятия не имея, от чего он, вот так отыскать и персону и скважину, куда этот самый ключ вставляется! — Он замолчал, завистливо поглядывая на притихшего начальника. — Так, может, вы того, и этому ключику применение отыщите? Может, найдёте наконец, что он отпирает, и раскроете тайну?

«Ищи ещё!» — мелькнуло в голове Ушакова, и он взял протянутый ему ключ.

Примечания

1

Имеется в виду памятник офицерам гренадерского графа Аракчеева полка, погибшим в сражениях 1812—1814 гг.

2

Малиновский Алексей Фёдорович (1762—1840) — историк, археограф, в 1814—1840 гг. управляющий московским архивом Коллегии иностранных дел, сенатор (с 1819 г.). Регулярно пополнял библиотеку Аракчеева редкими рукописями и книгами.

3

Псковитинов Александр Иванович — классн. чин. (с 1784 г.) (Степанов В. П. Русское служ. дворянство 2-й пол. XVIII в. СПб., 2000).

4

Жеребцов, Дмитрий Сергеевич — новгородский граждан. губернатор (с 26 авг. 1818 по 1826 г.); был предан суду, с удалением от должности, в 1827 г.

5

Анастасия Фёдоровна Шумская (Минкина) (1782—1825) — домоправительница и сожительница графа А. А. Аракчеева, дочь Фёдора Минкина, сестра Бориса Фёдоровича Минкина.

6

Граф (с 1799 г.) Аракчеев Алексей Андреевич (23 сентября [4 октября] 1769 г., имение отца в Новгородской губернии — 21 апреля [3 мая] 1834 г., с. Грузино, Новгородской губернии) — русский государственный и военный деятель, пользовавшийся огромным доверием Павла I и Александра I. Реформатор русской артиллерии, генерал от артиллерии (с 1807 г.), военный министр (1808—1810), главный начальник Императорской канцелярии (с 1812 г.) и военных поселений (с 1817 г.).

7

Блазень — вертопрах, бездельник, праздный тип.

8

Синицын (около 1790—1824) в Грузинской волости, Новгородской губернии, Россия). Крепостной крестьянин, полицмейстер. Причина смерти — утопился в реке.

9

Граф (с 1797 г.) Каменский Михаил Федотович (8 [19] мая 1738 — 12 [24] августа 1809 г.) — полководец Екатерининской эпохи, генерал-фельдмаршал, поклонник прусских военных порядков и Фридриха II. В 1806 г. крайне неудачно действовал против французов. Пал от топора собственного крепостного. Отец полководцев Николая и Сергея Каменских.

10

Шумский Михаил родился предположительно в 1752 г. Содержал гостиницу в г. Витебске. Иногда его называют мужем Анастасии Минкиной, иногда отцом.

11

Минкин Фёдор (предположительно между 1763 и 1799—1809) — дворовый. Конюх. Отец Анастасии Фёдоровны Шумской и Бориса Фёдоровича Минкина.

12

Бухмейер Фёдор Евстафьевич — генерал-майор. Родился 30 июля 1767 г., умер 7 декабря 1841 г.

13

Лукьянова (настоящее имя неизвестно) — крестьянка села Грузино, родная мать Михаила Андреевича Шумского.

14

Константинова Дарья — крепостная крестьянка села Грузино, замужем за управляющим мирским банком села Грузино Семёном Алексеевым, в 1826 г. осуждена по делу об убийстве Шумской, сослана в Сибирь.

15

Алексеев Семён — управляющий мирским заёмным банком села Грузино, дворецкий. Он также вёл «в Грузино всю домашнюю переписку», получал «1000 рублей жалованья, особую квартиру, всё содержание, няньку к его детям» и имел «собственного капиталу в мирском банке 1500 рублей» (цит. по: Лит. наследство. М., 1956. Т. 60, кн. 1. С. 158). Вместе с женой, дворовой Аракчеева, Дарьей Константиновой, был привлечён к следствию по делу об убийстве Минкиной и сослан в Сибирь; умер не позднее 1848 г.

16

В июне 1820 г. в Грузино был открыт мирской заёмный банк; Аракчеев пожертвовал для его основания 10 000 рублей ассигнациями и издал «Положение о заёмном банке для крестьян Грузинской вотчины» (Отто. № 4. С. 388). Крестьяне могли брать ссуды на покупку скота и строительство домов, хранить свои средства. В 1826 г. годовой оборот банка составлял 200 тыс. рублей.

17

Архалук (от тюрк. аркъалыкъ) — кавказский плотно прилегающий к телу кафтан с высоким стоячим воротником. Для шитья архалуков использовали кашемир, атлас, сатин. На поясе архалук дополнялся кушаком.

18

Аникеев Иван, родился в 1776 г. в селе Грузино, Новгородской губернии. Крепостной крестьянин, кухмистер. Привлекался и был осуждён по делу об убийстве Анастасии Шумской.

19

Аникеева Татьяна Ивановна (1808—1825) — крепостная крестьянка, горничная. Была осуждена по делу об убийстве Анастасии Шумской.

20

Аракчеева (Хомутова) Наталья Фёдоровна (1783—1842). Супруга А. А. Аракчеева.

21

Фёдор Николаевич Хомутов (предположительно между 1718 и 1778 гг.) — генерал-майор.

22

Фрикен (Фринкен) Фёдор Карлович (1780–1849), начал службу унтер-офицером; в 1811 г. майор, командир Старорусской резервной бригады, в 1812 г. формировал резервный батальон гренадерского графа Аракчеева полка; принимал участие в сражениях при Кульме и Лейпциге. Со второй половины 1810-х гг. на службе в Новгородских военных поселениях: в 1818 г. подполковник, командир поселённого батальона гренадерского графа Аракчеева полка, с 1819 г. полковник, командир того же полка; генерал-майор и бригадный командир 1-й гренадерской бригады (с 1828 г.).

23

Симков. Известен по воспоминаниям о Новгородских военных поселениях 1822—1826 гг. А. К. Гриббе.

24

Шишкин Иван — староста села Грузино. Известен по воспоминаниям о Новгородских военных поселениях 1822–1826 гг. А. К. Гриббе.

25

Миллер Карл Павлович (Фридрих Карл) (2 июня 1788 г., Артерн на Унструте, Саксония — 12 апреля 1853 г., С.-Петербург) — военный врач, действительный статский советник.

26

Сапёрного.

27

Имеется в виду Александр I.

28

Стромилов Иван Андреев — крепостной крестьянин, дворецкий (родился около 1790 г., умер в 1825 г. в Новгородской губернии. Причина смерти — самоубийство (зарезался).

29

Малыш Иван — проходил по делу об убийстве Анастасии Минкиной.

30

Демерцов Фёдор Иванович (1762 г., Гульнево — 1823 г., Петербург) — петербургский архитектор из крепостных крестьян, работавший на рубеже XVIII и XIX вв.

31

Князь Трубецкой Пётр Никитич (4 (15) августа 1724 — 12 (23) мая 1791 г.) — русский сенатор, литератор и библиофил из рода Трубецких, владелец усадьбы Нескучное.

32

Александра (176… — ?) — с 1786 г. жена Фёдора Ивановича Демерцова, крепостного своего отца, получившего свободу в 1784 г., впоследствии известного архитектора.

33

Александр I Павлович (12 (23) декабря 1777 г., Санкт-Петербург — 19 ноября (1 декабря) 1825 г., Таганрог) — император и самодержец Всероссийский (с 12 (24) марта 1801 г.), протектор Мальтийского ордена (с 1801 г.), великий князь Финляндский (с 1809 г.), царь Польский (с 1815 г.), старший сын императора Павла I и Марии Фёдоровны. В официозной дореволюционной историографии именовался Благословенный.

34

Стасов Василий Петрович (24 июля [4 августа] 1769 г., Москва — 24 августа [5 сентября] 1848 г., Санкт-Петербург) — русский архитектор.

35

Мартос Иван Петрович (1754 — 5 (17) апреля 1835 г.) — выдающийся русский скульптор-монументалист.

36

Павел Петрович (20 сентября [1 октября] 1754 г., Летний дворец Елизаветы Петровны, Санкт-Петербург — 12 [24] марта 1801 г., Михайловский замок, Санкт-Петербург) — император Всероссийский с 6 (17) ноября 1796 г., Великий магистр мальтийского ордена, сын Петра III Фёдоровича и Екатерины II Алексеевны.

37

Граф (1702), князь (1705) Александр Данилович Меншиков (6 (16) ноября 1673 г., Москва, Русское царство — 12 (23) ноября 1729 г., Берёзов, Сибирская губерния, Российская империя) — русский государственный и военный деятель, ближайший сподвижник и фаворит Петра I, генерал-фельдмаршал (1709), первый генерал-губернатор Санкт-Петербурга (1703—1724 и 1725—1727), президент Военной коллегии (1719—1724 и 1726—1727). Единственный русский дворянин, получивший от русского монарха титул герцога («герцог Ижорский», 1707 г.).

38

Еженедельник для охотников до лошадей издавался в Москве в 1823 г. П. Цорном. В следующем году издание продолжалось под заглавием: «Записки и т. д.». Это первое издание в России, посвящённое конному спорту.

39

Екатерина II Алексеевна Великая (урождённая София-Августа-Фредерика Ангальт-Цербстская, в православии — Екатерина Алексеевна; 21 апреля [2 мая] 1729 г., Штеттин, Пруссия — 6 [17] ноября 1796 г., Зимний дворец, Петербург) — императрица всероссийская с 1762 по 1796 г.

40

Архитектура Средних веков определяет фриз как отделку верхней части сооружения в виде сплошной полосы, которая часто служит украшением. Полосу зачастую украшают орнаментом, росписью либо скульптурным рельефом. В искусстве Китая такого украшения, равно как и беломраморного камина, нет, поэтому Псковитинов заостряет внимание на непривычном сочетании Востока и Запада.

41

Антонова Прасковья (1804 г., село Грузино, Новгородская область — 1825 г., Чудовская волость, Новгородская губерния, Россия) запорота кнутами по приговору суда. Дочь Антона Игнатьева и Натальи Кононовой. Сестра Василия Антонова и Николая Антонова.

42

Храповицкий Михаил Васильевич (1758—1819) — предводитель дворянства Вышневолоцкого уезда Тверской губернии, близкий знакомый Аракчеева. Как сообщал Н. В. Сушков, «Храповицкий, будучи предводителем дворянства, отправил Аракчеева в числе прочих бедных дворян Тверской губернии в С.-Петербург, для воспитания в кадетском корпусе: “Чувство признательности никогда не умирало в строгом сердце Аракчеева. Это лучшая способность его души”».

43

В «Родословной книге» (изд. «Русской старины») генеалогия Аракчеевых начинается словами: «Грамотой царей Иоанна и Петра Алексеевичей от 6 марта 1695 г. новгородец Иван Степанович Аракчеев “за службу предков и своего отца и за свою собственную службу во время войны с Польшей при царе Алексее Михайловиче” пожалован в вотчину пустошами в Бежецкой пятине, в погостах Никольском и Петровско-Тихвинском, в тогдашнем уезде Новгородском».

44

Аракчеев Андрей Андреевич (1732—1797) — отец Алексея Андреевича Аракчеева.

45

Аракчеев Пётр Андреевич — брат графа А. Аракчеева (17 авг. 1780 г. — 1844 г.). Был флигель-адъютантом императора Александра I, генерал-майор.

46

Аракчеев Андрей Андреевич (19 нояб. 1772 г. — 22 авг. 1814 г., Брянск Орловской губ.). Отец — поручик гвардии Андрей Андреевич. Брат — генерал от артиллерии Алексей Андреевич. Участвовал в Русско-шведской войне 1808—1809 гг., в Заграничных походах 1813—1814 гг. (1813 г. — в осаде Торна).

47

Аракчеева Елизавета Андреевна. Мать 1-го графа Аракчеева, умерла в 1820 г.

48

Имеется в виду первый владелец Грузино А. Д. Меншиков, светлейший князь Ижорский.

49

Державин Гавриил Романович (1743—1816) — поэт, действительный тайный советник в отставке (с 1803 г.); сосед Аракчеева по новгородскому имению.

50

Семёнова Аксинья — фигурантка по делу об убийстве А. Шумской.

51

Иванова Федосья (1806 г., Грузино) — дочь Ивана Егорова, также фигурирует по делу об убийстве А. Шумской.

52

Ильинский Николай Степанович (в монашестве Никанор; 1790—1863) — в 1821—1825 гг. протоиерей Грузинского Андреевского собора; в 1830 г., будучи настоятелем собора в Боровичах, получил орден Св. Анны 3-й степени за «усмирение возмутившихся крестьян» (Здравомыслов К. Я. Иерархи Новгородской епархии с древнейших времён до настоящего времени. Новгород, 1897. С. 168); впоследствии протоиерей петербургской церкви Св. Матфея на Большой Пушкарской ул., затем архимандрит, наместник Александро-Невской лавры.

53

Гриббе Александр Карлович (1806—1876) — в 1822 г. вступил подпрапорщиком в гренадерский графа Аракчеева полк, где и служил до 1836 г., когда перешёл в 1-й округ пахотных солдат; впоследствии полковник. Писатель, автор заметок об Арекчееве.

54

Архимандрит Фотий (в миру Пётр Никитич Спасский, 1792—1838) — «Политический деятель, патриот России». Архимандрит новгородского Юрьева монастыря. Особенно ярко архимандрит Фотий проявил себя как противник масонских лож и мистицизма.

55

Цинциннат Луций Квинкций — римский консул V в. до н. э., почитавшийся как образец патриотизма; после блистательных военных побед неизменно возвращался в своё поместье.

56

Олин Валериан Николаевич (ок. 1790—1841) — поэт, переводчик, издатель, В 1832 г. перевёл с английского «Записки о России» Ч. Х. Вильямса и в письме к Аракчееву от 28 июня 1832 г. просил позволения посвятить ему этот труд.

57

Лупалов Тимофей — уроженец села Грузино, повар. Проходил по делу об убийстве А. Шумской.

58

Николаев Николай, уроженец села Грузино, кондитер. Проходил по делу об убийстве А. Шумской.

59

Саблуков Николай Александрович (1 мая 1776 — 20 июня 1848) — генерал-майор, автор «Записок» о времени императора Павла I и его кончине.

60

Чугуев упомянут в связи с бунтом военных поселян в 1819 г.

61

Немецкий студент Карл Занд (1795—1820) 23 марта 1819 г. в Мангейме убил известного немецкого драматурга А. Ф. Коцебу (тот активно пропагандировал политику Священного союза, и в Германии его считали шпионом Александра I).

62

Эйлер Александр Христофорович (1773—1849) — российский командир эпохи наполеоновских войн, генерал от артиллерии Русской императорской армии.

63

Муравьёв Николай Назарьевич (1775—1845) — историк-археолог, новгородский губернатор 1815–1818 гг., сенатор из рода Муравьёвых. Статс-секретарь Николая I.

64

Пётр Иванович Мелиссино (1726 — 26 декабря 1797 г.) — первый русский генерал от артиллерии.

65

Впервые опубликовано в журнале «Невский зритель» (1820, № 10).

66

Протопопов Илья — фигурировал в деле об убийстве А. Шумской.

67

Ухватов Пётр — крепостной крестьянин, родился в селе Грузино, помощник казначея. Фигурировал в деле об убийстве А. Шумской.

68

Печатается по: PC. 1874, № 1. С. 200 (с указанием: «Из рукописного сборника начала XIX в.).

69

Великий князь Николай Михайлович (1859 г., Царское Село, близ Санкт-Петербурга — 1919 г., Петроград) — русский генерал от инфантерии, историк. Старший сын великого князя Михаила Николаевича и Ольги Фёдоровны, внук Николая I.

70

Татаринов Михаил, смотритель новгородского острога, коллежский секретарь. Проходил по делу об убийстве А. Шумской.

71

Мусин-Пушкин Иван Петрович (1783—1839) — полковник лейб-гвардии Измайловского полка, участник войны 1812 г.

72

Дмитриев Иван — крепостной крестьянин, служил бурмистром (старостой) Грузино около 20 лет. Не исполнив однажды поручения Н. Минкиной, навлёк на себя её гнев: в 1822 г. по доносу был уличён в самовольной порубке леса, а также в «составлении фальшивых билетов» и сослан в Сибирь.

73

Адвокат Тамшевский сделал поддельные дворянские документы Минкиной. Упоминается в книге А. И. Ракитин, «Загадочные преступления прошлого», 2001 г.

74

Сиверс Иван Христианович (1774—1843) — русский военный деятель, артиллерист, участник Наполеоновских войн, генерал-лейтенант (1826).

75

Лялин Василий — штабс-капитан, новгородский земский исправник. В 1825 г., по делу об убийстве А. Шуйской, был обвинён в умышленной заступничестве за преступницу, отрешён от должности, арестован и содержался более двух месяцев в арестантской за железной решёткой под строгим военным караулом.

76

Мусин-Пушкин Алексей Семёнович (1730—1817) — российский дипломат, граф Священной Римской империи, российский посланник в Великобритании и в Швеции, действительный тайный советник.

77

Николай I Павлович (25 июня (6 июля) 1796 г., Царское Село — 18 февраля (2 марта) 1855 г., Петербург) — император всероссийский с 14 декабря (26 декабря) 1825 по 18 февраля (2 марта) 1855 г., царь Польский и великий князь Финляндский. Третий сын императора Павла I и Марии Фёдоровны, родной брат императора Александра I, отец императора Александра II.

78

Минкина Татьяна Борисовна (род. около 1800 г.). Дочь Бориса Фёдоровича Минкина, жена Владимира Андреева.

79

Писарев Александр Александрович (1780—1848) — генерал-майор (1813), командир 2-й гренадерской бригады (1817—1823); в 1825—1830 гг. попечитель Московского университета и учебного округа; военный губернатор Варшавы (1840—1845). Писатель, историк, член Российской академии (с 1809 г.).

80

Достоевский Фёдор Михайлович (30 октября (11 ноября) 1821 г., Москва. Российская империя — 28 января (9 февраля) 1881 г., Санкт-Петербург, Российская империя) — русский писатель, мыслитель, философ и публицист. Супруга Анна Григорьевна Достоевская (урождённая Сниткина).

81

Из воспоминаний А. И. Михайловского-Данилевского об Аракчееве. Михайловский-Данилевский Александр Иванович (1790—1848) — флигель-адъютант и секретарь начальника Главного штаба (с 1816 г.), с 1835 г. генерал-лейтенант, сенатор, с 1839 г. — член Военного совета; военный историк.

82

Герцен Александр Иванович (25 марта (6 апреля) 1812 г., Москва, Российская империя — 9 (21) января 1870 г., Париж. Франция) — русский писатель, публицист, философ, революционер.

83

Надпись выбита по приказу Петра I на памятной медали, выпушенной по случаю победы в морском сражении 7 (18) мая 1703 г. в устье реки Невы между тремя десятками лодок с солдатами Преображенского и Семёновского лейб-гвардейских полков под командованием Петра I и А. Д. Меншикова и двумя небольшими кораблями — «Гедан» и «Астрильд» шведского флота.

84

Граф (с 1744 г.) Андрей Иванович Ушаков (1672 — 20 (31) марта 1747 г.) — русский военный и государственный деятель, сподвижник Петра I, генерал-аншеф, начальник Тайной розыскной канцелярии в 1731-1746 гг.

85

Графиня Екатерина Андреевна Чернышёва (урождённая Ушакова; 22 октября 1715 г. — 25 сентября 1779 г.) — фрейлина, дочь графа А. И. Ушакова.

86

Елена Леонтьевна, жена А. И. Ушакова, по первому браку — Апраксина, урождённая Кокошкина.

87

Апраксин Степан Фёдорович (30 июля [10 августа] 1702 г. — 6 [17] августа 1758 г., Санкт-Петербург) — русский генерал-фельдмаршал времён Семилетней войны.

88

Граф (1724-1727) Пётр Андреевич Толстой (1645 — 17 февр. 1729 г.) — государственный деятель и дипломат, сподвижник Петра Великого, один из руководителей его секретной службы (Преображенского приказа и Тайной канцелярии), действительный тайный советник.

89

Соймонова Агриппина Леонтьевна (4 июня 1719 г. — 28 окт. 1771 г.) — дочь генерал-поручика Леонтия Яковлевича Соймонова, жена С. Ф. Апраксина.

90

Граф Григорий Петрович Чернышёв (21 января (31 января) 1672 г. — 30 июля (10 августа) 1745 г.) — русский военачальник и государственный деятель, один из сподвижников Петра I; родоначальник графов Чернышёвых.

91

Пётр I Алексеевич, прозванный Великий (30 мая [9 июня] 1672 г. — 28 января [8 февраля] 1725 г.) — последний царь всея Руси (с 1682 г.) и первый император всероссийский (с 1721 г.).

92

Имеется в виду Екатерина I (Марта Самуиловна Скавронская, в первом браке — Крузе; после принятия православия — Екатерина Алексеевна Михайлова; 5 [15] апреля 1684 г. — 6 [17] мая 1727 г.) — российская императрица с 1721 г. как супруга царствующего императора, с 1725 г. как правящая государыня; вторая жена Петра I Великого, мать императрицы Елизаветы Петровны.

93

Князь-«кесарь» Фёдор Юрьевич Ромодановский (ок. 1640 — 17 (28) сентября 1717 г.) — русский государственный деятель. фактически руководивший Русским царством в период отсутствия Петра I в столице. В 1686-1717 гг. глава Преображенского приказа розыскных дел, кроме того, руководил Сибирским и Аптекарским приказами. Генералиссимус потешных войск.

94

Граф (с 1702 г.), князь (с 1705 г.), светлейший (с 1707 г.) Александр Данилович Меншиков (6 (16) ноября 1673 г., Москва — 12 (23) ноября 1729 г., Берёзов, Сибирская губерния) — русский государственный и военный деятель, фаворит Петра I, генерал-фельдмаршал (с 1709 г.), первый Санкт-Петербургский генерал-губернатор (1703-1724 и 1725-1727 гг.), президент Военной коллегии (1719—1724 и 1726—1727 гг.).

95

Пётр И Алексеевич (12 [23] октября 1715 г., Санкт-Петербург — 19 [30] января 1730 г., Москва) — российский император, сменивший на престоле Екатерину I.

96

Река Фонтанка.

97

Имеется 8 виду домик Петра в Летнем саду.

98

Граф (1760) Воронцов Роман Илларионович (Ларионович) (1717—1783) — генерал-аншеф (с 1761 г.), сенатор (с 1760 г.), владимирский, пензенский и тамбовский генерал-губернатор (1778—1783), один из первых деятелей русского масонства.

99

Князь Горчаков Роман Фёдорович — советник Камер-коллегии, статский советник.

100

Граф (с 1760 г.) Воронцов Иван Илларионович (1719—1786) — сенатор, действительный камергер, президент Вотчинной коллегии в Москве.

101

Князь Голицын Александр Михайлович (1718—1783) — русский генерал-фельдмаршал из рода Голицыных-Михайловичей.

102

Зажора — яма, скрытая под снегом.

103

Великая княжна Наталья Алексеевна (21 июля 1714 г., Санкт-Петербург — 22 ноября 1728 г., Москва) — дочь царевича Алексея Петровича и Шарлотты-Софии Брауншвейгской, сестра императора Петра II.

104

Царевич Алексей Петрович (Алексей Петрович Романов; 18 [28] февраля 1690 г., Преображенское — 26 июня [7 июля] 1718 г., Санкт-Петербург) — наследник российского престола, старший сын Петра I и его первой жены Евдокии Лопухиной.

105

Князь Голицын Михаил Михайлович (Старший) (1 (11) ноября 1675 г., Москва — 10 (21) декабря 1730 г.) — русский полководец, генерал-фельдмаршал (с 1725 г.) и президент Военной коллегии (1728—1730), соратник царя Петра I, участник Северной войны 1700—1721 гг.

106

Меншикова Мария Александровна (26 декабря 1711 г. — 26 декабря 1729 г.) — фрейлина, дочь ближайшего соратника и фаворита Петра I Великого, А. Д. Меншикова, невеста императора Петра II.

107

Граф Скавронский Иван Карлович, племянник Екатерины I, капитан лейб-гвардии Измайловского полка.

108

Граф Скавронский Мартын Карлович (24 июня 1714 г. — 28 июня 1776 г.) — племянник Екатерины I, генерал-аншеф.

109

Князь Долгоруков Иван Алексеевич (1708, Варшава — 8 [19] ноября 1739[1], Новгород) — сын князя А. Г. Долгорукова, фаворит императора Петра II.

110

Князь Горчаков Иван Романович (1716—1801) — генерал-поручик, генерал-провиантмейстер русской армии из рода Горчаковых.

111

Сапега Пётр-Павел (25 января 1701 г., Дрезден — 24 января 1771 г., Жилина) — магнат Речи Посполитой из рода Сапег. Стольник великий Литовский в 1732—1744 гг., воевода смоленский с 1744 г.

112

Загряжский Александр Артемьевич (1715—1786) — генерал-поручик из рода Загряжских, устроитель подмосковной усадьбы Ярополец.

113

Арриен Барендсзоон Метье, Геррил Кисс, Питер Коувенховен, Яан Муш, Яан Алес и Клаас Ок — голландские корабельные мастера (их список приводит Наамен — автор записок о пребывании Петра Первого в Голландии).

114

Вильгельм III, принц Оранский, или Виллем ван Оранье-Нассау (4 ноября 1650 г., Гаага — 8 марта 1702 г., Лондон) — правитель Нидерландов (статхаудер) с 28 июня 1672 г. король Англии (под именем Вильгельм III), с 13 февраля 1655 г. и короле Шотландии (под именем Вильгельм II) с 11 апреля 1689 г.

115

Граф (1742) Алексей Петрович Бестужев-Рюмин (22 мая (1 июня) 1693 г., Москва — 10 (21) апреля 1766 г., там же) — русский государственный деятель и дипломат, канцлер Российской империи при Елизавете Петровне (до опалы в 1755 г.).

116

Информацию о подмене царя Петра можно почитать у следующих учёных и писателей: Николай Левашов, Сергей Салль, Дмитрий Мережковский. Глеб Носовский. Евгения Байда. Владимир Куковенко, Игорь Данилов, Андрей Красильников, Владимир Шемшук.

117

Князь Голицын Василий Васильевич (1643 г., Москва. Русское царство — 21 апреля (2 мая) 1714 г., Пинега. Двинской уезд. Архангелогородская губерния. Русское царство) — русский боярин, дипломат и государственный деятель Русского царства. Фактический глава русского правительства во время регентства царевны Софьи (1682—1689) в звании воеводы и с титулом «Царственныя большия печати и государственных великих посольских дел сберегатель, ближний боярин и наместник новгородский».

118

Софья Алексеевна (17 [27] сентября 1657 — 3 [14] июля 1704) — царевна, дочь царя Алексея Михайловича, в 1652—1659 г. регент при младших братьях Петре и Иване.

119

Царица Евдокия Фёдоровна, урождённая Лопухина (при рождении Прасковья Илларионовна, в иночестве Елена: 30 июня [10 июля] 1669 г. — 27 августа [7 сентября] 1731 г.) — царица, первая супруга Петра 2 (с 27 января 1659 до 1698 г.), мать царевича Алексея, последняя русская царица.

120

Лефорт Франц Яковлевич (23 декабря 1655 г. (2 января 1655 г.), Женева — 2 (12) марта 1699 г., Москва) — русский государственный и военный деятель, генерал (1693), адмирал (1696), сподвижник Петра I.

121

Граф (с 1702 г.) Головин Фёдор Алексеевич (1650 — 30 июля (10 августа) 1706 г., Глухов, Левобережная Украина) — один из ближайших сподвижников Петра I, глава внешнеполитического ведомства (президент Посольских дел), генерал-адмирал (1699) и первый в России генерал-фельдмаршал (1700).

122

Возницын Прокофий Богданович — сын владимирского дворянина Б. Гурьевича, служил по дипломатической части при царях Алексее Михайловиче, Фёдоре Алексеевиче и Петре Великом.

123

Август Сильный, также Фридрих Август II. Саксонский и Август II Польский (12 мая 1670 г., Дрезден — 1 Февраля 1733 г., Варшава) — курфюрст Саксонии с 7 мая 1694 г., король Польский и великий князь Литовский с 15 сентября 1697 г. (провозглашение королём 17 июня 1697 г.) по 16 февраля 1704 г. (1-й раз фактически до 24 сентября 1706 г.) и с 8 августа 1709 г. (2-й раз).

124

Барон Шафиров Пётр Павлович (1669 г. — 1 марта 1739 г., Санкт-Петербург) — второй по рангу после Гаврилы Головкина дипломат петровского времени, вице-канцлер.

125

Загряжский Артемий Григорьевич (1675-1754) — русский военный и государственный деятель из рода Загряжских, генерал-аншеф, казанский губернатор.

126

Мария Артемьевна (1722—1784), в первом браке за поручиком А. В. Исланьевым, во втором браке за бароном А. Г. Строгановым.

127

Ефросинья (Евфросинья, Афросинья, Офросинья) Фёдоровна (или Фёдорова) — любовница царевича Алексея, погубившая царевича своими показаниями.

128

Имеется в виду Екатерина I.

129

Князь Ромодановский Иван Фёдорович (конец 1670-х — 16 (27) марта 1730 г.) — единственный сын князя Фёдора Юрьевича Ромодановского, ближний стольник. После смерти отца сменил его в качестве «князя-кесаря» и главы Преображенского приказа. В 1719—1724 гг. главный начальник города Москвы, позднее — действительный тайный советник и кавалер ордена Святого Андрея Первозванного, московский генерал-губернатор и сенатор.

130

Монс Анна Ивановна, Анна-Маргрета фон Монсон. «Монсиха», Кукуйская царица (26 января 1672 г. или 1675 г., Москва — 15 августа 1714 г., там же) — фаворитка Петра в течение белее десяти лет (с 1691 или 1692 г.) до 1704 г.

131

Харман фон Болос (1689 г., Амстердам — 1764 г. Санкт-Петербург) — голландский плотничный и «типичный» (то есть по постройке шпилей) мастер. Практически вся его карьера прошла в Санкт-Петербурге в начале XV11I века. Современники именовали его «разных художеств мастер».

132

Имеется в виду стольник Фёдор Карпович Апраксии. Могильщик называет его предшественником Ушакова, так как Ушаков женился на вдове Апраксина.

133

Церковь была построена на берегу Невы, там, где сейчас стоит Медный всадник.

134

Патрик Леопольд Гордон оф Охлухрис. в России известей как Пётр (или Патрик) Иванович Гордон (31 марта 1635 г., поместье Охлухрис, Абердиншир, Шотландия — 29 ноября 1699 г., Москва. Россия) — российский военный деятель, генерал (1657) и контр-адмирал (1694), по происхождению шотландец.

135

Патриарх Адриан (в миру Андрей; 2 (12) октября 1637 г., или 1627 г., Москва — 16 (27) октября 1700 г., Москва) — последний в досинодальный период, с 24 августа 1650 г. Патриарх Московский и всея Руси.

136

Граф (с 1721 г.) Брюс Яков Вилимович, при рождении — Джейкс Дэниэл Брюс (1655 г., Москва — 19 апреля (30 апреля) 1735 г., усадьба Глинки. Московская провинция) — русский государственный деятель, военный, дипломат, инженер и учёный, один из ближайших сподвижников Петра I. Генерал-фельдцейхмейстер.

137

Франсуа-Луи де Бурбон-Конти (30 апреля 1664 г., Париж — 9 февраля 1709 г., Париж) — граф де Ла Марш, граф де Клермон, принц де Ла Рош-сюр-Ион. затем 3-й принц де Конти (1655), известен как Великий Конти.

138

Граф Растрелли Бартоломео Франческе (также Франческо Растрелли, Варфоломей Варфоломеевич Растрелли; 1700 г., Париж — со 25 апреля 1771 г.) — русский архитектор итальянского происхождения, академик архитектуры Императорской академии художеств (1771), наиболее яркий представитель так называемого елисаветинского барокко. Сын обрусевшего итальянца Б. К. Растрелли (1675—1744).

139

Николя Пино родился в 16S4 г. во Франции, ставший впоследствии одним из известнейших и успешнейших скульпторов. Пино занимался резьбой го дереву, его работы известны не только в Европе, но и в России. С 1716 г. Николя работал Санкт-Петербурге, он заключил контракт с Петром I, где говорилось, что мастер обязуется выполнять любую работу по дереву, будь то картины, двери, ножки для стульев и прочее.

140

Овсов Андрей Григорьевич живописец на финифти, при Петре II, выполнявший портреты государя на орденах и панагиях; мастер Оружейной палаты с 1727 г.

141

Шарлотта Кристина София Брауншвейг-Вольфенбюттельская (25 августа 1654 г.. Вольфенбюттельская резиденция — 1 ноября 1715 г., Санкт-Петербург) — жена царевича Алексея Петровича, мать императора Петра II. В России именовалась Наталья Петровна.

142

Граф Румянцев Александр Иванович — русский дипломат и военачальник, правитель Малороссии в 1738—1740 гг., астраханский и казанский губернатор в 1735—1736 гг.

143

Кикин Александр Васильевич (1670 г. — 17 (28) марта 1718 г., Санкт-Петербург) — первый начальник Петербургского адмиралтейства, доверенное лицо царевича Алексея Петровича. Казнён по делу последнего.

144

Иоанн (Иван) V Алексеевич (27 августа (6 сентября) 1666 г., Москва — 29 января (8 Февраля) 1696 г., так же) — русский царь в 1682—1696 гг., из династии Романовых. Сын царя Алексея Михайловича Тишайшего и царицы Марии Ильиничны, урождённой Милославской.

145

Пётр II, план проведения недели.

146

Архиепископ Феофан (в миру — Елисей, по другим сведениям — Елеазар Прокопович; 5 (18) июня 1681 г., Киев, Русское царство — 8 (19) сентября 1736 г., Санкт-Петербург. Российская империя) — епископ Русской православной церкви; с 25 июня 1725 г. архиепископ Новгородский. С 25 января 1721 г. — первый вице-президент Святейшего Правительствующего Синода (и по смерти Феофана Яворского — его фактический руководитель), с 15 июля 1726 г. — первенствующий член Синода Русской православной церкви; проповедник, государственный деятель, писатель и публицист, поэт, философ, сподвижник Петра I.

147

Имеется в виду будущий Пётр III.

148

Княжна Долгорукова Екатерина Алексеевна (1712—1747) — дочь князя А. Г. Долгорукова, сестра И. А. Долгорукова, невеста императора Петра II.

149

Граф Бурхард Кристоф фон Мюнних (в России был известен как Христофор Антонович Миних; 9 мая 1653 г., Нейенхунторф, Ольденбург — 16 (27) октября 1767 г., Санкт-Петербург) — российский генерал-фельдмаршал (1732), наиболее активный период деятельности которого пришёлся на правление Анны Иоанновны.

150

Граф (с 1730 г.) Генрих Иоганн Фридрих Остерман, в России — Андрей Иванович; (30 мая [9 июня] 1687 г., Бохум — 20 [31] мая 1747 г., Берёзов) — один из сподвижников Петра I. Занимал пост вице-канцлера и первого кабинет-министра. В 1740 г. был, произведён в чин генерал-адмирала, но после переворота 1741 г. попал в опалу и был лишён чинов и титулов.

151

Головкин Гавриил (Гаврила) Иванович (1660 — 25 июля 1734 г., Москва) — граф (с 1707 г.), сподвижник Петра Первого, первый канцлер Российской империи (с 1709 г.), первый кабинет-министр (1731—1734). По учреждении коллегий в 1720 г. был назначен президентом Коллегии иностранных дел.

152

Князь Голицын Дмитрий Михайлович (3 июля 1665 г., Москва — 14 [25] апреля 1737 г., Шлиссельбург) — русский государственный деятель, сподвижник Петра I, действительный тайный советник, член Верховного тайного совета. После смерти императора Петра II стал одним из лидеров Верховного тайного совета и вдохновителем первой попытки установления в России конституционной монархии.

153

Долгоруков Алексей Григорьевич (? — 1734, Берёзов) — русский государственный деятель, член Верховного тайного совета при Петре II, сенатор, гофмейстер.

154

Князь Долгоруков Василий Лукич (ок. 1670 — 8 (19) ноября 1739 г., Новгород) — русский дипломат (посол, посланник, полномочный министр в Польше, Дании, Франции. Швеции) из рода Долгоруковых. Член Верховного тайного совета (1727—1730); за участие в так называемом «заговоре верховников» сослан в Соловецкий монастырь (1730), а в дальнейшем обезглавлен (1739).

155

Князь Долгоруков Михаил Владимирович (14 ноября 1667 г. — 11 ноября 1750 г.) — один из «верховников», действительный тайный советник, сенатор, губернатор Сибири и Казани.

156

Долгоруков Василий Владимирович (январь 1667 г., Российское царство — 11 июля 1746 г., Санкт-Петербург, Российская империя) — князь из рода Долгоруковых, российский генерал-фельдмаршал, участник Северной войны и Русско-турецкой войны 1710—1713 гг., член Верховного тайного совета, президент Военной коллегии, кавалер орденов Святого апостола Андрея Первозванного (1711), Святого Александра Невского (25 апреля 1742 г.), польского Белого орла и датского Слона.

157

Князь Голицын-младший Михаил Михайлович (1 ноября (11 ноября) 1684 г. — 25 мая (5 июня) 1764 г., Москва) — русский государственный и военный деятель, дипломат, президент Адмиралтейств-коллегии (1750—1762), генерал-адмирал (1756), инициатор возведения Никольского морского собора.

158

Леонтьев Михаил Иванович (1 (11) сентября 1672 г. — 12 (23) сентября 1752 г.) — генерал-аншеф русской императорской армии, внучатый брат Петра I. С 1738 г. губернатор, затем генерал-губернатор Киева. Его усадьба в центре Москвы дала название Леонтьевскому переулку.

159

Граф (с 1731 г.) Ягужинский Павел Иванович (1683 г., Великое княжество Литовское — 6 (17) апреля 1736 г., Санкт-Петербург) — русский государственный деятель и дипломат, сподвижник Петра I, обер-шталмейстер (1726), генерал-аншеф (1727), первый в русской истории генерал-прокурор (1722—1726, 1730—1735).

Content

Метресса фаворита. Плеть государева

Об авторе

Метресса фаворита

Глава 1. Принимая дела

Глава 2. Аракчеев и его присные

Глава 3. Грузино

Глава 4. Следствие началось

Глава 5. Аракчеев

Глава 6. Первый допрос

Глава 7. Тайный визит

Глава 8. Расследование. День второй

Глава 9. Новый визит Минкиной

Глава 10. Аракчеев у себя дома

Глава 11. Похороны Минкиной

Глава 12. Догадка

Глава 13. Дарья

Глава 14. Взгляд из могилы

Глава 15. Приключения Петра Корытникова

Глава 16. Страсти по Аракчееву

Глава 17. Губернаторское расследование

Глава 18. Генерал Клейнмихель

Глава 19. Подготовка к обыску

Глава 20. Казнь у села Грузино

Глава 21. Возмездие

Глава 22. Дело Жеребцова

Глава 23. Ещё о любви

Глава 24. Спецоперация

Глава 25. Новая жизнь

Глава 26. Без лести преданный Монарху своему

Глава 27. Эпилог

Плеть государева

Глава 1. Не садись не в свои сани!

Глава 2. Задачка с неизвестным

Глава 3. Могильщик

Глава 4. Сбежавшая Джульетта

Глава 5. Суфлёр Иванов

Глава 6. Подменщики

Глава 7. Расследования продолжаются

Глава 8. Семейство Загряжских

Глава 9. Кульман

Глава 10. Перед бурей

Глава 11. Пропавшая актриса

Глава 12. Кукольный домик

Глава 13. Смерть студентов

Глава 14. Снова Пётр

Глава 15. Спасение Загряжского

Глава 16. Нежданный удар

Глава 17. После отъезда Люсии

Глава 18. Забрезжил свет

Глава 19. Миссия Могильщика

Глава 20. Снова Ефросинья

Глава 21. Труп в лесу

Глава 22. В имении Антона Кульмана

Глава 23. Личное дело Полины Федоренко

Глава 24. Суд над Кульманом

Глава 25. Ключ

Глава 26. Ещё один ключ

Примечания