Моника Мерфи

Не разлучайте нас

Copyright © 2016 FOUR YEARS LATER by Monica Murphy. Все права защищены.

© А. Ландихова, перевод на русский язык, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение – истина Его.

Пс 90:4

Предисловие автора

В этой книге речь пойдет о довольно сложном предмете. Долгое время он представлял для меня живой интерес. Еще в юности я прочитала много основанных на реальных событиях криминальных романов. (Энн Рул в этом смысле – непревзойденная писательница, и ее будет очень не хватать.) Часами я смотрела документальный сериал о работе криминалистов Forensic Files и в какой-то момент даже решила, что канал Investigation Discovery придумали специально для меня.

Убийцы, особенно серийные, завораживали меня. Зачем они это делают? Неужели это болезнь, которая заставляет их с такой надменностью и беспечностью снова и снова совершать ужасные преступления? Как, вообще, можно стать настолько безумным, безнадежным, чтобы убивать из чистого интереса? Или похищать детей для удовлетворения какой-то своей ненормальной потребности?

Я этого не понимаю. И вряд ли хочу понять. Но меня это завораживает. Так что, когда я сказала издателю, что у меня появилась идея «необычного» любовного романа, и стала объяснять, в чем она заключатся, вместо того, чтобы ответить мне: «Ты больная извращенка. Конечно же, нет», она ответила: «Мне нравится». И хотя, может быть, это означает, что мы обе больные извращенки, я все-таки надеюсь, что это не так.

Мне хотелось рассказать об отношениях двух людей, связанных чем-то особенным, уникальным, не понятным никому, кроме них самих. Для этого я сделала так, что оба эти человека пострадали от рук одного и того же чудовища.

Моя книга рассказывает об изнасиловании ребенка, я хочу, чтобы это было ясно с самого начала. Если подобные вещи выводят вас из душевного равновесия, пожалуйста, не читайте. Я никак не пыталась приукрасить эту тему и очень старалась подать ее как можно более чутко и деликатно. Благодаря историям, рассказанным Элизабет Смарт, Джейси Дугард, Мишель Найт, я изнутри посмотрела на то, каково это выжить после похищения. Они невероятно смелые девушки. И то, что они на весь мир поделились своими историями, делает их героями в моих глазах.

Также хочется упомянуть Национальный центр помощи пропавшим и пострадавшим детям. Каждый день там трудятся люди, которые помогают искать пропавших детей, заботятся о безопасности наших детей, ограждают их от зла.

Надеюсь, вам понравится история Итана и Кэтрин. Если вы посочувствуете их страданиям, то поймете, что, хотя их любовь и не совсем обычная, она – искренняя и настоящая. Любовь дает им надежду, когда все кажется безнадежным. Пока я писала роман, они постоянно разбивали мне сердце. Поодиночке они чувствуют себя глубоко надломленными. Но все обретает смысл, когда они вместе.

И, на мой взгляд, это самый лучший любовный сюжет.

Моника.

Кэтрин

Сейчас

От жарких ослепительных ламп я ощущаю, как маленькие капельки пота выступают на лбу вдоль линии волос. Но трогать лицо нельзя. Это испортит макияж, который мне тщательно накладывали последние полчаса, поэтому я оставляю голову в покое и крепко сжимаю руки. Ледяные пальцы лежат в горячих ладонях. Вполне понятный контраст, если учесть, что я сейчас чувствую.

Тревогу. Волнение. Ужас. Бессмысленность. То, что я делаю, кажется бессмысленным, особенно моей семье.

Я собираюсь выступить перед камерой. Собираюсь все рассказать.

Наконец-то.

Ведущую этого шоу я вижу по телевизору, сколько себя помню. Известный репортер. Кто же ее не знает. Выглядит очень ухоженной, как диктор из новостей: блондинка с идеальной укладкой и ярко накрашенными голубыми глазами. Нежные тени подчеркивают худые скулы, а на губах – сочная помада. Она профи и точно знает, что ей нужно. Это видно по тому, как она распоряжается, как быстро бросаются исполнять ее поручения сотрудники телестудии. Она сильна. Уверенна в себе. Безупречна.

И это возвращает меня к мысли, что я совсем не безупречна. Все мои недостатки, как в насмешку, выпирают упреком в несовершенстве. Был момент в моей жизни, когда я приблизилась к идеалу, потому что была глупой и считала себя неуязвимой. Но достичь идеала не просто. И если упустишь его из виду, никогда больше не вернешь.

Никогда.

– Вы готовы, Кэтрин? – спрашивает телеведущая спокойным голосом. Подняв глаза, я встречаю ее сочувствующий взгляд.

Уязвленное самолюбие разом отрезвляет меня, и я выпрямляюсь, пытаясь совладать с выражением лица. Ее жалость мне не нужна. Я так долго носила в себе чувство пустоты, так долго не могла найти в себе ни капли отваги, чтобы решиться на… все это, что теперь, когда наконец стала достаточно сильной, должна держаться.

Мне пришлось ждать восемь лет, пришлось пережить смерть отца, и вот я здесь.

– Я готова, – уверенно киваю в ответ.

Краем уха слышу, как мама что-то бормочет Бренне. Я стараюсь не смотреть на них, потому что слишком боюсь, что моя сила испарится. Они тоже пришли, потому что я попросила их поддержать меня. Но что-то подсказывает, что зря. Не хотелось бы услышать мамины рыдания, когда буду пытаться говорить. Не хотелось бы видеть слезы и ужас в их глазах, когда буду ворошить все эти страшные и печальные детали моей истории.

Довольно уже пролито слез над трагедией, изменившей мою жизнь. Я должна ликовать, что жива, а не прятаться в тени. Я так долго не имела права говорить, что сейчас чувствовала… освобождение. Да, несмотря на кошмар, о котором вот-вот узнают все, мне легко. Я свободна. С первого дня моего возвращения папа запретил нам рассказывать. В частности мне. Он был слишком растерян, слишком стыдился того, что не сумел защитить свою дочь.

Однажды он произнес эти слова, когда сильно поссорился с мамой, вскоре после того, как это случилось. Они думали, что я спокойно сплю в своей постели, но я проснулась от их ругани, да и не могла я тогда крепко спать. Мне все еще тяжело. Но тот случай так и стоит у меня перед глазами. Он засел в моей памяти навсегда. Отчаяние в папином голосе – вот, что подняло меня с кровати. Это и еще мое имя, которое они повторяли снова и снова, по мере того как нарастал накал скандала.

Я выскользнула из кровати и с колотящимся сердцем прокралась по коридору. В прихожей я прижалась к стене и стала слушать, не в силах двинуться с места, осознав, что они не просто говорят обо мне. Я была причиной их ссоры.

– Ты не можешь держать ее взаперти, – говорила мама. – Из нас двоих гиперопекой ее мучила я, но мне кажется… Нет, я уверена, что ты слишком далеко зашел.

– Лиз, я не сумел ее защитить! Я не сумел защитить нашу маленькую девочку, и теперь уже ничего не исправишь.

Но он мог бы исправить, если бы просто принял меня. Обнял, как обнимал мою старшую сестру Бренну, с обожанием и без чувства вины. Если бы стыд и унижение не наполняли его взгляд, когда он смотрел на меня, как будто я стала позорной и горькой ошибкой, когда вернулась домой. Из папиной дочки я превратилась в неприкасаемую, и все из-за тех дней.

Меня это больно ранило. И сейчас ранит. Прошло уже шесть месяцев, как отца не стало.

– В любой момент запись можно остановить, если вам понадобится прийти в себя. – Ведущая подбадривает меня вкрадчивым тоном профессионала, а я улыбаюсь, киваю и думаю, что это как раз будет лишним.

Мне нужно выговориться, и я не хочу останавливаться, не хочу приходить сюда еще раз. Мне нужно вывалить все, что у меня на душе.

Больше всего на свете я жажду, чтобы запись не останавливалась.

Вышло много репортажей о том, что со мной случилось. Документальные фильмы о моем деле появлялись один за другим. Сняли два телефильма и целую кучу детективных реалити-шоу. Восемь лет назад, когда меня только нашли, мое лицо появилось на обложке журнала People. Я была в серой футболке с длинными рукавами и в серых штанах, размера на два больше, которые мне дала женщина-полицейский. Когда меня вывели из участка, я посмотрела в камеру, и в моих широко открытых глазах были слезы. Меня отвезли на обследование в больницу.

От жуткого воспоминания по спине пробегает дрожь.

Журнал я сохранила и спрятала в коробку. Это была, так сказать, моя минута славы. Не знаю, зачем я это сделала. Приятных воспоминаний там точно нет.

И все же это я и моя жизнь, которую не изменить, даже несмотря на то, как этого хотят те, кто меня любит.

Теперь в редакции People снова изъявили желание встретиться со мной, особенно когда узнали об интервью. Опять хотят поместить меня на обложку, но я пока не дала согласия. И вряд ли дам. Издателям надо, чтобы я написала книгу о том, что пережила, но и это я тоже, скорее всего, не буду делать, а расскажу все один раз, с начала и до конца. Обычно интервью длится один час, но меня заверили, что, если будет нужно, дадут мне целых два часа эфирного времени.

Рейтинг упадет, но это не мое дело. Думаю, мне понадобится два часа. Я хочу о многом рассказать. Это мое время. Мой момент истины. А потом я больше ни с кем не буду говорить об Аароне Уильяме Монро.

Кэти

Тогда

Когда мы вышли из отеля, сквозь дымку туманных разводов наконец показалось солнце. Его яркие лучи ластились к рукам, припекали волосы и лицо по дороге к океану, и я пожалела, что надела красную толстовку с принтом «Спасатель», которую мама купила вчера в сувенирной лавке. Я так выпрашивала ее, с мольбой заглядывая маме в глаза и заламывая руки. Она нехотя согласилась, хоть и ворчала насчет цены.

При всей моей любви к этой сногсшибательной красной толстовке, она сидела довольно мешковато, а если бы я затянула ее поясом, выглядело бы глупо.

Но я не могла не надеть ее.

Небо было потрясающе синим, как бывает только на картинах. Дул прохладный ветерок, принося с собой свежесть тихоокеанских волн. От тумана и близости воды воздух наполнился влагой и приятно остужал лицо под палящим солнцем. Меня охватила чистая беззаботная радость, какой я раньше никогда не испытывала.

Это ощущение невинного счастья навсегда покинуло меня в тот день.

Когда мы дошли до набережной, толпа там была просто невообразимой, хотя аттракционы только-только включили. Я сразу оживилась и готова была на все, лишь бы папа и мама отпустили нас погулять одних.

– Бренна все время уходит сама с друзьями! – Я ныла, прося отпустить меня, ведь я большая и справлюсь, но все это звучало очень по-детски.

– Потому, что мне пятнадцать и я не хнычу, как ребенок! – снисходительно сказала Бренна, оглянувшись на свою подругу Эмили, и обе прыснули со смеху. Иногда я ненавидела Бренну. Эмили я тоже не очень любила. Они все время поучали меня, заставляя чувствовать себя дурой.

Моя лучшая подруга, Сара, тоже бросила на них свирепый взгляд. Не хватало еще, чтобы Бренна своими замечаниями расстроила все, чего мы так ждем: самим гулять по парку аттракционов, а не таскаться вслед за мамой и папой весь день. В следующем месяце нам с Сарой исполнялось тринадцать, с разницей в шесть дней. Мы обе мечтали попробовать на вкус свободу.

– У Сары есть с собой телефон, – продолжала я, умоляюще заглядывая папе в глаза. Он колебался, в его взгляде мелькало сомнение, и я поспешила ухватиться за это. – Каждый час мы будем созваниваться, клянусь!

– Не знаю…

Рискнув взглянуть на маму, я заметила, что ей эта идея совсем не нравится. Но не мне ее нужно было убеждать, а папу.

– Ну пожалуйста! Если хотите, будем встречаться каждые два часа? Вместе пойдем обедать. Сейчас только десять часов утра. Встретимся в двенадцать вон там. – Я указала на столики ближайшего кафе. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

– Мы будем хорошо себя вести, – торжественно произнесла Сара с таким серьезным лицом, что я чуть не расхохоталась.

Но сдержалась. Теперь, когда мы так близки к победе, это стало бы провалом.

– С незнакомыми людьми не разговаривать, – сказал папа, указывая на нас обеих. Я видела, что он уже готов согласиться. Все-таки он был тряпкой. – И с набережной никуда, даже на берег. Мое сердце затрепетало от восторга. Он почти согласился.

– Правда, Джим? – В мамином голосе звучало удивление, но я не обратила на это внимания. Я отлично научилась не слышать ее за последнее время. Мы не ладили. Она все время указывала мне, что делать. Это так достало. Я готова была на все, лишь бы стать независимой от нее, идти своей дорогой. Что она понимала в моей жизни? Все настолько изменилось, с тех пор как она была девочкой, и была уверена, что она не имеет ни малейшего представления о чем-либо.

– Ох, да ладно, Лиз. Все с ней будет в порядке, – успокоил ее папа и лучезарно улыбнулся мне. – Иногда ведь надо ее отпускать?

Мама вздохнула, и мне послышалась в ее тоне усталость. Почему она такая напряженная в последнее время? У них отпуск, у нас каникулы, пора ей уже расслабиться.

– Позвоните мне в пол-одиннадцатого и скажите, где вы.

Пол-одиннадцатого? Это было меньше, чем через тридцать минут. Вот, что я имею в виду, говоря о стремлении к независимости.

– Ладно, – согласилась я, делая вид, что расстроена, хотя внутри у меня все прыгало от радости. Судя по тому, как Сара переминалась с ноги на ногу, она чувствовала то же самое.

Мы с подругой удивительно понимали друг друга. И тут же бросились вместе бежать, пока родители не передумали.

– Не говорите с незнакомцами, – крикнул папа нам вслед, а мы рассмеялись.

– Только с хорошенькими, – пробормотала Сара, и это рассмешило ее еще больше.

Я промолчала. Моя лучшая подруга под конец учебного года помешалась на мальчиках, и это ее безумие никак не проходило. Ей нужен был бойфренд. Срочно.

Мне же было все равно. Никто из одноклассников меня не интересовал. Многих из них я знала с младшей школы, некоторых даже дольше, потому что ходила с ними в детский сад. Меня они раздражали.

Целоваться с ними?

Фу!

– Пожалуйста, только не надо весь день флиртовать и тусоваться с мальчиками, – сказала я, потому что мне… ну, просто не хотелось всего этого. Только не сегодня. Ведь это был наш день. Наш единственный шанс погулять одним. Мы могли на чем угодно кататься, могли купить себе что-то вкусное, вообще могли делать все, что нам заблагорассудится. На наших запястьях висели зеленые неоновые браслеты, с которыми разрешалось кататься сколько угодно на любом аттракционе. Вот об этом-то мы и мечтали.

Мне вовсе не хотелось тратить время на старшеклассников, которые бы наверняка посмеялись, узнав, что нам по двенадцать лет. Я выглядела на свои двенадцать, в отличие от Сары.

Она выглядела старше.

– Не будь такой занудой. – Сара не прогадала, надев не свитер, а футболку. И ее она тоже сейчас сняла, оставшись только в коротком ярко-розовом топе. У Сары была грудь, я же была довольно плоской, но совсем не завидовала ей. Совершенно.

– Да, нет… Я только… Сегодня мне наплевать на мальчиков. Я собираюсь веселиться. – Я улыбнулась ей, и она улыбнулась мне в ответ.

– Мы повеселимся, это уж точно. Но мальчики нам совсем не помешают в этом. Ты просто еще не поняла. – Она свернула футболку и затолкала ее в свою маленькую сумочку. – А теперь давай пойдем на колесо обозрения.

– Ты серьезно? – нахмурилась я. Как тупо.

– Мы начнем с малого, – ответила она с дьявольской улыбкой, – а большое оставим на потом. – Она указала на громадные американские горки, белый силуэт которых вырисовывался впереди. В этот самый момент по горкам пронесся состав вагонеток. Люди в них визжали, хватались руками за воздух, волосы развевались на ветру.

От этого зрелища в груди радостно билось сердце. Я больше не могла ждать.

Кэтрин

Сейчас

– И что было дальше?

Голос ведущей выдергивает меня из моих мыслей. Я так давно не вспоминала все это, что сама потерялась в воспоминаниях. Людей обычно интересует то, самое плохое, что со мной произошло. Я хорошо понимаю, почему это всем интересно. Любопытно, что он сделал со мной. Где и как долго держал, приковав, как собаку. Как надел мне повязку на глаза, чтобы я ничего не видела. И как мне стало страшно, когда он первый раз ее снял, так, что я описалась. По его взгляду мне стало совершенно понятно, что он собирается со мной делать.

То есть мне, конечно, не было понятно, потому что мое сексуальное воспитание не выходило за рамки нескольких подростковых книжек с безобидными сценами секса. Да еще были эти гадкие школьные фильмы о наступлении месячных, гормонах и обо всем таком.

– Тем утром мне было весело, – отвечаю я и чувствую, как тяжелеет язык. Ведь мне действительно было весело в тот день. Как раз поэтому вспоминать все это и горько, и сладко. То, как мы хохотали и дурачились с Сарой, вызывает улыбку. Но в то же время мне больно, потому, что над безмятежной радостью нависает беда. – В полдень мы встретились с родителями, как и обещали. Я взяла себе сосиску в кукурузном тесте.

В уме всплывают детали, немного туманные, но чем больше я говорю, тем явственнее они становятся. Помню, как чайки, спикировав, садились на стол, за которым мы ели. Как последний кусок сосиски упал на землю, и наглая бело-серая птица налетела на него прежде, чем я успела его поднять.

Не то чтобы я стала есть с земли, но все же.

Ведущая улыбается, и я уверена, лишь для того, чтобы приободрить меня:

– Вы провели прекрасный день с семьей и лучшей подругой.

– Да. – Я киваю и невольно думаю о Саре. Наши дороги разошлись после всего, что случилось. Она больше не могла находиться рядом со мной, ей было неловко. Однажды, когда мы рыдали, в который раз задаваясь вопросом, почему не можем дружить, как раньше, она выболтнула, что ей неловко. Сказала и поджала губы, как будто пытаясь вернуть слова обратно.

Но поздно. Слово не воробей. Сказала, что чувствовала себя виноватой за то, что не смогла защитить меня. По-моему, это полная чушь, но я не стала с ней спорить.

В старших классах мы были уже совсем чужими. Она даже не смотрела в мою сторону, проходя мимо по коридору на перемене. Ходили слухи, что она говорит про меня гадости, я даже не знаю, правда ли это.

Потом я уехала и больше ее не видела.

– Вы до сих пор общаетесь с Сарой? – спрашивает телеведущая, как будто смогла прочитать мои мысли. Вот это интуиция, мне следует быть настороже. Похоже, ей легко выведать даже то, о чем человек и не собирался рассказывать.

– Нет, – выпаливаю я на одном дыхании. На самом деле я тяжело переживала расставание с лучшей подругой, хуже мне было только без папиной любви. Теперь я близка с мамой. Бренна стала моей новой лучшей подругой, хоть в это и трудно поверить. Я до сих пор доверяю только ей.

Но это потому, что других друзей у меня нет. Новых я к себе не подпустила. Старые бросили меня. Или я их бросила.

Теперь уже непонятно, кто был первый.

– Может, она не смогла справиться с чувством вины после того, что произошло? Как думаете, она винила себя, когда вы исчезли?

– Нет. Я не знаю, – выпаливаю я поспешно, как бы защищаясь. По неопытности. Я обещала себе, что буду спокойна и собрана, а журналистка по имени Лиза обещала не задавать мне неловких вопросов на опережение, пока я сама не расскажу.

Видимо, ей кажется, что неловкие вопросы связаны с Аароном Уильямом Монро, а не с давно потерянной лучшей подругой.

Теперь Лиза смотрит на меня так, словно видит меня насквозь. А я запираю себя на засовы, плотно сжимаю губы, так что ни одно лишнее слово больше не сорвется у меня с языка. За все эти годы, я придумала много механизмов защиты. Это один из них.

– Расскажите, что случилось после обеда, – предлагает Лиза.

Я делаю глубокий вдох и, задержав дыхание, думаю, с чего бы начать.

Вот тут уже становится непросто.

Итан

Сейчас

Впервые за много-много лет я слышу ее имя и останавливаюсь, как вкопанный, вполоборота к телевизору, который висит на стене моей тесной гостиной, и вглядываюсь в экран. В спешке пытаюсь нашарить очки и, обнаружив их в полуметре от себя на кухонном столе, тотчас надеваю.

Картинка фокусируется, и у меня падает челюсть.

«На этой неделе, впервые за восемь лет, на канале «Новостей» в гостях у Лизы Суонсон Кэтрин Уэттс, пережившая похищение, рассказывает о своих мучительных испытаниях».

Вытаращив глаза и не в силах двинуться с места, я смотрю, как на экране телевизора появляется лицо Кэтрин. Ее волосы слегка потемнели, но по-прежнему золотисто-медового цвета. Она выглядит старше, что вполне логично, ведь прошло, черт возьми, восемь лет, о чем только что сказали по телевизору, – и за эти восемь лет многое изменилось.

Многое.

– Тем утром мне было весело. – Ее нежный голос разносится по всей комнате, звенит у меня в ушах. И помещение начинает кружиться у меня перед глазами. Ее голос такой же, но все же другой, старше.

Ей было весело, еще бы. Набережная с аттракционами – отличное место, когда тебе двенадцать. Я тоже любил там гулять. И сейчас люблю.

Но мне, в отличие от нее, воспоминания не испортили это место.

– Он был такой милый, по началу, – продолжает она, опускает глаза, закусив нижнюю губу, и замолкает. Похоже, она не так уж и изменилась за эти восемь лет, по крайней мере, у нее остались те же ужимки.

Запинается, говорит неуверенно.

Я вглядываюсь в нее, упиваюсь ее голосом, новым, но все таким же знакомым. Ток проходит по моим пальцам. В ней столько силы. Она говорит четко, сдержанно, взвешивая каждое слово. Она хорошенькая: длинные светлые волосы, большие голубые глаза и губы…

Я прикрываю веки, пытаясь сглотнуть ком в горле. Воспоминания внезапно вспыхивают перед глазами одно за другим и прожигают меня огнем. Я хватаюсь за край стола. Непрошенные воспоминания. Много лет назад я выбросил их из своей головы. Долго боролся с демонами, но наконец победил их. Я хочу забыть о тех днях. Забыть даже тот факт, что все это имело место.

И вот теперь вижу ее, слышу ее слова и снова становлюсь прошлым собой. Меня разрывает на части так сильно, что ноет в груди.

– С виду он казался безвредным? – спрашивает Лиза своим проникновенным голосом, от которого по коже мурашки. В свое время она так же спрашивала меня. Я был до смерти напуганным ребенком и не знал, что ответить.

Ненавижу Лизу Суонсон.

Картинка на экране меняется. Показывают фотографию Кэтрин, снятую в первые часы после возвращения. Она смотрит в камеру полными слез глазами – юное лицо переполнено страданием. На ней какие-то поношенные треники, а волосы собраны в замызганный хвостик. По бокам стоят полицейский в форме и женщина. Они отправляют ее в больницу.

Кэти. Когда я вижу ее такой, воспоминания одно за другим захлестывают меня. Каждое слово, каждое обещание. Я чувствую, как подкашиваются ноги, и крепче сжимаю край кухонного стола.

Нельзя бояться, Кэти. Надо быть сильной. Пойдем со мной.

Что если он найдет нас? Что он с нами сделает?

Он ничего тебе не сделает. Я не дам ему причинить тебе вред.

Обещаешь?

Обещаю.

– Он когда-нибудь пытался связаться с вами?

На экране снова Лиза, прищуренный взгляд, наклон головы, она – вся внимание. Как будто ей есть до этого дело.

Я хмыкаю и качаю головой. Конечно, ей есть дело до денег и рейтинга. До того, как бы урвать еще одно хорошее интервью.

Даже не верится, что Кэтрин с ней говорит.

Кэти.

Моя Кэти.

Я так давно не называл ее по имени, что сами слова звучат незнакомо.

Но она была моей Кэти. Крохотный промежуток времени я заботился о ней, отвечал за ее безопасность. Она называла меня своим ангелом-хранителем. И хотя глубоко внутри я в это не верил, мне нравилось, что она так говорит, что думает обо мне хорошее, доброе.

Я просто сделал то, что было правильно, без колебаний. Сделал то, что должен был. Я не мог позволить ему держать ее. Он же мог…

Даже думать не хочу, что бы он сделал с ней.

Я не просто был ее ангелом-хранителем – она называла меня героем. Сказала мне это, когда мы подошли к полицейскому участку. Ее слова до сих пор звучат у меня в ушах.

Ты спас меня от него. Ты мой герой. Ты как ангел с небес.

Я не верю в Бога и ангелов. Но в этот момент мне очень захотелось поверить.

– Связаться со мной? Нет. – Кэти решительно качает головой. – Никогда.

– Правда? – Лиза вопросительно приподнимает бровь, и на экране появляется новая фотография. Это письмо. Я узнаю почерк и так сильно впиваюсь пальцами в край стола, что кажется, он того и гляди раскрошится в моей ладони.

Следующим кадром я вижу удивленную Кэти с открытым ртом. По выражению ее лица понимаю, что она видит что-то ужасное.

Это легко считывается.

И тут на экране возникает черно-белая фотография. Лицо мужчины с упрямо выпирающей челюстью, губы сжаты в тонкую линию, пустые темные глаза. Вид у него бесстрастный, волосы сбриты под ноль, и могу поклясться, что сбоку на шее у него татуировка. Ну конечно.

В конце концов он – в тюрьме. Должно быть, ему пришлось как-то приспособиться к тамошней жизни, чтобы не оказаться подвешенным за свой член.

Растлителю. Насильнику. Убийце.

Моему отцу.

Уилл

Тогда

– Зайди, – рявкнул он из своей спальни, присовокупив к этому угрозы. Я замер – он снова пьян. В последнее время он все время был пьян и обычно не обращал на меня ни малейшего внимания. Но не сегодня.

Черт.

Я поплелся в его спальню, морщась от отвратительных запахов, тут же ударивших мне в нос. Не могу описать, чем там пахло. Всем сразу: плесенью, затхлостью, по`том, спиртным, сексом.

– Ты где был? – прозвучал вопрос, когда я остановился перед его кроватью. Он лежал, развалившись, в одних довольно грязных белых шортах. Черные волосы на груди резко выделялись на бледной коже. Он давно не брился, и щетина на лице торчала во все стороны.

Выглядел он как чокнутый.

– В школе. – Я старался смотреть куда угодно, только не на него. Видеть его мне было невыносимо. Человек, который, по его собственным словам, раньше хоть что-то из себя представлял, превратился лишь в неприглядную оболочку.

Сам я никогда не видел его другим, но что, вообще, я мог знать? Глупый, невежественный пятнадцатилетний мальчишка. Опять же, с его слов.

– Чертов лжец, – выругался он снова. – Говори мне правду.

– Я был в школе, – повторил я. – На занятии по футболу.

Я с головой окунулся в спорт и учебу, лишь бы только не приходить домой подольше. И не иметь с ним дела. Бо`льшую часть времени ему было совершенно наплевать, где я и чем занят. Поэтому сейчас я не мог понять, к чему весь этот спектакль.

От внезапно подкравшегося дурного предчувствия мороз пополз по коже.

Он чего-то от меня хотел, но я не понимал, чего.

– Летом? Занятия по футболу? – произнес он деланно и пискляво, передразнивая меня и подражая голосу девчонки. Вот придурок. – Думаешь, ты такой крутой, играешь в футбол и баскетбол и весь этот ваш чертов спорт? Думаешь, все девчонки будут твои с такой харей?

Я промолчал, закрыв рот на замок. Да что он, вообще, знает?! Скажи я что-то не то, и он бы мне врезал. Со стороны можно было подумать, что он лениво раскорячился на кровати, но при необходимости этот мужик становился очень ловким.

Мне ли не знать – я не раз получал неожиданные затрещины.

– У меня новая подружка, – сказал он, внезапно меняя тему разговора. – Хочу тебя с ней познакомить.

Я наконец встретился с ним взглядом и то, что я увидел, мне не понравилось. Его черные, как у дьявола, глаза горели в предвкушении. А на губах играла отвратительная усмешка.

– Когда? – насторожился я.

– Прямо сейчас, – объявил он. И в ту же секунду дверь примыкающей к спальне ванной комнаты распахнулась, и оттуда на меня шагнула, подбоченившись, женщина в одном черном белье.

Я уставился на нее. У ее рта уже залегли едва заметные складки, а во взгляде была тяжесть, такая же, как и в глазах отца. У нее были светлые, почти рыжие, выжженные кончики волос. Бледная кожа имела пепельно-серый оттенок.

Она казалась мертвой.

– Привет, – произнесла она грубым прокуренным голосом, как будто за всю жизнь выкурила не меньше миллиона сигарет. Хотя, кто знает, быть может и так. От нее исходил легкий запах табака. Я тут же его почувствовал, ведь и сам курил украдкой по несколько штук в день.

Мой единственный грех.

– Я – Сэмми. – Она протянула мне руку c острозаточенными, розовыми, как кинжалы, ногтями. – Ты, должно быть, Уилли.

Я свирепо взглянул на отца. Это уменьшительно-ласкательное имя я не выносил.

– Уилл, – поправил я ее и быстро отдернул пожатую руку, будто на ней могла оказаться какая-нибудь зараза. Кстати, не исключено. – Теперь я могу уйти?

– Нет. – Он улыбнулся и рукой указал ей место на матрасе возле себя. – Иди сюда, конфетка.

Всех своих девушек он называл конфетками. Интересно, понимала ли это тупая Сэмми? По тому, с какой готовностью и хихиканьем она прыгнула к нему, я заключил, что, по-видимому, нет.

– Ну как, Уилли, нравится тебе моя новая конфетка? – Он прижал женщину к себе, от чего она снова хихикнула. – Правда, сладкая?

Нет. Гадкая. Она походила на старую уличную шлюху и, похоже, сидела на мете, крэке или на какой-то еще чертовой гадости, и он этим пользовался. Он и сам баловался всем этим дерьмом. Правда, иногда все же приводил себя в порядок и выглядел очень круто. Причесавшись, побрившись, приняв душ и одевшись, как нормальный человека, мой отец становился весьма симпатичным парнем.

Впрочем, сегодня был другой случай. Сейчас он скользил по наклонной в черную яму своей души. Теперь я уже понимал, чего он от меня хочет. Он и раньше заставлял меня это делать. Когда я был еще слишком слабым и маленьким, чтобы ему противиться.

Ну уж нет. Теперь я стал сильнее. Занятия спортом закалили меня, сколько раз уже мне влетало на футбольном поле и во дворе. Если захочу, смогу надрать ему задницу. Мы одного роста. Может, я даже выше этого придурка на пару сантиметров. Ну вот что он сделает?

Мне хотелось, чтобы он меня боялся, как я раньше боялся его.

– Сядь вон там, Уилли. – Он махнул рукой на потертый стул салатового цвета, который стоял в углу его спальни. Считалось, что это стул моей матери.

Единственное свидетельство того, что она вообще существовала. Фотографий ее не осталось. Он всех их порвал или сжег. Уничтожил все воспоминания о ней.

– Не называй меня так, – процедил я сквозь стиснутые зубы. Даже само имя это я ненавидел. Ведь оно принадлежало ему: Аарону Уильяму. А я – Уильям Аарон. Черт, как же невыносимо быть его тезкой, хоть наши имена и стоят в обратном порядке.

Когда-нибудь я собирался его сменить и взять себе новое, которое бы принадлежало только мне. И не имело отношения к нему.

– Уилли, – завыла Сэмми, по-волчьи задрав голову. Папа засмеялся и опрокинул ее на спину. На секунду он припал к ее рту, придерживая за грудь. Поднявшись он снова уставился на меня:

– Сядь на стул.

– Иди к черту, – ответил я.

– Сядь на чертов стул, – приказал он низким угрожающим тоном.

– Давай, Уилли. Он просто хочет, чтобы ты посмотрел. Он сказал, что ты любишь смотреть, – и Сэмми хихикнула, когда он ущипнул ее за сосок, чтобы она заткнулась. Но она не затыкалась. Наоборот, стала гоготать, как ведьма, и ему пришлось прижать ее сверху и закрыть ей рот рукой. Под его ладонью она завизжала. А когда звук затих, я воспользовался паузой.

– Иди к черту, – огрызнулся я и бросился вон по узкому коридору в свою комнату, с треском захлопнув за собой дверь. Затем повернул ключ в замке и упал на кровать. Сердце бешено колотилось в груди, в ушах звенело, я ничего не слышал.

Некоторое время просто смотрел на дверную ручку, ожидая, что она начнет дергаться, что он станет колотить в дверь и требовать, чтобы я ему открыл. Он делал так раньше бессчетное множество раз. Когда я был младше, он хватал меня за шею, тащил в свою комнату и усаживал на тот стул.

И заставлял смотреть.

Внутри у меня все кипело. Я со всей силы вцепился в свою подушку. Я ненавидел его, ненавидел свою мать за то, что она оставила меня с ним. Почему она не взяла меня с собой? Слезы выступили в уголках глаз, но я смахнул их, не желая плакать. Хватит, настало время стать жестче. Я уже слишком взрослый, чтобы распускать нюни.

Три года. Осталось три года. Когда я окончу школу и убегу. Если не смогу поступить в колледж, то пойду в армию. На флот. Найду себе занятие по душе, что угодно, лишь бы выбраться отсюда. Я не боялся того, что ждет меня за пределами отчего дома.

Зато чертовски боялся того, что со мной будет, если я в нем останусь.

Я лежал на кровати довольно долго, вцепившись в край подушки, чувствуя напряжение во всем теле, в каждом мускуле. Такое сильное, что любое движение отдавалось болью.

Наконец позволил себе расслабиться и закрыть глаза.

Он не пришел под дверь.

И больше никогда не приказывал мне смотреть.

Кэтрин

Сейчас

Ты будешь смотреть?

Я смотрю на сообщение от сестры, и пальцы в сомнении замирают над кнопками. Как мне ответить? Если она будет напрашиваться, мне придется ей отказать. Она не нужна мне сегодня вечером. Мне никто не нужен.

А ты?

Я посылаю сообщение и жду ответа. Я прячусь, опасаясь реакции СМИ. Сегодня вечером, после эфира, моя жизнь может круто измениться. Так уже было однажды. Нам пришлось отбиваться от тысяч предложений, отвечать всем подряд, что мы не хотим говорить.

Это послужило поводом для огромного числа разных версий того, что якобы произошло. Например я сбежала из дома или сама напросилась. Хотела быть с ним, стать его секс-рабыней. Сделала это для того, чтобы сбежать от строгих родителей. Не хотела жить. Просто была угрюмым подростком и отправилась на поиски счастья. Конченая шлюха, и сама все заслужила. Грязная сука, которой нравилось сосать член.

Вся эта омерзительная ложь говорилась и распускалась обо мне в интернете. На YouTube есть видеоролики с якобы моими признаниями. Однажды я включила один и тут же выключила. До сих пор помню, что в нем говорилось.

Шлюха. Соблазнительница. Специально оделась так, чтобы его привлечь. Трахалась с ним потому, что сама хотела. Молчала после освобождения, потому что знает, что виновата. Есть что скрывать. Наркоманка, шалава, потаскуха и подружка его сынка, которую они между собой делили.

Многие считали меня виновной в случившемся лишь потому, что я выжила. Сама захотела, чтобы меня среди бела дня похитил серийный убийца и сделал своей игрушкой.

Звонит телефон, и я читаю СМС от Бренны.

На самом деле я не хочу смотреть. Мне хватило того, что я слышала на интервью.

Неужели? Я уже собираюсь ответить, как приходит второе СМС.

Звонила мама предложила нам всем собраться сегодня. Я сказала, что сначала спрошу у тебя.

М-м, нет, я не хочу сегодня встречаться с мамой. Она будет плакать и пытаться меня успокоить. Мы это уже проходили. Я сыграла свою роль. Теперь хочу посмотреть на себя со стороны. Увидеть со стороны, как держусь. Лиза клялась и божилась, что я выйду положительной героиней. Что не буду выглядеть плохо, ведь я – жертва.

Пришлось поправить ее, сказав, что я не жертва, а та, которая выжила. И это большая разница.

Просто огромная.

Я хочу посмотреть шоу одна. Скажи маме спасибо, но мне нужно увидеть все самой.

Я послала текст быстрее, чем поняла, что делаю, и стала ждать ответа.

Мои родители так и не переехали. Мама живет в доме, в котором прошло мое детство. А Бренна снимает квартиру неподалеку со своим бойфрендом Майком. Она учительница младших классов в той самой школе, в которой училась я. Это никак не укладывается у меня в голове: моя вредная и заносчивая сестра каждый день учит восьмилеток и сама этому рада.

Я живу в часе езды к югу от бывшего дома, в маленьком городке, неподалеку от места, где меня похитили. Мой дом примерно на одинаковом расстоянии от обоих этих мест. Не знаю, почему меня это успокаивает. Да и не люблю я глубоко копаться в причинах.

Учитывая все обстоятельства, сейчас я легла на дно. Специально все продумала, чтобы меня не нашли. И довольна. Так лучше.

А если учесть анонсы на новостном канале, в которых крупным планом показывают его письмо…. Я не знала о нем (спасибо маме, что сохранила все это в тайне), поэтому ужас на моем лице неподдельный. А вслед за этим – кадр с его фотографией. Слава богу, я предприняла все эти меры предосторожности.

Это был самый тяжелый момент интервью, помимо того, в котором я с пеной у рта защищаю мальчика, спасшего меня от этого зверя.

Спас меня от своего папы.

В моей руке звонит телефон, и я вздрагиваю так, что чуть не роняю его на пол. Взглянув на экран, вижу, что это мама.

Ну, отлично.

– Солнышко, ты уверена, что хочешь побыть одна? – Она переживает. Я слышу это, буквально чувствую через трубку ее волнение. – Что если ты расстроишься? Мне кажется, лучше, чтобы кто-то находился рядом. Мы хотим быть с тобой.

Под «мы» она имеет в виду себя и Бренну.

– Мам, я очень ценю вашу заботу, но я не хочу к вам ехать. – Голос звучит твердо, напряженно. Так я разговаривала с папой.

– Мы с Бренной могли бы приехать к тебе, – предлагает она.

– Мам, пожалуйста. – Я вздыхаю, прикрывая веки, стараюсь быть терпеливой. Не надо на нее злиться. Она желает мне только добра. – Я бы хотела все посмотреть одна. Если мне станет грустно или страшно, или что-то еще, я позвоню, обещаю.

– Ладно, – она печально вздыхает, – о’кей, я просто… хотела тебе помочь.

– Ты очень помогла.

– Твой папа… – но тут голос изменяет ей, и она вздыхает. Она скучает по папе. Как и Бренна. Они обе такие сентиментальные, им пока еще слишком больно о нем говорить. А я ничего не чувствую, потому что потеряла его очень-очень давно.

Молчу и жду, когда она продолжит:

– Возможно, он вел себя не так, как нам бы хотелось. Но знай, что он все равно любил тебя. И до, и после того, что произошло.

Мама защищает его, я понимаю, но это неправда. Может, он и любил меня, но уже не так. Ему казалось, что я испорчена. Перестала быть его маленькой девочкой. Женщина в теле ребенка.

Мне почти тринадцать…

Помню, я считала себя очень взрослой. Казалось, что сейчас я пересеку это волшебную грань между двенадцатью и тринадцатью годами и превращусь в женщину с формами и грудью, и месячными и, может быть, даже… кто знает… с бойфрендом.

Но этого так и не произошло. Я морила себя голодом. Мне казалось, что я недостойна пищи. Недостойна жизни. Стала весить сорок килограммов. А месячные начались у меня только в шестнадцать лет. Бойфренд так и не появился. Выпускного бала не случилось. Я не ходила на дискотеки. Не было никакого футбола, вечеринок, ночевок с друзьями – ничего. Все это пугало меня. Я боялась мальчиков. Хуже того, я до смерти боялась мужчин. Особенно мужчин-учителей. Они все время изучающее смотрели на меня. Я чувствовала, как они буквально ощупывают меня взглядами. Ноги, далее вверх по бедрам, вдоль линии живота, вокруг груди.

Слезы непроизвольно брызнули у меня из глаз.

– М-м, спасибо, мам, я пойду. – Я вешаю трубку, не дав ей договорить, и аккуратно кладу телефон на диван позади себя. Слезы текут по щекам, их совершенно невозможно остановить.

Я не в порядке. Мне казалось, что я в порядке, но, конечно же, это не так.

Я надеялась, что, рассказав свою историю, раз и навсегда освободившись от нее, стану свободной, почувствую себя невинной. Последние восемь лет своей жизни я ощущала себя грязной развратной шлюхой – спасибо интернету за то, что эти мысли поселились у меня в голове. Теперь казалось мне, я смою с себя всю грязь и снова стану прекрасной и чистой.

Но этого не случилось.

Меня изнасиловали в худшем из смыслов.

Изнасиловали мою душу.

Мои чувства.

И в свете этого физическое насилие отступает на второй план.

Итан

Сейчас

В нетерпении я сижу на краешке дивана и жду, когда начнется передача на новостном канале: с девяти до одиннадцати я буду смотреть на Кэти. Целых два часа. Буду чувствовать вину, буду чувствовать себя подлецом. Но, как бы то ни было, сгораю от нетерпения. И нервничаю.

Они не смогут не упомянуть обо мне. Я напрямую связан со всей историей. Ее историей. Буду ли я выглядеть отрицательным персонажем? Уверен, что да. Ненавижу Лизу Суонсон, и она меня тоже не жалует.

Когда-то давно огромным усилием воли я выбросил Кэти Уэттс из своей головы. Много лет не позволял я себе вспоминать о ней. Не имел права. Но теперь она вернулась и вновь заняла все мои мысли. Часами я сижу за ноутбуком и ищу любую информацию о ней. Пытаюсь узнать, где она, что делает, кем стала.

К сожалению, я нашел немного. Она скрывается. Неудивительно. Хотя и не сменила имя, а лишь перешла на более формальное полное имя – Кэтрин. Она не закончила школу, во всяком случае вместе с другими. Ее сестра – учительница. У Бренны Уэттс есть аккаунт в «Фейсбуке». Причем с такими несерьезными настройками конфиденциальности, что я, как настоящий интернет-сталкер, обшарил его сверху до низу в поисках любых фотографий Кэти или хотя бы упоминаний о ней, или ссылок на ее профиль.

Но ничего подобного у Кэти в Сети нет. На страничке сестры о ней тоже мало упоминаний. Есть, правда, одно фото годичной давности с новоселья Бренны и ее туповатого бойфренда Майка. На снимке куча людей толпится в маленькой гостиной, все с поднятыми для камеры бокалами. Пьют в честь того, что Бренна и Майк стали жить вместе. Тот, кто снимал, должно быть, встал на стул или что-то вроде этого, потому что снимок сделан сверху.

Среди моря людей я разглядел ее: без бокала, со слабой улыбкой на лице. Волосы собраны в небрежный пучок на макушке, отдельные локоны упали на щеки, ясный взгляд. Она выглядит на фото…

Прекрасной.

Потерянной.

Печальной.

Одинокой.

Надломленной.

Я долго смотрел на нее, не в силах оторваться. Потом правой кнопкой мыши сохранил эту фотографию себе на диск. Чем я не сталкер? Что бы она сказала, попытайся я с ней связаться? Обрадовалась бы? Или шарахнулась от меня? Думает ли она, что я придурок, или все еще считает меня своим героем? Своим ангелом-хранителем?

Ты спас меня от него. Ты – мой герой.

Ее слова звенят у меня в ушах. До сих пор. Всегда. Они пронзают меня. Разбивают мне сердце, словно она до сих пор в нем.

Никогда его не покидала.

Я бросаю взгляд в телевизор и вижу, что предыдущее шоу закончилось. На экране появляется Лиза Суонсон со своим характерным фальшиво-искренним взглядом. Это выражение ее лица я бы назвал «серьезная стерва». Я подкручиваю громкость, так что теперь ее голос звучит на всю комнату, эхом отдаваясь в моей голове, в моих мыслях. И мне так хочется сказать ей, чтобы она заткнулась нафиг.

Но я молчу.

Приходится признать, что я буду смотреть это шоу, несмотря ни на что.

Кэти

Тогда

Письма приходили как по часам: появлялись в почтовом ящике раз в две недели. Обычно в четверг или в пятницу. Я всегда проверяла почту после школы; он об этом знал. Раньше мы писали друг другу по e-mail. Но это было как-то обезличенно. Я попросила его писать мне бумажные письма, и он согласился.

Мне так нравились эти весточки от руки: крупные буквы, смазанные чернила, напоминавшие о том, что он – левша, и проводит рукой по уже написанным словам. Смятые листы, по которым становилось понятно, что они вырваны из блокнота. Пометки на полях, такие глупые, что сразу вспоминалось, какой он еще мальчишка.

Я тоже была еще девчонкой. Мы были очень юными, хотя и не ощущали этого. Нам обоим пришлось очень быстро повзрослеть. Я думаю, именно поэтому мы так привязались друг к другу. Родственные души, пострадавшие от одного и того же человека.

Я открыла почтовый ящик, сгребла все, что там было, вытащила из пачки свое письмо и сунула его в карман кофты. Зайдя в дом, свалила остальные письма на кухонный стол и пробормотала «привет» в ответ на мамин оклик из комнаты.

Она не наседала на меня, не спрашивала, как прошел мой день. Только когда мы сели обедать, начался типичный теперь для нашей семьи неловкий разговор, который мама уже не первый раз пыталась поддерживать. Вечерняя трапеза в доме Уэттс превратилась во что-то невыносимое.

Я терпеть этого не могла. И Бренна тоже.

После ужина, с треском захлопнув дверь спальни и закрыв ее на ключ, я нырнула в кровать и достала письмо из кармана. Дрожащими пальцами разорвала конверт, сгорая от нетерпения узнать, что он пишет. Он мог написать, что все хорошо, а мог – что все плохо. Однажды он перестанет писать, и я старалась быть к этому готовой. Мы переписывались уже почти год. И все это время он был единственным человеком, с кем я могла разговаривать. В школе у меня больше не осталось друзей.

Только Уилл.

Я развернула письмо и стала жадно вчитываться в его содержание, закусив нижнюю губу:

Кэти,

ты спрашиваешь меня, как дела в интернате, и мне начинает казаться, будто ты беспокоишься обо мне. Я долго пытался не замечать этого твоего вопроса, но больше притворяться не могу. Мне тут ужасно. Здесь одни придурки. У меня крадут вещи, а на прошлой неделе я подрался с одним парнем. Я, конечно, надрал ему задницу, но и он мне поставил синяк под глазом. Меня наказали за то, что я начал драку. Но, во-первых, я не начинал. А во-вторых, свои пятьдесят баксов, которые он украл, я так назад и не получил. С такими успехами я никогда не прорвусь, никогда не выберусь отсюда.

Я рассказывал, что бросил футбол? Мне пришлось бросить все внеклассные занятия и найти работу. Теперь у меня две подработки: одна официальная, а на второй мне платят из-под полы. Обе они дурацкие, но, по крайней мере, я зарабатываю деньги. Надо найти новое место, куда их прятать. Может, открыть банковский счет? Наверное, нужно попросить кого-то из взрослых, но это полное дерьмо. Получается, я могу сам работать и зарабатывать деньги, но не могу открыть себе сберегательный счет?

Впрочем, хватит мне жаловаться. Как у тебя дела? Как школа? Ты сдала экзамен по истории? Готов поспорить, что сдала. Ведь ты так много готовилась и думаешь об оценках. Как у тебя с папой? В прошлом письме ты писала, что Бренна стала с тобой очень милой. Неужели правда?

Хотел бы я увидеть тебя. Поговорить с тобой. Суд опять перенесли. Знаю, ты не хочешь говорить о нем, но, похоже, я смогу увидеть тебя только на суде. Это отстой, Кэти.

Понимаю, что нам нельзя встречаться. Родители не выпускают тебя из виду, и это, конечно, правильно. Им нужно оберегать тебя и знать, что ты в безопасности.

Раз уж я не могу быть рядом с тобой, то пусть хоть они будут.

Пора идти на работу, поэтому извини, что так коротко. Знай, что я скучаю по тебе.

Уилл.

Я прочитала письмо два раза. В груди заныло. Ему через столько приходится проходить. Он такой несчастный. Тяжело работал, а все для чего? Чтобы кто-то украл его деньги? Разве это справедливо?

Но жизнь вообще несправедлива. Я знала это. И Уилл тоже. Только мы вдвоем по-настоящему понимали это.

По-настоящему понимали друг друга.

Кэтрин

Сейчас

Когда я увидела на экране телевизора свои старые фотографии, кадры с места преступления и видео из зала суда… ко мне вернулись давние воспоминания, все эти годы, запертые в самом темном уголке моей души. Они наконец-то вырвались наружу и нахлынули на меня, принеся с собой сильную мигрень.

Есть много историй про людей, переживших травмирующий опыт, когда их сознание защищается и стирает воспоминания. Девочку, с которой я ходила вместе в младшую школу, сбила машина. Ее буквально подбросило в воздух на пятнадцать метров, и все, что она помнила из этого, было…

Ровным счетом ничего.

Как бы я хотела, чтобы мое сознание защитило меня от тяжелых воспоминаний. Как хотела бы, чтобы оно вычеркнуло из памяти все те дни. Но нет. Я делала все, что могла, чтобы их похоронить, а они по-прежнему здесь. Притаились и ждут, когда можно будет показаться, снова навестить меня.

Сегодня я думала о нем первый раз за… за все время. Не о нем – взрослом, ужасном преступнике.

О его сыне – Уильяме.

Уилле.

Во время интервью Лиза вдруг заговорила о нем. Спросила меня, общались ли мы после всего, что произошло.

Я ответила «нет».

Я солгала.

Первый раз он связался со мной почти сразу после освобождения. Он писал от руки, криво и поспешно, едва понятные каракули на линованной бумаге. В его словах были боль и тоска, пожелания и надежда, что мне стало лучше, и много извинений.

Совершенно искренних извинений, хотя он не был виноват. Наоборот, все сделал правильно, спас меня. В конверте лежал подарок: браслет-талисман с ангелом-хранителем.

Я долго носила его, чувствовала себя с ним в безопасности. Только так могла жить дальше. Мы переписывались. Сначала раз в неделю, потом пару раз в месяц. Иногда по электронной почте. А когда у меня появился собственный мобильник, так осмелели, что отправляли СМС. В конце концов мама узнала об этой переписке и запретила мне разговаривать с Уиллом.

Она вычеркнула его из моей жизни, и я позволила ей сделать это. Слишком боялась ее ослушаться.

Браслет я не надевала многие годы. Все это время он хранился в шкатулке, надежно припрятанный среди других драгоценностей. Но в тот вечер, когда в эфир вышло интервью, я перерыла шкатулку и натянула браслет на руку. Снова и снова мои пальцы скользили по талисману, я хотела быть сильной, хотела быть храброй.

Услышав мой ответ на вопрос про Уилла, Лиза окинула меня недоверчивым взглядом. Но я и бровью не повела. Даже не моргнула. Выдержав паузу, она сообщила, что и ей о нем ничего неизвестно. Ведущая могла лишь предполагать, что он сменил имя, создал себе новый образ, новую жизнь и уехал.

Я очень надеялась, что так он и поступил. Другой вариант мне совсем не нравился. Что если Уилл, как отец, встал на путь преступлений? Что если бремя вины быть сыном такого ужасного человека оказалось ему не по силам? Что если… что если он покончил с жизнью и его больше нет в живых?

Я много лет думала о самоубийстве. Особенно поначалу, когда еще не знала, как побороть в себе эти мысли, которые неистово бушевали в моей голове.

Но я выстояла. И переплыла на другую сторону. А Уилл? Смог ли он выстоять?

Лиза едва упомянула о нем в интервью. А он заслуживал большего. Только благодаря ему я выжила. Кроме того, она не включила в программу целый фрагмент, где мы о нем говорим. Это меня очень расстроило.

Уилл не был моим врагом. Он помог мне. И плевать на все эти новостные порталы, которые намекали на то, что он был частью злодейского плана отца. Много раз его допрашивали из-за того, что он не привел меня в полицию раньше. Меня тоже допрашивали снова и снова по поводу его роли в этом деле.

Он приставал к вам?

Нет.

Он вас трогал?

Нет.

У вас был с ним секс?

Нет.

Он применял к вам силу? Был с вами жесток?

Нет и нет.

Казалось, полиция так и не удовлетворилась моими ответами.

Они не понимали, что он был всего лишь ребенком, как я. Мне было почти тринадцать, когда все случилось. Ему пятнадцать.

– Вполне взрослый, – пробормотал один коп себе под нос во время первого допроса. – И не таких в тюрьму отправляли.

Все, на что они намекали, было неправдой. Он был моим героем.

Моим ангелом.

В ответ на его письмо и подарок я отправила открытку с благодарностями, подписанную красивым девичьим почерком. Послала ему и маленький подарок. Единственную вещь, которую могла себе позволить, учитывая, что была ребенком, а родители точно пришли бы в ярость, узнав, что я переписываюсь с сыном своего похитителя. И неважно, что он спас меня. Для них Уилл оставался врагом.

На середине интервью я бросила смотреть, взяла ноутбук и открыла Google. В результатах поисках не было ничего. Пожалуй, Лиза права. Должно быть, он сменил имя, личность и уехал куда-то подальше.

Интервью уже закончилось, а я все искала Уилла в Сети. Когда я наконец выпрямилась на стуле, болели спина и плечи. Взглянув на экран, я увидела, как улыбающийся ведущий ночного ток-шоу отпускает шуточки, и тут же выключила, не в силах вынести этот фальшивый смех зала.

Подделка. Все кажется подделкой. Ненастоящим. Вытянув перед собой руки, я скрестила пальцы и хрустнула суставами. И тут только заметила, что мои руки… дрожат.

Захлопнув ноутбук, вскочила со стула и стала беспокойно нарезать круги по моему небольшому дому. После интервью мама прислала мне СМС, поинтересовавшись, все ли со мной хорошо, и я заверила ее, что в порядке. Видеть себя в телевизоре было… жутковато, но услышать свою историю со стороны стало облегчением. Я так долго держала эти слова в себе. Наконец отпустила их, и моя история теперь на воле.

Все могут видеть мой позор.

Поздно, я устала. Пора ложиться спать, и я совершаю свой стандартный ритуал: чищу зубы, умываюсь, расчесываю волосы и собираю их в небрежный пучок. Смотрю на свое отражение в зеркале. Неброские черты лица, светлые поблекшие волосы, бледно-голубые глаза.

Я как будто… пуста.

Безлика.

Я переодеваюсь в штаны и футболку, бросаю белье в корзину. Каждый вечер я делаю одно и то же, никогда не отклоняясь от заведенного распорядка. Люблю распорядок. Он дает мне чувство контроля над ситуацией.

Чувство безопасности.

Я забираюсь в кровать. Ставлю телефон на зарядку, проскальзываю под одеяло, а потом выключаю лампу на столике рядом с собой. В доме тихо. Пугающе тихо. Обычно мне это нравится. Мой дом стоит в самом конце глухого переулка, у самого края леса. Мама сказала, что это безумие жить в доме, за которым начинается лес.

– Она боится, что кто-то прячется в темноте, – сказала мне однажды Бренна, пытаясь превратить это в шутку. Но я поняла, что мама и вправду боится.

– В темноте всегда кто-то прячется, – ответила я на это. – Если уж он пришел, то отыщет меня, неважно, где я и что я делаю.

Бренна сказала, что я больна. Так и есть. Я действительно больна. Чего мне еще бояться, если со своей смертью я уже раз встречалась? Я часто говорю себе, что должна жить на полную. А не прятаться в маленьком домике, придерживаясь безопасного распорядка, оправдывающего безликое существование.

Однако это непросто – ничего не бояться. Непросто поверить в свою силу. Восхищаюсь людьми, которые идут по жизни, не оглядываясь на других. Теми, кто делает, что хочет и когда хочет.

Я не могу себе этого позволить. Мне слишком страшно.

Пока что я здесь. Живу в своем доме, в глухом переулке, в тишине. По соседству с миссис Андерсон, которая иногда бывает назойливой, но я уверена, что она не со зла. Все это успокаивает меня.

Как успокаивает и мой распорядок.

Пока я лежу в темноте, мысли мои разбредаются, и я начинаю думать о Уилле. Вижу его – до смерти перепуганного пятнадцатилетнего мальчугана. Браслет так и висит на моей руке, и я то и дело провожу большим пальцем по талисману.

Наконец приходит сон, тяжелый, прерывистый. Почти каждый час я просыпаюсь. И только красные цифры будильника, который остался со мной еще со времен той, нормальной, Кэти, издевательски светятся в темноте. От некоторых вещей я никогда не избавлюсь. Например от этого дурацкого будильника.

Или от своих страхов.

Я представляю себе, что было бы, если бы я уехала. Если бы сбежала, как это сделал Уилл. Завидую ему, его свободе. Он смог сбросить кожу и притвориться чем-то другим. Кем-то другим. Даже если бы я сбежала и возникла бы с новым именем, новой жизнью, остатки прошлого все равно тянулись бы за мной вслед. Все равно были бы страх, тревога, тоска.

От них тяжело избавиться.

Впрочем, жить с ними не легче.

Уилл

Тогда

Я стоял перед дверью сарая, дрожа всем телом. Я оставил ее там. Вчера вечером я нашел ее, развернулся и ушел. Даже не знаю, как объяснить, почему я так сделал. Это плохо. Она просила меня не уходить.

Просила, но я все равно ушел.

Тошнота подступает к горлу. Я прикрыл глаза и стал глубоко дышать. Надо зайти вовнутрь. Возможно, она все еще там, напугана до смерти. И я смогу ей помочь.

Но что если ее там нет? Что если она пропала? Что если он…

Нет. Я покачал головой, гоня от себя эту мысль. Она будет там. Она должна там быть.

Трясущимися руками я набрал на замке нужную комбинацию цифр и разомкнул его. Медленно приоткрыл дверь. Посреди полуденной тишины петли пронзительно взвизгнули, и, ничего не различая в темноте, я ступил внутрь сарая.

Внутри воняло. Я отогнал налетевших мух. Стоял, морщась и нагибаясь, чтобы не удариться головой, ждал, пока глаза свыкнутся с темнотой, станут различимы очертания разных предметов: кипы книг, вороха какой-то мебели.

Старый грязный матрац прямо на земле, и на нем свернувшаяся клубком девочка.

Я замер на месте. У меня закружилась голова, а дышать стало вдруг тяжело и больно. Я почти надеялся, что все это мне приснилось. Но она действительно была здесь. Колодками на щиколотках она была прикована к стене. Повязка исчезла, но рот по-прежнему был заклеен скотчем. Она лежала в позе эмбриона, низко опустив голову со спутанными на затылке волосами.

Черт, похоже меня сейчас вырвет. В глазах помутилось. Снова подступила тошнота, и я споткнулся обо что-то. От этого звука она тут же выпрямилась и, сощурившись, попыталась разглядеть меня. Из-под скотча раздался ее приглушенный крик. Я сел рядом с ней на корточки и хотел погладить ее по волосам. Она отпрянула, и я тотчас отвел руку. Из глаз ее брызнули слезы, оставляя грязные потеки на лице. Она снова закричала, но из-за скотча крик был совсем не слышен.

– Я хочу помочь, – прошептал я, опустившись коленями на замызганный матрац. Она бросилась к стене, подальше от меня. Ее кандалы звякнули о деревянный пол. – Пожалуйста!

Я не мог поверить, что вижу это: буквально в паре шагов от дома, в сарае на полу сидела маленькая узница. Девочка была явно младше меня, у нее даже не было сисек, так что я дал бы ей одиннадцать, может, двенадцать лет. Никак не больше тринадцати.

– Ты должна мне верить. – Я глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, чтобы сказать все правильно. С чего она будет мне верить, если я уже однажды оставил ее здесь одну? – Давай я сниму скотч.

Она снова вскрикнула, еще громче, и яростно замотала головой, разметав в стороны волосы. Затем подняла руку и угрожающе направила на меня свой палец, как клинок направляют в сердце.

Вина, вот что я почувствовал. Она винила меня в том, что я ее оставил.

Я не мог ей возразить, потому что действительно так поступил. Но что мне было делать? Я был ошарашен, не верил в то, что я видел.

– Позволь мне загладить вину, – прошептал я, придвигаясь ближе. Она взглянула на меня настороженно, а слезы все катились градом по ее щекам. Полоска скотча закрывала рот, всю нижнюю половину лица. – Я сниму скотч. Мы сможем поговорить.

Когда я увидел ее в первый раз, мы почти не разговаривали. Я был в шоке, не знал, что мне делать.

Сегодня я хотел все сделать правильно.

Я медленно, сантиметр за сантиметром, придвигался к ней, как укротитель подходит к дикому зверю. При этом все время говорил, тихонько утешал и подбадривал ее. Она сидела у стены, вся дрожа, и не сводила с меня пристального взгляда.

Наконец я оказался рядом. Протянул руку и дотронулся пальцем до скотча. Она отклонилась, но не более того, и я решил, что это хороший знак.

– Будет больно, – пробормотал я. – Мне придется его сорвать. Лучше в эту сторону.

И прежде, чем она успела сказать мне, согласна она или нет, одним резким движением сорвал пленку с ее лица. В ту же секунду сарай огласили ее неожиданно громкие рыдания, и она бросилась на меня, с цепью на запястьях, такой же, как та, что была у нее на ногах. Я поймал ее в объятья, а она лепетала, прижав ко мне вплотную свое лицо:

– Пожалуйста, уведи меня отсюда. Мне нужно найти папу и маму. Сестру. Мою подругу. Пожалуйста, уведи меня в безопасное место. Пожалуйста. Пожалуйста. Я сделаю все, что хочешь. Они заплатят. Я обещаю.

Она стала плакать, я обнял ее за талию и прижал поближе, неловко похлопывая по спине. Я не знал, что еще можно сделать, как ее утешить. А она ничего не говорила. Просто плакала на моем плече. Футболка пропиталась ее слезами. А от звука ее плача мне самому делалось больно. Что-то ныло в груди, жгло в глазах и в горле. Никогда раньше я не испытывал столько чувств, столько страха. Никогда раньше я не ощущал такого волнения. Рыдания, немного приглушенные моим плечом, сотрясали ее худое дрожащее тело.

Что мой отец сделал с ней?

Я боялся даже представить.

– Мы уйдем отсюда. – Я робко пригладил ладонью ей волосы. Мне казалось, это ее успокоит. – Сегодня, попозже.

Она откинулась назад с пугающим выражением лица. Это выражение я никогда не забуду.

– Как позже? – Она замотала головой. – Нельзя ждать. Надо уходить отсюда.

– У нас нет выбора, – твердо сказал я.

– Но он же вернется, – возразила она. – Каждый раз, когда он приходит, становится все хуже. Я не… я не смогу больше выдержать…

Вдохнув, я постарался не думать обо всем том, что он, должно быть, с ней сотворил.

– Ничего не поделаешь. Сначала нужно подготовиться.

– Подготовить что? – Она почти кричала. Потом, разорвав мои объятия, она прижалась к стене, словно была не в силах больше находиться рядом со мной. Цепи звякнули об пол, напоминая, что она, черт возьми, тут прикована, и от ужаса меня стало мутить. Чего мне только стоило не блевануть тут же на пол, рядом с собой.

– У тебя есть ключ?

Я наморщил лоб:

– Ключ от чего?

– От этого. – Она подняла цепь на своих запястьях и на ногах, и я увидел маленький замочек, который держал цепь на ее лодыжке. – Мне надо снять эту цепь.

Я покачал головой, понимая, что совершенно не готов. Как же я собирался снять с нее эту чертову цепь?

– Я должен найти болторез.

– Ты должен вытащить меня отсюда. Вот что ты должен. Сейчас! – Последнее слово она почти выкрикнула. Теперь на ее лице уже не было слез, была только решимость. Ее голубые, все еще влажные от слез глаза сияли, и ко мне неожиданно пришло осознание того, как она прекрасна.

– Иначе он убьет меня, понимаешь?

У меня перехватило дыхание: как она может так спокойно, так сдержанно говорить об этом.

– Нет, он этого не сделает.

Вдруг она засмеялась, но это выглядело безумно, как будто она сходит с ума.

– Сделает. Я видела его взгляд. Он… он хватал меня за шею, как будто хотел задушить. Я видела его лицо. Я все видела. – Она отвернулась от меня и прижала лицо к стене, как будто не могла больше на меня смотреть. Я опустился на колени на этот отвратительный матрац, чувствуя себя совершенно беспомощным. И безнадежным.

Но тут на меня нахлынула злость, так что кровь застучала в висках, и я сжал кулаки.

– Я не позволю ему снова прикоснуться к тебе.

Она даже не повернулась:

– Уходи.

Эти слова меня потрясли. Ей не нужна моя помощь? Неужели она сдалась?

– Скажи свое имя. – Слова прозвучали больше похожими на приказ, чем на просьбу. Я хотел назвать ей свое. Установить с ней связь.

Она обернулась, и разметавшиеся пряди волос наполовину скрыли ее лицо:

– Нет. Оставь меня. На самом деле ты не хочешь помочь мне, потому что слишком боишься, что тебя поймают. – Она бросила на меня свирепый взгляд.

Ее слова не укладывались у меня в голове. Не может она так думать. Неужели она готова отдать целую жизнь для того, чтобы… что?

Умереть от руки моего отца?

Как бы ни так, будь оно проклято! Этого не произойдет. Я спасу ее. Я должен. Это единственный выход.

– Скоро вернусь, – сказал я ей, отряхивая джинсы на коленях. Она так и не посмотрела на меня, отвернув лицо к стене. Только плечи слегка вздрагивали, как будто она все еще плакала.

И тут, когда я увидел все это, увидел ее безмолвные рыдания, мое каменное сердце разбилось вдребезги.

Итан

Сейчас

Я нашел ее.

День и ночь я искал человека по имени Кэтрин «Кэти» Уэттс. После ее интервью с Лизой Суонсон я потратил неделю, чтобы откопать хоть что-нибудь. Прочесал весь интернет. Прочел все статьи о похищении, о том, как ее обнаружили. Некоторые из них я читал и раньше. Пересмотрел всю документалистику, снятую по ее делу на каналах YouTube, Hulu и Netflix. Всю… Раз за разом. Снова и снова. Некоторые фильмы я уже видел, но были и новые, которые вышли уже после того, как я решил забыть ее навсегда. А также забыть все, что между нами случилось.

Теперь я искал в них любую зацепку, слабый проблеск надежды, любой клочок информации, который, возможно, пропустил.

Это помогло. После довольно бессовестных поисков в Сети, я обнаружил, где она раньше жила. Где ходила в младшую школу и как звали ее лучшую подругу. Ту самую, которая была с ней при похищении. В свое время ее имя скрыли от прессы, но я просмотрел все документы в деле и нашел ее в списке свидетелей.

Найти Сару Эллис было легко. Тут же всплыли ее профили в Twitter, Instagram и Facebook, вместе со всеми другими Сарами Эллис. Однако стало ясно, что Сара не общается с Кэти. Так что следить за ней было бессмысленно.

Наконец я случайно наткнулся на то, что действительно относилось к делу. Воспользовавшись обычным благопристойным поиском в Сети, я наткнулся на документы Кэти о покупке нового дома.

А это значит… что у меня теперь был ее адрес.

Я нашел ее дом на гугл-картах и стал его рассматривать; маленький, старинный. На крошечном дворике вдоль забора высажены белые розы. Подвесные качели на небольшой веранде. Тихое место, за которым только высокий сосновый лес.

Она живет там уже год. Сделка совершена лишь от ее имени. Полагаю, у нее нет бойфренда.

Очень, черт возьми, надеюсь, что у нее его нет.

Интервью опять в эфире, и я снова его пересматриваю. Голос Кэти почему-то успокаивает меня. Вселяет надежду. Заставляет тосковать. Мы нашли друг друга, когда оба были еще очень юные. Нам казалось, что никто нас не понимает. Потом ее родители положили конец этим отношениям, и я убедил себя, что так будет лучше, решил, что она мне не нужна. Захотел забыть и забыл о ней.

Или думал, что забыл.

Но теперь я вновь, как безумец, помешан на ней. Хочу увидеть взрослую Кэти и попросить у нее прощения. Пожелать счастья и чтобы ей никогда больше не являлся призрак моего отца.

Как он все время является мне.

– Какие ваши планы на будущее? – спрашивает Лиза в конце интервью.

– Сейчас я просто живу сегодняшним днем, – отвечает Кэти кротко. Ее голос запал мне в душу, вторгся в мои мысли. Я отрываюсь от интернета и вглядываюсь в ее лицо на экране телевизора.

Как она красива. Золотистые волосы завиваются на концах, а голубые глаза стали глубокими как полночное небо. Она выглядит такой чистой. Как ангел.

Пусть она станет моим ангелом. Пусть спасет меня. Если бы я мог увидеть ее, поговорить с ней. Хотя бы раз.

– Наверняка у вас есть какие-нибудь планы. К чему вы стремитесь? Брак? Карьера? Дети? – настаивает Лиза.

Кэти вздрагивает. Едва различимо, вряд ли обычный зритель это увидел.

Но я заметил, как задрожали ее ресницы и как страдальчески наморщился нос. Ей тяжело отвечать на этот вопрос.

– Я не знаю, что меня ждет, учусь экстерном. Впервые в жизни живу одна, и мне это нравится. Надеюсь, что однажды найду кого-то, но… – Ее голос обрывается, и секунду она молчит. Опускает голову, волосы падают на лицо, а я смотрю на нее, как завороженный, хотя много раз уже видел этот эпизод.

– Я не уверена, что мне суждено, – признается она кротко.

– Что вам не суждено? Выйти замуж? – Лиза теперь как собака, которой бросили кость: вцепилась и не отпустит, пока не получит то, что ей надо. Она хочет показать Кэти привлекательной девушкой. Милой, правильной, замужней, с детишками и всем тем, что должно быть у добропорядочных граждан.

– Да, все это, – кивает Кэти в ответ и спокойно смотрит на ведущую. – Я не уверена, что у меня получится. Что я смогу кому-нибудь доверять.

Эта последняя фраза убивает меня наповал.

Он разрушил все к чертовой матери. Погубил эту девочку. Она никому больше не доверяет. Она думает, что никого не сможет полюбить. Хуже того: уверен, что она считает себя недостойной любви.

Уж я-то знаю. Я сам недостоин любви. По крайней мере, все эти годы я так считал. Надеялся прожить свою жизнь без любви и семьи. Мечтал лишь о том, чтобы выйти из тени отца, который сидит теперь в камере смертников и в ус не дует. Интересно, что он думает об интервью.

Потому что уверен: он не пропустил ни единой чертовой секунды этого интервью.

Как и я.

Кэти

Тогда

Он не возвращался.

Я решила про себя, что он говнюк. Лжец. Я не знала, кто он. Не знала его имени. Чего он хотел? Как он нашел меня? Я даже не знала, где нахожусь. Я только мельком успела выглянуть из окна старого сарая, прежде чем тот человек натянул повязку мне на глаза, погрузившую меня в темноту. Все, что я увидела, – это пустой двор. Лишь одинокая лошадка, словно сошедшая с карусели, с выцветшей облупившейся краской, стояла, прислонясь к забору. Эта лошадка меня расстроила. Ей было здесь не место.

Мне тоже было здесь не место.

Тот человек снова пришел рано утром. Он принес мне на завтрак пончик. Черствый, с липкой, промокшей глазурью, но я тут же его проглотила. Очень хотелось есть. В животе забурчало, и я прислонилась лбом к стене, чтобы хоть как-то унять мучительный голод.

Закрыв глаза, я представила мамино лицо. В нем было для меня столько надежды, что я попыталась ухватиться за этот образ. Я увидела ее, папу, сестру и Сару. Надеюсь, они не сходят с ума от страха. Надеюсь, они меня ищут. Но найдут ли? Кто-нибудь ведь найдет меня?

Или нет.

Медленно на глазах выступили слезы. Рыдания застряли в горле острым комком. Я глотала их c усилием, как будто это еда, на которой я смогу продержаться еще немного. Мне нужно было на что-то опереться. Надежда покидала меня. Совсем скоро придет он. Будет трогать меня, навалиться на меня, обмусолит своим ртом и о боже…

Я прогнала от себя эти мысли, весь ужас, всю реальность того, что он делал.

Пошевельнувшись, я вскрикнула от острой боли между ног. А цепь громко звякнула об пол. Я вся была в синяках и ссадинах: руки, ноги, грудь. На внутренней стороне бедер – сине-черные кровоподтеки.

И ссадины везде. Он был жесток: швырял меня, как тряпичную куклу, вертел, выворачивал ноги и руки, запрокидывал мне голову. Всякий раз хотел, чтобы я смотрела на него как-то особенно. А я не понимала, как.

Потом вспомнила его руки. Грубые пальцы на широких ладонях. Когда он бил меня ими по лицу, раздавался звук, похожий на хлопок выстрела. От этих прикосновений мою кожу будто обжигало. Словно маленькие червяки начинали извиваться между костями и мускулами, зарывались внутрь меня, глубже и глубже. Я содрогнулась. От накатившего страха скрутило живот. Скоро он придет, и я не знаю, перенесу ли это еще раз. Не знаю, что он будет делать после того, что делал в прошлый раз…

Я попыталась глотнуть. Горло было шершавым, как наждачная бумага, и горело огнем. На шее тоже много синяков. Не удивлюсь, если они в форме отпечатков пальцев. Пять маленьких синяков на одной стороне, пять лиловых пятен на другой. В прошлый раз он схватил меня за шею и стал со всей силы душить. Бил меня головой о матрац, так что я едва не потеряла сознание.

Лучше бы я умерла. Тогда не пришлось бы больше страдать. Я очень устала от всего этого. Смертельно устала. А ведь прошло всего несколько дней. Я потеряла им счет, но больше терпеть не могу. Мне нужно уйти. Нужно бежать, пока он не прикончил меня…

Дверь в сарай внезапно распахнулась, и внутрь просочилась полоска заходящего солнца. Через секунду она исчезла, и дверь закрылась с мягким, не предвещавшим ничего хорошего щелчком. Я замерла, стараясь не дышать, чтобы услышать, как он крадется.

Его скрытность меня пугала. Было бы лучше, если бы он ворвался с неистовой злобой и орал на меня. Но он крался, как вор. Как оживший ночной кошмар. Спокойный, расчетливый, с жуткой улыбкой на лице.

Я сидела к нему спиной. Все тело замерло, несмотря на дрожь. От боли внутри хотелось завыть, и я плотно сжала потрескавшиеся губы, чтобы сдержаться.

– Эй.

Голос был мужской, но ласковый. И я обернулась. От облегчения и шока из глаз брызнули слезы.

– Ты пришел, – вздохнула я и оперлась спиной о стену.

Он двинулся мне навстречу. Мальчик, которого я назвала лжецом. Я была не права. Он стоял передо мной как герой, о котором я мечтала, внимательно изучая меня своими темными глазами. Он сжал губы в тонкую линию. В руках парень держал непонятный предмет. Что-то железное с длинными ручками, в то же время похожее на огромные щипцы.

Этот предмет выглядел как орудие убийства. Сейчас он занесет его над моей головой и сокрушит меня за доли секунды.

– Это болторез. – Он поднял его вверх, и я вздрогнула. Он это заметил, и его губы скривились. Он встал коленями на край матраца.

– Подойди, все будет хорошо. Я не причиню тебе боли, лишь хочу перекусить цепь болторезом. Сначала на лодыжке, потом на запястье. Так будет проще.

Все внутри наполнилось облегчением и буквально запело надеждой. Я отодвинулась от стены и протянула к нему ногу. Как же я хотела избавиться от этих цепей. Раз и навсегда. Увидев синяки на моей голени и коленке, он вздрогнул.

Еще на бедре.

Он старался не смотреть. Сдвинув брови, наклонился над моей ногой. Черные, как ночь, волосы упали ему на лоб. Цвет был какой-то ненатуральный. Так что я даже подумала, не красит ли он их.

Интересно зачем.

– Скажи свое имя, – бросил он раздраженно, добравшись до моей лодыжки и робко придвинув ее поближе к себе. Это движение напомнило мне о нем. Человеке, который меня похитил. В ту же секунду что-то сдавило в грудь, стукнуло сердце.

– Скажи сначала свое, – шепнула я порывисто, еле различимо. В голове проносились вихри. Я знала, это от голода. Очень хотелось есть и пить.

Он поднял голову, и наши взгляды снова встретились. Черный, пристальный, полный ужаса взгляд. Он был растерян, ему было почти так же страшно, как мне.

– Уилл, – прошептал он.

– Я – Кэти, – ответила я, вздрогнув, когда холодный метал болтореза сжался вокруг цепи и полоснул мою кожу.

– Не двигайся, Кэти. – Он снова отвел взгляд и сосредоточился на деле. Я наблюдала за ним. Он обхватил инструмент руками и сделал глубокий вдох, как бы собираясь с силами. Готовясь.

– Я не хочу причинить тебе боль.

У меня замерло сердце. В этот момент я поняла, что вот он – мой ангел-хранитель, мальчик, посланный, чтобы спасти меня. Именно меня. Он – мой.

Кэтрин

Сейчас

– Итак. – Доктор Шейла Хэррис складывает руки на колене. На ее лице кроткая безобидная улыбка. – Как прошла ваша неделя? Насколько вы продвинулись к поставленной цели?

Я отрываю от нее свой взгляд и начинаю пристально изучать ногти. Кутикулы просто кошмар. Я ковыряю ноготь, отрываю кутикулу так сильно, что выступает капля крови. Каждый раз она задает мне этот вопрос. Хотя про цель – это что-то новое. Об этом мы говорили в прошлый раз.

– Ну, знаете, как обычно. Было интервью с Лизой Суонсон на центральном телевидении. Ничего особенного.

– Я видела. – В голосе доктора Хэррис появляется интерес. Она знала, что я иду на телешоу. Некоторое время интервью было предметом нашего с ней обсуждения. Оно было частью плана, моей целью на пути к обретению покоя и силы.

Не то чтобы я согласна с этой целью. Но стараюсь.

– И что вы думаете? – спросила я.

– Я думаю, что вы – очень смелая. – Теперь она говорит торжественно. – Вы рассказали больше, чем я ожидала.

Я поднимаю голову и тайком смотрю на нее. Она следит за мной, улыбаясь все той же хорошо поставленной безучастной улыбкой. Всегда доброй, всегда терпеливой.

– Мне хотелось быть предельно честной и открытой.

– Считаете, это разумно?

Прежде чем ответить, я задумываюсь.

– Не уверена, скорее, опрометчиво, – признаюсь я. – Ко мне потянулись все СМИ, какие только возможно. Рекламные агенты, журналисты. От сайтов и газет. Все хотят поговорить.

– Вы не думали, что так будет?

– Я знала. Это не стало неожиданностью. – Разумеется, я была к этому готова или думала, что готова.

– Что же тогда стало неожиданным?

– Не знаю. – Я пожимаю плечами. Это ложь. Мне просто не хочется признавать, что после интервью я не чувствую себя лучше. Я наделась, что я очищусь. Стану сильной.

И что же? С тех пор, как интервью вышло в эфир, я не ощущаю перемен. Поначалу я, конечно, почувствовала облегчение, словно смыла с себя всю грязь. Но теперь я снова прежняя. Никакой разницы.

Я не исцелилась.

– Многих заинтересовала ваша история, – говорит Шейла.

– Это меня удивило. Количество реальных людей, которые посмотрели интервью и хотели бы узнать больше. – На слове «больше» я делаю ударение, потому что именно это они все время повторяют. Больше подробностей, больше о моем будущем, больше о моем прошлом, больше, больше, больше. Иногда мне кажется, что меня разрывают в двадцати разных направлениях. А сама я не знаю, куда идти.

– Думаю, нечему удивляться. СМИ питаются такими историями. Взять хотя бы тех бедняжек в Огайо, которых все эти годы держали в рабстве. И Элизабет Смарт. Джойси Дуггард. Мир потрясен их историями. О них говорят до сих пор. Все они написали книжки, дали кучу интервью. Некоторые выступили со сцены, превратив свои трагедии в послания силы и надежды.

– Я не уверена, что у меня получится так же, – признаюсь я доктору.

– Но мы ведь можем над этим работать. Не ради известности. Вам надо найти другую цель. Заглянуть вглубь себя и найти внутреннюю силу. А она у вас есть, – уверено говорит доктор Шейла, мол, даже не сомневайтесь.

– Вы действительно так думаете? – В этот момент я ненавижу свой неуверенный голос.

– А вы как считаете?

– Не знаю, – я глубоко вздыхаю, – иногда мне кажется, что соглашаться на интервью было ошибкой.

– И что конкретно вы ощущаете при этой мысли?

– Хочу куда-нибудь спрятаться, – отвечаю без колебаний.

– Ну, судя по всему, вы прекрасно спрятались. – Доктор Хэррис тихонько смеется.

Ой! Решаю перефразировать.

– Хочу, чтобы меня не было.

– Не на самом деле. – Она перестает смеяться.

Я пожимаю плечами и молчу. Это правда. Если бы меня не было, мне не пришлось бы все это терпеть. Но я сама накликала это на себя, и мне некого винить.

Не совсем так. Я виню в своих страданиях Аарона Уильяма Монро. Если бы он тогда убил меня, все бы давно закончилось.

От этой мысли я вздрагиваю, как будто его грубые ледяные пальцы вдруг обхватывают мою шею и выдавливают из меня жизнь.

– Вы в порядке? – спрашивает доктор, но я молчу. Уверена, что она заметила, как я вздрогнула. Мой терапевт не упускает ничего.

Несколько минут мы сидим в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов на книжном шкафу. Меня бесит это повторяющееся тик-так, тик-так. Видимо, она специально поставила здесь часы, чтобы сводить пациентов с ума этим тиканьем. Чтобы им ничего не оставалось, кроме как заполнять тишину рассказом о своих несчастиях и тревогах.

В конце концов я не выдерживаю и, проглотив комок в горле, признаюсь:

– Иногда я думаю о том, что было бы, если бы он убил меня.

– Вас бы не было. Тут не о чем думать. Будущего бы не было. Вы бы навсегда остались двенадцатилетней девочкой с безутешной семьей. А он был бы на свободе и убил бы еще многих после вас, – говорит доктор Хэррис прямо, без обиняков.

Она хочет поразить меня, убедить меня в том, что это направление мыслей никуда не ведет. Но просто так она об этом сказать не может. Не имеет права давать оценку моим словам. Это нарушает их кодекс психологической помощи или что-то типа того.

– Но, может, было бы лучше? – спрашиваю я. – Не для моей семьи, конечно, они все равно бы страдали. – Я начинаю думать о папе, но тут же изгоняю его из мыслей. Меня все еще огорчает то, как он обращался со мной, но поделать я ничего уже не могу. Его больше нет. – А для меня.

Я поднимаю голову и встречаюсь с ней взглядом:

– Может, это было бы лучше для меня?

Ее лицо, как обычно, ничего не выражает. О боже, если бы эта женщина проявила хоть каплю эмоций. Хоть раз. Впрочем, может, именно благодаря этой черте она – профессионал своего дела.

– Все бы закончилось, – продолжаю я. – Все, конец, понимаете? В смысле я делаю вид, что живу. Редко выхожу из дома. Учусь экстерном. У меня нет друзей. Нет никакого общения, кроме как с сестрой и ее бойфрендом. Ведь это провал. И, конечно, ни один мужчина никогда не захочет…

Быть со мной. Трогать меня. Целовать меня.

Я запинаюсь, поджимаю губы и закрываю глаза, чтобы хоть как-то сдержать эти уродливые мысли. Они всегда охватывают меня в самый тяжелый момент. Погружают на глубину, когда я и без них подавлена. С одного наскока отнимают и силы, и кислород.

– Вам одиноко, Кэтрин?

Я поднимаю голову и тут же снова ее роняю, чтобы случайно не увидеть в ее глазах жалости ко мне, ни единого проблеска. Большую часть времени она держится равнодушной, но иногда жалостливый взгляд нет-нет, да и выдаст ее. На долю секунды, которую можно приписать моему воображению.

– Бывает одиноко, – признаюсь я.

– Вам стоит попробовать выбираться куда-нибудь. Вступить в клуб по интересам или что-то в этом роде, – предлагает она.

Я смеюсь, хотя это несмешно.

– Отлично. В какой мне записаться клуб? Может, есть группы для оставшихся в живых анонимных жертв, серийных убийц?

Она игнорирует мой сарказм.

– Есть много разных групп поддержки, Кэтрин. Уверена, вы сможете найти ту, что подойдет и будет вам полезна. У меня много информации. Я могу дать вам с собой материалы.

Материалы, которые она уже пыталась мне всучить. Нет, спасибо. Мне нет до этого дела.

– Я не могу сейчас показаться в общественном месте. Меня могут узнать.

– Вы сами хотели дать интервью, – напоминает она. И это работает.

Я начинаю злиться.

– Да, вы правы. Просто я думала, что хоть это поможет мне, раз уж наши сеансы не помогают, – выпаливаю я и вскакиваю на ноги. Я так расстроена, что меня трясет. – Мне пора идти.

– Вам кажется это разумно? – Доктор Хэррис смотрит на меня снизу вверх, подняв одну бровь.

– Не знаю. – Теперь мне хочется провалиться сквозь землю. – По-моему, это неважно. Я просто так чувствую.

– Противоречивые чувства.

– Да.

– Почему?

Я тяжело опускаюсь на стул, как будто из меня вдруг выкачали весь воздух. Пустота в легких, вихри в голове.

– Я не знаю. Я хочу жить. Но лучше бы умерла. Я хочу быть сильной. Но слабой быть намного проще. Я хочу столкнуться лицом к лицу со страхом, хочу побороть его. Но в то же время хочу сбежать и притвориться, что меня нет.

– Но вы есть. И вы очень стараетесь быть сильной.

Она подается вперед на своем стуле. А я на своем наоборот съеживаюсь.

– Во-первых, вы справились с интервью, рассказав свою историю.

– И что? – спрашиваю я тихо, обвивая себя руками, пытаясь унять внезапный озноб.

– Вы сделали это. Прошли через испытание с достоинством. Вам нужно гордиться собой. – Она говорит таким решительным тоном, как будто пытается зарядить меня силой. – Вы гордитесь собой?

– Я? – Мне смешно. – Нет. Чем мне гордиться? Я просто выжила.

– Вы сбежали. Вы опознали серийного убийцу и насильника. И благодаря вам он был схвачен.

– Это все не я. Мне помогали. – Мои мысли снова возвращаются к нему. В последнее время он очень часто приходит мне на ум. Мой ангел-хранитель. Я нащупываю талисман на браслете и провожу по нему пальцем. – Сама я ничего не сделала, чтобы сбежать.

– Вы себя недооцениваете.

– Мне было двенадцать. Я была абсолютно беспомощна. Меня спас его сын. Он привел меня в полицейский участок. – Уилл не собирался оставаться там. Он продумал план, как подбросить меня и вернуться назад. Куда, не знаю.

Но ничего хорошего там позади не осталось.

– У вас хватило смелости дать показания, – напоминает мне доктор Хэррис. – Вы говорили в суде и помогли обличить человека, который похитил вас и изнасиловал.

Изнасиловал. Ненавижу это слово. Из-за него я чувствую себя испорченной – может, потому, что я действительно испорчена. Кто захочет меня? Я не могу смотреть мужчинам в глаза, не то что говорить с ними.

– Я больше не хочу говорить об этом.

– Говорить о чем?

– О нем. О том, как он изнасиловал меня, погубил меня. И теперь я не нужна ни одному мужчине, – невольно вырывается из меня. Все всегда возвращается к этому. Им всем нужны эти отвратительные подробности. Полный список того, что он делал со мной, где трогал, сколько раз…

Я опускаю ресницы и позволяю воспоминаниям нахлынуть на меня, наводнить мои мысли. Что он делал. Что говорил. Его взгляд. Ничтожные частички доброты, которыми он одаривал меня, чтобы показать себя не таким уж плохим.

Он был дьяволом.

– Вы считаете, что вас погубили? – спрашивает доктор Хэррис.

– Да, – отвечаю я шепотом. – Поэтому иногда я хочу умереть. Знаете, станет намного проще. Не надо будет со всем этим разбираться.

– Вы говорите, что хотите покончить жизнь самоубийством?

Всегда один и тот же вопрос. Она всегда боится, что я причиню себе вред.

– Нет, совсем нет.

– Вы действительно жалеете об интервью?

Я смотрю на нее удивленно.

– Нет. Мне нужно было дать его. Наверное, это часть процесса.

– Я думаю, вы правы, – мягко отвечает доктор Хэррис, и лицо ее добреет. Этот маленький проблеск доброты успокаивает меня, и я выпрямляюсь на стуле. Провожу пальцем по серебряному ангелу-хранителю.

– Разговор о том, что было много лет назад, вызвал у вас море сложных чувств и воспоминаний. Вы как бы возвратились в прошлое, и вам пришлось снова столкнуться с теми ощущениями.

А ведь я действительно плохо справилась с ними в первый раз. Мне не стоило притворяться, что все в порядке, когда все было не в порядке.

– Мне надо быть сильной, – говорю я. – Я не хочу жить под влиянием прошлого.

– Мы все по-разному справляемся с травмой, – начинает она, но я перебиваю ее.

– Я хочу быть сильнее.

– У вас получится. – Она улыбается сдержанно, одними губами, и улыбка получается лживой. – Когда-нибудь.

– Когда?

– Когда вы будете готовы.

– Но я готова.

– Да?

И снова молчание. Может, она права. Может, я не готова. Может, я никогда и не буду готова.

Итан

Сейчас

Я схожу по ней с ума. Сижу в машине неподалеку от ее дома. Подъехал и слежу, распластавшись на водительском сидении так, что меня почти не видно. Едва-едва выглядываю из-за руля. В доме тихо. Нет припаркованной машины. Не происходит ничего. И это меня нервирует. Я хочу подъехать поближе, но не слишком. Если она там и мы случайно столкнемся, она меня не узнает. Не хочется напугать ее, ведь она, наверное, нервная. Она может подумать, что я журналист, который пришел покопаться в ее жизни.

Это было бы отличным прикрытием.

Черт, меня не должно здесь быть. Я обещал себе, что не буду подходить к ее дому. Не буду пытаться, даже краешком глаза, ее увидеть.

Но вот я здесь, выслеживаю ее. Жду чего-то. Просто хочу убедиться, что с ней все в порядке. Что она в безопасности. После того как вышло интервью, она, должно быть, столкнулась с невыносимым вниманием прессы. Пережить все это непросто. Есть ли у нее надежная группа поддержки? Друзья? Семья? Я смотрел интервью несколько раз и точно знаю, что она совершенно одна.

Одинока.

И я хорошо себе это представляю. Это и вправду ужасно. Прошла ли у нее постоянная боль в желудке? Является ли он к ней, одинокой, ранимой в своей постели, в самый поздний час? Под видом воспоминаний, в обличье кошмарного сна?

Очень надеюсь, что нет.

От нетерпения я весь как ни иголках. Понимаю, что не смогу просто тихо сидеть в машине. Слишком тесно, слишком душно. Такое чувство, будто меня поджаривают на медленном огне. Готов взорваться и все разнести в пух и прах.

Терпение никогда не было моей сильной стороной.

Так что я вылезаю из машины и медленно, размеренным шагом иду по тротуару в сторону ее дома. Руки в карманах джинсов. Лицо выражает безучастность. На мне черная толстовка и солнцезащитные очки, хотя солнца почти нет. Вокруг тишина. Если учесть, что сейчас около одиннадцати утра, то все, должно быть, на работе. За исключением пожилой женщины, которая сидит на крыльце соседнего дома.

Соседка.

Вот зараза!

Я стараюсь не смотреть в ее сторону, даже головы не поворачиваю, хотя мне невыносимо хочется взглянуть на дом Кэти. Хочется вглядеться в каждую деталь и сохранить ее в памяти. Может, это даст мне ключ, прольет лучик света на то, как она живет. Я хочу ее понимать.

Хочу больше всего на свете.

– Молодой человек, вам чем-нибудь помочь?

Обернувшись, я вижу, что пожилая леди уже уселась на край садовых качелей и следит за мной ястребиным взглядом, готовая в любой момент броситься. Я сразу чувствую в ней родственную душу. Она никому не доверяет, как и я. Готов поклясться, что во всем переулке она единственная стоит на этой бессменной вахте.

– Здравствуйте, – машу я ей.

Выражение ее лица не меняется. Оно не злое, но и неприветливое.

– Вы кого-нибудь ищете?

– Мне кажется, я жил здесь, когда был маленький, – указываю я на дом Кэти.

– Вам кажется? – Она вопросительно вскидывает подведенные брови.

– Даже уверен, – улыбаюсь я в ответ. – Это было довольно давно.

– Угу. Но настолько старым вы вроде бы не выглядите.

– Но далекие воспоминания у меня уже есть. – Я все еще уверенно улыбаюсь ей. Но она не улыбается в ответ.

Она изучает меня. Оценивает. Вероятно, думает, что я замышляю недоброе.

Это правда.

– Значит, вас сюда привела ностальгия? Только не говорите мне, что вы журналист.

Замечание о журналисте я пропускаю мимо ушей. Это было бы идеальным прикрытием. Но, похоже, что эта женщина меня просто разорвет, если заподозрит, что я пришел совать нос в чужие дела. Сказать ей «скорее меланхолия», – это даже не ложь. А может быть «я скучаю по маме»? Тут и притворяться не надо. Ведь мамы мне действительно часто не хватает, в отличие от моего дорогого папочки.

– А. Вы потеряли мать? – выражение ее лица не меняется. Я даже не понимаю, искренне ли она мне сочувствует.

Киваю, даже не зная, ложь это или правда. Мама так и не появилась в моей жизни. Даже когда все это дерьмо вылилось в прессу и папину рожу передавали по новостям. Когда его имя было у всех на слуху, она так и не вернулась. Какая женщина не попыталась бы связаться со своим единственным ребенком? Я попал в приемную семью, из которой в семнадцать лет сбежал. Чем не очень расстроил приемных родителей. Все, что им было нужно, это ежемесячные выплаты от государства.

Пока я жил с отцом, жизнь напоминала ад. Но, когда меня выдернули из этого дома, она осталась таким же адом, только меньшего масштаба. Я нуждался в ком-нибудь, кто придет и спасет меня. Долгое время верил, что этим героем станет мама. Много лет в уме проигрывал сцену нашего воссоединения, но оно так и не наступило.

Либо она мертва, либо самая бессердечная сука. Лучше я буду думать, что мертва.

Так намного проще.

– Мне жаль, – выражение лица соседки совершенно не меняется. Это даже странно. – Мне жаль, но я не припоминаю, что бы в этом доме жила какая-либо семья с маленьким ребенком, юноша.

– А вы здесь давно живете?

– Почти двадцать лет.

Вот черт. Конечно, она бы знала:

– Да? Ну… спасибо за информацию.

– Может быть, вы ошиблись домом? – предполагает она. – Может, ваш дом на другой улице, неподалеку. Они все здесь очень похожи.

– Может. Наверное, вы правы. – Наконец я позволяю себе задержать взгляд на доме – доме Кэти. Это маленький белый домик, с голубой отделкой и голубыми ставнями. Входная дверь выкрашена в ярко-красный. Это немного удивляет: такой дерзкий цвет, хотя, возможно, ей нравится яркое. Крыльцо живописно уставлено цветочными горшками. А с крыши свисают такие же качели, как те, на которых сидит сейчас женщина, ведущая мой допрос.

Если б я мог, зашел бы во двор, заглянул бы в окна, увидел бы, как Кэти живет. Посмотрел бы, что она любит, какая у нее мебель, какие фотографии на стенах. Но ни в одно окно заглянуть невозможно. Все они закрыты ставнями или занавесками. И, конечно, я не хочу показаться чертовым извращенцем, подглядывающим в окна за одинокими беззащитными женщинами.

Ни за что не позволю себе быть похожим на отца. Я и так себя ненавижу. Любое сравнение с ним окончательно прикончит меня.

– А кто живет сейчас в этом доме? – небрежно роняю я, в то время как в груди бешено пульсирует сердце. Мне нужно всего одно слово о жизни Кэти – Кэтрин. Маленький факт, крупица информации, которую позже я смогу как следует переварить.

Скажите, что с ней все в порядке. Скажите, что она счастлива. Скажите, что у нее друзья и кот, и хорошая работа, и она встречается с кем-то, и он – необыкновенный. Скажите, что ее семья с ней, что она часто улыбается и совсем не одинока. Скажите мне все это, скажите, что я неправ. Мне надо это услышать. Мне надо знать, что с ней все в порядке.

Это все, что мне нужно: знать, что у нее все хорошо.

– А это не ваше дело, – одергивает меня женщина. Я делаю шаг назад, удивленный тем, как внезапно вспыхнули ее глаза. Защитница. Это мне нравится. Теперь, зная, что совсем рядом с Кэти живет тот, кто на ее стороне, я могу быть спокоен. Не то чтобы эта дряхлая женщина могла с кем-то справиться, но… она всегда может вызвать 911. Может отгонять от дома странных шатающихся типов вроде меня. – Тут частная территория.

Это все, что она сказала. Все, что я узнал от нее.

Секунду мы смотрим друг на друга, и я даю ей выиграть, отвожу взгляд. Интересно, расскажет ли она Кэти, что какой-то незнакомец приходил сегодня. Впрочем, что это изменит?

Вероятно, ничего.

– Спасибо вам за помощь, – говорю я и отправляюсь обратно к машине. Пытаюсь совладать с горьким вкусом разочарования во рту. Сам не понимаю, что, черт возьми, я делаю. Не понимаю, чего добивался. Поставить во всем этом точку? Но в том, что случилось со мной, в том, что случилось с Кэти, невозможно поставить точку. Мы оба прошли через то, чего никому не понять. Хотел бы я поговорить с ней, но не могу. Не хочется вскрывать старую рану, чтобы она снова кровоточила.

Довольно с меня и этих маленьких разрозненных кусочков жизни Кэти. Я буду собирать их медленно, в одиночестве.

Пока что этого с меня довольно.

Кэти

Тогда

После того как я несколько дней пролежала на тонком матраце, прикованная к стенке, я очень ослабла. За эти дни я почти ничего не ела и крайне мало пила. Так что, когда Уилл срезал цепь с моей лодыжки и дал мне бутылку воды, я тут же залила в себя почти все ее содержимое.

– Не торопись, – тихо предостерег он меня ровным голосом, в котором слышалась забота. Все еще держа бутылку во рту, я подняла на него глаза. Он нахмурился:

– Ты же не хочешь, чтобы тебя всем этим вырвало.

Он был прав. Послушав его, я стала пить медленнее. И все время не спускала с него глаз. Он залез в свой рюкзак, вынул что-то похожее на свернутую футболку и протянул ее мне.

– Это тебе.

Я пригляделась к свертку. На темно-синей ткани виднелась белая надпись. Но что именно там написано, я разобрать не могла.

– Что это? – Я все еще не доверяла ему. Не знала, что им движет. Может он такой добрый сейчас, чтобы мной воспользоваться? Я не знала, кто он. Не знала, почему он хочет помочь мне. Я ничего не понимала.

– Футболка, чтобы ты могла переодеть ту, что на тебе. – Он указал на меня рукой. – Я подумал, что ты, наверное, захочешь переодеться в чистое. Но у меня нет для тебя шортов, ничего такого. Я слишком большой, а ты э-э… маленькая.

Он не выглядел таким уж большим, но был выше меня ростом. Я взяла из его рук футболку и развернула. Это была футбольная майка школьной команды. Сверху красовалось название и эмблема с надутым, угрожающего вида орлом.

– Ты ходишь в эту школу? – спросила я.

Уилл не обратил внимания на мой вопрос. Он огляделся вокруг.

– Надо спешить, – сказал он, прищурившись. – Скоро сядет солнце.

– Я не могу переодеваться при тебе, – прошептала я, и он, не проронив ни слова, отвернулся и стал копаться в рюкзаке спиной ко мне. Но я хотела убедиться, что он не обернется.

– Быстрее, Кэти, – поторопил он. Тогда я разорвала грязную истрепанную футболку, которая была на мне. И пока натягивала на себя новую, она соскользнула вниз к моим ногам. Его футболка доходила мне до середины бедра. Так что под ней скрылись мои грязные, заскорузлые шорты. А рукава доставали до локтей. На трясущихся ногах я попыталась встать, но колени тотчас подкосились. Я чуть не упала.

В ту же секунду он бросился ко мне, чтобы подхватить под локоть, но я увернулась.

– Я в порядке, – пробормотала я, казалось, он обжег меня, коснувшись пальцами. Это было небольно. Больше похоже на покалывание электрического разряда, который привел мое тело в чувство.

Это было странно.

– Я думал, ты сейчас упадешь, – сказал он тихо. Опустил голову, и черная челка упала ему на лоб. И снова цвет его волос показался мне каким-то искусственным. И я присмотрелась к нему поближе, желая понять, что он за человек.

На нем была черная футболка. Самая простая. На ногах черные узкие джинсы и кроссовки Vans, до того стоптанные, что мне таких еще никогда не приходилось видеть. На мочке левого уха он носил тонкое серебряное кольцо. И такое же на губе, с правой стороны. Он был весь в черном, с головы до пят. Длинный. Тощий. Дерзкий. С длинной челкой, закрывающей пол-лица. Немного похож на ребят из школы, которые называли себя эмо, но, в отличие от них, он не выглядел бледным. И еще он был подкаченный. Не то что бы слишком накаченные руки, но мышцы были видны. Он выглядел сильным.

Даже немного пугающим.

– Нам надо уходить, – твердо сказал он, встречаясь со мной взглядом. Как уверенно, как по-мужски прозвучал его глубокий бархатистый голос. Но, присмотревшись, я сразу заметила, что он волнуется. На самом деле он был еще только ребенком.

Как и я.

Теперь я медлила, не зная, стоит ли идти за ним. И он, должно быть, почувствовал это. Наши глаза снова встретились, и я призналась:

– Мне страшно.

На долю секунды он осекся. Подозреваю, он растерялся, не зная, что со мной делать.

– Нельзя бояться, Кэти. Ты должна быть смелой. Пойдем со мной.

Я хотела. Очень хотела.

– Что если он найдет нас? Что он сделает?

Уилл стиснул зубы и от этого стал еще больше похож на взрослого непреклонного мужчину. А совсем не на ребенка, каким казался до этого.

– Он ничего тебе не сделает. Я ему не позволю.

– Обещаешь? – Я понимала, что прошу слишком многого, но мне нужно было услышать эти слова. Нужно было хоть какое-то напутствие.

Он посмотрела на меня торжественно:

– Обещаю.

Я хотела ему верить. Мне нужно было кому-нибудь верить, чтобы выбраться оттуда. Так что я полностью доверилась ему. У меня не было выхода.

Тогда он повернулся и без промедления направился к выходу из сарая. Стараясь не отставать, я последовала за ним. Одной рукой я по-прежнему сжимала полупустую бутылку. Взяв меня за другую руку, он помог спуститься по расшатанной лестнице. Выщербленные доски впивалась в стопы, и я вздрагивала на каждом шагу.

– Тебе нужна обувь, – пробормотал он и снова полез в свой волшебный рюкзак. Оттуда он достал пару ярко-оранжевых резиновых шлепанец, из тех, что стоят меньше пяти долларов за пару. – Я нашел их.

«Интересно, кто их носил», – мелькнула мысль. Впрочем, это было уже неважно. Теперь их носила я.

Я засунула ноги в шлепанцы, и, хотя они были слегка великоваты, стало намного лучше. Он улыбнулся. Такой мимолетный неровный изгиб сомкнутых губ. Появился и тут же исчез. Затем без лишних слов он кивнул, чтобы я шла за ним. Я так и сделала, глядя ему в затылок, стараясь шагать с ним в ногу. Мы прошли через задний двор, мимо карусельной лошадки, одиноко прислонившейся к забору.

– Это лошадка твоя? – Я хотела выяснить, живет ли он в этом доме. Какова его роль в моем похищении.

– Да, нашел ее среди мусора недалеко от парка.

Парк. Парк аттракционов. Значит он близко. Ближе, чем я думала.

– Их обычно продают. С молотка. Люди такое покупают. Это для них вроде как купить кусочек счастья из детства, что-то на память, – продолжал он. Я заглянула в его лицо. Неужели эта лошадка для него тоже кусочек счастья из детства? Хотя он все еще ребенок. Старше, чем я, конечно. Но точно не взрослый.

– Но эту они выбросили на помойку. Она сломана, потерлась и облупилась. К тому же она коричневая, неказистая, наверное, плохо смотрелась рядом с остальными раскрашенными лошадьми. Ты ведь каталась на карусели? – Тут он встретился со мной взглядом, и я кивнула. – Все светится, музыка играет, колокольчики звенят, гудки гудят. Этот парень явно во все это не вписывался.

Меня посетило странное чувство, что он говорит уже не о лошади. А о себе.

– Но нам надо идти. – Он начинал раздражаться. Бросил последний нетерпеливый взгляд на обломок карусели, и мы пошли дальше. Он подвел меня к воротам, открыл их, показывая, что я должна выйти первой. Что я и сделала, скрепя сердце и навострив уши. Меня не оставляло чувство, что, возможно, все это ловушка. И он обрекает меня на смерть.

Мы вышли на улицу. Маленькие домики аккуратными рядами выстроились чуть ли не на крышах друг друга. В каждом дворе зеленела лужайка. Возле каждого домика на дорожке или вдоль улицы было припарковано по старой машине. На маленьких окнах – ржавые решетки. Чтобы зло не проникло вовнутрь или добро не выходило наружу, даже не знаю.

Ни один ребенок не играл на улице, никаких голосов не доносилось ни с задних дворов, ни из самих этих маленьких домиков. Было пугающе тихо, небо полыхало золотисто-розовым заревом. Медленно садилось солнце. Мы побрели вверх по улице. Уилл шел ровным неторопливым шагом. Я старалась не отставать от него, но чувствовала себя сильно уставшей, больной, истощенной.

Мы только начали, а я уже готова была от всего отказаться.

Когда мы поднялись на самый верх, я поняла, где мы находимся. Недалеко от главной трассы, которая выходит на набережную и к океану. Оглянувшись через плечо, я увидела его, и у меня перехватило дыхание. Желтый горящий шар солнца медленно погружался в волнистую синь. Уже загорелась подсветка в парке аттракционов: светилось колесо обозрения и красно-зеленый сигнальный светофор, и возвышающиеся надо всем этим американские горки тоже светились белыми огоньками.

Внезапно меня охватило горькое сожаление. Я так и не покаталась с Сарой на этом аттракционе. Так и не съела Твинки[1] – золотой бисквит с кремом, о котором давно мечтала. Много чего не сделала.

Но по крайней мере я была жива.

– Уже недалеко, – пообещал Уилл. Я повернулась к нему и увидела, как по его лицу пробежала тень вины. Неужели он лжет?

Неуверенность росла во мне вместе с подозрением.

– Куда ты меня ведешь? – спросила я, пожалуй, довольно резко.

– В полицейский участок. – Он повел подбородком в ту сторону, где улица поднималась вверх. Мне уже не верилось, что я смогу справиться с этим дурацким подъемом. – Это туда, в сторону центра города.

– А мы далеко от центра?

– Недалеко. – Он опустил голову, и челка снова упала ему на глаза, как щит.

Он лгал. Я была уверена.

– У тебя есть сотовый? – у меня самой не было. Но у Сары имелся телефон. Как бы я сейчас хотела, чтобы он и у меня был. Уверена, мама и папа тоже не возражали бы.

– Нет, – он покачал головой, и еле заметная ухмылка искривила его губы, – мне не по карману.

Без лишних слов он побрел наверх, и мне ничего не оставалось, как идти вслед за ним. Тяжело дыша, изо всех сил мы тащились вверх. Хотя, скорее, тяжело дышала только я, потому что он был в превосходной форме. Ведь он не сидел прикованный к стене последние несколько дней. Его не били, над ним не издевались. Не кормили то пончиком, то пачкой печенья, то целой упаковкой чипсов Doritos с бутылкой газировки Dr. Pepper.

Ненавижу Dr. Pepper. То, что после всего пережитого, я могла так искренне ненавидеть марку газированной воды, было, наверное, результатом шока. Я смотрела c родителями сериал «Место преступления» и запомнила оттуда пару полицейских терминов. Хотя по большому счету я не вникала в происходящее на экране.

Я тогда во многое не вникала и теперь жалею об этом.

– Ты в порядке? – бросил Уилл через плечо, и я пробормотала в ответ «угу». С каждым шагом я кривилась от боли. Жутко болели лодыжки, а ветер с океана пробирал до костей.

Почему-то он заметил это. Он все замечал, а я не знала, бояться мне этого или нет. Из волшебного рюкзака появился светло-серый пуловер с капюшоном, и он протянул его мне. Я надела его через голову, вдохнув запах, пропитавший ткань. Он пах стиральным порошком и чем-то еще. Чем-то неуловимым, так что я принюхалась, подтянув воротник к носу. Пуловер был мягкий и теплый, он почти полностью скрыл меня, как и футболка, а запах успокаивал.

– Надень капюшон на голову, – сказал он. И я надела.

– Зачем? – Я подтянула завязки, чтобы капюшон плотно прилегал к голове, обрамляя мое лицо.

– Твои волосы. Ты светлая. Он может… он может узнать тебя, если будет проезжать мимо. – Голос его дрожал, и я увидела, как он напуган. – Он ушел на работу. Но скоро вернется. Если не задержится перед этим в баре.

От ужаса сердце куда-то провалилось. Внезапно пересохло во рту и стало сводить живот. Боже, мне показалось, меня сейчас вырвет. Какой глупой я была, когда поверила, что могу вырваться от него. Он может найти меня, может найти нас обоих. Этот мальчик, наверняка, ведет меня к нему. А я иду за ним как идиотка.

– Кто он тебе?

Он покачал головой, раздувая ноздри.

– Не имеет значения.

Некоторое время мы молча шагали рядом. Я обдумывала его ответ. Этого было недостаточно. Он знал больше, чем говорил, и это пугало. Я боялась, что совершаю ошибку. Сама иду в ловушку.

– Дело в том, что это имеет значение, – сказала я наконец, догнав его так, чтобы идти с ним рядом. Я задыхалась, ужасно ныли ступни, особенно пальцы ног. Их приходилось все время скрючивать, пытаясь удержать на ногах спадающие шлепанцы.

– Что имеет значение? – Он искоса настороженно взглянул на меня.

– Кто он тебе. Мне нужно знать, иначе не пойду дальше.

Не знаю, откуда у меня взялась эта сила, но я задрала подбородок в надежде, что выгляжу решительно.

Мы оба остановились посреди тротуара. Глядели друг на друга, громко и тяжело дыша, заглушая окружавшие нас обычные вечерние звуки. Где-то залаяла собака. Мимо проезжали машины. На долю секунды они высвечивали нас своими фарами и тут же уносились вдаль. Одинокая чайка пролетела над нашими головами c резким печальным криком. И мне показалось, что моя душа наполнена этим горестным криком.

– Это не должно ничего значить. Он совсем… Я совсем не такой, как он.

Я посмотрела на него внимательно. Огни проезжающей машины внезапно высветили его лицо, и вдруг я увидела, на кого он смутно похож. На моего похитителя. Тот же нос, тот же гневный огонь в глазах. Но почему-то от этого открытия мне сделалось очень спокойно. Как будто я поняла, что сделала правильный выбор. Мне было нестрашно. Он спас меня. Без особого труда вывел из этого адского сарая, из моей многодневной тюрьмы.

– Он твой отец.

Он стиснул зубы, но не шелохнулся. Так же, как и я. Мы продолжали смотреть друг на друга, пока случайный автомобильный гудок не заставил нас подскочить.

– Нам надо идти, – пробормотал он.

– Ты же не… – Я подбежала к нему, схватила за руку и с силой вцепилась в нее. Даже слишком сильно, но мне было все равно. Опустив глаза, я смотрела на наши пальцы с благодарностью. С надеждой, что он не лжет. Я не знала, почему мне так спокойно с этим мальчиком. Даже не пыталась понять. Может, из-за того, что он спас меня. Без задней мысли, без страха за то, что с ним будет. Рисковал собой, освободив меня, помогая мне. Этого я никогда не забуду.

– Ты же не… ты же не ведешь меня к нему, правда?

Он сжал мои пальцы, но я даже не вздрогнула. Это заверение было мне необходимо. Нужно было поверить, что он действительно хочет меня спасти.

– Нет, я никогда не поступил бы так с тобой.

– Не поступил бы? – По-прежнему держа его за руку, я заглянула ему в глаза. Мне не хотелось его отпускать. Мои пальцы легли в его, и он тихонько погладил меня по руке. Внутри все затрепетало.

– Никогда, – сказал он твердо. В его взгляде был страх, но голос звучал уверенно. Он тоже боялся, и это убедило меня, что ему можно верить.

И все же, я хотела услышать его слова.

– Обещаешь?

Ни на секунду не сводя с меня серьезного взгляда, Уилл поднес к груди наши соединенные руки:

– Обещаю.

Кэтрин

Сейчас

Побороть страх.

Я набрала в Google эти слова, и мне выпала целая тонна полезной информации. Отличная пища для размышлений долгими бессонными ночами. Читала ссылку за ссылкой, чувствуя, как веки мои тяжелели, а в мыслях теснились советы, приемы, подбадривающие слова и подтверждающие цитаты.

У меня всерьез разыгралась бессонница. Не люблю принимать снотворное, хотя мне его прописали. Вообще не люблю принимать лекарства. Ксенакс, прозак, эмбиен… все в моем арсенале.

И все это я не люблю. От препаратов у меня туман в голове. Чувствую не то, думаю не о том, поступаю, как будто кто-то решение за меня принимает другой. Лучше уж просто встретиться с демонами своей души, чем зависеть от приглушающих боль таблеток.

От последней беседы с доктором Хэррис несколько дней назад у меня осталось неловкое чувство. Такое, от которого потом невозможно избавиться. Было стыдно, что я на нее кричала и вообще себя так повела. Как будто потеряла контроль над собой и отыгралась на психиатре. Наверняка она к таким вещам уже привыкла, но я все равно извинилась перед ней по электронной почте. В ответ она успокоила меня, сказав, что это лишнее. Но я все равно рада, что так сделала. Рада, что повзрослела и понимаю, когда закатываю истерику, как ребенок.

Кроме того, когда в тот день я вернулась домой после встречи с доктором, соседка, миссис Андерсон, сообщила мне, что возле дома «что-то вынюхивал» подозрительный молодой человек. Я ответила, что наверняка это журналист. (Она знает, кто я. Выяснила это почти сразу же, как я переехала. Никто так не сует нос в чужие дела, как она.) Но миссис Андерсон, похоже, сомневалась, что это журналист.

Я напряглась.

– Подозрительный молодой человек, – сказала она. – В солнцезащитных очках, хотя небо было затянуто. Поведал мне нелепую историю о том, что якобы жил в вашем доме, когда был ребенком. Я ему не поверила. Он мне даже понравился. Но я точно знаю: он что-то замышляет.

Затем она прищурилась, будто припоминая.

– В нем было что-то, из-за чего я решила, что он безобидный. Может, ваш бывший бойфренд увидел по телевизору интервью и пришел?

Я чуть не рассмеялась от такого предположения. Но сдержалась.

– Сомневаюсь, – сказала я. А она хмыкнула. Мой ответ ее явно не удовлетворил

Бывший. Это подразумевает, что у меня кто-то был. Трудно поверить, но я всегда была одна. Никогда ни с кем не целовалась. Ни один мужчина не держал меня в своих нежных объятьях, не ласкал… Что такое «состоять в отношениях», мне неведомо.

От недостатка сна я стала тревожной. А чтение о том, как побороть страх, который тянет меня назад, подлило масла в огонь. Я даже последовала некоторым советам, и у меня появился план.

Я готова встретиться со страхом лицом к лицу.

Для начала я сделала список. Он оказался длинным, но мне удалось сгруппировать вместе несколько пунктов (как и советовали на сайтах, что я прочла). Теперь список моих страхов был не таким уж пугающим. Затем я переписала все пункты от наименее страшных к наиболее.

Боязнь чего мне побороть проще всего? Какая самая простая? Оказаться в гуще толпы в общественном месте.

А самый большой страх внизу списка: близость с мужчиной.

Этот страх кажется настолько далеким, невероятным и труднодостижимым, что я подозреваю: с ним мне лицом к лицу никогда не встретиться.

Решив, что сейчас или никогда, я приступила к одолению самого простого пункта в моем списке. Отправляюсь туда, где страхов осталось так много, что никому о них даже и не расскажешь.

Когда я уже еду по автостраде с открытым окном и ветер теребит мои волосы, оставляя в них соленый привкус океана, меня внезапно накрывает чувство вины. Если бы мама и Бренна видели, что я собираюсь сделать, они бы обалдели. Просто обалдели. Когда я об этом думаю, кажется, я и сама близка к помешательству. Что, собственно, я буду делать, когда приеду?

Не уверена, что мне вообще это по плечу.

Время года не то, и погода другая. Но это неважно. Когда я съезжаю с шоссе на дорогу, ведущую к пляжу, сердце выпрыгивает из груди, а ладони становятся влажными. Я проезжаю мимо того места, где Уилл Монро сказал мне надеть на голову капюшон, и меня начинает трясти. Я останавливаюсь перед знаком «стоп», а в голове рисуется образ меня, стоящей на том углу. Машины проносятся мимо. Желтоватый свет их фар прорезает лиловые сумерки. Издалека слышен слабый гул американских горок. Приближается вагонетка, люди в ней визжат от восторга.

Я была уверена, что эту деталь дорисовало мое воображение. Что на самом деле я не слышала тогда этот гул и крики. Что все это в моей голове. Все выдумки.

Внезапно мне сигналят, и от неожиданности я бросаю тормоз и жму на газ. Навстречу мне вперед вырывается машина и проносится мимо, как метеор. Как раз в тот момент, когда нетерпеливый водитель сзади решает объехать меня по встречной. Отчаянные гудки, у меня перехватывает дыхание. Черт!

Поздно. Слишком поздно. Боже, я умру на перекрестке в паре километров от того места, где меня похитили. От того места, где меня спасли.

Что за ирония!

Рванув через перекресток, едва касаясь асфальта колесами (чего, конечно, не может быть, но так кажется), я поворачиваю голову влево и вижу, что раздраженный водитель показывает мне средний палец. Лицо его искажает крайняя ярость. Я извиняюсь одним только взглядом и развожу руками, но ему, конечно, плевать.

Уверена, он считает меня идиоткой. Хуже того, наверняка он бы меня сейчас удавил, если бы мог. Проехав перекресток, я прижимаюсь к обочине, глухо ударяясь колесами о бордюр. Ставлю машину на стояночный тормоз и закрываю лицо трясущимися руками. Некоторое время я громко и тяжело дышу в ладони.

Неужели я думала, что получится?

Я поспешила. Это все слишком быстро. Ехать в буквальном смысле на место преступления было безумной идеей. Я хочу стать здоровой. Хочу, чтобы все со мной было в порядке. Хочу быть сильной, беззаботной и уверенной в том, что могу делать все, что пожелаю. Не стоит так сильно переживать, вот в чем дело. Мне ведь нечего бояться.

Но штука в том, что я как раз не такая: не сильная, не беззаботная, не уверенная. Я была такой прежде. Но потерянную невинность назад уже не вернешь. В этом все дело. Мне слишком рано пришлось вступить во взрослую жизнь, в возрасте всего двенадцати лет. И тот, кто сделал это со мной, всегда будет жить в моих мыслях.

Меня охватывает гнев. И я ему не сопротивляюсь. Я зла, очень собой не довольна. Мне надо пройти через все это. Жить нормальной жизнью. Искать друзей. Встречаться с парнями. Бренна много раз порывалась все устроить. У ее бойфренда много одиноких друзей, которых она одобрила. Хорошие парни. Обычные.

Но что-то все время держит меня. Как будто я жду… чего-то.

Или кого-то.

Я отнимаю руки от лица и делаю глубокий вдох. Заглянув в зеркало заднего вида, вижу, что прямо за мной припарковалась машина. Без опознавательных знаков. Может быть «Хонда», может, «Тойота»… За рулем сидит мужчина и смотрит вниз. На нем солнцезащитные очки, так что я не вижу и половины его лица.

Внезапное осознание ознобом пробегает по коже. Он что меня преследует? Мужчина по-прежнему смотрит вниз, на лоб упали темные волосы, широкие плечи в белой футболке. Он выглядит довольно молодым и симпатичным. Но внешность обманчива. Уж я-то знаю.

Я это пережила. И выжила, несмотря ни на что.

Моргаю и напряженно на него смотрю. То есть просто-напросто пялюсь в зеркало заднего вида, потеряв дар речи. Пульс учащается. Мимо проносятся машины. Все они куда-то спешат, но только не та, что за мной. Он выжидает. Я тоже, сбитая с толку.

Тихо, аккуратно, как будто он наблюдает за каждым моим движением, как будто он и вправду сидит рядом со мной, я нажимаю на газ, включаю левый поворот и выезжаю на дорогу.

Он за мной не едет.

Итан

Сейчас

Я чуть не попался.

Теперь я за семь машин от нее и немного нервничаю. Узкая двухполосная дорога традиционно забита, хотя жаркий сезон вроде бы давно позади. Летом вся улица стоит в пробке, но сейчас все не так плачевно.

Что расстраивает меня гораздо больше, так это то, что она чуть не вычислила меня, когда я за ней припарковался. После этого я дал ей уйти. Мне пришлось. Если бы я свернул в поток машин вслед за ней, это было бы как выбросить большой красный транспарант:

Опасность. Тревога. Вас преследует незнакомец. Звоните 911.

Я не мог так рисковать.

В любом случае что, черт возьми, она делает здесь? Похоже, она откровенно спятила и возвращается в парк аттракционов. Я чувствую это всем своим существом. Слышу, как она твердит это у меня в ушах, но переспорить ее не могу.

Неужели она пойдет в сам парк? Может, она хочет попасть на пляж? Но вокруг полно других пляжей. В противоположной стороне есть много хороших, но она меня не слушает.

Я привстаю на водительском кресле и вытягиваю шею, пытаясь увидеть, куда она собирается свернуть. На светофоре красный. Перед ней еще две машины. Сигнал сменяется быстро, но время еще есть. Я очень надеюсь, что она повернет налево. Налево – значит домой. Налево – значит она не собирается здесь останавливаться, не собирается выходить и идти в парк.

Зеленый свет.

Она поворачивает направо, за второй машиной.

Вот черт.

На десятой машине снова зажигается желтый. Еще три поворачивают направо после красного света. Теперь передо мной две машины. И ждать надо примерно минуты три, но сейчас они для меня как три часа.

Я упустил ее. Она припаркуется и зайдет прямо в этот дурацкий парк аттракционов и смешается с толпой. Нет, так не пойдет. Я должен найти ее. Что если с ней что-нибудь случится? Она редко куда-то выбирается. Кэти упоминала в интервью, что немного затворница. Она учится экстерном онлайн (технологии – великая вещь). У нее мало друзей. Ей может стать плохо в большой толпе.

Сегодня пятница. Чудесный осенний день. Погода просто великолепна. Но еще рано, и в парке будет немноголюдно.

Это неважно. Я все равно могу ее не найти.

Наконец-то зеленый, я нетерпеливо жму на газ, бью по клаксону из-за того, что водитель впереди, собиравшийся поехать налево, внезапно выворачивает направо. Он бурно жестикулирует в зеркале заднего вида, а я одариваю его улыбкой, больше похожей на оскал.

Я в ярости. Адреналин пульсирует в венах, стучит в висках. Не могу терпеть. Теперь я способен на все. В поисках ее скольжу взглядом по машинам, припаркованным у обочины. Сегодня утром я пошел на поводу у своих желаний и припарковался слишком близко от ее дома. Мне нужно было выследить ее, убедиться, что она в безопасности. Я поддался этому чувству, хотя понимал, что это ошибка. Мне не стоит ее преследовать. Я ничем не лучше отца: пытаюсь ее контролировать, как какой-то извращенец.

Но моя цель другая: хочу быть уверенным, что с ней все в порядке. Только и всего. Она завладела моими мыслями. Все время вижу перед глазами ее лицо. Воспоминания мешаются с жизнью, и вот она уже превратилась во взрослую Кэти. Кэтрин. Она идет ко мне, широко улыбаясь, с сияющими глазами и произносит лишь мне предназначенные слова:

Ты нашел меня. Я так и знала, что ты найдешь меня.

Она хочет, чтобы именно я ее нашел. Эти сны повторяются снова и снова. Она никому не верит, никого не хочет, кроме…

Меня.

Я просыпаюсь с эрекцией. Только ее образ способен разжечь мое воображение. Прелестные светлые волосы, великолепные губы, красивая гладкая кожа, к которой так хочется прикоснуться. Она шепчет мне в ухо, прикосновение губ, я схожу с ума от желания.

Ты нашел меня.

Всю эту неделю я думаю только о ней. От ее имени у меня закипает кровь и плавится мозг. Я не могу сосредоточиться, черт возьми, не могу делать самые обычные вещи. Поэтому отыскал ее и иду по следу.

И вот-вот потеряю. Черт. От раздражения бью кулаком по рулю, боль пронзает руку, но ее недостаточно, чтобы справиться с гневом.

Я так зол на себя. Взбешен.

Я не должен был потерять ее. Однажды я уже ушел и всю свою жизнь в этом раскаивался. Помню, как был благодарен, вернув ее доверие к себе. Она была так подозрительна тогда, боялась каждого моего движения. У нее была на то причина.

Я его сын. И неважно, что у меня теперь другая фамилия, что я придумал себе семью и выгляжу по-другому. Это неважно, раз его бешеная кровь все равно пульсирует в моих венах и выдает меня, заставляя преследовать.

Я качаю головой и гоню от себя эту мысль. Я никого не преследую. Ничего подобного я не испытывал ни к одной женщине. Их было у меня несколько. С одной даже были почти долгосрочные отношения. Но это оказалось мне не под силу. Она была такой громкой, такой властной и требовательной, всегда ждала от меня больше, чем я вообще мог ей дать.

Когда мы расстались, она устроила невероятную сцену. Ее злость, как живое дышащее существо, стояла между нами. Скрестив руки на груди, выставив бедро и постукивая по полу ножкой, она отчитывала меня как двоечника. Как будто я не выучил урок, и любой мой ответ был заведомо неверным.

После этой последней встречи я больше ту девушку не видел. Желание искать не возникало вообще. Это было совсем не похоже на то, что я чувствую к ней.

Влечение. Одержимость. И то, и то плохо. Два гнусных отвратительных чувства, которые ведут только к боли ни в чем не повинной девушки.

Кэти.

Закопавшись в своих мыслях, я проезжаю мимо нее на большой скорости, успевая заметить лишь ее светящиеся волосы. Бью по тормозам. Молниеносно въезжаю на небольшую стоянку у ресторана морепродуктов, встаю на одно из множества пустых парковочных мест и выключаю двигатель своей «Хонды». Большой красный знак прямо передо мной гласит «Стоянка запрещена». На соседнем знаке написано «Только для посетителей ресторана, нарушители подлежат эвакуации».

Либо я получу штраф, либо машину эвакуируют. Но все это мне совершенно неважно. Я должен идти за ней, поэтому вылезаю из машины, быстро пересекаю стоянку, впопыхах нажимая кнопку сигнализации на брелоке. Я почти бегу вниз по улице. Вижу ее впереди себя. Обтянутые джинсами бедра слегка покачиваются, длинные золотистые волосы собраны в хвост на макушке, выпавшие пряди вьются вокруг шеи и слегка взлетают при каждом шаге.

Она идет медленно, поворачивая голову то вправо, то влево, как будто хочет прочувствовать все: каждый звук, каждый запах, каждый вкус. Теплое солнце освещает нас яркими лучами, переливается в ее волосах чистым золотом, и мои пальцы сами непроизвольно тянутся к ним.

Непреодолимое желание дотронуться.

Кэти приостанавливается, и я вслед за ней замедляю шаг перед гигантским треком американских горок, возвышающихся над нами. Вход в парк аттракционов буквально в метре от нас. Внутри пока еще мало людей. Вокруг низкая ограда. На самом деле она не ограждает, а просто ограничивает территорию аттракциона. Помню, как я смотрел на нее ребенком. Как замирало сердце при мысли о том волшебстве, которое ждет внутри.

Думаю, у Кэти тоже замирало. Когда-то очень давно. Пока мой придурок отец все не погубил.

Я делаю вид, что смотрю на восток, но под прикрытием очков держу ее в поле зрения. Она не замечает меня, увлеченно рассматривая громадный трек. Она стоит неподвижно, напряженно застыв в ожидании чего-то важного, что должно произойти.

И оно происходит.

Металл скрежещет, вагонетка с ревом проносится над нашими головами, горстка людей внутри нее визжит то ли от страха, то ли от радости, то ли от всего сразу. Волосы пассажиров развеваются на ветру, несколько пар рук взмывают вверх. Через секунду она уезжает из виду, ветер уносит крики, и только рельсы продолжают вздрагивать и скрежетать, как будто призрачные вагонетки все еще едут по ним. Кэти задирает голову, так что собранные в хвост волосы достают до середины спины, и стоит неподвижно. Я шагаю к ней, не в силах превозмочь внутренний импульс. Мне надо быть ближе. Так близко, чтобы можно было дотронуться. Почувствовать ее запах…

Она поворачивается, и я замираю, у меня перехватывает дыхание. Но она меня не замечает, подходит к ограде парка и прислоняется к его бетонному бортику.

Не заходи. Ты рискуешь собой. Ты еще не готова. Почему ты вообще здесь? Почему одна?

Эти мысли проносятся в моей голове, пока я жду, что она сделает дальше. Я бы подошел к ней, если бы смог. Сказал бы ей, что не нужно заходить внутрь, и не колебался бы ни секунды. Взял бы ее под руку и увел из этого места.

Внезапно она открывает сумочку, достает телефон и прикладывает к уху. Ветер приносит ее «алло», и на секунду я закрываю глаза.

Звук ее голоса пронзает меня насквозь, и я представляю себе, что она разговаривает со мной.

Я твержу себе, что подслушивать нехорошо. Это вторжение в частную жизнь. Насилие. А Кэти неоднократно испытала насилие на себе. Слишком часто. И все из-за моего отца. Его насилие кончилось, когда я забрал ее из того сарая. Но то, что он сделал, все равно тянется за ней следом.

Воспоминания могут притупляться, но они не уходят.

Но я и так уже вторгся в ее жизнь. Следовал за ней. Все ради ее защиты. В конце концов это мой долг. Давным-давно она дала мне такое задание: быть ее защитником, ангелом-хранителем. Она сама так сказала, и я пообещал.

Не могу нарушить данное слово.

– Ты меня прибьешь, если я скажу тебе, где я. – До меня доносятся обрывки фразы. Интересно, с кем она говорит. У нее нет мужчины. Теперь, изучив ее жизнь от и до, я точно это знаю. Хотя все равно ей сразу поверил, когда она сказала об этом на телешоу.

Может быть, звонит ее мама или сестра, или близкий друг. Любой бы был потрясен, узнав, где она. Ни за что бы не поверил, хотя я здесь, рядом с ней. Если будет нужда, я спасу ее. Если понадобится, вмешаюсь.

– Я должна это сделать, Бренна. – Ага, значит, звонит сестра. Пауза, и я делаю маленький шаг в ее сторону, чтобы услышать больше. Мне нужно услышать больше.

– Бренна, подожди. Не перебивай меня. Я знаю, что делаю. Ведь когда-нибудь мне придется столкнуться со страхом.

Снова пауза. Она напрягается, выпрямляет спину. Ей явно не нравится то, что она сейчас слышит.

– Что ты сделала? Мама следит за мной по моему телефону! Ты это серьезно? О боже, сколько по-вашему мне лет? Вы двое не можете вечно меня оберегать.

Она поворачивается, и я тоже резко разворачиваюсь, чтобы она не увидела меня, и иду в противоположном направлении: руки в карманах, медленно отмеряю шаги, как человек, которому некуда спешить. Меня овевает бриз, несущий с океана резкий запах соли и чего-то странного, будто гнили. Он топорщит мне волосы, свистит в ушах, и я сжимаю кулаки. Сейчас мне очень хочется посмотреть назад, но нельзя. Меня разрывает, но я не имею право дать ей повод для подозрений.

Черт возьми, это просто меня убивает. Но я продолжаю идти вальяжной походкой, замедляю шаг, пока наконец не оборачиваюсь.

Но ее уже нет.

Кэти

Тогда

Не стоило мне так жадно пить за обедом воду. Теперь хотелось в туалет, но нельзя было бросить очередь на американские горки. Мы стояли в ней уже полчаса, она двигалась черепашьим шагом. Но Сара этого не замечала. Практически все время она флиртовала с ребятами позади нас.

Когда рядом появлялись существа мужского пола, она будто превращалась в другого человека. Это было неприятно. Я и без того чувствовала себя неловко, стоя среди старших парней. А эти ребята выглядели явно старше нас. Я бы дала им всем лет по шестнадцать, кроме одного, который казался на год младше.

Мы с Сарой перешли в восьмой класс. По сравнению с ними мы были просто малявками, но Сару это не беспокоило. Ей нравилось упражняться в искусстве флирта, неважно на ком.

Из-за того, что я не кокетничала вместе с ней, Сара на меня злилась. Она полностью развернулась к мальчикам, постоянно откидывала волосы за спину и смеялась над каждой их глупостью. А они болтали много всякой ерунды, громогласно смеялись, так что на нас все время оглядывались люди из очереди. Ребята, видимо, казались сами себе уморительными. А я то и дело закатывала глаза. Их тупые шутки действовали мне на нервы.

Стояла, переминалась с ноги на ногу, чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей о туалете, но все было напрасно. Казалось, мой мочевой пузырь лопнет, если я немедленно не пописаю. А поскольку такое унижение в мои планы не входило, я решила, что нужно немедленно идти в туалет, поэтому тронула Сару за плечо, и та повернулась, с фальшивой улыбчивой гримасой на лице. От нее исходила такая волна раздражения, что я тут же убрала руку.

– Мне надо в туалет, – прошептала я, приблизившись так, чтобы слышала только она.

Сара скривилась, как будто сама мысль о туалете вызывала у нее отвращение. Хотя сама она не далее как после обеда жаловалась на ту же проблему. Похоже, теперь рядом с мальчиками у нее исчезли все физические потребности?

– Очередь еще длинная, – успокоила она меня, указав на людей перед нами. – Не думаю, что мы далеко продвинемся, прежде чем ты вернешься из туалета.

Спасибо. Всем надо объявить, почему нет.

– Но родители запретили нам разделяться, – напомнила я.

Она пожала плечами:

– Сколько это займет? Пять минут? Туалет прямо вон там. – Я посмотрела в направлении ее пальца.

Я немного пританцовывала, чтобы хоть как-то справиться с невыносимым желанием писать.

– Не знаю… – Но под ее взглядом замолчала. Он говорил мне, что я безнадежна. Я видела его и раньше.

Только обычно он был адресован не мне.

– Не будь такой маленькой, – почти прошипела она, покачав головой. – Иди, я постою за тебя.

Я по-прежнему колебалась, и она нетерпеливо вздохнула:

– Ничего плохо с тобой не случится, Кэти. Иди уже.

– Хочешь, я провожу тебя? – вклинился один из ребят. Тот, что был помладше. Он уставился на меня с надеждой. А встретившись со мной взглядом, улыбнулся, обнажив при этом полный рот брекетов.

Это было, конечно, мило, но, боже, не надо мне никаких кавалеров. Сара права. Это всего лишь туалет. И он прямо вон там.

– Все в порядке, – смутилась я и почувствовала с досадой, как вспыхнули щеки. – Но спасибо.

– Ну и зря, – буркнула Сара. Очевидно, она посчитала, что я напрасно не поймала мальчика на слове.

Мне все равно.

Может, стоило принять его предложение. Тогда не пришлось бы идти в туалет одной, но… с ним идти мне было не по себе. И кроме того, я вполне могу справиться сама. Я же не маленькая.

– Сейчас вернусь, – сказала я твердо, опуская вниз цепочку, которая ограждала очередь и пытаясь переступить через нее как можно более грациозно. Но получилось неуклюже: я споткнулась, несколько раз подпрыгнула на одной ножке, молясь только о том, чтобы не описаться тут при всех.

Сара меня бы убила.

– Не потеряйся, – крикнула Сара мне вслед, и ребята разразились смехом.

А я чуть не заплакала.

Сдерживая слезы, я ушла вне себя от злости. Не столько от злости на подругу, сколько на то, как меня задела ее язвительность. Она права. Туалет совсем близко. Все кабинки отвратительного синего цвета, их легко заметить в обычном ландшафте. Когда я пришла на место, то увидела перед собой огромную очередь.

Ну прекрасно. Очередь была почти такой же длинной, как и та, что стояла на американские горки.

Хотя двигалась она явно быстрее. Затем я оказалась в грязной кабинке, сняла толстовку, повязанную на талии, и повесила на крючок. Одноразовых накладок на унитаз уже не было, так что, прежде чем присесть, я застелила сидение туалетной бумагой.

Когда я закончивала мыть руки, мне казалось, что Сара и ее новые друзья должны быть уже в самом начале очереди перед входом в аттракцион. Надо было торопиться, пока я их не потеряла. Телефон был только у Сары. Если я отстану, родители убьют меня. И мне придется ходить вместе с ними все время до окончания школы.

Только не это. Я хотела стать независимой. Неважно, что мне всего лишь двенадцать. Скоро будет тринадцать. Это намного взрослее, намного серьезнее. Двенадцать – это маленькая девочка.

Тринадцать – почти что женщина.

Выйдя из туалета, я небрежно повязала толстовку на бедра и направилась назад, сквозь толпу, которая почему-то за прошедшие пару минут стала больше.

За моей спиной мужской голос настойчиво, но дружелюбно крикнул:

– Эй, эй ты! – Снова и снова.

Не может быть, чтобы это мне.

– Эй! – На мое плечо упала чья-то большая рука, и мне пришлось остановиться. Я медленно повернулась и увидела перед собой мужчину. На его выразительном лице играла приятная улыбка. Он был похож на тысячи всех других отцов в этом парке. Аккуратно подстриженные темные волосы и немного безумный взгляд. Как будто он мечтает о том, чтобы оказаться где угодно, только не здесь.

Как раз этот безумный взгляд вызвал у меня любопытство и заставил насторожиться.

– Ты потеряла толстовку. – В его руке лежала скомканная невыносимо красная ткань. Он протянул ее мне, как будто змею, которая вот-вот укусит. – Она упала, когда ты вышла из туалета.

Не знаю, как я этого не заметила.

– Спасибо, – смущенно сказала я, забирая протянутую толстовку. Наверное, я плохо ее повязала. Теперь я плотно обвила рукава вокруг талии и для надежности связала их в двойной узел.

– Слушай. – Он добродушно почесал подбородок. В его облике было что-то от того парня из рекламы, который продает лимонад. Такой правильный, жизнерадостный, идеальный отец семейства. – Ты не знаешь, где вход на канатную дорогу?

Когда я была младше, это был мой любимый аттракцион. Ничего особо забавного, но мне нравилось, что по канатной дороге можно перелететь в другой конец парка.

– Там, – сказала я, развернулась и пошла прочь. Мне надо было срочно вернуться к Саре. – Спасибо, что подобрали мою толстовку, – бросила я через плечо.

Он пошел за мной. Это мне не понравилось. Я прибавила шаг, стараясь не обращать внимания на растущее чувство тревоги. Скорее добраться туда, где меня ждет Сара.

– Ты куда? – закричал мужчина мне вслед.

Оглянувшись через плечо, я увидела, что он идет прямо за мной.

– На американские горки. Меня ждут друзья. – Казалось, мой ответ его разочаровал. Он что, надеялся, что я тут одна? В груди колотилось сердце.

– Там всегда такая длинная очередь.

– Да уж, – пробормотала я, чем заслужила его смех. Он шел теперь рядом, и я отступила в сторону, чтобы не идти с ним бок о бок.

– О, да ты бойкая! – Его улыбка изменилась, стала какой-то… хищной. – Любишь прямоту, да?

От этого тона, от того, как он пожирал меня глазами, где-то внутри включился сигнал тревоги. Я замедлила ход и стала отступать от него.

– Было приятно пообщаться. – И прежде, чем развернуться и уйти, я несмело протянула ему правую руку.

Он шагнул вперед, как будто угадав по мельчайшим движениям тела, что я собираюсь сделать, и схватил меня за руку. Теперь я уйти не могла.

– Подожди. Ты никуда не идешь.

Я хотела вывернуться, но он был сильнее.

– Перестаньте. – Я пыталась выдернуть руку из его мертвой хватки. Но его пальцы только сильнее сжались вокруг моей кисти.

– Перестать что? – Снова добродушная улыбка. Как будто он и мухи не обидит. Мимо проходят люди, не замечая моей борьбы. Со стороны все выглядит как небольшая перепалка между отцом и дочерью. – Не драматизируй. Просто покажи мне вход на канатную дорогу. Сам я ни за что не найду.

Прежде чем я успеваю что-то сказать, он отпускает мою руку, но почему-то я не убегаю. Вместо этого опять показываю ему, в какой стороне вход на канатную дорогу. По крайней мере теперь мы к нему уже ближе.

– Их два, – объясняю я, – один тут, а другой с обратной стороны парка.

– Возле игровых автоматов? – уточняет он.

Я киваю:

– Да. – Беги, Кэти. Уходи прочь от этого человека.

– Покажи мне вход, который рядом.

На мои возражения он строит рожицу грустного щеночка.

– Пожалуйста! Меня там ждет жена с детьми, а я опоздал. Может, они даже уже ушли. Знаешь, она будет так злиться на меня.

У него семья. Может, он не такой уж плохой.

– Но мои друзья…

– Там бесконечная очередь. Все будет в порядке, – отмахивается он от моих слов. – Это займет всего две минуты. Пожалуйста!

Я хотела помочь, но у меня не шло из головы, как он схватил меня за руку. Это было ненормально. А сейчас он вел себя дружелюбно. Я разрывалась. Знала, что нельзя говорить с незнакомцами. Но ведь людям нужно помогать, так? А этого человека ждут жена и дети, ему нужна помощь.

– Идемте. – Я махнула ему рукой.

И тогда он снова пошел за мной. На лице у него сияла улыбка…

Торжества.

Кэтрин

Сейчас

Когда я зашла внутрь, воспоминания нахлынули на меня с новой силой. Одно за другим всплывали они в моей памяти. Крики чаек, вечный запах жареной еды, несущийся из кафешек, и визг. Нескончаемый визг с американских горок и колеса обозрения – такой штуковины с вращающимися кабинками. Я никогда на нем не каталась. Всегда боялась, что закружится голова и меня стошнит.

Прийти сюда было ошибкой. Я застыла на месте прямо у входа в парк, отчетливо припоминая, как Аарон Уильям Монро подошел ко мне, такой приветливый, с моей толстовкой в руке, как улыбался и как просил помочь.

Я угодила прямо в его ловушку, как двенадцатилетняя идиотка, каковой я собственно и была. Глупая и наивная. Хотела сделать одолжение человеку, которого даже не знала. Я провела его ко входу на канатную дорогу. Там он снова схватил меня за руку и подтолкнул прямо к выходу из парка. На огромной парковке он сунул мне в бок, под самые ребра, нож. Острие проткнуло футболку. Тут ноги мне отказали, подогнулись, как будто бы были без костей.

И это далеко не самое худшее воспоминание.

Как в трансе, я прохожу вперед и сразу замечаю тот самый столик в одной из летних кафешек. Устало опускаюсь на скамейку за ним и на секунду прикрываю глаза. Здесь мы обедали тогда с родителями. С Сарой и Эмили, подругой моей сестры. Здесь мы ели сосиски в тесте и картошку фри. У меня был большой стакан Pepsi. И я жадно высосала все через трубочку, как будто умирала от жажды. Папа дразнил меня и ерошил мне волосы, чем страшно раздражал, ведь мне было уже не семь, а почти тринадцать. Я хотела скинуть толстовку маме, но она отказалась помочь. Сказала, что раз уж я сама взяла ее, то мне придется таскать ее целый день.

«Меня это не касается», – сказала она, раздраженно поджав губы. Как она достала меня этим замечанием. Как только мы ушли, я тут же пожаловалась на нее Саре. Теперь я думаю, насколько все было бы по-другому, если бы мама взяла у меня толстовку. Интересно, жалеет ли она об этом, вспоминает ли?

Надеюсь, что нет.

Даже не знаю, что случилось потом с этой толстовкой. Она осталась в машине Аарона Уильяма Монро. Помню, в суде она послужила доказательством. Было установлено, что я находилась в машине, потому что на заднем сиденье нашли толстовку.

Это странно, но парк аттракционов все тот же, как будто ничего не изменилось. Даже люди вокруг похожи на тех, которых я помню восемь лет назад.

Оглянувшись, я замечаю девочку в точно такой же толстовке. Они по-прежнему популярны. Вверху крупным белым шрифтом написано «Спасатель», а под надписью большой белый крест. Девочка напоминает меня. Такой же наивный свет в глазах. Длинные тонкие ноги, гибкое тело. Русые волосы собраны сзади в хвост. Она оживленно болтает, наверное, с младшей сестрой. Во всяком случае они очень похожи.

Мне вдруг захотелось подойти, тронуть ее за плечо и сказать: никогда не говори с незнакомцами, не уходи от мамы и папы. Жизнь очень страшная. Кругом пожиратели детишек.

Но нет. Рот у меня закрыт, я сижу на скамейке, как приклеенная. Смотрю, как люди заходят в парк, заглядывают в миниатюрные карты, которые выдают вместе с билетом на один из аттракционов или вместе с браслетами на все сразу. В сам парк вход бесплатный, но за аттракционы нужно платить. Многие просто срезают через аттракционы дорогу на пляж. Хотя сегодня на пляже мало людей. Уже осень, и вода в океане холодная. Солнце по-прежнему яркое, но не уже не греет, как летом.

Мимо проходит пара примерно моего возраста. Он, улыбаясь, хватает ее за руку. Она останавливается, запрокидывает голову. И тогда он долго и нежно целует ее в губы. Когда они наконец отрываются друг от друга, на лице у обоих улыбки. А я отворачиваюсь, как будто подсмотрела что-то очень личное. Эта сцена внезапно наполнила меня до сих пор неведомой тоской по чему-то несбыточному. Очень захотелось оказаться в такой же сцене, найти свое счастье.

Впервые в жизни к этому чувству не примешан страх. И это странно.

Издалека донесся запах чеснока, и в животе у меня заурчало. Я встаю и иду прямо к палатке, где продается картошка фри. Заказываю картошку в сыре пармезан и чесночном соусе и бутылку воды. И снова сажусь на ту же скамейку, с которой только что встала. Веет ветерок, мимо проходят люди, а я смотрю на них, наслаждаясь своей картошкой, и попиваю воду. Сейчас в парке не очень оживленно, и это радует. Если была бы толпа, все напоминало бы мне о том дне. Я бы запаниковала.

Спасибо, мне и так довольно страшно.

Пока я медленно и мучительно ем картошку, пульс потихоньку приходит в норму. Кровь больше не стучит в висках. Я выпрямляюсь на скамейке и очень собой горжусь. Я это сделала и теперь сижу в самом центре парка аттракционов, в том месте, где меня похитили, так, будто мне совершенно все равно. Я вернулась, и все в порядке. Я справилась.

Это положило начало моим победам.

Тут я вспомнила последний разговор с Бренной и нахмурилась. Я пытаюсь работать над собой, а они тянут меня назад. Мама, оказывается, залогинилась в приложении «Найти iPhone» на моем телефоне. Она увидела, куда я иду, и попросила Бренну со мной связаться. Не могу в это поверить. Они все еще водят меня за ручку, как ребенка. Это не укладывается в голове. Да, я понимаю, что они боятся и волнуются за меня, но вот это уже слишком. Как же мне справиться со всем этим бредом, если все, кто меня любят, тянут меня назад?

От этой мысли аппетит совсем пропадает, и я стряхиваю оставшуюся картошку на землю. Да, я одна из тех возмутителей общественного порядка, которые кормят чаек, несмотря на запрещающие знаки. Мне как-то все равно. И мне жалко чаек. Я знаю, что они паразиты, питаются подачками, но ведь и им надо как-нибудь жить. Я могу бросить картошку в мусор, а могу покормить чаек.

И выбираю птичек.

Проходящий мимо сотрудник кафе сердито смотрит на меня. Мальчик-подросток с прыщавым лицом и раздраженным взглядом. Я отвожу глаза, встаю, собираю мусор и сметаю все в бак. Я злюсь на себя и хочу поскорее уйти отсюда.

Почему я позволила какому-то подростку себя осуждать? Он, наверное, уже забыл обо мне, а я себя все еще накручиваю. Как можно быстрее я устремляюсь в другой конец парка. Туда, где все произошло, где меня похитили. Из-за одного взгляда этого мальчика – работника кафе – меня распирает праведный гнев. Надеюсь, на этом гневе проще будет перенести следующий шаг, потому что его я боюсь больше всего.

Я вообще не должна совершать этот шаг сегодня, если не хочу. Я и так горда собой, что зашла сюда. Теперь, когда впереди маячит гигантская дуга трека, все вокруг становится очень знакомым. Реальность пробуждает спящие воспоминания, и я уже не знаю, стоит ли мне идти туда.

Возле очереди на американские горки я замедляю шаг. Сегодня она небольшая. Теперь ее уже не отгораживают веревками, как раньше, и, кажется, я могла бы просто зайти, сесть в одну из этих старых вагонеток, на сиденье с тонкой обивкой и опустить перед собой металлическую перекладину, которая якобы защищает сидящего.

Нет, эта псевдобезопасность мне не нужна. Я постоянно живу с чувством искусственно созданной защищенности. Никто незащищен. На самом деле – никто. Для всех наступает время испытаний. Одни испытания тяжелее других. Большинству удается отделаться легко. Мне не удалось. И все же считается, что мне повезло.

Повезло.

Ненавижу это слово.

Неожиданно слева возникает та самая узнаваемая синяя будка, и я вздрагиваю. Туалет. Место, где все случилось. Где он поднял мою толстовку и протянул мне, как подношение, с деланной улыбкой на губах. Могу поклясться, он надеялся, что я поведусь на это. И я повелась. Бросилась в омут с головой. Беззащитная, испуганная, как любой подросток на моем месте, я разрывалась между желанием помочь и желанием бежать от него.

Надо было бежать.

Я начинаю часто дышать, в груди что-то хрипит, как будто горло режет зазубренный нож. Стараюсь вдохнуть поглубже и успокоиться, но поздно. Я уже знаю, уверена, сейчас у меня начнется паническая атака, если немедленно не возьму… себя… в руки.

Дыши, детка. Дыши.

Звучит у меня в ушах мамин голос. Она все время повторяла эти слова. Когда от ночного кошмара я кричала во все горло орала, поднимая на ноги весь дом, она вбегала в мою комнату, щелкала выключателем и повторяла эти слова. Яркий свет окончательно резко будил меня, трясущуюся, плачущую, надсадно орущую со слезами на щеках.

Дыши, детка. Дыши. Это был ее совет. Она прижимала меня, гладила по волосам, и я, уткнувшись ей в шею, слушала ее шепот, вдыхала такой родной цветочный аромат. Подняв голову, я замечала папу. Он стоял в дверях, растерянный и бледный, в своей обычной черной футболке и пижамных штанах. Поймав его взгляд, я умоляла его одними глазами, чтобы он подошел, коснулся меня, обнял, назвал своей маленькой девочкой.

Но он отворачивался, как будто не мог вынести моего вида, и уходил в спальню. Так было всякий раз.

Когда после всего, что произошло, я вернулась домой, обо мне стала заботиться мама. А он – нет.

Он больше никогда не заботился обо мне.

Я стряхиваю с себя тяжелые воспоминания. И с поникшей головой медленными шагами иду дальше. Чем ближе я подхожу к ярко-синей будке, тем больше меня точит сомнение. Мне не стоило приходить сюда. Я как будто сама себя мучаю.

Разве я мало страдала?

Лезу в сумочку за солнцезащитными очками, и вдруг кто-то наскакивает на меня сзади. Чем-то острым, может локтем, ударяет в спину, так что я сгибаюсь пополам. Задыхаюсь, спотыкаюсь о собственные ноги, хотя, слава богу, не падаю на землю. Какой-то сильный мужчина прижимает меня всем своим телом, дергает за плечо, и я замираю от страха.

– Отдай. – Слышу я у себя прямо над ухом юношеский голос. От него пахнет возбуждением, дешевым одеколоном и страхом. Кулаком он упирается мне в спину в районе талии. Тянет меня за плечо, но я сопротивляюсь.

Сумочка. Он пытается вырвать у меня из рук сумочку. Я хватаю ее покрепче и вскрикиваю оттого, что кожаный ремешок, за который он тянет, сквозь одежду впивается прямо в кожу.

– Отпусти-ка, дамочка, – орет он. Я слышу сзади еще шаги. Кто-то идет? Значит, он сейчас убежит. Отпустит меня, убежит, и все закончится.

Но скоро я понимаю, что пришедший помогает не мне, а ему. Паника зажимает мне рот, крики застряли в горле. Мозг отключается, буквально отключается, как доска, с которой стерли все до последней буквы. И я не могу ни кричать, ни ругаться, ни звать на помощь, ничего не могу поделать.

Ничего не могу, кроме как быть жертвой, кроме как принять все это.

– Скорее, чувак! – орет один из них. Они все время матерятся. Совсем юные. Видимо, так, по их мнению, ведут себя бандиты. Но я понимаю, что это просто глупые дети, по дурости решившие что-нибудь у кого-то украсть. Может, у них даже был план? «Пойдем в парк аттракционов и будем грабить туристов», – так они решили. Кое-как мне удается вывернуться, и я поворачиваюсь к ним лицом. От того, что я вижу, у меня перехватывает дыхание. Что мне делать, удрать? Что если у них есть оружие? И почему совершенно никто не заметил, что происходит? В нескольких десятках метров от нас я вижу парочку, которая так увлеченно выбирает себе мороженое Dippin’ Dots, что всей этой схватки просто не замечает.

Невероятно. Я просто не могу поверить, что это действительно со мной происходит. Я не была здесь много лет (разве что в своих кошмарах возвращалась сюда). Прошел всего один час, и меня уже грабят. Вы серьезно?

Несмотря на страх, ирония меня не покидает меня.

– Эй, – злобно прищурившись, кричит тот, который пытается вырвать сумочку, и наступает на меня. Он старше их всех, должно быть, даже мой ровеник. И самый свирепый. Он разъярен, но в глубине его глаз затаился страх. Я отступаю, крепко вцепившись пальцами в ремешок, и прижимаю сумочку к телу. Внезапно все трое бросаются на меня, и от испуга я теряюсь. Отдать им сумочку. Пусть берут. В кошельке у меня кредитка, дебетка и налички может баксов шестьдесят от силы. Невелика потеря. Моя жизнь стоит всяко больше. Но они ведь не угрожают мне…

И телефон там же. Так ли уж плохо, если неожиданно обнаруженное устройство мамы и сестры по слежке за мной вдруг исчезнет? Карточки надо будет заблокировать. Получить дубликат водительских прав. Правда, ключи от машины тоже в сумке. Не хотелось бы остаться тут без всего, только не сейчас. Не после всего, что случилось. Я этого не вынесу.

– Черт, отдай же мне сумку, – бормочет паренек и бросается на меня. – Отдай сумку, сучка, и останешься целой.

Эти слова «сучка» и «останешься целой» действуют на меня, как удар в живот. Мои скользкие трясущиеся пальцы сами разнимаются и соскальзывают с ремешка. Я уже собираюсь отдать сумочку грабителю, как вдруг появляется еще один человек.

Он высокий, широкоплечий. Возникает, как молния, из ниоткуда. Вклинивается между нами и властной рукой отодвигает меня назад. Я отступаю, нащупываю ремешок. Сумочка чудом все еще на плече. Мне остается только с восхищением наблюдать, как он вступается за меня.

– Что, черт возьми, вы делаете? – Он не орет на них. Нет, он говорит до странности спокойным тоном. Первого мальчишку он хватает за футболку. Двое других тут же убегают прочь, бросив своего товарища на произвол судьбы. Подняв воришку за грудки, он приближает к нему лицо на расстояние пары сантиметров и говорит:

– Я сейчас вызову полицию.

– Не-е-ет, нет, мистер. Я н-ничего не сделал. Пожалуйста! – произносит паренек, отчаянно вертя головой.

Но тот не ослабляет хватку, натягивая ткань футболки на узкой мальчишеской груди, не сводит с него своих глаз. Их лица оказываются почти вплотную. Я стою, затаив дыхание, и трясусь от страха, что сейчас они будут драться.

– Надо бы заставить тебя умолять. – От железных нот в его голосе у меня по позвоночнику пробегают мурашки. – Какой же надо быть сволочью, чтобы среди бела дня грабить беззащитную девушку?

– Я н-ничего н-не собирался д-делать, – запинается воришка, и когда на секунду его глаза задерживаются на мне, я вижу в них страх.

– Не смей даже смотреть на нее. – От сильной встряски голова паренька болтается, как на шарнирах.

Несмотря на страх, я слегка расправляю плечи. Все его угрозы, сказанные мрачным тоном, как будто он и вправду вырвет глаза любому, кто хоть только взглянет на меня, – меня пугают. Насилие отвратительно. Но во мне пульсирует волнение, приятно разливаяся по животу.

Он ведет себя так самоуверенно, так отважно, что все сразу же становится просто. Как будто для него обычное дело вклиниться внезапно в драку, спасти меня, обезопасить.

– Не смей даже смотреть на нее, не то что к ней прикасаться. – Отпустив воришку мой спаситель напоследок толкает его в грудь, отчего тот едва ли не падает. Но, вовремя спохватившись, разворачивается и улепетывает. Так быстро, что я слышу, как его потертые кеды Converse скрипят об асфальт. Он бежит, не оглядываясь, и через доли секунды исчезает в небольшой толпе.

Я стою на месте происшествия. Меня трясет. Похоже, температура упала на несколько градусов. От холода я обхватываю себя руками. Адреналин, облегчение – дикая смесь всего этого пульсирует у меня в крови. И я пытаюсь опуститься на землю с высот своих переживаний.

– Ты в порядке?

Подняв голову, я замечаю самые добрые карие глаза, какие только видела в своей жизни. Полная противоположность тому грозному человеку, который только что был передо мной.

Он наклоняет ко мне голову, как будто ждет ответа, а я, растеряв все слова, смотрю на него и глотаю воздух ртом. Он в очках, и в его больших глазах, которые из-за линз кажутся даже больше, я различаю неподдельную тревогу за меня: ее-то я всегда могу узнать. Как правило, в подавляющем большинстве случаев – вокруг лишь фальшь. В действительности никому нет до меня дела. Все, что им нужно, – это ужасающие подробности.

– Эй, – нежно говорит незнакомец, протягивая руку и дотрагиваясь до меня. Но я молчу. Он озабоченно морщит лоб и кривит губы, темная челка падает на лицо. Он похож на красавца из тех, что под правильным углом смотрят на нас горящим взглядом с обложки журналов. У него упрямый подбородок, рельефные скулы, великолепные губы и волосы. Безупречность образа нарушают только очки, но они мне нравятся. Хоть что-то напоминает о том, что он тоже человек. Несовершенный человек.

Как и я.

Я опускаю взгляд и вижу, что он все еще держит мою руку, спокойно обхватив пальцами запястье. И я почему-то не отнимаю ее. Обычно я не могу вынести, когда меня касается мужчина, особенно незнакомый.

Но этот мужчина – по какой-то причине – не кажется мне чужим.

– Эй, – произносит он немного тверже, глубоким, проникновенным баритоном. Как завороженная, я слежу за его пальцем, который медленно скользит по моей коже чуть выше изгиба локтя, и вздрагиваю. – У тебя ничего не болит?

Я медленно качаю головой, голос… куда-то пропал. Его прикосновение словно околдовало. Он касается меня, как будто мы знакомы. Как будто всегда знали друг друга. Как будто он уже спасал меня и всегда, несмотря ни на что, будет рядом. От него словно исходит безмолвное обещание, и я это чувствую.

Глупые мечты идиотки.

Этот ворчливый внутренний голос я стараюсь загнать в самый дальний и темный уголок души.

– Все же ты отчаянно боролась за свою сумочку. – Он широко улыбается, обнажая два ряда зубов, не слишком белых, не слишком ровных. Если бы у зубов мог быть характер, то его, безусловно, были бы добрыми. Но это же смешно. Вероятно, я сейчас не совсем адекватна. – Стоило бы отпустить ее.

Он повторяет вслух мои недавние мысли.

– Я знаю, но не могла. – Мне не хватает воздуха. Я смущенно поджимаю губы. Голос внезапно стал каким-то писклявым и срывается, прямо как у того юнца.

– Заговорила. – Он нежно и с облегчением сжимает мою руку. Это пожатие пробирает до самых костей.

Он дразнит меня, но я совершенно не знаю, как реагировать, и киваю, как зомби, чувствуя себя полнейшей дурой. Я не разговариваю с мужчинами. Никогда. Не то чтобы совсем, но точно не так.

– Спасибо, что пришел мне на помощь. – Все еще в это не верится. Я знаю, что кто-то так или иначе должен был видеть, что происходит. Неужели люди стали такими бездушными, холодными, что никто не протянет руки, даже в опасной ситуации.

Да.

Произносит кто-то внутри дерзко и немного жутковато. Я всегда знала ответ на этот вопрос, просто не хотела признавать.

– Надеюсь, ты не против, что я его отпустил. – Он роняет мою руку, и от этого меня пронзает острое ощущение потерянности, как укол под кожу. Острое чувство моего несовершенства, негодности для него.

Я бледно улыбаюсь, осознав, что он ждет какого-нибудь ответа.

– Зачем он мне нужен? – Я пожимаю плечами, притворяясь нормальной. Как будто то, что только что произошло, не такая уж и трагедия. Подумаешь, меня много раз грабили. Я вполне могу с этим справиться. Я сильная и стойкая.

Ложь. Ложь. Ложь.

Внезапно он мрачнеет:

– Может, нужно было вызвать копов.

Мне уж точно не нужно, чтобы здесь появилась полиция и обнаружила, кто я. И где я. Они бы были немало удивлены, сложив два и два. Впереди всех побежали бы обзванивать местную прессу и телевидение. Любители телешоу изошли бы слюной от смакования подробностей этой смешной истории. У журналистов бы выдался урожайный день с их бесконечными вопросами, с их поисками ответов.

Нет уж, спасибо.

– К счастью, ты их так напугал, что они больше такого пробовать не станут. – Теперь он уже не касается меня, но стоит чрезвычайно близко, в моем личном пространстве. Но почему-то я непротив. В том месте, где его пальцы сжимали мою руку, я все еще чувствую тепло. Внезапно мне становится очень нужна дистанция, и я отступаю от него. И сама себе удивляюсь.

Я его не знаю. Почему я так себя веду? Почему у меня такие мысли? Мне не должно нравиться, как он на меня смотрит, его широкие плечи, его запах, который я отчетливо различаю, несмотря на соленый ветер с океана, который нас овевает.

– Ты уверена, что в порядке? – В его голосе, в его взгляде чувствуется забота. Я слегка улыбаюсь ему и киваю. – Но ты не ответила на мой вопрос, ты цела?

Только когда он произносит слово «цела», я включаюсь. Второй раз за сегодня. Провожу рукой по телу, потираю плечо, скривившись от боли, которая расходится кругами и пульсирует под кожей. Сдвинув футболку, я замечаю синяк. Уже видно, что он будет большой, на внешней стороне плеча. Краем глаза замечаю его за своей спиной.

Он прикасается к моей коже, как влюбленный или как мой бойфренд.

Я не люблю, когда кто-то становится сзади, особенно мужчина. С этим связано много воспоминаний, таких, о которых не хочется думать. Но почему-то его пальцы действуют на мою кожу как целебное снадобье, лечат меня изнутри. От них по коже пробегает дрожь. Из-за усилившейся боли я прерывисто дышу сквозь приоткрытые губы и вдруг встречаю его взгляд.

– Он оставил на тебе след. – Мой защитник почти скрежещет зубами. Его руки отрываются от моего плеча, в глазах горит огонь.

Волнение переполняет меня, как бутылку с газированной водой, которую хорошенько встряхнули. То, как он злится из-за того, что со мной произошло, невероятно. Другого слова нет. У меня перехватывает дыхание, что-то неясно щемит в груди. И я рассеянно прикладываю к ней руку.

– Не страшно. Это просто синяк, – отмахиваюсь я от его слов. Не хочу, чтобы он делал глупости, искал тех ребят. Как будто их можно найти. Они давно убежали.

Кроме того, я не хочу, чтобы он уходил. Пока.

Вспоминаю, что бретелька моего белого лифчика выставлена на всеобщее обозрение, и скромно натягиваю футболку на синяк. Он отступает, и между нами снова свободное пространство. А я думаю, заметил ли он, что стоял слишком близко, вел себя слишком доверительно.

И еще я думаю, понимает ли он, что мне это нравится.

– Спасибо, – говорю я. Мне важно сказать ему, что я благодарна, – за помощь. Я, наверное, неправильно себя повела. Спасибо, что вмешался.

Теперь он пожимает плечами. На нем синяя с зеленым рубашка в клетку, а под ней виднеется белоснежная футболка. Он выглядит отлично: красиво, правильно, мужественно. Кажется, он может взять деревянный брусок и разломать его голыми руками.

Он намного выше меня. Очки – единственное в нем, что напоминает о несовершенстве. У него блестящие темные волосы, изогнутые губы, на щеках легкая небритость. На него западают девушки, я уверена в этом. Бруски он вряд ли, конечно, ломает, но вот отбиваться от доброй половины женского населения ему приходится наверняка.

– Я сделал то, что сделал бы каждый на моем месте, – говорит он, весь сдержанность и скромность.

Да, конечно. Ведь так много людей сразу бросилось меня спасать. И тогда, когда мне было двенадцать. Никто никому не помогает. Никто не хочет встревать. Все слишком напуганы.

Но только не этот парень. Он вступился за меня так, как будто спасать меня – его призвание. За это я всегда буду ему благодарна.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я и сама удивляюсь своему вопросу. Обычно мне нет дела до чужих имен, особенно до мужских. Не хочу, чтобы люди думали, что у них со мной завязываются отношения. У меня нет друзей.

Мне не нужны друзья.

Похоже, он так же удивлен моим вопросом, как и я.

– Итан, – говорит он после паузы. Глотает с усилием, и я вижу, как ходит у него в горле кадык. Внезапно у меня в воображении возникает картина: я сижу у него на коленях, прижимаю губы к его шее под подбородком и прошу сказать что-нибудь, только чтобы почувствовать это щекочущее движение кадыка на своих губах.

Итан. Мне нравится. О боже, мне действительно нравится. Итан.

– А тебя? – спрашивает он, кашлянув.

Меня. Что? А, как меня зовут?

Это непросто. Что если он узнает мое имя, когда я его произнесу. Это не потому, что я такая самовлюбленная и считаю себя знаменитой после того, как меня показали по телевизору. Он не обязан узнать меня ни по имени, ни по лицу, словно я какая-то там Мадонна… Но журналисты охотились за моей мамой в первые дни после эфира. Мое лицо висело по всему интернету. Имя было в топе всех поисковиков и Твиттера все выходные.

Кто вообще делает такие запросы? Клянусь, моя жизнь совершенно невероятна. Но утром в понедельник ни свет ни заря разразился политический скандал. Одного неоднозначного и крайне консервативного сенатора обвинили в том, что он завел роман со своей двадцатидвухлетней практиканткой. Красивое лицо этой юной, только что из Мидвестерн колледжа, девушки тут же вытеснило из Сети мое. Никогда еще я не была так благодарна людям за их проблемы.

– Я – Кэтрин. – Но фамилию умалчиваю, ведь он не назвал свою, так что вряд ли заметит подвох. Мы пока что не в тех отношениях, чтобы обмениваться фамилиями.

Пока что.

О боже, неужели я говорю «пока что»?

Да, похоже на то.

Он опять улыбается, скромно, приветливо. Обычно я настораживаюсь, когда люди так смотрят на меня, но сейчас мне просто спокойно.

Только вот в животе порхает и носится сотня бабочек.

Итан

Сейчас

Она стоит так близко. От нее исходит цветочный аромат. Он обволакивает меня, кружит голову, и у меня темнеет в глазах. Она так долго была далеко, что мне, пожалуй, надо свыкнуться с мыслью, что она здесь, совсем рядом. Я не стремился ко встрече с ней, но сидеть и ждать, пока малолетние придурки заберут у нее сумочку, я тоже не мог. Сделал то, что должен был. А теперь вместо того, чтобы уйти, пользуюсь случаем побыть рядом с ней. Хочу запомнить все, что сейчас происходит, чтобы позже вернуться к этому в своих мыслях. Позже буду вновь и вновь прокручивать в голове слова и взгляды в поисках какого-нибудь знака, малейшего намека на то, что ей не все равно.

Что, может быть, она меня узнала.

Конечно, я не хочу этого.

Я оглушен ее красотой. По телевизору, в ярком освещении, с тяжелым макияжем на лице, она казалась большой и важной, не такой, как на самом деле. Не просто Кэти Уэттс, а Кэтрин Уэттс, несчастная девочка, которую похитили в одном из самых счастливых мест Калифорнии. Счастливое место превратилось в кошмар по воле человека, которого боятся все родители этого скучного маленького прибрежного городка.

Я теряю мысль, но рядом с ней это так легко. Стараюсь насладиться тем, что происходит здесь и сейчас. Но воспоминания подкрадываются так близко, что я чуть не проваливаюсь в них. Сейчас надо думать о ней. Как она стоит прямо передо мной, мучительно прекрасная, с розовым румянцем, без капли макияжа на лице. Ее глаза такого глубоко синего цвета – никогда прежде не видел ничего подобного. Это цвет сумерек, солнечного света перед тем, как он навеки погрузится во тьму. Темно-синий бархат с искрами белых звезд, переходящий по краям в лиловый, с тонкими коралловыми прожилками. Такими бледными, еле заметными.

Такие вот глаза. Звучит, словно какая-нибудь чертова поэзия. Рядом с ней я превращаюсь во влюбленного поэта.

Не могу перестать на нее пялиться. Солнце освещает тяжелые пряди ее волос, они играют всеми оттенками золотисто-кремового. И она смотрит на меня, кажется, каждые две секунды – боже, неужели я ей нравлюсь? Ну что за глупость! – И улыбается мне, смущенная, беззащитная, любопытная.

Это просто невыносимо.

Я годами искал нечто подобное. Между мной и Кэти возникает моментальная связь. Потрескивает, как электрический разряд. Интересно, она тоже его слышит? Ей не надо говорить ни слова, чтобы завлечь меня. Я загораюсь от одного ее взгляда. Хочу так много, что вряд ли она готова мне столько дать.

Теперь я не уйду. Ну, уж нет. Когда эти малолетки напали на нее, я совершенно вышел из себя. Она так крепко держала сумочку. Совершенно не собиралась сдаваться – я не мог в это поверить. Последнее, чего я хотел, это встрять в ее жизнь. В ушах стучало: еще не время, еще не время. Но другого выхода не было. Я должен был ее спасти.

В конце концов я ее ангел-хранитель. Ее безопасность – мой долг.

Она была, видимо, в шоке. Затем поблагодарила как можно более холодно и вежливо, собираясь рвануть прочь, чтобы больше меня никогда меня не видеть и не слышать. Она не любит заводить друзей. По телевизору сама сказала, что она скрытная. Не подпускает к себе людей, боится выйти за пределы своего круга общения. Все из-за страха, что людям интересны только подробности того, что случилось с ней много лет назад.

Во всем этом она тоже призналась в эфире.

Та беззащитность, с которой она тихо рассказывала обо всем этом, просто меня убила. Я сразу понял, что буду стоять за нее. Я тот, кому не нужны грязные подробности всей этой истории.

Я просто хочу помочь. Помочь Кэти.

Потому что знаю, как все было. Я это пережил. Мне не нужны скользкие гадости. Я сам неотъемлемая их часть. Все, что мне интересно, это… она сама. Как она справляется, что ею движет. Смеется ли она или всегда грустная и серьезная? Какой фильм ей нравится, какой цвет? Вздыхает ли она во сне? Спокойно ли спит? Или каждую ночь к ней приходят кошмары?

Честно признаюсь: мне интересно, как ей будет в моих объятьях. Такие же мягкие ее волосы, как в тот первый раз, когда мы встретились? Смогу ли я когда-нибудь поцеловать ее? Прошептать ей в ухо, что чувствую. Попробовать ее на вкус.

Я хочу всего этого. Хочу ее.

И вот она здесь. Простая, прекрасная, доверчивая, испуганная. Притворная и настоящая. Я ее подловил. Да. Я сам такой же. У нас больше общего, чем ей кажется.

Однако все, что я могу, это как идиот пялиться на нее.

– Э, ты не мог бы… – запнувшись, она указывает рукой в направлении, откуда мы пришли. Если бы она знала, что я преследовал ее, то обалдела бы. И имела бы все основания. – Это может показаться глупым, но не мог бы ты проводить меня до машины? Просто после всего, я не знаю…Что если я снова наткнусь на этих ребят. Я не очень…

– Конечно. Я провожу тебя до машины, – обрываю я ее на полуслове, и когда она одаривает меня нежной счастливой улыбкой, сердце выпрыгивает из груди. – Не вопрос. Я как раз сам собирался уже уходить из парка.

– О, спасибо! Это было бы… супер. – Голос ее дрожит, на лице трепещет улыбка. А я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не протянуть руку к ее щекам, не прикоснуться к ее коже.

Теперь я шагаю с ней рядом в состоянии транса. По сравнению со мной она такая маленькая. Похоже, Кэти не очень-то подросла с тех пор, как я видел ее в последний раз. Правда, сам я вырос на пятнадцать сантиметров. Никогда не радовался больше, чем в тот день, когда осознал, что уже на целую голову выше своего дорогого папочки. Если бы мне понадобилось, я мог бы повалить его на землю. Занятия спортом помогали мне не падать духом. Держали меня на этом свете. Правда, потом все равно пришлось бросить их. Но благодаря им я стал физически намного сильнее. Теперь я справлюсь с кем угодно.

Даже с ним.

Впрочем, это случилось слишком поздно. К тому времени, как я смог бы с ним справиться, он уже находился за решеткой. И выйти оттуда никак не мог. С ним было покончено. Я его уничтожил. Мы с Кэти. Я помог ей сбежать, и за этот непростительный грех стал его злейшим врагом.

Я присутствовал на суде, но слушать все это было очень тяжело. Твердо установленные, безусловные факты убийств, о которых говорили и говорили. Бесконечный шквал фотографий погибших девочек, так похожих на Кэти. Снимки запекшейся крови, исполосованные глотки, изнасилованные тела мелькали на экране. А прокурор, которая смонтировала эту соблазнительную подборку, стояла, скрестив руки на груди, с мрачным выражением лица. Слайд-шоу заканчивалось небезызвестной фотографией Кэти, которую выводят из полицейского участка в не по размеру большом сером спортивном костюме с несчастным заплаканным лицом.

Члены жюри содрогнулись в своих креслах. Многие вскрикнули от ужаса, и эхо отразилось от высокого потолка зала суда. Фотография Кэти вызвала во мне такой приступ ярости, что к горлу подступила тошнота, и мне пришлось улизнуть оттуда. Я пробрался позади сидений, согнувшись в три погибели, почти что прополз на коленях.

Мне не хотелось, чтобы он меня видел. Хотя я и свидетельствовал против него в конце процесса, все равно не хотел, чтобы он думал, что я его бросил. Или, что еще хуже, будто я тряпка и не могу всего этого выдержать.

– Ты – тряпка, – говорил он мне после очередной попойки. – Соси член, тряпка.

Он столько раз повторял это мне, что я стал невольно анализировать. Уж не любит ли он сосать член и не проецирует ли на меня свои чувства. Когда же я узнал, что он изнасиловал, избил и прикончил бессчетное количество девочек, с этой теорией пришлось расстаться. Нет, он предпочитал женщин – просто юных. А это настолько омерзительно, нет ничего хуже во всем мире. Так что тут мой анализ бессилен.

Несмотря на все это (разумеется, я сам для себя решал, что хорошо, а что плохо; иногда даже вел сам с собой длинные дискуссии), я даже навестил его однажды после приговора. Он оказался настолько двуличным придурком – даже не знаю, почему меня это удивило, – что я поклялся больше никогда не встречаться с ним вживую.

К тому времени он уже зарос тюремным жирком. Видно было, как живот растягивает его форменную одежду: накрахмаленную белую футболку и светлые джинсы. Он был неестественно бледный, даже какой-то зеленый. Глаза тусклые, и прямо на макушке образовалась лысина.

Он выглядел маленьким, слабым. Когда я был ребенком, он казался мне великим и ужасным, Гудвином из Изумрудного города. Я смотрел на него снизу вверх и в конце третьего класса говорил всем: «Я вырасту и буду таким, как мой папа!».

От этой мысли мороз пробирает по коже. Пусть и недолго, но я его боготворил. А потом из идеального папы он медленно и методично стал превращаться в чудовище.

И куда подевалось все его очарование?

Когда он понял, что я не буду его посещать, стал писать письма. По пять-десять страниц гневного бреда о том, какой я плохой сын, какое плохое государство, какая плохая моя мать и все те сучки, с которыми он был. И те девочки, к которым он прикасался и от которых потом избавился, как будто они не более, чем куклы: поиграл полчаса и бросил.

В его письмах было столько ненависти и презрения, что я их тут же сжигал, но перед этим всегда прочитывал, обязательно открывая каждый конверт. Не знаю, не понимаю, что мной двигало. Что-то вроде чувства долга. Возможно, мы больше никогда не увидимся, но все его слова я обязан прочесть. Не хочу забывать, что этот страшный, отвратительный преступник и есть мой отец. Я происхожу от него. Часть его спрятана глубоко в моей душе, в моих генах, моем сердце и мыслях.

И этого я адски боюсь.

Время от времени звенит звоночек, и вместе с письмом в мою жизнь приходит напоминание о том человеке, которого я когда-то знал. Напоминание о том, каким он был до того, как гнев отравил его душу. Этот человек не знал, чем себя занять, кроме развлечений. Мои детские воспоминания, конечно, далеки от счастливых, не стану врать. Но все же был в моей жизни момент надежды. Небольшой промежуток, когда все вроде выглядело нормальным и я ничего не ведал. Невинное невежество, я бы сказал, но это было лучше, чем холодная суровая реальность.

Боже, ну я и задумался. Прямо сейчас я рядом с девушкой своей мечты и упускаю свой шанс. Минуты ведь идут: тик-так, тик-так, тик-так. Скоро девушка, которая считает меня порядочным гражданином, внезапно спасающим одиноких дам, поймет, что я идиот, не умеющий говорить. Она пожмет плечами, сядет в машину и уедет.

И я больше не увижу ее. Ну, я всегда смогу следить за ней, как кретин, сам не знающий, чего хочет. А я как раз и хочу, того, что сейчас: близости к ней, возможности идти рядом, говорить, прикасаться…

Я выдергиваю себя из воспоминаний и мечтаний и сосредотачиваюсь на ней.

– Ну и что привело тебя сюда? – спрашиваю я.

Секунду она настороженно вглядывается в меня:

– Мне просто нужно было выбраться из дома.

Она врет. Но я не собираюсь ловить ее на лжи.

– А тебя? – В ее взгляде я вижу любопытство. Любопытство – это хорошо. Я как раз и хочу ее заинтересовать.

В мозгу прокручиваются варианты ответов, а в груди от ее слов распускаются цветы счастья.

– Хотел насладиться видом на океан. Это одно из моих любимых мест.

Она смотрит в сторону берега, на запад, прикрыв глаза рукой. Закрывает ладонью брови, щуряся от слепящего солнца, от бликов на воде.

– Да, сегодня красиво.

– Прекрасная погода, – добавляю я, и она отвечает мне кивком и мимолетной улыбкой. Мы идем дальше.

Я не должен этого делать: разговаривать с ней, пытаться узнать ее лучше. Все это плохо, ненормально. Надо быть честным, но как признаться во всем посреди обычной беседы?

«О, слушай, хочешь узнать, кто я на самом деле?».

Да, я не могу так. Но если этот спектакль продолжится, ложь будет только расти и расти. И я никогда не смогу сказать ей правды.

Но с другой стороны – мы разговариваем в последний раз. Все, что мне нужно, я уже получил: увидел ее вблизи, понял, что ей неплохо, спас ее, сделав свою работу. Теперь нужно уйти. Проводить ее до машины, и на этом все закончится.

Через пару минут мы выходим из парка. Она показывает дорогу, а я притворяюсь, что не знаю, где она припарковалась. Мы болтаем о том о сем, обсуждаем ничего не значащие темы: погоду и то, что город не меняется с годами. Она спрашивает меня, где я живу. И я говорю: здесь. В ответ интересуюсь, где живет она. И она меняет тему, показывает мне на дельфина в воде.

Задумавшись, мы оба следим за глянцевой серой спинкой, мелькающей среди волн. Украдкой я смотрю на нее. Черт, как же она красива. Большие глаза, слегка приоткрытый розовый рот. В этот момент мне хочется схватить телефон и сфотографировать ее. Но я знаю, это ее смутит.

Так что вместо этого стараюсь запечатлеть ее образ в собственной памяти.

– Моя машина уже близко. Вон там. – Она поворачивается ко мне лицом и с улыбкой показывает рукой позади себя. Я точно знаю, какая из припаркованных машин ее, но опять же, я этого знать не должен. – Спасибо тебе снова за… все.

– Пожалуйста, – чинно отвечаю я, но от подступившего отчаяния мне становится плохо. Не может быть. Я не… Я не могу отпустить ее вот так.

Она поворачивается. И идет к своей машине. И я не могу оторвать глаз от удаляющейся изящной фигурки, слегка покачивающей бедрами с каждым шагом. Такая худая. Не знаю, много ли она ест, но внезапно меня переполняет желание накормить ее. Позаботиться о ней.

– Эй, – она оборачивается с любопытством, – а у тебя есть дела прямо сейчас?

Секунду она обдумывает мой вопрос, изогнув тонкие брови и закусив нижнюю губу.

– Наверное, мне пора домой. Уже поздно.

– А, – киваю, сглатываю. Только бы все не испортить сейчас. – Просто я хотел…

Ее лицо буквально озаряется, как будто она хочет спросить: «Что ты хотел?».

– Может, ты выпьешь со мной кофе? Можно что-нибудь поесть… – Я склоняю голову на бок, засовываю руки глубоко в карманы брюк. Пытаюсь выглядеть как можно более скромно. Не хочу на нее давить.

Но и дать ей просто так уйти я тоже не могу. Пока что.

– Прямо сейчас?

– Ну да. – В горле опять комок. – Если ты никуда не едешь по делам…

– У меня нет дел. Кроме дома мне некуда ехать, – выпаливает она и поджимает губы, как будто не хотела в этом признаваться.

– Тут чуть выше по улице есть кофейня. Мы можем зайти туда. – И, помолчав, я добавляю. – У них прекрасный вид на океан.

Ее улыбка для меня как подарок.

– Хорошо, с удовольствием.

И несмотря на все возражения внутреннего голоса, я иду вперед, а она идет следом, как тогда, когда я был другой и она тоже была другой.

Как будто это наша судьба.

Уилл

Тогда

Она устала. И ныла. Ее нытье и хлюпанье носом действовало мне на нервы. Но я старался этого не показывать. Как можно злиться на человека, который столько всего перенес. Мой отец приковал ее к стене, как зверюшку. Мне до сих пор с трудом давалось осознание этого факта.

Сколько их было до нее? Лучше об этом не думать. И все же вопрос никак не шел из головы. Стучал в висках.

Сколько их было? Сколько их было?

Я не хотел этого знать.

Но должен был.

Все, что я мог, – спасти эту. Я ничего не знал про других. Судя по тому, что она сказала, по следам, которые он оставил, я точно понимал, что Кэти не первая, кого он похитил. У него явно был опыт. Он чуть ее не убил. Несколько раз насиловал. Она не рассказывала, что конкретно он делал, только что душил ее. Но я видел огромные черные и лиловые синяки у нее на внутренней поверхности бедер. Я мог только представлять, как он выкручивает ей ноги, прежде чем…

– Далеко еще? – Она задала этот вопрос уже, наверное, раз пятьдесят. Как ребенок из комедии. Как Лиза и Барт из «Симпсонов». Я когда-то видел этот эпизод. Вся семья едет в отпуск, и дети все время спрашивают: «Далеко еще? Далеко еще? Далеко еще?».

Пока наконец Гомер не орет на них, и тогда они замолкают.

– Уже недалеко, – отвечаю ей в сотый раз. Я устал от этого вопроса. Но спасибо ей, что вырвала меня из моих мыслей: вовсе не хочу представлять себе, что он с ней делал. Хватит с меня и результатов перед глазами.

– У меня все болит. Кажется, я больше не могу идти, – сказала она жалобно, тихо и замолчала. Я оглянулся. Она стояла, согнувшись. Такая маленькая, совсем затерялась в складках моей толстовки.

– Кэти, – но не успел я начать, как она замотала головой, и слезы покатились у нее по щекам.

– Уилл, я правда не могу. У меня болят ступни, ноги, все болит. – Теперь ее слезы уже капали. Их тонкие струйки сплетались и расходились, оставляя полоски на грязных щеках, а плечи дергались от рыданий. – Я больше не могу. У меня не получится.

Я подошел к ней, взял за плечи и легонько встряхнул. Совсем не грубо. Не дай бог, чтобы ей стало хуже. Но надо сделать так, чтобы она снова захотела идти.

– Давай же. Не бросай меня сейчас. Ты сможешь.

Она раскрыла опухшие веки и взглянула на меня.

– Скажи мне правду: сколько до полицейского участка?

Мимо нас проезжали потоки машин. Я глубоко вздохнул:

– Больше километра, – пробормотал ей в ответ.

– А сколько километров мы уже прошли? – Она шмыгнула носом так, что стала икать. Было страшно видеть, как она плачет. От этого я чувствовал себя странно, как-то тревожно.

– Я не знаю, – признался я. – Три, может, четыре километра.

– Как будто десять. – Она пошатнулась, хотя я держал ее за плечи. Казалось, у нее сейчас подкосятся ноги. Тогда я снова легонько тряхнул ее, и она подняла на меня глаза.

– У меня не получится, – прошептала она. – Ты сильный, а я нет.

– Ты тоже сильная. – Совершенно инстинктивно я скользнул руками по ее плечам и притянул к себе. Я хотел поддержать ее. Хотел, чтобы она чувствовала себя в безопасности, и, кажется, мне это удалось. Она поджала руки и доверчиво прислонилась лбом к моему плечу. От ее уверенности во мне показалось, что я могу свернуть для нее горы. Я обвел ее руками, прижал поближе и прошептал, почти касаясь губами ее волос:

– Осталось совсем немного, Кэти. Постарайся ради меня, ладно?

Она едва кивнула и повисла у меня на руках. Я притянул ее как можно ближе, так что между нами толстовка сложилась складками. Как передать ей часть моих сил, чтобы она взяла себя в руки? Мы уже почти пришли, нельзя было сдаваться на полдороге.

– Ладно, – прошептала она, и, кажется, я почувствовал прикосновение ее влажных губ у себя на шее, когда она повернула голову. – Но обещай, что зайдешь со мной в полицейский участок.

Я замер. Этого я вовсе не собирался делать:

– Я не могу тебе этого обещать.

– Но почему? – Кэти подняла на меня удивленный взгляд.

– Мне нужно вернуться домой. – Это прозвучало очень тупо, но другого оправдания у меня не было.

Она взглянула на меня так, как будто собиралась выругаться. Хотя я не представляю, чтобы она произнесла ругательство.

– Вернуться куда? К нему? К твоему отцу? Чтобы предупредить его, что ты меня выпустил? И вы тогда сбежите вдвоем? Или что?

– Да нет же, черт! – воскликнул я с негодованием. – Я ничего ему не скажу.

– Тогда зачем возвращаться? И куда? Твоя жизнь ведь не будет прежней. Он чудовище, Уилл! – Тут ее голос упал до еле слышного шепота, а глаза стали огромными от испуга. – Он что – бьет тебя?

Я молчал, даже глазом не повел. Не мог же я поведать ей темные тайны своей души.

– Да? – продолжала она допытываться. – Скажи мне.

Она высвободилась из моих объятий, как будто бы стоя слишком близко, боялась заразиться моей мерзостью. Наверное, я заслужил это. В конце концов ведь я его сын.

– Он не бьет меня, – пробормотал я, оторвав от нее свой взгляд.

Я смотрел себе под ноги, но чувствовал, как она рассматривает меня всего с ног до головы. Задает себе вопрос: что же он такое делал со мной? Как причинял мне боль? Я давно не чувствовал на себе его кулаков. Он любил меня стукнуть в таком месте, чтобы никто не увидел синяки: в живот, под ребра, в спину. Когда мне было около девяти лет, он щипал меня за тонкую кожу на ляжках. Выкручивал, до тех пор, пока я не визжал, орал и просил его прекратить. Похоже, ему приятно было видеть потом уродливые кровоподтеки.

Синяки у Кэти на бедрах сразу напомнили те, что он оставлял на мне.

– Ты врешь. – Она не обвиняла меня, просто констатировала факт. Я почувствовал себя гнусно, что не признался. Но что я мог сказать ей? Как рассказать ей о том, что он со мной делал? Что заставлял меня делать? На что заставлял смотреть? Я ненавидел все это все. Стыдился этого.

– Не хочу об этом говорить, – сказал я и дернул ее за руку, показывая, что пора идти. Она пошла с большой неохотой. На лице у нее было написано даже не разочарование, а раздражение.

– Нельзя постоянно держать все в себе, – сказала она, идя рядом со мной по тротуару. Я старался шагать медленно, чтобы она не отставала. А Кэти ступала практически на цыпочках и вздрагивала при каждом шаге. Я даже подумал о том, чтобы взять ее на руки и дотащить на себе, но решил, что лучше не надо.

– Ты что теперь моя наставница? Что ты знаешь о жизни? Сколько тебе, вообще, лет?

Она с достоинством задрала подбородок и попыталась выглядеть гордой. Несмотря на спутанные волосы, потеки слез на щеках, лиловые синяки на шее и мою толстовку, в которой почти утонула.

– Мне почти тринадцать.

То есть ей было всего двенадцать лет. Черт, двенадцать. О господи, ну и гад же мой отец!

– Ты ни черта не знаешь, – буркнул я и тут же разозлился на самого себя, что говорю с ней в таком тоне. Ведь я же вроде спасаю ее. Надо следить за словами.

– Я знаю достаточно, чтобы понимать, что нельзя туда возвращаться, возвращаться к нему. Это бессмысленно. – Она сжала мне руку, и я вспомнил, что все еще держу ее ладонь в своей. Наши пальцы переплелись, ладони плотно прижимались. И мне было так приятно держать ее. Это внушало надежду. – Зайди в полицейский участок вместе со мной.

Я продолжал шагать, сдерживая чувство досады, вот-вот готовое вырваться стоном. Все же она очень маленькая. Живет под чьим-то крылом. Такая наивная. Думает, будто мир по природе добрый. И абсолютного зла не существует. У нее родители, которые ее ждут и к которым она вернется. Безопасный дом, в котором ее любят, поддерживают.

Что до меня, то у меня не было ничего. Отец, который ради забавы похищал и насиловал маленьких девочек. И мать, которая бросила меня очень-очень давно.

– Меня просто отправят в детдом.

– А это не лучше, чем оставаться с ним?

Как там говорят: из двух зол выбирай меньшее. Правильно?

Не знаю, но моя жизнь вся в этом.

Я ничего не ответил, и тогда она спросила:

– А твоя мама?

– А что она? – огрызаюсь я и поджимаю губы, чтобы сдержать слезы. Чертовы слезы. Плакать из-за женщины, которая бросила меня в первый же удобный момент! Если так пойдет и дальше, у меня вырастут серьезные детские комплексы, клянусь богом.

– Где она?

– В моей жизни ее нет. – Больше я не хотел говорить. Бросил на нее недвусмысленный взгляд – никаких вопросов – и уверен, она его поняла.

Мы подошли к перекрестку и стали ждать, пока зажжется зеленый.

Полицейский участок был совсем рядом. Нужно было перейти улицу и свернуть направо. А дальше оставалось всего несколько кварталов.

Всего несколько кварталов, и я навсегда расстанусь с Кэти.

Кэтрин

Сейчас

Я беру свой ванильный латте и смотрю через стол на человека, который пригласил меня выпить кофе. Он выглядит восхитительно. У нас состоялась очень странная встреча, и он выступил за то, чтобы продолжить, захотел провести со мной еще какое-то время.

Со мной, Кэтрин Уэттс. Бедной, несчастной Кэти.

Даже не знаю, что и думать.

Как обычно в голове проносится целый вихрь объяснений. Возможно, он журналист. Знает, кто я такая, и просто пытается подобраться ко мне поближе. Или вот новая прекрасная версия: его подослала мама и Бренна, чтобы меня подставить. Решили посмотреть, так ли я глупа, чтобы попасться на его уловки.

Если все это не так и он действительно не знает, кто я, то свалит, как только узнает. Не мне его осуждать. Со мной непросто. У меня сложное прошлое. Кто захочет быть с девушкой, которую избивали и неоднократно насиловали в двенадцать лет? Которая выжила, но с тех пор не позволяет ни одному мужчине к себе прикасаться? Кто захочет во все это встревать?

Никто – вот кто. И уж точно не он, конечно, если с ним все в порядке. Любой человек моего возраста или около того убежит со всех ног.

Пока мы стояли в очереди, я рассматривала меню на доске позади прилавка. Итан советовал мне, что выбрать, говорил, что выберет сам. Когда я решила, что буду пить, он попросил меня занять уединенный столик напротив окна с видом на океан. Пока его не занял кто-то еще.

Когда я предложила ему денег за мой напиток, он, похоже, обиделся. Я прошмыгнула к маленькому столику, села и устремила взгляд в необъятную синь, усыпанную белыми барашками. Резкий ветер вспенивал воду в короткие быстрые волны. Лодок почти не было. Видимо, большинство из них уже причалили на ночь.

Вглядываться в океан меня надолго не хватило, и я стала исподтишка рассматривать Итана, как можно более осторожно. Он терпеливо стоял в длинной очереди. Место оказалось довольно шумное, но приятное. Неоштукатуренные стены с открытой кирпичной кладкой, грубые деревянные доски. Блестела подсвеченная витрина, на которой красовались восхитительно пахнущие булочки, пирожные и весьма соблазнительные шоколадные кексы, украшенные сверху ванильной глазурью. Но я была не голодна, к тому же слишком нервничала, чтобы есть.

Мимо прошли какие-то девицы, и я заметила, что они бесцеремонно рассматривают Итана, чего он, конечно, не замечал, так как был к ним спиной. Оценивающим взглядом они окинули его задницу и захихикали по дороге к выходу.

Я не удержалась и тоже посмотрела. Хотя делала подобное в первый раз. Темные джинсы сидели на нем свободно, но не мешковато, так что под ними легко можно было разглядеть очертания ягодиц. Довольно симпатично. Что меня потрясло – так это его плечи. Они были такие широкие, могучие. За этой спиной точно можно прятаться, пока он ведет войну и отгоняет чудовищ.

Нелепая фантазия, но я не могла ею не насладиться.

Он приятно улыбнулся кассиру, протянул ей двадцатку и кивнул, получив сдачу. Лишние купюры он положил в свой плоский кожаный бумажник, сунул его в задний карман и направился к стойке выдачи заказов. Все это время я смотрела на него, облокотившись на стол и подперев кулаком подбородок. Он ничего не замечал. И я была рада, что могла без смущения его разглядывать.

Похоже, я делаю из него себе кумира, как девочка– подросток. Много лет назад Сара вела себя так же. Вот почему она помешалась тогда на мальчиках и флиртовала со всеми подряд. Но я к этому не готова. Когда я вижу Итана, стоящего в очереди, склонившегося над телефоном, вижу, как челка падает ему на лоб, мне внезапно очень хочется бросить все это…

Но тут он оборачивается, встречается со мной взглядом, и на короткую долю секунды на губах его мелькает понимающая улыбка. Я тут же роняю руку на стол. От смущения горят щеки. Спасает меня бариста, объявивший, что наши напитки готовы.

Надо же быть такой дурой. У меня нет школьного опыта всех этих неловкостей и ошибок. Я никогда ни с чем подобным не сталкивалась, а теперь, спустя годы, мне нужно как-то с этим всем разбираться. Я снимаю крышку со своего кофе и смотрю, как от густого слоя пены поднимается пар. Итан делает то же самое: со щелчком снимает крышку и мешает кофе палочкой, взятой, очевидно, на кассе. От этого кремовая жидкость в его стакане начинает кружиться.

– У них всегда очень горячий кофе, – говорит он. – На будущее.

Я улыбаюсь. Мне нравится, что он говорит так, будто собирается меня еще как-нибудь сюда пригласить.

Может быть. Однажды.

Что-то успокаивается во мне, даже не знаю, как объяснить.

Я наслаждаюсь этой минутой, все кажется таким естественным, обычным. Я понимаю, что он и понятия не имеет, кто я такая. И мне от этого так хорошо. Совсем не хочется видеть, как в его карих глазах появится тень разочарования. Рот исказится характерным сочувствием, и он начнет сокрушенно цокать языком. Люди всегда так делают, перед тем как сказать что-то вроде: «Это так ужасно».

Или: «Какая трагедия».

Или мое любимое: «Ты такая сильная! Тебе повезло, что ты осталась жива».

На самом деле я никогда не чувствовала, что мне повезло. Я выжила – это да. Я не жертва, боже, ненавижу это слово. Но «повезло»? Повезло тем, кто чуть не попал в автокатастрофу или тем, кто выиграл лотерейный билет, или тем, кто получил работу из-за того, что главный кандидат в последний момент отказался.

Это удача. Но разве можно назвать удачливой меня, которой в детстве выпало то, что никогда не должно происходить ни с одним ребенком? Которая превратилась в жалкое подобие прошлой себя. Стала надломленным в глубине души маленьким и несчастным взрослым? Меня, которой до того одиноко, что невыносимо хочется хоть с кем-нибудь пообщаться, но которая не может знакомиться, особенно с мужчинами?

Все это точно нельзя назвать словом «повезло».

– Как твой кофе? – спрашивает Итан, и, подняв глаза, я вижу, что он смотрит на меня. Выглядит при этом немного глупо из-за очков. Я неловкая и застенчивая, но не слепая.

Этот мужчина прекрасен. То, что он пригласил меня выпить с ним кофе, – просто невероятно.

– Неплохо. – Я слегка улыбаюсь и подношу стаканчик к губам. После очередного глотка пена остается на коже, как усы. Я нервно пытаюсь ее слизать, чувствуя при этом себя идиоткой. Что-то омрачает его взгляд, и я волнуюсь, не расстроил ли его вид моего языка. Под ребрами в медленном животном ритме пульсирует кровь, и я думаю…

Может, я ему нравлюсь?

Может, он мне нравится?

Я раньше никого не подпускала к себе настолько близко. Все чего я хочу – просто смотреть на него. Или задавать ему кучу вопросов, а потом снова смотреть.

Это так глупо.

– А твой? – Я киваю в его сторону. Он обхватывает стаканчик длинными пальцами, и я невольно вспоминаю, как они впились в футболку того мальца. Как мой защитник содрогался от едва сдерживаемого гнева.

В дрожащей от волнения тишине я смотрю, как он подносит к губам свой мокко с белым шоколадом, делает глоток и улыбается.

– Хороший кофе. Я здесь давно не был, но так и думал, что они не разочаруют.

– Я точно не разочарована, – отвечаю со смешком. Я что флиртую? Не знала, что умею. Может, у меня само собой это получается.

– Отлично. – Когда он улыбается, то немного косит глазами, и я не могу не признать это симпатичным. Он симпатичный: сильный, высокий, широкоплечий, с длинными ногами и руками, с широкой накаченной грудью. Столик, за которым мы сидим, довольно маленький, и он раскинул ноги, заняв все предназначавшееся ему пространство и еще немного моего.

Но я не отодвигаю свой стул. Не пытаюсь от него отдалиться. Мои ноги стоят на полу, и я наслаждаюсь тем, как его джинсы то и дело касаются моих. И тогда по коже пробегают искры электрического тока. Это странно, но он одновременно и родной, и чужой мне. Мне и спокойно с ним, и тревожно. Не понимаю.

– Как долго ты здесь живешь? – Я изо всех сил стараюсь поддержать непринужденную беседу, хотя в этом совсем не сильна. Его взгляд скользит в сторону окна, к распростертому перед нами океану, и он слегка двигает челюстями.

– Я приехал сюда, когда мне было девять. С семьей.

– А, – киваю я, не понимая, почему он вдруг стушевался. Неужели я спросила что-то не то? Сунула нос, куда не следовало? Боже, я совсем не знаю, как это делать, как быть обычной и разговаривать с парнем. Несу какой-то жалкий бред.

– Можно спросить, сколько тебе лет? – уверена, что это тоже неверный шаг, но уже неважно. Мне слишком интересно, так что наплевать на условности.

– Мне двадцать три. – Он опять встречается со мной взглядом и наклоняется ко мне через стол снова нарушая мое личное пространство. Выглядит так, как будто он не смог удержаться от этого движения. Но мне неважно. Теперь я чувствую его запах. Чувствую исходящие от него осязаемые волны тепла. Почему-то мне хочется быть к нему ближе. Не могу объяснить почему.

– А сколько тебе?

– Двадцать один, – отвечаю я. И при этом никогда не целовалась, никогда не была на свидании, не считая этого, которое ты, наверное, и свиданием не считаешь.

– Значит, теперь ты официально взрослая. – Он откидывается назад на стуле, но не сводит с меня своих глаз. – На самом деле в этом нет ничего особенного, хоть все и повернуты на этом, да?

Я вздрагиваю. Делаю глоток, прежде чем ответить.

– Не чувствую себя взрослой, если ты об этом. Но все же хорошо больше не быть ребенком.

На секунду его взгляд затуманивается, и я в смятении думаю, не сказала ли слишком много.

– У тебя было несчастное детство?

– Детство было как раз ничего. Но когда я стала подростком… – Я не заканчиваю предложение. Думаю, не нужно. Почему-то мне кажется, что он должен понять. Разве есть кто-то, кто легко пережил подростковые годы? Наверное, нет.

Мои были ненормально ужасные.

– Понимаю, – кивает он, и от этого слова волна облегчения расходится в груди. – По большому счету быть подростком – полный отстой.

Это четкое определения приятно поражает меня, и я прыскаю со смеху.

– Однако ты не деликатничаешь.

– А зачем? – Он пожимает своими широкими плечами. – Я говорю правду.

– Ты всегда говоришь правду? – Прямой вопрос заставляет его задуматься, и я понимаю, что говорю не то. Задаю назойливые вопросы, на которые молодые люди обычно не любят отвечать.

– Я стараюсь, – говорит он после паузы. Его взгляд снова мрачнеет, как будто его накрывает зловещая тень, и я опять задаю себе вопрос: почему. – Стараюсь изо всех сил.

Я молчу, не осуждая и не настаивая на ответе. Мы просто два человека, которые встретились при странных обстоятельствах и теперь пьют кофе. Все. Как только мы закончим, я сяду в машину и поеду домой. И никогда не увижу его снова. И меня это устраивает.

Совершенно.

Итан

Сейчас

Через час я веду ее к машине. Пока мы сидели в кафе, ветер усилился. И теперь мы идем по тротуару, а он сбивает нас с ног, заставляет опустить голову, шагать, наклонившись вперед. Она обхватывает себя руками, ее тело сотрясает явная дрожь. Я бы хотел скользнуть рукой по ее плечам и обнять. Поделиться с ней теплом, прижать поближе.

Даже больше, чем просто прижать поближе.

Она останавливается прямо перед своей машиной, оборачивается ко мне и робко улыбается:

– Спасибо за кофе. И за беседу.

Мы весело болтали, хотя временами казалось, что ей неловко. Она задавала непростые вопросы, от которых мне тоже становилось не по себе. Я изо всех сил старался не обращать внимания. Наверное, всему виной то, что она редко ходила на свидания. Теперь, проведя с ней какое-то время, поговорив с глазу на глаз, я могу это точно сказать.

Вопрос про честность застал меня врасплох. Засел у меня в голове, сколько я не пытался от него отделаться. Какой же я козел, что солгал. Лжец и козел.

Надо во всем признаться, но как? Вот поэтому нужно уйти. И все закончится. Я получил, что хотел. Черт, я даже спас ее от грабителей. Поговорил с ней, узнал поближе, увидел, что у нее все в порядке. Будет все в порядке… Я уверен.

– Спасибо, что согласилась на мое предложение, – говорю я и отступаю назад, как будто мне очень нужно, чтобы между нами была дистанция. Смотрю на свою машину, припаркованную через дорогу, возле мексиканского ресторанчика. Это чудо, что она все еще там, хотя мне кажется, я различаю штрафной талончик, трепещущий на ветру, под дворником с водительской стороны.

– Спасибо за кофе и за помощь в той ситуации с сумочкой. – Она закусывает нижнюю губу, и я готов застонать – так это мило. Она невероятно сексапильна и будто сама не замечает. Потому это выглядит настолько привлекательным. – Все могло закончиться действительно… неприятно. Даже не могу сказать, как я благодарна за то, что ты сделал.

Я шагаю к ней, забыв предыдущую мысль о том, что мне якобы нужно пространство. Черт с этим притворством – хочу быть к ней ближе.

– Я бы не допустил, чтобы эти парни навредили тебе, – бормочу я, беру ее за руку и нежно сжимаю в своей. Электрический разряд будто проходит от моей ладони к ее, и я знаю, что она это тоже чувствует. Вижу по тому, как распахиваются ее глаза и как она обхватывает меня пальцами и слегка пожимает мне руку, как будто не может сдержаться.

Мы оба чувствуем одно и то же: невозможность сдержаться. Не могу побороть свое желание прикасаться к ней, стоять рядом, дышать с ней одним воздухом. И мне кажется, она тоже не может.

Теперь она запрокидывает голову и молча смотрит на меня. Я тоже ничего не говорю. Мы просто смотрим друг на друга, нас овевает ветер. Золотистые локоны из ее хвоста рассыпаются по щеке. Низкое солнце заливает ее теплым розовым светом, и раньше, чем я успеваю подумать, с моих губ срываются слова:

– Может, обменяемся номерами, и ты сможешь написать мне, что добралась до дома и с тобой все в порядке.

И не отнимая своей руки она шепчет:

– Да.

Тогда медленно – скрепя сердце – я разжимаю руку и достаю из кармана телефон, открываю новое сообщение, и она, запинаясь, диктует свой номер. А я быстро вбиваю его вместе с коротким сообщением и нажимаю «отправить». У нее звенит пришедшее СМС, и, открыв сумочку, она достает телефон. Увидев мое сообщение, улыбается.

«Привет».

Ее пальцы взлетают над экраном, и она отправляет ответ, который тут же со звоном мне приходит.

«Спасибо. За все».

Это совершенно меня обезоруживает. Много лет назад эта девочка поселилась в моем сердце. С тех пор, как я впервые увидел ее, грязную и израненную, на замызганном матрасе, она навсегда сокрыта в самой его глубине. То, что сотворил с ней мой отец, разрывает мне душу. Больше всего на свете я хочу ей помочь. Словно мои добрые дела могут хоть что-то исправить.

Не думаю, что могу хоть немного облегчить для нее весь тот ужас, который он заставил ее пережить, но я стараюсь. Когда-то давно я спас ее, но все равно выглядел плохим парнем. Неужели она до сих пор обо мне так думает? Обо мне тогдашнем. Будто бы я был частью больной извращенной игры своего отца? Будто мне во всем этом была отведена своя роль? Было много таких версий. По одной из них, отец использовал меня, чтобы заманивать девочек. По другой – я предал отца, чтобы избежать наказания.

Эти две версии самые неприятные. Не может быть, что она верит во что-то подобное.

Мне невыносимо даже думать об этом.

– Пожалуй, хватит благодарностей, – говорю я вслух, и она улыбается в ответ. – Пора выезжать. Далеко до твоего дома?

Она медленно прячет телефон в сумочку, как будто не хочет отвечать на мой вопрос. Я терпеливо жду, засунув руки в карманы.

– Чуть больше часа, – наконец признается она.

Меня до сих пор поражает, что она живет столь близко к так называемому месту преступления. Как будто испытывает себя на прочность каждый день.

– Тогда пошли мне СМС через полтора часа. – Я смотрю на нее грозно, но она все так же улыбается. Даже еще сильнее. – Хорошо?

– Напишу, – говорит Кэти, закатывая глаза.

– Обещаешь? – вырывается у меня то самое слово, которое она все время повторяла мне.

Она бросает на меня удивленный взгляд, затем торжественно отвечает:

– Обещаю. – Столько бескрайней синевы в ее глазах, сколько нет даже в океане, раскинувшемся за моей спиной.

Это обещание она не нарушит, в этом я абсолютно уверен.

Уилл

Тогда

– Так, давай еще раз уточним. – Следователь замолчал и устремил на меня пристальный взгляд ледяных голубых глаз.

Отношение ко мне тоже не было теплым. Разговор продолжался уже пару часов. Вопрос за вопросом, все одинаковые, но заданные по-разному. Одно и то же, снова и снова, пока мне не стало казаться, что я сейчас просто сломаюсь.

Именно этого они и добивались.

Чтобы я сломался.

Я все отрицал. Возможно, голова плохо работала, но я очень старался быть предельно честным. А выглядело так, как будто им не терпится услышать признание в том, что я участвовал в преступлениях отца. Они так ждали, буквально жаждали этих слов, захлебываясь от нетерпения.

Но мне не в чем было признаваться, кроме того, что я привел к ним Кэти. Я искренне думал, что все обрадуются. Утром ее показали в новостях, сообщив о пропаже ребенка. Говорилось, что девочка исчезла три дня назад в парке аттракционов, на набережной. И что у полиции есть подозрение, что ее похитили. Девочку видели с мужчиной, приметы которого были настолько общими, это становилось просто смешно.

Прошло три дня. Я нашел ее на второй. На третий – привел в полицию. Что с ней, черт возьми, было в тот первый день? Как я мог это пропустить? Когда меня только привели сюда и оставили наедине со своими мыслями, я только об этом и думал.

Где я был? Как допустил это?

Я долго ломал голову и внезапно понял, находился на занятиях по футболу, потом мы немного зависли с моим другом, выкурили косяк, и нам страшно захотелось есть. Поэтому мы совершили набег на его холодильник и сели смотреть телик (показывали старые добрые мультфильмы прошлых лет). Под них мы с другом истерически хохотали. Потом вернулись с работы его родители и свернули наше веселье.

Это был обычный дом, обычная семья, все чинно и благородно. Не считая того, что мы покурили травки и съели почти всю еду. Ненормальным во всей этой истории было то, что, пока на меня напал жор, отец похитил и изнасиловал двенадцатилетнюю девочку.

Я вспомнил страх в глазах Кэти. То, как она съежилась, когда я впервые зашел в сарай. Представил себе, что он с ней сделал, и меня чуть не вырвало.

Что может быть хуже? В моем мозгу смутно забрезжил ответ на этот вопрос. Полиция не считала, что я спас Кэти, когда привел ее. Им хотелось, чтобы это была явка с повинной. Конечно, папа был их подозреваемым номер один. Но очень быстро я понял, кто был подозреваемым номер два. Они считали нас соучастниками.

– Уточним что? – устало спросил я. Их вопросы совершенно вымотали меня. Точнее, его вопросы. Второй следователь просто сидел и делал пометки в желтом блокноте. Выводил каракули как курица лапой.

– Что ты не знаешь, где твой отец.

Я треснул рукой по столу, так напугав второго детектива, что дрогнувшая ручка нарисовала в блокноте кривую линию.

– Я уже сказал вам, что не знаю, где он находится. Я вывел Кэти из сарая и привел сюда. – Я запнулся – очень хотелось пить. Но минералку, которую они принесли мне, я уже осушил до дна. – Она в порядке?

– В порядке, насколько это возможно после того, что с ней было, – огрызнулся следователь. Он склонился над столом, в его прищуренных глазах читалась угроза. – Завязывай-ка со всей этой ерундой, слышишь?

Я не пошевельнулся. С тех пор как меня сюда привели, они играли со мной вот так. Я знал, что они думают, хотя никто из них не сказал мне этого прямо. В их планы явно не входило поскорее отпустить меня из этой дрянной комнаты с бежевыми стенами без окон. Удивительно, что меня вообще не отправили в тюремную камеру.

Но и домой меня тоже отпустить не могли. Мне светил интернат, и этого мне хотелось меньше всего на свете. В моем доме теперь кишели полицейские. Его оцепили лентой – теперь это место преступления. Отца найти не могли.

– Слышу, – пробормотал я, не в силах больше выносить повторяющихся вопросов и волнами исходящего от них обоих раздражения. Они ненавидели меня. Судили меня вдвоем, как жюри присяжных. Допросили и вынесли вердикт.

– Хорошо. Хочешь знать, что мы думаем, так слушай. Мы считаем, что ты причастен к похищению и изнасилованию Кэтрин Уэттс. – Я вздрогнул, услышав слово изнасилование. Ее фамилию я тоже слышал в первый раз. – И мы будем рыть носом землю и вытрясем из тебя все дерьмо, пока ты наконец не признаешься и не расскажешь нам, что именно там произошло. Потому что ты знаешь. И мы знаем, что ты знаешь. Ты просто маленький извращенец, точная копия своего отца.

– Я ничего не сделал. – Мой голос вдруг пропал, я закусил губу. Хотелось плакать, но, черт, я же не ребенок. Надо было срочно взять себя в руки. – Я привел ее. Хотел ее спасти.

Тут следователь запрокинул голову и рассмеялся так, будто за всю жизнь не слышал ничего смешнее. Сволочь. Сидя на самом краю стула, натянутый как струна, со сжатыми от гнева кулаками, я заставил себя спокойно поднять руки и положить их на стол.

– Не хотел ты ее спасать. Спасти ты хотел свою собственную шкуру. Ты видел, что отец с ней затягивает, и решил что-то предпринять, не дожидаясь провала. Ты запаниковал. Решил, что лучше всего будет привести Кэтрин сюда, чтобы выглядеть как герой и снять с себя подозрения. Отдал отца на съедение псам, а сам теперь святой.

Я ничего не ответил. Не было смысла себя защищать. Никому не было дела до того, что я говорю; меня никто не слушал.

Так что я решил держать свой рот на замке.

Итан

Сейчас

Жду.

Хожу взад-вперед.

Хочется вырвать волосы с корнем, чтобы наконец перестать их ерошить. Наверняка они торчат по-дурацки.

Какая разница. Никто меня не видит.

Я один. Впрочем, как всегда.

Шагаю по комнате из конца в конец.

В голове роятся мысли. Безумные. Тревожные. Похотливые.

Негодные мысли.

Примерно через час и сорок минут после того, как она исчезла из моего поля зрение, приходит СМС, которое я так ждал.

Дома, жива и здорова. Это был прекрасный вечер, несмотря на попытку кражи сумочки=))

Увидев СМС, я испытываю такое облегчение, что даже ноги подкашиваются. Я счастлив, как ребенок, и дрожащими пальцами набираю ответ.

Спасибо, что отписалась. Мне тоже было очень приятно.

На секунду моя рука замирает над экраном, и я говорю себе, что не надо этого делать. Я не имею права, обманываю себя, обманываю ее. Хватит с меня ран и душевной боли. И с нее тоже. Я не хочу причинить ей боль.

Но отпустить ее тоже уже не могу. Не сейчас. Хочу побыть с ней еще немного.

Может, увидимся снова?

И, прежде чем я успеваю передумать, пальцы сами нажимают «отправить».

Она долго не отвечает, и я начинаю думать, что все испортил. Снова жду и шагаю взад-вперед. Скоро протопчу на ковре дорожку. Да что со мной?! Что я наделал? Снова ерошу волосы, с силой дергаю их на затылке. Когда наконец телефон вибрирует, я уже не могу держать себя в руках. В полном отчаянье бросаюсь смотреть, что она написала.

С удовольствием.

Улыбка до того растягивает мне рот, что становится больно. От облегчения хочется хохотать. Просто скончаться на месте. Но вместо этого я пишу с напускной сдержанностью.

Позвоню тебе завтра.

И она тут же отвечает.

Ок.

Кэтрин

Сейчас

После нашей с Итаном СМС-переписки я сгораю от нетерпения. Он хочет меня увидеть.

Меня.

Глупую и странную.

Кружится голова, ни на чем не могу сосредоточиться, мысли разбежались. Есть такой плакат «Сохраняйте спокойствие и держитесь». Вот этого я сейчас как раз не могу.

Хотя я знаю, что происходит.

Понимаю.

Да, похоже…

Я влюблена. Я в самом деле искренне влюблена в прекрасного юношу, и, кажется, сама ему интересна. Наверняка это так, если он захотел меня снова увидеть.

Не могу поверить, что мне с ним настолько легко. Обычно наоборот. Такого никогда еще не было. Как правило, я нервничаю рядом с мужчинами, и есть от чего. Слишком сильно я обожглась, чтобы доверять малознакомому человеку.

Но Итан непохож на незнакомца. Рядом с ним возникает ощущение, будто мы давно знакомы. С ним удобно – в хорошем смысле слова. Удобно и увлекательно, если так вообще бывает. Несколько раз я поймала на себе его взгляд. И когда наши глаза встречались, я чувствовала себя как на иголках: дрожь по всему телу и дух перехватывает.

Волнующе и забавно.

Я бросаю телефон на диван и танцую. Вальсирую по всему дому в одних носках, скользя по гладким деревянным половицам. Наконец у меня начинает кружиться голова, и со смехом я чуть не падаю.

Может быть, не танец, а Итан мне кружит голову. Человек, фамилию которого я даже не знаю.

Но почему-то в этот раз мне все равно.

Просто хочется узнать его. Узнать о нем побольше.

Узнать о нем… все.

Кэти

Тогда

Боль отдавалась в голове. Я медленно разлепила тяжелые веки и тут же со стоном закрыла. Казалось, от такого яркого солнца можно ослепнуть. Секунду я лежала, пытаясь вспомнить, что произошло. Во всем теле была боль, и я не узнавала вокруг себя ни звуков, ни запахов.

Затем стала вспоминать: парк аттракционов, длинная очередь на американские горки. Я пошла в туалет. Мужчина. Уронила толстовку, и он приветливо ее мне протянул. Помогла ему найти очередь на канатную дорогу, чтобы он встретился с женой и детьми. Слишком поздно осознала, что никаких жен и детей нет. Он врал.

Обманул меня.

Схватил.

Слезы просочились сквозь плотно сжатые веки, но я не заметила этого, пока они струйками не потекли по щекам.

Сделав глубокий вдох, я снова попыталась подняться и скрыться от слепящего солнца, но только неловко повернулась и ударилась головой, тихонько захныкав от бессилия, в надежде что никто меня здесь не слышит.

– Очнулась.

От страха у меня отнялся язык. Этот голос я узнала – голос похитителя.

– Посмотри на меня, – приказал он, когда я ничего не ответила.

Я повернула голову в его сторону. Все тело сотрясала дрожь. Нога соскользнула и раздался звук, похожий на лязг цепей. На лодыжке было что-то тяжелое. Так я узнала, что прикована, как собака.

Боже, что он собирается со мной делать?

– Вот дерьмо, только не начинай, – проворчал он, когда я зарыдала.

Я не смотрела на него. Не могла. Уставилась в сторону, на бледную по-настоящему бесцветную стену. Гадкая. Стена была гадкая. Места, куда меня привезли, я не узнала, но тут было отвратительно. Взглянув под себя, я увидела, что лежу на тонком грязном матрасе. Когда я сдвинула ногу, по голому полу лязгнула цепь. Она тянулась от меня и обвивала ржавую трубу, ведущую непонятно куда.

– Прекрати реветь! – заорал он. И я изо всех сил сжала глаза, чтобы унять слезы.

Но не смогла. Они продолжали течь. Оттого, что он орал, я еще сильнее рыдала. Он снова крикнул, и я сжала губы, пытаясь сдержать рвущиеся из меня рыдания, распиравшие меня, как воздушный шарик. Пока наконец я не могла больше сдерживаться и открыла рот. Это только еще больше его разозлило.

– Заткнись! – без всякого предупреждения он ударил меня по лицу. Я закричала от ужаса и попыталась отползти к стене, вжаться в нее. – Заткнись, черт возьми, и слушай меня!

Меня трясло. До смерти перепуганная, я вцепилась в стену и завыла «мамочка», как маленький ребенок.

В этот момент я готова была отдать все, чтобы снова стать ребенком, оказаться рядом с родителями, в безопасности и тепле. Его руки схватили меня за талию и бросили обратно на матрас, как тряпичную куклу. Он был сильный. Намного больше меня. Я лежала с закрытыми глазами, повернув голову в сторону, а он наседал на меня все ближе и ближе. Так что я чувствовала на себе его горячее кислое дыхание.

– А ты красотка.

Нет, нет, нет.

Он провел рукой по моей щеке. Я отпрянула от этого прикосновения, прошептав единственное слово, которое монотонно звучало в моей голове:

– Нет.

Ноль внимания на мои слова:

– Хотел бы я оставить тебя.

О боже! Боже, что это значит? Конечно, он не может меня оставить. Значит, ему придется…

Избавиться от меня в конце концов.

Я не могла даже думать о том, как он это сделает.

Я рыдала. Выла, не узнавая собственного голоса. Мой вой был похож на звуки из фильма ужасов. В какой-то момент все происходящее показалось мне нереальным, невероятным бредом. Я не могла поверить, что все это происходит на самом деле.

– Ш-ш, – прошептал он и потрепал меня за щеку. Его прикосновение было нежным, но кожу обдал мороз. И я затрясла головой, чтобы он перестал меня трогать. – Тихо. Нельзя, чтобы кто-нибудь услышал тебя.

Значит, меня кто-то мог услышать. В сердце затеплился крохотный огонек надежды. Я заорала громче, выкрикивая одни и те же слова:

– Помогите! Помогите! Пожалуйста, помогите!

Он ударил меня, да так сильно, что из глаз посыпались искры, хотя раньше я думала, что такого не бывает. Я тут же замолчала, и он закрыл мне рот рукой. Я изо всех сил стискивала зубы, но все равно чувствовала вкус его руки, соленой, грязной, перепачканной чем-то, чего он касался.

Казалось, меня сейчас вырвет.

– Смотри на меня. – Он плотнее прижал руку к моим губам и подвинул пальцы к носу. Я сморщилась от острого запаха.

Я ненавидела его.

Когда я открыла глаза, его лицо было так близко к моему, что я могла бы сосчитать его ресницы и волоски на бровях. Зрачки в его распахнутых глазах казались огромными, рот кривился странной, неестественной улыбкой.

– Держи свой поганый рот на замке, слышишь меня? Мне не нравится, когда девочки шумят. И когда они сопротивляются. – Он замолчал, и улыбка сошла с его губ. – Лучше не сопротивляйся. Будет намного проще, если ты дашь мне сделать то, что я собираюсь.

Из меня вырвался резкий крик ужаса. От сдерживаемых слез жгло глаза. А в голове гудело, будто по ней ударили молотком. Я ничего не ответила, но это было и неважно.

– Обещаешь, что будешь вести себя тихо? – рукой он зажал мне рот.

Я кивнула, трясясь всем телом. Он подвинулся, навис надо мной, оседлал меня. С двух сторон я почувствовала его ноги. Ледяной ужас сковал все тело, и, прежде чем я смогла сдержаться, подо мной расплылась теплая лужа.

Я описалась.

– Господи! – Он отскочил от меня, почуяв в воздухе резкий запах мочи. Оторвал руку от моего рта и тут же снова ударил. Широкая ладонь с треском упала мне на лицо, так сильно, что голова качнулась в сторону. – Чертова грязная сучка. Да что с тобой!

Тогда он разорвал мои шорты и трусы. Я закрыла глаза. Его руки надавили мне изнутри на бедра, развели их. Он подтер меня моим же бельем, и я услышала, как с мокрым шлепком оно где-то рядом упало на пол.

Я кричала. Я кричала так громко, что крик раздирал мне горло, саднил в груди. Он возвысился надо мной своим телом, вклинился между ног, а рукой зажимал мне рот, чтобы я молчала. Он смотрел на меня, я чувствовала его раскаленный взгляд, нацеленный на меня, как лазер. И от этого взгляда мороз пробегал по коже.

Все остальное исчезло. Я выплыла из собственного тела. Я не чувствовала, что он делал со мной. Не слышала. Не видела. Мне казалось, что все это происходит с кем-то другим.

Но нет, это все происходило со мной.

Я мечтала о смерти. Мечтала, чтобы что-нибудь произошло, и все это прекратилось.

Но ничего не произошло.

Уилл

Тогда

Неожиданно зазвонил телефон. Было уже поздно, я как раз закончил свою смену на работе, в магазине дисконтных товаров. Номер был незнакомый, и я уже было решил не отвечать, но что-то внутри заставило меня взять трубку.

И к счастью.

– Уилл, – услышал я нежный знакомый немного задыхающийся голос, и тут же понял, кто это.

– Кэти? – Я замер и оглянулся вокруг, как призрак из прошлого мог волшебным образом сейчас возникнуть из ниоткуда.

– Как ты? – Она запнулась и нерешительно продолжила. – Я скучала. Ты давно не писал мне.

По совету юриста. Да, у меня был адвокат, потому что шел суд над моим отцом. Ради моей безопасности юрист посоветовал мне не поддерживать больше связь с Кэти Уэттс.

Как ни тяжело мне было это сделать, но я перестал ей писать.

С тех пор в душе зияла пустота.

– Я был занят в школе, на работе и всяким… – Я тоже запнулся и подумал, что надо не бояться показаться ей гадом и покончить с этим раз и навсегда. Не хотелось выглядеть подлецом, но она стопроцентно отвернулась бы от меня, если бы я задел ее чувства.

На самом деле я хотел этого меньше всего на свете. Если бы только дружба, или что это было между нами, могла продолжаться! Причинять ей боль было невыносимо. Но я и сам знал, что так будет лучше. Я не годился ей в друзья. Она должна отпустить свое прошлое.

А я как раз и был уродливым, мрачным напоминанием о ее прошлом.

– Так занят, что не смог написать? – В ее голосе слышались боль и надежда, такое сочетание, от которого я почувствовал себя негодяем.

– Типа того.

Мы оба молчали и впервые за долгое время между нами возникла неловкость. Я двинулся в сторону дома, того дерьмового дома, который собирался скоро покинуть. Мне страшно захотелось курить.

Сделать хоть что-нибудь, чтобы как-то унять эту подступающую тоску.

– Ты злишься на меня, – проговорила она наконец, но я тут же запротестовал.

– Совсем нет, Кэти. Я не могу на тебя злиться. Просто все дело во мне. – И это была правда. Всегда все дело было только во мне, а не в ней.

– Какое дело? Ты больше не хочешь быть моим другом? – Ее голос дрогнул, казалось, она сейчас расплачется. Мое сердце сжалось.

– Я всегда буду твоим другом, – прошептал я и достал из кармана пальто пачку сигарет. Зажав телефон между ухом и плечом, я вынул из пачки одну, поджег ее и, прежде чем снова начать говорить, глубоко затянулся. – Просто все это дерьмо сейчас усложнилось. Лучше будет, если мы перестанем с тобой общаться.

– Как хочешь, Уилл. – Она уже плакала по полной, и ее голос в трубке стал злым. – Ты был моим единственным другом. Только ты понимал, что произошло. А теперь даже ты перестанешь разговаривать со мной. Спасибо. Большое спасибо тебе за это.

– Кэти, стой, – начал я, но она нажала отбой, и я так и остался стоять, прислушиваясь к тишине.

Затем сунул в задний карман телефон и зашагал вперед. Злость разливалась огнем по венам. Я только что поругался с единственной девочкой, которая что-то для меня значила.

И понятия не имел, как это исправить.

Кэтрин

Сейчас

Я просыпаюсь от толчка. Хлопаю открытыми глазами, перед которыми все еще стоят картинки сна или, скорее, кошмара. Не шевелясь лежу и жду, пока утихнет бешеный пульс, от которого даже стало шуметь в ушах. Прислушиваюсь к звукам глубокой ночи. Они успокаивают, убеждая меня, что я там, где и должна быть.

Одна, в своем доме. И никто не стоит надо мной.

Где-то лает собака. Скрипит, оседая, дом. Мне всегда было интересно, сколько нужно времени дому, чтобы фундамент совсем осел. Вдалеке я слышу звук машины, и размышляю, кто и к кому приехал или, быть может, уезжает.

Может, это парень едет домой от девушки, потому что они только начали встречаться и он у нее не ночует. Может, он даже не считает ее своей девушкой. Но они делают то, что мужчина и женщина всегда делают, оставаясь наедине. Она пригласила его к себе после свидания. Он охотно и благодарно согласился, весь вечер думая лишь об этом. Не мог дождаться, когда можно будет дать волю рукам. А она не могла дождаться, чтобы ему позволить.

Я чувствую, как глубоко внутри возникает боль, и поворачиваюсь на бок посмотреть на будильник возле кровати. Дисплей подсвечивается красным: 01:09. Эту боль я уже знаю. Она возникает от некоторых книг или фильмов. Однажды я почувствовала ее, находясь с мамой и Бренной в ресторане и увидев за соседним столиком пару. Они держались за руки, обменивались страстными взглядами.

В конце концов я поняла, что эта боль – желание.

Желание соприкасаться с человеком – с мужчиной. Мне казалось, я никогда этого не захочу. Ощущение всегда было мимолетным. Вот оно есть, а через пару минут уже нет. И я о нем забывала. Жизнь продолжалась, и я говорила себе: «На самом деле ты этого не хочешь. Тебе это не нужно».

Но теперь я это чувствую: теплое, неясное, где-то глубоко внутри. Что-то горячее разливается по венам, по всему телу, напоминая мне, что у меня оно есть. Тело, которым я не пользуюсь, которое я не понимаю, не трогаю.

И никому не позволяю трогать.

Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на этом чувстве. Тепло. Напряжение. Руки и ноги наполняет истома, кожу – нега. И я уже знаю, почему оно ко мне сейчас пришло.

Это из-за того, что я встретила Итана. Из-за хулиганов, которые нас свели, из-за того, как он внезапно вмешался и спас меня. Мне стыдно, что меня возбудила грубая сила, то, как он справился с ними. Стыдно за то, как я вспыхнула, испугалась и оживилась, когда увидела, что он схватил юнца за футболку, ожидая, что он ему задаст. И, боже правый, мне это нравилось. Мне этого хотелось.

Еще больше меня взволновало несоответствие между тем, каким милым был этот незнакомец, и тем, как он меня защищал. Заинтриговало. Он прикоснулся ко мне, но я не отпрянула. Его пальцы были как раскаленное железо. Сейчас, вспоминая этот момент, я хочу еще.

Хочу его еще.

Со вздохом я пускаю свои мысли плыть по ветру. Из-за сонливости в голову лезут дурацкие идеи. И кошмары. Почему после в целом хорошо проведенного дня мне снится Аарон Монро?

Потому, что ты была там, где он похитил тебя, глупая.

Это правда.

Я разворошила старые воспоминания: поехала в парк аттракционов, чтобы бороться со страхом. Но сделала даже то, во что мне самой не верилось.

Ко мне прикоснулся мужчина, и я позволила ему. Мужчина позвал меня выпить с ним кофе, и я пошла. Мужчина попросил у меня номер телефона, и я дала. Мужчина написал, что хочет снова меня увидеть, и я согласилась.

Может, у меня и вправду получается бороться со страхом.

Итан

Сейчас

Я горжусь Кэти. Пару дней назад я позвонил ей, чтобы наконец пригласить на ужин. Я так нервничал, что, кажется, у меня дрожал голос. Она согласилась неохотно. Сказала, что пойдет, но только если мы встретимся где-нибудь на улице.

Согласившись, я понял, что это ее успокоило.

Меня не задевает, что она не доверяет мне до конца. Я беспокоюсь о ней. Она не должна слишком легко открываться ни мне, ни кому-то еще. После всего, через что ей пришлось пройти, нет ничего удивительного, что она ведет себя осторожно. Особенно сейчас, когда поведала свою историю на всю страну. Не знаю, сколько людей смотрели телевизор, но уверен, что миллионы. Такие истории интересны всем.

Мне же интересна эта девушка, а не ее прошлое, которое меня тоже коснулось. И все же какая-то часть меня – точнее сказать, почти весь я – хочет забыть об этом. Мне не хватает той связи с Кэти, которая была у нас, но я не хочу помнить все подробности.

Я хочу все начать с чистого листа. Но при этом у меня преимущество. Я знаю о ней все, а она обо мне ничего. По крайней мере, не знает сегодняшнего меня. Не знает Итана.

Да и старого меня она знала плохо. Вряд ли бы он ей понравился. Имея перед собой такой пример, я не был прекрасным мальчиком. Без мамы, с отцом, который больше требовал, чем давал. Пока был маленький, я не мог играть ни в младшей бейсбольной лиге, ни в футбол для юниоров. А мне очень хотелось. Но за это нужно было платить, а денег у отца никогда не было. И он говорил мне нет. В субботу утром я часто приходил в парк и глазел, как другие дети играют в футбол, бейсбол, баскетбол. Ребята моего возраста, с которыми я ходил в школу. Меня съедала зависть. Я злился, расстраивался, но кому до этого было дело.

Никому.

И все же я тренировался везде, где только мог. Пока был в младших классах, на физкультуре и на каникулах я все время тренировался. Пинал мяч, бросал его, забивал в корзину. В третьем классе я боготворил нашего учителя – мистера Эллиота, который каждый день в любую погоду подолгу играл с нами в флаг-футбол. Боже, как мне нравился флаг-футбол! В школе никто не трогал меня, не приставал, не называл никчемным. Все это было дома.

А школа была убежищем.

В старших классах занятия спортом стали моим спасением. Какое же это было счастье – играть наконец в команде и не платить за это. Я вкладывал в это все свое время и силы. Старался не отставать в учебе и упивался победами. Мне важно было погрузиться во что-нибудь с головой. Чтобы хоть кто-нибудь похвалил мой труд. Потому что отец этого никогда не делал.

И у меня стало получаться. Тренеры обожали меня. Я посещал все спортивные секции, какие было возможно, кроме разве что борьбы. Этот вид спорта мне никогда не нравился. Уж слишком он напоминал мне о доме. Кто-то валит тебя на землю, толкает в драку, надо освободиться…

Ненавижу.

Когда мне исполнилось семнадцать лет, я сбежал из интерната. Но продолжал ходить в школу, потому что, черт, мы вышли в четверть финала. Я не мог их бросить. Мне нужен был этот кубок. Иногда я слышал у себя за спиной презрительное хмыканье отличников. Но никогда не останавливался на достигнутом – ни в учебе, ни в спорте. Я поставил себе цель закончить последний класс. К этому времени уже никто не звал меня Уиллом. Я стал Итаном. Никто не спрашивал почему, даже учителя. Выглядело так, как будто они все знают.

Может, они и знали.

Я жил тогда у своего друга Дэниэла. Спал прямо на полу в его спальне. Постоянно повторял благодарности его маме, а она всегда отвечала, что все это пустяки. При этом она страшно краснела, как будто знала, что я от нее без ума, и чувствовала, что отказывает мне в ответном чувстве.

У нас с ней, конечно, ничего не было, хотя я об этом мечтал. Тогда я стыдился своих желаний, боялся, что превращусь в придурка и извращенца, как мой отец. Это меня пугало. Наверное, я зациклился на маме Дэниэла только потому, что не знал своей. А она была такой доброй, что я просто…

Просто хотел, чтобы кто-нибудь меня полюбил. Принимал таким, какой я есть.

Будь я честен с собой, давно бы признался, что с Кэти ищу нечто большего, чем просто убедиться в том, что с ней все в порядке. Мне хочется охранять ее, но не только потому, что это мой долг.

Я хочу ее. Хоть это плохо и извращенно, но это так. Когда я думаю об этом, мне становится жутко. Начинает казаться, что я превращаюсь в собственного отца.

Если подобное случится со мной, это будет страшнее всего. Я знаю, что не такой, как он. Я могу разозлиться, но у меня не бывает приступов ярости. Я вовсе не хочу издеваться над женщинами, не хочу чувствовать власть над ними. И я точно не буду делать это с маленькой девочкой.

Мой старый добрый папочка просто псих. А я – травмированный человек с нездоровой фиксацией на девушке из прошлого.

Внезапно на меня накатывают вина и сожаление, но я гоню от себя оба чувства. Всего один вечер, убеждаю я себя. Даю еще одно пустое обещание, которое точно не сдержу. Один вечер никому не повредит, хотя я играю с огнем и понимаю это. Чем больше я узнаю ее, говорю с ней, пишу, думаю о ней, тем больше хочу ее. Бессмысленно отпираться. Это все равно, что поддаться желанию.

Неважно, чем все закончится в конце концов.

Если она меня вычислит…

Я пропал.

Сейчас я жду ее в указанном месте. Это далеко от дома Кэти. И хоть я удивлен, но все же горжусь ею. Она осторожна, не позволяет мне заглянуть глубоко в свою личную жизнь. Многое бы я отдал за то, чтобы узнать, что она думает, особенно обо мне.

Пока мы еще не очень знакомы, Кэти держит меня на расстоянии вытянутой руки. И я понимаю почему. Старается быть в безопасности.

А я безрассудный безумец: втягиваю себя, куда не следует, хоть и понимаю, что так нельзя, но не могу остановиться. Хочу, чтобы она принадлежала мне.

Вам знакомо чувство, когда что-то очень неправильное внезапно начинает вам казаться самым верным решением в жизни? Именно это сейчас со мной происходит. Когда я разговаривал с ней по телефону, один ее голос свел меня с ума. Нежный голос моей мечты. Он является мне в грезах.

Как я хочу, чтобы этот голос прошептал мне в ухо запретные, грязные слова, которые, наверное, покажутся ей ужасными. Ведь Кэти не такая. Она хорошая, нежная, чистая. Девочка, которую погубил мой отец, использовал и выбросил, как мусор.

Но этот порочный круг, в который я попал, на мне не замкнулся. Я тянусь к тому, что мне не принадлежит. На что не имею права. Ни делать то, что я делаю, ни думать так, ни так поступать. Я преследую ее. Сумел откопать ее адрес, подкрался к ней тайком, как последний придурок. Все это похоже на…

Похоже на моего отца.

Черт.

Я ерошу волосы, убираю челку со лба и жду.

Ради нее я принарядился, хотя обычно не наряжаюсь никогда. Мне и не нужно, я работаю из дома, спокойно сижу за ноутбуком, занимаюсь продвижением интернет-сайтов. Я прослушал несколько курсов в местном муниципальном колледже и стал этим заниматься. Не бог весть какие деньги, но мне хватает. Плюс у меня отложены кое-какие накопления от продажи дома. Новый владелец снес старую постройку, но и сам участок стоил довольно дорого, учитывая его близость к океану. Как видите, я не богат, но и не испытываю нужды. И я могу принарядиться по случаю, чтобы произвести на девушку впечатление, хотя я давным-давно этого не делал. На мне черные брюки и белая рубашка навыпуск с подвернутыми до локтей рукавами – на улице очень жарко. Пока я вышагиваю перед рестораном, у меня на лбу выступает испарина. Вокруг меня парочки всех возрастов ждут, пока освободится столик, но я не обращаю на них никакого внимания. Они болтают, смеются и вообще хорошо проводят время. А меня, похоже, продинамила девушка. Наверное, Кэти испугалась. Передумала. Решила, что я не тот, за кого себя выдаю.

Это правда.

Я смотрю на часы в телефоне – она опаздывает уже на десять минут. Не знаю, типично ли это для нее – я не настолько хорошо успел изучить ее повадки. С тех пор как мы с ней заговорили, я вообще прекратил слежку. Даже не появлялся в ее районе. Мое преследование похоже на насилие, а с нее хватит подобного дерьма за все эти годы. Кроме того, она могла меня и узнать. Достаточно того, что я сам в курсе своих ужасных поступков.

Снова шагаю взад-вперед и, бросив взгляд на парковку, замечаю наконец ее. Какое это облегчение, видеть, как она идет мне навстречу. Больше этого только моя страсть, ведь она пришла именно ко мне.

Даже издалека я различаю на ее губах еле заметную улыбку. Она в платье, распущенные волосы просто падают волнами ей на плечи. Платье невызывающее, прикрывает все, что нужно, и, скорее, можно счесть его скромным. Но темно-розовая ткань так соблазнительно облегает ее изящные изгибы: покатые плечи, небольшой округлый бюст, прогиб талии и выпуклость бедер.

С меня течет пот, но не только из-за жары, а потому, что самая красивая женщина на свете направляется ко мне и застенчиво машет рукой. Я машу ей в ответ, хотя мне хочется торжествующе закричать, что она моя.

Моя.

Кэтрин

Сейчас

Прекрасный ресторан, вкусная еда и чудесная компания. Поначалу разговор был немного скованный, но я сама виновата: не привыкла к такому. Мне тяжело проводить время с новым человеком, узнавать его, позволить ему узнать себя.

Перед выходом я написала Бренне, куда иду, но не сказала, что это свидание. Звучит так ново, необычно, я пока не хочу ни с кем делиться этим. Что если вечер закончится провалом? Например он не вынесет меня и не захочет больше встречаться. Мне было бы неловко в этом признаться, даже сестре.

Бренна клялась, что они убрали мой номер из приложения «Найти iPhone», но кто их знает. Лучше я буду с ними честной и скажу, куда пошла, чем мама в истерике позвонит мне посреди свидания.

– С кем ты идешь? – спросила Бренна, узнав мои планы на вечер.

– С другом.

Ответила я и закусив губу стала ждать, что сейчас начнется выяснение. Она это любит. Знает, что у меня почти нет друзей, но в последнее время занята своей собственной жизнью. Кажется, у нее проблемы с бойфрендом, но она никогда не признается в этом. Предпочтет притвориться, что у них все отлично. Идеальные отношения. А вот я – та несчастная, которая вряд ли когда-нибудь подарит матери внуков.

Довольно грустно, если знать, что так скорее всего и будет.

– Повеселитесь там! – был ее ответ через пару минут.

Похоже, она была сбита с толку. Сестра всегда использует восклицательные знаки, если сбита с толку.

– У тебя есть брат или сестра? – спрашиваю я без какой-либо связи. Мы с Итаном уже приступили к ужину, и с тех пор разговор несколько поутих.

Мой вопрос застает его с куском во рту. Прежде чем ответить, он кладет вилку на край тарелки и в задумчивости продолжает жевать.

– Нет. – Он молча изучает меня карими глазами. Мужчины в очках раньше не казались мне привлекательными. Но мне вообще не казались привлекательными мужчины.

– А у тебя?

– У меня есть старшая сестра. – Теперь уже я молчу, потому что не знаю, стоит ли называть ее имя. – Бренна.

– На сколько лет она тебя старше?

– Что, прости? – Я удивленно поднимаю брови.

Прежде чем ответить, он делает глоток из стакана с водой:

– На сколько лет она тебя старше?

– А, где-то на два с половиной года. – Я улыбаюсь, вспомнив, как мы ненавидели друг друга подростками. Это было до того, как моя жизнь разделилась на две части. Первая – счастливая. Вторая – не очень. Но я надеюсь это исправить. – Она моя лучшая подруга.

– Хочет она того или нет? – дразнит Итан.

– Да, когда мы были маленькими, родители часто так говорили. Что, когда мы вырастем и все близкие умрут, останемся только мы. Но нам, конечно, не верилось, что однажды придется рассчитывать только друг на друга. В то время мы ссорились, и маму с папой это бесило.

– Больше не ссоритесь?

Я пожимаю плечами:

– Она действительно мой лучший друг. Я почти все ей рассказываю.

– И обо мне рассказала?

Заденет ли его, если я скажу правду?

– Нет, – признаюсь я мягко. – Не хотелось ей объяснять, как мы познакомились.

– Ты имеешь в виду неудачную кражу сумочки?

Я киваю.

– Не хочу ее беспокоить. Она… будет в шоке.

– Твоя сестра волнуется за тебя?

Правда вертится у меня на языке, и я борюсь с искушением все ему рассказать. Но не могу признаться во всем. Не сейчас. Он по-прежнему не знает моей фамилии. А я не знаю его. Не хочу раскрывать ему эту часть себя. Возможно, я вообще не хочу раскрываться, пока общаюсь с Итаном. Ведь уверена, долго это не продлится. Рано или поздно он все узнает и свалит. Должен по крайней мере. Я не сто`ю того, чтобы встречаться со мной. Мои беды такая тяжелая ноша, и я не жду, что кто-то решится разделить ее.

Но общение с человеком, который ничего не знает о моем прошлом, дает мне чувство свободы. Помогает не воспринимать себя лишь как ту девочку, которую похитили, держали в рабстве несколько дней и насиловали. Никаких жалостных взглядов. Никакого сомнения.

Мне непросто. Поэтому я живу как отшельник, и мне так тяжело вылезать из собственной раковины. Ни одна терапия на свете мне не поможет. Что сделано, то сделано. Я получила сполна. То, что отец годами отказывался говорить со мной о том, что произошло, тоже не помогло мне. Мы были сплоченной семьей, но со временем все расшаталось. Родители перестали быть мне поддержкой. Так длилось годами, пока не умер отец. Но даже сейчас нашу семью нельзя назвать идеальной.

Чаше всего я виню в этом всем себя. В том, что она распалась, что исчезло чувство обычной жизни, которого так не хватало мне, когда я вернулась. Я не просила себя похищать, но все равно чувствую за это ответственность.

Обвинить себя проще всего. Обвинить и всю жизнь идти по пути ненависти к себе.

– Иногда, – отвечаю я наконец равнодушным тоном. – Иногда я волнуюсь за нее. Так часто бывает у сестер. Мы присматриваем друг за другом.

– Должно быть, хорошо иметь того, на кого всегда можно положиться, – отвечает он завистливо. – Что бы ни случилось, она всегда будет рядом.

– Неплохо. – Мне хочется спросить, есть ли у него кто-то, на кого он может положиться, но я молчу. Это слишком личный, слишком навязчивый вопрос, а мы ведь едва знакомы.

– Так чем ты занимаешься? Работаешь? Или учишься? Чем занимаешься в свободное время? – Он отодвигает от себя тарелку, давая понять, что больше не голоден. От таких вопросов мой аппетит тоже куда-то испарился. Пока что мы только болтали о том о сем. Никаких личных вопросов, ничего интимного. Как раз так, как я люблю.

Но теперь он хочет знать больше, наверное, это естественно. Пожалуй, не стоит тут же возводить стену, но у меня срабатывает инстинкт, которому я не могу противиться.

– Я учусь в колледже, причем онлайн, поэтому мне не нужно ни с кем лично общаться.

Итан смотрит на меня так, что, похоже, будто он мне не верит.

– Какая специальность?

– Графический дизайн. – В детстве мне нравилось мастерить. Рисовать и делать поделки, используя блестки, краски и клей. Я делала декоративные альбомы из всякого ненужного маме хлама. Поначалу она злилась, но потом стала давать мне все, что ей уже не пригодится. Каждое лето я мастерила памятные альбомы о том, как вся семья провела отпуск. Пока мне исполнилось тринадцать.

Все мы знаем, почему именно тогда я перестала. После того года мы больше не проводили летние каникулы всей семьей.

– Серьезно? – Его лицо озаряется. – Я – веб-дизайнер.

– Делаешь сайты?

Он кивает.

– Я учился в муниципальном колледже и взял несколько курсов по специальности. А потом встретил парня, у которого была музыкальная группа. Он хотел сайт для своих фанатов. Их насчитывалось от силы штук десять. Но он был уверен, что сейчас вдруг станет настоящей звездой. Я сделал сайт, и ему понравилось. Он рассказал об этом своим друзьям (тех оказалось значительно больше). И все они начинали какие-то свои проекты, нуждаясь в сайтах и баннерах для социальных сетей. Из этого вырос мой бизнес.

– Вот это да, – выдыхаю я, искренне потрясенная. – Повезло тебе.

– Да, пожалуй, мне повезло, что я могу зарабатывать на том, что люблю.

– Так ты занятой человек.

Он вдруг почему-то конфузится:

– У меня очередь заказов на два месяца вперед.

– Надо же. Наверное, ты настоящий профессионал. – Теперь я уж точно потрясена.

– Когда я нахожу что-нибудь, что мне нравится, то отдаюсь этому полностью. Это почти как… одержимость. – Внезапно он выглядит виноватым, и это странно. – Наверное, не стоило признаваться в этом.

– Почему нет?

– Я кажусь тебе странным.

– Ты кажешься мне человеком, влюбленным в свою работу. – От слова влюбленным мои щеки вспыхивают, но я старюсь не выдать смущения.

– В школе я занимался спортом, – продолжает он свой рассказ. – Был помешан на всем, что связано с мячом: бейсбол, футбол, баскетбол. Мне хотелось заниматься всем сразу.

Что ж, это объясняет его атлетическое телосложение.

– Ты до сих пор играешь во что-нибудь?

– Нет, вообще-то. Пришлось бросить и идти работать – нужны были деньги. Я старался заполнить работой все время, кроме сна и учебы. – Он поджимает губы, как будто ему тяжело в этом признаваться. Я знаю это чувство.

– Похоже, ты все-таки нашел себе другое занятие, в котором можешь блеснуть. – Мне хочется приободрить его, похвалить.

– Да, пожалуй, что так. – Он делает глоток воды, а я спокойно его рассматриваю. Свеча, горящая посредине нашего столика, бросает на него золотистую тень. Итан худощавый, жилистый, но по-своему невероятно красив. У него великолепные губы: мягкие, полные. До этого момента я никогда не смотрела на мужские губы. Не думала, что среди мужских черт может скрываться такая почти женская красота. Мягкость его губ притягивает. Я начинаю размышлять, какие они…

– Какую музыку ты слушаешь? – прерывает он поток моих мыслей.

Щеки снова заливает краска, надеюсь, он этого не видит. Слава богу, в ресторане царит полумрак.

– Мы что играем в двадцать вопросов?

Он смущенно пожимает плечами:

– Я просто хотел получше узнать тебя.

Я моментально чувствую себя дурой. Не надо мне быть такой пугливой. Ведь он не охотится за мной, не выпытывает сенсационные подробности, которых у меня тонна.

– Мне нравится то, что крутят по радио, это провал?

– Ты все еще слушаешь радио? – Это он дразнит меня. Теперь я уже различаю по блеску в его глазах.

– Иногда. – И, поймав его взгляд, я признаюсь. – Хорошо, я слушаю приложение iHeartRadio.

Он смеется.

– И какая у тебя любимая группа или исполнитель?

– Не смейся, – предупреждаю я, а он смиренно поднимает раскрытые ладони вверх. – Ты будешь смеяться.

– Не буду, – говорит он торжественно.

– Обещаешь?

– Обещаю. – Он сглатывает, я вижу, как двигается его кадык. И вдруг оттого, как серьезно он смотрит на меня при этих словах своими темными глубокими глазами, на меня что-то накатывает. Мне начинает казаться, будто эти слова уже звучали между нами, но в других, более суровых обстоятельствах. Меня накрывает ощущение дежавю.

Это все напоминает мне Уилла, и по непонятной причине я чувствую, что как будто предала его тем, что делю этот вечер и эти слова с Итаном.

– Я очень, очень люблю… – Я растягиваю паузу. – Кэти Перри.

У него дергается губа, как будто он пытается подавить в себе смех.

– Ты обещал, – предупреждаю я снова.

И он опять смиренно поднимает руки:

– Обещал. Никакого смеха.

Я качаю головой и опускаю руки.

– Считаешь, это глупо? – спрашиваю я, теребя край салфетки, которая все еще лежит у меня на коленях.

– Что ты. – Его губы снова дергаются.

Но признаться продолжаю:

– Ее песни мне кажутся такими наделяющими силой. Например «Рев». Понимаешь, она хочет, чтобы люди слышали ее рев.

Все это звучит, конечно, очень смешно, но я действительно ищу силу в словах: в книгах, стихах и песнях. Поскольку мне все время не хватает силы, я ищу ее в других местах. И чувствую себя лучше, по крайней мере какое-то время.

– Кто-нибудь когда-нибудь слышал твой рев? – спрашивает он глубоким бархатным голосом, от которого у меня мурашки.

Я медленно качаю головой:

– Да нет. Я довольно тихая.

– Со мной ты не тихая.

От такого наблюдения я задумываюсь. Итан прав. Он задает как раз такие вопросы, от которых я расслабляюсь, хотя собиралась быть сегодня настороже. Вовсе не хотела так перед ним раскрываться. Думала, мы поедим, поговорим о погоде, о последних новостях, и этим все закончится.

Вот что происходит с теми, кто никогда не был на свидании. У меня нет ни малейшего понятия о том, что надо делать, что говорить, что скажет другой человек. И это невозможно проконтролировать. От этой мысли я испытываю легкую панику. Меньше всего я хочу потерять контроль.

Решаю не обращать внимания и рассказать о другой любимой песне Кэти Перри.

– «Темная лошадка», – говорю я, – тоже обожаю.

Он приподнимает одну бровь то ли надменно, то ли скептически. Но ему идет.

– Серьезно?

Я киваю:

– И еще я очень любила «Мечту подростка».

– Что?

– Песня Кэти, вышла пару лет назад. «Мечта подростка».

Боже, как я ее любила. Когда никого не было рядом, впрочем, довольно редко я пела ее во все горло. Пела в душе, бормотала себе под нос, сидя с мамой и Бренной в машине.

Слова этой песни запали мне в душу, потому что, хоть я и была тогда подростком, но находилась далеко от подростковой мечты от том, чтобы мальчик положил свои руки на мои обтянутые джинсами бедра, как пелось в песне.

Но когда я слышала ее, тосковала о чем-то подобном, хотя это и пугало меня до смерти.

– Да, припоминаю эту песню, – улыбается он. – Они заиграли ее в конец.

– Я все еще люблю ее.

– Тебя звали так, когда ты была маленькой? – И, увидев мои удивленные брови, он продолжает:

– Кэти.

– А. – Уже очень давно никто не называл меня этим именем. Я даже не поняла, что у нас с Кэти Перри одинаковые имена. – Да, когда я была ребенком.

– А теперь тебя так не называют?

Я качаю головой.

– Кэт?

Я морщу нос.

– Кэтри?

– Прекрати. – Я смеюсь.

– Все зовут тебя только Кэтрин?

– Обычно да.

– Но это так официально. – Его глаза изучают меня и, кажется, видят насквозь. Я даже не знаю, заерзать ли мне от неловкости на стуле или сесть ровно, чтобы он все увидел. Старые шрамы и весь этот рев в темноту. – Думаю, тебе очень подходит имя Кэти.

Мне нравится, как он произносит его. От нежного голоса Итона все эти бабочки волнения, которые поселились у меня в животе, начинают порхать.

– Можешь звать меня так, если хочешь. – Я сама не верю, что говорю это. Кэти – часть прошлой жизни. Понадобилось время, чтобы все перестали меня так называть. Я больше не хочу быть Кэти Уэттс. Это имя знал весь мир.

Мне нравится Кэтрин. Оно звучит как чужое имя. Такое сложное, взрослое, не похожее на меня. Я перестала чувствовать себя собой. Стала новым человеком.

– Я хочу. – Слово «хочу» он говорит настолько чувственно, что ощущаю волну удовольствия вдоль позвоночника. Итан смотрит очень серьезно, но его взгляд озаряется каким-то новым светом. Как будто он выиграл первый приз и теперь торжествует.

– Я очень этого хочу, – пауза, – Кэти.

От его слов, от того, как он смотрит на меня, по телу разливается тепло. Кажется, я смогу к этому привыкнуть.

Да кого я обманываю – уже привыкла. Слишком быстро. Если я не буду осторожна, этот человек сделает мне больно. Так бы сказала Бренна. Она бы предупредила меня, чтобы я не подпускала его слишком близко.

Но сейчас я хочу ослабить все эти веревки контроля, которыми так сильно себя опутала. Отбросить в сторону предосторожности, за которые держалась все время, и… просто посмотреть, куда меня это приведет. Куда Итан приведет меня.

Этого мне хочется больше всего на свете.

Итан

Сейчас

Мои нечистые планы на Кэти нарушаются настоящей пощечиной от действительности. После ужина с ней я чувствовал себя на высоте. Дал ей раскрыться, увидел ее настоящую. В разговоре мы дурачились – то, что она слушает Кэти Перри, конечно, уморительно, – но она говорила честно. Дала мне заглянуть внутрь себя, и это все, чего я хотел.

Было ли мне достаточно? Нет, я – эгоистичный ублюдок. Теперь, когда я вошел во вкус, когда меня раздразнили соблазнительной картинкой, я хочу стать еще ближе. Я хочу ее, настоящую и открытую, готовую дать мне то, чего я так жажду – себя.

На следующее утро после ужина в ресторане я собирался писать ей СМС уже в восемь часов утра. Смешно. Нужно быть терпеливым, подождать. Поспешность мне не поможет, всегда надо помнить об этом. Если я налечу на нее со всем напором, она испугается, и это нанесет непоправимый ущерб нашей хрупкой дружбе.

Я зашел в районное почтовое отделение, где у меня абонентский ящик на имя некоего Уильяма Монро. Такого человека больше нет, я позаботился об этом. Однако прежде, чем окончательно сменить имя, открыл абонентский ящик по старому паспорту. На всякий случай, подумал я тогда. Мне казалось, что это лучший способ дать отцу возможность писать мне, чтобы он не узнал о существовании нового меня. Отец ничего не знает о том, что я сменил имя и где живу.

Об этом я тоже позаботился.

И абонентский ящик пригодился. Вот уже пять лет, с тех пор как я официально сменил имя, он служит мне. Содержать его не так уж дорого, и он полностью себя окупает. Да, иногда я получаю письма из тюрьмы. Еще от разыскивающих меня журналистов. Однажды мне написал издатель, который хотел услышать историю с моей стороны.

Всем им я отказал. Не знаю, как они нашли этот адрес – номер абонентского ящика не находится в общем доступе, но и специально засекречивать я его тоже не стал. Но то, что Итан Уильямс – это и есть Уильям Монро, не знает никто.

Ни одна живая душа.

Примерно раз в месяц я захожу на почту и проверяю свой ящик. Прихожу в обеденный перерыв, когда посетителей почти нет. Проскальзываю к своей дверце, оставаясь незамеченным. От отца я ничего не получал уже больше полугода, даже, пожалуй, год. Черт, не могу даже вспомнить, когда он последний раз писал мне. Так хорошо было ничего о нем не слышать все это время. Его путаные разглагольствования очень утомляют.

Я выгребаю из ящика пачку макулатуры: газеты, объявления, реклама автострахования, но среди всей этой разнородной макулатуры есть-таки одно письмо для меня. Сразу узнаю его нацарапанные от руки каракули.

Сдерживая в себе отвращение, выбрасываю макулатуру в ближайшую же мусорную корзину и бессмысленно смотрю на письмо с издевательским обратным адресом. Затем захлопываю металлическую дверцу ящика, резко выдергиваю ключ и кладу в карман. Опустив голову, тяжело дыша, я выхожу из здания почты.

Пальцы впиваются в письмо, комкают его. Я не хочу это читать, но должен.

Уже в машине, тихонько проклиная свое волнение, разрываю конверт трясущимися руками. Я знаю, почему он написал. Прямо чувствую.

Он посмотрел интервью.

Он видел Кэти.

Вынимаю из конверта белый линованный листок и удивляюсь, что он всего лишь один. Письмо написано мелкими тесными рядами, так что я щурюсь, чтобы его расшифровать:

Дорогой Уилл!

Давно от тебя не было весточки. А не видел я тебя уже не знаю сколько, обидно, что ты не заходишь. Я скучаю. Хотелось бы, чтобы ты навестил меня. Мне совершенно непонятно, почему ты этого не делаешь. Не могу сказать, что мне, брошенному тобой, живется сладко. Здесь довольно одиноко, без семейной поддержки. Так хоть сыну бы улыбнулся, узнал, как у него дела.

Условия здесь жесткие, но я держусь. Тебе, конечно. нет до этого дела. Почему ты мне даже не пишешь? Я не знаю, где ты и как живешь. Зачем все эти тайны? Ты, наверное, в курсе, что я пришел к Богу. Он – мой Спаситель. Тот, кто наставил меня на путь истинный, и теперь я отличаю добро от зла. Знаю, что мне до конца дней своих придется жить с тем, что я сотворил. Но я простил себя. Теперь ищу прощения у людей, которым я необдуманно навредил. Надеюсь, что и ты однажды простишь мне то зло, которое я тебе причинил.

Ты видел интервью с Кэтрин Уэттс? Я посмотрел его все, до самой последней гадкой минуты. Она лжет. Меня тошнит от ее лжи. Я был к ней добр, насколько мог быть добрым в то время, учитывая, что я был болен. Но я держал ее в безопасном месте и собирался вернуть ее родителям. И то, что она обвинила меня в таких ужасных мерзостях… обидно. Но знаешь, что более обидно? То, что все ей поверили, из-за того, что она такая искренняя и юная. Эта сучка Лиза Суонсон проглотила все, что она ей сказала. Меня тошнит.

Несколько метких слов, и все: я выгляжу как больной пожиратель детишек. Спасибо за это Кэтрин Уэттс. Да, у меня были отклонения, но я не какое-то там чудовище. Пусть лучше эта сучка Лиза Суонсон поговорит со мной. Я бы показал ей, что я совсем другой человек. Не такой плохой, каким меня выставляют.

И Кэтрин Уэттс тоже не ангел. Глупая маленькая шлюха, как и все эти женщины. Пусть все это видят.

Надеюсь, ты понимаешь и зайдешь навестить меня. Человеку нужно держаться своей семьи, сынок. Мы так с тобой похожи. Мы – это все, что у нас есть.

Никогда не забывай об этом.

Люблю, папа.

Я комкаю письмо, пока оно не превращается в маленький шарик у меня на ладони, и тогда зажимаю его в кулке. Закрыв глаза, бьюсь затылком о сиденье машины. С каждым разом все сильнее, словно это может вправить мне мозги, но ничего не помогает. Его слова издевательски звучат у меня в ушах. И от этого мне только хуже.

Глупая маленькая шлюха. Я выгляжу как больной пожиратель детишек. Я скучаю. Мы так с тобой похожи. Мы – это все, что у нас есть. Никогда не забывай.

Я чувствую себя полным дерьмом. Хуже того, я чувствую себя преступником. Все это напомнило мне, как плохо я поступаю с Кэти. Искал ее, следил ее, даже то, что спас ее в парке. Я не должен был вмешиваться в ее жизнь. Я расстался с ней когда-то давно и не надо было возвращаться.

Я хотел найти ее, но это слишком далеко меня завело. Я помешался на Кэти. То, что я чувствую, когда ее вижу, как прыгает мое сердце от ее улыбки, от ее горящего взгляда, – вся эта чертова смесь фантазий и памяти, прошлого и настоящего. Я все запутал, как обычно.

Как мой отец.

Последней каплей в этом безумии стало пригласить ее на ужин, словно у нас настоящее свидание. Вести разговор, открывать друг другу душу, будто мы незнакомы и наша встреча действительно была случайной.

Все это ложь. Она – неотъемлемая часть моей жизни, мое прошлое. Она запечатлена в моем сердце, выжжена в моей чертовой душе. Я весь пропитан ее словами, хоть она и не знает об этом. Не имеет ни малейшего представления. Я как последний лжец сидел с ней за столом, кивал и подкалывал ее с этой Кэти Перри.

Протянув руку, я сжимаю руль так сильно, что белеют костяшки пальцев. Скрежеща зубами, втягиваю в себя воздух и пялюсь в окно, в никуда.

Пульс такой, будто я только что пробежал двадцать километров. Что я ни делаю, как ни стараюсь забыть ее, она там, в моей голове.

Кэти.

Мне тошно от собственной лжи. Вся моя жизнь – одна сплошная ложь. Но с этой девочкой я должен поступить правильно. Несмотря на то, что мне будет больно, я должен оставить ее в покое. Больше не пытаться связаться с ней. Так будет лучше всего.

Я не подхожу ей. Погублю ее, потому что такой же, как он. И он никогда не даст мне забыть об этом.

Кэтрин

Сейчас

– Я познакомилась с молодым человеком.

Доктор Хэррис отрывает взгляд от планшета, в котором делает пометки (о боже, ни за что бы я не хотела узнать, что там обо мне написано!) и вяло улыбается.

– Уже? Это входило в ваши планы? Познакомиться с мужчиной?

Она говорит так равнодушно, будто бы нет ничего особенно в том, чтобы познакомиться с кем-нибудь. Но для меня это было почти неразрешимая задачей.

Пока я не встретила Итана.

Я киваю и углубляюсь в описание всех подробностей этой истории. Как он спас меня от воров (хотя где это случилось, я не говорю). Не знаю, почему мне хочется умолчать о посещении парка аттракционов. Наверное, потому что мне вовсе не нужна лекция о том, что я двигаюсь слишком быстро. Так что эту подробность я держу при себе, хороню в себе еще одну грязную тайну.

Глупо.

Доктор Хэррис слушает меня молча и очень внимательно, иногда даже забывая о своем планшете. А я изливаю ей душу, хотя мне и тяжело. Рассказываю, как за кофе внезапно почувствовала между нами связь, как он попросил меня написать из дома, что все в порядке, как мы обменялись телефонами. И даже об ужине в ресторане.

И что он с тех пор не звонит уже больше недели.

– И вы чувствуете себя брошенной, – заявляет она, когда я заканчиваю свою историю.

– Ну конечно же! – Я развожу руками. – Первый раз за свою взрослую жизни я проявляю интерес к молодому человеку, иду на свидание с мужчиной. Я думала, что тоже ему нравлюсь. Он обещал, что перезвонит.

Боль от того, что Итан мне, очевидно, отказал, почти невыносима. И я ненавижу себя за то, что не могу не думать о ней. Знаю, это глупо, но я думала… Мне действительно казалось, что я ему нравлюсь.

Доктор Хэррис кладет планшет на соседний столик и опускает руки на колени.

– Кого вам напоминает Итан?

Я задумываюсь:

– В смысле?

– Как он обращался с вами? Его отношение к вам напомнило вам кого-нибудь?

Она подталкивает меня, наводит. Я должна теперь сама до всего додуматься, потому что она уже все про меня поняла.

Наступает тишина, пока я обдумываю вопрос. И как только в уме всплывает ответ, мне не хочется его озвучивать:

– Моего папу, – отвечаю с неохотой.

– То, что вы это сразу осознали, хорошо, – одобрительно говорит она. – У вас намечается прогресс.

Ну, приехали.

– Пожалуй, – отвечаю.

– Кроме внешности (я полагаю, он красивый), – я киваю, – что еще вас в нем привлекло? То, как он внезапно бросился вас спасать, ни медля ни секунды?

Да. Вот именно. Но это не имеет ничего общего с папой, который ничего не сделал, чтобы помочь мне, после того как все произошло.

– Он стал вашим героем. Думаю, вам это нравится. Вы мечтаете о герое.

У меня был герой: папа – герой моего детства. А в один из самых темных моментов моей жизни Уилл Монро стал моим героем. Я так жаждала его внимания, что, очевидно, этим его отпугнула. А теперь, выходит, что Итан… мой новый герой?

Смешно.

– Я не мечтаю о герое, – парирую я.

– Но вам ведь нравится, когда кто-нибудь вступается за вас и спасает, – напоминает она, и тут мне нечего возразить. – Вы испугались, когда хулиганы пытались отнять вашу сумочку?

Да, я страшно испугалась. Но весь страх испарился куда-то, когда Итан вступился. Появилось волнение. Возбуждение.

Мне становится стыдно. В этом я не могу признаться. Совсем.

– Вас напугал Итан? – спрашивает она, хоть я так и не ответила на предыдущий вопрос.

– Да. Я не знала, кто он. Он просто… внезапно взял все на себя и отодвинул меня в сторону. Я чуть не упала. Поначалу я думала, что он один из них. Но он схватил мальчишку за футболку и стал ему угрожать. И выглядел таким злым, что и вправду было немного страшно.

– Но и волнительно? Видеть его злость на тех, кто только что собирался причинить вам вред?

Я опускаю голову, чтобы не встретиться с ней глазами.

– Да. – Мой голос дрожит. – Но ведь я не должна это чувствовать. Как меня может взволновать насилие?

– В том, что вы чувствуете, нет ни плохого, ни хорошего, Кэтрин. Никто не будет вас судить за то, что вас взволновало. И я не буду вас обвинять за злость на него, оттого что он вам не звонит. Все ваши чувства имеют право на существование. Они принадлежат только вам. Помните об этом, – говорит она мягко.

Это непросто, если большую часть жизни ты стыдился того, что с тобой произошло.

– Я не злилась очень давно. – Я поднимаю глаза и бросаю взгляд за окно. Сегодня пасмурный день, холодно, небо затянуто, как раз под мое настроение. – Мне было грустно, я боялась. Но даже не помню, когда последний раз была в гневе.

– Ну и как вам это?

– Освобождает. – Я встречаюсь с ней взглядом, и мне становится смешно. – И вдохновляет.

– Это хорошо, – ободряет меня она. – Нет ничего плохого в том, чтобы иногда позлиться.

– На его месте я бы уже боялась позвонить. Кажется, я могу наорать на него. – Смех еще звучит в моем голосе, но теперь он какой-то печальный. На самом деле я совсем не уверена, что могла бы так поступить, но кажется, это то, что в таких случаях говорят.

– А когда вы последний раз были счастливы?

Смех обрывается, и наступает тишина. Абсолютная тишина. В голове, как слайды, один за другим, пролетают воспоминания, все глубже в прошлое, год за годом.

– Утром, когда все произошло. – Слезы брызжут у меня из глаз. После этого глупого интервью я все время на грани срыва. – Тогда со мной все было в порядке. Меня ничего не беспокоило. Рядом были папа и мама и лучшая подруга, я не казалась им чужой. Они не обращались со мной как с испорченной, как с кем-то, кого нужно стыдиться, понимаете? Бренна, конечно, все время ненавидела меня, но мне было плевать. Я ненавидела ее в ответ.

– Неужели это последний раз, когда вы чувствовали себя по-настоящему счастливой? – спрашивает доктор Хэррис.

– Да. – Чтобы остановить слезы, я плотно закрываю глаза, но это не помогает. Они градом катятся по щекам, мне остается только их вытирать. – Теперь моменты счастья такие стремительные, я не могу удержать их. Или их омрачает какое-то другое чувство. Понимаете, о чем я? Иногда я вроде бы счастлива, но к этом примешивается еще какое-то чувство. Идея чистого счастья превратилась для меня в мечту.

– Интересно, что вы в такой короткий промежуток времени пережили два таких противоречивых чувства, – говорит доктор Хэррис. – Вы были счастливы и до смерти напуганы в один и тот же день.

Раньше я как-то не думала об этом.

– Я много раз пыталась забыть тот день, но не могу. В памяти навсегда осталось и хорошее, и плохое. Радость оттого, что я в парке аттракционов, любимом месте, с лучшей подругой, – это хорошее воспоминание. Но оно запятнано им. Те дни, когда он держал меня в рабстве, и то, что он делал со мной, в любом случае на первом месте. И то, что я все рассказала по телевизору, не смыло с меня всего этого, как я ни надеялась.

– Вы действительно надеялись, что так быстро очиститесь от всего? Кэтрин, вы только что дали интервью. Ваша задача найти настоящую себя, а это долгий процесс. Мы его уже обсуждали.

Если бы можно было пнуть своего психотерапевта, я бы с удовольствием это сделала, потому что устаю от всего, что занимает много времени. Я хочу срочно все исправить, неважно насколько это кажется невероятным. Я так хочу.

Я это заслужила.

На приемах у доктора Хэррис я всегда выключаю телефон, хоть он и не разрывается от звонков. В основном звонят Бренна и мама. От Итана я уже ничего не жду, по крайней мере стараюсь. Я привыкла раскладывать свои чувства по полочкам. Стала противна собственному папе? Отложу его на полку номер один. Лучшая подруга Сара от меня отреклась? Заброшу ее на полку номер два.

Итан не разговаривает со мной? Ничего страшного. Просто засуну его подальше на полку номер три и больше не буду о нем вспоминать. Ему же хуже.

Я устала бороться с чувствами, вызванными кем-то другим. Я ничего не сделала. За все это безобразие отвечает он, а не я.

Как бы то ни было, когда я включаю телефон и вижу, что пришло много сообщений, крохотный огонек надежды теплится в моей груди. Я читаю много разного спама, просматриваю задания из колледжа, которые получаю на почтовый ящик.

Но представьте мое удивление, когда среди всех этих сообщений замечаю текст, о котором тайно мечтала.

Мне очень жаль, но нашу сегодняшнюю встречу придется отменить. Может, встретимся вместо этого завтра в то же время?

Ладно, очевидно, сообщение предназначалось не мне. Должно быть, это по работе и отправлено мне случайно? Надо ответить, чтобы он понял, что ошибся.

Но в глубине души тут же просыпается ревность. Что если это адресовано другой девушке? Мы, конечно, ничего друг другу не обещали. У меня нет права ревновать. Может быть, он целый день переписывается с целой кучей женщин.

В раздражении я засовываю телефон обратно в сумочку и гордо направляюсь через парковку к своей машине. Облака висят очень низко. Глядя в небо, я мечтаю о том, чтобы все было по-другому. Чтобы можно было все переделать, избрать другую судьбу, хоть думать так и бессмысленно. Время невозможно развернуть вспять.

Дело еще и в том, что после визитов к доктору Хэррис я обычно чувствую себя опустошенной. После этих встреч со своими демонами, тяжелых разговоров я совершенно выжата.

Как бы мне этого ни хотелось, но прошлого не изменить. Не изменить даже того, что произошло между мной и Итаном. Что сделано, то сделано. Хотя мне и хочется понять, почему. Мне казалось, между нами что-то промелькнуло. Я это чувствовала. А он? Может, он обнаружил, кто я на самом деле. Все, что нужно – поисковик Google, хотя, конечно, сначала ему надо было бы узнать мое имя. Если он раскрыл мою личность, то неудивительно, что он отвернулся от меня, как всякий нормальный человек.

Я снова и снова прокручиваю в уме вечер свидания и не могу понять, в каком месте что-то пошло не так.

Наверное, не пойму никогда.

Открыв машину, я залезаю на место водителя, захлопываю дверь и вставляю ключ зажигания. Заводится мотор. Но я никуда не еду. Это глупое сообщение, даже не мне адресованное, целиком заняло мои мысли. Мне надо забыть об этом. Он не стоит этого. Он – придурок и упустил свой шанс.

Верно?

Он – придурок, которого я почему-то снова хочу увидеть, как бы глупо это ни звучало.

Не в силах более выносить этого, я вытаскиваю телефон и печатаю Итану ответ.

Думаю, ты хотел отправить это кому-то другому.))

Сомневаюсь по поводу дурацкого смайлика в конце, как будто это самая важная вещь в мире. Наконец решив, что смайлик не нужен, стираю этот чересчур радостный символ и оправляю.

Очень надеюсь, что не выгляжу идиоткой.

Кэти

Тогда

– Почему мне нельзя с ним встретиться? – Я лежала на больничной койке, вся перебинтованная, а мама сидела рядом. Ребра и запястья были перебинтованы. Пульсировала разорванная губа. Но с ней все было не так плохо, чтобы накладывать швы. Синяк на щеке, появившийся от сильного удара в первый же день, уже проходил.

Меня решили оставить в больнице еще на пару дней – для наблюдения. Меня уже обследовали везде, где только можно, искололи и истыкали. Поэтому я даже не представляла, что еще они хотели обнаружить. Может, боялись, что я сойду с ума и убью себя.

Поздно. Я и так себя чувствую мертвой.

– Встретиться с кем? – Растерянность на мамином лице меня ничуть не удивила. С тех пор как я вернулась, у нее на лице все время такое выражение. Наша встреча произошла в дальней маленькой комнате полицейского участка, которую используют для допросов. Родители вцепились в меня, и мы все вместе плакали, как мне показалось, целую вечность.

В больнице уже не было никаких слез, только смущение и вопросы. Много-много вопросов. Я отвечала на них раз за разом, пока не стало казаться, что у меня заело пластинку.

– С Уиллом, – прошептала я, раздражаясь оттого, что она меня на самом деле не слушает. Ее отвлекало то, что рядом с палатой стояли какие-то мужчины в костюмах. В любой момент они могли войти и начать снова задавать все те же вопросы.

Как же это достало.

В маминых глазах появился ужас. Она поджала губы и отрицательно покачала головой.

– Ни в коем случае, – резко сказала она. – С этим мальчиком ты больше разговаривать не будешь.

Сердце словно провалилось куда-то. Уилл был чуть ли не единственным человеком, кого мне хотелось видеть, кроме семьи и Сары. Он позаботился обо мне. Теперь была моя очередь позаботиться о нем.

– Но почему? Я просто хочу поблагодарить его за помощь. – Слова прозвучали как нытье, но все это было уже неважно. – Мама, он нам не враг.

– Он сын этого… этого ужасного человека, конечно, он нам враг, – ответила она и кивнула так категорически, как будто хотела сказать: «Ты будешь с ним говорить только через мой труп».

– Я просто хотела сказать ему спасибо, – сказала я, опустила голову на подушку и закрыла глаза.

Когда речь заходила о Уилле, никто меня не слушал. Они не высказывали, что думают, но я поняла: все его ненавидели. Полиция, родители, следователи, врачи и медсестры – все они обменивались понимающими взглядами, стоило мне произнести его имя. Они были уверены, что он со всем этим связан. Выглядело так, будто они хотели, чтобы я призналась в том, что он бил меня и насиловал, хотя я неоднократно это отрицала.

Всем было плевать. Они просто не слушали.

– Уилл не помогал своему отцу, – сказала я маме. Она снова выглядывала в коридор, нервно сжимая руки на коленях. – Он помог мне, спас меня. Если бы не он, мы бы не были сейчас вместе. Это все благодаря ему, благодаря Уиллу.

Она оглянулась на меня. Ее глаза застилала тревога:

– Дорогая, ты все путаешь. Пожалуйста, давай просто… не будем о нем говорить. Он не стоит ни твоих сил, ни времени. Полиция сообщила, что у него и раньше были проблемы, но какие, не говорят, потому что он несовершеннолетний. В нем нет ничего хорошего. Лучше забудь о его существовании.

– Но я не могу забыть о его существовании! Благодаря ему я жива. – Все тело ломило. Руки, ноги, спина, горло, промежность… все страшно болело, и я не представляла, когда эта боль пройдет. Синяки в конце концов заживут. Растянутое запястье скоро будет как новое. Поломанные ребра срастутся.

А что на счет моего разбитого сердца? Хотела я спросить, но промолчала. Вполне очевидно, что ответа у него не было.

– Ты жива благодаря самой себе. – Мама снова повернулась ко мне лицом. – Ты выжила. Никто тебе не помог. Ты сама со всем справилась.

Мама что с ума сошла? Ее там не было. А я была. И это Уилл Монро вывел меня из сарая.

– Мама, это бред, – прошептала я. Она глянула на меня сердито. – Не знаю, сколько раз тебе еще повторить. Полицейские тоже тебе говорили: меня спас Уилл.

Глаза ее сверкнули, как будто сам факт, что я посмела произнести его имя, был ей невыносим.

– Тогда напиши ему письмо, – предложила она, как будто нашла идеальное решение. – Напиши хорошее письмо и поблагодари за все, что он для тебя сделал. Этого будет достаточно.

– Я не знаю его адреса. – Письма не будет достаточно, чтобы выразить всю мою благодарность. У меня не нашлось бы слов, чтобы сказать, как мне важно то, что он сделал. Но кроме того, речь шла не только о благодарности. Мне хотелось не терять с ним связь. Он был единственным человеком на земле, который знал, через что я прошла. Он один понимал, что случилось. Он видел меня в самый страшный момент, прикованной к стене, избитой на грязном матраце, в запачканной старой одежде. И он позаботился обо мне, несмотря на все это.

– Кто-нибудь да знает. – Она снова повернула голову в сторону двери, но мужчины в костюмах ушли.

Это хорошо.

– Нет, я думаю, не знает никто. Его ведь собираются поместить в детдом, раз отец сбежал, а мамы у него нет. – Похоже, мама была в шоке от того, сколько я знаю про Уилла, но ей было не понять. Когда люди вместе проходят через какие-то испытания, это их очень связывает.

– Кэти, ты все усложняешь, – вздохнула она и почесала переносицу. – Пошли письмо в полицейский участок. Уверена, они переправят ему.

– Но это глупо – пересылать письмо, когда он, наверное, тут, в больнице, на обследовании, как и я. – Я наклонилась вперед, но от внезапного движения закружилась голова, и мне снова пришлось осторожно откинуться на подушки. – Я не хочу слать ему письмо, мама. Я хочу увидеть его. Поговорить. Всего пару минут. Ты не знаешь, он где-то здесь? Его держат здесь, как меня?

– Его нет в больнице. На нем не было ни царапины, – хмыкнула мама, как будто это был конкурс, и я получила приз за самые тяжелые раны. – Полиция его задержала, но, наверное, уже отпустила. Насколько мне известно, он может быть и в тюрьме. Может, у них появилась новая информация.

Ледяной озноб пробежал у меня по позвоночнику. Не могут они отправить его в тюрьму. Он всего лишь ребенок, который не сделал ничего плохого.

– Спроси, пожалуйста, тех полицейских. Они, должно быть, знают где он. – И я помахала, чтобы ко мне подошли. Но мама вскочила со стула, схватила меня за руку и крепко прижала к больничной койке. Я подалась назад, испугавшись этого внезапного жеста. Она поднесла свое лицо к моему так близко, что стало неловко. Сердце стучало, но я только и могла, что хлопать ресницами.

– Нет, извини, Кэти. Но я запрещаю тебе встречаться с этим мальчиком. – В ее широко открытых глазах были страх, отвращение и еще что-то, чего я не смогла распознать. – Он не… он не годится для тебя. Я не хочу, чтобы ты с ним проводила время.

– Он мой друг. – Слезы покатились по щекам, и я с раздражением стерла их. Пока щеки не стали мокрыми, я даже не замечала, что плачу. – Это по-твоему ничего не значит?

– Тебе не нужны эти напоминания о том, что случилось. – Она встала и потерла свои ладони, как будто стряхивая с них все эти неприятности. – Время идти вперед, а не вновь и вновь переживать то, что было.

– Ну, полиция со своими вопросами не очень-то помогает мне все забыть, – возразила я и скрестила руки на груди. Но этот жест только сделал мне больно, и, вздрогнув, я опустила руки по швам.

Она посмотрела на меня выразительно:

– Не глупи. Ты понимаешь, о чем я. О мальчике. – И она надула губы самым уродливым образом. В этот момент я вдруг увидела, какой она стала ранимой, как постарела. Когда она только успела? Вокруг ее глаз залегли морщины, губы совсем истончились, а волосы – среди светлых прядей встречались совсем седые. Мне вдруг стало по-настоящему плохо. Неужели то, что со мной случилось, так быстро ее состарило?

– Он безнадежен, поверь мне. Если ты его увидишь, это только всколыхнет в тебе неприятные воспоминания. Я хочу, чтобы ты поправилась, а не переживала все снова и снова.

– Так ты не дашь мне снова его увидеть? – Я, скорее, выдохнула, чем произнесла эти слова. А при мысли, что больше я никогда не увижу Уилла, в груди заныло.

Она твердо покачала головой:

– В этом нет необходимости.

Так она считала.

Итан

Сейчас

Думаю, ты хотел отправить это кому-то другому.

Увидев на экране телефона сообщение от Кэти, я так разнервничался, что заболел живот. Вчера вечером, когда мне было одиноко, я, как влюбленный идиот, перечитывал нашу с Кэти переписку. А теперь послал сообщение Линде, моей клиентке, что наша встреча переносится на завтра, так и не закрыв нашу с Кэти переписку.

Если я не отвечу ей, то буду мудаком. Если отвечу… то все равно буду мудаком, потому что уже больше недели не писал и не звонил ей. Я не собирался выходить с ней на связь. После письма от отца я понял, что так дальше продолжаться не может. Играть с чувствами такого хрупкого и ранимого человека опасно и очень жестоко.

Даже не знаю, о ком я сейчас: о себе или о Кэти.

Для начала я написал коллеге, что не могу с ней сегодня встретиться. И она тут же ответила, что все в порядке. Я немного отстаю с моими проектами. Всему виной запутанные отношения с Кэти. Хотя я не видел ее уже девять дней, но только о ней и думаю. Постоянно.

Ее сообщение не идет у меня из головы, я включаюсь в переписку и снова перечитываю ее ответ. Я как будто слышу ее нежный неуверенный голос, вижу ее лицо, большие голубые глаза, приоткрытые губы.

Я не знаю, как так ответить, чтобы не выглядеть подлецом. Но не отвечать еще хуже, поэтому пишу:

Спасибо, что дала знать.

Нажимаю «отправить», прежде чем решаю добавить что-то еще, и молю бога, чтобы она не ответила сразу. Или не ответила вовсе.

Но телефон вибрирует, я закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Открываю глаза и читаю.

Не за что

Все. Я облегченно выдыхаю. Облегченно и разочаровано. А чего я ждал? Теплых приветствий? Или злого «где ты был»? Она бы так не написала. Кэти слишком нежная, слишком нерешительная, неуверенная. Она не ходит на свидания, у нее не было отношений, а я забавляюсь с ней, как последний ублюдок.

Но я не могу ей сопротивляться. Не хочу ей сопротивляться. Это – как жажда внутри меня, которая со временем становится все сильнее.

Потребность видеть Кэти, прикасаться к ней.

Я крепко сжимаю телефон и смотрю на экран. Пишу и не могу остановиться.

Как ты?

Хорошо.

Пауза.

А ты?

Она пишет просто из вежливости. Надо перестать общаться с ней. Я падаю все глубже и скоро не смогу вытащить себя из ямы, которую сам же и вырыл.

Чувствую себя противно.

Она тут же отвечает:

Почему? Ты болел?

Не звонил, не писал тебе.

Мои пальцы зависают над буквами. Вот черт!

Прости меня.

Теперь мне кажется, она никогда не ответит.

За что?

За то, что игнорировал тебя.

Ты специально это делал?

Я запускаю в волосы руку, не зная, что ответить. Не нужно ничего отвечать. Надо остановиться на извинениях и раз и навсегда перестать писать ей. Но… я не могу. Это чертовски сложно. Я хочу большего. Когда речь идет о Кэти, мне всегда надо больше. Мне надо увидеть ее. Поговорить с ней. Заставить ее улыбнуться. Рассмешить.

В конце концов я отвечаю.

Да, специально. И прости меня за это. Я был мудаком.

Телефон звонит, и я подпрыгиваю… черт.

Это она. Ну конечно.

Как только я поднимаю трубку, она начинает говорить.

– Почему ты меня игнорировал? То есть я, конечно, не должна задавать такие вопросы, но мне нужно знать. Может ты отыскал что-то такое про меня, из-за чего не хотел со мной больше общаться? Если это так, я очень хорошо понимаю, почему ты меня игнорируешь. Я бы сама себя игнорировала. – Она смеется, как будто сказала что-то смешное, хотя это вовсе не так. Скорее, печально, что она пытается перевести в шутку свои опасения, что я узнал о ней правду.

Если бы она узнала обо мне, то пришла бы в ужас.

– Кэти, – произношу я ее имя спокойно и неторопливо. Она тут же успокаивается. – О чем ты говоришь?

Она вздыхает, но так мечтательно, и это мгновенно возбуждает меня. Боже, надо взять себя в руки.

– Не стоило звонить тебе.

Я сильно сжимаю телефон, как будто это ее рука:

– Я рад, что ты позвонила.

– Я сделала что-то не так? – Ее голос кажется таким тихим, таким далеким. – Я не очень разбираюсь во всем этом.

– В чем именно?

– Во всех этих свиданиях. Отношениях между мальчиками и девочками. Боже, я говорю, как ребенок. – Она снова вздыхает, на этот раз с раздражением. – Я должна тебе столько рассказать.

– Ты не должна мне ничего рассказывать, если тебе не хочется, – отвечаю я, не готовый к настоящим признаниям. Если она начнет говорить, то и мне придется открыться, а я не могу признаться, кто я на самом деле.

Просто… не могу сейчас этого сделать.

– Ладно, тогда я ничего не скажу. Пусть моя жизнь будет для тебя чистым листом. – Она снова смеется, немного надсадно, как будто хрипит. – В моей жизни было много… всякого, Итан. Не очень хорошего.

Я закрываю глаза, откидываюсь на стуле и плавно раскачиваюсь. Я уже давно перестал делать вид, что работаю. После этого разговора я точно ничего не сделаю. А то, как она намекает на свое прошлое, разрывает меня на части.

– У каждого из нас было много всего. – Звучит, конечно, очень тупо, но это правда.

– Все-таки мой случай уникален. Я… сломлена. – Она закашливается. – У меня серьезные проблемы.

– Проблемы какого рода?

– Я… – из нее вырывается тяжелый вздох, и она смеется, на этот раз нервно, – я не могу поверить, что говорю все это. Но может быть мне проще оттого, что я не вижу тебя?

– Да, – отвечаю ей нежно. – Я понимаю тебя, Кэти.

Некоторое время она молчит. А я вспоминаю, что никто больше не зовет ее Кэти.

Кроме меня.

– У меня комплексы… интимного характера, – последнее слово она почти пищит. – Это все из-за травмирующего опыта в прошлом. Это было действительно неприятно.

Я тяжело дышу. Это невозможный разговор. Я вот-вот погрязну в чувстве вины. Уже чувствую его тьму, подступающую со всех сторон. Я – полный придурок.

– Насколько неприятно?

– По шкале от одного до десяти? Двадцать.

Ну все, это последняя капля. Мой отец – мой проклятый отец – был с ней настолько жесток. Погубил ее жизнь. И теперь она называет себя сломленной. У нее куча комплексов. И все из-за него.

Я его ненавижу и должен исправить то зло, которое он ей причинил. Я хочу, чтобы эта девушка чувствовала себя желанной, нужной, сильной, прекрасной, сексуальной.

Потому что такая она и есть. Просто сама этого не понимает.

– И все-таки ты такая смелая, что звонишь мне и спрашиваешь, почему я тебя игнорирую, – замечаю я. – Это довольно дерзко, Кэти.

Она снова смеется, на этот раз от души.

– Я чувствовала себя смелой. Как раз вышла от своего психотерапевта и была немного раздражена. Злилась.

Могу только предположить, что злилась она из-за меня. Я это заслужил. Не исключено, что она будет злиться на меня всю жизнь. Но может… может, я могу помочь ей.

– Хочешь выплеснуть на меня свою злость?

– Я уже выплеснула ее на доктора Хэррис. – В ее голосе все еще звучит легкое раздражение. – Итан, я рада, что ты не проигнорировал мой звонок, – шепчет она нежно. И этот звук, как теплый ароматный дым просачивается мне под кожу, течет по венам.

Теперь я так сильно хочу увидеть ее, что мысли путаются. Все они заняты только ею, и я говорю первое, что приходит в голову.

– Можем встретиться сегодня?

Она замолкает, и на секунду мне кажется, что я все испортил. Если она откажется, я больше не стану ей предлагать. Успокаиваю себя тем, что делаю это только, чтобы вернуть ей доверие к миру, которое разрушил в ней мой отец. Но все же знаю, что иду по тонкому льду. Один неверный шаг, один лишь только намек, который обнаружит, кто я на самом деле, и все пропало.

Поэтому сейчас или никогда. Если она ответит «да», я в игре. Если откажет, я удаляюсь.

– С радостью, – говорит она в конце концов.

Я в игре.

Уилл

Тогда

– Значит, вы не дадите мне ее адрес. – Я взглянул на следователя, который, в отличие от остальных, проявил ко мне какую-то жалость и доброту. Все они, за исключением инспектора Росса Грина, меня не любили. Почему-то он заметил то, чего не заметили другие: что я говорил правду.

– Я не могу. Ее родители не разрешили мне. Мы должны уважать их частную жизнь. – Инспектор Грин ласково и сочувственно улыбнулся. – А зачем тебе? Разговаривать с ней сейчас – не самая лучшая мысль. Ее родители отказываются от комментариев даже для прессы.

– У меня для нее есть кое-что, ну… подарок. – Мои щеки горели и я понял, что покраснел. Никогда раньше я не покупал подарок для девочки и стеснялся. – Просто хочу, чтобы она знала, что я о ней думаю.

Я не мог перестать о ней думать. Беспокоился, все ли с ней в порядке? Чувствует ли она себя в безопасности? Была ли встреча с родителями такой, как она мечтала? Хорошо ли обошлись с ней полицейские? Меня, например, они никак не могли оставить меня в покое, все задавали вопросы. Как правило, это было довольно неприятно. Обращались со мной как с чертовым преступником, срывая на мне злость, раз уж отец в бегах.

– Думаешь о ней? – Грин внимательно наблюдал за мной. Мы сидели в закусочной недалеко от полицейского участка. Это я попросил его о встрече, и моя приемная мать подбросила меня в это место пару минут назад. Она, видимо, подумала, что на этой встрече со следователем меня снова будут допрашивать. Моего отца все еще не нашли. Прошла всего неделя с тех пор, как мы с Кэти впервые появились на пороге участка, и полиция все время со мной связывалась.

На самом же деле единственной причиной этой встречи стало мое желание выяснить что-нибудь про Кэти. Я скучал по ней, словно потерял частичку себя, словно мне отрезали руку. Она снилась мне. Ее голос и лицо заполнили мои мысли. Даже не понимаю, что со мной творилось.

Знаю только, что мне невыносимо хотелось ее увидеть, поговорить с ней, убедиться, что все в порядке.

– Да, мне просто хотелось узнать, все ли в порядке, – признался я, кашлянув, и от смущения заерзал на стуле. Может быть, это странно, что я беспокоюсь о ней? Но то, через что мы вместе прошли, тоже не очень нормально. Этого никто не понимал. Только я и Кэти.

– Она потихоньку справляется, – ответил наконец Грин, облокотившись о стол. Себе он заказал только напиток, а я уплетал за его счет двойной чизбургер и большую картошку фри. Как будто он понимал, как страшно мне хочется есть. Мои приемные родители были типичными вегетарианцами из прибрежного городка. Довольно противно.

От его слов на душе у меня полегчало, но я не подал виду.

– Хорошо, – сказал я и отправил в рот горсть картофельной соломки.

– Мне не стоило бы тебе рассказывать, но ее родители не успокоились, особенно ее папа. – Грин замолчал и остановил на мне пристальный взгляд. – Он считает, что ты виноват.

От этих слов я едва не подавился. И прежде чем произнести хоть что-то, отхлебнул минералки, чтобы протолкнуть еду.

– О чем вы говорите? В чем я виноват?

– Они считают, что ты как-то связан с похищением Кэти. Что в парке аттракционов, – объяснил Грин, – ты заманил ее.

Я отставил стакан. Очень хотелось с досады что-нибудь разбить.

– Все меня так или иначе в этом подозревали. Но вы же знаете, что это неправда!

– Да, я знаю. И убедил в этом моих коллег. Но Уэттсы по-прежнему считают, что ты причастен к преступлению. Они возмутились, когда мы отпустили тебя.

Я с трудом мог поверить в то, что он говорит.

– Вы серьезно?

Он кивнул:

– Им нужно винить кого-то. Они хотят засадить твоего отца. Но, пока мы его не нашли, ты на очереди. По крайней мере, такова моя версия.

Выглянув из окна, я увидел семью из четырех человек. Они вышли из машины и направились к главному входу. Родители улыбались. Две девочки – моего возраста и чуть помладше – выглядели счастливыми. У них все было в порядке. Ничто в этом мире их не заботило.

И я всей своей душой им завидовал.

– А ваши люди знают, где он? – спросил я тихо. Есть больше не хотелось. Было неприятно думать о том, где он и что делает. Вдруг он схватил еще одну маленькую девочку? Полиция обыскала сарай и наш дом. Там было достаточно улик для его ареста. Отца обвиняли в похищении и изнасиловании Кэти и убийстве еще по меньшей мере троих девочек.

Когда Грин рассказал мне все это на второй день, после того как меня снова позвали в полицию, я был потрясен. Я и понятия не имел, что были другие, которых он… убил.

Мой отец – убийца. Уму непостижимо.

– У нас есть несколько зацепок, – тут Грин поджал губы. – Но ты знаешь, что я не могу раскрывать тебе информацию.

– Да, конечно, – кивнул я, барабаня ногой по ножке стола. – Ведь он же не вернется за мной?

– Мы думаем, что нет. Но на всякий случай за домом твоей приемной семьи установлено наблюдение.

У меня упала челюсть.

– Вы что с ума сошли? – увидев его строгий взгляд, я выпрямился на стуле. – Извините. Просто я… я понятия не имел.

– Нет, я не сошел с ума. Мы серьезно относимся к твоей безопасности. За домом Кэти тоже установлено наблюдение на случай, если он попытается добраться до нее.

– Он этого не сделает, – сказал я с такой уверенностью, что Грин покосился на меня с сомнением. – Ему не нужны проблемы. Поэтому он сбежал.

– Мы найдем его, Уилл, обещаю, – ответил Грин и слегка кивнул мне.

Я ничего не ответил. Обещанного три года ждут. Я хотел сдержать слово, данное Кэти, но у меня было такое чувство, что не сдержал. Я отвел ее в безопасное место, вывел ее из сарая, но смог ли помочь?

Я не знал.

– Не могли бы вы передать подарок для Кэти? – с этими словами я вытащил конверт из кармана джинсов и протянул его инспектору через стол.

Конверт был стандартной величины. Грин потряс его:

– Могу я спросить, что внутри?

– Украшение. – Я неловко пожал плечами. – Браслет. Мне понравился талисман, который на нем висит.

– Браслет с талисманом?

– Типа того. На нем ангел-хранитель. Он будет присматривать за ней, раз меня больше нет рядом, – объяснил я ему. Затем отвел взгляд в сторону и стал внимательно изучать остатки своего чизбургера, только чтобы не смотреть на инспектора, не видеть выражения его лица. Было очень неловко все это ему говорить. Мне не хотелось делиться с ним своими чувствами к Кэти.

Я сам их не понимал.

– Ты молодец, Уилл. Это очень хорошо, – сказал Грин ласково. Он спрятал конверт во внутренний карман пиджака. – Не волнуйся, я прослежу за тем, чтобы Кэти получила письмо и подарок. Даже если мне самому придется доставить его.

Я облегченно откинулся на спинку стула.

– О’кей, да. Круто. Спасибо. Я очень вам благодарен.

Кэтрин

Сейчас

– Куда ты собираешься?

Миссис Андерсон стоит у себя во дворе и смотрит, как я спускаюсь с крыльца и иду к машине, припаркованной на дорожке. Наши участки разделяет низенький заборчик. Миссис Андерсон по ту сторону него с пустой лейкой в руках.

– Привет, – говорю я и шагаю ей навстречу. Мама и Бренна считают мою пожилую соседку очень назойливой. Вечно она сует нос в чужие дела, но мне это нравится. По крайней мере ей на меня не плевать.

– Выглядишь недурно. – Она критическим взглядом обводит мой наряд. На мне черные леггинсы, черные ботильоны и длинный безразмерный свитер цвета ночного неба. Волосы я собрала в пучок. Ничего особенного, конечно, но я знаю, как мне идет этот оттенок синего. – У тебя сегодня что-то намечается?

– Типа того. – Мне хочется прыгать от счастья, но я сдерживаюсь. – Иду на свидание.

Миссис Андерсон удивленно поднимает бровь.

– Правда? Я решила, что ты не из тех, кто ходит на свидания. Или держишь все это в тайне, потому что лесбиянка или типа того.

Я взрываюсь от смеха.

– Нет, просто раньше я не встречала никого, кто бы мне понравился. – Это правда. Хоть Итан и не звонил мне так долго, я благодарна ему за откровенность. Не знаю, оценил ли он мою, но так жажду нашей встречи, что просто не собираюсь переживать об этом. Ведь я увижу его сегодня. Не могу дождаться.

– Ты разборчивая девушка. Это правильно. Я сама такой была. Мистера Андерсона я искала долго, зато когда нашла, то сразу поняла, – кивает моя соседка, и взгляд ее становится мечтательным. Я знаю, что несколько лет назад рак забрал у нее мужа и она до сих пор по нему очень скучает.

– Поняли что? – спрашиваю я.

– Что он тот, кто мне нужен. Когда я его увидела, то больше уже ни на кого не смотрела. Он стал единственным. – Она задумчиво прикрывает веки. – Куда же ты идешь? Почему он как настоящий джентльмен не заберет тебя на машине?

– Мы не настолько близки, и я не хочу, чтобы он… знал… где я живу. – Я морщусь и чувствую себя очень глупо. Пунктик по поводу безопасности. – Я очень скрытный человек.

– Это хорошо. Ты молодец. А то столько сейчас всяких придурков гуляет. Надеюсь, ты своего не на сайте знакомств подцепила?

– Нет, вовсе нет, – улыбаюсь я. – Ну, мне пора. Хорошего вам вечера, миссис Андерсон.

– И тебе, Кэтрин! Заходи завтра утром на кофе, расскажешь про свидание. – Она машет мне рукой. А я иду к машине и улыбаюсь ей в ответ.

– Постараюсь, – говорю я и залезаю внутрь. Пока завожу мотор, идиотская улыбка не сходит с губ. Будь Бренна тут, ее бы взбесило любопытство соседки, которой только того и надо, чтобы услышать за кофе побольше о моей жизни.

Но мне все равно. С кем еще обсуждать свидание? Маме и Бренне я не могу рассказать, что встречаюсь. Еще рано. Все очень ново, непонятно, и я хочу сохранить это в тайне. Хоть на какое-то время.

Пока мотор греется, я достаю из сумки iPhone и открываю приложение с картой. Вбиваю адрес кинотеатра, где мы встречаемся, и нажимаю «начать». Теперь навигатор будет меня вести, ведь я в этом месте ни разу еще не была. Я закатываю рукава свитера и вижу, что ангел-хранитель с браслета зацепился за ткань. Аккуратно освобождаю его от нитки.

Пальцем провожу по изгибу больших расправленных крыльев и думаю о том человеке, который мне его подарил. Где он и что с ним сейчас? Счастлив ли он?

Надеюсь, что да.

* * *

– Ты любишь попкорн?

Я стою в очереди рядом с Итаном и смотрю на меню, лишь бы не пялится на него. Это сложно, потому что сегодня он как-то особенно привлекателен и от него приятно пахнет. В воздухе висит запах попкорна, но его я не замечаю. Потому что в ноздри бьет чистый древесный аромат, исходящий от моего спутника.

– Обожаю попкорн, – отвечаю я, повернувшись к нему с улыбкой. Но, увидев его взгляд, его кривую улыбку, запинаюсь и добавляю еле слышно: – С двойным маслом.

– И с M&M̕s?

– С M&M̕s? – Я недоуменно сдвигаю брови. – В смысле?

– Я обычно покупаю еще пачку M&M̕s и высыпаю в попкорн, – объясняет он, пока мы все еще стоим в очереди. Она длинная. Думаю, это из-за погоды. Когда я приехала, как раз начинался дождь. Видимо, всем захотелось здесь спрятаться от него.

– А это вкусно?

– Очень, – заявляет он авторитетно. – Соленое со сладким. Очень вкусно.

– Ну давай попробуем, – говорю я, и от этого Итан улыбается еще шире.

– Не пожалеешь. – Мы смотрим друг на друга, и я таю под этим ласковым трогательным взглядом карих глаз. Все так естественно. Боже! У меня романтическое свидание в кино. И мы как ни в чем не бывало болтаем о конфетах и попкорне.

Не помню, когда в последний раз мне было так спокойно.

Наконец подходит наша очередь. Итан не дает мне потратить ни копейки, даже купить билет, хотя я пытаюсь сама заплатить за себя. В конце концов я беру у него из рук большой стакан минералки, один для нас двоих. А сам он несет ведерко попкорна и пачку конфет. Еще я подцепила с прилавка стопку салфеток, сунув их в сумочку. Увидела, как девушка за прилавком плюхнула все это двойное масло просто сверху на наш попкорн. Руки, наверняка, будут теперь масляные.

Хотя это неважно. Я не считаю калории, и мне плевать, что я съем целую гору еды из фастфуда. Сегодня я веселюсь. Этим вечером я не похищенная девочка Кэтрин Уэттс, а просто Кэти, которая будет смотреть кино вместе с Итаном.

– Надеюсь, ты любишь боевики, – говорит он, когда мы заходим в приглушенную тишину кинозала. – Судя по отзывам, в фильме сплошные погони и перестрелки.

– Я не против. – Это правда. Когда я была маленькая, мы с папой часто смотрели такие фильмы. «Крепкий орешек» был его любимым, он частенько цитировал из него диалоги. Помню, как всегда смеялась над ним.

Но все это было до того. Одно из немногих приятных воспоминаний о папе.

– Он вроде бы даже смешной. – Мы останавливаемся перед экраном, и я замечаю, как мало пришло народу на сеанс. Фильм уже пару недель как вышел. К тому же в соседних залах показывают популярные премьеры. Так что вся толпа, по-видимому, ушла туда.

– Где мы сядем?

– Я бы села вверху в центре ряда, – предлагаю я, и он одобрительно кивает.

Пока я поднимаюсь по ступенькам, он идет вслед за мной. От смущения я заправляю случайные пряди за ухо, а другой рукой крепко сжимаю стакан. Очень надеюсь, что не выроню его прямо тут. Оттого что он так близко, я нервничаю. Прямо чувствую спиной исходящее от него тепло. Очень хочется прильнуть к нему, но этого как раз делать сейчас не нужно.

Я выбираю пустой ряд, и мы усаживаемся прямо по центру. Затем опускаю подлокотник и ставлю свой стакан. Итан смотрит на него и переводит на меня взгляд:

– Знаешь, ненавижу эти подлокотники.

– Да? – удивляюсь я.

Он кивает, берет стакан и отпивает немного.

– Я не против, если ты поставишь его с другой стороны, время от времени давая мне отхлебнуть.

– Хорошо, конечно. – Я забираю стакан из его рук и смотрю на соломинку, которая только что побывала у него во рту. Ведь я об этом даже не подумала. Если мы будем пить из одной соломинки, то мои губы будут касаться того места, которого только что коснулся он. Это, конечно же, очень глупая мысль. Звучит как размышление по уши влюбленной тринадцатилетней девочки. Просто раньше я такого никогда не делала, от этого мне странно и кружится голова, и…

Это прекрасно.

Тогда я беру стакан, отпиваю и вижу, что он за мной наблюдает. Свет отражается от стекол его очков так, что я не замечаю, как именно он на меня смотрит. Иногда я не могу его понять. Наверное, он меня тоже.

Когда я наконец размещаю стакан в подлокотнике слева от себя, Итан с улыбкой поднимает другой, который нас разделял.

– Так-то лучше. А то я все время бьюсь локтями об эти штуки. – Он и с другой стороны от себя тоже поднимает подлокотник.

Все, о чем я думаю в этот момент, насколько теперь мы стали ближе, убрав разделяющее нас препятствие. Это всего лишь второе наше свидание. Третье, если считать тот вечер, когда мы пили кофе. Но мне тревожно. Я взволнована. Мне хочется быть к нему ближе.

Он ставит ведерко попкорна себе на колено, разрывает пачку M&M̕s и высыпает его сверху кукурузы. Потом немного трясет ведерко, чтобы конфеты провалились поглубже. Эту операцию он проделывает несколько раз, пока не высыпает в попкорн всю пачку до конца. И только после этого протягивает мне ведерко:

– На, попробуй.

Я загребаю себе пригоршню попкорна с M&M̕s и с наслаждением жую солено-сладкую смесь теплых хлопьев со слегка расплавленным шоколадом.

– Это очень вкусно, – говорю я, проглотив.

– Я знал, что тебе понравится, – отвечает он. И тут свет потихоньку гаснет, оповещая зрителей о том, что сейчас начнутся минут двадцать рекламы и трейлеров будущих премьер.

Мы молча смотрим, но наши руки то и дело задевают друг друга в ведерке с попкорном. В эти моменты мои липкие пальцы касаются его, я шепчу «извини», а в ответ получаю только кроткую улыбку. Не похоже, что ему не нравятся эти прикосновения. Что и говорить обо мне.

Во время четвертого по счету трейлера он наклоняется ко мне близко и шепчет в самое ухо:

– Дашь мне воды?

От этой внезапной близости по телу проходит дрожь, и я радуюсь, что забрала волосы в пучок. Я чувствую на шее его теплое дыхание. Он так близко, так приятно пахнет и прекрасно выглядит, что я схожу с ума.

Похоже, я влюблена в него и ничего не могу с собой поделать.

Все же я решаю вести себя скромно. Просто протягиваю ему минералку. Перестаю извиняться за то, что наши пальцы встречаются в ведерке с попкорном. Кто же знал, что есть попкорн во время просмотра рекламы так… романтично?

Я точно не имела ни малейшего представления.

При просмотре очередного трейлера мне становится дурно. Жестокий кровавый фильм ужасов. От одного уж слишком откровенного кадра я вздрагиваю и отворачиваюсь, чтобы не видеть: закрываю глаза и наклоняю голову так, что на долю секунды почти касаюсь лбом его плеча.

Он поворачивается ко мне. Я чувствую, что он на меня смотрит, и тут же думаю: не слишком ли я развязна. Но я и вправду не могу смотреть, прячусь, пока не сменится кадр.

– Ты в порядке?

Киваю и, подняв голову, встречаюсь с ним взглядом. Мигающий синий свет бросает на Итана необычные тени, и мне вдруг хочется коснуться его лица.

– В порядке. Но тот трейлер был отвратительный.

– Да, я тоже не люблю фильмы ужасов, – внезапно он делает что-то невероятное: протягивает руку и заправляет прядку мне за ухо. Кончиками пальцев проводит по моей коже, заставляя все тело трепетать.

– Кажется, фильм начинается, – шепчет он.

– Это хорошо. Не могу дождаться, – шепчу я ему в ответ.

Но перед тем как повернуться к экрану, он дотрагивается указательным пальцем до моего носа. Потом усаживается, вытянув вперед ноги. Наполовину пустое ведерко с попкорном стоит на его колене.

Похоже, это будут два часа сладкой невыносимой пытки.

Итан

Сейчас

Ни на чем не могу сосредоточиться. Сидеть настолько близко к ней, когда в темноте пустого кинотеатра нас ничто не разделяет – это действительно медленная пытка. Мы все время касаемся друг друга пальцами, когда одновременно лезем в ведерко за попкорном, и это сводит меня с ума. Хотя что в этом может быть безумного, ведь мы просто едим попкорн.

Но каждый раз, когда я дотрагиваюсь до нее, то ощущаю, как по телу проходит электрический разряд. Это возвращает меня к реальности.

Ее волосы собраны в высокий пучок, как у балерины, но несколько светлых прядок упали на обнаженную шею. К этому месту за ухом мне хочется прикоснуться губами, вдохнуть ее запах и медленно целовать ее шею, щеку, рот…

Внезапно на экране происходит автокатастрофа, и Кэти подпрыгивает от неожиданности, ударяясь плечом о мое плечо. Воспользовавшись этим, я прижимаюсь к ней ближе.

– Испугалась? – шепчу я ей в ухо, хотя это и так очевидно. Просто повод придвинуться ближе.

Она кивает и поворачивается ко мне. Теперь ее лицо настолько близко, что я мог бы запросто ее поцеловать.

– Да, – шепчет она испуганно и встречается со мной взглядом.

Я оглядываюсь вокруг. Возле нас никто не сидит. Все поглощены просмотром. Это такое искушение. Невыносимая пытка.

Я дотрагиваюсь до нее, провожу пальцами по щеке. Слышу, как она прерывисто дышит и отводит глаза. Я нежно очерчиваю линию ее лица, скольжу по подбородку и слегка запрокидываю ей голову, так что наши губы оказываются на одном уровне.

Мне не следует этого делать. Но я так хочу узнать ее вкус. Всего один раз. Меня переполняет желание, я поддаюсь ему и соединяюсь с ней губами.

От прикосновения она издает легкий стон. Самое нежно «о», которое я когда-либо слышал. Как будто я ее удивил. Может быть, так и есть. Я слегка отдаляюсь от нее, нежно поддерживая рукой ее щеку и подбородок. Она поднимает ресницы и смотрит на меня своими синими глазами.

Мы молчим. Мое сердце бьется так сильно, кажется, она должна это слышать. Но это неважно. Я хочу поцеловать ее снова. И целую. Приближаюсь к ее лицу, и она тоже подается мне навстречу. И вот мой рот соединяется с ее ртом. Губы слипаются, отстраняются, снова слипаются. Поцелуй за поцелуем. Просто, без языка. Мы отдаляемся, дышим в унисон.

Мы забыли о фильме, как подростки, целуемся в кинотеатре. На самом деле я никогда раньше так не делал. Во-первых, не мог позволить себе водить девчонок в кино. Во-вторых, нам хватало и вечеринок. Обычно я целовался с кем-нибудь в уголке, а потом тащил ее трахаться в одну из пустых спален.

И это никогда ничего не значило.

Сегодняшний вечер весь как будто из дешевого кинофильма про любовь. Ничего подобного не было у меня в старших классах. Моя жизнь тогда была довольно дерьмовой. Вся эта система воспитательных учреждений, бессмысленные уроки и спорт, в котором я пытался забыться. Девчонки никогда не стояли у меня на первом месте. Но все же они были, и это помогало забыться, хотя бы на какое-то время.

То, что сейчас происходит между мной и Кэти, совсем другое. Хотя я не должен вообще поступать с ней так: целовать, делать вид, что это настоящее свидание. Должен уйти, когда вечер закончится. И все же знаю, что не уйду.

Должен, но не смогу.

Она первая прерывает поцелуй и опускает голову. Так что я касаюсь подбородком ее лба. Глажу ее по щеке и заправляю выбившуюся прядку ей за ухо, не в силах оторвать от нее своих пальцев.

И тут она шепчет:

– Я не очень в этом хороша.

– В чем? – отстраняюсь я.

Она поднимает голову, и я смотрю в ее глаза. В ее взгляде сквозит мучительное смущение.

– В поцелуях.

– Тут я бы с тобой поспорил. – Я снова наклоняюсь и целую ее, наслаждаясь вырвавшимся из нее легким стоном.

Но Кэти отодвигается.

– Помнишь, что я тебе говорила? – Я киваю, и она быстро отводит глаза. – Я не очень-то по части свиданий. Потому что никогда раньше такого не делала.

Я молчу. Снова обвожу большим пальцем овал ее лица, провожу по нижней губе. Теперь, когда я дотронулся до нее, невозможно остановиться.

– Ничего такого я раньше не делала, – продолжает она. – Я многое должна рассказать тебе, но боюсь, тебя это отпугнет.

Она говорит таким тихим, проникновенным шепотом, задевая во мне что-то очень глубокое. Конечно, ничего из того, что она мне скажет, не сможет меня отпугнуть. Я начинаю думать, что мы созданы друг для друга, как бы безумно это ни звучало. Меня не волнует ее страшное прошлое, по крайней мере так, как могло бы волновать другого мужчину, потому что я сам часть его. Я могу помочь ей, не причиняя боли.

Но поймет ли она это? Согласится ли, если узнает, кто я на самом деле? Этого я не знаю, и меня мучают сомнения.

Как будто я делаю что-то плохое, а Кэти заслуживает самого лучшего в мире.

– Все в порядке, ты не должна мне рассказывать, – начинаю я.

Но Кэти тут же шепотом прерывает меня.

– Ты все время это говоришь. Но ты заслуживаешь правды, заслуживаешь знать, что со мной произошло. И это ужасно. Правда, по-настоящему ужасно. – Она замолкает. В темноте кинозала я вижу, как блестят ее глаза. Это разрывает мне душу. – Так что я пойму, если после сегодняшнего вечера ты не захочешь меня больше видеть.

Как обычно, слышать все это невыносимо.

– Боже, Кэти. – Я оглядываюсь, чтобы убедиться, что рядом с нами по-прежнему никого. Мы говорим шепотом, а фильм такой громкий, что нас бы все равно не услышали, но все же. Кинотеатр не лучшее место для подобных разговоров. – Ты правда думаешь, что, если расскажешь что-то такое, я уйду?

Кэти смотрит на меня полными слез глазами, и я замечаю в них слабый луч надежды.

– Наверняка. Ты наверняка уйдешь. У меня все плохо, – шепчет она – Я уже предупреждала тебя.

– Что ты такое говоришь? Что на тебе висит проклятье? – скептически отвечаю я и незаметно кладу руку ей на коленку. Она вздрагивает под моей ладонью так, что мне даже хочется тут же убрать руку.

Но я не убираю.

Она кивает.

– Да, наверное.

И тогда, без лишних слов, я притягиваю ее к себе как можно ближе и снова прижимаю свои губы к ее губам. На этот раз уже не медленно и нежно. Я целую ее немного напористо, даже жестко. Наклоняюсь над ней, чтобы поцелуй был глубже. Ее ответные движения очень осторожные, неопытные. Когда наконец я отрываюсь от нее, шепчу:

– Поцелуй меня.

Она хлопает глазами. От моего поцелуя у нее припухшие, влажные губы. И когда я снова собираюсь попробовать поцеловать ее, она неожиданно вскакивает на ноги.

– Извини. Я просто… Не могу, – бормочет она. Сумочка свисает с ее руки, она поворачивается и уходит. Бежит по ступенькам к выходу, который ведет к парковке на заднем дворе.

Ошарашенный я сижу в тишине. В шоке от того, что она бросила меня вот так, прямо посреди кинотеатра. Но через секунду решаюсь взяться за дело.

Что, черт возьми, тут случилось? Почему она ушла? Я слишком наседал. Требовал слишком многого. И получил то, что заслужил.

Теперь уже не стоит идти за ней на улицу. Лучше сделать ей одолжение и уйти в прямо противоположную сторону. Я не могу ей помочь. Только причиню боль.

Но вместо того, чтобы поступить правильно, я иду за Кэти, отчаянно надеясь, что она не успела убежать слишком далеко. Было ошибкой целовать ее и форсировать события. Похоже, я совсем перестал думать.

А ведь рядом с ней очень важно обдумывать каждый шаг. Я совершенно забылся, отдавшись своим желаниям.

Но я чувствую, что она мне нужна.

Кэтрин

Сейчас

Я выбегаю на холодный воздух. Ноги дрожат. Посреди ночной тишины за моей спиной с глухим стуком захлопывается тяжелая дверь кинотеатра. Я останавливаюсь на тротуаре, окаймляющем парковку. Мне тяжело дышать. Я пытаюсь взять себя в руки.

Я сбежала, как трус. Меня выгнал страх. Он все время командует мной. Это движущая сила всей моей жизни, и, боже мой, как я его ненавижу. Почему я не могу постоять за себя? Почему все время пугаюсь?

Поначалу мне нравилось, как он меня целовал, сладко, нежно. Его горячие шершавые губы всколыхнули в теле целый вихрь небывалых ощущений и желаний. Я таяла, мне хотелось обнять его и прижаться сильнее. Хотелось наслаждаться его крепкими объятиями.

Но потом он стал смелее. Его губы – настойчивее. Его руки… казалось, они везде. Хотя, если честно, он ничего не позволял себе, как настоящий джентльмен. Потом Итан попросил меня поцеловать его в ответ, и я не понимаю, что случилось.

Я не знала, что делать, и испугалась.

Поэтому убежала.

Я оглядываюсь в поисках хоть кого-нибудь, но вокруг ни души. Темно и холодно. Небо угрожающе затянуто тучами. Мокро, видно, только что прошел дождь. Я припарковалась далеко отсюда и одной мне немного страшно. Но я говорю себе, что справлюсь. В любом случае сама виновата. Если бы я была обычной девушкой, то наслаждалась бы фильмом и свиданием. А после он проводил бы меня до машины. И мы бы снова с наслаждением целовались. Должна сказать, он делал это самым безобидным способом. А потом бы он пригласил меня еще на одно свидание, и я бы опять согласилась.

Но теперь он никогда не пригласит меня. Я все разрушила. Убежала от него, как безумная. Зачем ему за мной гнаться? Не станет он этого делать. И неважно, что он такой милый и все правильно говорит. Неважно, что смотрит с заботой, целует, как будто любит… Стоит ему узнать правду, он бросит меня.

Я выпрямляюсь и быстрым шагом иду через парковку к машине. Капли падают мне на щеки. Дождь усиливается, и я ускоряю шаг. На мне только свитер, куртку я оставила в салоне. Погода и так была довольно промозглая, а от дождя стало еще хуже.

Мрачно и холодно, как у меня на душе.

– Кэтрин!

Я узнаю этот голос. Он зовет меня, называет полное имя. Я замедляю шаг и оборачиваюсь. Меня догоняет Итан. Стыдно признаться, но секунду я раздумываю, не побежать ли скорее к машине. Но останавливаюсь как вкопанная, жду, когда он подойдет. Дождь теперь совсем разошелся. От капель на лице я моргаю, мне хочется их стереть, но тогда размажется тушь.

Хотя разве это важно. Наверняка, уже все потекло.

– Вернись внутрь, – говорит он, подойдя ко мне.

Я качаю головой:

– Я просто хочу домой.

– Давай я отвезу тебя.

– Нет.

Теперь он стоит напротив меня. На мгновенье мне хочется, чтобы Итан схватил меня, обнял и никогда больше не отпускал.

– Я бы хотела… мне лучше побыть одной, извини. – Почему я извиняюсь? Это то, над чем я работала долгие годы с одним их моих терапевтов. Над тем, чтобы перестать за все извиняться. Мне трудно было понять, что я не виновата почти ни в чем, за что постоянно извинялась. Плохо, что теперь эта старая дурная привычка возвращается.

Мы смотрим друг на друга, а сверху нас поливает дождь. Оба уже промокли до нитки. Его взгляд такой странный, весь его вид какой-то другой. Может, все дело в том, что намокшие волосы пристали ко лбу и с них стекают капли? Или в его хмуром взгляде, в котором, клянусь, читается разочарование?

Постепенно я понимаю, почему он кажется мне каким-то новым. На нем нет очков. Они торчат из кармана рубашки, темная ткань намокла и прилипла к его груди. Я чувствую, что от одного этого вида у меня пересохло во рту, хотя вода теперь льется буквально отовсюду.

Он широкоплечий, сильный, мускулистый и мог бы переломить меня, как соломинку. Хотя я уверена, что не стал бы. Вся эта сдерживаемая им сила так контрастирует с тем, как он только что целовал и прикасался ко мне…

Сердце бешено пульсирует в груди и кружится голова. Сильный мужчина, который умеет так себя сдерживать, всегда повергает в трепет. Добрый, заботливый, но беспощадный к обидчикам слабых.

– Тебе не за что извиняться. Это мне нужно попросить прощения, – говорит он наконец. Но так тихо, что я подхожу поближе, чтобы его расслышать. – Я так напирал и…

– Все в порядке, – перебиваю я. У меня появилась дурная привычка его обрывать, хотя я так ни с кем никогда не делала. Как будто я спешу ему все сказать, как будто хочу убедить его в чем-то. Мне самой эта привычка не нравится. – Правда. Все дело во мне.

Совсем рядом грохочет гром, и от неожиданности я подпрыгиваю. Тогда он подходит ближе и крепко сжимает мой локоть, как человек, который больше не может не заботиться обо мне. Его рука такая теплая. Я хочу отодвинуться, но в то же время броситься к нему на грудь. От его взглядов и прикосновений меня все время разрывает.

Я сбита с толку.

Словно пьяная.

– Тебе нужно скорее в машину, – говорит он тихо, но так проникновенно, что с мучительной сладостью я осознаю, насколько близко он ко мне стоит. – Ты совсем промокла.

– И ты, – вздрагиваю я. И дрожь передается моему голосу. Тогда он берет меня за изгиб локтя и разворачивает.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

– Где твоя машина? – Итан берет дело в свои руки и ведет меня вперед, игнорируя возражения. – Отведу тебя к ней. Хочу убедиться, что с тобой все в порядке.

Он всегда на высоте, предупредительный и заботливый. Я сбежала от него, как дура, а он все равно добр ко мне. Любой другой молодой человек давно бы уже меня бросил.

– Я в порядке, правда…

– Хватит. – Он слегка сжимает мне локоть. – Где ты припарковалась?

Быстро шагая, он ведет меня в указанную сторону, а я стараюсь не отставать. Дождь снова усиливается. Леггинсы и свитер набрали воды и липнут к телу. Капли повисают на ресницах, и я моргаю. Одной рукой стираю их с лица, а другой достаю ключи. Нажимаю кнопку, чтобы можно было открыть дверь с водительской стороны.

Итан открывает мне дверь, и я ныряю внутрь. Теперь я смотрю на него из машины снизу вверх, а он нависает надо мной. Темная фигура на фоне ночного неба. Его запах, смешанный с влажным ароматом грозы, буквально пьянит.

– Ты в порядке? Тебя, вроде, трясет.

Я киваю. Так не хочу, чтобы он уходил. Касаюсь его руки, лежащей на двери автомобиля, сжимаю в своих его холодные пальцы.

– Я в порядке. Спасибо.

– Уверена? – И не отрывая от меня взгляда, он тоже пожимает мне пальцы. В ответ я пожимаю его. Я благодарна ему за эти успокаивающие прикосновения. Что-то теснится в груди, я вздыхаю, дрожу. Но дрожь эта не из-за холода, нет.

Это из-за него. Из-за того, как он смотрит на меня. Так, словно я – единственная женщина в его жизни. И неважно, что я убежала.

– Уверена, – твердо киваю я. Отворачиваюсь к рулю, чтобы завести машину. – И спасибо.

Итан улыбается, убирает мокрые волосы со лба.

– Поезжай осторожно.

– Я напишу тебе, когда приеду. – Я задумываюсь. – Или ты напиши. Смотря кто первый из нас будет дома.

– Хорошо. – Он уже закрывает дверь. – Спокойной ночи, Кэтрин.

Так неприятно, что он опять называет меня Кэтрин. Как будто мы вернулись к официальному общению. Как будто нас что-то разделило после этой сцены в кинотеатре.

– Подожди. – Я вылезаю из машины, и ему приходится отступить. Он по-прежнему держится за дверь машины и не дает мне выйти.

– Что… – только и успевает он выговорить. Я обнимаю его за шею, запускаю пальцы в его мокрые волосы и прижимаю губы к его губам. Нежно и долго.

В ответ он крепко обнимает меня за талию одной рукой и прижимает к себе. Я не сопротивляюсь, прижимаюсь к нему сама, обвиваю руками шею. Мои пальцы в его волосах. Мне хочется, чтобы он понял, почему я так поступаю, почему целую его под дождем. Мой поцелуй – это извинение, просьба о прощении, надежда, что он даст мне второй шанс.

Когда наши губы разъединяются, из него вырывается короткий урчащий стон. Это так сексуально, что у меня внутри от этого звука все трепещет.

– Что ты делаешь со мной? – спрашивает он с болью и так тихо, что я едва слышу его из-за дождя.

– Я могу спросить тебя тоже, – шепчу я у самых его губ и разнимаю руки, обвивавшие его шею. Он отпускает меня, и я снова скольжу внутрь своего автомобиля, улыбаюсь ему и, прежде чем он захлопывает дверь, машу ему рукой. И остаюсь в тишине темного салона автомобиля. Наедине со своими мыслями.

По дороге домой я вновь и вновь переживаю этот момент. Как обняла и поцеловала Итана. Девушка, которая до смерти боится мужчин. На губах я чувствую покалывание. Итан не пугает меня. Гораздо больше меня пугают проявления моего собственного тела. Пугают и вызывают любопытство. Он прикасался ко мне, целовал меня, а мне хотелось… растаять. И хочется этого снова.

Чем больше времени я с ним провожу, тем в большей безопасности себя чувствую. В нем есть что-то такое, что успокаивает.

Наморщив лоб, я решаю больше не зацикливаться, не беспокоиться. Может, мне не дано понять. Может, нужно просто согласиться со всем этим. Хотя ни с чем в своей жизни я так просто не соглашаюсь. По крайней мере теперь.

Однажды я согласилась.

И это стоило мне всего.

Кэти

Тогда

В четверг, через двадцать шесть дней после моего спасения, к нам зашел любезный полицейский инспектор. Я точно знала, сколько прошло дней, потому что зачеркивала красным каждый день на своем календаре. Считала дни, ждала какой-нибудь весточки от Уилла.

Но от него ничего было.

В обед, еще до того как Бренна вернулась из районного бассейна, в котором сестра теперь работала волонтером, перед нашим домом появился инспектор Грин. После моего возвращения папа был против того, чтобы Бренна волонтерила. Он очень за нее боялся. И маме пришлось сказать ему твердо, что молния редко или почти никогда не бьет в одно и то же место.

Прекрасно. Значит то, что со мной произошло, они считали ударом молнии. Немного странно… Похоже, они просто не понимали, как говорить об этом и как себя вести. Я тоже не знала.

Поэтому в семье этой темы предпочитали вообще не касаться. Мы притворялись, что все в порядке, все как прежде. Это всех устраивало. Бренна ходила вокруг меня на цыпочках, как будто я стеклянная и могу разбиться. Мне это нравилось. Раньше она не была со мной такой доброй.

Папа, наоборот, перестал на меня смотреть. Я не знала почему. Не понимала, что такого сделала, что он меня теперь ненавидит. По ночам я плакала так, что подушка становилась мокрой от слез. Его отношение меня убивало.

Но днем я вела себя так, как будто все в порядке.

Мама открыла дверь и смутилась, увидев на пороге инспектора Грина. Наверное, он показался ей симпатичным, ведь так оно и было. Но может быть, она просто нервничала при виде любых полицейских, опасаясь плохих новостей.

Между тем неделю назад пришли хорошие вести. В Неваде был задержан Аарон Уильям Монро. Точнее, в Лас-Вегасе. Он шатался вокруг казино Circus Circus и уговаривал уйти вместе с ним хорошенькую девочку моих лет. Ей стало не по себе, и она сообщила о нем охране. Охранник тут же погнался за Монро, но тот поспешил ретироваться. Однако охранник все же догнал его и поймал на бульваре Стрип на глазах у сотни прохожих.

Вполне себе схватка. Хотя в глубине души я не могла поверить, что Аарон Монро в тюрьме. И мне не стало лучше от мысли, что он наконец-то пойман.

– Рад вас снова видеть, миссис Уэттс. Но на самом деле я пришел поговорить с Кэти. – Увидев меня, инспектор Грин просиял. А я смущенно отвернулась. Знаю, он не хотел ничего плохого, но я ничего не могла поделать. После того что случилось, мне было тяжело выносить общество любых мужчин. Синяки сошли и ребра почти срослись, но я ничего не забыла.

Так никогда и не смогла.

– Да неужели? – Мама скрестила на груди руки. Они стояли в гостиной, а я наблюдала за ними из коридора и не знала, хочу ли говорить с этим детективом. – А что случилось?

Он спокойно улыбнулся:

– Не волнуйтесь, миссис Уэттс. Все в порядке. Просто я хочу кое-что с Кэти обсудить. Разумеется, лично.

– Разумеется. – Мама повернулась ко мне с вымученной улыбкой. Смотреть на нее было невыносимо. Я понимала, ее разозлило слово «лично». В последнее время она только то и делала, что вертелась рядом со мной, чтобы видеть, что все в порядке. – Кэти, иди сюда. Поговори с любезным инспектором.

Мы вышли из дома на задний дворик. Солнце светило нам в спины, и я удивлялась, как в своей синей форме инспектор Грин еще не покрылся потом. Было по-летнему душно, хотелось пить.

– Как ты? – спросил он ласково, с искренней заботой.

Я встретилась с ним взглядом, впервые за все это время.

– В порядке.

– Правда? – Он поднял одну бровь.

Я пожала плечами, слишком уж он догадливый.

– Я стараюсь.

– Это все, что ты можешь. – И с этими словами он достал из потайного кармана, который, видимо, был у него в пиджаке, белый конверт. – У меня есть кое-что для тебя.

Он положил конверт на стол между нами. Я смотрела на него, словно это был опасный зверь, готовый на меня броситься.

– Что там?

– Открой и увидишь.

Я взяла конверт. На нем было написано только мое имя, почерк был незнакомый. Я вопросительно посмотрела на инспектора Грина. Но он ничего не сказал, только слегка кивнул в сторону конверта. Он ждал, что я его открою.

Я так и сделала.

Аккуратно разорвала конверт и вынула белый сложенный вдвое листок бумаги. Из конверта выпало еще что-то тяжелое в белой обертке. Я подхватила маленький сверток и слегка его тряхнула, взвесив на ладони. Раздалось бряцанье, но что это, я понять не смогла.

Мне стало любопытно. Я положила сверточек на стол и открыла сначала письмо. Увидев черные резкие, даже враждебные, нацарапанные на бумаге строчки, я нахмурилась.

Дорогая Кэти!

Хочу тебе признаться, что скучаю по тебе. Сильно. А я никогда ни по кому еще не скучал. Поверь. Понимаешь, раньше в моей жизни не было никого, по кому бы я мог скучать.

До того как я встретил тебя и помог тебе. Никто не понимает, через что мы с тобой прошли. Мне даже кажется, все хотят разлучить нас. Я это понял. Тебе выпали тяжелые испытания, намного тяжелее, чем когда-либо выпадали мне. Наверное, им кажется, что я плохой, и они не хотят, чтобы мы виделись.

А я хотел бы снова увидеть тебя. Мне важно знать, что с тобой все в порядке, что ты выздоравливаешь, что не злишься на меня. Я никогда не хотел причинить тебе боль. Надеюсь, ты это знаешь. Хотел только позаботиться о тебе, чтобы ты была в безопасности. Тот, от кого я тебя спасал, – мой отец. Мне это отвратительно.

Не знаю, что мне об этом думать, как об этом говорить, так что лучше не буду.

Я сейчас в детдоме с группой других, таких же, как я, по возрасту чуваков. Жду, когда меня куда-нибудь поместят. Никому не верю. Все это плохо. Но жить с моим отцом было хуже, так что мне ли жаловаться.

В этом письме есть еще кое-что для тебя. Хотел найти подарок на память обо мне. Надеюсь, тебе понравится. Ничего особенного, но когда я его увидел, то сразу понял, что хочу, вручить его тебе.

Было бы круто, если бы ты ответила на письмо. Но если не сможешь, я пойму. Просто знай, что я очень скучаю и надеюсь, что ты в порядке.

Всегда будешь в порядке.

Уилл.

Я смотрела на письмо, и слезы застилали мне глаза. Написанные слова были настолько прекрасны, что мне захотелось их снова перечитать. Но позже. Когда останусь одна и смогу насладиться тем, что он говорит мне.

– Там для тебя еще кое-что, – напомнил инспектор Грин.

Я отложила в сторону письмо и взяла завернутый подарок. Аккуратно развязала ленточку и слой за слоем развернула белую бумагу. Внутри скрывался серебряный браслет. С тонкого прочного ободка свисал талисман.

Я подняла браслет и стала вертеть его так и сяк. Талисман был чудесный. У меня даже заныло в груди, когда я увидела, что там изображено.

Девочка-ангел сидела на коленях, низко опустив голову. А за ее спиной возвышались большие расправленные крылья, будто защищавшие ее… от всего.

Я перевернула талисман. Сзади были выгравированы два слова.

«Сила. Исцеление».

Браслет я тут же, не раздумывая, надела на руку. Тряхнула запястьем – и талисман качнулся из стороны в сторону.

– Если я напишу ему письмо, вы сможете передать? – спросила я инспектора, стараясь не встречаться с ним взглядом. Что если он скажет «нет»? Я приду в отчаянье.

Секунду он молчал. В воздухе повисла нерешительность. Я закрыла глаза и задержала дыхание. И тут услышала ответ.

– Да.

Тогда я открыла глаза, присмотрелась к инспектору Грину и увидела, что передо мной вовсе не враг, а друг. От внезапного облегчения я даже почувствовала слабость.

– Можно тогда я возьму бумагу и ручку.

Уилл

Тогда

Я набросился на письмо как сумасшедший. От безумного желания прочесть, что же она мне ответила, у меня тряслись руки. Но когда я увидел, что там только один лист, меня охватило разочарование. Несправедливо было бы ждать чего-то большего после того, как я тоже написал ей всего один лист.

И все же я ждал. По какой-то непонятной причине всегда, когда речь заходила о Кэти, мне нужно было больше и больше. Мне нужна была… она вся. Звучит бессмысленно, но я чувствовал сильную связь между нами, даже на расстоянии.

Бред, но это действительно так.

Инспектор Грин с улыбкой и извинениями завез письмо в детдом минут пятнадцать назад. Задержаться он, по его словам, не мог. Сказал, что должен заниматься следующим делом. Кажется, я больше ему не нужен.

С моей стороны несправедливо так говорить. Я должен радоваться, что он принес мне письмо от Кэти. Ведь он потратил на это время. Я ему благодарен.

Дорогой Уилл!

Большое спасибо, что написал мне. Для меня это много значит. Было так неожиданно получить от тебя весточку. Я много о тебе думала: где ты, что с тобой. Беспокоилась.

Никто мне ничего не мог рассказать. Я много о тебе спрашивала.

Я в порядке. Справляюсь, как могу. Моя семья обращается со мной довольно странно. Из друзей я не видела никого, даже мою лучшую подругу. Не знаю, почему. Похоже, им страшно меня встретить. Может, они не могут посмотреть мне в глаза, потому что знают, что случилось со мной, и не хотят об этом думать.

Так что я сижу дома и смотрю телевизор, читаю. Много времени провожу с сестрой, и это здорово, потому что раньше она не обращала на меня никакого внимания. Мама не дает мне выходить в интернет, это отстой, конечно. Мне уже стало довольно скучно, и я хочу вернуться в школу. Но в то же время не хочу туда возвращаться.

Мне страшно. Я боюсь всего. Боюсь, что скажут люди, что они подумают. Поэтому я с радостью надела твой браслет. С ним я чувствую себя сильной. Это как раз то, что мне сейчас нужно. Спасибо тебе, Уилл. Твой браслет для мня много значит. Он мне очень понравился. Сейчас он на мне, и надеюсь, он всегда теперь будет со мной. И я никогда тебя не забуду. Никогда.

Мне бы тоже хотелось что-нибудь подарить тебе, но у меня нет денег. Пишу это письмо очень поспешно, пока инспектор Грин не ушел. Иначе мама что-нибудь заподозрит. Сейчас это лучший способ с тобой связаться.

Возможно, я не смогу тебе снова написать. Но надеюсь, что смогу. Надеюсь, что мы сможем быть на связи. Как ты правильно сказал, никто кроме нас не понимает, что произошло. Только мы.

Ты единственный человек, которому я полностью доверяю. Только ты знаешь, через что я прошла, и при этом не судишь меня. Все остальные просто не знают, как быть со мной.

А ты знаешь. Ты мой друг, Уилл. Хотела бы я, чтобы ты сейчас был рядом. Я бы крепко обняла тебя и сказала спасибо.

Но вместо этого я тебе что-нибудь нарисую. Вот то, что напоминает мне тебя.

Люблю, Кэти.

Когда я стал рассматривать ее рисунок, мои руки все еще тряслись. Это была пара ангельских крыльев. Несмотря на поспешность, рисунок был очень подробный. На крыльях можно различить каждое перышко. Как мастерски она рисует. Снова взглянув на текст, я заметил слово «люблю» перед ее именем. Что-то странно защемило в груди.

Я взялся рукой за грудную клетку. Как раз в этот момент мимо ступенек, на которых я сидел перед детдомом, прошла шайка местных придурков. Они тоже были отсюда. Неприятные парни, немного меня постарше, из тех, что вечно ищут драки. Я злобно взглянул на них. В эти игры я не играл. Держался в стороне, и они со мной не связывались.

Наверняка потому, что знали кто я и кто мой папа. И думали, что я тоже виновен. Как и он.

Впервые в жизни мне было по-настоящему наплевать на это.

Итан

Сейчас

Я складываю письмо и засовываю его обратно в ветхий конверт. За все эти годы я доставал его оттуда множество раз. Разворачивал, складывал, перечитывал строчки, написанные округлым девчачьим почерком. Со временем эти строчки выцвели, бумага прохудилась, обтрепалась оттого, что я все время ее теребил. Последние написанные в письме слова снова, как раньше, притягивают взгляд. «Люблю, Кэти» и «только мы». Сколько ни перечитываю эти слова, они всякий раз как удар под дых.

Были и другие письма от нее. Но это, самое первое, очень много значило для меня. Оно – самое искреннее, самое волнующее. И я знаю, что мое первое письмо было таким же. Со временем я стал более осторожным, пока наконец совсем от нее не отказался.

Я до сих пор сожалею об этом.

Кладу письмо обратно в верхний ящик комода, мягко закрываю его и потягиваюсь, хрустнув коленным суставом. Как только я вернулся домой из кино, тут же сбросил с себя всю мокрую одежду, оставив ее кучей валяться на полу в ванной, и принял горячий душ. Нужно было согреться после того, как около часа вел машину под проливным дождем.

У меня в голове проносятся мысли о Кэти. Вкус ее губ, гибкие руки, обвившие мою шею. Ее крепкие объятия. Нежная улыбка, которой она одарила меня перед тем, как я захлопнул дверь и она уехала.

Обо всем этом мне думать не следует. Это дурные мысли. Я должен остановиться. Мне надо отпустить ее, чтобы она жила своей жизнью.

Но я не могу. По-прежнему не могу. Давным-давно я почувствовал, что она моя, и мне дорого это чувство. Я хочу вернуть его. Она нужна мне. Это эгоизм. Особенно если учесть, что я не открыл ей правды. Я потрясен, она меня не узнала. Но ведь и я совсем другой человек.

Я часто сам не узнаю себя.

Глядя в зеркало над комодом, я поворачиваюсь, приподнимаю руку. Я в одних трениках, с голым торсом. На обнаженной груди красуется въевшийся в кожу чернильный рисунок. Небольшая татуировка. Я сам принес рисунок в тату-салон и попросил наколоть его навсегда.

Это пара ангельских крыльев. Они нарисованы поспешно, но очень подробно. Можно рассмотреть каждое перышко. А под ними надпись, всего два слова «Только мы».

Кэтрин

Сейчас

– Я подумала, что первой должна тебе это показать. Ты ничего не говорила. Мама попыталась тебе намекнуть в вашем последнем разговоре. Но, похоже, ты так ничего и не знаешь. – С этими словами Бренна протягивает мне журнал, открытый, видимо, на той странице, которую мне надо, по ее мнению, прочитать.

Я беру журнал в руки. Мы у меня дома. Она зашла в гости и принесла с собой ванильный латте и булочки с корицей, купленные в популярном среди туристов магазинчике недалеко от моего дома. Я живу не на самом берегу океана, в небольшом местечке, по дороге к нему. Поэтому люди часто останавливаются тут специально, чтобы посетить «Старую добрую булочную».

Я так сосредоточилась на этих дурацких булочках потому, что мне, наверное, совсем не захочется узнать, зачем Бренна заглянула сегодня ко мне.

– Что там? – с опаской спрашиваю я.

У меня нет желания смотреть в журнал. Уверена, она хочет, чтобы я прочитала какую-то статью о моем трагическом прошлом. Скорее всего, это связано с интервью, если учесть, какое количество таблоидов о нем писало. Даже журнал People, из которого мне до сих пор звонят с просьбами поговорить с их журналистом и согласиться на фотосессию для обложки.

Нет, спасибо.

– Просто прочитай. – Бренна с бесстрастным взглядом кивает на журнал.

Я хватаю его, но не свожу с сестры взгляда.

Она закатывает глаза и машет на меня руками:

– Хватит на меня пялиться. Давай покончим с этим.

Решив посмотреть-таки, что она мне дала, я вижу, что это развлекательный журнал, из тех, что я неоднократно листала. Мама подписана на него. На странице много заметок, но один заголовок внизу сразу бросается мне в глаза.

«Готовится к выходу телефильм о похищении несчастной Кэтрин Уэттс».

Короткая, но емкая статья. У меня отвисает челюсть.

– Они не могут этого сделать, – говорю я очень тихо. Строчки расплываются перед глазами. Указана телестудия, написан сценарий. Большая часть фильма основана на моем интервью с Лизой Суонсон.

Бренна кивает:

– Похоже, что все-таки могут.

Я знаю, о чем она сейчас думает: мы должны встретить этот факт лицом к лицу, принять его и жить дальше.

Но если я не хочу жить с этим дальше? Если хочу бороться с этим? Я только недавно начала наконец снова мало-мальски жить. И вовсе не собираюсь снова и снова проживать именно этот короткий период моей жизни.

– Как они могут сделать фильм обо мне без спросу? – Я поднимаю на Бренну глаза, но она лишь качает головой.

– Они все время это делают, Кэй. Правда, подумай об этом. Сколько мы смотрели бредовых телефильмов, основанных на реальных событиях, на канале Lifetime? И другие телестудии снимали о тебе фильмы. Все это уже случалось, так? Кроме того, это же все деньги. Реклама на канале, который покажет твою историю, принесет сотни тысяч. Твое интервью только подтвердило это.

Я молчу. Дочитав статью, я стала думать о других биографических фильмах, которые многие годы делаются без разрешения жертв похищений, – точнее, без разрешения тех, кто выжил после. Большую часть из них я не смотрела. Слишком это больно, слишком похоже на мою жизнь. Те, что сделаны по моей истории, я тоже не смотрела. Не смогла бы выдержать постановку сцены похищения.

– Может, мне нужно попытаться остановить их. Найти юриста, например. Уверена, кто-нибудь стал бы на мою защиту. – Я бросаю дурацкий журнал на маленький столик перед диваном. Теперь мне хочется побыть одной и переварить все эти новости.

Но Бренна только-только пришла, и выплескивать на нее гнев и досаду не очень честно. Она просто рассказала, что знала.

– Мне кажется, ты только зря потратишь время. – Она подхватывает журнал и запихивает его в сумочку, которая лежит рядом с ней на полу, будто хочет убрать его с глаз долой, из сердца вон. – Будешь свой кофе?

Я киваю, и она передает мне стакан. С благодарностью я делаю глоток, хотя аппетит у меня совсем пропал. Поэтому, когда она протягивает мне бумажный пакет с булочкой, половина которой предназначалась мне, я качаю головой.

– Уверена? – спрашивает Бренна недоверчиво. Она знает, как я люблю булочки.

– Что-то не хочется есть, – пожимаю я плечами.

Она снова закатывает глаза, открывает пакет и достает оттуда теплую булочку с корицей. Запах сдобы разносится по комнате, и я, конечно, тут же жалею, что отказалась.

– Знаешь, мама очень хотела сама рассказать тебе о фильме. Мне пришлось настоять на том, чтобы это была я.

– Почему она хотела быть первой? Чтобы прочитать лекцию о большом и враждебном мире и о том, что не надо было давать интервью? – Все это я уже неоднократно от нее слышала. Мама согласилась на мою встречу с Лизой Суонсон. Но я знаю, что это идея ей не нравилась. Она очень старалась меня поддержать, но в конце концов она же мать. И она всегда хочет одного – защитить меня.

Кроме того, годами отец убеждал ее никогда не говорить о том, что со мной произошло. Она очень внушаема. От одного звука имени Аарона Монро она вздрагивает. А когда слышит наши имена рядом, да еще со словами «похищена» и «изнасилована», тут и говорить не о чем. Она не может этого вынести.

– Наверное, да. Но я ее отпугнула. – Бренна отпивает из своего стакана. – Сказала ей, что это должна сделать я, потому что у меня есть на тебя планы.

– Что ты там задумала? – Я напрягаюсь, всем телом ощущая неловкость.

– Да перестань. Я всегда только о тебе и думаю. – Она улыбается, ставит кофе на столик и вгрызается в булочку с корицей.

Прожевав, она говорит:

– У меня к тебе предложение.

– Какое?

– Я работаю с одним молодым человеком. – Я уже раскрываю было рот, чтобы начать возражать, но она меня обрывает. – Нет, послушай! Он действительно очень милый. Его зовут Грег, он логопед в нашей районной школе. Тихий, спокойный и такой терпеливый с детьми! Они его обожают. Он милашка…

– Бренна…

– Прекрати. Хотя бы на одно свидание ты должна сходить. Ты заслужила прекрасный вечер с ужином и беседой, все будет ненавязчиво. Я ему о тебе рассказала.

У меня падает челюсть:

– А что именно ты ему рассказала?

– О происшествии – ничего. Но если он захочет узнать, то, конечно, сможет. Google никто не отменял, знаешь ли. Мы не можем ничего поделать с тем, что люди смогут все о тебе узнать.

Я тяжело опускаюсь на диван, запрокидываю голову и тупо смотрю в потолок. Она вывалила на меня слишком много информации сразу.

– Знаю, ты не хотела ничего плохого, но мне не нужно, чтобы ты устраивала мне свидания.

– Если бы я была свободна, то сама бы приударила за Грегом. Он обворожительный. Ему двадцать шесть. Красиво одевается, и мне нравится его прическа. У него добрые глаза. – Бренна продолжает молоть весь этот вздор и даже не обращает внимания на то, что я говорю. – Смотри, если ты волнуешься, мы можем устроить двойное свидание. Это поможет тебе чувствовать себя с Грегом естественнее.

Она говорит с надеждой, и я знаю, что сестра желает мне добра.

– Уверена, что он классный, и спасибо, что подыскиваешь мне кого-то, Брен, но мне это не нужно. – Я замолкаю. Сказать ей? – Я… встретила одного человека.

Похоже, Бренна не слышит меня.

– Хотя уверена, что на первом свидании, пока вы только знакомитесь, вам не нужно пятое колесо. То есть третье и четвертое колесо, ну ты понимаешь, о чем я, – тут она замолкает и смотрит на меня огромными глазами. – Постой, что ты сказала?

– Я встретила одного человека, – снова спокойно признаюсь я, хотя мысли мои разбегаются. От одного воспоминания об Итане сердце начинает бешено пульсировать в груди. Внезапно я чувствую, что не могу больше сдерживаться. – Его зовут Итан, и он… он мне нравится.

Бренна уставилась на меня, как будто увидела впервые.

– Где, черт возьми, ты могла встретить молодого человека? – спрашивает она голосом больше похожим на крик.

– Ну, помнишь тот день, когда ты мне позвонила? Когда вы с мамой за мной следили? – по крайней мере капля благородства еще осталась в моей сестре, потому что она выглядит смущенной. – Я встретила его там. В парке.

– В парке аттракционов? – взвизгивает она.

– Ну да. – Я начинаю теребить нитку, выбившуюся из обшивки дивана. Как именно мы познакомились, я, конечно, рассказывать не собираюсь. Она, скорее всего, будет в шоке. Но, что еще хуже, сообщит маме, как у меня чуть не украли сумочку. А этого мне совсем не нужно. – Мы стали разговаривать, а потом как-то само собой оказались в кафе. И это было… хорошо. С ним легко разговаривать.

Бренна выглядит ошарашенной.

– Расскажи еще. Где он живет? Чем он занимается? Сколько ему лет?

Я кратко излагаю ей все события, как мы ходили в ресторан и в кино. Правда опускаю ту часть, где я сбежала. Все это было пару дней назад. Мы время от времени переписываемся, не более того. Но он заканчивает проект с одним сайтом и предупредил меня, что будет занят в ближайшее время.

Смешно, я его едва знаю, и уже по нему скучаю.

– Мне надо с ним познакомиться, – возбужденно заявляет она, как только я замолкаю.

– Не надо пока, – я качаю головой, – ты его отпугнешь.

– Не отпугну. – Она с негодованием отрывает кусочек булки с корицей и отправляет в рот.

– Отпугнешь, – возражаю я спокойным тоном. – Вы с мамой будете приставать к нему с бесконечным списком вопросов, и он придет в ужас. Мы виделись всего пару раз. Я даже не знаю, нравлюсь ли ему… на самом деле.

Я вру, конечно, знаю. Но не хочу, чтобы все разрушилось, не успев начаться.

– Давай немного подождем, и я его приведу, ладно?

– Так ты будешь снова встречаться с ним? – Она нервничает, беспокоится. И я в ней это ценю. Но мне нужна свобода. Хочу сама разобраться, что делаю и нужно ли мне это. Нужен ли он мне.

– Надеюсь, что да. – Боже, я действительно на это надеюсь. Прошлой ночью он снился мне. Мы целовались в темной комнате, а вокруг не было никого.

Во сне я не сомневалась. Вместо этого полностью отдалась поцелую, наслаждалась им, хотела еще. Я вздыхала, стонала и повторяла его имя. Слышала, как соединяются наши губы, как шуршит одежда оттого, что мы обнимаемся. Мои пальцы в его волосах. Его руки обвили мою талию…

Когда я проснулась, сон еще долго не покидал меня. Я чувствовала тепло во всем теле, истому в каждой косточке. Мне так хотелось, чтобы сон продолжался. Чтобы можно было дальше целоваться, обниматься с Итаном. Мне хотелось сделать следующий шаг.

А ему?

Я все еще не могла успокоиться от этого сна. От ощущений, которые Итан вызывал в моем теле. Поэтому я заговорила о нем. Желание говорить о нем, произносить его имя вслух, рассказывать о нем еще кому-то, стало сильнее меня.

– Ну, так скажи, он красивый? – Сестра улыбается, и я вспоминаю ту Бренну, которой только и было дело, что до крутых парней и до того, чтобы их заинтересовать. Не знаю, как она оказалась в итоге с неудачником вроде Майка. Она заявляет, что счастлива. Что с ним стабильно, безопасно и она не чувствует себя одинокой и потерянной.

Мне же кажется, она сдалась. Ей всего двадцать четыре, а она уже хочет остепениться. Печально.

– Да. – Этот вопрос так смущает меня, что я начинаю смеяться, и Бренна присоединяется ко мне. – Да, очень.

Она хочет спокойствия, а не волнения. Это понятно.

Но вот я думаю, а не могут ли спокойствие и волнение идти рука об руку.

По крайней мере мне кажется, что так будет с Итаном.

– А он знает, кто ты на самом деле? Что с тобой случилось? – спрашивает Бренна и тут же качает головой. – Ну, конечно, знает. Ведь ты так популярна последнее время. Он бы легко тебя вычислил.

– Я… не знаю. Я упомянула, что у меня был травмирующий опыт в прошлом, но подробностей не рассказывала.

На самом деле мы даже не обменивались фамилиями. Но этого я Бренне ни в коем случае не буду говорить. Начнет ругаться и окажется, безусловно, права.

Я б и сама ругалась. Но может быть, именно поэтому все так волнующе. Потому что многое неизвестно. Я столько всего не знаю об Итане. Он для меня тайна. Головоломка, которую я решаю.

– Есть о чем задуматься, если ты будешь с ним и дальше встречаться, и все станет серьезно. – Слова Бренны мягко напоминают мне, что ни я, никто другой о моем прошлом никогда не забудет.

Как я это ненавижу. Прошлое тянется за мной, как кандалы. Как та самая цепь, которой Аарон Монро приковал мою лодыжку к стене, чтобы я сидела, как зверюшка.

Это мое прошлое. Оно пристало ко мне так сильно, что от него не отделаться никогда.

И неважно, как сильно мне этого хочется.

Итан

Сейчас

Я хочу пригласить тебя на ужин. Но страшно нервничаю. Что если выйдет невкусно? Что если тебе не понравится, как я готовлю? Или мой дом? Или я? (Последний вопрос забудь.) Что если ты уйдешь голодным? Что если ты больше не захочешь со мной встречаться, потому что я не могу ни воды вскипятить, ни приготовить что-то приличное. Вот, о чем я думаю в субботу утром. Проснулась очень рано и не могу заснуть. Все время думаю, пригласить тебя или нет, и не могу ни на что решиться. А теперь и ты знаешь о моих мыслях, потому что я нажимаю «отправить». И передумывать уже поздно. Надеюсь, ты согласишься прийти))

Меня будит такое вот сумбурное сообщение, и я улыбаюсь спросонья. Затем приходит понимание, что она проснулась в субботу в такую рань. Сейчас только восемь утра, и я злюсь на себя, что уже не могу спать дальше. Но что сделано, то сделано. Я проснулся.

И Кэти зовет меня в гости сегодня вечером. В это невозможно поверить. Закончив обычные утренние дела и сделав пару глотков кофе, я решаю ей ответить. Коротко и просто.

Я с радостью приду в гости. Скажи, что принести.

Она отвечает почти мгновенно.

Принеси себя. Этого вполне хватит.

Я улыбаюсь. Это запросто.

Тогда скажи, в котором часу. И уточни, если что-нибудь все-таки нужно.

Она не отвечает. Мне становится интересно, что она делает прямо сейчас. Всю неделю я был занят, и мы особо не разговаривали. Надеюсь, она не подумала, что это из-за происшествия в кино. Хотя я хотел дать ей немного времени. Мне кажется, Кэти этого не хватало.

В моем мозгу постоянно крутиться вопрос, как ей удалось не открыть, кто она такая. Мы не назвали друг другу фамилии. Вообще не говорили ни о чем личном, но я и не ожидал ничего подобного, ведь мы встречались всего несколько раз. Неудивительно, что ей не хочется выдавать информацию, которая потрясла бы любого нормального мужчину.

Меня зовут Кэтрин Уэттс. Я пережила ужасное похищение и насилие, продолжавшееся три дня. Потом меня наконец спасли, а мой похититель отбывает пожизненное заключение в тюрьме.

Это был бы просто гром среди ясного неба.

Телефон вибрирует, и я проверяю СМС.

Приходи около шести.

Я быстро ей отвечаю. Не собираюсь играть с ней и заставлять ее ждать. К черту все. С этой девочкой я не хочу играть в игры. Мне нужна она.

Буду.

Она рассказывает мне, как проехать, а я притворяюсь, что никогда там не был. Убеждаю ее, что найду по GPS-навигатору в телефоне. Она нервничает, это понятно из ее СМС. Интересно, ей тоже понятно, что я взволнован?

Я подъезжаю к ее дому без десяти шесть. Чувствую себя идиотом, приехав так рано, но и опаздывать я не намерен. Паркуюсь прямо напротив ее дома. Аккуратно закрываю дверь автомобиля, чтобы не привлечь внимания соседки. Той любопытной леди, которая устроила мне допрос с пристрастием, когда я в прошлый раз, как озабоченный придурок, шатался возле дома Кэти.

За этот эпизод мне немного стыдно, но исправить я ничего не могу. Нет, я сожалею, но, черт, тогда я зашел слишком далеко.

Зато ты ее нашел, ведь так? А это и было твоей целью.

Не обращая внимания на этот голос в голове, я иду по дорожке прямо к входной двери. В одной руке у меня бутылка вина, а в другой – букет цветов в осенних тонах. Поднимаюсь три ступеньки на ее крыльце и стучу в дверь донышком бутылки.

Через секунду ее гибкий силуэт уже появляется в дверном проеме. По лицу видно, что она ждала. Распущенные волосы мягкими золотыми волнами падают ей на плечи. На губах едва заметный блеск, на щеках румянец. На ней черный бесформенный свитер и облегающие джинсы, в которых ноги выглядят очень длинными.

Бесконечными.

– Привет, – говорит она и, видя, сколько всего у меня в руках, добавляет: – Я же сказала, что ничего приносить не надо.

– Мне захотелось. – Я протягиваю ей цветы. – Это тебе.

Она берет у меня цветы, и, встретившись с ней взглядом, я вижу, как горят ее глаза. Все лицо прямо светится. Я порадовал ее букетом цветов. Такой простой подарок сделал ее счастливой. Надо будет сделать это хорошей традицией, чтобы всегда видеть у нее на лице такую улыбку.

– Спасибо, – шепчет она. Окунает голову в букет цветов и глубоко вдыхает их аромат. На какую-то долю секунды Кэти закрывает глаза, приоткрывает губы… И в этот момент она так прекрасна, что лучше и быть не может.

Хотя, наверное, может, я хочу это увидеть. Например когда раздену ее, и она, обнаженная, будет лежать подо мной… Или сразу после того, как я доведу ее до оргазма. Позволит ли она мне это сделать? Могу ли я зайти с ней настолько далеко или она выстроит между нами стену?

Я просто обязан это выяснить.

– Заходи, – говорит она, отступая назад и немного в сторону. Открывает шире дверь, чтобы меня впустить. – Ты и вино принес.

– Надеюсь, оно подойдет к тому, что ты готовишь на ужин. – Я совсем не разбираюсь в вине. Я не из тех, кто его пьет. Я пью пиво. Иногда водку. Хотя обычно вовсе не употребляю алкоголь. Слишком уж это похоже на моего отца, грязного пьяницу. Он стал пить, потом – употреблять наркотики. Затем – приводить в свою спальню женщин, а позже – тащить туда и меня…

Да. Усилием воли я изгоняю его из своих мыслей хотя бы на сегодняшний вечер.

Кэти сначала смотрит на меня так, как будто вовсе не понимает, о чем я. А потом смеется мягко и мелодично.

– Я не эксперт по части вина, – говорит она и запирает за мной дверь. Теперь мы в ловушке.

В лучшей на свете ловушке.

– Я тоже, – признаюсь я.

Она перестает смеяться и смотрит на меня с откровенным упоением. По сравнению с прошлым разом у Кэти куда-то пропали ее обычная неуверенность и стеснительность. Сегодня она доверчивее и беззаботнее. Как будто темная тень больше не нависает над ней. Как будто она сбросила с себя все тревоги. И этого происшествия в кино просто не было.

– Ну, надеюсь, что вино подойдет к курице. Потому что на ужин – она. – И Кэти проходит на кухню.

– Уверен, что да. Я специально выбирал столовое вино. Мне хочется рассмотреть ее дом. Хоть на мгновенье представить жизнь Кэти среди всего этого. Но я слишком заворожен движением ее бедер и легким цветочным ароматом, исходящим от нее, который чувствуется, несмотря на то, что из кухни тянет пряным запахом вкусной еды.

Запах Кэти я мог бы вдыхать вечно.

– Я приготовила курицу в соусе Марсала, – объявляет она. Потом заходит за маленький кухонный островок и кладет на стол букет. – Еще салат и чесночный хлеб.

За всю свою жизнь я никогда не ел курицу в соусе Марсала. Я вырос на лапше быстрого приготовления и фастфуде. Отец был не из тех, кто считал, что нужно питаться здоровой пищей. И я абсолютно уверен, что мы никогда не ели ничего, что называлось и выглядело бы так шикарно.

– Звучит неплохо, – говорю я и становлюсь с другой стороны кухонного островка. Ей все же приятнее, когда нас что-нибудь разделяет. Я не против. Все, что угодно, лишь бы она уверенно себя чувствовала. Я на ее территории, так что не буду наседать. Сегодня она заказывает музыку. Я доверил ей право командовать, хотя Кэти, наверное, не понимает этого.

– И пахнет тоже неплохо, – продолжаю я.

– Надеюсь, на вкус тоже ничего. Я первый раз готовлю по этому рецепту. – Она краснеет и, опустив глаза, гладит кончиками пальцев бархатный бордовый лепесток. – Нужно найти для них вазу.

Поворачивается ко мне спиной, открывает шкафчик и отступает, стараясь заглянуть на самую верхнюю полку. Взглянув поверх ее головы, я замечаю на полке одинокую вазу, которую ей, по всей видимости, никак не достать.

– Давай я тебе помогу, – вскакиваю я с места. Но она возражает, говорит, что сможет сама, хотя мы оба знаем, что не получится. Тогда я становлюсь позади нее, так близко, что приходится к ней прижаться. Одной рукой снимаю вазу с полки и вручаю ей. По-прежнему стоя у нее за спиной, я держу перед ней согнутую руку. Когда она принимает у меня вазу, наши пальцы соприкасаются, и по ним проходит что-то вроде электрического разряда.

– Спасибо, – говорит она, почти не дыша. И остается стоять на месте, будто боится шелохнуться. Я протягиваю руку к ее щеке, играю с прядкой выбившихся волос. Потом медленно заправляю ее за ухо, легко-легко провожу по его нежной округлости, касаюсь жемчужной сережки и опускаю руку.

– Ты так прелестна сегодня, Кэти, – говорю я ей очень тихо. А мысли мои совершенно разлетелись. Я весь в напряжении. Не пробыл здесь и пяти минут, а все, о чем могу думать, это как далеко она позволит мне зайти.

Все потому, что я хочу ее трогать. Целовать ее.

Хочу безумно.

Кэти

Тогда

– Ну вот, – сказал он, когда мы остановились напротив низкого невзрачного здания, построенного, видимо, в 60–70-х годах. Здание выглядело неприятно. Низкая пологая крыша, кирпичные стены, выкрашенные в бледно-зеленый. Почему-то я сразу подумала, что так, должно быть, выглядит тюрьма. – Вот мы и на месте.

Оказывается, в своих мыслях я не так уже сильно ошиблась.

– Это что, полицейский участок? – Я по-детски протерла воспаленные глаза грязным кулачком.

Я страшно устала. Мозг совсем отключался. Я не могла ни на чем сосредоточиться. Хотелось пить. И прилечь, чтобы хоть на секунду закрыть глаза. И еще к маме и папе. И домой.

– Да. Так что иди. – Он толкнул меня в плечо довольно грубо. Я отступила и повернулась к нему лицом. – Чего ты ждешь? Иди, давай.

– Что значит «иди давай»? Ты что, не зайдешь туда со мной? – спросила я подозрительно.

Он покачал головой, и ему на глаза упала черная, вороная челка. А губы стали тонкими, как нитка. Но кольцо на губе все равно было заметно. Он то и дело быстро облизывал его языком. Закрыв глаза и затаив дыхание, я ждала, что он скажет. Кажется, прошла целая вечность. И когда наконец он выпалил, сбивчиво и прерывисто, я уже знала, что не хочу этого слышать.

– Я… я не могу, Кэти.

В его темных, воистину бездонных глазах было столько боли.

– Если я войду с тобой туда, вся моя жизнь изменится.

– И почему это плохо? – Я не могла понять, почему он не хочет ничего изменить. Что хорошего в том, чтобы жить с таким отвратительным отцом? Что он делал Уиллу? Издевался над ним? Заставлял его…

– Я не знаю, но мне очень страшно, – ответил он резко. – Я лучше сбегу от отца и не буду иметь к этому всему отношения, понимаешь?

– Нет, не понимаю, – разозлилась я. Из-за того, что он не хотел зайти со мной в полицейский участок. Из-за того, что он толкнул меня, как будто бы я ему неважна. Я не понимала его. Он весь состоял из противоречий. Запутавшийся, испуганный одинокий мальчик, который решил, что лучше остаться с отцом-чудовищем, чем попросить о помощи. – Ты должен зайти со мной.

Он ринулся ко мне, схватил за плечи и немного тряхнул меня. Это было не больно и не страшно. Потому что я видела в его глазах страх и чувствовала, как дрожат на моих плечах его руки.

– Твоя жизнь прекрасна. Ты это понимаешь? У тебя папа, мама и сестра, семья, которая тебя любит, друзья, которым ты нравишься, учителя, которым не все равно. Ты не знаешь, каково это – голодать, потому что папа спустил все деньги на выпивку и наркотики. Над тобой никогда не смеялись из-за того, что у тебя одежда не по размеру и дырки в ботинках. Не знаешь, каково это, когда папа затаскивает тебя в спальню и заставляет смотреть на то, как он…

Он вдруг замолчал и только дышал прерывисто. От этих последних слов я посмотрела на него с ужасом. Моя жизнь изменилась. Я это точно знала. Но он был прав; я и понятия не имела, каково ему.

Я имела дело с его отцом всего пару дней, а Уилл прожил с ним рядом всю жизнь.

– Все будет хорошо, – сказала я и дотронулась до его руки. Он вздрогнул. Ослабил хватку. Потом наконец опустил свои руки с моих плеч. От этого я вдруг почувствовала странный холод. – Ты много выстрадал. Они помогут тебе.

– Нет, не помогут, – сказал он с горечью в голосе. – Наверняка решат, что я как-то с этим связан.

– Но ты всего лишь ребенок, – заметила я. Ребенок, как и я. Хотя на самом деле это было не так. Его жизнь не имела ничего общего с моей. Он столько видел и столько сделал такого, что назад не вернешь. – Они позаботятся о тебе.

– Я попаду в систему воспитательных учреждений, и они обо мне забудут. Или обвинят меня в изнасиловании и бросят в тюрьму.

Тут я к нему бросилась, схватила его за руки и заглянула в глаза.

– Я им этого не позволю. Я все расскажу. Они мне поверят. Пожалуйста, Уилл, зайдем внутрь вместе.

Он смотрел на меня с сомнением. У меня получилось. Я уже понимала это, поэтому потянула его за руку, и вместе мы стали подходить к зданию полиции. Я вела его прямо к двойным стеклянным дверям. Прямо за ними сидят мужчины и женщины, которые быстро помогут связаться с родителями. Я торопилась.

Уилл вырвал свою руку и покачал головой:

– Я не могу, Кэти. Просто не могу… Прости!

– Эй!

Я обернулась и увидела, что на пороге, приоткрыв дверь, стоит полицейский. Наморщив лоб, он двинулся прямо на меня. Я обернулась, Уилл стоял, пригвожденный к месту, будто хотел удрать, но не мог.

Полицейский, пыхтя, просеменил в мою сторону и вперил в меня взгляд:

– А ты не пропавшая девочка Уэттс?

– Да, – кивнула я облегченно, и слезы выступили у меня в уголках глаз. – Это я. Пожалуйста, пожалуйста, помогите.

– А это кто? – кивнул полицейский на Уилла, и тот бросился бежать. Просто развернулся и побежал, даже не оглянувшись. Полицейский кинулся за ним, выкрикивая, что будет стрелять, и требовал, чтобы Уилл остановился.

Я испугалась.

– Не стреляйте! – заорала я, трясясь всем телом. – Пожалуйста! Это он привел меня. Он спас меня. Уилл, не беги!

Будучи шустрым молодым парнем, Уилл мог бы легко скрыться от толстого полисмена, но он замедлил бег и остановился, развернулся и поднял руки над головой. От этого движения его футболка немного задралась вверх, обнажив плоский бледный мальчишеский живот.

Что было дальше, я помню плохо. Целая куча полицейских – и в форме, и в штатском – выбежали и сгрудились вокруг меня. Женщина положила руку мне на плечо, завела меня внутрь. Она говорила спокойно и ласково, уверяла, что свяжется с родителями, и это чудо, что я жива и здорова.

О том, что на самом деле я разбита вдребезги, и никогда уже больше не буду прежней, я ей сказать не могла.

Оглянувшись, я увидела Уилла. Полицейский вел его вслед за нами, схватив за руку. Лицо у Уилла было мрачное. Он как будто сразу стал старше. Такой высокий, с длинными ногами и руками. Но на лице его были написаны страх и беспомощность. От одного взгляда на него у меня щемило в груди.

– Прости меня, Кэти! – крикнул он поверх всего шума голосом, полным мольбы и отчаяния. – Прости, что не сдержал свое слово.

Я не смогла ответить. Женщина-полицейский не дала мне. Она за плечи втолкнула меня в безопасный прохладный мир участка. По-прежнему держа на мне руку, она провела меня по затемненному вестибюлю. И все это время говорила о моих родителях, семье, о том, что надо поехать в больницу, где меня обследуют. Я слышала ее слова, как сквозь сон. И все остальное вокруг воспринимала так же. Мне хотелось лишь есть и пить. И ни на чем другом я не могла сконцентрироваться.

Ни на чем, кроме Уилла. Все ли с ним будет все в порядке? Может, это был наш последний разговор? Неужели он думает, что я его ненавижу?

Я совсем не то к нему чувствовала.

Совсем.

Кэтрин

Сейчас

Я так нервничаю. Меня просто трясет. Кажется, ему понравилась курица в соусе на ужин. Раньше я никогда ее не готовила. Но помню, папа любил, когда готовила мама. Это было очень давно. И я надеялась, что воспоминание придаст мне силы.

Это сработало.

За ужином он не говорил ни о чем личном. И я тоже. Мы болтали о погоде, о последних новостях, о том, что вообще происходит в мире. Последнее заставило меня немного занервничать, потому что пару недель назад я как раз и была главным событием в мире и последней новостью. Я сказала, что в детстве жила в районе залива Сан-Франциско. А он, что вырос в том самом городе, где находится парк аттракционов. Я сообщила, что была на домашнем обучении, потому что родители меня гиперопекали, и, конечно, умолчала о самом главном.

Он про свою семью вообще почти ничего не рассказал. Смутно упомянул о папе. Сказал, что мама ушла от них, когда он был еще маленьким, и что он ее даже не помнит. Всякий раз, когда я пыталась задать ему личный вопрос, он норовил сменить тему. Я даже задумалась, не оттого ли, что он пытается что-то скрыть?

Картина его прошлого получалась у меня фрагментарной, разрозненной. Мне хотелось узнать о нем больше. Но поскольку сама я не была готова о себе ничего рассказывать, то и не стала выспрашивать.

Так было проще. По крайней мере пока что.

Когда мы закончили ужин, Итан помог мне помыть посуду. Все это время мы смеялись и шутили. И это было так прекрасно, так невероятно естественно. Я наслаждалась этими моментами. Настолько в своей тарелке я не чувствовала себя с тех пор, как мне было двенадцать.

Правда, грустно?

Но что делать, если больше я не чувствую себя уверенно. Сейчас Итан сидит в гостиной, по-мужски раскинув ноги, его рука лежит на спинке дивана. Я все еще не привыкла к тому, как много он занимает места. Как комната съеживается от его присутствия. Это так потрясает, кружит мне голову. И вот наконец я останавливаюсь перед диваном. В руках у меня две охлажденных бутылки воды.

– Посмотрим какой-нибудь сериал на Netflix? – Я обхожу маленький столик, на который поставила воду, и сажусь рядом с Итаном на диван.

– А ты хочешь? – Он дотрагивается коленом до моего бедра, и я не знаю, специально он это делает или нет. Чувствует ли он треск электрических разрядов, когда наши тела едва лишь соприкасаются друг с другом.

Мы же огнеопасны.

– Я не против. – Я пожимаю плечами.

Некоторое время мы оба молчим. Сидя на самом краю дивана, я вижу, что он разглядывает меня сзади. Когда он поднимает глаза, наши взгляды встречаются.

– У меня нет настроения сейчас что-то смотреть, – говорит он. Впивается взглядом в мое лицо, буквально пожирает глазами, и от этого все во мне трепещет.

– Хорошо. – Я отворачиваюсь и, сглотнув, снова смотрю прямо перед собой. Я боюсь на него взглянуть. Это смешно, но я не знаю, как себя вести, что делать. Мысли проносятся у меня в голове. Очень надеюсь, что он сейчас во мне не разочаруется. – Чем же тогда займемся?

Его рука соскальзывает с дивана и ложится мне на поясницу. Потом медленно, растопырив пальцы, он ведет рукой вверх по моей спине, как будто хочет потрогать меня всю сразу. Веки мои тяжелеют, и я заставляю себя не закрывать их, наслаждаясь каждой секундой происходящего. Когда он обхватывает мой затылок и зарывается рукой в мои волосы, из меня вырывается стон, и я непроизвольно наклоняюсь вперед.

– Я не хочу пугать тебя, – говорит он мне приглушенным бархатным голосом, от которого внутри все трепещет.

– Ты меня не пугаешь, – шепчу я в ответ. А когда он проводит пальцем по моей шее, у меня перехватывает дыхание.

– Я бы хотел весь вечер заниматься только этим, – продолжает он. Его приглушенный тембр убаюкивает меня, действует гипнотически, маняще. Руки, ноги и голова тяжелеют. По телу разливается истома. Он так нежно гладит мне шею. Я почти не ощущаю его касаний, а только мурашки по всему телу.

Молчу, боюсь, что малейшее движение остановит его. Я сижу на самом краю дивана и чувствую, как с каждым его прикосновением мое тело становится мягче. А когда его рука скользит по моим волосам, мне кажется, что сейчас я начну урчать от удовольствия.

Никто никогда не трогал меня вот так.

– Иди сюда, – шепчет он. И я наконец поворачиваюсь и смотрю на него, а он сильнее обхватывает пальцами мою шею и тянет меня к себе. Я не сопротивляюсь. Ему не нужно заставлять меня. В следующий момент я оказываюсь в его руках, внутри его теплых объятий. Одной рукой он по-прежнему гладит мне шею, другой поддерживает меня за талию, и наши губы оказываются на одном уровне.

Но он не целует меня. Он медлит, будто хочет заставить меня помучиться. Будто точно знает, что я чувствую. А чувствую я внезапно возникшую внутри боль.

Боль такая сильная, что я стискиваю кулак и впиваюсь ногтями в свою ладонь. Его губы зависают над моими. Я ощущаю его дыхание, теплое, виноградное от только что выпитого вина. От этого самого вина у меня теперь слегка кружится голова. Он еле касается моих губ своими, пробует меня на вкус. И я чувствую незнакомую пульсацию внизу живота. Точно так же что-то начинает пульсировать между ног.

– Скажешь, если я слишком напираю, ладно? – Он дотрагивается до моей щеки тем же пальцем, которым только что гладил меня по затылку. Гладит меня по коже, это сводит с ума. Все его движения выверены, неспешны. Он не спрашивает разрешения, но действует очень осторожно. Будто хочет убедиться перед каждым прикосновением, что я не против того, что происходит между нами.

А потом…

Его губы сливаются с моими, и я безропотно, доверчиво закрываю глаза. А затем улетаю куда-то. Падаю в открытый космос, в животе что-то переворачивается, все расслабляется, бешено кружится голова. Все это лишь от нежного прикосновения его жестких губ. Он впивается меня, целует сильнее, а затем нежно касается кончиком языка середины моей верхней губы.

От этого нового ощущения я замираю. Он снова касается меня языком, мягко, но уверенно. Смело и в то же время пытливо. Погружает пальцы в мои локоны, обвивает их и нежно тянет. Я кладу руку ему на грудь и чувствую, как под моей ладонью начинает быстрее биться его сердце. Меня тянет к его силе, к его теплу, я подвигаюсь поближе.

Хочу чувствовать его еще больше.

Наконец он отрывается от меня, смотрит внимательным взглядом. Я трогаю его лицо, его влажные от поцелуя губы. Мой палец скользит по линии его скулы, по колючей щетине. А он следит за моим движением. Он без очков. Не помню, когда он их снял, но таким он мне нравится. Теплый, открытый, ранимый, тихий, спокойный и…

Сексуальный.

От движения моих пальцев он прикрывает глаза, стискивает челюсти. Будто очень старается сдерживать свои чувства. Неужели это я заставляю его испытвать все это. Эта мысль меня взволновала.

Я девочка, которая так долго чувствовала себя бессильной.

– Ты ведь понимаешь, что со мной делаешь. – Итан не спрашивает, он утверждает. Оттого, как он это говорит и как смотрит, по всему телу разливается сладкая нега. Я не убираю руку от его лица. Провожу пальцем по его нижней губе. Он приоткрывает рот, и мою ладонь обдает его теплым дыханием. А вдоль позвоночника пробегает электрический разряд.

– Что я делаю с тобой? – Хочу, чтобы он описал, что чувствует. Первый раз в своей жизни я ощущаю эту пьянящую женскую власть и хочу насладиться ею.

– Сводишь меня с ума. – Он берет мою руку, обвивает пальцами запястье и подносит ко рту. Мягкими, горячими и влажными поцелуями покрывает мою ладонь, оставляя во мне странное, жгучее чувство и растерянность. – Я не хочу принуждать тебя.

– Ты не принуждаешь, – отвечаю я быстро дрожащим голосом. От его поцелуев по венам расходятся волны тока. Ничего подобного я никогда не испытывала и чувствую странную ненасытность. Хочу еще и еще.

Он нежно улыбается, но в глазах у него тревога.

– Несколько раз ты намекала, что у тебя в прошлом было что-то плохое. – Он целует мою ладонь с тыльной стороны, не сводя с меня пристального взгляда. То странное, жгучее чувство в теле постепенно рассеивается, уступая место холодной струйке ужаса. – Я бы хотел, чтобы ты мне рассказала. Конечно, ты не обязана. Уверен, ты не желаешь вдаваться в подробности, но я хочу знать, чтобы понимать.

От этих слов я словно коченею. Как ему рассказать? Только не сейчас. Не так. Так… не получится. Не сейчас. Мы не так близко знакомы. Что если я его отпугну.

– Я…

На его лице тут же появляется сожаление.

– Если ты не хочешь об этом говорить, я пойму. – Он сжимает мне руку. – Мы можем подождать.

Меня окатывает разочарованием, и я вынимаю из его руки свою. Сейчас я точно не хочу говорить о том, что со мной тогда произошло. Но и ждать я тоже не хочу. Хочу и дальше заниматься тем, что он предлагает мне. Быть с Итаном для меня как откровение. Он не обращается со мной как со стеклянной, будто в любой момент я упаду и вдребезги разобьюсь. Вот поэтому-то мне с ним хорошо. Он не знает, кто я на самом деле, что со мной было. И это круто.

С ним я могу быть естественной. Обычной девушкой, у которой завязались отношения с великолепным и заботливым мужчиной. Может, я и сболтнула кое-что в прошлый раз в приступе паники. Но по большому счету он видит меня такой, какая я сейчас. Не знает той несчастной девочки, которой я когда-то была, и мне эта ситуация очень нравится.

Я хочу, чтобы именно так все и оставалось. И даже не знаю, как заговорить об этом, как попросить его о том, что мне нужно.

Я и не прошу. Я просто решаю сделать то же самое, что делал Итан весь вечер.

Решаю, что пора получить свое.

Итан

Сейчас

Внезапно она смотрит на меня смущенно и с раздражением, а в следующий момент она оказывается у меня в объятиях. Ее тонкое тело прижимается к моему. Руки обвивают шею, а страстные губы ищут мои. Она не предупредила, не сказала ни слова. Просто прыгнула на меня. И теперь восседает сверху. Лежит у меня на груди, мы целуемся, и бедрами я чувствую ее согнутые ноги.

Руками я медленно обнимаю ее, прижимаю к себе. Она такая теплая, нежная. Ее поцелуи настойчивые. Я могу чувствовать на себе пульсирующее в ней разочарование. Могу вобрать в себя раздирающие ее чувства. Ведь все, что мне надо, – это приручить ее.

Сделать ее своей.

Одной рукой я нежно обхватываю ее затылок и, запустив пальцы ей волосы, немного отстраняю ее от себя. Наши губы разъединяются.

– Подожди немного, – шепчу я. Боже, как прекрасно, когда она такая. Послушная, нетерпеливая и беззастенчиво страстная. Как я хочу однажды привыкнуть к этому. И все же не стоит ее торопить. Я как мог старался, чтобы она призналась, но она ни в какую.

И не мне ее винить.

– Я не хочу ждать, – шепчет она с легким разочарованием. Она очень подтянута, все тело напряжено, в груди колотится сердце. Я вижу пульсирующую вену на ее шее. И припадаю губами к этой точке. Такое нежное место, я снова медленно целую ее. Легонько кусаю, лижу этот ароматный кусочек кожи. А с ее губ срывается удивленный стон.

Она тает. Я чувствую это изменение. Она полностью капитулирует, хотя, наверное, даже не понимает, что уступает мне. Ее руки обвивают меня уже не так сильно. И я тоже отрываю руку от ее затылка и кладу ей на спину, так что теперь могу покрепче ее прижать.

– Итан. – Она произносит мое имя, и все внутри у меня переворачивается, даже член дергается. На короткий, невероятно короткий миг мне хочется, чтобы она назвала мое настоящее имя.

Но я больше не Уилл. И уже никогда им не буду.

Уильям Аарон Монро умер и погребен.

Я поднимаю на нее взгляд и вижу, что она тоже открыла глаза, но тут же закрыла их, потому что наши губы снова соединились. Я проникаю языком в ее рот. Наши языки сплетаются, и она отвечает мне. Поначалу несмело. Но через секунду поцелуй становится откровенным. Она хватает меня за волосы и двигает бедрами, как будто хочет в меня зарыться. Сжимает мои ноги, и я слышу, как из ее груди вырываются короткие горячие вздохи.

Такого сексуального звука я никогда раньше не встречал. Она такая чувственная. Как будто создана для меня. Я притягиваю ее как можно ближе к себе, борясь с искушением сейчас же вонзиться в нее так, чтобы она сразу поняла, что она со мной делает. Но я знаю, что мне нельзя этого делать.

Не хочу, чтобы все закончилось, едва не успев начаться.

На смену жадным поцелуям постепенно приходят медленные, глубокие. Я поддерживаю ее рукой под щеку и направляю. Она быстро учится под моим руководством. Ее руки скользят по моим плечам, рукам, как будто она хочет пальцами запомнить каждый дюйм моего тела. Я плачу ей тем же, и мои руки тоже исследуют ее тело: плечи, талию. Задерживаются на бедрах, и через секунду я дотрагиваюсь до ее живота. Продвигаюсь выше и наконец начинаю поглаживать выпуклости ее груди. Сквозь свитер я чувствую гладкую, шелковистую поверхность ее бюстгальтера.

Едва касаюсь ее. Дотрагиваюсь так легко, в любой момент ожидая, что она вырвется из моих объятий и прикажет остановиться.

Лучше бы Кэти и вправду это сделала.

Но она ничего такого не говорит. Нежно стонет у самых моих губ. От этого звука я смелею и на секунду провожу пальцем по щедрому изгибу ее груди. И тут же опускаю руку.

На этот раз она отрывает свои влажные припухшие губы от моих. И смотрит на меня вниз. Мои руки скользят по ее бокам, по ребрам. Затаив дыхание, мы смотрим друг на друга.

– Мне пора идти, – говорю я ей. Потому что мне действительно пора. Черт, я должен уйти от нее и никогда не оглядываться назад. Каждый раз, когда я с ней вижусь, мы заходим все дальше. И наполовину виноват в этом я. Даже больше, чем наполовину.

Потому что мне все труднее сдерживаться. Потому что я жажду наших встреч, объятий, поцелуев. Мне безумно хочется узнать, как далеко это может у нас зайти…

Но, черт возьми, я играю с огнем. И мы оба однажды в нем сгорим.

– Ладно, – говорит она легко и кивает. Я удивлен. Мне казалось, она меня не отпустит. Но так даже лучше. Это то, чего я хочу.

Или, по крайней мере, убеждаю себя в этом.

Я приподнимаю ее, и она переваливается на диван рядом со мной. Все еще часто дыша, со спутанными волосами.

Видимо, я проводил по ним руками, хотя ничего, кроме нашего поцелуя, не помню. Ничего, кроме медленных движений ее языка, ее рук на моих плечах…

– Я так рада, что ты зашел, – говорит она, не глядя на меня, а куда-то перед собой. Кажется, она смущена. А я не хочу, чтобы она себя так чувствовала. – Может, как-нибудь снова встретимся?

Я наклоняюсь над ней, глажу ей щеку и немного приподнимаю подбородок так, чтобы видеть ее глаза.

– Обязательно, – торжественно обещаю я. – Можешь в этом не сомневаться.

Она улыбается и даже смеется:

– Все так серьезно… – Но я тут же прерываю ее смех поцелуем. Нас затягивает. Языки сплетаются, я чувствую нарастающий жар. Тогда так же быстро, как и начал, я заканчиваю поцелуй, встаю с дивана и ерошу волосы на голове, чтобы хоть как то отвлечься и унять эрекцию.

Однако это довольно тяжело, потому что передо мной сидит Кэти, теплая и податливая. Губы ее припухли, а щеки горят. И мне больше всего на свете хочется наброситься на нее, сгрести в охапку, отнести в спальню. А там уложить на кровать, раздеть, раздвинуть ей ноги и делать все, что мне хочется. Наслаждаться ею, лизать, кусать, целовать каждый сантиметр ее тела. Трогать ее, проникать в нее, пальцем, языком, губами и членом…

Ты слишком далеко заходишь. Она все еще страшно боится тебя и того, что ты собой представляешь. Даже несмотря на то, что она тебя хочет. Хочет. Но если она узнает, кто ты на самом деле, сойдет с ума. И ты никогда снова не почувствуешь ее вкус.

Я нехотя встаю и направляюсь к выходу. А Кэти вскакивает с дивана и бежит следом. В последнюю минуту она вырастает прямо передо мной, кладет руку на дверную ручку и открывает засов.

– Спасибо за ужин, – говорю я, остановившись прямо перед ней. Она стоит, прислонившись к двери и заложив руки за свою прекрасную спину, нижнюю часть которой я мог бы потрогать вот еще несколько минут назад, но упустил свой шанс.

– Спасибо, что зашел. Извини, что так и не посмотрели кино.

– Было намного интереснее провести время с тобой вот так. – Я целую ее самым коротким целомудренным поцелуем, чтобы снова не попасть в эту ловушку, из которой на самом деле сам не хочу выбираться.

– Мне тоже, – говорит она, когда я от нее отрываюсь.

Тогда я нежно дотрагиваюсь до кончика ее носа и провожу пальцем вниз по щеке.

– Я позвоню? Напишу?

Она кивает без колебаний. У моей девочки нет ни капли жеманства. Она болезненно прямолинейна со мной. За исключением разговоров о прошлом.

– Да, пожалуйста. Я буду рада.

– Спокойной ночи, Кэти. – Она пропускает меня вперед, и я открываю дверь. И уже собираюсь уйти, когда она вдруг тянет меня за рукав, и я поворачиваюсь к ней снова, изо всех сил стараясь сдержаться.

Внезапно она бросается на меня всем телом и, прежде чем отпустить меня в ночь, дарит мне один долгий, обжигающий сердце поцелуй.

– Спокойной ночи, Итан, – шепчет она, когда я уже спускаюсь по ступенькам ее крыльца.

По дороге домой ее сладкий голос эхом звучит в моей голове.

Уилл

Тогда

Даже через год после того, как все произошло, я по-прежнему слышал ее голос в своих снах. Но саму ее не видел. И от этого очень скучал. Хотя мне, конечно, не хотелось оживлять в памяти то, как она выглядела, вовремя нашей встречи. Кровоподтеки на шее, ссадины и синяки на лице. Тем более я знал, кто и как причинил ей эти увечья.

Слишком часто я видел его во сне. А Кэти? Не так часто, как мне бы этого хотелось.

Лишь в самую темную пору ночи я слышал ее мелодичный голос. Она звала меня по имени, будто давно меня ищет и уже сбилась с ног. Будто только я мог спасти ее. Во сне я чувствовал эту тяжесть. Чувствовал давление прошлого, лежащего, словно камень, на плечах, который я не могу сдвинуть, как ни стараюсь.

Раз за разом я слышал, как она зовет меня. Чем дальше я уходил, тем тревожнее. В снах о ней всегда было темно. Я искал ее, но почти ничего не видел, и оттого, что я никак не мог найти ее, мне становилось страшно. Всегда один и тот же сон.

Но больше всего во сне я боялся, что меня убьет отец. Якобы он поставил меня охранять маленьких сучек, предупредив, что они коварны, и в любой момент могут удрать от него. Никогда в жизни он не говорил мне этих слов. Во сне мне казалось, что я виновен даже больше, чем мне вменяли.

Я просыпался весь мокрый, глотая воздух ртом, в безуспешных попытках унять стук у себя под ребрами. Все эти сны сплетались и кишели в моей голове. Это очень обламывало. Каждый раз, когда мне казалось, что я все держу под контролем, что моя жизнь относительно стабильна и спокойна, отец возвращался ко мне в кошмарах.

И Кэти возвращалась.

Я никогда не винил ее в том, что со мной случилось, когда оказался заброшенным в эту дурацкую систему воспитательных учреждений. Но кого я обманываю? В этом была виновата она. Если бы Кэти отпустила меня, когда я привел ее в полицейский участок, я не оказался бы там. Мне было очень плохо в этом чертовом детском доме. Здесь было полно откровенных психов, помешанных на поджогах и воровстве. И придурков, которые только о том и думали, чтобы трахнуть первую попавшуюся согласную девчонку.

Я старался не тратить времени зря, не запускать учебу, так чтобы можно было продолжать заниматься спортом. Спорт хорошо прочищал мне голову. Только так я чувствовал себя кем-то другим, совсем на меня не похожим.

Потому что я ненавидел себя в то время.

Хотя и понимал, что могло быть намного хуже. Я мог бы по-прежнему жить с отцом. Влачить унылое существование вместе с ним. Мог бы до сих пор притворяться, что все хорошо, зная, что все далеко не так.

Как ни посмотри на мою жизнь, она полное дерьмо. Иногда я даже сомневался, стоит ли мне вообще жить. В конце концов разве это жизнь?

Но потом я вспоминал Кэти и то, что с ней произошло. Что сделал с ней мой отец. Какой ужасной, должно быть, стала ее жизнь, когда она наконец выздоровела. Обретет ли она покой? Будет ли с ней все в порядке? Сможет ли она когда-нибудь снова чувствовать себя цельной, живой, нормальной?

Когда я сравнивал себя с Кэти, то понимал, что мне не на что жаловаться.

Скоро должен был начаться суд. После всех приостановок, отложенных слушаний, опротестованных составов суда присяжных (подумать только, его адвокат утверждал, что они предвзяты, хотел сменить место рассмотрения дела, чтобы оно слушалось в другом округе, но ему отказали), после всего этого суд наконец должен был состояться. Я выступал свидетелем. Кэти тоже, как я понимал.

Получалось так, что она – единственная выжившая среди жертв моего отца. По крайней мере, о других ничего неизвестно. Никто больше не объявился, а расследованием были обнаружены еще три жертвы. Он убил трех девочек младше двенадцати лет.

О боже!

Понурившись, я достал из пачки, лежавшей на траве у моих ног, последнюю сигарету и зажал между зубов. Поднес зажигалку к кончику, прикурил и медленно, с упоением затянулся. Никотин попал в кровь, и на секунду я почувствовал полное умиротворение.

Гадкая привычка, но уровень стресса в последнее время зашкаливал. К тому же я не курил во время занятий спортом. Но по выходным и на вечеринках тайком выкуривал пару штук. От этой привычки я не мог отказаться, хотя прекрасно понимал, что она меня убивает.

Мне было наплевать на все. В особенности на самого себя.

Кэтрин

Сейчас

Как только он уходит, я возвращаюсь к своим обычным ритуалам: закрываю входной замок и замок на двери, ведущей на задний двор; убираю то, что осталось на кухне, хотя там почти все чисто; выключаю везде свет. Иду в спальню, чищу зубы в примыкающей к ней ванной комнате. Но последний ритуал я сегодня меняю.

Раздеваюсь догола, аккуратно складывая одежду на полу стопкой, и остаюсь в одних только хлопковых трусиках. В спальне уже темно, я забираюсь на кровать и ложусь посередине поверх пледа. Все тело еще трепещет от наших поцелуев, оттого, как он трогал меня, от взглядов и оттого, как его язык сплетался с моим.

В моей крови все еще плещется адреналин. Я закрываю глаза и вспоминаю его губы, руки, как он произносит мое имя, его приглушенный стон, когда мы целуемся. Я хотела бы целоваться с ним дальше, но в то же время мне было страшно. Я боялась той силы, которая возникала между нами с каждым соприкосновением губ. Это все вело нас к чему-то большему. Он трогал меня так, как никто прежде не трогал. И я знаю, чего он хотел.

Он хотел меня. Хотел со мной секса. И я тоже. Хотела и боялась.

Настолько боялась, что с облегчением вздохнула, услышав, что ему пора идти. Обрадовалась и тут же пожалела. Я хотела, чтобы он остался.

И хотела, чтобы он ушел. Совсем запуталась в своих чувствах.

Я глубоко дышу и кладу руки себе на живот. Чувствую, как кожа дрожит у меня под пальцами. Пламя, которое бушевало там, когда меня касались руки Итана, уже утихло. Но оно по-прежнему тлеет где-то внутри. Я провожу руками по животу, по ребрам и останавливаюсь под грудью. Вспоминаю, как он гладил меня, так легко, как будто дразнил, намекая на большее. Я бережно обхватываю ладонью каждую грудь, ощущаю их вес, чувствую, как набухают соски. Трогаю их, обвожу пальцами набухшие точки, от этого у меня перехватывает дыхание. Меня пронизывает сладкое чувство, оседает где-то между ног.

Никогда раньше я так себя не трогала. Мое тело совершенно деревянное в сексуальном смысле. Я совсем неопытна. Но теперь собираюсь узнать себя, почувствовать, научиться. Хочу, чтобы Итан мне показал. Хочу, чтобы он меня трогал.

Научил.

Я снова скольжу руками по животу и невольно вздыхаю. Кончиками пальцев провожу по тонкой нежной коже, которую почти никогда не трогала раньше. Веду руку вниз, пока под ней не оказывается мягкая резинка трусиков. Медлю, сердце стучит, раздвигаю ноги. Пальцы проскальзывают под трусики, и я тут же запрокидываю голову.

По крайней мере, если не с Итаном, то хотя бы сама с собой я могу быть смелой.

Раздвинув ноги, я сгибаю колени и упираюсь ступнями в кровать. Затем, все еще сомневаясь, запускаю руку глубже и натыкаюсь на лобковые волосы. Я провожу пальцами дальше, провожу ими вдоль своей щелки и, соскользнув внутрь нее, чувствую там густую горячую влагу. Я дышу сквозь зубы, зажмурив глаза, и приподнимаю бедра, чтобы рука проникала глубже.

Это… прекрасно. Могу только представить, как прекрасно было бы, если бы Итан трогал меня между ног. Одна только мысль о нем вызывает где-то внутри пульсацию, и теперь я абсолютно уверена, что это возбуждение, вызванное им.

Я позволяю пальцам продолжить себя исследовать. Внезапно дотрагиваюсь до определенной точки, и от нового ощущения перехватывает дыхание. Я веду пальцем по этой точке, и тут же возникает приятное покалывание, так что я даже урчу от удовольствия. Трогать эту точку – невероятное наслаждение.

Кода я представляю, что это его рука там, у меня между ног, что наши рты соединились и тела прижаты друг к другу, покалывание становится сильнее. Раньше мне никогда не хотелось ничего подобного. Никогда не хотелось, чтобы мужчина трогал меня, изучал мое тело, целовал мои губы, будоражил мне душу.

Я обвожу пальцем пульсирующую точку и замираю от нарастающего удовольствия. Это настолько новое ощущение для меня. Так жаль, что раньше я никогда этого не чувствовала. И я тут же клянусь себе, что больше не буду сдерживаться, буду хотеть всего этого, хотеть продолжения. Но не сама с собой.

Хочу чувствовать это с Итаном.

Когда я наконец поворачиваюсь щекой к подушке, на губах играет улыбка. В мыслях моих Итан, в трусиках рука, а на губах все еще осталось ощущение его губ. Я никогда не чувствовала себя настолько… живой.

Итан

Сейчас

Меня зовут Кэтрин Уэттс.

Я смотрю на сообщение, полученное от Кэти сегодня утром, когда я еще спал. Эта девушка встает рано. Намного раньше меня. Я протираю глаза, всматриваюсь в текст и тут же замечаю еще одно сообщение.

Ты слышал обо мне? Звучит самонадеянно, но я должна это спросить.

Я откидываюсь на подушку. Не знаю, как с этим быть дальше. Я все еще сплю, но даже в полусне прекрасно помню ее тело в своих руках вчера вечером, помню, каким оно было податливым. Если признаться сейчас, это может разрушить наши хрупкие отношения. Не хочу рисковать.

Ты знаменита?

Я – придурок. Бросаю телефон и закрываю лицо руками, как будто могу заслониться от этого гадкого чувства, что я окончательно заврался. Чем дальше, тем глубже яма, которую я копаю сам себе. И я зарылся в нее уже настолько глубоко, что живым уже не выбраться.

Может быть, я уже на самом дне.

Но, черт, если сейчас признаюсь, она жутко разозлиться, что я ей лгал. Обманул ее. И продолжаю обманывать. Она сочтет это совершенным предательством. И я не виню ее. Все начиналось так, будто я просто хочу убедиться, что с ней все в порядке. Но переросло в нечто большее. На такое я даже не рассчитывал. Конечно, было бы плохо, если бы все сложилось иначе. Между нами есть связь, этого нельзя отрицать. Она возникла много лет назад. Но теперь я могу узнать ее лучше, могу ее трогать, целовать, прижимать к себе. Да я просто счастливый ублюдок.

Звонит телефон, и я тут же его хватаю.

Не знаю, знаменита ли, но я годами не исчезала из новостей. Это тяжело объяснить.

Любому нормальному парню стало бы уже любопытно. С замиранием сердца он вбил бы в поиске Google ее имя, даже без разрешения. Мне не нужно делать этого, но, кажется, ей нравится думать, что я ничего не знаю о ней. С точки зрения Кэти, ее прошлое для меня ничего не значит только потому, что я ничего не знаю о нем. Что будет, если она поймет, что ее прошлое по-прежнему ничего для меня не значит, хотя я полностью в курсе?

Не уверен, что могу ответить.

Выбросив из головы все эти вопросы, пишу ей сообщение.

Может, ты лучше все объяснишь мне при встрече?

Она моментально отвечает.

Это будет довольно тяжело. Намного проще написать.

Понимаю и совершенно не хочу ее расстраивать. Если она начнет рассказывать о том, что с ней произошло, это непременно расстроит ее. Она будет беспокоиться, что я подумал. Я стану беспокоиться о ней. Пока она будет честно открывать мне свою тайну, мне придется хранить свою и чувствовать себя полным кретином.

Я могу найти о ней в Google все. Но она обо мне ничего узнать не может. Я тяжело вздыхаю. У Итана Уильямса нет тайн, страниц в социальных сетях, нет ничего. В интернете он оставил только самые скучные следы. Я слежу за тем, чтобы так и оставалось, с тех пор, как создал его пять лет назад. Он – мой оплот, моя крепость, стена, за которую не проникнет ни один чужак.

Но одним неверным движением можно все испортить. Как там говорят, тайны тяготят душу. Если это так, то моя душа тяжела, как камень. А у Кэти нет на меня ничего.

Абсолютно.

Наконец я отвечаю ей.

Наверное, это все же лучше обсудить при встрече.

Ты не дашь мне этого избежать? – отвечает она.

Потом посылает мне улыбающуюся рожицу с сердечками в глазах.

Черт.

Я закрываю лицо ладонями, пытаясь сообразить, как же ей ответить.

Я не хочу тебя ни к чему принуждать.

Наступает пауза. Я переворачиваюсь на бок и просматриваю страницы в своем телефоне, проверяю почту.

У меня все еще сохранился почтовый ящик Уилла на gmail. Этот аккаунт я так и не закрыл и могу войти в него с телефона. Внезапно я вижу, что Уиллу пришло письмо. Удивительно, ведь никто никогда не пишет мне на этот почтовый ящик.

Я открываю входящие сообщения, вижу от кого письмо, и у меня падает челюсть.

Мне пишет Лиза Суонсон, королева новостей.

Я сажусь на кровати. Нажимаю на письмо и жду, пока оно загрузится. И, конечно, это занимает целую вечность. Наверху экрана вспыхивает ответ от Кэти, но я не обращаю на него внимания.

Сперва мне нужно прочитать, что пишет Лиза. Наконец оно загрузилось, и я вчитываюсь в текст ее сообщения. Кровь стучит у меня в висках.

Дорогой Уилл!

Надеюсь, что смогу связаться с тобой по этому мейлу. Пару недель назад я обратилась к инспектору Россу Грину, и он дал мне этот адрес. Сказал, что это единственный почтовый ящик, который он знает, и что многие годы ничего о тебе не слышал.

С перекошенным лицом я качаю головой. Меня выдал старина Грин, а ведь я думал, что он прикрывает мою спину.

Не знаю, видел ли ты, что недавно у меня вышло интервью с Кэтрин Уэттс. Его показывали по телевизору. Мы с ней говорили о тебе не для камер. И мне захотелось тебя найти, чтобы ты рассказал историю, как ее видишь ты. Ты был там, помог мисс Уэттс сбежать, а затем подвергся страшной критике, в которой, боюсь, я тоже участвовала.

Посмотрите на нее, она признает, что сделала что-то плохое. Невероятно.

Я подумала, может, ты хочешь высказаться? Если не лично, то по телефону или по почте. Я понимаю, что, возможно, ты не хочешь раскрывать свою конфиденциальность. Я все понимаю. То, через что ты прошел, с чем оказался связан, это все, я уверена, постоянная борьба. Очень надеюсь, что ты ответишь на мою просьбу.

Также надеюсь, что это письмо застанет тебя в добром здравии.

Всего наилучшего,

Лиза Суонсон.

Разговаривать с ней – значит нарываться на неприятности. Все эти годы она, как настоящий бульдог, беспощадно охотилась за какой-нибудь серьезной историей. Всегда откапывала нужную информацию. Травила меня наравне с другими. Журналисты не давали мне проходу с предложениями сказать пару слов на камеру. Сейчас она будет делать то же самое. Она только делает вид, что заботлива и любезна. Соблазняет меня. Но когда получит свое, станет рыть землю, лишь бы только раскопать все мои грехи. Все про меня разузнает и откроет наконец, кто я такой. Я знаю, она раскопает это.

Даже не сомневаюсь. И если это случится, мне конец.

Мой палец медлит над кнопкой «удалить». Но наконец я принимаю решение: да пошла она.

И быстро, прежде чем успеваю передумать, удаляю ее письмо.

Трясущими пальцами, нажимаю на сообщение Кэти. Приказываю себе собраться. Поиски Лизы докатились даже до меня, и это плохо. Я даже не знал, что у инспектора Грина остался мой старый почтовый адрес. Не помню, чтобы я ему давал свою почту. Но это как раз ничего не значит. Как он его достал? Правда ли что Лиза получила адрес от него? Или она нагло лжет?

Мысленно отринув Лизу и ее вероломные способы поиска информации, я пытаюсь сосредоточиться на сообщении от Кэти.

Ты ни к чему меня не принуждаешь. Ты прав, что я должна сказать тебе лично. Но это тяжело. Тебе придется быть терпеливым. В общем…. Вчера был приятный вечер. Надеюсь, мы скоро снова встретимся. Действительно скоро. Например что ты делаешь сегодня вечером?

Она осмелела. Несколько минут назад я бы улыбнулся ее словам и с радостью согласился бы встретиться. Но теперь, когда вокруг вынюхивает Лиза, мне кажется, что Кэти на меня давит. Ее слова моментально напоминают мне, что то, что моя затея обречена на провал во всех смыслах. Сейчас нам нельзя видеться.

Что, если Лиза снова захочет с ней поговорить? Черт, если захочет свести ее со мной? Чтобы мы поговорили обо всем. Встреча, разумеется, не состоится, но все же… Не думаю, что Лиза узнает меня, если когда-нибудь встретит. Я совсем непохож на пятнадцатилетнего себя. Настолько непохож, что даже Кэти меня не узнала. Но Лиза, эта чертова ищейка, вполне возможно, без проблем, меня учует.

Она – страшная женщина.

Мне надо сдать назад. Отступиться от Кэти, притормозить все это, чем бы оно ни являлось. При этом я не хочу, чтобы Кэти думала, будто я отступаю из-за того, что она пытается мне открыться. Такая мысль ее просто уничтожит.

Как же мне выкрутиться? Я вырыл себе яму и сам не могу выбраться из нее. Слушать ее признания о том, что с ней сделал мой отец, и притворяться, что я ничего об этом не знаю….

Не уверен, что выдержу.

Я пялюсь на экран и заставляю себя придумать какое-то извинение. Это самый лучший выход. Я должен обмануть ее ожидания и потихоньку исчезнуть из ее жизни. Она будет двигаться дальше и постепенно обо мне забудет.

Но я никогда о ней не забуду.

К сожалению, в ближайшие несколько дней я занят. Нужно сдать большой проект, так что я, пожалуй, возьмусь за ум и все доделаю.

Это несовсем ложь, но и не правда. Работу надо сдать только в конце месяца.

Понятно. Мне тоже нужно сдать письменную работу. Наверное, это означает, что сегодня ты занят?

Да, извини, я сегодня занят. Мне действительно хочется тебя увидеть. Кэти, я понимаю, что нам нужно поговорить. Но несколько дней я буду недоступен.

И буду теперь недоступен всегда, если говорить честно. Она присылает мне ответ с кучей эмодзи и со словами: «Значит, в другой раз». И я выдавливаю из себя улыбку.

Через секунду улыбки уже нет, я ненавижу себя за то, что делаю. Все это сплошной обман, будь он проклят. Я веду себя с ней эгоистично и подозрительно, а она пребывает в блаженном неведении. Живу двойной жизнью, но так давно это делаю, что мог бы уже привыкнуть.

Но, как видно, все еще не привык.

Уилл

Тогда

– Ваш отец хочет с вами поговорить.

Я раздраженно повернул голову к этому тупому адвокату, который вроде бы должен был присматривать за мной, а вместо этого обратился ко мне с настолько бредовым предложением. Никогда не слышал ничего бессмысленней.

– Передайте этому придурку, пусть идет к черту, – буркнул я, чувствуя себя совсем на пределе. Я пришел в здание суда, чтобы дать показания против этого ублюдка, а не ради воссоединения со старым добрым папочкой. Скорее всего, он попробует разорвать мне глотку, если я подойду к нему близко. Он наверняка в ярости. Ведь я собираюсь против него свидетельствовать.

Я – его единственный сын. Единственный во всем мире кровный родственник. И я буду говорить против него.

– Уилл, – вздохнул адвокат отца и покачал головой. – Дай ему пару минут, пожалуйста. Так он будет хоть немного походить на семейного человека.

– Семейного человека! – Я расхохотался. Так я своего отца точно бы никогда не назвал. – О да, он на него похож.

А вдруг это подействует на присяжных, и они внезапно решат оставить убийцу на свободе. Неуверен, что вообще смогу жить, если это случится.

Я повернулся к своему адвокату:

– Мне же лучше не делать этого, да?

– Лучше не делать. – Он замолчал и вздохнул.

Юрист моего отца снова ко мне обратился:

– Он по тебе скучает, Уилл. Он сам мне сказал. Дай ему один шанс, – попросил он. Глаза его блестели так, словно он вот-вот расплачется.

Да оставьте меня в покое.

Я сложил руки на груди.

– Чушь собачья. О чем он хочет со мной говорить? Как он ненавидит меня за то, что я встал против него. Может, хочет подробнее мне рассказать о том, что он делал с теми убитыми девочками.

– Уилл, – упрекнул меня мой адвокат. Все время забываю его имя. Я начинал горячиться.

– А неудивительно, что он хочет мне о них рассказать, я же вроде как был его подельником, вы не знали? Я просто не хотел, чтобы меня поймали. Поэтому привел Кэти Уэттс в полицию. Чтобы выглядеть рыцарем в сверкающих доспехах, а не мерзавцем, который насилует девочек на пару с отцом.

– Ну все, довольно, – сказал мой адвокат. Фамилия у него была Стоун[2]. Увидев его холодный взгляд, я невольно подумал, что она чрезвычайно подходит ему. – Мой клиент не хочет говорить с мистером Монро.

Но любопытство во мне победило:

– Я хочу говорить с ним.

– Не советую, – начал Стоун, но я замотал головой.

– Пару минут. Я хочу услышать, что он мне скажет, – скорее всего, идти к нему было ошибкой. Но я уже не мог не пойти.

Через пару минут меня проводили в маленькую комнату где-то в глубине здания суда. Там было прохладно и очень тихо. Монотонный гул голосов снующих вокруг людей не доходил туда. Меня сопровождали сотрудники органов по делам несовершеннолетних: двое шли впереди, а еще двое плелись позади меня. Мой адвокат шел рядом, а адвокат отца возглавлял процессию.

От нервов у меня сосало под ложечкой, но я пытался не обращать внимания на охватившее меня чувство тревоги. В любой момент я мог прервать разговор с отцом. У меня не было обязательств по отношению к этому человеку. Конечно, он меня вырастил. Но потом бессчетное количество раз предал. И за это я никогда не смог бы его простить.

Я и не собирался прощать. Невозможно было простить все, что он сделал. Этот человек был чудовищем.

Что меня пугало больше всего, так это то, что я и сам могу превратиться в чудовище.

Мы остановились перед совсем неприметной дверью. Один из сотрудников толкнул ее, и вся наша группа зашла внутрь. В дальнем конце стоявшего посреди комнаты длинного стола сидел мой отец. На нем была обязательная для заключенных окружной тюрьмы оранжевая роба. На запястьях и на ногах – кандалы. Из-за недостатка солнца в камере его бледная кожа приобрела совсем уж зеленоватый оттенок.

Увидев меня, он улыбнулся и поднял руку в знак приветствия.

– Уилл.

Я ничего не ответил и сел на другом конце стола. Сотрудники органов опеки тут же сгрудились вокруг меня, и я увидел, что двое из них стали у отца за спиной. Я не очень люблю полицию, особенно после того, как со мной обошлись, когда я привел Кэти. Но присутствие этих надежных людей в комнате меня успокоило. Они явно не зря ели свой хлеб.

– Неплохо выглядишь, – сказал с улыбкой отец. Но я заметил, что глаза его совсем не смеются.

– Не могу сказать о тебе того же, – пробурчал я, и он расхохотался в ответ.

– Всегда ценил в тебе честность, – замолчав, он посмотрел на меня пристально, почти с ностальгическим выражением лица. – Я скучал по тебе, сынок.

Я напрягся, как пружина. Всегда ненавидел, что он меня так называет, но сейчас это было совсем невыносимо. Мне не хотелось, чтобы все знали, кто я такой, знали, что его кровь течет в моих венах, что мы похожи, что у нас фактически одно имя на двоих. Было невыносимо думать, что я навсегда связан с этим человеком. Серийным убийцей, насильником малолетних девочек. Один бог знает, что еще он натворил в своей жизни. На этом он просто прокололся.

Я ничего не ответил, и он продолжал:

– Ты в порядке? С тобой хорошо обращаются органы опеки? Тебе остался всего год, парень, а потом сможешь идти, куда тебе вздумается.

Как будто это просто. Я мог работать и сейчас уже работал на полставки. Просто для того, чтобы иметь деньги и ни от кого не зависеть. Но все равно мысль о том, что я останусь совсем один, меня чертовски пугала, хотя я никогда никому в этом бы не признался.

Даже папаше.

– Ты думаешь выиграть? – спросил я. Мне было важно это знать. Даже в худшие периоды своей жизни этот ублюдок был невероятно самонадеян. Пьяный, безработный, на сильных отходняках, он расхаживал по городу как король. Я никогда не встречал еще человека с настолько раздутым эго. Даже когда я был маленьким мальчиком, замечал его неадекватность.

– Не знаю. – Он пожал плечами. Казалось, у него совсем небольшие плечи. Видимо, от тюремной жизни его тело немного сморщилось. Раньше мне казалось, что он больше, чем был на самом деле. Пока сам я не перерос его. В конце концов моя сила и мой рост спасли меня от того, к чему он меня принуждал.

Я не мог не задаться напрашивающимся вопросом: может ли быть, что он стал насиловать маленьких девочек, потому что больше не мог срывать свою злость на мне? Если так, на мне лежит часть вины за его действия.

– Что значит, не знаешь? – Я хотел понять ход его мыслей.

– У них довольно много против меня с показаниями этой девчонки Уэттс. Ты слышал, что она наговорила? – Он всмотрелся в меня, и зрачки его сузились, стали черными. Так бывало, когда он вот-вот собирался заорать. В памяти всплыли страшные, пробирающие до костей воспоминания. Я сопротивлялся этому страху. Этот человек больше не может ничего мне сделать. Если он меня хоть пальцем тронет, на него набросятся шесть охраняющих меня человек.

– Ты что действительно будешь давать против меня показания?

В точку, дорогой мой любимый папочка. Я не отвечаю на этот второй вопрос, а говорю:

– Я не слышал ее показаний.

– Даже по новостям не видел? Ты знаешь, что эти шарлатаны будут проверять, совпадают ли ваши истории?

Я облокотился на стол и посмотрел на него с едва сдерживаемой злобой:

– Наши истории будут совпадать, потому что мы оба говорим правду.

Будучи человеком, который никогда не пропускает удар, он посмотрел на меня таким же полным злобы взглядом:

– Ты так в этом уверен?

– Не могу поверить, что я сижу здесь с тобой и говорю об этом.

Его адвокат сделал шаг вперед. Я даже не заметил, что он тоже здесь:

– Аарон, я бы вам советовал…

– Да заткнись ты. – Отец улыбнулся, не сводя с меня глаз. – Эти юристы. Не могут перестать советовать.

– А ты бы лучше его послушал. – Мы сидели в комнате, в которой было полно адвокатов и сотрудников органов опеки. Все, что он говорил, легко могло бы тут же быть использовано против него.

– Вот что я думаю: послушай-ка лучше ты меня. – Он улыбался мне пугающей самодовольной улыбкой. Я так и представил, как он переваливается через стол, хватает меня руками за шею и душит. Единственное, что меня успокаивало, так это то, что он не посмеет это сделать в окружении представителей власти. Они за секунду его от меня оттащат.

– И что ты мне скажешь? – осторожно спросил я.

– Ничего не говори о том дне. Обо всех этих днях, когда ты видел Кэти Уэттс. Скажи, что не помнишь, что произошло.

Я смотрел на него, разинув рот. Я просто не мог поверить, что у него хватило наглости мне это предложить.

– И они мне, конечно, поверят, – сказал я с издевкой.

– Они не могут заставить тебя давать показания. Ты ничего не помнишь. Не помнишь, понял.

Между нами, да и во всей комнате воцарилась оглушительная тишина.

– Я бы тебе посоветовал ничего не помнить, если понимаешь о чем я.

– И что, моя дырявая память поможет тебе отвертеться? Я так не думаю.

– Поможет, будь оно проклято. – Он стукнул по столу кулаком так, что лязгнули наручники. И тут же два сотрудника службы опеки сделали шаг вперед, готовые в любой момент на него броситься. – Да только тебе плевать.

Отодвинув стул, я встал из-за стола и посмотрел на него сверху вниз.

– Ты прав, – сказал я сквозь зубы. – Мне плевать. Как и тебе всегда было плевать. Ты вообще когда-нибудь думал обо мне? Ты был занят, трахался со своими шлюхами, нюхал метамфетамин или что ты там делал. Охотился за маленькими девочками, чтобы потом убить их.

Он снова улыбнулся, на этот раз совершенно безмятежно. Как будто ему ни до чего нет дела. У меня же внутри все кипело от ярости. Мне казалось, я сейчас взорвусь. Все остальные не проронили ни слова. Ни адвокаты, ни сотрудники опеки. В комнате слышалось лишь мое тяжелое и неровное дыхание.

– Тебе никогда не было до меня дела, – сказал я наконец. – Я тебе только мешал, был твоей куклой, когда тебе хотелось поиграться. Так что пошел ты.

Мой адвокат уже поднимался из своего кресла.

– У меня все, – сказал я ему.

– Идем. – Стоун взял меня за руку, чтобы проводить обратно из этой маленькой комнаты. Сотрудники опеки последовали за нами.

– Я этого не забуду, сынок, – окликнул меня отец, и в его голосе прозвучала ложная надежда, граничащая с безумством. Я не понимал его. Никогда не мог его понять. – Я никогда не забуду, что ты встал против меня. Однажды ты за это заплатишь. Карма – такая сука.

– Тебе ли не знать, старик. – Я остановился у двери и оглянулся на него через плечо. – Учитывая, где ты собираешься провести остаток жизни. И не называй меня сыном. Ты много лет назад потерял свое право так меня называть.

С этими словами я вышел и направился в зал судебных заседаний.

И просидел на скамье для свидетелей около двух часов, давая показания против своего отца.

Кэтрин

Сейчас

– Я чувствую себя так, будто сделала что-то плохое.

Мой терапевт – она настаивает, чтобы я называла ее Шейла, и я уже так поступаю – задумчиво смотрит на меня и поджимает губы, как будто ей не нравится, что я говорю. Очевидно, ей действительно это не нравится.

– Почему вы так себя чувствуете?

Я пожимаю плечами. Мое разочарование трудно выразить словами. За эти дни я столько всего пережила, столько раз повторяла себе, что не стоит так драматизировать. Меня отвергли. Я провела с Итаном один невероятно романтический вечер, написала ему в СМС свою фамилию, мы обсудили, что серьезно поговорим о моем прошлом, а потом… ничего. Ни слова от него. Тишина.

Очевидно он больше не хочет иметь со мной дела.

– Потому что я сказала ему, кто я, и с тех пор ничего о нем не слышала. Наверняка он загуглил мое имя в Сети и узнал все грязные подробности моей жизни. Это бы испугало любого парня, – объясняю я и, закончив, раздраженно вздыхаю.

– Значит, он не тот, кто вам нужен, – говорит Шейла так, будто вот и ответ.

Но это – не ответ. По крайней мере не для меня. Мне действительно казалось, что между мной и Итаном что-то есть. Что между нами какая-то химия. Я знаю, что и он это чувствовал. В тот вечер, когда мы целовались, если бы я не нервничала так, то позволила бы ему зайти еще дальше. Да если бы он сегодня появился вдруг у меня на пороге, я наверняка отдалась бы ему.

Конечно, сначала бы мне захотелось его стукнуть. Но уверена, что его поцелуй тут же успокоил бы меня, и весь мой гнев бы испарился. Да, со мной не так уж просто. Но я не хочу его бросать.

– А я хочу, чтобы он был тем, кто мне нужен, – вздыхаю я. – Он мне нравится. Но, может быть, я ему не нравлюсь. Может, я слишком испорчена.

– А кто считает вас испорченной?

Я смотрю на Шейлу и хлопаю глазами. То, как она спокойно, невинным тоном задала этот вопрос, очень меня раздражает.

– Я сама. Но это ведь так, разве нет?

– Нет. Знаете, что случится, если вы сами будете считать себя испорченной, негодной или как там вы еще себя называете? Все, кого вы знаете и встречаете, тоже будут так думать.

Я размышляю над ее словами. Мне не хочется признаваться в этом, но в них есть какой-то смысл.

– Наверное, я всегда была в роли испорченной девушки, – говорю я.

– Это неудивительно, учитывая, через что вы прошли. Но не забывайте, как вас обижает, когда кто-нибудь называет вас жертвой. Вы ведь ненавидите это слово, – отмечает Шейла.

– Да, это слово я презираю, – соглашаюсь я.

– И вот вы называете себя не жертвой, а выжившей, но при этом заявляете, что испорчены.

– Ну, мне кажется, тот, кто выжил, может быть испорчен, – говорю я. – Вы так не считаете?

Нам всем приходится преодолевать трудности. Некоторым выпадает что-нибудь попроще, другим – посложнее. Можно быть раненым, испорченным, немного пришедшим в негодность, но при этом считать себя сильным. Хотя я никогда не считала себя сильной. До недавнего времени…

– Честно, я считаю, что выжившему не подходит это слово. Испорченность предполагает постоянство. Разве вы не хотите возвыситься над тем, что с вами произошло, чтобы оно больше не влияло на вашу жизнь? – говорит Шейла, высоко подняв голову.

– Он целовал меня.

– И вам это нравилось?

Отрицать было бы бессмысленно.

– Я наслаждалась каждой секундой. – Дрожь проходит по мне даже от воспоминания о его губах. – Думаю, я отпугнула его, когда сказала, что нам нужно поговорить о моем прошлом.

– Полагаете, вы поторопились?

– Может. – Я пожимаю плечами. – В этом мире свиданий я совсем не ориентируюсь. Это всего лишь моя первая попытка. И если честно, мне совсем не хочется притворяться.

Доктор Хэррис поднимает брови:

– О каком притворстве вы говорите?

– Все эти игры, жеманство. Нужно скрывать свои чувства. Если я начну это делать, буду лгать. А я хочу быть открытой, честной, настоящей.

– И от него вы хотите того же?

– Конечно, – киваю я.

– Тогда скажите ему об этом. Может быть, он нервничает. Может, он действительно занят. Но вы должны быть с ним открытой, честной, настоящей. Раз вы хотите, чтобы он был таким с вами. Результат вас удивит.

– Приятно удивит? – теперь уже я поднимаю брови.

– Кэтрин, вы заслужили счастье, – говорит она ласково. – Заслужили, чтобы рядом с вами был хороший человек, которому вы небезразличны, с которым у вас романтические отношения. Вы научитесь делать приятно своему телу. В вас проснется сексуальность. И вы начнете получать удовольствие от общения с мужчиной. Все это вы заслужили.

Раньше я смутилась бы от такой откровенности. В прошлом мне было неприятно даже слышать слово «секс».

Но теперь мне любопытно. Звучит смешно, но я хочу найти себя. Хочу стать женщиной. Обычной женщиной, в жизни которой есть секс и которая не боится произносить это слово вслух.

– Я хочу заниматься любовью с Итаном, – выпаливаю я, и у Шейлы это вызывает улыбку. – Но мне страшно.

– Это нормально, – кивает она.

– Мне нравится, когда он трогает меня. Смотрит на меня так, будто раздевает глазами, но при этом непошло. – Я вздыхаю и качаю головой. – Я говорю что-то бессмысленное.

– Очень даже осмысленное, – возражает Шейла.

– Так что же мне делать? Сидеть у телефона и ждать от него сообщения? Сделать следующий шаг? Я не знаю, как его делать. – В раздражении на себя и Итана я откидываюсь на спинку кресла.

– Делайте то, что вам хочется делать. Если в данный момент вам не хочется делать ничего, это тоже нормально.

Я киваю. Просто не могу говорить. Я страшно устала. Почти не спала, все думала, что же такое произошло между мной и Итаном. И это, конечно же, было глупо. Вряд ли он и часа из-за меня переживал.

Может, и вовсе уже забыл обо мне.

– Вы сожалеете о чем-нибудь, Кэтрин? – говорит Шейла после пары минут молчания.

– О чем? – спрашиваю я с опаской.

– О том, что пошли с Итаном на свидание, что он вас поцеловал, что пригласили его домой. – Когда я рассказывала ей все это, она даже глазом не моргнула. А теперь заставляет меня сомневаться в том, что я поступила правильно. – Может, вы думаете, что лучше бы этого не было?

– Я рада, что все было именно так, – честно признаюсь я. – Не могла же я вечно жить в своем доме, как в клетке. А жизнь бы текла где-то мимо.

– Хороший ответ. – В голосе Шейлы слышится гордость. – А интервью? Вы довольны своим решением?

– Вы слышали про фильм, – глухо говорю я.

Доктор Хэррис кивает, хотя не говорит ни слова.

– Мне, конечно, не нравится, что выйдет еще один дешевый телефильм о моем похищении. Но сделать я ничего не могу. – Я выпрямляюсь на стуле и пожимаю плечами. – Что сделано, то сделано.

– У вас очень здоровое отношение к этому, – улыбается Шейла мне в ответ. – Намного более здоровое, чем пару недель назад. Похоже, у нас прогресс.

В душе загорается луч надежды. Это как раз то, что мне хотелось услышать. Увидеть, что хоть кто-нибудь в меня верит, кроме родственников, которые и так должны. Я надеялась, что Итан будет меня поддерживать, но ошибалась.

Я делаю глубокий вдох и обращаюсь к еще одной теме разговора, которую хотела затронуть вовремя этого сеанса.

– Я думала об одном человеке. – Пальцами я нащупываю браслет, который мне подарил Уилл Монро, и трогаю талисман – изгиб ангельских крыльев. – Про человека из прошлого.

– О ком?

– О Уилле Монро.

Выражение ее лица не меняется. Но я замечаю, как сверкнули глаза. Никто не понимает моего интереса к Уиллу. Никто не понимает, почему я хочу с ним поговорить. Иногда мне кажется, что все только и хотят, чтобы я забыла о нем.

– А что с ним?

Моя семья никогда этого не понимала. Шейла тоже вряд ли поймет.

– Он был причиной моего спасения. Я ничего для этого не сделала. И мне кажется, я ему должна. Если бы я знала, где он, чтобы его увидеть, поговорить.

– Вам не стоит себя чувствовать так, словно вы ему должны. Вы сами сыграли не малую роль в своем возвращении, – говорит Шейла. Я бросаю на нее взгляд, но она совершенно непоколебима. – Возможно, вы даже переоцениваете его вклад.

– Возможно, я его недооцениваю. В этом все дело. Его имя почти нигде не всплывает из-за того, кто его отец. Но это нечестно. Он не выбирал себе семью. Не выбирал отца. Никто не должен в этом его винить. Он – герой.

Я кусаю губы, потому что явно не готова делиться с ней всеми этими соображениями. Например тем, что из-за встречи с Итаном я в последнее время все чаще думаю о Уилле. Они похожи друг на друга. Немного похожи чертами, хотя несильно. Уилл, насколько я помню, был среднего роста, тощий, с длинными черными волосами и пирсингом. С мрачным лицом и горящим взглядом. Таким, будто он все понимает и всех ненавидит. Мальчик без улыбки.

Мальчик, у которого нет причин для улыбки.

У Итана другое отношение к жизни, намного более оптимистичное. Но он тоже спасатель. Как и Уилл. Если Шейла когда-нибудь обнаружит, что я сравниваю этих двоих между собой, она попробует сделать новый анализ всей моей ситуации, и такое начнется – сам черт не разберет.

Я слышу, как она что-то быстро печатает в своем iPad’е, и уже сама не рада, что упомянула о Уилле. Он для меня – деликатный вопрос. И всегда будет таким.

Это плохо.

От накатившего чувства досады я с силой тяну талисман на браслете. Он поддается, и в следующую секунду ангел-хранитель, который только что висел на ободке, лежит оторванный у меня на ладони. Я беспомощно смотрю на него в отчаянии от того, что так просто сломала браслет после стольких лет. Нужно было подумать, позаботиться о нем. Ведь талисман с ангелом такой хрупкий.

Как мое сердце.

– Вы вообще разговаривали с ним?

– Уилл Монро без вести пропал. – Я все смотрю на ангела-хранителя, который столько для меня значил. Горькие слезы брызжут из глаз.

– Он дал мне это. – Я показываю доктору талисман. – А я только что сломала его.

Слова сами рвутся из меня, и теперь уже я сама чувствую себя сломанной. И плачу. Рыдаю, согнувшись пополам, слезы текут, что-то болит в груди, гудит в голове, и я сжимаю талисман так сильно, так что он впивается мне в ладонь.

Я плачу о себе, о своей семье, об этом глупом смешном человеке Итане, который не звонит и не заслуживает моих слез.

Но больше всего я плачу о Уилле Монро.

А он даже и не знает об этом.

Кэтрин

Сейчас

Через три дня, будто из ниоткуда, приходит СМС.

Хочу пригласить тебя сегодня вечером.

Прикусив губу, я заношу пальцы над экраном телефона и не знаю, что ответить. Нужно бы написать ему, чтобы убирался к черту. Лучше всего вообще ничего не отвечать.

Но я не могу делать вид, что не испытала острое чувство тоски, увидев на экране его слова. Очевидно, я все же слабее, чем думала.

Моя слабость – Итан.

Куда пойдем?

Он стремительно отвечает, и я улыбаюсь.

На концерт одного из моих клиентов. Небольшая группа. Они играют в клубе. Будет весело.

Абсолютно не мое. Я никогда не бывала на концертах. Мне может стать нехорошо в толпе. Все может закончиться полным провалом. Нужно отказаться.

Но я соглашаюсь.

В котором часу?

Мои пальцы отвечают вместо меня.

Я подъеду за тобой в районе восьми? Раньше десяти концерт все равно не начнется. Это недалеко, в центре.

Скажи «нет». Скажи, что у тебя другие планы. Скажи, что тебе неинтересно встречаться с парнем, который так переменчив. Ты заслуживаешь большего. Ты заслуживаешь лучшего. Ты можешь ему противостоять. Правда можешь.

Круто. Что мне надеть?

Он отвечает через минуту. И от его ответа рот растягивается в широкой улыбке.

Что-нибудь сексуальное.

Вот почему я не могу ему противостоять. Вот почему позволяю ему, несмотря ни на что, играть моими чувствами. Он мне нравится. Мне не просто было пустить его в свою жизнь, и я не собираюсь отказываться от него только потому, что у него есть недостатки. Это же смешно.

Совершенно смешно.

* * *

Он заехал за мной, хотя и не должен был, и я это оценила. Но еще больше воодушевилась, увидев его на пороге своего дома. Он был в черной тенниске без воротника, с длинными рукавами, которая каким-то образом подчеркивала все мускулы на его груди и плечах. Темно-синие слегка мешковатые джинсы облегали его мощные бедра. Волосы подстрижены только по бокам. А на щеках по меньшей мере двухдневная щетина. Полное несоответствие.

Очень сексуальное несоответствие.

Он окинул меня восхищенным взглядом, от которого внутри снова стали порхать непонятно откуда взявшиеся бабочки. А когда он впился в меня в глазами и пробормотал: «А ты действительно постаралась сексуально одеться», мои щеки залила краска.

Никогда ни для кого я раньше не одевалась подобным образом. И вообще не была уверена, что мой наряд сексуальный. Надела свои самые обтягивающие джинсы и простую черную майку без рукавов. Правда сверху пришлось накинуть балахон с капюшоном, потому что было холодно. Волосы я распустила, и они свободными волнами падали мне на спину. А в уши вставила серебряные кольца. Эти сережки сестра подарила мне на Рождество пару лет назад. Раньше я никогда их не надевала.

Я чувствовала себя совсем другим человеком. Новая я оделась для мужчины и способна с легкостью полтора часа проболтать с ним в машине. Смеяться и шутить, не спрашивая, почему он не звонил и не писал.

Вечер начался на такой радостной ноте. Мне не хотелось его разрушать.

– Какую музыку они играют? – спрашиваю я по дороге в клуб. Парковка забита, изнутри уже слышится музыка. Тяжелая пульсация барабанов и басов, эхо от микрофона. Вечер довольно прохладный. Холодный воздух овевает мне кожу. Я ежусь и жалею, что оставила балахон в машине.

Но внутри мне было бы в нем жарко. Так что выбора не оставалось.

– У них такой гранжевый звук из девяностых. Местами сильно напоминает Soundgarden и STP.

Увидев, что мне это ничего не говорит, Итан продолжает:

– Ну как же Stone Temple Pilots. Только не говори, что ты никогда о них не слышала.

Я качаю головой:

– Я не то, чтобы много слушала гранж. В девяностых я еще вообще не слушала музыку. Курт Кобейн умер в год моего рождения.

В ответ он смеется.

– Да и я тоже ничего еще не слушал в то время. Но, когда мне исполнилось лет четырнадцать-пятнадцать лет, я их для себя открыл. – На его лицо набегает тень, и он кривит свои прекрасные губы. – Мрачная музыка для мрачного подростка.

– Ты был мрачным подростком? – Я делаю к нему шаг, его тепло меня притягивает. Оно исходит от его тела, влечет. Хотела бы я быть посмелее, опереться о его руку, согреться в этом жаре, который меня манит.

– Да. – Он поджимает губы, смотрит на меня сверху вниз и вдруг останавливается. – Холодно?

В этот момент на меня налетает очередной порыв ветра.

– Типа того, – бормочу я сквозь зубы.

И тогда он делает то, чего я хотела: рукой обнимает меня за талию, прижимая к своему боку, так что я прячусь у него под рукой.

– Нам повезло, что у входа нет очереди. Сейчас зайдем внутрь, и там будет жарко, как в бане, ты не пожалеешь, что надела майку.

Через пару минут мы уже в клубе. Взяв меня под руку, Итан проходит к барной стойке. Притянув к себе, в самое ухо спрашивает, что я буду пить. Я вообще не любитель выпить, а сегодня хочу иметь ясную голову, так что отвечаю, что ничего не буду. Он берет себе пиво, заверив меня, что выпьет только одну бутылку. Ведь ему еще за руль.

Я молчу. Просто оглядываюсь по сторонам и рассматриваю людей вокруг. Есть старые, есть молодые. Некоторые из них одеты как мы. Другие – настолько чудно, что я ловлю себя на мысли, уж не в маскарадных ли они костюмах. У одной девушки под носом гигантское кольцо. Двое парней в углу целуются и обнимаются. Мимо проходит девушка примерно моего возраста в настолько коротком платье, что сзади можно увидеть ее трусики.

Нет, оказывается можно даже увидеть ее ягодицы. Потому что, по всей видимости, на ней вообще нет белья. Сглотнув ком в горле, я качаю головой.

Никогда раньше я не видела ничего подобного. Стою, как ребенок, разинув рот.

Группа, которая была на разогреве, уже отыграла. И теперь на сцене клиенты Итана. Они настраивают инструменты, громко и резко звучат гитарные риффы.

Неожиданно я ловлю на себе взгляд незнакомого мужчины, стоящего в метрах шести от нас, и вздрагиваю. Итан все еще держит меня под руку. Всем видно, что этим вечером мы вместе. И то, что незнакомый мужчина кокетливо мне подмигивает и улыбается дьявольской улыбкой, сковывает меня совершенно иррациональным страхом.

Я отворачиваюсь и прижимаюсь щекой к накаченному плечу Итана. Закрываю глаза и глубоко вдыхаю его пьянящий запах. Мне так неприятно от того, как этот мужчина на меня посмотрел. Будто я кусок плоти, выставленный на его обозрение. Может, не так уж это и здорово – наряжаться посексуальнее для любимого мужчины…

– Ты в порядке? – Итан внимательно на меня смотрит, брови озабоченно сдвинуты, в руке зажата бутылка. Я ничего ему не говорю, просто улыбаюсь, всем своим видом показывая, что все в порядке. Он в ответ тоже улыбается, но его глаза полны тревоги за меня. – Пойдем, может, удастся занять столик.

Без лишних слов Итан ведет меня в глубину зала, туда, где стоят стулья и круглые столики. Но все они заняты. Открытое пространство перед сценой заполнено публикой, в основном девушками. Некоторые из них одеты совсем откровенно и кричат парням на сцене всякие непристойности.

– У них много фанаток, – говорит Итан и криво усмехается, услышав пронзительный женский вопль: «Трахни меня, Марти!».

– Вижу, – бормочу я и тут же громко вскрикиваю, потому что одна из этих девиц поднимает майку и показывает голые сиськи парням на сцене.

Итан осторожно обнимает меня за плечи и говорит на ухо:

– Ты ведь не против всего этого?

Не могу сказать, что мне приятно. Но посещение концерта с девушками, которые бросаются на шею потных, недурно выступающих гитаристов, меня точно не убьет.

Мне нравится делать то, чего я не делала раньше. Шейла бы мной гордилась. Назвала бы это процессом роста над собой или чем-то в этом роде.

Барабанщик начинает отсчет, палочкой выстукивая ритм, и тут с тяжелым звуком гитар вступает вся группа, а печальное пение вокалиста разносится по залу. Мы стоим позади открытого пространства перед сценой. Итан уже убрал свою руку с моих плеч. Мимо нас проходят и скапливаются люди. Он пьет пиво и слегка покачивается в такт музыке. Я же могу только неловко и неуверенно стоять рядом с ним.

Что я делаю, как я говорю, как я двигаюсь? Я никогда раньше не танцевала, по крайней мере, при всех. Я много чего никогда не делала раньше. Моя жизнь остановилась где-то в районе тринадцати лет, и после этого я уже ничего себе не позволяла.

Это так грустно.

Помню, как, запершись в своей спальне, я прыгала и вертела бедрами под песни Кэти Перри. Я никогда не была на школьной дискотеке, но смотрела много видео на YouTube, и несколько движений заучила. Сейчас я, наверное, могла бы что-то изобразить, если бы расслабилась. Оставила тревогу, опасения и рефлексию, если бы могла просто… быть собой.

Постепенно меня наполняет решимость, и я выпрямляюсь. Если я хочу танцевать, нужно танцевать. Если я хочу двигаться в ритме музыки, чувствовать на себе мужские руки, тут нет ничего постыдного. Я взрослая женщина, и у меня есть потребности.

Песня заканчивается, толпа ревет и аплодирует. Не тратя времени даром, музыканты начинают следующую. А я поворачиваюсь к Итану лицом. От волнения кровь стучит в висках, я подвигаюсь к нему поближе, кладу ему руки на печи.

– Пойдем к сцене, – кричу я в надежде, что он услышит меня сквозь грохот.

– Что? – Он морщит в замешательстве лоб, прищуривается за стеклами очков.

Какой же он все-таки милый. И то, что мы пришли сюда, примиряет меня с тем, как он вел себя раньше.

– Я хочу подойти ближе к сцене, – снова кричу я, четко проговаривая каждое слово.

Он смотрит в сторону толпы под сценой:

– Там тесно.

Я пожимаю плечами:

– И что с того?

– Жарко, душно, – вдохнув носом воздух, он продолжает: – и кто-то пустил по кругу косяк.

Наркотики и алкоголь, и все это на концерте живой музыки. Сегодняшний вечер не похож ни на что в моей жизни.

– Все равно. Я же не собираюсь его курить.

Он смеется:

– Ты правда хочешь туда, в самую толпу?

Киваю. Волосы скользят по влажной шее. Жара уже добралась до меня, но это неважно. Я хочу получить этот новый опыт. Хочу полностью окунуться в эту ночь, хочу, чтобы Итан был в эту ночь со мной рядом.

Он берет меня за локоть и ведет в самую гущу.

– Тогда идем, – говорит он.

Итан

Сейчас

Я никогда раньше не видел Кэти такой – страстной, открытой. Ее гибкое тело качается в ритм музыки. Я стою позади нее и сверкаю глазами на каждого ублюдка, который только осмеливается подойти к ней близко. Мы стоим около сцены, насколько смогли к ней подойти, прямо перед динамиком, так что музыка тут очень громкая. Говорить бессмысленно, мы все равно не услышим друг друга. Кроме того, слова не нужны.

Наши тела говорят за нас, и довольно громко.

Я, конечно, повел себя как придурок, позвав Кэти, будто ничего не случилось между нами несколько дней назад. Но мне нужно было увидеть ее, вдохнуть ее запах, прикоснуться. Я не мог больше бороться с собой. Столько часов я не разговаривал с ней. Это была пытка. А теперь, когда я держу руки на ее бедрах, когда ее запах обволакивает меня, я буквально улетаю, как те идиоты, которые курят сейчас по кругу в нескольких метрах слева от нас. Я просто на небесах.

Или в аду. Пока не могу сказать, где именно.

Концерт почти закончен, музыканты оставили про запас одну из лучших своих песен. И теперь, когда они начинают ее играть, толпа безумно орет. А Кэти тоже прыгает и кричит вместе со всеми. Она оборачивается и нежно мне улыбается, а я не убираю руки с ее бедер. Более того, я прижимаю ее еще ближе спиной к своей груди, так что ее задница прислоняется к моему паху. На секунду она замирает, и я чувствую, что ей не совсем приятно. Затем она медленно расслабляется.

Как она смиренна со мной и доверчива.

Вокруг нас бушует толпа, но мы остаемся на месте. Я убираю ее волосы в сторону и прижимаюсь губами к шее. Оставляю на ее коже легкий медленный поцелуй. В этом месте ее никто никогда не касался. Лишь я. Она вздрагивает и наклоняет вперед голову, будто хочет еще. И я даю ей еще.

Еще больше поцелуев. Нежных, жадных прикосновений к ее разгоряченной коже. Она вздыхает, я слышу это даже сквозь музыку и рев толпы. Сексуальный вздох. Затем она запрокидывает голову, и я смотрю ей в лицо. Прикрытые глаза, приоткрытые губы, горящие щеки.

Она так сексуальна.

Я начинаю терять над собой контроль. Мое желание растет, и я становлюсь жестче. Черт. Я не хочу ее испугать. Не хочу наступать на нее слишком быстро. Она так великолепна сейчас. Я мечтал о ней, кажется, целую вечность, и теперь, когда она здесь и мы оба так хорошо друг друга понимаем, мне страшно ее потерять.

И несмотря на то, что в голове звенит тревожный звоночек, несмотря на то, что я знаю, что искушаю судьбу и все это может закончиться тем, что нам обоим будет больно, остановиться я не могу. Мне так трудно было всего этого добиться.

Прошли целые жизни. Я восхищался, желал, стремился.

Моя рука скользит вверх с ее бедра. Растопырив пальцы, я кладу ладонь ей на живот. Она придвигается еще ближе, и я едва не схожу с ума, когда ее зад касается моей эрекции. Потеребив край ее майки и наконец решившись, я скольжу под нее рукой. Теперь под моей ладонью только разгоряченная кожа ее живота.

У нее перехватывает дыхание, мышцы живота напрягаются. Она оборачивается и встречается со мной взглядом. Не говоря ни слова, я прошу у нее разрешения на эти прикосновения. Если бы я мог, трогал бы ее везде. Снял бы с нее одежду, исследовал бы тело ртом и руками, доставляя ей удовольствие. И она забыла бы все то ужасное, что с ней когда-то произошло.

Кэти по-прежнему смотрит на меня через плечо. Я целую ее. Она оборачивается, кладет руки мне на плечи. Мы целуемся жадно, сплетаем наши пальцы. А вокруг колеблется в такт тяжелой ритмичной песне толпа людей.

Я первый отрываюсь от Кэти, чтобы сделать вдох и собраться с мыслями. А она, отстранившись, берет меня за руку и ведет через толпу.

Я просто иду за ней, не зная, куда. Вокалист Джей, объявляет, что концерт окончен, и зал вокруг взрывается аплодисментами. Это неправда. Я уже бывал на их концертах. Они сыграют еще песни две на бис и только потом уйдут со сцены совсем. Толпа это тоже знает, но музыканты непоколебимы.

Это дает мне время побыть наедине с Кэти.

Каким-то образом мы оказываемся в полутемном коридоре возле уборных. Положив руки ей на талию, я прижимаю ее к стене, а она запускает пальцы мне в волосы. И мы продолжаем с того места, где остановились. Соединяемся губами и языками. Она постанывает. Эти короткие грудные звуки сводят меня с ума от желания. Мои руки снова под ее майкой, с жадностью трогают ее обнаженную кожу.

Кэти делает меня жадным. Заставляет меня желать того, что мне непредназначено.

Когда мы прерываемся, чтобы вдохнуть, она бормочет мое имя, уткнувшись мне в шею, и ее теплое дыхание струится по моей коже.

Я прижимаю ее еще ближе, подхватываю под бедра и приподнимаю. Она тут же обвивает меня ногами так, как будто это самая обычная вещь на свете. И я пригвождаю ее к стене. Поднимаю голову, и наши взгляды встречаются. Мой – вопросительный. Ее – неуверенный, в котором… желание.

Кэти облизывает губы, и я стараюсь подавить в себе готовый вырваться стон. Она так естественно сексуальна, что даже не понимает, что она со мной делает.

– Хочешь, чтобы я остановился? – спрашиваю я с мукой в голосе. Если надо, я остановлюсь. Я дам ей все, о чем она ни попросит, пусть даже не сомневается.

Она медленно качает головой. От радости я чувствую невесомость, от близости ее тела кружится голова.

– Нет, – шепчет она.

Других разрешений мне не нужно. Я целую ее, погружаюсь в нее, исследую языком ее рот, руками – тело. А она только выгибается в ответ. Не останавливает меня в момент, когда, казалось бы, нужно остановиться.

То, что я делаю, плохо. Но, черт возьми, кажется, что это так правильно. Я знаю, что больше не буду прежним. Я всегда этого хотел, всегда к этому стремился, жаждал. Я ее жаждал.

Проходят минуты, долгие пьянящие минуты, наполненные поцелуями, прикосновениями, вздохами и стонами. Мимо шастают люди, но мы о них не думаем. Раз или два она замирает, внезапно осознав, что мы целуемся у всех на виду. Но на самом деле мы в глубокой тени, в самом конце коридора. А не в толпе перед сценой.

Группа отыграла свое. Я слышу, как Джей радостно выкрикивает всем «спокойной ночи». Воздух вокруг меняется. Теперь он наполнен острым запахом пота, спиртного, духов и одеколона. Толпа рассасывается. Многие идут в сторону уборной, недалеко от которой стоим мы.

Кэти перестает целоваться. У нее сбивчивое дыхание, грудь вздымается и касается меня, соблазняя этими прикосновениями. Но я сдерживаюсь, стараюсь быть хладнокровным, очень надеюсь, что на этом сегодняшний вечер не закончится.

– Это было… – Она замолкает и кусает припухшую нижнюю губу. Нехотя встречается со мной смущенным взглядом. Ее щеки горят. Я так бы и съел ее сейчас.

– Круто? Великолепно? Невероятно хорошо? – предлагаю я варианты и снова соединяюсь с ней в медленном поцелуе.

И чувствую, как она улыбается.

– Безумно, – шепчет она. – Тут так много людей.

– Они нас не замечают. – Ее ноги все еще обхватывают мои бедра, наши тела прижаты друг к другу. Я отрываюсь от ее рта и трогаю щеку, глажу пальцем гладкую шелковистую кожу.

– Я отвезу тебя домой.

Ее глаза меняют цвет, если это действительно возможно, и становятся глубокими темно-синими.

– Да, – говорит она, – хорошо.

Я смотрю в конец коридора, который ведет за кулисы.

– Мне нужно сказать Джею, что это было адски круто. Пойдем со мной за кулисы?

Она качает головой.

– Все в порядке, мне нужно сходит в туалет перед тем, как мы отправимся домой.

Смутное предчувствие пробегает ознобом по позвоночнику. Я не хочу оставлять ее одну. Ни на минуту.

– Ты уверена? Я могу подождать тебя?

– Очередь в женский туалет просто гигантская. – Она показывает рукой на очередь, которая тянется вдоль всего коридора и дальше в главный зал клуба. – Пока ты поговоришь со своим другом, я едва успею попасть внутрь.

Я дотрагиваюсь до ее щеки и легонько запрокидываю ей голову. Наши взгляды встречаются.

– Ты уверена?

Она с улыбкой кивает.

– Я уже большая девочка, Итан. Я могу сама сходить в туалет.

В уме тут же всплывают все подробности того, как именно отец похитил ее. Сходство этих ситуаций не заметить невозможно, но… она права. Ей двадцать один год, и она полностью способна о себе позаботиться. Она больше не наивный ребенок, который верит на слово всякому извращенцу.

– О’кей, скоро вернусь. – Я целую ее, и наши губы не хотят расставаться. – Если ты выйдешь раньше, чем я приду, жди меня здесь. Это будет наше место встречи.

Она кивает и продолжает смотреть на мой рот. А я борюсь с желанием снова ее поцеловать.

– Ладно, – шепчет она.

Я жду, пока она встанет в очередь в женский туалет, и только потом, метнувшись по коридору, отправляюсь за кулисы. Охранник останавливает меня, но я называю себя, зная, что должен быть в его списке. Тогда он пропускает меня, и я отправляюсь на поиски Джея и ребят. Мне нужно их быстро похвалить и поблагодарить, а потом бежать сломя голову обратно к Кэти.

Сегодня она невероятно изменилась. Это сводит меня с ума. Она такая горячая, открытая, сексуальная, готовая на все, о чем бы я ее ни попросил. Настолько, что я, честно говоря, потрясен. После того как я перестал ей звонить, она должна была на меня разозлиться. Я пытаюсь делать все, как лучше для нее, но это никогда не работает. По крайней мере, у меня не получается.

Я не могу ей противостоять. Мне так нужно быть рядом с ней, видеть ее улыбку, слышать ее голос, греться в ее лучах, что я не могу скрывать этого. Знаю, что это плохо. Я старался себя сдерживать. Но соблазн следовать желанию так велик.

А мое желание это…

Кэти.

Голая, в моих руках, подо мной, в постели.

Навсегда.

Кэтрин

Сейчас

Очередь в женский туалет двигалась на удивление быстро, и я вышла оттуда раньше, чем Итан вернулся. Я даже разговорилась с девушками в очереди. Мы болтали о музыкантах. Они все твердили, какой сексуальный парень их вокалист.

Когда я сказала им, что мой спутник знает его лично, мне показалось, они сейчас взорвутся от зависти. Они все не могли перестать говорить об этом и даже назвали меня дурой за то, что я отказалась от возможности пойти за кулисы.

Но мне нет никакого дела до вокалиста. Единственный человек, который мне кажется мало-мальски сексуальным, – это Итан.

Теперь я жду его в том месте, где мы условились встретиться. Я вспоминаю то, что здесь только что было. Щеки вспыхивают, но это не из-за духоты в клубе.

Не могу поверить, что я вела себя так расковано, но с другой стороны… Это как раз то, чего я хотела. Расслабиться, стать свободной, естественной. Делать то, что делают все девушки в двадцать один год. Ходят на концерты, в ночные клубы, танцуют. Позволяют своим спутникам трогать их и целовать. Иногда они, забывая себя, целуются в темных уголках.

Я улыбаюсь и провожу кончиками пальцев по припухшим губам. Раскованность кружит мне голову, и я уже подумываю, а не пригласить ли Итана домой, когда он поедет меня провожать. Не знаю, готова ли я к этому. По крайней мере, близка. Невероятно близка…

– Эй, красавица.

От звука незнакомого мужского голоса я резко поворачиваю голову, оглядываюсь по сторонам, но никого не вижу. Сердце уходит в пятки, кровь стучит в висках. Из тени появляется человек. Это тот же тип, который подмигнул мне, когда мы с Итаном только зашли в клуб.

Я боязливо смотрю на него. Мне нехорошо.

Он улыбается:

– Даже не скажешь мне привет?

– Я вас даже не знаю, – отвечаю я, задрав вверх подбородок в надежде, что он не заметит охватывающий меня страх.

– А что ты не можешь сказать привет незнакомому? – Он подступает, а я прижимаюсь к стене, буквально впечатываюсь в нее. Жду, что наконец появится Итан. Но его нигде нет.

– Как тебя зовут? Я вроде бы раньше тебя здесь не видел.

Я молчу. Думаю, что мне делать дальше. Можно проскочить мимо него и попытаться сбежать, но что, если он меня остановит. Теперь, когда он подошел поближе, я замечаю его красные глаза. Да он пьян! И смотрит на меня так, будто не видел в своей жизни никого прекраснее.

– Хочешь, я тебя угощу? Ты выглядишь одинокой, – говорит он бессвязно, спотыкается об собственные ноги и хихикает. – Упс.

Мне правда пора отсюда выбираться.

– Я жду человека.

– Кого? Этого ботана-очкарика, с которым ты пришла? Да я ему вмажу.

Сомневаюсь. Итан выше сантиметров так на десять и при этом не пьян.

– К тому же его здесь нет, – продолжает незнакомец и пододвигается еще ближе. – Так что ты – моя законная добыча.

Он говорит обо мне так, будто меня вообще никто не спрашивает.

Решившись наконец сбежать от него, я отрываюсь от стены и, обогнув его, собираюсь сорваться с места. Но он оказывается более проворным, чем я думала. Хватает меня за руку, притягивает к себе. Когда он говорит, я чувствую запах спиртного у него изо рта.

– Не так быстро, крошка. Ты никуда не идешь.

От ужаса у меня буквально леденеет сердце.

– Пустите меня.

Я пытаюсь вырваться и думаю с досадой, что все время попадаю в одинаковые ситуации. Будто сама напрашиваюсь. Я что, притягиваю придурков?

Итан – не придурок.

Пожалуй, из всех, кого я знаю, только он один – не придурок. Но если он в ближайшее время не появится, то тоже заслужит право так называться.

– Идем со мной в бар. Я куплю тебе выпить. – Учитывая, как отчаянно я вырываюсь, его спокойствию можно только позавидовать.

– Я не хочу. – Я толкаю его. Но тут незнакомец выпускает мою руку, падает вниз и с глухим стуком приземляется у моих ног.

Я кричу. Ничего не могу с собой поделать. Все происходит так быстро, без единого звука. Передо мной стоит Итан. На его лице читается ярость, кулаки сжаты.

А незнакомец валяется на полу, закрыв лицо ладонями.

В ужасе глядя на Итана, я пытаюсь понять, куда он ударил этого парня.

– Держи свои руки от нее подальше, – говорит Итан и бьет незнакомца по ногам.

Тот со стоном переворачивается, отрывает руки от лица и хмуро смотрит на Итана.

– Зачем было бить меня, чувак, – начинает он причитать, и видно, как уже вздулась у него под глазом тонка кожа.

– А нужно было уважать желания леди. Она сказала тебе пустить ее. – Итан берет меня за руку, гораздо нежнее, чем мой обидчик, и спрашивает обеспокоенным голосом: – Ты в порядке?

Я киваю. Не могу поверить, что Итан снова пришел мне на помощь. Без колебаний ударил мужчину в лицо, при этом так быстро и технично.

– Хочешь уйти? – Он проводит пальцем мне по плечу, и я ежусь. Затем киваю. – Тогда давай уйдем.

Как раз то, что мне и хотелось услышать.

* * *

Когда мы уже подъезжаем к дому, на меня с полной силой наваливается тяжесть пережитого шока. Я неудержимо дрожу, кутаюсь в свой балахон, но все без толку. От этого не проходят ни озноб, ни тревога, ни страх.

Тот мужчина дотрагивался до меня. Говорил мерзкие вещи. Возможно, он даже был безобидным, но от этого не менее страшно. Я опять оказалась в ситуации, из которой не смогла выпутаться сама. Нельзя же каждый раз рассчитывать, что Итан придет и спасет меня.

Я украдкой смотрю на него. Его губы, обычно такие чувственные, сжаты в тонкую линию. Он сцепил зубы. Выглядит злым. Надеюсь, не на меня.

Глупая мысль, знаю. Но почему-то она пришла мне в голову.

– Я чувствую себя гадко, Кэти, – говорит он наконец. Почти всю дорогу мы молчали. Немного поговорили, а потом я сделала вид, что задремала, чтобы ничего не обсуждать. Я не злюсь на него, не обвиняю его ни в чем. Просто не знаю, как реагировать. Как себя вести.

У меня в голове каша, мне кажется, я во всем виновата.

– Почему? – тихо спрашиваю я.

– Не нужно было оставлять тебя одну даже на минуту, – отвечает он мрачно. – Этот придурок пристал к тебе, потому что решил, что ты одна.

– Мне периодически нужно справляться с придурками, которые ко мне пристают, Итан, – говорю я. – Это часть моей жизни.

– Я создал эту ситуацию, – отвечает он с мукой.

– Нет, не ты.

– Я привел тебя в клуб, а потом оставил одну.

– Я сказала тебе, что со мной все будет в порядке, – возражаю я.

– Но оказалось, что нет, – констатирует он очевидное.

– Я бы справилась, – говорю я и сама досадую на неуверенность в своем голосе. Наверное.

Это самое худшее. Сомнение. Оно всегда надо мной висит.

– Ты действительно так думаешь? – Итан смотрит на меня скептически.

Я начинаю заводиться. Теперь уже я зла. Он совсем в меня не верит. Но разве это удивительно, ведь я и сама в себя не верю.

– Ты не можешь всегда приходить мне на помощь, Итан. Меня не всегда нужно спасать.

– Да, я почти поверил, – бормочет он в ответ.

У меня внутри закипает гнев. Я поджимаю губы и складываю на груди руки. Остаток дороги мы молчим, и я напряженно думаю. Если он считает, что после этого разговора я приглашу его к себе, то он сильно ошибается. Я слишком зла, слишком расстроена.

Уже возле дома я думаю о сеансах психотерапии, которые прохожу у Шейлы. Она уверена, что мне нужен герой. Неужели это правда? Неужели Итан, как и Уилл, привлекает меня своими геройскими качествами? Меня охватывает чувство вины, я закрываю глаза и откидываюсь на сиденье. Нечестно их сравнивать. Я ощущаю вину за то, что испытываю сейчас к Итану. За чувства, которые сохранила к Уиллу. Эти чувства из прошлого на самом деле уже ничего не значат. Просто воспоминания, их нужно убрать из памяти навсегда. Я пытаюсь нащупать браслет, потом вспоминаю, что сломала его, и на меня наваливается досада.

Похоже, этот кусок мне не по зубам.

Подъехав к моему дому, Итан глушит мотор, и гудение остывающего двигателя разносится в ночной тишине. Я чувствую, что он на меня смотрит. Открыв глаза, вижу его сверлящий пристальный взгляд.

– Ты так и не рассказала, что с тобой случилось. В прошлом.

Я смотрю на него вытаращенными глазами. Он хочет поговорить об этом сейчас? Серьезно?

Что ж, может, от правды нам обоим станет легче.

– Ты не почитал обо мне в интернете?

Итан медленно качает головой.

Я почти надеялась, что он уже все узнал, и мне не придется ничего рассказывать. Но, с другой стороны, я могу сказать, что угодно. Мне не нужно рассказывать всего. Он потом сможет все разузнать. В этом первом разговоре я открою только то, что сама хочу. Сделав глубокий прерывистый вдох, я решаю раз и навсегда с этим всем покончить.

– Когда я была младше, меня… меня изнасиловали.

Слово слетает с губ и повисает в воздухе между нами. Я закрываю рот и чувствую облегчение оттого, что сказала. Я жду его реакции, жду, что он скажет то, что обычно говорят в таких ситуациях, но он молчит.

Только, стиснув челюсти, отворачивается, и снова расслабленно кладет руки на руль.

Я решаю, что нужно сказать все, раз уж начала.

– Мне было почти тринадцать. Это случилось в парке аттракционов. Как раз там, где мы познакомились. Там он… схватил меня. – Теперь Итан поворачивается ко мне, встречается со мной взглядом, и мы смотрим друг другу в глаза. – Это было… ужасно. То, что он сделал мной.

Его лицо искажается болью, он отпускает руль так, будто хочет протянуть руку и дотронуться до меня. Я откидываюсь назад, не хочу чувствовать его руки, никак не хочу с ним соприкасаться, пока говорю.

– Но сейчас я в порядке. По большей части. Я стараюсь. Справляюсь, двигаюсь дальше. Прошло уже много времени, но справиться с этим непросто.

– Уверен, что непросто, – говорит он хрипло. Взгляд его становится совсем мрачным. – Кэти, я…

Но я поднимаю руку, заставляю его замолчать.

– Не говори ничего. Не говори, как тебе жаль. Не думай, что мне нужно, чтобы ты меня пожалел или что-то в этом роде. Что было, то было. Мы не можем это изменить. Все в прошлом, а я хочу смотреть в будущее.

– И как, у тебя получается? – Когда я поднимаю на него глаза, то с удивлением замечаю, что лицо его прояснилось. – Двигаться дальше?

– Потихоньку, день за днем, – отвечаю я. – Какие-то дни лучше. Какие-то хуже.

Он кивает. Мой ответ его успокоил.

– Из-за этого ты еще больше будешь опекать меня? – спрашиваю я.

Не знаю, что он ответит. Никогда раньше я не рассказывала ни одному мужчине, что со мной произошло. Тут я ступаю на нехоженую тропку.

Он таращится на меня, не зная, что ответить.

– Ты и так слишком опекаешь меня. Всегда появляешься и спасаешь.

– А это плохо? – Он задумчиво сдвигает брови.

Я пожимаю плечами:

– Я начинаю слишком зависеть от тебя. – Он что-то возражает, но я тут же перебиваю его. – Боюсь, ты не хочешь так много брать на себя, Итан.

– Давай я сам это решу, – говорит он.

Меня охватывает чувство облегчения. Не знаю, справится ли он со всем этим. На самом деле я не уверена даже, справлюсь ли я. После всего, что со мной произошло, завести отношения кажется чем-то нереальным.

– Может, нам нужно немного времени? Немного побыть вдали друг от друга, – говорю в надежде, что он будет спорить, что пойдет против моих желаний.

Это глупо, но так и есть.

– Ты хочешь этого, Кэти? – Он берет мою руку и свободно держит ее в своей. Слишком свободно. Мне хотелось бы, чтобы он сжал ее, чтобы сплелись наши пальцы. Хотелось бы, чтобы он притянул меня, стал целовать, как только что в клубе.

Но теперь он ведет себя иначе. Как будто я – изделие из хрупкого стекла, которое в любой момент может разбиться.

– Может, это к лучшему, – говорю я робко. – На некоторое время. Я знаю, ты занят и тебе понадобится время, чтобы все хорошенько обдумать.

Он обхватывает мои пальцы, смотрит на меня, приоткрыв рот, как-то по-особенному:

– Я дам тебе столько времени, сколько тебе нужно. Столько, сколько хочешь.

Как будто считает, что это мне, а не ему может понадобиться время.

Наверное, он прав.

Итан

Сейчас

Я слышу по телевизору голос Лизы Суонсон. Это как дежавю.

Эксклюзивное интервью с Аароном Монро! Хотите услышать его версию произошедшего?

Мне становится мерзко, я в шоке, но смотрю дальше. На экране быстро сменяются разные снимки. Кэти, отец, черт его дери, пара фотографий, на которых мы с ним вместе, и наконец его недавний снимок.

Он выглядит старым, худым, изможденным.

– Мне есть, что сказать. – Он выпячивает грудь, чтобы выглядеть посолиднее, но ему это не удается. Он похож на потрепанного старика, который много лет находится в заключении. – Пока что никто не хотел слышать правду. Настало время рассказать все как есть.

Кажется, меня сейчас вырвет.

Затем на экране появляется Лиза с внимательным видом, она кивает и слушает то, что говорит мой отец-подонок. Тем временем закадровый голос объявляет дату и время, когда состоится это дерьмовое шоу, которое она устроила. Лиза движется к своей цели. Интересно, ее повысят после всех этих эксклюзивных интервью, которые она урвала для своего канала. Да она бы наделала в штаны, если бы я с ней связался, если бы ответил на тот е-мейл. Если бы я с ее подачи рассказал свою версию этой истории, которую никто никогда не слышал.

Вообще никто.

Но случиться это никак не могло. Потому что Уильям Монро давно умер и погребен. Бьюсь об заклад, она не смогла его найти и с досады бросила это дело.

Эта небольшая победа воодушевляет меня.

Увидев по телевизору анонс интервью, я приступаю к делу. Мне нужно связаться с Кэти и убедиться, что она в порядке. Знаю, что обещал дать ей время, но пошло оно все к черту. Эти новости, скорее всего, ее подкосят. Я понадоблюсь ей в трудный момент.

Если бы ты был ей нужен, думаешь, она бы уже не связалась с тобой?

Я решаю не прислушиваться к этому надоедливому голосу в своей голове.

Ради нее, по ее просьбе я сдал назад. По крайней мере, так я себе это объясняю. Я снова и снова прокручивал в уме наш вечер в клубе, стараясь понять, не слишком ли надавил. Боюсь, ее вполне могло оттолкнуть то, что я ударил без предупреждения того пристававшего парня. Наверняка, любое насилие ей ненавистно. Или ее отвратило, что я вел себя как животное в тот вечер. Трогал ее везде, целовал, будто хотел съесть.

Да, я хотел. У меня был план довезти ее до дома и там продолжить с того места, где мы остановились. Но потом вмешался тот придурок и все разрушил.

А может быть, придурок, который все разрушил, это я. Я действительно не знаю.

Но теперь я придурок, который хочет убедиться, что с ней все в порядке. И забить на то, что мы решили побыть отдельно. Интервью моего отца может ранить ее, полностью разрушить. А я не могу этого допустить. Много лет назад я поклялся, что буду защищать ее, и я изо всех сил стараюсь сдержать обещание.

Я не следил за ней уже, кажется, целую вечность. И сейчас, открыв ноутбук, быстро набираю в Google ее имя. Увидев результат, испытываю настоящий шок.

Основываясь на событиях похищения Кэтрин Уэттс, снимут независимое кино.

Черт!

Я обещал ей побыть вдали и действительно думал, что это правильно. Она, наверное, решила, что меня отпугнет то, что с ней произошло. Я знаю, что ее отпугнуло бы, узнай она, кто я на самом деле. Наши отношения совершенно вышли из-под контроля, и я не знаю, как это исправить. Чувствую себя беспомощным.

Но я не могу позволить этому продолжаться. Мне нужно знать, все ли с ней в порядке.

Я хватаю телефон и быстро спрашиваю в СМС, все ли с ней хорошо. Но она молчит.

Проходит около двух часов, но Кэти по-прежнему не отвечает. Что означает, что, скорее всего, все в порядке, и она на меня смертельно обиделась. Что ж, я должен радоваться. Ведь этого и хотел. Как раз то, что я собирался сделать с самого начала. Не нужно было так вмешиваться в ее жизнь. Но стоило дотронулся до нее, и пиши пропало. Я встречался с ней, делал так, чтобы она улыбалась… Мне хотелось снова и снова узнавать ее.

Но с тех пор, как вмешался, ничего, кроме переполоха, я в ее жизнь не принес. Конечно, я не виноват, что выходит фильм и интервью с отцом. Но чувствую себя именно так. На мне лежит ответственность. Да, после интервью со Суонсон она стала объектом пристального изучения…

И я тоже этим занялся. Увидев ее по телевизору, уже не мог противостоять воспоминаниям, этой давно позабытой тоске по ней, стремлению к ней. С самой первой нашей встречи, после стольких лет разлуки я сразу понял, что мне на самом деле от нее нужно. Не просто дружба. Не просто приглядывать за ней и знать, что с ней все в порядке.

Мне как воздух нужна ее душа, ее тело.

И неважно, насколько бессовестны мои чувства, я не могу им противостоять. Но, даже несмотря на то, что я знаю все возможные последствия, знаю, что поступаю неправильно, что правда может сломить ее, я не остановлюсь. Я не хочу ничего плохого.

Но иду к своей цели плохим, нечестным путем, хоть сам и ненавижу лжецов.

И при этом безбожно вру Кэти. Той, кого хочу защитить. Она еще этого не знает, но она моя.

Дрожа от беспомощности, я снова хватаю телефон и из меня выстреливают строчки. Мне уже неважно, насколько внезапно это прозвучит. Я просто надеюсь, что она сделает то, о чем я прошу.

Завтра в три, в кафе, где впервые встретились.

Если она не придет, я отпущу ее раз и навсегда. У меня больше не будет выбора. Но если ответит – что еще лучше, – я расскажу ей всю правду.

Как бы это ни было тяжело.

Кэтрин

Сейчас

– Даже не смей идти, – хмыкает Бренна, оторвавшись от моего телефона, в котором я показывала ей СМС. – Кто он такой, по его мнению, чтобы распоряжаться тобой вот так? Чтобы требовать от тебя встречи? Пишет тебе с бухты-барахты после того, как столько дней молчал, и делает вид, что он заботливый бойфренд. Хочешь знать мое мнение? Это чушь собачья.

Слушая в пол-уха обвинения сестры в адрес Итана, я пялюсь в телефон и думаю, отвечать или нет. Внутри меня все кричит «не говори ни слова». Или ответь, что у тебя другие планы. Но, с другой стороны, это я сказала ему, что некоторое время нам нужно побыть отдельно. Я сама виновата, что он не писал и не звонил. И действительно думала: хорошо, что Итана больше нет в моей жизни. Я была готова к разочарованию. Наверняка, все бы рано или поздно закончилось, так почему бы не разрешить все прямо сейчас?

Эта ситуация ранит меня. Я так скучаю по нему, не могу без него жить дальше. Я просто…

Не могу.

Тайная темная сторона моей души, которая одновременно и хочет, и боится его прикосновений, просит, чтобы я встретилась с ним, обняла его, поцеловала. Просто пошла в это кафе и посмотрела в его мужественное лицо, послушала, что он скажет. А потом набралась бы смелости и призналась ему, что скучала, что он мне нужен, что я не могу без него жить.

Хватит ли у меня смелости ему открыться? Я бы хотела, но не уверена в своих силах. Я едва знаю Итана, но у него надо мной есть какая-то власть, которую невозможно объяснить. Похоже, я не готова расстаться с ним, сколько бы он меня ни отталкивал.

От этого я чувствую себя слабой. Но если я его снова оттолкну, то сильнее от этого не стану.

– Лучше ничего ему не отвечай, – говорит Бренна. Ее уверенный голос врывается в мои противоречивые мысли.

С громким вздохом я кладу телефон между нами на стол. Но тут же подвигаю его к себе поближе, потому что Бренна делает вид, что сейчас заберет его у меня.

– Я не буду ему отвечать, клянусь. – По крайней мере, не собираюсь отвечать прямо сейчас. Хотя не могу пообещать, что не сделаю этого позже…

Фу! Даже за одну мысль об этом я себя ненавижу.

– И не ходи встречаться с ним в кафе. – Бренна протягивает руку и накрывает ей мою. От этого я тут же вздрагиваю. Смешно, но я всегда дергаюсь, когда кто-нибудь меня трогает. Даже если это кто-то из близких, как, например, сестра. В такие моменты все тело охватывает легкая паника. Хочется отойти и спрятаться в уголок. И так происходит со всеми, кроме Итана. С ним все наоборот.

За все это время уже можно было бы справиться с этой привычкой. Но всякий раз, когда кто-нибудь неожиданно дотрагивается до меня, по коже ползут мурашки.

– Мне кажется странным, что он вдруг захотел встретиться с тобой после всего того безумия, которое появлялось в прессе в последние дни, – продолжает Бренна.

– А мне это странным не кажется. Я вкратце рассказала ему, что со мной произошло. И он знает мое полное имя. Достаточно просто набрать его в поисковике, и всплывет все остальное. – Я пожимаю плечами, как будто бы в этом нет ничего такого. Но на самом деле я сгораю от любопытства. Искал ли Итан информацию обо мне в Google? Если да, как воспринял мое прошлое? То, что я рассказала ему, было несколько приукрашено. Правду о моем похищении и изнасиловании тяжело слышать любому человеку.

– Правильно, и когда он загуглил, увидел новости об этом несанкционированном фильме и о том, что выйдет интервью с этим мудаком, который тебя похитил тебя. – Бренна качает головой. – Возможно, он решил, что станет знаменитым, раз тусуется с тобой, или что-нибудь в этом роде.

Я чуть не рассмеялась, но сдержалась, когда увидела, насколько Бренна серьезна. Она меня защищает. Волнуется. Как можно ее в этом винить?

– Сомневаюсь, что это так. У меня ведь нет кучи денег.

– У тебя есть дом, – замечает Бренна. – Не у всех двадцатилетних девушек есть собственный дом.

Дом был куплен на деньги, которые я получила в наследство от папы после его смерти. Я живу в нем всего шесть месяцев. Бренна пока хранит свою долю, присматривая себе идеальное жилище, в которое они с Майком въедут, как только поженятся.

– Он не гоняется ни за славой, ни за наследством, Бренна. Это смешно.

– Правда, Кэтрин? А ты много о нем знаешь? Вы не так долго встречаетесь. – Я знаю, она просто защищает меня, но это утомляет. Я устала от того, что все пытаются запереть меня в клетке, не давая жить собственной жизнью.

– Я уже большая девочка, Брен. Если захочу увидеть этого парня, встретиться с ним, то так и поступлю. И даже ты меня не остановишь. Я должна жить, а не трястись от страха, – говорю я ей, уже не скрывая своей досады и злости.

Бренна вытаращилась на меня, не веря, что я так осмелела.

– Я просто хочу убедиться, что ты в безопасности. Я просто… не доверяю этому парню.

Я закатываю глаза:

– Эта участь постигнет любого, кто захочет быть рядом со мной.

– Это не правда, – начинает она. Но я смотрю на нее так, что она тут же замолкает. Хотела бы я, чтобы нам наконец принесли ужин. Или, что еще лучше, чтобы ужин закончился, и я могла уйти. Идти сегодня в кафе с сестрой было большой ошибкой.

Некоторое время мы молчим, и тишина постепенно сводит меня с ума. Я больше не могу ее выносить.

– Ну а что мне оставалось делать? Притворяться, что ничего не было? Никогда не называть мужчине, который мне нравится, своей фамилии, и как сумасшедшей надеяться, что он ничего не узнает? Я хочу быть честной. Открытой. Это не значит, конечно, что нужно вываливать на него все на первом же свидании. Но если я действительно интересна человеку, он заслуживает знать правду. Я не могу все время прятаться.

– Но ты пряталась годами! С тех пор как все произошло! – выкрикивает Бренна, и я смотрю на нее с гневом, потому что она говорит очень громко. Несколько человек, которые ужинают рядом с нами, поднимают на нас глаза. И я чувствую, как мои щеки заливаются краской от стыда. Она делает из мухи слона. – Потом ты встретила крутого парня, от которого у тебя наконец-то взыграли гормоны, и совсем потеряла голову. Похоже, ты больше не думаешь ни о безопасности, ни о конфиденциальности. Ни о чем. Делаешь откровенные глупости, ведешь себя совершенно безрассудно. Не слушаешь ни меня, ни маму. Мы даже не знаем, что с тобой происходит, а все, чего мы хотим, – это помочь тебе.

Я не знаю, что ей ответить. Злюсь от ее слов. Но что еще хуже: мне больно от ее слов. Очень. Настолько, что я убираю салфетку с колен и бросаю ее на стол прямо перед собой.

– Я даже не представляла, что ты обо мне такого низкого мнения. – Встаю, хватаю сумочку со спинки стула. – Я ухожу.

– Да ладно тебе, Кэтрин, – слышу я голос Бренны за спиной. Но в спешке покидаю людный ресторан, не обращая на нее никакого внимания и надеясь, что никто на меня в этот момент не смотрит. Вся красная, низко опустив голову, я иду мимо столиков. А когда наконец выхожу на улицу, шумно выдыхаю. Меня окутывает холодный вечерний воздух, сжимает в ледяных объятиях. Я дрожу и, запрокинув голову, устремляю взгляд на серебристую луну в потемневшем небе.

Я устала бояться. Устала сдаваться, не добившись желаемого результата. Такова моя жизнь с тринадцати лет. Я всегда от всего отказываюсь. Или даже нет, я никогда не стремлюсь к своим желаниям. Много лет я жила в этой тесной защитной оболочке, ссутулившись, опустив голову, делая вид, что меня нет.

Теперь я хочу вылезти из этой скорлупы, но, похоже, это так не работает. Я больше не знаю, что мне делать. Не знаю, как поступить, что чувствовать.

Как жить.

Хватаюсь за запястье и снова с грустью осознаю, что браслета там нет. Он лежит на комоде рядом с оторванным талисманом. Его нужно отдать в мастерскую. Или починить самой. Уверена, я могла бы справиться сама за пару минут.

– Кэтрин. – Я оборачиваюсь и вижу Бренну. Она покраснела от злости. – Еще ведь даже не принесли наш ужин.

– Я не голодная, – хмыкаю я и отворачиваюсь, чтобы ее не видеть. Слава богу, мы приехали в ресторан по отдельности. Не думаю, что выдержала бы, если бы сестра отвозила меня домой. Или если бы мне пришлось подкинуть ее – такое между нами сейчас напряжение.

– Ты смешна. – Я бросаю на нее едкий взгляд, и она вздыхает в ответ.

– Извини, ну ты же понимаешь, о чем я, Кэй. Просто давай зайдем обратно.

– Зачем? Чтобы ты снова рассказывала мне, какая я глупая? – Я поворачиваюсь к ней спиной и скрещиваю руки на груди. Меня достало, что каждый высказывает свое мнение по поводу моих жизненных решений. Якобы из соображений заботы. Полнейшая ерунда.

Единственный, кто относится ко мне, как к нормальной, – это Итан. Но большую часть времени он меня игнорирует, так что я не могу даже понять, в какой момент что-то пошло не так.

Я морщусь и обнимаю себя руками. Может, не нужно было вообще начинать встречаться, не стоило пытаться жить человеческой жизнью. Может, мне и вправду лучше существовать внутри скорлупы, сидеть дома и никогда ничего не делать.

– Мы поговорим о чем-нибудь другом, ладно? Прости меня. – Я слышу, как каблуки Бренны стучат по асфальту, а затем она кладет руку мне на плечо и слегка пожимает его. В этот раз я не вздрагиваю.

– Пошли внутрь, – говорю я устало.

Как всегда.

Итан

Сейчас

Я жду ее перед входом в кафе и шагаю, чтобы согреться. Сегодня пятница. С утра было солнечно, но сейчас набежали тучи, небо потемнело и посерело.

Унылая погода.

Кэти опаздывает уже на пятнадцать минут. Я пообещал себе, что если она не придет, то я отпущу ее раз и навсегда. Теперь я должен сдержать слово.

Не имеет значения, насколько мне это тяжело.

Проходит еще около десяти минут, и я решаю больше ее не ждать. В отчаянии стремительно покидаю забитое под завязку кафе. Столько разных людей зашло и вышло отсюда, пока я ждал. Они улыбались и радостно держали свои бумажные стаканчики с кофе на вынос. Я так зол, что повыбивал бы эти дурацкие стаканчики у них из рук. Невозможно смотреть на чужое счастье, когда нет своего. Я облажался. Подошел к Кэти слишком близко. И теперь, когда знаю, что потерял, мне ее не хватает…

Я не буду снова прежним.

Снедаемый тоской, я просто иду вперед. Смотрю прямо перед собой и широко шагаю. Двигаюсь в сторону набережной и парка аттракционов. Удивительно, но некоторые из них еще работают. Я слышу визг катающихся на ревущих над головой американских горках людей. А ведь я думал, что сезон уже закрыт.

Останавливаюсь только у самого выхода в парк. Замечаю висящее над головой объявление:

«Аттракционы работают последние выходные!»

Становится ясно, что это последние веселые деньки перед закрытием сезона. И я бездумно захожу внутрь, как будто мною движет какая-то сила.

В воздухе висит сладкий манящий запах фастфуда. С пронзительным криком вниз пикирует чайка, подбирает с земли размокший кусочек брошенного печенья и, дико хлопая крыльями, улетает. Проводив ее взглядом, я замечаю парящий в небе воздушный шарик ярко-розового цвета. Он трепещет на фоне хмурых сизых облаков. Слышу, как волны одна за другой накатывают на песок на пляже. Вряд ли там есть сейчас хоть кто-то. Нет никого смысла сидеть на берегу в такой адский холод.

Такой же, как в моей душе. Она холодная, как лед. И была такой годами. Пока я был ребенком, защищался так от отца. Старался ничего не чувствовать, чтобы не было больно. Убеждал себя в этом.

Это работало. Но не всегда.

Кэти растопила этот лед. Дважды: когда была еще маленький и сейчас. Хотел бы я, чтобы она была рядом, смеялась, просила купить ее сосиску в кукурузном тесте или, может быть, сладкую вату, или «хворост». Мы могли бы есть это вместе. Может, она захотела бы покататься на горках или на карусели. Тут не так уж плохо. Мне приятно вспоминать, как я приходил сюда ребенком, несмотря на то, как все было дерьмово, несмотря даже на отца-мудака.

Мы с Кэти могли бы создать новые хорошие воспоминания, которые перекрыли бы старые.

Но, похоже, этому случиться не суждено.

Я покупаю себе в ларьке воду и тут же начинаю жалеть об этом. В такой холод надо было брать кофе. Ветер усиливается, а я бесцельно брожу по парку среди других посетителей. Все они кажутся тут не к месту. Где дети, семейные пары? Большинство ребят уже в школе. По парку гуляют только подростки, напоминающие юного меня – такие же неблагополучные.

Иногда встречаются мамаши с колясками, в которых сидят шумные капризные малыши. Эти мамы явно хотят развеяться, я их понимаю.

Мне тоже нужно развеяться от мыслей о Кэти. От моих расстроенных запутанных чувств.

Я направляюсь к канатной дороге и вижу, что, к счастью, очередь на нее небольшая. Сейчас я сяду на дорогу, и она перенесет меня через весь парк, подбросит поближе к месту, где я припарковался. Тогда я наконец выберусь из этого чертова места и отправлюсь к себе домой, подальше от воспоминаний о Кэти.

Вернусь к своему одиночеству.

Поначалу я даже не верю, что кто-то зовет меня по имени. Все это, вероятно, в моей голове, думаю я. Я схожу с ума, что больше похоже на правду. Если учесть, что со мной творилось все эти годы… Думаю, никто не удивится, если я сойду с ума. Черт, я мог уже давным-давно спятить.

Но вместо этого снова слышу свое имя. Где-то на пятом окрике «Итан» я оглядываюсь и, увидев, кто там стоит, открываю рот от изумления.

Это Кэти.

Она замерла на месте и опускает руку, будто только что приветствовала меня. Мы смотрим друг на друга во все глаза. Звуки, запахи, люди – все отходит на второй план. Будто мы остались вдвоем с ней в парке.

Каждый из нас боится подойти первым.

Я замечаю рядом мусорный бак, заталкиваю туда недопитую бутылку с водой и, вытерев мокрые руки об джинсы, делаю шаг ей навстречу. Она не двигается. Видно, что ей страшно, и мне невыносимо хочется успокоить ее. Утешить. Попросить прощенья.

Сказать ей, кто я на самом деле, и отчаянно надеяться, что она меня простит.

– Итан, – выдыхает она, когда я наконец подхожу к ней так близко, что могу услышать. – Я нашла тебя.

– Что ты здесь делаешь? – Я останавливаюсь прямо перед ней. Борясь с желанием дотронуться до нее и обнять, я сжимаю кулаки.

– Я пришла на встречу, как ты просил, но в последний момент… струсила. – Она опускает голову, и я не вижу ее лица. – Не знаю, что заставило меня прийти в парк…

– И меня. – Она поднимает голову, и теперь я смотрю ей прямо в глаза. – Ты не пришла, я… разозлился. И пошел вперед, просто мечтал, чтобы ты была со мной. А потом оказался здесь.

Она открывает рот, в глазах – невыразимая грусть:

– Я уже не знаю, что мы делаем, – шепчет она.

Я подхожу ближе и беру ее за руку, сплетая наши холодные пальцы. В ее глазах столько боли, столько смятения и слабый луч надежды.

– Ты же знаешь, что конкретно со мной произошло.

– Это неважно, – качаю я головой. Не хочу говорить о прошлом. Я хочу быть здесь и сейчас. Хочу быть с Кэти. – Пойдем со мной.

Она смотрит испуганно и, кажется, вот-вот отнимет руку, но я хватаю ее покрепче. Не хочу отпускать. Связь между нами, которую мы создали еще детьми, никуда не делась. Она становится только прочнее, и я устал бороться с этим, устал бороться со своими чувствами к Кэти.

– Пожалуйста. – Я подношу к губам наши соединенные руки и провожу губами по костяшкам ее пальцев. Ее стон говорит лучше всяких слов. Говорит, что эта химия между нами не только с моей стороны. Она тоже ее чувствует. И всегда чувствовала. Между нами всегда было что-то с тех пор, как мы увидели друг друга много лет назад. – Давай прокатимся на канатной дороге и поедем ко мне домой.

– Я не знаю. – Паника, которую я вижу в ее глазах, просто убивает меня. Я ее испугал, а так не хотел делать этого. Только что в ее глазах промелькнуло столько страха, даже не знаю почему. – Человек, который похитил меня, просил проводить его к этому аттракциону. Я не знаю, смогу ли теперь кататься на нем.

Боже, ну какой я идиот. Как я мог забыть? От ее боли мне самому не по себе, как будто сердце разрывается на части. Я глубоко вздыхаю и морщусь от искреннего презрения к самому себе.

– Я – дурак.

Она слабо улыбается:

– Нет, конечно.

– Конечно, да, – говорю я твердо. – Я даже не подумал об этом аттракционе. Каково тебе вообще находиться в этом парке с твоими воспоминаниями. Должно быть, это непросто. А я вел себя с тобой как придурок, прости меня. У меня были свои заморочки. Это не связано с тобой, но, к несчастью, задело тебя, мне жаль.

Это правда лишь отчасти. Мои заморочки, конечно же, связаны с ней. Но я не могу рассказать об этом сейчас.

Но уже совсем скоро.

– Я знаю, надо быть сильной, но это так сложно. Просто мне нужно время. Тебе, наверное, тоже. Может быть, нам вовсе не стоит быть вместе. Может быть, все это не сработает. Я еще так плохо в этом всем разбираюсь…

Она закрывает глаза и качает головой. Затем снова смотрит мне в глаза. От ее слов у меня скоро будет сердечный приступ, но я стараюсь держаться.

– Я не готова к этому, Итан. По крайней мере, пока. Так что просто скажи мне, согласен ты на все это или нет. Мне надо знать.

Ни секунды не сомневаюсь, я наклоняюсь к ней и у самых ее губ говорю:

– Я согласен.

И это правда.

Кэтрин

Сейчас

Я шагаю к ступенькам, ведущим на канатную дорогу. Итан идет рядом. Просто фантастика, как мы нашли друг друга. И только что он поцеловал меня и сказал, что он на все согласен. Мы держимся за руки и вместе заходим на площадку, куда подъезжают пустые кабинки. Там забираемся на сиденья, и смотритель аттракциона опускает перекладину, закрывая нас.

Я отгоняю от себя страх, отодвигая подальше воспоминания. Даже немного смеюсь, когда мальчик-подросток, который за всем следит, опускает перекладину и толкает нас так, что кабинка, подвешенная на тросе, начинает раскачиваться. В детстве этот аттракцион меня порядком пугал, но я об этом никому не говорила. Обычно я сидела рядом с мамой, и она придерживала, как будто я и вправду могу выскользнуть в зазор между креслом и перекладиной и разбиться насмерть.

Канатная дорога проходит через парк, и это очень помогает срезать крюк, когда нужно быстро добраться до какого-нибудь аттракциона или к выходу. Как раз это и использовал Аарон Монро. Он говорил, что ему срочно нужно добраться в другой конец парка, туда, где его ждет семья. Ложь, как и все, что он говорил.

Но сейчас я не буду думать о нем. Не хочу портить этот прекрасный момент плохими воспоминаниями.

Итан обнимает меня за плечи и притягивает ближе к себе. И мы парим прямо над парком. Пролетаем над высоким ларьком, в котором продают мороженое. Его крыша усеяна шлепанцами, заколками для волос и пластиковыми браслетами, которые дети обычно выигрывают в игровых автоматах. Я немного наклоняюсь вперед, чтобы глянуть вниз, кабинка накреняется, и я тут же снова прижимаюсь к Итану.

– Боишься? – шепчет он мне на ухо, уткнувшись носом в мою щеку.

Я дрожу, но это не от холода.

– Нет, если ты рядом со мной.

Хотела бы я, чтобы он всегда был рядом. Тогда я чувствовала бы себя в безопасности.

Мне кажется, что именно Итан мог бы помочь мне с этим.

Он улыбается, а потом медленно целует в щеку, и я снова чувствую, как по всему телу пробегает дрожь. Не могу поверить, что встретила его. Вопреки здравому смыслу я все-таки пришла, как было условлено, в то кафе. Внутренний голос твердил мне, что нужно сейчас же развернуться и ехать домой.

Будто Бренна сидела у меня в голове.

По дороге в кафе голос стал громче, еще настойчивее. Словно кто-то внутри кричал мне, что нужно уйти. И я ушла, каким-то образом оказавшисьсь в парке, где бродила, искала что-нибудь, что развеет тоску внутри. Но ничего не могла найти.

И вдруг заметила Итана. Тоска сразу же исчезла, а на ее месте возникла слабая надежда.

Сперва я подумала, что у меня галлюцинации, что он – плод моего воображения. Но ошибки быть не могло. Я четко видела его темные волосы, прекрасное мужественное лицо, очки, широкие могучие плечи. Он шел сквозь редеющую толпу и показался мне таким родным и знакомым, что я нечаянно выкрикнула его имя.

Но он не услышал. Я крикнула снова и снова, с каждым разом все громче, пока наконец он не обернулся. И в ту же секунду, когда он обернулся, мне все стало понятно по его выражению лица.

Обратной дороги нет. По крайней мере не для нас и не сегодня. Но я и не хочу возвращаться. Я хочу его. Каждый раз рядом с ним я чувствую желание обладать им. Обнять и на весь мир закричать, что он мой.

Раньше я ничего подобного не хотела. Не испытывала потребности никем обладать так, как Итаном. Чувствую себя, словно у меня зависимость, и я не могу его бросить. Хочу просто получить свое.

Ветер бьет нам в лица, путает мои волосы, и я рукой убираю их со лба. На запястье у меня болтается ангел-хранитель, и, когда свитер сползает с руки, он становится заметен. Итан хватает мое запястье и быстро взглядывает мне в глаза:

– Что это у тебя?

– Это… браслет. – Вчера вечером я его починила. Решила сделать хоть что-то сама, чтобы доказать, что я могу о себе позаботиться. И позаботилась. Может быть, это и незначительное дело, но уже что-то.

От починки браслета мне стало хорошо, несмотря на то, какой это все-таки пустяк. Я сразу почувствовала себя взрослой, чего раньше за собой не замечала.

Есть только один человек, с которым я чувствую себя взрослой, и он сидит сейчас рядом со мной. Сейчас, когда он смотрит на мой браслет, лицо его приобретает странное выражение.

– А кто тебе его дал? – спрашивает он тихо. Так тихо, что я почти не слышу его. Неудивительно, ведь внизу играет музыка, да еще американские горки грохочут неподалеку.

– Один мальчик, которого я когда-то знала, – признаюсь я, закусив губу. – Он был… другом.

Итан теребит талисман указательным пальцем и говорит, задумчиво нахмурившись:

– Другом?

У меня стукнуло сердце. Не знаю почему. Его слова прозвучали странно. Лицо стало совсем мрачным. Иначе и не скажешь. Он так необычно реагирует на мой браслет.

– Он мне помог. Спас. – Я поднимаю руку, и браслет скользит по ней. – Это сложно объяснить.

Он встречается со мной взглядом, все еще держа меня за запястье:

– Это было очень давно, – говорит он, так будто знает, кто и почему дал мне этот браслет.

Я киваю. – Он помогает, когда я чувствую себя потерянной.

– Ангел-хранитель, – говорит он глухо. И снова трогает талисман, прижимает его к моей руке плоской холодной стороной. – Он тебе помогает?

– Всегда, – отвечаю я, и в этот момент он отпускает талисман…

И тот, оторвавшись от серебряного ободка, летит прямо на землю.

– Ай, – я опираюсь о перекладину, от этого кабинка начинает раскачиваться, и Итан крепко хватает меня за плечо, – он упал!

– Кто?

– Талисман! – Я поворачиваюсь к нему, не в силах даже сглотнуть, до того ужас сковал мне горло. – Я не могу без него, Итан. Просто… не могу.

Он смотрит вниз, пытаясь разглядеть землю под нами.

– Может, найдем его, когда спустимся с аттракциона.

– Как? – спрашиваю я с недоверием и заглядываю ему в глаза. Мы только что пролетели над целым рядом ларьков. Понятно, что талисман мог упасть на крышу одного из них. И мы никогда его не найдем. – Он такой маленький и может быть где угодно.

– Мы найдем его, – говорит он твердо, и я вижу, что он непоколебим. Челюсти сжаты, глаза стали темными и серьезными. – Я тебе обещаю.

Эти его слова, спокойный тон, которым они произнесены, и то, как он смотрит на меня, – все это напоминает мне другое обещание, данное много лет назад. Потрясенная тем, насколько все это похоже, я долго вглядываюсь в Итана, пытаясь различить в нем черты, напомнившие мне Уилла.

Нет. Я качаю головой. Это смешно. Безумно. Уилла Монро больше нет. Может быть, Итан и притягивает меня тем, что похож на него. Кто знает, что теперь с Уиллом? У него была непростая ситуация. Скорее всего, он оказался где-то в тюрьме, пойдя по стопам своего отца.

От этих мыслей что-то ноет в груди.

* * *

Как только мы сходим с канатной дороги, Итан отправляется на поиски талисмана, а я иду за ним. Взглянув в затянутое тучами небо, я с раздражением думаю, когда же начнется дождь. Но Итана погода не останавливает. Когда появляются первые частые капли, люди начинают расходиться. Ищут, куда бы спрятаться. Но Итан быстрой походкой идет к тому месту, где, по его расчетам, талисман упал с браслета на землю.

Я не хочу заранее грустить и разочаровываться, но это довольно сложно. Даже не знаю, как нам найти его. И неуверена, что помню, где он упал. Это могло быть где угодно.

Я почти уверена, что теперь он потерян навсегда. Но отговаривать Итана от поисков не собираюсь. То, что он хочет помочь, для меня очень важно. Он даже не представляет насколько.

– Итан, – зову я, но он не поворачивается, стоя на том месте, где, по его мнению, мог упасть талисман. Вынимает из кармана телефон и, включив фонарик, освещает кусок асфальта, чтобы лучше видеть. Я беспомощно смотрю на это. Он ищет везде: вокруг построек, на тротуаре. От фонарика исходит серебряное свечение, в котором сверкают летящие капли дождя.

– Помоги мне, Кэти, – говорит он, и я приступаю к делу, чувствуя себя дурой, что не сделала этого сразу. Мы ищем повсюду. Итан стоит на коленях и, морщась, перебирает мусор у обочины дороги. А я думаю о том, сколько людей прошло здесь за все эти годы.

И мне не верится, что он так для меня старается.

– Искать не имеет смысла, – говорю я наконец, когда он встает и вытирает руки об джинсы. Дождь усеивает каплями мое лицо, и я моргаю, чтобы хоть что-нибудь видеть. – Его больше нет.

С этими словами из меня вырываются рыдания. И я плачу, прикрыв рот рукой.

Он подходит ко мне. В глазах его такая грусть, отчаяние и забота. И все это обо мне.

– Кэти, детка, не плачь. Мы найдем его. Я обещаю. Я сделаю все, чтобы его найти.

– Неважно. – От плача у меня перехватывает дыхание.

Итан берет меня за руки и притягивает к себе. Несмотря на холод и на то, что он весь промок, я ощущаю исходящее от него тепло. И оно меня утешает.

– Он был тебе важен, – говорит он серьезно. – Мне так жаль, что я его потерял.

– Ты не виноват, – качаю я головой, поджав губы. – Талисман сломался несколько дней назад. Я думала, что починила его. Но, очевидно, нет.

Я снова рыдаю и прижимаюсь к Итану. Его толстовка совершенно мокрая.

– Не могу поверить, что я его потеряла.

Он гладит мне волосы, его губы почти касаются моего виска:

– Я найду его. Клянусь богом, что…

Тут он замолкает и отстраняет меня от себя. Не веря своим глазам, я вижу, как Итан подходит к одному из небольших ларьков, продающих мороженое. Берет что-то с ярко-красного прилавка, на котором обычно стоят ложки и салфетки. Кладет это на ладонь и идет обратно, показывая мне на открытой ладони, что он нашел.

Мой талисман, моего ангела-хранителя.

– О боже, – кричу я и уже собираюсь схватить находку. Но Итан сжимает кулак и мне ничего не остается, как броситься ему на шею. Прижаться губами к его губам в одном коротком поцелуе благодарности. – Ты нашел его.

Он улыбается. Его лицо совсем мокрое от дождя. Затем притягивает меня к себе, обвив руками за талию.

– Я обещал тебе, – говорит он и целует меня. Теперь уже долго, глубоко. Затем отпускает одновременно с моим стоном. – Я никогда не нарушал своих обещаний тебе, Кэти.

Эти слова… еще одно эхо слов, сказанных когда-то Уиллом. Даже жутко, что они вдруг начали мне друг друга напоминать. Наверное, во всем виновато то, что я только что думала о нем. Мои мысли унеслись куда-то к нему. Видимо, новые чувства к Итану просто накладываются на прошлые чувства к Уиллу. То, через что мы прошли вместе с Уиллом, усиливает воспоминания.

Но на самом деле, у Итана и Уилла нет ничего общего.

– Спасибо. – И прежде чем я успеваю сказать хоть слово, он снова меня целует. Его нежные губы льнут к моим. И я охотно открываюсь ему, чувствую его язык. Он соединяется с моим языком. Я обнимаю его шею, прижимаюсь к нему животом. Я стою под холодным моросящим дождем посреди парка аттракционов, в котором меня похитили, в котором со мной произошел весь этот ужас, и мне хорошо. Я создаю себе новые воспоминания, и они стирают старые.

И два человека: один – мальчик, другой – мужчина странным образом сливаются в одного.

Итан

Сейчас

Она едет ко мне домой. Ее машина следует за моей, и, чтобы не терять ее из виду, я стараюсь ехать помедленнее. Всю дорогу, пока я направляю нас обоих сквозь переполненные машинами улицам, которые не стали безопаснее из-за дождя, в голове беспорядочно проносятся разные мысли. Все, чего я хочу, – спокойно доставить ее к себе домой. А уж там я всколыхну ее по полной. Капля по капле, сантиметр за сантиметром, пока она не превратится в голую дрожащую бесформенную массу.

Жаждущую лишь одного…

Меня.

Когда я увидел, что она все еще носит тот браслет, который я подарил ей много лет назад, то чуть не заплакал. Когда узнал, что она все это время хранила его, услышал, как она отзывается о том, кто ей его дал, – а это был я – сердце у меня дрогнуло. Оказывается, я что-то для нее значил. После всех моих мыслей о том, что я ничтожество, что Кэти ненавидит меня, думая, что я как-то связан с похищением, узнать о том, что она считала Уилла своим другом, настоящее счастье. Оказывается, все это время она хранила браслет и была в отчаянии от мысли, что его потеряла…

Потирая лоб, я выруливаю на дорожку, ведущую к дому. Черт. Я теперь просто не знаю, что делать. Она заслужила знать правду. Но мне страшно разрушить то, что, возможно, случится сегодня вечером. Мне нужна она. Я ее хочу. Скажи я ей, кто я на самом деле, она будет потрясена, и все окажется под угрозой.

Я не могу этого сделать. Не сегодня. Мне нужна эта ночь с ней. Всего одна ночь.

Я скоро скажу ей правду. Может быть, завтра.

Не знаю, когда, но это должно случиться. Я не могу больше так жить.

Дождь уже приутих. Я вылезаю из машины и вижу, что Кэти тоже вышла и бежит ко мне. Я беру ее за руку и веду в свой темный и тихий дом. Ставни закрыты, занавески задернуты. И, как всегда бывает перед бурей, все стихло, все неподвижно и окутано мраком.

Как только за нами закрывается дверь, я тут же прижимаю к ней Кэти, уперев руки с двух сторон ее головы. Вокруг темно, но я вижу, как она поднимает голову и смотрит на меня огромными глазами.

– Кэти, – шепчу я и, опустив голову, нахожу губами ее губы. От этого касания по всему телу пробегает электрический ток.

Я снова целую ее, ловлю губами ее дрожащие стоны. Потом еще раз. Ее пальцы вцепились в мою толстовку, голова запрокинута, она раскрывает рот, отвечает моим губам. Приходится все время сдерживаться. Это невыносимо. Просто убийственно. Я так хочу ее. Безумно. Одежда вся мокрая, и это неприятно. Поэтому, когда я наконец от нее отстраняюсь, говорю:

– Надо снять одежду.

От этих слов она недоуменно смотрит широко открытыми глазами:

– Что?

– Она мокрая, – хихикнул я. – Я не предлагаю раздеться догола.

Хотя.

– Мне просто кажется, что нам лучше снять с себя всю промокшую одежду.

– Но мне не во что переодеться, – возражает она.

– Это я исправлю.

С этими словами я предлагаю ей старую поношенную футболку и фланелевую рубашку на пуговицах. А также пару носков. Она такая худая, что мои шорты и штаны ей не подойдут. Чтобы она чувствовала себя комфортно, я отправляю ее переодеваться в спальню, а сам остаюсь в гостиной. Натягиваю темно-серые треники и белую футболку с длинным рукавом. Потом сажусь на диван и с нетерпением жду, когда она выйдет.

Когда отворяется дверь спальни, я сижу ровно, сложив руки на коленях, и чувствую себя готовым ко всему. Она входит: на ногах у нее толстые носки, которые я ношу только с определенной парой обуви. На ней футболка и наполовину застегнутая фланелевая рубашка, волосы собраны в небрежный пучок на макушке, щеки горят. Все это выглядит чертовски сексуально.

– Ты в порядке? – Я встаю и иду ей навстречу. Мне хочется позаботиться о ней. В моей одежде, с голыми ногами и без капли косметики она выглядит такой маленькой. Стала похожа на ту юную Кэти, которую я когда-то встретил.

Она улыбается, и это действует как бальзам на мою измученную душу.

– Да, без мокрой одежды стало гораздо лучше.

– Где ты ее оставила? Давай забросим все в сушильную машину.

Мы вместе идем за ее одеждой, словно семейная пара, вернувшаяся домой после долгого тяжелого дня. Потом с вещами в руках она идет за мной в маленькую комнату для стирки, рядом с гаражом. Я открываю сушильную машину, и она бросает туда свою одежду вместе с моей. Затем я закрываю дверцу, нажимаю кнопку, и машина с ревом начинает работать.

– И что теперь? – спрашивает она, с улыбкой заглянув мне в глаза.

Зачем она это спрашивает? Животный инстинкт во мне твердит, что нужно немедленно ее схватить, посадить на дребезжащую сушильную машину и целовать. Потом, проникнув рукой между ног, узнать, в трусиках ли она. Наверняка нет, потому что секунду назад я видел, как они были брошены в сушку. Под одеждой у нее нет ничего: ни бюстгальтера, ни трусиков – только голое тело.

У меня чешутся руки дотронуться до нее. Узнать, как именно ей хотелось бы, чтобы я ее ласкал, и делать это снова и снова. Пока ее тело не начнет выгибаться, и она не попросит большего.

– А чего бы ты хотела? – спрашиваю я хрипло. Но когда она протягивает руку и оплетает вокруг своих пальцев шнурок от моих спортивных штанов, мне кажется, я сейчас взорвусь. Ее рука теперь совсем близко к моему члену. И мне очень тяжело, прямо невыносимо сдерживаться.

– Сегодня ты был моим героем, Итан, – шепчет она и притягивает меня за шнурок. Чувствуя себя идиотом, я делаю к ней шаг. Ее тело так близко. Я кладу руку на сушильную машину и наклоняюсь над Кэти. Вдыхаю сладкий цветочный запах ее волос, пьянящий, чувственный аромат ее кожи, смесь духов и лосьона. Мне хочется ее съесть.

Много лет назад она называла героем другого мальчика. Я закрываю глаза и обвожу рукой ее талию. Она стоит спиной к сушильной машине, и одной рукой я просто приподнимаю ее и сажаю сверху.

– Что ты делаешь? – у нее перехватывает дыхание, руки впиваются мне в плечи.

– Раздвинь ноги, – приказываю я, и она безоговорочно подчиняется. Я становлюсь у нее между ног, одной рукой ласкаю ее бедро, а другой обнимаю за талию. – В моей одежде ты очень красивая, Кэти.

Она краснеет, наклоняет голову и говорит:

– Звучит так, будто я тебе принадлежу, Итан.

– Но я и хочу, чтобы ты мне принадлежала. – Я наклоняюсь к ней, прижимаюсь щекой и несколько долгих секунд стою так, стараясь почувствовать ее всю, вдохнуть. – Я хочу тебя. Безумно. Без тебя мне было невыносимо.

Она вздыхает, и ее пальцы гладят меня по плечам. Черт, как же прекрасны эти прикосновения.

– Я тоже тебя хочу.

От этого признания все во мне ликует.

– После всего, что ты рассказала, мне кажется, я понимаю, каково тебе. Я не хочу напирать. Знаю, что тебе страшно, но я не сделаю тебе больно, обещаю.

– Я тебе верю, – говорит она.

Не знаю, достоин ли я такого доверия. Но боже, как я хочу быть его достойным. Ее слова разрывают мне сердце. Я так долго врал ей, какой же я придурок. Простит ли она меня, когда узнает всю правду?

Я готов пойти на риск.

– Ты позволишь мне, Кэти? Позволишь мне трогать тебя? – Я убираю руку с теплой крышки сушильной машины и кладу ее Кэти на ногу. Ее кожа гладкая как шелк. Я пробегаю пальцами по всей длине ноги, обхватываю ладонью ее голое колено. – Или мне перестать?

Она качает головой. А когда я отнимаю руку и провожу пальцами по внутренней поверхности бедра, она стонет, приоткрыв ротик:

– Нет.

– Хочешь еще? – продолжаю я истязать ее и себя заодно. Черт, как же приятно больше не сдерживаться, не скрывать, как сильно она мне нужна. – Хочешь меня?

– Угу… – кивает она, закрывает глаза, а мои пальцы скользят по ее ноге все выше. Она сейчас так открыта, так доступна. И я уверен, что различаю ее запах. Интересно, стала ли она для меня влажной. Может, она смущена и испугана, а может, действительно хочет этого.

Я целую ее, и она кладет ладонь на мою щеку, прилипая ко мне губами. От ее пальцев у меня по коже бегут мурашки. Я целую ее сильнее, глубже, а она запускает другую руку мне под футболку.

Сегодня она смелая, больше не сомневается, знает, чего хочет, и собирается это получить.

Я отрываюсь от поцелуя и прикасаюсь губами к ее шее. Кэти обнимает меня, притягивает к себе. Я покусываю ее кожу, ощущаю вкус, чувствую, как она дрожит. Мои руки все еще крепко держат ее за бедра. Мне хотелось бы раздеть ее, но не сейчас. Не в прачечной на сушильной машине.

– Итан, – стонет она. Но я не отвечаю. Вместо этого продолжаю ласкать ее кожу. Запускаю руки под ее футболку и касаюсь плоского живота. Он вжимается и трепещет под моими руками. Я наконец отрываюсь от ее шеи и смотрю в глаза.

– Ты же будешь нежным со мной, да?

Я киваю, не отводя от нее взгляда.

– Я вознесу тебя на такие небеса, о которых ты даже не мечтала, Кэти, – обещаю я торжественно.

– О боже. – Она закрывает глаза.

Это все, что она успевает сказать, прежде чем у нее перехватывает дыхание. Медленно, одну за другой, я расстегиваю пуговицы на ее рубашке. Продолжая целовать, провожу пальцами по ничем не скованной груди. Она выгибается, из нее вырывается глухой дрожащий стон, и меня накрывает такое сильное желание ею обладать, что колени прямо подгибаются.

Она такая юная, но уже столько вынесла, столько пережила. И так безоговорочно верит мне, позволяя трогать себя и целовать.

Я готов встать перед ней на колени.

Наконец я расстегиваю все пуговицы, срываю с нее рубашку и отбрасываю в сторону. Затем снова дотрагиваюсь до ее щеки, целую. Я мог бы целовать ее так часами. Она обхватила ногами мои бедра, рукой обвила шею. Другой рукой проскользнула мне под футболку и гладит меня. Приоткрыв рот, она двигает языком, вся такая теплая, сексуальная. Принадлежащая мне.

И я не отпущу ее, как в тот раз.

Больше никогда.

Уилл

Тогда

Как удар под дых пришло осознание: после того как в старших классах трахнул, наверное, уже восьмую девочку в своей жизни, я понял, что они все для меня одинаковые. Я не замечал этого, пока не переспал с Мэдди Уитэкер. Как только я пришел на вечеринку в честь окончания школы, эта кокетливая блондинка не отходила от меня ни на шаг. Я знал, что ей нужно. И тоже этого хотел, поэтому хорошенько засадил ей в гостевой спальне, после того как она сделала мне минет.

– Я знала, что ты захочешь меня трахнуть, – сказала она победным голосом, когда одевалась. Мы как раз закончили, и я хотел поскорее убраться оттуда. – Все говорили, ведь я – твой типаж.

Я замер, застегивая джинсы, и посмотрел на нее через всю комнату.

– У меня есть типаж?

Она застегивала рубашку.

– Да, – кивнула она. – Тебе нравятся хрупкие блондинки. С голубыми глазами и невинным взглядом.

Она стрельнула в меня глазками, но я не увидел в ее лице и тени невинности. В конце концов еще только пятнадцать минут назад ее губы обхватывали мой член.

– Серьезно? – спросил я глухо и стал натягивать через голову футболку.

– Да. В школе ходит слух, что тебе разбила сердце какая-то невинная хорошенькая блондинка.

И с этими словами Мэдди выскочила из комнаты. А я сел на край кровати и погрузился в раздумья. Никакая невинная блондинка сердца мне не разбивала. Потому что его невозможно было разбить. Черт, иногда я даже думал, есть ли оно у меня. Во всяком случае точно не такое, как у всех.

Мое сердце было холодным, как камень. Целая куча девчонок пыталась сделать меня своим бойфрендом, но я всем отказывал. Трахаться? Двумя руками за. Постоянная девушка, которой я буду посвящать время? Забудьте нафиг.

Теперь, встревоженный наблюдением Мэдди, я ерошил волосы и думал, неужели она права. Неужели обо мне действительно в школе так говорят? По большей части девчонкам нравилась окружавшая меня аура опасности. Я был сыном известного серийного убийцы. И как бы ни старался, от этой славы некуда было не деться.

Один бог знает, как я старался.

Но после десяти минут размышлений в спальне владельцев дома, которых я даже не знал, меня осенило. Была одна девочка, которая зацепила меня, надломила, осталась в душе томящей тоской. Я не знал даже где она, что с ней стало. Она вычеркнула меня из жизни, но я не смог ее забыть. Сколько бы ни старался.

Кэти Уэттс. Невинная. Хорошенькая. Блондинка. Нежная и доверчивая. Та, которой я был так нужен. Только она была нужна мне, как наркотик.

Только ею я не мог обладать.

Кэтрин

Сейчас

Он поднимает меня как пушинку. Его ладони оказываются под моей задницей, и я непроизвольно тут же обвиваю его ногами. Я без трусиков, а он держит меня так близко, голой кожей я касаюсь его плоского живота, волнуюсь, что он меня чувствует. Если он знает, что на мне нет нижнего белья, возможно, решит, что я слишком доступная…

Глупая мысль. Он же мужчина. Я ему нравлюсь, чувствую его эрекцию. Но меня это не пугает. Даже воодушевляет. Кровь стучит в висках, сердце колотится, и я чувствую пульсацию между ног. Хотя под его руками хлопковая ткань футболки, мне кажется, он меня чувствует.

Я хочу, чтобы его руки были на моей голой коже.

После долгого поцелуя, от которого я начала задыхаться, он принес меня в спальню, уложил на край кровати и теперь стоит передо мной, снимая футболку. Я впервые вижу его голую грудь. Совершенно заворожена его мужественными формами и не стесняясь его рассматриваю. Плечи, накаченные руки, грудь и плоский живот. Он мускулистый, но не перекаченный. Так и хочется до него дотронуться.

Я замечаю татуировку и поднимаю голову, чтобы рассмотреть. Два коротких слова, написанных изящным шрифтом «Только мы», а под ними два крыла ангела.

Необычно. И странно знакомо. Интересно, что это значит. Интересно, кто это так много для него значил, что он сделал для этого человека такую романтическую татуировку. Девушка, которая когда-то была в его сердце. Меня охватывает чувство ревности, но я стараюсь его отогнать.

Ей повезло.

На мне только его футболка и носки. И дрожу от странного чувства, которое возникает внутри. Тревога. Беспокойство. Я хочу, чтобы он трогал меня, но… В то же время не хочу. Я хочу, чтобы его рот касался меня всюду, но мне страшно. Будет ли он настаивать на продолжении? Разозлится, если я вдруг что-нибудь ему не позволю? Даже не знаю, что это может быть, но вдруг мне этого не захочется, а он вспылит?

– Ты в порядке? – Его бархатный голос возвращает меня к действительности. Он трогает меня за щеку, и я прижимаюсь к его руке, закрываю глаза, наслаждаясь его теплом, добротой. – Кэти.

Я открываю глаза и смотрю на него. Он снял очки еще когда мы избавились от мокрой одежды. У него невероятно темные глаза. Мускулы на лице и на шее заметно напряжены, и я знаю, что он сдерживается ради меня.

Что будет, когда вся эта сдерживаемая сила обрушится на меня? Может, мне понравится? Может, я затеряюсь в ней? Может, меня испугает вся эта сконцентрированная энергия?

Настало время узнать.

– Ты не должен сдерживаться ради меня, – шепчу я, глядя ему в глаза. Он сдвигает брови, как будто мое заявление его запутало. А я продолжаю. – Я хочу тебя, Итан. Я хочу тебя … всего.

Несколько секунда он ничего не говорит. А потом отвечает, запинаясь:

– Мне кажется, ты не совсем понимаешь, о чем ты просишь.

Теперь я сдвигаю брови:

– В смысле?

– Когда я вижу тебя вот так, знаю, что ты полностью голая под футболкой. – Он стискивает зубы, будто борется с собой. Теплое тягучее чувство счастья разливается по телу от этого ощущения неистовой женской силы, которой я владею. Это прекрасно, что я могу заставлять его испытывать такие сильные чувства. – Я могу потерять контроль, Кэти. Я так долго тебя хотел.

– Долго? Но мы же едва знакомы…

Оборвав меня на полуслове, он становится передо мной на колени, и я вскакиваю.

– С того самого момента, как я увидел тебя, я знал.

Я беру его руку, и он сжимает мои пальцы.

– Что ты знал? – спрашиваю я дрожащим голосом.

– Что ты будешь моей. – Он наклоняется и целует меня. Нежно. Долго. – Что однажды я буду тобой обладать, и с тех пор дороги назад больше не будет.

Он снова меня целует. Обводит мои губы языком, от этого я вздыхаю.

– Ты хочешь принадлежать мне, Кэти?

– Да, – шепчу я у самых его губ. – Это то, чего я хочу. Быть твоей.

Он ничего не говорит. Просто откидывает меня на кровать. Его огромное теплое тело оказывается сверху. Заводит мои руки мне за голову и продолжает целовать. Наши языки и тела сплетаются. Между ног я ощущаю его эрекцию и развожу их шире. Тут футболка задирается, обнажив меня. Теперь я чувствую его член прямо там, прикрытый лишь тканью штанов.

Я напрягаюсь. Он тут же чувствует это и на секунду замирает. Тишину нарушает только мой стон.

– С тобой так хорошо, – говорю я не своим голосом. Боже. Я даже чувствую себя необычно. Моя кожа горячая. Все тело пульсирует в ритм с бешено бьющимся сердцем. Я поднимаю бедра и непроизвольно трусь об него.

Теперь уже стонет он. Этот низкий мужественный звук пронизывает меня насквозь, сводит с ума.

Так что мне хочется слышать его снова и снова.

Внезапно без слов он отрывается от меня, отпускает мои руки, а свои кладет мне на бедра, впиваяся в мою плоть. И я с замиранием сердца смотрю, как он медленно, сантиметр за сантиметром обнажая мое тело, стягивает с меня футболку. Она уже выше живота, собралась под грудью. Прикрыв глаза, я вздыхаю оттого, как он разглядывает мое тело, скользит рукой по животу, пальцем обводит пупок.

– У тебя такая нежная кожа. – В его словах столько трепетного почтения.

Я молчу, наслаждаясь его похвалой и тем, как он меня трогает. Он задирает футболку еще выше, стягивает ее с груди, ткань цепляется за мои возбужденные соски. Обнаженная нежная кожа моментально чувствует холод, и я вздыхаю. Сильными ладонями он обхватывает обе моих груди и водит большими пальцами по соскам. Сдерживая стон, я закусываю губу.

– Я хочу тебя слышать. – Открыв глаза, я вижу, что он, как безумный, восхищенно смотрит на мою грудь. – Не сдерживайся, Кэти. Тебе хорошо?

Я киваю, потому что не могу говорить – слишком заворожена тем, как он восторгается мной. Это удивительно.

Волнующе.

– Давай снимем это, – решает он. Я поднимаю руки над головой, приподнимаю голову, и он стягивает с меня футболку. Теперь я полностью голая под ним. Единственная преграда между нами – его спортивные штаны из тонкого хлопка. Я чувствую на себе каждый сантиметр тела Итана. И хотя я немного волнуюсь, как все пройдет, но чувствую возбуждение.

– Черт, Кэти. – От его гортанного стона я блаженно закрываю глаза. Он приподнимается и скользит по мне взглядом, словно гладит. – Не знаю, смогу ли я дальше сдерживаться.

– Так не сдерживайся. – Я дотрагиваюсь до него вслепую, под моей рукой горячая плотная кожа его груди. Я хочу чувствовать его всего. – Пожалуйста, Итан.

Слово «пожалуйста», похоже, проняло его. Через секунду он уже сверху на мне и, упиваясь моими губами, гладит меня повсюду. От этих прикосновений я продолжаю стонать, всем телом под ним выгибаясь. Наши языки сплетаются. Я подгоняю его, отбросив страх. Хочу еще. Ведь я с Итаном.

Я ему доверяю. Он мне небезразличен. Между нами связь, невозможно это отрицать, несмотря даже на то, какая неопределенность была между нами в эти дни. Меня к нему тянет, хочу я того или нет. Когда мы не вместе, я чувствую себя потерянной и одинокой.

А я так устала от одиночества.

Он прокладывает губами дорожку на моей коже, продвигаясь все ниже и ниже. Сначала целует шею, затем ключицу, забирается губами на самый верх каждой груди. Медленно целует ложбинку между ними. Перед тем как лизнуть, кончик его языка медлит над моей кожей. Я вскрикиваю, а он обнимает меня еще крепче. Осыпает поцелуями левую грудь, затем правую грудь. Пальцами я зарываюсь в его волосы. Он берет в рот мой сосок и покусывает его. Я впиваюсь в его волосы и кричу от наслаждения.

Схожу с ума от того, как он трогает мою грудь. Все тело вздрагивает, между ног что-то сжимается, я теку. Я хочу, чтобы он трогал меня там. Хочу, чтобы его рот снова сомкнулся с моим. Он так властно орудует языком. Но и его нежность тоже невероятно возбуждает. Я тяну его за плечи. Хочу, чтобы он был ближе ко мне.

Итан все понимает, и вот он уже здесь, его рот накрывает мои губы. Теперь он лежит сверху на мне. Между ног я чувствую его эрекцию, а прямо надо мной его горячая грудь. Я глажу его везде, где только могу достать. Мы льнем друг к другу ртами, сплетаемся языками. Он ведет рукой по моему животу ниже, и от этого прикосновения я напрягаюсь. Ничего не могу поделать. Мною все еще руководят страхи, и, хотя я доверяю Итану, от старых привычек тяжело избавиться.

– Позволь мне, – шепчет он. Его пальцы едва касаются моих лобковых волос. – Я хочу, чтобы тебе было хорошо, Кэти. Я хочу, чтобы ты кончила.

От его уговоров я просто таю. Медленно киваю, и его рука движется все ниже и наконец полностью накрывает меня ладонью там. Я пульсирую под его рукой. Дыхание замирает. Он плотнее прижимает один из пальцев и попадает внутрь моих нежных складок. Трогает меня осторожно, нежнее перышка.

– Ты вся течешь, – говорит он с мукой, и я начинаю чувствовать то же томление. – Боже, Кэти, что ты со мной делаешь.

Скорее, что со мной делает он. Итан сдвигается в сторону так, чтобы было удобнее меня гладить. А я выгибаюсь под его рукой, раздвигаю ноги, стону. Он наклоняется и берет в рот один из моих сосков. Начинает посасывать его, а пальцем скользит внутрь меня. Я едва ли не кричу.

Мне немного стыдно, ведь я этого не заслужила. Тревога, чувство вины, похоже, непреодолимы. Я не могу расслабиться. Каждый раз, когда мне кажется, что я отделалась от них навсегда, они еще глубже запускают в меня свои когти. Ненавижу все это, не хочу, чтобы мои комплексы расстроили эту ночь с Итаном.

Но вот и они. Засасывают меня в свою трясину. Вновь и вновь напоминая мне о том, кто я на самом деле и что со мной произошло.

– Расслабься, детка, – шепчет он мне в грудь. От дыхания, овевающего сосок, по мне проходит дрожь. – Забей на все.

– Я… я не могу, – признаюсь я сдавленным от разочарования голосом.

– Не думай о прошлом, – настаивает Итан, приподнимается и смотрит мне в глаза. – Не давай всякому дерьму мешать тебе. Сконцентрируйся на мне. На том, как я тебя глажу. На том, что ты чувствуешь.

Я стараюсь. Но все без толку. Наслаждение, которое только что бурлило в крови, превратилось в далекое воспоминание. Он снова целует меня, снова перебирает пальцами у меня между ног, но я чувствую только слабую долю того возбуждения, которое только что испытывала. Оно исчезло почти без следа, и я зажмуриваю глаза, чтобы сдержать слезы.

Но они все равно капают из глаз.

Кэти

Тогда

К шестнадцати годам я уже перестала надеяться на то, что буду с кем-то встречаться. Я стала живой говорящей заточенной в замке принцессой из сказки.

Ждала, что прекрасный таинственный принц приедет и спасет меня из моей одинокой башни. Читала романы, сладострастные истории для подростков, в которых было много томления и взглядов украдкой и мечтаний о поцелуях, что хватило бы на тайный дневник какой-нибудь школьницы. Больше всего в книгах я любила вот эти ожидания, желания и надежды. Как только герои целовались, становились парой, их история больше не занимала меня.

Только безответная любовь находила отклик в моей душе. Ее я понимала. Сама была такой. Уму непостижимо. В шестнадцать я ни с кем не общалась и была совсем одна.

До того как все произошло, мальчики не обращали на меня никакого внимания, и они уж точно не стали бегать за мной, когда я вернулась в школу. Наверное, я их пугала.

А меня пугали они. Это стало одной из причин, почему мама решила перевести меня на домашнее обучение, несмотря на то, что курирующий меня психолог и учителя были против. Они хотели, чтобы социализировалась в школе. Старалась вести обычную жизнь.

Но я не могла. И мама тоже.

Мой терапевт отчаянно пыталась осуществить прорыв в моей реабилитации. Она хотела, чтобы я представляла себе мальчика своей мечты. Героя. Спасителя. Но я отказывалась. В глубине души и так знала, кто он. Но прошло столько времени. Почти четыре года. Уже давно пора о нем забыть. К тому же он вряд ли снова пришел бы меня спасать. Однажды он это сделал. Выполнил свой долг.

На какое-то время судьба свела нас вместе.

И погладив в последний раз талисман с ангелом-хранителем, я сняла браслет с запястья. Взяла с туалетного столика шкатулку, которую мне подарила бабушка на седьмой день рождения, открыла крышку, положила браслет внутрь и медленно закрыла ее.

Все. Больше ничего в реальном мире не напоминает мне о Уилле.

Но в мире чувств он долго оставался в моих мыслях, приходил ко мне во сне. Тут уже закрыть крышку было гораздо сложнее.

Итан

Сейчас

Я потерял ее. Хотя она была уже близка к оргазму. Я знал, что ей нравится, что она наслаждается, получает удовольствие от моих рук, губ и слов.

– Эй. – Я ложусь рядом с ней и вижу, что слезы текут по щекам. От одной этой картины у меня замирает сердце. Не могу видеть ее боль. Никогда не мог. – Детка, что случилось?

Она открывает свои глубокие голубые глаза, в них стоят слезы.

– Я не знаю, могу ли я это сделать, Итан.

– Что случилось? – Я глажу ее по щеке, большим пальцем вытираю каждую ее слезинку. – Я слишком наседал?

– Нет, – качает она головой. – Это все из-за меня. Из-за моих проблем. Комплексов. Со мной все плохо.

Я прижимаю ее крепче, чтобы она могла прижаться лицом к моей груди. Кажется, мое сердце сейчас разобьется на тысячу осколков.

Что если я не смогу ей помочь? Если она никогда не сможет получать удовольствие от секса? Я не хочу думать, что так будет, но это вполне возможная вероятность.

– С тобой все хорошо, – успокаиваю я, пока мои пальцы пробегают вверх и вниз по ее гладкой шелковистой спине. Она прижалась ко мне всеми обнаженными изгибами своего прекрасного тела, и клянусь, моим членом скоро можно будет забивать гвозди. Но мне нужно держаться. Делать вид, что не так уж и сильно мечтаю о том, чтобы поглубже в нее войти и трахать, пока мы оба не начнем стонать и не кончим, мокрые и задыхающиеся.

– Нет, плохо, – говорит она, укнувшись мне в шею, и я чувствую расходящиеся волны дрожи. – Знаю, что ты меня хочешь. Но не уверена, что могу тебе это дать.

Одним пальцем я провожу линию вдоль ее позвоночника, останавливаясь в опасной близости от ее превосходной задницы.

– Ты этого не хочешь? Не хочешь меня?

Она вся замирает, поднимает голову, и мы встречаемся взглядами:

– Хочу.

– Ты просто боишься. – Целую ее я. Нежное, абсолютно невинное прикосновение губ. Никакого языка. Ее рот приоткрывается, но я отрываюсь прежде, чем нас обоих понесет дальше. – Я понимаю тебя.

– Я не боюсь. На самом деле, я не… Я не знаю. – Я все еще глажу ее по спине и она дрожит. Понимаю, это действует на нее, хоть она и не подозревает об этом.

– Ш-ш-ш. – Я переворачиваю ее на спину, и она смотрит на меня своими большими глазами снизу вверх. И вся трясется. – Кэти, просто послушай. Закрой глаза.

Она делает глубокий вдох, захлопывает ресницы и вся напрягается, как будто боится, что я сейчас сделаю с ней что-то плохое. Я нежно дотрагиваюсь до ее лица, мои пальцы скользят по щекам, по бровям, по носу и по сочным губам. Обвожу линию ее лица, подбородок. Затем веду дорожку вдоль шеи. Трогаю сперва одно ухо, потом другое, тяну за мочку. Моя рука ложится ей на плечо.

– Тебе нравится, когда я трогаю тебя? – спрашиваю я.

Она кивает, ее губы растянула сладкая улыбка. Непонятно, чувствует ли она, что улыбается.

– Мне хорошо, – говорит она.

– Ты знаешь, что тебя трогаю я, и от этого еще лучше, правда?

Когда она снова кивает, я прижимаюсь близко к ее уху и шепчу

– И мне тоже. Когда ты трогаешь меня, когда мы целуемся… это невероятно. И все потому, что это именно ты.

Я глажу ее грудь, плечи. Провожу тыльной стороной ладони по ее соскам, и у Кэти перехватывает дыхание. Она разгорячилась от моих ласк, признает она это или нет. Но я знаю, что это так. Она хочет меня. Я хочу ее. Я должен провести ее через этот страх. Я снова чувствую себя так, будто спасти ее – мой долг. Человек, который дал мне жизнь, погубил эту жизнь для нее. Мой долг спасти ее.

– Итан, – шепчет она мое имя еле слышно, а я не в силах больше сдерживаться, опускаю голову и целую ее правую грудь. – Почему ты такой терпеливый со мной?

– Потому что ты этого достойна, – говорю я, не отрывая рта от ее кожи. Она вздрагивает под моими губами. А когда я обхватываю губами ее прекрасный розовый сосок, из нее вырывается полный блаженства стон. Это дает мне понимание того, насколько ей все это нравится.

Я расправлюсь с ее страхами. Это точно.

Она держит руку у меня на затылке, прижимает меня к себе. А я скольжу ладонью по нежной выпуклости ее живота и кладу руку ей между ног. Там она горячая и влажная. Невероятно влажная. Я провожу по ней только кончиками пальцев, с каждым разом погружаясь все глубже. Пока она не начинает выгибаться под моей рукой, разводит ноги и еле заметно приподнимает бедра. Я говорю с ней, шепчу, как она красива, как я хочу сделать ей хорошо, чтобы она кончила.

Она распахивает глаза и напрягается. Возможно, она уже близка. Или наоборот – ее сносит волной нахлынувших страхов. Она смотрит на меня безумно и растерянно, и тогда я увеличиваю скорость. Раз за разом провожу большим пальцем по ее клитору. Теперь я знаю, что она чувствует.

Наконец-то нащупал ее желание.

Я жадно целую ее, не переставая работать рукой у нее между ног, и чувствую, как напрягается подо мной ее тело. Она отрывается от меня, стонет, со сладкой мукой твердит мое имя. Я без устали работаю рукой, обвожу ее клитор большим пальцем, она выгибается.

И кончает.

Все ее тело содрогается. Кожа покрывается капельками пота. Мое имя снова и снова монотонно падает с ее губ. И перед тем как окончательно обмякнуть, как будто ее кости вдруг стали ватными, она целует меня, все еще крепко сжимая ноги. Я вынимаю руку, сильно обхватываю ее за талию и перекатываю на себя сверху.

– Ты кончила, – шепчу я в самые ее губы, не без гордости.

Кэти вздыхает, как женщина, которую полностью удовлетворили.

– Да.

– Я хочу, чтобы ты снова кончила, – целую я Кэти. – Я хочу, чтобы ты кончила на моем члене.

– Итан, – говорит она укоризненно, но я вижу, как сверкнули ее глаза.

Ей понравилось, как я это сказал.

– Пусти меня к себе, детка. – Я запускаю пальцы в ее волосы, высвобождаю их из пучка. Убираю резинку, и ее золотистые локоны рассыпаются по плечам. Кончики щекочут мне лицо, и меня накрывает волной ее запаха, такого родного.

Если мой член станет еще тверже, случится серьезная проблема.

– Так? – сидя на мне сверху, она слегка крутит бедрами, и от этого я едва не схожу с ума. – Чтобы я была наверху?

– Как тебе нравится? – Я откидываю ей волосы с лица, перебрасываю локоны ей за спину. Она так прекрасна. Ее кожа сияет, глаза сверкают. Это я сделал ее такой сияющей. Я заставил ее испытать сексуальное удовольствие первый раз в ее жизни.

Я хочу быть ее первым и последним.

– Наверное, лучше ты… – Она замолкает и краснеет от смущения. – Я хочу, чтобы ты был сверху. Я не знаю, что делать.

Без предупреждения я переворачиваю ее так, что она оказывается подо мной. Целую ее, наслаждаясь вкусом ее губ и тем, как она извивается.

– Я буду аккуратен, – обещаю я. – Теперь тебе будет легче достичь оргазма. Теперь, когда ты более… открыта. Более расслаблена.

– Я все еще чувствую это удовольствие, – шепчет она с улыбкой.

– Давай я доставлю тебе его снова.

Кэтрин

Сейчас

Из ящика прикроватной тумбочки он достает презерватив, разрывает упаковку и откатывается от меня, чтобы сбросить штаны и надеть его. Я заворожено смотрю на его эрегированный член и чувствую, как пересохло у меня во рту. Это первый раз, когда я вижу, какой он длинный и толстый. Он, конечно, сказал, что будет проще оттого, что только что я испытала оргазм, но все же.

У Итана большой член. Не сказать, чтобы я видела много разных пенисов, но… да.

Впрочем, долго его рассматривать и беспокоиться мне не приходится. Он снова кладет меня под себя, сливаясь со мной губами. Его язык выписывает круги вокруг моего. Мне нравится, как он целуется. Нравится чувствовать на себе его горячее тело. И то, с какой едва заметной настойчивостью он прижимает мои бедра своими. Я раздвигаю ноги и принимаю его. Он лежит в очень удобной позе. Локти по обеим сторонам от моей головы, губы на уровне моих губ, член едва касается моего лона.

Я отказываюсь поддаваться страхам. Вместо этого пытаюсь сконцентрироваться на том, что происходит здесь и сейчас. На его запахе, теплом мужском аромате, чистом и свежем. На том, как его щетина трется о мою кожи, на его вкусе, на уверенных руках.

Он входит в меня медленно, кажется, что его терпение безгранично. Я настороже, дыхание застревает в легких, мышцы напряглись. Но он целует меня и уговаривает губами и языком. И когда он уже целиком во мне, напряжение спадает.

Он выдыхает мое имя, приподнимается на руках и заходит в меня глубже, двигается вперед.

Я закрываю глаза и стараюсь помнить о том, что надо дышать. Он растягивает меня своим огромным членом, и я чувствую, как где-то глубоко внутри саднит. Я вздрагиваю. Внезапно он почти полностью выходит, а потом возвращается в меня, я выдыхаю.

Ох. Это было неплохо.

– Если я буду двигаться больше и быстрее, я взорвусь, – говорит он. Открыв глаза, я вижу по его лицу, как он сдерживается, стискивая зубы.

– Ты так чертовски хороша, – бормочет он.

Когда я двигаюсь под ним, ему становится еще лучше, и мы оба стонем. Я сгибаю ноги так, что мои голени оказываются по обе стороны от его бедер. Он снова входит меня. Выходит и возвращается. Медленно наши тела сливаются воедино. Его губы снова касаются моих. Свободной рукой он ласкает мою грудь.

– Подними руки, – приказывает он, и я подчиняюсь. Поднимаю их над головой, кладу на подушку. Он сплетается со мной пальцами и удерживает их. Почему-то от этого мы словно становимся ближе.

– Двигайся вместе со мной, детка, – шепчет он. Я так и поступаю, приподняв бедра, сжав ноги по обеим сторонам от него. Он шепчет мне слова поддержки, и я обвиваю ногами его талию, привязываю к нему свое тело так, что он может войти в меня на всю длину своего члена.

Это… потрясающе. Чувство наполненности. Я связана с ним, он мной владеет, и в этот момент… я больше не чувствую его над собой и внутри себя. Мы держимся за руки, сцепившись пальцами. Он наклоняется, целует меня и говорит немного хриплым голосом:

– Я сейчас кончу. А ты?

Нет, но это неважно. Я сжимаю его руку, приподнимаю голову, чтобы дотянуться до его рта. Он убыстряется. В тишине дома слышно, как бьются друг об друга наши влажные тела. Потом он замирает надо мной, вцепившись в меня пальцами так сильно, что даже больно. Из глубины его груди вырывается хриплый крик, и он сильно входит в меня последний раз. Тишина наполняется звуком моего имени, а его тело сотрясает дрожь.

Я лежу под ним, под его изнеможением, потрясенная тем, что мы только что сделали. Что у нас был секс, и он лежал на мне и входил в меня. Что я кончила от того, как он трогал меня пальцами, и мне понравилось. Во всем прекрасном вечере была только лишь одна маленькая заминка, но я с ней справилась.

Лежа на мне, он обмякает, но продолжает обнимать. Его тело давит на меня всем весом. Он дышит с трудом. Я высвобождаю одну руку и глажу его влажные волосы, спину, чувствую, как он вздрагивает под кончиками моих пальцев. Я осыпаю его поцелуями: шею, щеки, подбородок. Целую везде, куда только могу достать. Он отстраняется, чтобы бросить на меня взгляд из-под отяжелевших век, и на его лице написано удовольствие.

– Останешься на ночь? – спрашивает он. А я киваю и кусаю губы, чтобы не начать во весь рот улыбаться.

– Голодная? – Когда я снова киваю, он перекатывается на бок, приобняв меня и подгребая меня к себе. – Я только сниму презерватив, и мы подремлем. А потом придумаем что-нибудь на ужин. Или закажем. Все, что захочешь.

Он целует меня в лоб, встает с кровати и на цыпочках идет в ванную с безмятежностью, которой я могу лишь позавидовать.

Возможно, однажды я буду настолько ему доверять, что смогу ходить перед ним голой. Возможно, раз и навсегда избавлюсь от своих комплексов…

К тому времени, как он возвращается в кровать и притягивает меня к себе, я уже почти сплю. И в конце концов засыпаю как убитая, будто не спала уже многие годы. Впервые я сплю без сновидений.

Кэтрин

Сейчас

Многое было в моей жизни. Со мной происходили ужасные вещи. Я познала трагедию, боль, утрату и неописуемую жестокость.

Настало время испытать нежность, страсть, желание, любовь. Теперь я знаю, каково это, когда обнимаешь и целуешь дорогого человека.

И, конечно, я знаю, что значит, когда тебя предают. Много раз переживала предательство.

Меня предала Сара, лучшая подруга. Она не знала, как дружить со мной после того, что произошло. Меня предали СМИ. Некоторые из них стали обливать грязью во время судебного процесса, сделав из меня шлюху, которая якобы сама захотела, чтобы ее похитили.

Меня предал отец, и это больнее всего. Он не мог справиться с чувством вины и стыда за то, что со мной случилось. Обращался со мной так, что меня саму переполняли стыд и вина, и я не знала, как с этим справиться. Он причинил мне самую страшную боль на земле, может быть, даже большую, чем Аарон Уильям Монро. Я всегда буду плакать и сожалеть об этом.

Но когда я проснулась сегодня утром в кровати Итана и мое голое тело немного ныло от его нежных ласк прошлой ночью, я почувствовала себя на седьмом небе.

Теперь он в душе. Я слышу, как шумит вода. Просыпаюсь и протираю глаза. Вчера ночью мы допоздна болтали и занимались любовью. Ужинали, смеялись, трогали и целовали друг друга. И никак не могли перестать.

Немного саднит между ног, все тело ноет, а губы и щеки натерла его щетина.

Наконец вода смолкает, и я слышу, как он одергивает занавеску. Я представляю себе мокрого голого Итана, и возникшее желание отдается болью. Надо было ему позвать меня в душ с собой.

Впрочем, это всегда можно устроить.

– Давно встал? – спрашиваю я громко.

Его голова показывается в приоткрытой двери ванной комнаты.

– Привет. – Он широко улыбается. Итан весь мокрый: и прекрасное лицо, и широкие плечи. Мне хочется подойти к нему, но я остаюсь сидеть в кровати. Отсюда я вижу небрежно повязанное на бедрах полотенце. Мое внезапно возникшее воображение разгорается сильнее. – Ты проснулась.

– Когда ты встал? – спрашиваю я.

– Не знаю, минут двадцать назад, – пожимает он плечами. – Ты спала, не хотел тебя будить.

– А может, я хотела принять душ вместе с тобой, – говорю я и надуваю губки. Когда только я этому научилась?

От этого он улыбается еще шире:

– В следующий раз обязательно. – Люблю, когда он обещает.

Итан исчезает в дверном проеме, и я представляю себе, как он снял с бедер полотенце. Слышу, как выдвигает ящик, звякает чем-то об кафельную полку. Снова открывает кран. Я откидываюсь на спину и закрываю глаза. Как приятно лежать и слушать звуки его утренней возни. Это так нормально, обыденно, и в этом столько свободы. Я чувствую ее внутри. Как будто я вскарабкалась на вершину горы и выжила. Наша с Итаном жизнь может быть такой. Жизнь вдвоем.

Счастливая.

Полная.

Внезапно на прикроватной тумбочке пищит его телефон. Я испуганно подскакиваю и глубоко вдыхаю, чтобы унять пульсацию в груди.

– Слушай, посмотри, кто там, ладно? – говорит он из ванной. – Я жду СМС от клиента, это, наверное, оно.

– Ты что встречаешься с ним сегодня? – спрашиваю я, сажусь и убираю волосы с лица. С утренним светом ко мне вернулась моя стыдливость, и я крепко прижимаю одеяло к голой груди. Очень надеюсь, что одежда, брошенная вчера в сушилку, действительно высохла.

Хотя, конечно, я бы не возражала, если бы нам с ним совсем не нужно было сейчас одеваться. Хотя бы еще немного. Мне так хочется, чтобы он вернулся ко мне в постель.

– Мы должны встретиться на следующей неделе, но он говорил, что уезжает из города, так что, может, мы и перенесем встречу. Не исключено, что на сегодня, – помолчав он включает кран, затем снова выключает. – Можешь, пожалуйста, посмотреть?

В мою душу закрадывается разочарование, но я стараюсь не поддаваться. Ему нужно работать. Не может же он все время меня развлекать. Но может быть, нам удастся хоть немного побыть вместе в постели перед его работой.

– Ты уверен, что хочешь, чтобы я читала твои сообщения? А вдруг я узнаю какой-то секрет?

Секунду он молчит, а потом говорит:

– Ну, попробуй.

Я протягиваю руку за телефоном на тумбочке. Тут он снова звенит, и я опять вздрагиваю. На экране появляется сообщение. Номер телефона с кодом региона, который я даже не узнаю. И без имени.

Странно.

– Это он? – спрашивает Итан, но я ему не отвечаю. Я читаю сообщение, от которого у меня медленно холодеет кровь.

Полагаю, это телефон человека, называвшего себя Уильям Аарон Монро? Если так, немедленно свяжитесь со мной. Это Лиза Суонсон.

Сдвинув брови, я вглядываюсь в текст, и чем дольше смотрю на него, тем расплывчатее становятся буквы.

– Этого не может быть, – шепчу я, снова и снова перечитывая сообщение. «Уильям Аарон Монро» проносится у меня перед глазами.

Уильям Аарон Монро.

Уильям Монро.

Уилл.

Нет. Не может быть.

Телефон выпадает из моих рук и с глухим стуком приземляется на пол. Я не могу дышать, кажется, сейчас задохнусь. Пытаюсь сглотнуть. Закрываю глаза, чтобы голова не кружилась так бешено.

Надо выбраться отсюда.

Я выползаю из кровати, не обращая внимания на окрики Итана, хватаю телефон, потому, что не хочу, чтобы он узнал про СМС. Не сейчас. И устремляюсь в комнату для стирки белья. Голой немного холодно, но я все равно иду вперед. Зайдя в маленькую прачечную, я тут же становлюсь на колени и вынимаю из сушки свою одежду. Слава богу, она высохла. Тут же натягиваю все на себя, забив на трусы и бюстгальтер.

Я чувствую звенящую пустоту. В голове и в теле. Мне нужно уйти. Что означало то СМС? Как может этот телефон принадлежать человеку, называвшему себя Уильям Аарон Монро? Тому самому Уильяму Монро?

Моему Уильяму Монро.

– Привет.

Я оборачиваюсь и вскрикиваю. В узком проеме двери стоит Итан, большой, широкоплечий, кажется, он занял собой все пространство. Я вглядываюсь в него, смотрю в упор, но не вижу. Не вижу в нем своего мрачного темноволосого эмо-подростка Уилла. У того были очень черные волосы, резкие черты угловатого лица. Хотя сейчас, когда я всматриваюсь, то вижу, что у него такие же темные глаза. Уилл носил пирсинг на губе и брови. Был высокий и тощий. Человек, который стоит передо мной, непохож на Уилла. Ничего общего.

Он выглядит, как… Итан.

– Уже одеваешься? – Он беззаботно улыбается. Неприятно осознавать это, но сейчас он очень красивый. Такой мужественный и уверенный в себе и беззаботный. – Я хотел сделать тебе завтрак. Так что там – СМС от клиента, да? Я не нашел телефон.

– Нет, не от клиента, – отвечаю я странным безжизненным голосом.

Он поднимает брови, пронзая меня напряженным взглядом, так что я рада, что одежда уже на мне, защищает, как доспехи.

Но на самом деле ничто и никто больше не защитит меня. Теперь уже нет. Осознание медленно приходит в мои пустые звенящие мысли, и я наконец понимаю: меня обманули.

Провели.

Предали.

Как тогда.

– Ты в порядке? – нежно спрашивает он. А мне хочется его ударить. Врезать по его прекрасному лицу побольнее, чтобы потекла кровь. Разорвать его на части, как в этот самый момент он разрывает меня.

Я не отвечаю. Просто протягиваю ему телефон. Он берет его, смотрит на экран. И по мере того, как он читает текст, который только что прочитала я, лицо его бледнеет.

Этот текст только что разрушил мой мир.

Затем Итан затравлено смотрит на меня. В его взгляде смесь тревоги и решимости.

– Кэти… – начинает он.

– Просто скажи, зачем, – обрываю я его, не желая слушать его извинений. Я не могу дышать. Во мне столько боли и унижения, злости и ярости оттого, что он сделал. Как он мог так поступить? И для чего? – Зачем ты мне врал?

Он растерянно качает головой:

– О чем ты?

– Вот только не надо, – говорю я тихо и слышу, как звенит у меня в голове. – Ты же не хочешь сказать мне, что это кто-то номером ошибся?

О боже! Не могу поверить. У меня просто не укладывается в голове то, что я только что обнаружила.

– Кэти, пожалуйста, успокойся.

– Скажи мне правду! – ору я. Он удивляется. Я и сама удивляюсь. Мое сердце разбито. Это так больно. То, как он поступил со мной. – Ты что – Уилл? Мой Уилл?

Итан молчит несколько секунд. Даже минут. И чем дольше он молчит, тем больше я убеждаюсь в его вине.

– Слушай, – говорит он наконец, – я могу объяснить…

– Да пошел ты! – Я никому никогда такого не говорила. Но это так… приятно! Так успокаивает. Наполняет силой. – Пошел ты со своими объяснениями. Ты мне лгал. Подобрался ко мне поближе, делая вид, что другой человек, затащил меня в постель, занялся со мной любовью ради какого-то извращенного прикола, а теперь… что? Ты все расскажешь обо мне Лизе Суонсон? Расскажешь, как одурачил меня, притворяясь, что ты влюбившийся в меня хороший парень, а не человек из моего прошлого, которого я была бы рада забыть!

Последнее, конечно, ложь. Мне просто хочется сделать ему больно. И, судя по его лицу, мне удается.

– Кэти, послушай. – Он хватает меня за плечи, я пытаюсь вырваться, но это бесполезно. Он намного сильнее. – На самом деле я хороший парень, который в тебя влюбился. Я клянусь. Ты не безразлична мне, Кэти. Всегда была небезразлична.

Всегда. Несмотря на злость, эти слова меня тронули.

– Тогда зачем ложь? – обидно, но я не могу противиться его рукам. Всем телом стремлюсь к нему, наполняюсь теплом от одной только близости. Мне хочется врезать ему. Заехать ногой по яйцам, видеть, как он упадет на пол и будет стонать от боли. Все что угодно, лишь бы он хоть отдаленно почувствовал то, что чувствую я. – Зачем, Итан? Или, как мне сказать, Уилл?

Он дергается так, будто ему неприятно, когда его называют Уиллом. В уме возникает целая куча вопросов, но я не могу их задать, потому что это означало бы, что мне не все равно. А мне должно быть совершенно плевать на него.

Итан – это и вправду мой Уилл. Мой Уилл. Не могу поверить. Я на самом деле не могу поверить в происходящее. Зачем вся это ложь, весь этот обман? Что он надеялся от этого выиграть? Я не понимаю.

– Если ты хоть на секунду успокоишься, я все объясню, – начинает он снова.

Но от его слов я только еще больше бешусь.

– Не хочу слышать твои чертовы объяснения. – Я вырываюсь и убегаю из комнаты. Но тут же слышу за собой его шаги, как будто он сейчас будет гнаться за мной по дому. Я захожу в гостиную за обувью и сумкой. Нахожу и то, и другое. Надеваю ботинки, хватаю сумку и вешаю на плечо.

– Кэти, подожди, будь оно все проклято! – требует он, когда я уже направляюсь к выходу.

Скрепя сердце я замираю. Моя рука уже лежит на задвижке. Хоть в это и трудно поверить, но я не плачу. Я настолько зла, сбита с толку, растеряна оттого, что только что обнаружила. Видимо, я в состоянии шока.

– Мне жаль, – говорит он. – Я не могу даже начать объясняться, как так получилось, но что я знаю, так это то, что я никогда не хотел тебе сделать больно.

Закрыв глаза, я прислоняюсь лбом к холодным доскам входной двери. В голове кружится рой вопросов. Он специально так сделал? Действительно хотел, чтобы мне было больно? Хотел меня провести? Выглядит, будто так и есть, как самый гадкий обман. А теперь, когда я обнаружила, что он, как и его отец, говорит с Лизой Суонсон, я чувствую, что меня по-настоящему предали.

Полностью уничтожили.

Слава богу, я поехала к нему на своей машине. Вчера он предложил мне оставить автомобиль и пересесть к нему. Но мне захотелось поехать в своей, чтобы при необходимости можно было легко выбраться оттуда.

– Я больше никогда не хочу тебя видеть, – говорю я, стоя лицом к двери, не в силах к нему повернуться. Вряд ли я смогла бы это выдержать. – Не знаю, зачем ты это сделал, зачем хотел обмануть меня, но у тебя получилось. Один ноль в твою пользу. Поздравляю.

Я открываю дверь, бросаюсь наружу и бегу по дорожке к своей машине. Чувствую спиной его взгляд, но он не преследует меня. И несмотря на то, что все во мне кричит не оборачиваться, я делаю это.

Он стоит у двери, на лице его написана такая боль, от которой в груди что-то ноет.

– Я облажался, – говорит он, – прости. Ты не поймешь, что я сделал, если не дашь мне хоть один шанс все объяснить.

– Я не хочу тебя слушать, – бросаю я ему и гоню от себя переполняющее меня любопытство. Открываю дверь и уже собираюсь скользнуть внутрь, когда слышу, что он еще говорит мне.

– Я никогда не хотел причинить тебе боль, Кэти. Надеюсь, ты это знаешь. Это последнее, чего я хотел. Многие годы я думал о тебе чуть ли не каждый день. Думал, в порядке ли ты, поправилась ли. Когда я увидел тебя по телевизору…

У меня падает сердце. Так это из-за интервью он решил найти меня. Не нужно было давать это интервью.

– Это все уже неважно, – говорю я без сил. – Что сделано, то сделано. Ты повеселился. Надеюсь, оно того стоило.

Я залезаю в машину и захлопываю за собой дверь. Затем завожусь и сдаю назад, чтобы выехать с подъездной дорожки. Все это время он смотрит на меня, вцепившись в дверной косяк. На его лице написана невыносимая боль.

И это как раз то, что чувствую я.

Целый час по дороге домой слезы текут и текут из глаз. Не знаю, смогу ли я оправиться от удара.

Но я никогда уже не буду прежней.

Итан

Сейчас

Ярость распалила меня. И я стал делать глупые вещи.

Разрушил свою спальню. А конкретно – кровать. Разорвал плед и простыни. Швырнул подушки со всей дури об стену, и они свалили висевшую там картину. Абстрактная дрянь, купленная у одного из клиентов в знак доброй воли.

Всегда ненавидел эту дурацкую картину.

Нашел на полу телефон. На экране все еще светилось сообщение от Лизы Суонсон. Я нажал на него, написал ответ и отправил.

ДА ПОШЛА ТЫ, СУКА!!!!

Правда оттого, что я это послал, лучше мне не стало.

Я закрыл руками лицо, запустив в волосы пятерню. В моей жизни был всего лишь один луч света. Всего одна девушка, с которой я чувствовал, что чего-то стою. И я сделал ей больно. Разрушил наши отношения сразу же, как только они были созданы. Какого черта я так поступил? Зачем я скрывал от нее такую большую тайну? Я что в самом деле думал выииграть оттого, что вру ей?

Вместо того, чтобы быть осторожным и держаться на расстоянии, я нырнул туда с головой. Нашел ее, связался, проводил время, снова стал о ней думать, даже немного влюбился…

И потерял все к чертям.

В сердце – реальная боль. Рукой я потираю грудную клетку… И тут внезапно звонит телефон. Я хватаю его, видя, что номер неопределен. И решив по непонятной причине, что это Кэти, отвечаю.

Это не Кэти.

– Это Уильям Монро?

Это голос Лизы Суонсон, ее невозможно спутать ни с кем.

– Чего вам надо? – спрашиваю я, скрипя зубами.

– Просто поговорить, – поспешно отвечает она. Видимо, опасается, что я брошу трубку. Она права. Я так и поступлю. – Ваш отец… сказал, что вы общаетесь.

Я закрываю глаза. Чувствую, как на меня наваливается ужас и отвращение. Отлично. Это отец меня сдал. Неудивительно.

– Я не хочу с вами разговаривать.

– Вы видели интервью с Кэтрин Уэттс? Я могу дать вам возможность рассказать свой вариант событий также, как это сделала она. Интервью будет совершенно непредвзятым. Просто ваш монолог. Ничего больше, – объясняет Лиза.

– Кэти вы подставили, – отвечаю я. – Бросили ей пару неожиданных вопросов, даже не спорьте.

Лиза вздыхает:

– У меня не было выхода. Но с вами такого не будет.

– Мне неинтересно. – И прежде чем она успевает вставить хоть слово, я бросаю трубку. Я и так слишком много сказал. Она знает, кто я и как на меня выйти.

У отца нет этого номера. Он даже не знает моего нового имени. Уж об этом я позаботился. Тогда как же он узнал? И узнал ли? Может, Лиза сама разнюхала? И если так, то побежит ли она рассказывать ему теперь, кто я?

Закрыв лицо ладонями, я со злостью тру себе щеки. Потом вцепляюсь в волосы. Черт. Это плохо. Даже хуже, чем плохо. Я не просто разрушил все с Кэти, а еще и подверг себя риску быть обнаруженным журналистами. Проклятье, они уже нашли меня. Что если мой отец тоже меня найдет?

Это весьма вероятно.

Кэти

Тогда

Когда все пошли спать, я осторожно проскользнула в общую комнату и включила телевизор, сделав звук потише. Было полдвенадцатого ночи. Скоро начнется передача.

Я волнуюсь, в груди бешено пульсирует сердце, ладони вспотели.

Скоро я увижу его. Услышу его признание. Его голос. Я так давно не слышала его голос, так соскучилась по нему.

Это смешно, потому что я его почти не знала. Но все же правда.

Закончилась реклама и началась заставка. Новостное телешоу, целиком и полностью посвященное суду над Аароном Уильямом Монро. Новый выпуск выходил каждый вечер. Прямое включение из зала суда, аналитика юристов, которые превратились благодаря этому в телезвезд, нарезка признаний, кадров с места преступления, интервью с членами семей жертв.

Мне не разрешали это смотреть. Родители очень переживали, что мне будет… страшно. Они никогда мне ничего не разрешали. Мне же безумно хотелось смотреть. Несмотря на страх, несмотря на страх и ненависть к Аарону Уильяму Монро, мне хотелось увидеть все.

Однако сегодня я хотела посмотреть на Уилла.

Я смотрела и с нетерпением ждала трансляции. На экране говорили о Уилле. Показывали фотографии того времени, когда нас обнаружили. Он выглядел на них таким, каким я его помнила. Но прошло два года. Я знала, что он изменился. Я тоже изменилась. Выросла на несколько сантиметров. Волосы стали длиннее, похудело лицо. У меня появилась грудь, которую я прятала под мешковатыми футболками, и узкая талия, которую футболки тоже отлично скрывали. Взрослеть и становится женщиной я не хотела. Мне было почти пятнадцать.

Можно ли было навсегда остаться ребенком?

Диктор начал говорить о том, что происходит сегодня в суде, о том, что Уилл будет давать показания. Он просидел на месте для допроса свидетелей почти два часа, и когда настало время защите обвиняемого задать вопросы, у него ничего не спросили.

Кажется, это всех потрясло.

Меня это не удивило, потому что я знала, что Уилл говорит правду.

Наконец включили трансляцию из зала суда, и я увидела его. Уилл сидел на месте свидетеля, в черной рубашке с закатанными рукавами и внимательно слушал речь прокурора.

Я села на пол и подползла ближе к телевизору, чтобы хорошенько его рассмотреть.

Как я и думала, он выглядел совсем иначе. Его волосы стали не такими темными, неестественного черного цвета, и это подтвердило мою догадку, что он их красил. На нем больше не было пирсинга, по крайней мере, ни на губе, ни в брови. Он выглядел старше. У него появился упрямый подбородок. А когда он говорил об отце таким глухим и бесцветным голосом, на его лице возникало злобное выражение. Временами он щурился, и я подумала, может, ему стоит носить очки.

Он говорил, а я слушала его голос, глубокий, взрослый. У него появились широкие плечи, сильные мускулистые руки. Он выглядел совершенно другим человеком, по сравнению с тем, кого я знала.

Я дотронулась до ангела-хранителя, который болтался у меня на запястье. Недавно я снова его надела. Родители ведь не знали, откуда он у меня. Иначе они бы забрали его. А этот браслет – единственное, что связывало меня с Уиллом.

Единственное.

– Вы участвовали в похищении Кэтрин Уэттс, мистер Монро? – спрашивал обвинитель.

На лице Уилла не дрогнул ни один мускул:

– Нет, – ответил он бесстрастно. – Я в этом не участвовал. Я даже не знал, что он привез ее.

– Вы узнали, что она находится там, на территории вашего участка, только через двадцать четыре часа после похищения?

– Да, – вздохнул он. По его лицу пробежала тень беспомощности. Этот взгляд я узнала. Пока мы были вместе, пока он вел меня в полицейский участок, я много раз видела его. – Когда я нашел ее, то запаниковал. Не знал, что делать, не знал, как она туда попала, и убежал.

– Почему вы убежали?

– Я испугался. Не мог поверить, что в нашем сарае цепями прикована девочка. – Было видно, как он сглотнул комок в горле. – Я боялся, что, если он узнает, что я ее нашел, у меня будут проблемы.

От этих слов у меня защемило в груди. Он выглядел таким несчастным, таким… раздавленным.

– Но вы все-таки вернулись к ней. Что произошло дальше?

– Я сказал, что помогу ей выбраться.

– Почему?

– Потому что я не мог позволить ей оставаться в сарае. Он делал ей больно. Я не мог рисковать ее жизнью. Он убил бы ее, если бы я не вернулся.

Слезы катились по моим щекам. Он прав. Его отец именно так и поступил бы. Уилл тоже это знал.

– И вы спасли ее? – спросил обвинитель.

– Мне казалось, я поступаю правильно. – Уилл запнулся и сказал, откашлявшись: – Я не мог повести себя иначе.

Кэтрин

Сейчас

Вскрикнув, я просыпаюсь. Бешено колотится сердце. Тяжело дышать. Сажусь на кровати и убираю волосы с лица. Сон, который я только что видела, даже не сон, а воспоминание.

Воспоминание о том вечере, когда я смотрела свидетельские показания Уилла по телевизору. На суде он выглядел совсем другим, таким повзрослевшим.

Теперь я понимаю, что он был похож на Итана.

Я прикрываю глаза, чтобы не расплакаться. Какая же я идиотка. Как я могла не заметить этого? Особенно последние несколько дней, когда он так сильно напоминал мне Уилла. Неужели это был самообман? Подумать только, как я хотела найти его, поблагодарить за спасение, сказать ему, сколько он для меня значит, даже спустя столько лет.

Я откидываюсь на кровати, закрываю глаза и провожу рукой по лицу. Он не писал и не звонил мне. С тех пор, как я ушла из его дома, прошло уже пять дней. Либо он хочет дать мне время, либо отпускает меня.

Последнее предположение невыносимо. Хоть я и не хочу в этом себе признаваться.

Звонила мама. И Бренна. Я ответила им по-быстрому, сославшись на плохое настроение из-за учебы. Но письменные работы забросила и с большим трудом сдала последний тест.

Все, о чем я могу думать, – Итан и то, что он сделал со мной. Как лгал мне. Я не понимаю почему. Какое извращенное возбуждение он получал от этого обмана? Неужели с ним все настолько плохо? Мне хочется верить, что им двигало что-то хорошее, когда он искал меня. Но не знаю.

И, наверное, никогда не узнаю.

Но несмотря на это, я скучаю по нему. Все время думаю о том, что было между нами той ночью. Как я отдалась ему. Минуты нашей близости. Мне хочется снова это пережить. Если бы я только могла, но больше ему не верю. Не могу верить никому. После стольких лет одиночества я впускаю в свою жизнь мужчину, и это оборачивается полной катастрофой.

Больше я так не поступлю.

Никогда.

Взглянув на телефон, вижу, что уже шесть утра, и можно не делать вид, что я снова засну. Выползаю из кровати и иду принимать душ. Занимаюсь утренними делами, одеваюсь. Сушу волосы, завтракаю, проверяю почту. На сегодня есть несколько дел, и я уже собираюсь выходить, как вдруг звонит телефон. Незнакомый номер. Мне не хочется отвечать, лучше пусть переадресуется на голосовую почту, но что-то внутри заставляет меня взять трубку.

– Алло?

– Кэтрин? Это Лиза Суонсон. Нужно поговорить.

Плейлист

Музыка имела большее значение для меня в процессе написания. Эта книга не стала исключением. Вот список некоторых песен, которые я слушала, пока писала «Не разлучайте нас»:

Never Tear us Apart – INXS. (Ну, разумеется, в свое время я обожала INXS.)

Lost Stars («Потерянные звезды») – Адам Левин. (Вот это точно песня Уилла.)

Atlas – Coldplay.

OctaHate – Рин Уивер.

Daughters – Джон Мейер. (Это для Кэти.)

If It Hurts – Gallant.

Water Fear – Кэти Херциг.

Small Things – Бен Ховард.

Till Sunrise – Goldroom feat. Mammals.

Pendulum – FKA twigs (Люблююю эту певицу.)

Medusa – GEMS.

Ripped Apart – Энтони Грин.

Waiting Game – BANKS.

Every Breath You Take – Police.

Carousel – Мелани Мартинез.

Elastic Hear – Sia feat. The Weekend.

Round Here – Counting Crows.

Teenage Dream – Кэти Перри (Если вы прочитали книгу, то понимаете, что эта песня здесь неслучайно.)

Об авторе

Лучший автор бестселлеров, по версии New York Times и USA Today, Моника Мерфи родилась в Калифорнии и живет у подножия холмов долины Йосемити. Пишет современные любовные романы, имеет в браке троих детей. Автор серии «Девушка на неделю», романа «Дрю+Фейбл навсегда», серии «Сестры Фаулер» и серии «Никогда».

monicamurphyauthor.com

missmonicamurphy@gmail.com

Facebook.com/MonicaMurphyauthor

@MsMonicaMurphy

Сноски

1

Твинки (англ. Twinkies) – золотой бисквит с кремовым наполнителем, американское пирожное.

2

Stone – камень (англ.)

Content

Моника Мерфи
Не разлучайте нас

Сноски