Мадлен Тьен

Не говори, что у нас ничего нет

Моим родителям, и Кэтрин, и Рави

Madeleine Thien

Do Not Say We Have Nothing

Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко

© Madeleine Thien, 2016

© М. Моррис, перевод, 2019

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2019

© ООО «Издательство Аст», 2019

Издательство CORPUS ®

Часть первая

На свете тысяча способов прожить жизнь. А сколько из них знаем мы двое?

Чжан Вэй «Старый корабль»

Из всех сцен, покрывавших стены пещеры, самыми пышными и затейливыми были изображавшие рай.

Колин Таброн «Тень Шелкового пути»

1

За один-единственный год мой отец бросил нас дважды. В первый раз — когда покончил с браком, а во второй — когда покончил с собой. В тот 1989 год моя мать полетела в Гонконг и похоронила отца на кладбище недалеко от китайской границы. Потом, вне себя от горя, она поспешила домой в Ванкувер, где ее в одиночку дожидалась я. Мне было десять лет.

Вот что я помню.

У отца красивое лицо, лишенное примет возраста; он человек добрый, но склонный к меланхолии. Он носит очки без оправы, и кажется, что линзы парят в воздухе прямо перед ним — тончайший из занавесов. Его темно-карие глаза всегда настороже, всегда таят неуверенность; ему всего тридцать девять лет. Отца звали Цзян Кай, и он родился в деревушке под Чанша. Позже, узнав, что в Китае отец был известным концертирующим пианистом, я вспомнила, как постукивали его пальцы по кухонному столу, как они порхали по столешницам — и по мягким рукам матери, до самых кончиков ее пальцев, пока она не заходилась от исступления, а я — от радости. Он дал мне и китайское имя — Цзян Лилин — и английское, Мари Цзян. Когда он погиб, я была еще совсем ребенком, и мне не осталось от него ничего, кроме считаных воспоминаний, какими бы разрозненными и неточными они ни были. С ними я не расставалась никогда.

На третьем десятке, в трудные годы после смерти уже обоих моих родителей, я всецело посвятила свою жизнь наблюдению за числами, догадкам, логике и доказательствам — орудиям, которые нам, математикам, перепали не только затем, чтобы осмыслять мир, но и чтобы попросту его описывать. Последние десять лет я преподавала в Университете Саймона Фрейзера в Канаде. Числа позволили мне лавировать меж невообразимо огромным и потрясающе малым; они дали мне возможность вести жизнь вдали от родителей, их дел и несбывшихся мечтаний, и, как думала я, эта жизнь принадлежала мне самой.

Несколько лет тому назад, в 2010-м, я прогуливалась по ванкуверскому чайнатауну и набрела на магазинчик DVD-дисков. Помню, был проливной дождь, и тротуары опустели. Из пары огромных колонок, висевших снаружи магазина, лилась классическая музыка. Я ее узнала — Четвертая соната Баха для фортепиано и скрипки, — и музыка потянула меня к себе ловко, словно за руку. Все стерлось из моей памяти, кроме контрапункта, удерживавшего воедино композитора, музыкантов и даже тишину, кроме музыки — бесконечно вздымающихся волн скорби и экстаза.

Голова у меня закружилась, и я прислонилась к витрине.

И вдруг я очутилась в отцовской машине. Я слышала, как дождь плещет по шинам и как отец напевает себе под нос. Он был такой живой, такой любимый, что невозможность осознать его самоубийство вновь захлестнула меня всей скорбью. К тому моменту мой отец был уже двадцать лет как мертв, и никогда еще я не вспоминала его так ярко. Мне был тридцать один год.

Я зашла в магазин. На плоском экране появился пианист — Гленн Гульд; они с Иегуди Менухиным играли ту самую сонату Баха, о которой я и подумала. Гленн Гульд в темном костюме сгорбился над роялем, вслушиваясь в ритмы, которые большинству из нас познать не дано… и был так знаком мне — как целый забытый язык, как целый забытый мною мир.

В 1989 году жизнь для нас с матерью превратилась в набор обязательных будничных дел: работа и школа, телевизор, еда, сон. Первый уход отца от нас случился одновременно со стремительным развитием событий в Китае — событий, за которыми мать как одержимая следила по CNN. Я спросила, кто эти демонстранты, и она объяснила, что это студенты и обычные люди. Я спросила, нет ли там отца; она сказала: «Нет, это площадь Тяньаньмэнь в Пекине». Демонстрации, во время которых на улицы вышло больше миллиона китайских граждан, начались в апреле, когда отец еще жил с нами, и продолжились и после того, как его след затерялся в Гонконге. Потом, 4 июня, и еще долго после бойни — днями и неделями — мать плакала навзрыд. Я следила за ней ночь за ночью. Папа отказался от китайского гражданства в семьдесят восьмом — без права возвращения. Но мое непонимание сфокусировалось на том, что я видела: на путаных, пугающих образах людей и танков, и на маме перед экраном.

Тем летом я, словно во сне, продолжала ходить на каллиграфию в культурный центр неподалеку — кистью и тушью строчка за строчкой переписывала китайскую поэзию. Но опознать могла только считаные слова — «большой», «маленький», «девочка», «Луна», «небо» (大, 小, 女, 月, 天). Отец говорил на мандаринском наречии, мать — на кантонском, но я-то сама бегло владела лишь английским. Сперва загадочный китайский язык казался игрой, удовольствием, но затем неспособность его понять стала меня тревожить. Я раз за разом выводила символы, которые не могла прочесть, все крупнее и крупнее, пока однажды избыток туши не пропитал насквозь скверную тонкую бумагу и та не порвалась. Я бросила каллиграфию.

В октябре к нам домой явились двое полицейских. Они сообщили матери, что папы больше нет и что с делом будет разбираться коронерская служба в Гонконге. По их словам, папа покончил с собой. Тогда тишина — ку — поселилась в нашем доме на правах третьего человека. Она дремала в шкафу вместе с отцовскими сорочками, брюками и туфлями, оберегала отцовские ноты Бетховена, Прокофьева и Шостаковича, его шляпы, кресло и любимую чашку. Тишина (安) овладела нашими мыслями и бушевала внутри у нас с мамой, словно океан. Той зимой Ванкувер был еще серей и еще дождливей обычного, словно дождь превратился в толстый свитер, который невозможно снять. Я засыпала в полной уверенности, что утром папа разбудит меня, как обычно, что его голос выманит меня из дремы, пока эта иллюзия не присовокупилась к потере и не начала причинять даже большую боль, чем все случившееся до того.

Неделя ползла за неделей, и вот восемьдесят девятый год канул в девяностый. Каждый вечер мы с мамой ужинали на диване, потому что на обеденном столе не осталось места. Отцовские документы — разные сертификаты и налоговые декларации — мы уже разобрали, но оставалась еще всякая всячина. По мере того как мама все тщательней обследовала квартиру, на свет появлялись прочие бумаги — ноты, стопка писем, написанных, но так никогда и не отправленных отцом («Воробушек, не знаю, дойдет ли до тебя это письмо, но…»), и все новые и новые тетради. Наблюдая, как растет их количество, я воображала, что мама верит: в новом воплощении папа станет листком бумаги. Или, может, она верила, как в древности, что написанные на бумаге слова — обереги, которые могут каким-то образом защитить нас от зла.

Почти каждую ночь мама проводила среди бумаг, так и не сняв офисной одежды.

Я старалась ее не беспокоить: сидела в смежной гостиной, и время от времени я слышала, как мама почти беззвучно переворачивает страницы.

Ку маминого дыхания.

Дождь, бьющийся о фасетчатые окна и соскальзывающий со стекол вниз.

Мы завязли во времени.

Снова и снова звенел за окном двадцать девятый троллейбус.

Я выдумывала разговоры. Я пыталась представить себе, как папа возрождается в мире духов, покупает очередную чистую тетрадь, рассчитывается незнакомыми деньгами и ссыпает сдачу в карман нового пальто: легкой накидки из перьев или, может, плаща из верблюжьей шерсти — такого, которому хватит прочности и для рая, и для мира духов.

Тем временем мать пыталась отвлечься поисками отцовской семьи — где бы та ни была, — чтобы сообщить, что давно потерянный сын ли, брат ли, дядюшка ли ушел на тот свет. Она принялась разыскивать приемного отца папы, который когда-то жил в Шанхае и был известен там как «Профессор». Иных членов своей семьи папа никогда не упоминал. Информация добывалась медленно и болезненно: ни электронной почты, ни интернета тогда не существовало, так что маме несложно было написать — но трудно было получить стоящий ответ. Отец покинул Китай давным-давно, и если Профессор еще не умер, то был уже невероятно стар.

Пекин, который мы видели по телевизору — с моргами и скорбящими, с танками на ощетинившихся винтовками перекрестках, на целый мир отстоял от того Пекина, каким его знал отец. И все-таки, думаю я иногда, они не слишком различались.

Спустя несколько месяцев, в марте девяностого года, мама показала мне Книгу записей. В тот вечер она сидела на своем обычном месте за обеденным столом и читала. Тетрадка, которую она держала в руках, была длинная и узкая — с пропорциями миниатюрной двери, не туго прошитая хлопковой нитью орехового цвета.

Мне давно уже пора было спать, как вдруг мама наконец меня заметила.

— Да что с тобой не так! — сказала она.

А потом, словно смущенная собственным вопросом:

— Ты уже сделала уроки? Который час?

Уроки я сделала давным-давно и все это время смотрела ужастик без звука. До сих пор помню: какого-то дядьку там как раз забили ледорубом.

— Полночь, — сказала я.

Дядька оказался мягкий, как тесто, и мне было не по себе.

Мать протянула руку, и я подошла. Она крепко обняла меня за талию.

— Хочешь посмотреть, что я читаю?

Я склонилась над тетрадкой, уставившись на стайку слов. Китайские буквы вились по странице, словно звериные следы на снегу.

— Это книжка, — сказала мама.

— Ой… А про что?

— По-моему, это роман. Там про искателя приключений, которого зовут Да Вэй и который на корабле поплыл в Америку, и про героиню по имени Четвертое Мая, которая пересекает пустыню Гоби…

Я посмотрела еще пристальней, но по-прежнему не могла прочитать ни слова.

— Было время, когда люди целые книги переписывали от руки, — сказала мама. — Русские называли такое «самиздатом», китайцы… ладно, допустим, никак особенно мы это не называем. Смотри, какая эта тетрадка грязная, на ней даже трава налипла. Кто знает, сколько людей носило ее с собой… Лилин, она ведь на много десятилетий тебя старше.

«А что меня не старше?» — подумала я. И спросила, не папа ли ее переписал.

Мама покачала головой. Она сказала, что почерк дивный, что это работа обученного каллиграфа, а папа писал так себе.

— В этой тетрадке — одна-единственная глава из какой-то длинной книги. Вот тут написано: «Номер семнадцать». Кто автор, не сказано, но вот смотри, название: «Книга записей».

Мама отложила тетрадь. Отцовские бумаги на обеденном столе походили на заснеженные горные пики — они нависали над краем, готовые вот-вот обрушиться и сойти лавиной на ковер. Вся наша почта тоже лежала тут же. С Нового года маме шли письма из Пекина — соболезнования от музыкантов Центральной филармонии, только недавно узнавших о папиной смерти. Мама читала эти письма со словарем, потому что они были написаны на упрощенном китайском, которого она не знала. Моя мать училась в Гонконге и там овладела традиционным китайским письмом. Но в пятидесятых годах на материке, в коммунистическом Китае, было узаконено новое, упрощенное письмо. Тысячи слов стали другими; например, «писать» (цзё) превратилось из 寫 в 写, а «узнавать» (си) — из 識 в 识. Даже «Коммунистическая партия» (гун чань дан) из 共產黨 стала 共产党. Иногда маме удавалось различить прошлую сущность слова, в прочих случаях она гадала. Она говорила, что это все равно что читать письмо из будущего — или говорить с кем-то, кто тебя предал. То, что она вообще редко теперь читала по-китайски и выражала свои мысли в основном по-английски, еще больше усложняло дело. Как я говорю по-кантонски, ей не нравилось, потому что, по ее словам, «произношение у тебя вкривь и вкось».

— Холодно тут, — прошептала я. — Давай переоденемся в пижамы и пойдем спать.

Мама глядела на тетрадку, даже не притворяясь, что слышит.

— Матушка утром устанет, — настаивала я. — Матушка двадцать раз нажмет на «отложить сигнал».

Она улыбнулась — но глаза за стеклами очков стали вглядываться во что-то еще пристальней.

— Ступай спать, — сказала она. — Не жди матушку.

Я поцеловала ее в мягкую щеку.

— Что сказал буддист в пиццерии? — спросила она.

— Что?

— «Мне все едино».

Я расхохоталась, застонала и расхохоталась снова, затем вздрогнула при мысли о жертве телеубийства и его тестообразной коже. Мама с улыбкой, но твердо подтолкнула меня к двери.

Лежа в кровати, я поразмыслила о кое-каких фактах.

Во-первых, о том, что в своем — пятом — классе я превращалась в совершенно другого человека. Я там была такая добренькая, такая уживчивая, такая старательная, что иногда даже думала, что мой мозг с душой существуют по отдельности.

Во-вторых, о том, что в странах победнее людям вроде нас с мамой не было бы так одиноко. По телевизору в бедных странах вечно толпы, а битком набитые лифты поднимаются прямиком к небесам. Люди спят по шестеро в одной кровати, по дюжине в одной комнате. Там всегда можно высказаться вслух и знать, что кто-то тебя да услышит, даже если не хотел. По сути, наказывать людей можно так: вырвать их из круга родных и друзей, изолировать в какой-нибудь холодной стране и расплющить одиночеством.

В-третьих — и это был не столько факт, сколько вопрос: почему наша любовь так мало значила для папы?

Должно быть, я заснула, потому что вдруг проснулась — и увидела, что мама склонилась надо мной и кончиками пальцев гладит меня по лицу. Днем я никогда не плакала — только ночью.

— Не надо, Лилин, — сказала она. Она много чего бормотала.

— Если тебя запрут в комнате и никто не придет тебя спасти, — спросила она, — что ты будешь делать? Придется тебе колотить в стены и бить окна. Придется тебе вылезать и спасаться. Ясно же, Лилин, что слезы не помогают выжить.

— Меня зовут Мари, — завопила я. — Мари!

— Кто ты? — улыбнулась она.

— Я Лилин!

— Ты Девочка, — мама употребила ласковое прозвище, которым называл меня папа, потому что слово 女 означало и «девочка», и «дочка». Папа любил шутить, что у него на родине у бедняков не принято было давать дочерям имена. Мама тогда хлопала его по плечу и говорила по-кантонски: «Хватит забивать ей голову мусором».

Под защитой маминых объятий я свернулась в клубок и снова заснула.

Позже я проснулась от того, что мама тихонько размышляла вслух и хихикала. Утра той зимой были непроглядно темные, но неожиданный мамин смешок пронесся по комнате, как жужжание обогревателя. Ее кожа хранила запах чистых подушек и сладкий аромат ее османтусового крема.

Когда я шепотом позвала ее по имени, она пробормотала:

— Хи…

И потом:

— Хи-хи…

— Ты на том свете или на этом? — спросила я.

Тогда она очень отчетливо произнесла:

— Он здесь.

— Кто? — я попыталась вглядеться в темноту комнаты.

Я и правда поверила, что он здесь.

— Приемный. Этот хм-м-м. Этот… Профессор.

Я крепко стиснула ее пальцы. По ту сторону штор небо меняло цвет. Мне хотелось последовать за мамой в отцовское прошлое — и все же я ему не доверяла. Люди могут пойти за наваждением; могут увидеть нечто столь завораживающее, что и не подумают обернуться. Я боялась, что мама, как прежде отец, забудет, зачем ей возвращаться домой.

Внешняя жизнь — новый учебный год, регулярные контрольные, радости лагеря юных математиков — продолжалась, словно и конца ей не будет, и круговая смена времен года гнала ее вперед. Папины летнее и зимнее пальто все еще ждали за дверью — между его шляпой и туфлями.

В начале декабря из Шанхая пришел толстый конверт, и мама вновь уселась за словарь. Словарь — это небольшая, необычайно толстая книга в твердой бело-зеленой обложке. Страницы просвечивают, пока я их листаю, и, кажется, ничего не весят. То тут, то там мне на глаза попадается пятнышко грязи или кофейное кольцо — след от маминой или, может, от моей собственной чашки. Все слова распределены по корням или, как их еще называют, по ключам. Например, 門 означает «ворота», но еще это ключ — то есть строительный материал для прочих слов и понятий. Если сквозь ворота падает свет или солнце 日, то получается «пространство» 間. Если в воротах — конь 馬, то это «нападение» 闖, а если в воротах рот 口, то получается «вопрос» 问. Если внутри — глаз 目 и пес 犬, то получается «тишина» 闃.

Письмо из Шанхая оказалось длиной в тридцать страниц и было написано очень витиеватым почерком; несколько минут спустя я устала смотреть, как мать над ним бьется. Я ушла в гостиную и принялась разглядывать соседские дома. Во дворе напротив торчала жалкого вида рождественская елка. Впечатление было такое, будто ее попытались задушить мишурой.

Хлестал дождь и выл ветер. Я принесла матери стакан гоголь-моголя.

— Письмо про хорошее?

Мама отложила исписанные листы. Веки у нее набрякли.

— Такого я не ожидала.

Я провела пальцем по конверту и принялась расшифровывать имя отправителя. Оно меня удивило.

— Женщина? — уточнила я, охваченная внезапным страхом.

Мать кивнула.

— У нее к нам просьба, — сказала мама, отобрав у меня конверт и заткнув его под какие-то бумаги.

Я подошла поближе, как будто она была вазой, что вот-вот слетит со стола, но в маминых опухших глазах читалось неожиданное чувство. Утешение? Или, быть может — и к моему изумлению — радость.

— Она просит ей помочь, — продолжила мама.

— А ты прочитаешь мне письмо?

Мама ущипнула себя за переносицу.

— Целиком оно очень уж длинное. Она пишет, что много лет не видела твоего отца. Но когда-то они были все равно что одна семья — слово «семья» она произнесла несколько неуверенно. — Она пишет, что ее муж преподавал твоему отцу композицию в Шанхайской консерватории. Но они потеряли связь. В… трудные годы.

— Что за годы такие?

Я заподозрила, что просьба, в чем бы она ни заключалась, непременно касается долларов или, например, нового холодильника, и что мамой просто попользуются.

— Еще до твоего рождения. Шестидесятые. Когда твой отец еще учился в консерватории, — мама опустила глаза с ничего не выражающим видом. — Она пишет, что в прошлом году он с ними связался. Папа написал ей из Гонконга за несколько дней до смерти.

Во мне поднялся целый вихрь цеплявшихся друг за друга вопросов. Я понимала, что не стоит приставать к маме по мелочам, но, поскольку я всего лишь хотела понять, что происходит, наконец сказала:

— А кто она такая? Как ее зовут?

— Ее фамилия Дэн.

— А имя?

Мама открыла рот, но ничего не сказала. Наконец она посмотрела мне прямо в глаза и произнесла:

— А имя — Лилин.

Такое же, как мое — только написано оно было на упрощенном китайском. Я протянула руку за письмом, и мама твердо накрыла ее своей. Упреждая следующий вопрос, она подалась вперед:

— Эти тридцать страниц все про настоящее, не про прошлое. Дочь Дэн Лилин прилетела в Торонто, но своим паспортом воспользоваться не может. Ей некуда податься, и мы должны ей помочь. Ее дочь… — мама ловко сунула письмо в конверт, — …ее дочь приедет и немного поживет тут с нами. Понимаешь? Это про настоящее.

Я почувствовала себя так, словно съехала набок и перевернулась вверх тормашками. Зачем чужому человеку с нами жить?

— Ее дочь зовут Ай Мин, — сказала мама, пытаясь вернуть меня к реальности. — Я сейчас позвоню и приглашу ее приехать.

— А мы одного возраста?

Мама, кажется, смутилась.

— Нет, ей, должно быть, не меньше девятнадцати, она учится в университете. Дэн Лилин пишет, что ее дочь… она пишет, что Ай Мин попала в неприятности в Пекине, во время демонстраций на Тяньаньмэнь. Она бежала.

— А что за неприятности?

— Довольно, — сказала мать. — Больше тебе знать незачем.

— Нет! Мне надо знать больше.

Мама гневно захлопнула словарь.

— И вообще, кто разрешил тебе встать? Мала еще быть такой любопытной!

— Но…

— Довольно.

Мама дождалась, пока я отправлюсь в кровать, и только тогда позвонила по телефону. Она говорила на родном языке, на кантонском, то тут, то там коротко вставляя фразы на мандаринском, и даже из-за закрытой двери я ее слышала — как она запинается на тонах, никогда не выходивших у нее естественно.

Я слышала, как мама спрашивает:

— У тебя там очень холодно?

А потом:

— Твой билет на «Грейхаунд» будет в…

Я сняла очки и уставилась в расплывшееся окно. Дождь был похож на снег. Голос мамы казался мне совсем чужим.

После долгого молчания я нацепила очки обратно, выбралась из постели и вышла. Мама с шариковой ручкой в руке сидела над стопкой счетов, словно ждала, пока кто-то начнет ей диктовать. Она увидела меня и спросила:

— Ты почему без тапочек?

Я сказала, что не знаю, где мои тапочки.

— Девочка, а ну в кровать! — взорвалась мама. — Что тут непонятного? Просто оставь меня ненадолго в покое! Ты вечно хвостом за мной ходишь, следишь и следишь, точно думаешь, что я… — она с силой хлопнула ручку на стол, и кусочек пластика отломился и покатился по полу. — Ты думаешь, я уеду? Думаешь, я такая же эгоистка, как он? Что я способна была бы тебя так же бросить и причинить тебе такую же боль? — последовала длинная, яростная тирада на кантонском, а затем:

— Да просто иди уже спать!

Сидя там со старым, тяжелым словарем, она казалась такой пожилой и хрупкой.

Я спаслась бегством в ванную, захлопнула за собой дверь, открыла ее, хлопнула ей погромче и разразилась слезами. Я пустила в ванну воду, постепенно понимая, что на самом-то деле хочу именно пойти спать. Я так рыдала, что стала икать, а когда икота наконец прекратилась, единственным звуком остался шум льющейся воды. Примостившись на бортике ванны, я смотрела, как исчезают под водой мои ступни. Мои бледные ноги подогнулись, я погрузилась под воду.

В воспоминаниях ко мне вернулся папа. Он вставил кассету в магнитофон, велел мне опустить жалюзи, и мы поплыли вниз по Мэйн-стрит и по Великому Северному пути, под трубный глас бетховенского концерта «Император» (солист — Гленн Гульд, дирижер — Леопольд Стоковский). Спешные ноты водопадом бежали вниз и до бесконечности — вверх, и мой отец правой рукой дирижировал, а левой крутил руль. Я слышала, как он мелодично напевает, отбивая такт: ТА! ТА-ти-ти-ти-ТА!

Та, та, та! У меня было такое ощущение, что, пока мы триумфальным маршем двигались по Ванкуверу, первую часть концерта творил не Бетховен, но мой отец. Его рука отбивала четыре четверти, захватывающую трель между последней долей и первой,

и я гадала, что бы это могло значить — чтобы человек, который некогда был знаменит, который выступал в Пекине перед самим Мао Цзэдуном, в собственном доме даже пианино не держал? Что на хлеб он себе зарабатывал, трудясь в магазине? Если уж на то пошло, то, хоть я и умоляла отдать меня учиться играть на скрипке, отец всегда отказывал. И, тем не менее, вот мы пересекали город в объятиях этой победительной музыки, так что прошлое, Бетховена и моего отца, никогда не умирало, но лишь разносилось эхом из-под ветрового стекла, а затем вздымалось и укрывало нас, словно солнце.

«Бьюика» больше не было; мама его продала. Из них двоих она всегда была жестче и неприхотливей, как кактус в гостиной — единственный комнатный цветок, переживший отбытие папы. Отцу моему, чтобы выжить, требовалось больше. В ванной мои ноги все больше уходили под воду. Устыдившись, что так много ее уходит впустую, я завинтила кран. Отец сказал однажды, что музыка полна молчаний. Он ничего мне не оставил — ни письма, ни послания. Ни слова.

Мама постучала в дверь.

— Мари, — позвала она. Повернула ручку — но дверь была закрыта. — Лилин, ты в порядке?

Минуло долгое мгновение.

Правда была в том, что отца я любила больше. Понимание этого пришло ко мне в тот самый миг, когда я окончательно осознала, что отец, должно быть, ужасно страдал и что моя мать никогда, ни за что на свете меня бы не бросила. Она тоже его любила. Рыдая, я коснулась ладонями воды.

— Мне просто ванну принять надо было.

— Ох, — произнесла она. Ее голос, казалось, отразился эхом в самой ванной комнате. — Смотри не простудись там.

Она снова попыталась открыть дверь, но та все еще была закрыта.

— Мы справимся, — сказала она наконец.

Больше всего на свете мне хотелось разбудить нас от этого сна. Вместо этого я беспомощно плеснула водой на собственные слезы и кивнула.

— Знаю.

Я слушала, как она уходит — как все тише стучат ее шлепанцы.

Шестнадцатого декабря 1990 года мама вернулась домой на такси с новой дочерью, пальто на которой не было — только толстый шарф, шерстяной свитер, синие джинсы и холщовые туфли. Я никогда еще не встречалась с китаянкой — в смысле с такой китаянкой, которая, как мой отец, приехала из настоящего материкового Китая. На шнурке у нее на шее висела пара серых варежек, нервно раскачивавшихся у бедер. Обтрепавшиеся концы голубого шарфа спадали один на грудь, а другой — на спину, на манер университетского преподавателя. Дождь лил как из ведра, и она шла, опустив голову, со средних размеров чемоданом в руках, который, судя по всему, был пустым. Она была бледна, и волосы у нее блестели, словно море.

Я как ни в чем не бывало открыла дверь и распахнула глаза, будто и не ждала никаких гостей.

— Девочка, — сказала мама, — возьми чемодан. Побыстрее.

Ай Мин шагнула внутрь и помедлила на краешке дверного коврика. Когда я потянулась за чемоданом, то нечаянно коснулась ее руки, но Ай Мин ее не отдернула. Вместо этого она протянула другую руку и легонько накрыла мою. Она смотрела на меня в упор, с такой открытостью и любопытством, что от стеснения я зажмурилась.

— Ай Мин, — говорила мама, — позволь тебе кое-кого представить. Это моя Девочка.

Я отступила на шаг и вновь открыла глаза.

Мама, снимая пальто, оглядела сперва меня, а затем комнату. Коричневый диван с тремя бежевыми полосками знавал времена и получше, но я украсила его всеми имевшимися в доме цветастыми подушечками и плюшевыми зверями с собственной кровати. Еще я включила телевизор, чтобы придать комнате более живой вид. Мама с энтузиазмом мне закивала.

— Девочка, познакомься со своей тетей.

— Слушай, правда нормально, если ты будешь звать меня Ай Мин. Пожалуйста. Мне, хм-м, правда так больше нравится.

Чтобы угодить им обеим, я сказала: «Привет».

Как я и подозревала, чемодан оказался очень легкий. Свободной рукой я потянулась за пальто Ай Мин, слишком поздно вспомнив, что у нее его нет. Моя рука зависла в воздухе, как вопросительный знак. Ай Мин потянулась ко мне, взяла мою ладонь и крепко ее пожала.

Смотрела она вопросительно. Ее волосы с одной стороны были заколоты назад, но с другой стороны ниспадали свободно, так что казалось, что она все время стоит в профиль и вот-вот ко мне повернется. Не выпуская моей руки, Ай Мин бесшумно скинула с ног туфли — сперва одну, затем другую. Булавочные головки дождя блестели у нее на шарфе. Наши жизни успели сжаться до такой степени, что я и не помнила, когда в последний раз в наш дом входил посторонний человек; присутствие Ай Мин делало все незнакомым, словно стены на несколько дюймов сблизились, чтобы на нее посмотреть. Прошлой ночью мы хотя бы собрали папины бумаги и записные книжки в коробки и составили их под кухонный стол. Теперь поверхность стола казалась мне обманчиво голой. Я высвободила руку и сказала, что отнесу чемодан в ее комнату.

Мама принялась показывать ей квартиру. Я ретировалась на диван и притворилась, будто смотрю прогноз погоды, который предрекал дождь до конца недели, до конца девяностого года, до конца столетия и даже до конца времен. Голоса мамы и Ай Мин спешили друг за другом, как вагончики канатной дороги, раз за разом перемежаясь молчанием. Я заразилась напряжением, воцарившимся в доме, и мне стало казаться, что пол сделан из бумаги, что повсюду вокруг написаны слова, которых мне не прочесть; и что один бездумный жест может снести все это до основания.

Поели мы вместе, рассевшись за обеденным столом. Мама убрала центральную доску, превратив стол из яйца в круг. Она даже прервала болтовню, чтобы наградить меня взглядом, в котором ясно читалось: прекрати пялиться.

Я то и дело случайно пинала ногой коробки под столом, отчего Ай Мин подпрыгивала на месте.

— Ай Мин, тебе не холодно? — весело осведомилась мама, не обращая на меня ни малейшего внимания. — Я сама, пока не переехала в Канаду, зимы вообще не видела.

— В Пекине зима была, но меня это устраивало. На самом деле я далеко оттуда выросла, на юге, где было влажно и тепло, так что, когда мы переехали в Пекин, холод оказался мне в новинку.

— Я в столице никогда не бывала, но слышала, что туда из западных пустынь пыль наносится.

— Так и есть, — с улыбкой кивнула Ай Мин. — Пыль тогда и в волосы, и в одежду лезет, и даже в еду.

Сидя напротив нее, я видела, что ей и правда уже все девятнадцать. Усталые глаза Ай Мин опухли и неожиданно напомнили мне скорбное лицо мамы. Думаю, порой такое бывает — смотришь на человека и понимаешь, что внутри он полон слов. Возможно, он и держит их за зубами от боли или от замкнутости — или, может, из хитрости. Возможно, эти слова заточены до бритвенной остроты и жаждут пустить кровь. Я почувствовала себя разом и ребенком, и взрослой. Я хотела, чтобы нас с мамой оставили в покое — но по причинам, которые я сама толком не могла выразить, мне хотелось быть рядом с Ай Мин.

— А что значит «минь» в «Ай Мин»? — спросила я по-английски, пиная коробку, чтобы придать своим словам больше веса. — Это то «минь», которое «понимать», или «минь», которое «судьба»?

Обе они посмотрели на меня.

— Ешь свою курицу, — сказала мама.

Дочь изучала меня с выражением удовлетворения на лице. В воздухе между нами она начертила знак — 日月. Солнце и Луна, сведенные воедино, чтобы обозначить понимание или яркость. Самое обычное, повседневное слово.

— Мои родители хотели выразить идею «аи миинь», — сказала она, — «лелеять мудрость». Но ты права, тут есть подвох. Идея… м-м… не то что бы лелеять судьбу, не совсем, но принимать ее, — она вновь подхватила свою миску и запустила в мягкий рис кончики палочек.

Мама спросила, не нужно ли ей чего и не хочет ли она, может, чем-нибудь заняться.

Ай Мин отставила миску.

— Честно говоря, я, кажется, давно уже нормально не высыпалась. В Торонто я никак не могла отдохнуть. Каждые несколько недель приходилось переезжать.

— Из дома в дом? — спросила мама.

Ай Мин вся дрожала.

— Я думала… я боялась полиции. Мне было страшно, что меня вышлют обратно. Не знаю, смогла ли моя мама вам все рассказать. Надеюсь, смогла. В Пекине я ничего плохого не сделала, никаких преступлений не совершала, и все-таки… В Китае мои тетя с дядей помогли мне сбежать, и я перешла границу с Кыргызстаном, а потом… вы купили мне сюда билет. Несмотря ни на что, вы мне помогли… Я благодарна, я боюсь, что никогда не смогу отблагодарить вас так, как следует. Простите меня за все…

Маме явно стало неловко.

— Ну-ну, — сказала она. — Скушай что-нибудь.

Но Ай Мин уже стала как будто совсем другой. Руки у нее так тряслись, что она не в состоянии была управиться с палочками.

— Я каждый день перебираю все в памяти и все думаю, думаю, но не понимаю, как я сюда добралась. Как будто я беженка. Дома моя мама с голоду умирает. Я спать боюсь… иногда мне снится, что ничего этого на самом деле не было, но тогда я просыпаюсь как в кошмар. Если бы я не уехала от мамы, если бы мой отец не умер, если бы он не… но самое важное — это чтобы я чего-то добилась, потому что вот прямо сейчас у меня ничего нет. Даже паспорта. Старым я пользоваться боюсь, он… незаконный. Он чужой, но выбора у меня не было. Я слышала, что, если бы мне удалось перебраться через границу в Соединенные Штаты, там для китайских студентов амнистия, и я, может быть, под нее подойду. Даже если у меня сейчас ничего нет, я вам все потом возмещу, я клянусь. Обещаю.

— Чжи ню, — произнесла мама, подаваясь к ней. Эти слова меня озадачили. Они означали «дочь моего брата» — но у мамы не было братьев.

— Я хотела о них позаботиться, но все так быстро переменилось. Все пошло не так.

— Здесь тебе не от чего защищаться, — сказала мама. — Мы семья, и это не просто слова, понимаешь? Это намного больше, чем слова.

— А еще, — побледнев, сказала Ай Мин, — я от всей души сочувствую вашей потере.

Моя мать с Ай Мин поглядели друг на друга.

— Спасибо, — сказала мама. От выступивших вдруг у нее на глазах слез все во мне застыло. Несмотря ни на что, через что мы прошли вместе, моя мать очень редко плакала. — А я так сочувствую твоей… Мой муж очень любил твоего отца.

В первую же субботу, когда маме не надо было идти на работу, она отправилась в город и вернулась с носками, свитерами, парой зимних ботинок и пальто. Вначале Ай Мин очень много спала. Она появлялась из маминой спальни со всклокоченными волосами, в моих лосинах и в старой маминой футболке. Ай Мин боялась выходить из дома, так что прошло несколько недель, прежде чем она надела свои новые ботинки. Впрочем, пальто она носила каждый день. Днем она много читала, сидя за кухонным столом за стопкой книг моего отца. Она читала, сунув руки в карманы пальто и прижимая страницы ножом для мяса. Волосы ее иногда падали вперед и загораживали ей свет, и тогда она закручивала их и затыкала пучок под воротник свитера.

Однажды вечером, когда она пробыла у нас уже около недели, Ай Мин попросила маму обрезать ей волосы. Это было, помню, сразу после Рождества. Поскольку занятий в школе не было, большую часть времени я проводила перед телевизором, поедая шоколадных черепашек. Мама велела мне прийти и обрызгать волосы Ай Мин водой из пластиковой бутылки, но я отказалась, заявив, что волосы нашей гостьи следует оставить в покое.

Женщины рассмеялись. Ай Мин сказала, что хочет выглядеть современно. Они ушли на кухню и расстелили газеты, и Ай Мин сняла пальто и забралась на табуретку, чтобы ее длинные волосы свободно падали из-под под маминых ножниц. Я смотрела серию «Команды А», и из-за холодного щелканья ножниц, равно как и от смешков мамы и Ай Мин, невозможно было сосредоточиться. В первую же рекламную паузу я отправилась на кухню проверить, как там их успехи.

Ай Мин, сложив руки в молитвенном жесте, закатила при виде меня глаза. Мама отрезала почти треть ее волос, и длинные влажные пряди валялись на полу, как перебитые гады морские.

— Ох, — сказала я, — да как у вас рука поднялась?

Мама занесла свое оружие.

— Девочка, ты следующая.

— Ма-ли, уже почти Новый год. Время стричься, — Ай Мин нелегко давалось произнести «Мари», и она выбрала китайский вариант, который, согласно словарю, означал «чарующий минерал».

И ровно в этот момент мама отрезала еще один внушительный ломоть ее волос. Тот спорхнул на пол, словно все еще дыша.

— Это канадский Новый год. В Канаде на Новый год не стригутся. А пьют шампанское.

Каждый раз, как мама нажимала на распылитель, приделанный к пластиковой бутылке, Ай Мин, крепко жмурившуюся от холода, окутывала дымка. Даже ее бледность переставала казаться такой душераздирающей. Обрезав ей волосы по плечи, мама принялась выстригать Ай Мин челку, до крайности модно ниспадавшую на лоб. Ай Мин была очень, очень красива. Глаза у нее были темные и ясные, а губы, как сказали бы поэты, цвели на коже, как роза. На щеках Ай Мин выступил румянец, которого еще час назад там не было, и всякий раз, как мама долго вглядывалась в нее, оценивая плоды своих трудов, Ай Мин заново краснела. Обо мне они совсем позабыли.

Когда я вернулась в другую комнату, по телевизору шли финальные титры «Команды А». Я хлопнулась на диван и подтянула колени к груди. Наше окно было едва ли не единственным, в котором не светилось праздничных огней, и мне казалось, что за нашей квартирой пристрастно наблюдает НЛО, команда которого никак не может определиться, высадиться им в Ванкувере или лететь дальше. Пришельцы в моем космическом корабле задавались вопросом: а газировка тут есть? Что они тут едят? Может, стоит подождать и вернуться весной? Земля, объяснила я им. Люди не созданы, чтобы парить в воздухе. Если мы не будем знать веса наших тел, если не будем чувствовать силу притяжения, то забудем, кто мы, утратим себя — и сами даже не заметим.

Ай Мин читала одну из отцовских книг — двуязычный сборник стихов. Теперь за него взялась я; книга была мне знакома, потому что я пользовалась ей на уроках каллиграфии. Я листала страницы, пока не дошла до стихотворения, которое я знала, до слов, которые подчеркнул мой отец:

Гляди, как ночь поворачивает на день.

В доме шорохи; встать бы, да не смеешь.

По ту сторону ширмы сияние; пройти бы насквозь, но не можешь.

Было бы слишком больно увидеть ласточку у нее на шпильке.

Было бы мне позором узреть феникса в ее зеркале.

На рассвете я возвращусь в Хентян,

Угасая, как свет на каменьями шитом седле.

Я дважды прочитала стихотворение от начала до конца и закрыла книгу. Я надеялась, что в посмертии, куда отправился отец, он тоже отмечает Рождество и Новый год, но боялась, что он там один и что, в отличие от Ай Мин, пока не нашел семьи, которая его защитит. Хоть я на него и злилась, хоть боль меня не оставляла, я не могла перестать отчаянно желать ему счастья.

Само собой, рано или поздно Ай Мин обнаружила бы под столом коробки. В январе я пришла домой из школы и увидела, что отцовские бумаги все на виду — не потому, что она их перетаскивала, а потому, что она отодвинула сам обеденный стол. Одна из коробок была полностью пуста. Устилавшие стол папины дневники напомнили мне о нищете ванкуверского блошиного рынка. И что было еще хуже — Ай Мин понимала все иероглифы до единого, а я, его единственная дочь, ни строчки не могла одолеть.

Она готовила капустный салат и нарезала столько хрена, что я даже подумала, а не лишней ли там будет капуста.

Я сказала, что не знаю, выдержит ли мой желудок столько хрена.

Она рассеянно кивнула, сгрузила капусту в миску и сильно встряхнула. Все взмыло в воздух и приземлилось обратно в миску. На Ай Мин был мамин фартук с надписью «Канада: мир по соседству», а под ним — зимнее пальто.

Она подошла к столу.

— Однажды, когда я была совсем маленькой, я видела твоего отца.

Я не двинулась с места. Мы с Ай Мин ни разу еще не говорили про папу. Что она его знала, что ей ни разу до того не пришло в голову мне об этом сказать, наполнило меня таким жестоким разочарованием, что аж дыхание перехватило.

— Сегодня днем, — сказала она, — я начала просматривать эти коробки. Это ведь вещи твоего отца, правильно? Конечно, мне следовало спросить у тебя разрешения, но там так много тетрадей.

Не глядя на нее, я ответила:

— Отец переехал в Канаду в семьдесят девятом. Тут бумаги за двенадцать лет. Целая жизнь. Он почти ничего нам не оставил.

— Я это называю «комнатой ца-цзи», — сказала она. — Того, чему больше нигде не место. Обломки, осколки, всякая всячина…

Чтобы унять дрожь, начавшуюся у меня в груди и теперь расползавшуюся по рукам и ногам, я принялась повторять про себя, раз за разом, слова, которые употребила Ай Мин и которых я никогда прежде не слышала: ца-цзи.

— Ты ведь понимаешь? — спросила она. — То, о чем никогда не говорят вслух, и так оно под конец и оказывается тут, в дневниках и тетрадках, в укромных местах. А когда мы его находим, уже слишком поздно.

Ай Мин крепко держала тетрадь. Я сразу ее узнала: длинную и узкую, в форме крошечной двери, не туго прошитую хлопковой нитью. Книга записей.

— Так ты ее уже видела? — Я вновь промолчала, и Ай Мин грустно мне улыбнулась. — Это написано рукой моего отца. Понимаешь? Такой легкий почерк, такой искусный. Он всегда старался, когда писал, даже если иероглиф был простой. Он от природы был внимательный.

Она открыла тетрадь. Слова будто плавали на поверхности, двигаясь по собственной прихоти. Я попятилась. Ай Мин ни к чему было мне показывать, я и так знала, как оно выглядит.

— У меня свое ца-цзи, — продолжила она. — Но оно теперь повсюду, и я не знаю, как его хранить. Знаешь, Ма-ли, зачем мы ведем записи? Должна быть какая-то причина, но что пользы от того, чтобы хранить такие малозначительные вещи? Мой отец был великим композитором и великим музыкантом, но отказался от своего таланта, чтобы меня защитить. Он был очень честным человеком, очень искренним, и даже твоему отцу хотелось оставить частичку его себе на память. Даже твой отец его любил. Но ему позволили умереть. Прикончили его как скотину. И как мне это объяснят? Будь жив мой отец, меня бы тут не было. Я не была бы одна. А твой отец, он бы не… Ох, Ма-ли, прости. Мне так жаль.

И тут Ай Мин сделала то, чего я не видела с тех самых пор, как она приехала — больше месяца тому назад. Она не просто разрыдалась — ее охватило такое горе, что она даже не отвернулась и не закрыла лицо. И как же меня напугал ее плач — тихие причитания, от которых все рассыпалось на куски. Мне показалось, что она повторяет: «Помоги мне, помоги». Я ужасно испугалась, что, если коснусь ее, боль Ай Мин вольется в мое тело и навсегда станет моей собственной. Мне было этого не вынести. Я отвернулась от нее. Ушла в свою комнату и закрыла за собой дверь.

Комната показалась мне очень маленькой. Семья, прошептала я про себя, это драгоценная шкатулка; она не может открываться и закрываться когда угодно, просто потому, что мама так велела. Как же больно мне стало от папиного портрета на комоде. Нет, не из-за портрета — но из-за чувства, которое тот вызывал, болезненного, как ссадина, от которого все — даже моя любовь к маме и к Ай Мин — наполнялось горечью. Мне хотелось швырнуть фотографию на пол, но я боялась, что она настоящая, что в ней — сам отец и что, если я ее попорчу, он никогда не сможет вернуться домой. Дождь барабанил за окном, заглушая мои мысли. Стекая по подоконнику, он скользил и преображался, и все эти ручейки, то переполнявшиеся, то мелевшие, сливавшиеся и дрожавшие, сбивали меня с толку и зачаровывали. Неужели я так же мало значу? Удастся ли мне когда-нибудь хоть что-то изменить? Я вдруг вспомнила отцовский аромат, сладость словно молодых листьев или свежескошенной травы, запах его мыла. Его голос, со странно официальной речью: «Что желает дочь сказать отцу? Почему дочь плачет?» Ни у кого на свете больше не было такого голоса.

Я против воли вспомнила подслушанный мамин рассказ: когда папу нашли, он был практически без пожитков. Она говорила по телефону, по международной линии — с подругой в Гонконге. Мама сказала, что чемодан, который он брал с собой набитым, оказался пустым. Он от всего избавился, включая обручальное кольцо, портативный CD-плеер Sony и музыку. У него даже нашей фотографии при себе не было. Единственная записка, которую он оставил, была вовсе не прощальная. Он писал только, что есть долги, которых ему не оплатить, и ошибки, с которыми жить он не может, и что он хотел бы быть похороненным в Гонконге, на китайской границе. Писал, что любит нас.

Раз в год отец водил нас в филармонию. Хороших мест нам никогда не доставалось, но папа говорил, что это неважно; важно быть там, существовать в зале, где обновляют музыку, какой бы старой та ни была. Жизнь, говорил мне порой отец, полна препятствий, и никогда нельзя быть уверенным, что назавтра или на следующий год все останется прежним. Он рассказывал мне, что, когда он был маленьким мальчиком, его приемный отец, Профессор, пошел с ним в филармонию в Шанхае, и этот опыт навсегда его изменил. Внутри него вдруг обнаружились стены, о существовании которых отец прежде и не подозревал. «Я понял, что мне предназначено прожить иную жизнь», — сказал он. Стоило ему узнать об этих стенах, как он больше думать ни о чем не мог, кроме как о том, как их разрушить.

— Это какие стены? — спросила я.

— Минь, — сказал он. — Судьба.

И только потом, когда я снова посмотрела это слово в словаре, я увидела, что «минь» (命) означает судьбу — но еще означает и жизнь.

Стук в дверь вернул меня к дождю, к комнате и к себе самой.

— Ма-ли, — начала Ай Мин, сидя в изножье моей кровати. Она включила настольную лампу и стала похожа на мою собственную бледную тень. — Мне не следовало читать дневники твоего отца. Это я и хотела тебе сказать. Мне правда очень совестно, Ма-ли. Пожалуйста, прости меня.

Молчание стало еще более напряженным. Я уселась так далеко от нее, как только могла — на стопке своих подушек.

— Я ведь на самом деле такая трусиха, — прошептала Ай Мин.

— Чего ты боишься?

— Что твоя мать попросит меня уйти. Одна я больше выживать не смогу. Знаю, что не смогу.

Меня захлестнул стыд. Ее слова каким-то образом напомнили мне о папе.

— Ты — из нашей семьи, так мама сказала.

— Просто наши жизни, Ма-ли, все перепутались. И еще эти… разбитые сердца, между твоей семьей и моей…

Я кивнула, как будто понимаю.

— Мой отец, как и твой, любил музыку, — продолжала Ай Мин. — Он раньше преподавал в Шанхайской консерватории, но это было еще до моего рождения.

— А что он потом делал?

— Он двадцать лет работал на заводах. Сначала делал деревянные ящики, а потом — радиоприемники.

— Не понимаю. Зачем ему было этим заниматься, если он любил музыку?

Дождь лил так сильно, что молотил по окну серебряными крапинками. Я вдруг ни с того ни с сего представила себе, как мама стоит на автобусной остановке в облепившем тело пальто, а холод и сырость пробирают ее до костей.

— Я встречалась с твоим отцом, — сказала Ай Мин, уходя от ответа. — Когда я была маленькой, Цзян Кай заехал к нам в деревню. Отец был очень рад увидеть его спустя столько лет. Это было в семьдесят седьмом, Председатель Мао умер и начиналась новая эпоха. Многое менялось, но даже тогда мой отец остерегался выражать свои чувства. Но я поняла, как много значил для него визит Цзян Кая, и поэтому навсегда его запомнила. А потом, когда отец умер, Цзян Кай нам позвонил. Твой папа был в Гонконге. Я с ним говорила по телефону.

— Ай Мин, я не хочу, чтобы ты говорила про папу. Никогда, ни за что не хочу даже имени его слышать.

— Хм-м, — сказала она, сунула руки в карманы пальто и тут же вынула их.

— Почему ты всегда так мерзнешь? — удивленно спросила я.

Она сжала ладони, чтобы согреться.

— Я из Пекина уезжала зимой, и думаю, холод у меня в костях застрял, потому что с тех пор я так и не могу согреться. Мама и бабушка помогли мне бежать из Китая. Они боялись, потому что… я не умела притворяться. Не могла жить дальше, как будто ничего не произошло.

Ай Мин зарылась в пальто поглубже. Она казалась ужасно юной и одинокой.

— Ты ведь очень скучаешь по своей маме, да?

Ай Мин кивнула.

Что-то в голове у меня щелкнуло. Я слезла с кровати и вышла. Тетрадь с почерком ее отца, Книгу записей, отыскать оказалось нетрудно. Я взяла ее, зная, что Ай Мин это понравится. Но когда я предложила тетрадь Ай Мин, та меня проигнорировала.

Я попыталась снова.

— Мне мама говорила, тут замечательные приключения, кто-то там едет в Америку, а кто-то в пустыню. Она сказала, что тот, кто это переписывал, настоящий мастер каллиграфии.

Ай Мин выглянула из пальто.

— Мой отец и правда писал отличным почерком, но мастером каллиграфии он не был. И вообще, неважно, насколько Книга записей красивая, это же всего лишь книга. Она не по-настоящему.

— Ничего страшного. Если ты мне ее почитаешь, я смогу подтянуть китайский. Это-то по-настоящему.

Она улыбнулась. Несколько мгновений Ай Мин листала страницы, а затем вернула тетрадь на покрывало, ставшее между нами чем-то вроде нейтральной полосы.

— Плохая идея, — сказала она. — Тут семнадцатая глава. Начинать с середины бессмысленно, особенно если других глав у тебя нет.

— Первые шестнадцать глав ты можешь пересказать. Уверена, ты их знаешь.

— Невероятно! — Она вдруг засмеялась. — Вот точно так же я изводила свою бабушку, чтобы та сделала что-нибудь, чего делать не собиралась.

— И твоя бабушка поддавалась?

— Время от времени.

Я завернулась в одеяло, словно дело было улажено.

— Прежде чем ты совсем уютно там устроишься, — сказала Ай Мин, — должна сказать тебе, что мою бабушку все знали как Большую Матушку Нож.

— Это ненастоящее имя!

— В этой истории все имена настоящие, — она лукаво наклонила голову набок. — Или, может, мне следует прибавить «Девочка»? Или «Ма-ли»? Или «Лилин»? Какое из них твое настоящее имя?

— Все они настоящие.

Но даже говоря это, я гадала, и сомневалась, и боялась, что каждое из имен занимает так много места, что, может, способно и оказаться отдельным самостоятельным человеком, а я сама в конце концов вовсе исчезну.

Совершенно запутавшись, я свернулась клубком в свободном пространстве между нами. Ай Мин тем временем продолжала листать тетрадь. Я спросила, какая была из себя Большая Матушка Нож. Ай Мин погладила меня по голове и ненадолго задумалась. Она сказала, что у Большой Матушки Нож все было разом и большое, и маленькое: длинные ресницы над узкими глазами, маленький нос и пухлые щеки, а плечи как холмы. С самого детства Большая Матушка Нож завивала волосы; к старости кудряшки у нее стали жидкие и тонкие, будто из воздуха. У Большой Матушки был смех, как карканье галки, отвратительный нрав и оглушительный голос, и даже когда она была совсем маленькой, люди опасались относиться к ней без должного уважения.

Я закрыла глаза, и Ай Мин отложила тетрадь.

В чайных и в ресторанах Большая Матушка Нож и ее младшая сестра, Завиток, распевали такие колдовские гармонии, что и большие, и малые беды словно бы таяли под чарами их голосов. Они странствовали по городам и весям, рассказывала Ай Мин, выступая на самодельных подмостках, и в их темных волосах сверкали цветы и монисто. Циклы вроде «Речных заводей» или «Схватки У Суна с тигром» могли насчитывать до сотни глав, и старые сказители порой рассказывали их многие месяцы подряд — и даже годы. Слушатели не могли устоять; они прибывали точно, как часы, и жаждали услышать следующую часть. То было время хаоса, бомб и наводнений, и песни о любви лились из радиоприемников и рыдали на улицах. На музыке держались свадьбы, рождения, обряды, труд, марши, скука, противостояние и смерть; музыка и рассказы даже в такие времена служили убежищем, выездной визой куда угодно.

* * *

В те дни деревня могла через каждые несколько недель переходить из рук в руки — от коммунистов к националистам, а от тех к японцам. Легко можно было принять брата за предателя, а возлюбленного — за врага; бояться, что ты сам родился не в тот момент истории. Но в чайных кто угодно мог обменяться песнями, кто угодно мог поднять чашу вина и выпить за истинную и вечную любовь. «Люди знали, что семья и родство — это по-настоящему, — говаривала Большая Матушка. — Они знали, что когда-то существовала и обычная жизнь. Но никто не мог им объяснить, почему, вот так вот просто и вообще безо всякой причины, все, что было для них дорого, взяли и стерли в порошок».

Ей было восемнадцать, когда она назвала своего новорожденного сына Воробушком — скромным именем из тех, что редко давали мальчикам. Крошка-воробей был птицей настолько обычной, что боги и люди, идеалисты и воры, коммунисты и националисты проходили мимо с равным к нему презрением. Мирный воробей не имел никакого веса — он не тащил с собой клади и не доставлял посланий.

Все свое детство Воробушек вдруг просыпался в маленьких городках. Рядом с его матерью и тетей пьяно орали завсегдатаи чайных — мужчины гремели, как тромбоны, а женщины выводили трели, точно флейты. К пяти годам он уже сам зарабатывал себе на хлеб, играя «Песнь холодного дождя» или «Там, далеко» — такие за душу берущие баллады, что даже те, у кого в карманах было шаром покати, пытались чем-нибудь его подкормить — кусочком репки, или хлебной крошкой, или даже затяжкой из своих в фут длиной табачных трубок. «Вот и маленький песчаный воробушек (или золотое крылышко, или красный воробушек, или каменный воробушек), — говорили старухи, — вновь прилетел расклевывать наши сердца».

Однажды, в общем хаосе, они наткнулись в заброшенной деревне на труппу слепых музыкантов. Те шагали, поддерживая друг друга под локти, за зрячей девочкой — не старше восьми или девяти лет. Воробушек спросил у матери, как спрячутся слепые музыканты — что, пошатываясь, волоклись вперед, как веревка по пыльной дороге, — когда нагрянет авиация и разнесет на куски дома и беженцев, деревья и реки. Большая Матушка ответила, не щадя: «Их дни сочтены. Разве можно одной ладонью прикрыть небо?» И это была правда. Год за годом дороги шли выбоинами и проваливались, исчезали, втоптанные в грязь, целые города, оставив после себя только мусор, псов и гнилостный, тошнотворно сладкий запах трупов — сперва сотен, потом тысяч, а затем миллионов. И все же слова десяти тысяч песен («Между мною и тобою разливается река, / жизнь моя и мое сердце на двух разных берегах…») настолько вытеснили в памяти Воробушка все остальное, что взрослым он уже мало что помнил о войне. Только ту труппу слепых музыкантов никак не мог забыть. Однажды, в начале войны, и затем, к вящему изумлению, почти к ее концу, они вновь появились вместе со зрячей девочкой — уже подростком, — возникнув из ниоткуда и канув в никуда бесконечно вьющейся между зданий лентой, гудя на ходу своими инструментами. Они что, в самом деле существовали? Неужели они с Большой Матушкой и Завитком, как и эти музыканты, сами того не зная, нашли способ выжить, став совершенными невидимками?

Был сорок девятый год, и гражданская война вяло ковыляла к своему завершению. Город, где они тогда были, стоял на широкой реке, и тающий лед снаружи трещал так, словно всему Китаю ломали кости. В какой-то момент между песнями появилось перевернутое вверх ногами лицо заглянувшей под стол Большой Матушки, широкое и мягкое.

Она выдала ему один грушевый леденец.

— Так у тебя голос будет сладкий, — прошептала она. — Запомни, что я скажу: народ любит музыку великой любовью. Если мы споем прекрасную песню, если мы верно вспомним все слова, народ никогда нас не бросит. Без музыкантов вся жизнь была бы сплошным одиночеством.

Воробушек знал, что такое одиночество. Трупик его двоюродного брата, завернутый в белую простыню. Старик у дороги, такой дряхлый, что не смог убежать, когда пришли красные; мальчик-солдат, чья отрубленная голова торчала над городскими воротами, и искажалась, и обмякала на солнце.

Воробушек ждал — и оттачивал до совершенства свою библиотеку песен, сам себе напевая: «Канула юность моя, как перелетная птица…»

Месяцы спустя, когда Председатель Мао стоял на воротах площади Тяньаньмэнь, эфир разразился воплями радости. Радио доносило мелодичный голос Председателя на улицы, и в дома, и даже под столы, где Воробушек, как ему казалось, просидел в ожидании целую вечность, и объявляло новое начало, коммунистическое общество и рождение Китайской Народной Республики. Слова эти обвили, словно нити, все до единого стулья, тарелки и запястья, все тележки и всех людей и стянули их жизни воедино, в новый порядок. Война закончилась. Мать вытащила Воробушка на свет, обняла его так крепко, что он чуть не задохнулся, разрыдалась и дала ему столько конфет, что у него голова пошла кругом. На следующее же утро они вновь выдвинулись в путь и пошли домой, в Шанхай.

Исчезнув до того на годы, отец Воробушка теперь вернулся героем революции. Папаша Лютня был форменным исполином, пузатым и высоченным, с широкими руками, толстыми ногами и невероятными треугольными бровями. Меж его мясистых губ была вечно зажата сигарета Flying Horse. Но мягкие иссиня-черные кудри, которые однажды описала Воробушку Большая Матушка, исчезли без следа; огромная лысая голова отца сияла, как луна.

В их первую встречу отец подхватил Воробушка с земли и подкинул над головой. «Да я был нулем без палочки, когда вступил в партию! — проревел Папаша Лютня. Воробушек изо всех сил старался, чтобы его не стошнило. Он всегда был хрупким мальчиком, и эта хрупкость теперь убедила его отца, что Воробушек до сих пор малыш. — Я был никуда ровным счетом не годен! — со странным торжеством вскричал отец. — Но наша Великая партия смолола меня в порошок и создала заново! Я был возрожден кровью братьев моих в Народно-освободительной армии! Да здравствует Коммунистическая партия! Да здравствует Председатель Мао Цзэдун, Красное Солнце, Великая Спасительная Звезда!»

Поднятый в воздух, Воробушек таращился на отца с болезненным, головокружительным преклонением.

Партия пожаловала им традиционный дом в переулке — недалеко от Шанхайской консерватории. Дом был двухэтажный, с внутренним двориком и просторными боковыми флигелями, места в нем хватило бы на пять семей — но, несмотря на отчаянную нехватку жилплощади, дворик с ними делили еще только двое: муж и жена по фамилии Ма, потерявшие в войне всех троих сыновей. Вместе с Папашей Лютней они вывели краской на общей кирпичной стене слова: «Верить Партии Во Всем» — и все это время выстукивали ногами тонкий прихотливый ритм.

У одной только Большой Матушки душа к музыке не лежала. Здесь, в городе своего детства, она обнаружила, что грезит о покойных родителях и пропавших братьях, о потерянных муже и сыне Завитка, мечтая, что они, как Папаша Лютня, чудесным образом да появятся. Она начала слепнуть на один глаз («От твоего вида», — сказала она мужу) и поняла, что молодость ее — все эти годы катастроф, бегства, гонки над пропастью — подходит к концу. Исчезли без следа сокрушительные скорби и ужасы, и независимость ее тоже исчезла. Она боялась, что понятия не имеет, как жить в мирное время.

И хуже того — как-то ее угораздило оказаться замужем за человеком, чьей подлинной стихией были слоганы. Папаша Лютня был насквозь пропитан идеологией. Он требовал себе туфель из скромной соломы, а не из обычной ткани, и мало того, что учил наизусть новости из стенгазет, так еще и читал «Цзефан жибао» как молитву, раскинув руки — будто хотел заключить слова Председателя Мао в объятия. Великий Кормчий, сообщил ей однажды утром муж, сказал, что любовь — не предлог воздерживаться от критики.

— Когда я хоть раз вообще брякнула, что я тебя «люблю»? — спросила она. — Да вы, коммунисты, все не в себе.

Муж в отвращении ткнул в ее сторону сигаретой.

— Видела бы ты меня в Ставке — знала бы, как товарищи меня уважают!

— Уж извини… я как раз твоего сына таскала на горбу. Я прошла пять тысяч ли в надежде, что снова наткнусь на твою жирную физиономию! А ты в это время где был? В «Ставке», на пианино играл да танцевал польки. Ты, тюфяк! Ну и кто тут настоящий герой революции?

Он от нее отмахнулся. Это ничего не значило. Несовместимость их в любви заставляла ее чувствовать себя пустой, как будто мир в конце концов оказался плоским. В честь геройского титула ее мужа Большую Матушку Нож распределили на отличную административную должность во Второй Шанхайской электропроводной компании. Политинформации дважды в день были так бесконечны и мучительны, что ей хотелось выколупать себе глаза.

К тому времени Воробушку исполнилось одиннадцать, и ссоры родителей пролетали мимо него легко, словно свист ветерка. В дополнение к урокам в обычной школе Папаша Лютня учил его теории музыки и цзянпу, нотной записи из цифр, линий и точек,

с которой Воробушек впервые встретился, когда ему было три года, задолго до того, как в его жизнь вошло какое бы то ни было иное письмо. Отец говорил, что ноты цзянпу доступны всем и даже последняя дочь последнего крестьянина в состоянии их прочитать. Цифрами можно было описать целый новый мир. И теперь, пока отец дулся, а мать орала, он раскачивался за партой, все распевая и распевая восхитительную лежавшую перед ним музыку — пьесу для прослушивания в Шанхайскую консерваторию. Каждый волосок у него на голове как будто порхал, как крыло. Отец дал ему учить Баха, Концерт для скрипки ля-минор, в переложении для эрху — двуструнной китайской скрипки.

2

К февралю Ай Мин жила с нами всего два месяца, но чувство было такое, словно она была тут всегда. Помню, как-то ночью по радио передавали Пятую симфонию Шостаковича. В середине третьей части Ай Мин уселась и уставилась на колонки, словно в лицо знакомого человека. Даже мне, в тогдашнем моем юном возрасте, стало не по себе от этой музыки и от чувств, что она несла. Или, может, это мне кажется задним числом; поскольку позже я узнала из Книги записей, что Шостакович написал эту симфонию в 1937 году, в разгар сталинского террора, когда было казнено больше полумиллиона людей — в том числе и ближайшие его друзья. Под кошмарным давлением он написал третью часть симфонии, то ларго, что доводило слушателей до слез, возвращаясь к теме первой части и разбирая ее до основания: то, что сперва казалось простым и знакомым, безыскусным даже, выворачивалось наизнанку и складывалось заново в другом измерении. Первая часть была обманчива. Внутри нее таились и ждали быть услышанными те идеи и сущности, что никогда никуда не исчезали.

Я мыла посуду, когда началась третья часть, и к ее финалу так и не домыла — руки мои сморщились в холодной воде, пальцы расслабленно накрыли зазубренный край ножа.

— Когда я была маленькая, — встав, сказала Ай Мин, — по радио играли только восемнадцать официально одобренных пьес. И больше ничего. Мы их называли янбаньси, «революционные оперы». Но я, Ма-ли, часто ловила своего отца на том, что он слушает запрещенную музыку.

Ее отец — Воробушек.

— Как птичка? — спросила я, полностью погрузившись в историю, что стала теперь частью нашей каждодневной жизни.

Неожиданно Ай Мин пропела несколько тактов, и в музыке, естественной для нее, как дыхание, были и скорбь, и достоинство. Казалось, она продолжала заполнять мои мысли, даже когда утихла; такая эта музыка была мне близкая, такая живая, что я почувствовала, будто знаю ее всю жизнь. Когда я спросила Ай Мин, не Шостакович ли это, она улыбнулась и сказала, что нет. Она объяснила мне, что это из последнего сочинения ее отца.

— Вот какой был Воробушек, он тоже хотел существовать в музыке. Когда я была маленькая, он слушал свои тайные записи только по ночам, днем — никогда. В деревне, где я выросла, ночное небо было как вечность.

— Но как можно запретить музыку, Ай Мин?

Сама идея была такой дикой, что я чуть не засмеялась.

Ай Мин поморщилась при взгляде на раковину, посуды в которой как будто стало даже больше, а не меньше, взяла полотенце и решительно отодвинула меня в сторону. Она пустила холодную воду и принялась перемывать посуду.

Много ночей подряд, сказала Ай Мин, оставив мой вопрос без внимания, она просыпалась от отцовской музыки. Воробушек, неспешно продолжала она, был из самых известных шанхайских композиторов. Но после того, как в 1966-м Консерваторию закрыли и уничтожили все пятьсот роялей, Воробушек двадцать лет работал на заводе, где делали деревянные ящики, потом проволоку, а потом радиоприемники. Ай Мин замечала, как он, когда думает, что никто его не слышит, напевает без слов обрывки музыки. В конце концов она поняла, что эти обрывки — все, что осталось от его собственных симфоний, квартетов и прочих музыкальных произведений. Все рукописи были уничтожены.

Ай Мин могла проснуться от Шостаковича, Баха или Прокофьева; всех их она знала, но их музыкой не интересовалась. Она ерзала рядом с храпящей грудой бабкиного тела и надеялась, что Большая Матушка Нож проснется; в полусне та говорила такое, что Ай Мин слышать не полагалось.

— Я покоя ей не давала, — поведала мне Ай Мин. — Чтобы ее разбудить, я, бывало, громко пела «Юность жизни как цветок», которая, кстати, тоже тогда была запрещена. Бабушка меня случайно научила, и я умела идеально изображать ее саму.

По моей просьбе Ай Мин это продемонстрировала. Большая Матушка Нож, с нежными ручками и плечами борца, с хрупким, но все же звучным альтом, завитые волосы — как ватный шарик, встала у меня перед глазами как живая: о родина любимая моя, когда же я паду в твои объятья?

По большей части, просыпаясь по ночам, Большая Матушка сердито бранила внучку и вновь проваливалась в сон. Но время от времени она смягчалась.

— Мои рассказы для тебя слишком старые, — говаривала она. — У тебя мозгов не хватает их понять.

— Может, это ты их плохо рассказываешь.

— Мои рассказы слишком длинные. Тебе терпения не хватит. Поди лучше поиграй в грязи.

— У меня терпения побольше твоего.

— Злобное дитя!

В такие моменты Ай Мин знала, что отец подслушивает. Она слышала, как он давится приглушенным смехом. Запах его табака скользил над ними, словно он сидел прямо за стеной.

— Я полагала, — сказала мне Ай Мин, — что, когда рассказы Большой Матушки закончатся, жизнь пойдет своим чередом и я снова стану собой. Но это была неправда. Рассказы становились все длиннее и длиннее, а я делалась все меньше и меньше. Когда я это сказала бабушке, та чуть не лопнула со смеху. И ответила мне: «Но ведь так устроен мир, разве нет? Или ты что, думала, что больше целого света?» Еще она спрашивала: «Ну что, готова? Следующая история будет такая длинная, что ты забудешь, что вообще на свет родилась».

«Большая Матушка, скорее!»

«Ну так слушай: однажды вечером молодой человек с карманами, полными стихов, услышал в чайной «Новый Свет», как поет Завиток. Бедняга пришел туда впервые в жизни и влюбился в нее. Ну, а кто бы в нее не влюбился? — произнесла Большая Матушка. Почему ее голос так дрожал? Она что, плакала? — Никто ничего не мог с этим поделать. Так тогда все было устроено».

Вэнь Мечтатель, начинающий поэт, родился в деревне Биньпай, в зажиточном семействе с непростой историей. В 1872 году его дед был удостоен великой чести: императорский двор избрал его одним из ста двадцати детей, которых отправили учиться в Америку. Его семья все продала, лишь бы оплатить мальчику эту поездку. Удача им улыбнулась, поскольку всего десять лет спустя их восхитительный сын, теперь прозванный «Старым Западом», отплыл домой — пожив по соседству с Марком Твеном, поучившись в Йельском университете и получив диплом в области гражданского строительства.

Но, проведя десять лет в Шанхайской оружейной, Старый Запад внезапно скончался от чахотки, оставив по себе вдову и новорожденную дочь — и еще десять неотбытых лет квалифицированного труда, что задолжал Императору. Это была катастрофа. Отец Старого Запада выплакал себе все глаза и призывал погибель на свою голову. Оставшиеся четыре сына, решительно настроенные показать, чего они стоят, сплотились вместе. За пару десятков лет братья приобрели дюжину акров земли, включая яблоневые сады и завидный кирпичный дом, и стали одними из богатейших людей Биньпая.

Тем временем дочь Старого Запада выросла в ужасе от отцовских книг, словно те переносили заразу, способную уничтожить деревню. Маленький Запад упаковала книги в ящики и все их закопала. Единственный сын, появившийся на свет сильно после того, как она уже успела отчаяться родить ребенка, стал смыслом ее жизни, и она надеялась, что он вырастет достойным землевладельцем, как двоюродные деды. Но вместо этого мальчик помешался на поэзии. Он был ходячая тележка с книгами — сидел за партой, с кистью для каллиграфии в руке, и таращился в потолок так, словно ждал, чтобы слова его поглотили. Спальня его как будто плавала, оторванная от земли, над осязаемым миром сделок, торговли и земли. Мать звала его, порой нежно, а порой сердито, Вэнем Мечтателем. Он был наблюдательным, чувствительным подростком, и когда война пришла — она его сломала.

В сорок девятом, когда бои закончились, Маленький Запад отправила его в Шанхай в надежде на то, что это вернет ему волю к жизни. Карманы у него все до единого отяжелели от книг. Когда по дороге ему встречались знакомые, Вэнь говорил, что не может останавливаться обсуждать коммунистов, националистов, Сталина, Трумэна или погоду, потому что сочиняет в уме восьмистрочное рифмованное стихотворение на шесть иероглифов и любое отклонение в его пути нарушит расположение слов. Он врал. На самом деле поэзии в нем не осталось, а слов он боялся. В войну Биньпай накрыл самый страшный голод за сотню лет, но сам Вэнь никогда не знал голода. Он сидел у себя в кабинете и учил наизусть стихи, современные и старинные, в то время как снаружи матери продавали детей, а совсем еще мальчишки гибли на передовой кошмарными смертями. Половина Биньпая умерла с голоду, но помещики, наследники словно бы безграничных запасов, выжили. Теперь же шанхайские книжники толковали о новом роде поэзии, революционной литературе, достойной перерожденной нации, и эта идея казалась Вэню и трогательной, и тревожной. Мог ли авангард выразить идеи, о которых не говорили вслух, мог ли он противостоять лицемерию его собственной и подобных ей жизней? Он не знал. Когда один революционный журнал вернул ему стихи с отказом, на странице было намалевано толстой кистью: «Каллиграфия превосходная. Но твои стихи все еще дремлют в пасторальной темнице. Луна там, ветер сям, и кому какое дело до твоего гребаного деда?! Проснись!!!»

Он знал, что они правы. Вэнь оставил себе письмо с отказом и выбросил стихи. Он вспомнил Бертольда Брехта:

Я хотел бы быть мудрецом.

В древних книгах написано, что такое мудрость.

Отстраняться от мирских битв и провести свой краткий век,

Не зная страха.

Обойтись без насилья.

За зло платить добром.

Не воплотить желанья свои, но о них позабыть.

Вот что считается мудрым.

На все это я неспособен.[1]

Случайно он забрел в чайную «Новый Свет». Там пела молодая женщина, и Вэнь Мечтатель, сбитый с толку и зачарованный, слушал ее пять часов подряд. После он хотел с ней заговорить, отметить суровую красоту ее музыки — но какими словами? Музыка девушки содержала и поэзию, и писаное слово, и все же уносилась куда как дальше этих границ в иную обитель, в молчание, что он прежде полагал невыразимым. Вэнь хотел ее окликнуть, но вместо этого смотрел, как она в одиночку уходит вверх по лестнице. Ничто не сдвинулось с места, мир был все тот же, и все же по пути домой Вэню казалось, что его жизнь переломилась надвое. Он долго стоял, глядя на маслянистую от грязи бессонную реку, от которой в темноте остались одни только звуки, и гадал, что же переменилось.

Жаркой и влажной августовской ночью Завиток, делившая жилище с тремя вдовушками, получила посылку. В посылке содержалась единственная тетрадка: в форме крошечной двери, переплетенная на хлопковую нить коричневого цвета. Ни марки, ни обратного адреса, ни пояснительного письма, только ее имя, выведенное на конверте квадратными, но все же трогательными иероглифами. Она уселась было за ужин, состоявший из подсоленной репы, но тетрадь, лежавшая рядом, так и манила. Завиток открыла ее на первой странице и принялась читать. Это была книга, переписанная от руки тушью. Она много лет уже не читала книг и сперва ничего не поняла.

Страница за страницей ее забитая хламом одинокая комнатка растворялась; Завиток вдохнула пыльный воздух воображаемого Пекина, где правительство поставили на колени, старая вера была сплошь подорвана, и два друга, Да Вэй и Четвертое Мая, некогда во всех смыслах близкие, пришли к «десятому слову» — туда, где нарушаются клятвы и расходятся жизни. Когда тетрадка закончилась так же, как и началась — на полуфразе, — Завиток вновь достала конверт и от души его потрясла, надеясь, что выпадет еще один; но конверт был пуст. Она сидела на кровати во вновь притихшей комнате и утешалась, перекладывая отрывок из повести на музыку. Когда она пропела слова, те обрели еще одну, новую жизнь и заполнили комнату возможностью. Вдовушки-соседки забарабанили в стены и заорали, чтобы она вела себя потише.

Несколько дней спустя прибыла вторая глава. Зачем бы кому-то преследовать ее по почте? На следующую неделю пришли третья и четвертая. Роман продолжался, следуя сперва за Да Вэем, а затем за Четвертым Мая по пути через лежащий в развалинах Китай. Повествование петляло и перескакивало, словно из него были выдраны целые страницы или главы; но и Завитка саму война выдрала из почвы с корнем, и ей не составляло труда самой заполнять пустоты. Мало-помалу ее раздражение уступило место узнаванию и, медленно, втайне от нее самой, привязанности.

На поверхности история эта была обыкновенной эпопеей — хроникой падения империи, но заключенные в книгу люди напоминали ей о тех, кого она старалась забыть: о братьях и о родителях, о погибших сыне и муже. О людях, которых, против их воли, война толкнула на край пропасти. Она читала четвертую, девятую и двенадцатую тетради так, словно чтение могло приковать персонажей к страницам. Конечно же, она была всего лишь зрителем; один за одним они срывались с обрыва в море и исчезали из виду. Были там и такие душераздирающие моменты, что ей хотелось захлопнуть книгу и зажмуриться, только бы не видеть этих образов — но все же роман настойчиво тянул ее вперед, словно от того, забудет ли она прошлое и мертвецов, зависело само его существование. Но что, если автором романа был кто-то, кого она знала? Все ее родственники были певцы, артисты и рассказчики. Что, если они каким-то образом выжили — или прожили достаточно долго, чтобы сочинить этот выдуманный мир? Эти иррациональные мысли ее пугали, словно ее вновь соблазняли вернуться в скорбь большую, нежели весь мир и вся реальность вообще. Что, если тетради приходили от ее покойного мужа, убитого в начале войны солдата-националиста, а письма потерялись в общем хаосе и только теперь начали прибывать? Завиток слыхала, что такое случается — в четвертом веке на Северо-Западе Китая потеряли мешок почты, а воздух пустыни его сохранил. Тринадцать веков спустя венгерский путешественник нашел эти письма в обрушившейся сторожевой башне. Но это были все равно что сказки. Завиток отчитала себя за фантазии.

Посылки приходили вечерами, по воскресеньям или по четвергам, когда она была занята в чайной внизу, исполняя «Грезу Западного крыла». Может, автор был среди зрителей — или просто пользовался возможностью незаметно проскользнуть в чайную, оставив посылку у Завитка под дверью? Бессонными ночами Завиток жгла свечи, которые не могла позволить себе транжирить, и перечитывала тетради в поисках улик. Автор играл с именами Да Вэя и Четвертого Мая. Например, в первой тетради «вэй» писалось как 位, что означало «место» или «положение». В третьей — как «вэй», 卫, древнее царство не то в провинции Хэнань, не то в провинции Хэбэй. А в шестой тетради — как «вэй», 危, другое название Тайваня — словно местонахождение автора было закодировано в самой книге.

В день, когда Завиток получила двадцать пятый блокнот, она встретилась с сестрой в парке Фусин.

— Не могу избавиться от чувства, что я его знаю, — сказала Завиток. — Но к чему такая тонкая игра и почему именно я получатель? Я же просто вдова без какого бы то ни было литературного вкуса.

— Так посылки до сих пор приходят? — не веря ушам своим, переспросила Большая Матушка. — Надо было тебе раньше мне рассказать. Это могут быть бандиты или политическая ловушка!

Завиток только рассмеялась.

— И пожалуйста, избавь меня от этой ереси про литературный вкус, — продолжала ее сестра. — Это все бред сивой кобылы и ерунда на постном масле. Кстати говоря, когда ты уже бросишь жить с этими злосчастными вдовушками и переедешь ко мне?

В их следующую встречу Завиток вовсе не упоминала роман. Речь о нем завела Большая Матушка, заявив, что такого рода сочинения — поддельный мир, в котором ее младшая сестра, если только не проявит осторожность, утратит свое телесное существование и вся обратится в томление и воздух.

Но Завиток слушала вполуха. Она думала о персонажах романа: Да Вэе, искателе приключений, и Четвертом Мая, ученой. Больше всего на свете они боялись не смерти, но краткости скудной жизни. В них она узнала те желания, что до сей поры в ней самой не находили себе выражения. Она улыбнулась сестре, не в силах скрыть грусть.

— Большая Матушка, — сказала она, — не принимай это так близко к сердцу. Это же всего лишь книга.

После тридцать первой тетради она ждала, как обычно. Но день шел за днем, неделя за неделей, а посылок больше не приходило.

Со временем холодное одиночество жизни Завитка вновь утвердилось на своем месте. Она ужинала напротив груды тетрадей, словно напротив притихшего друга.

Внизу же в изобилии плодились слухи.

Управляющий волновался, что с приходом к власти Председателя Мао чайные объявят буржуазными излишествами, певцов припишут к трудколлективам, а все тексты песен станут подцензурны. Хлебный Ломтик тревожился, что правительство запретит все игры, в том числе и шахматы. Завиток не впервые задумалась, не пора ли покинуть Шанхай; проезд до Гонконга ото дня ко дню становился все дороже. Но в билетной кассе она столкнулась с владельцем Библиотеки богов, прогуливавшимся со своим какаду. Забывшись, она упомянула таинственные тетради. Книготорговец поддразнил ее и сказал, что у нее в окрестностях есть брат-близнец — поэт-неудачник, известный как Вэнь Мечтатель, бродил туда-сюда в поисках списка той самой книги.

— Спроси-ка у Старой Кошки в книжной лавке «Опасные высоты». По набережной Сучжоухэ, — посоветовал он. — Третий переулок вниз по течению. Она всюду нос свой совала.

Завиток его поблагодарила. Она доехала до книжной лавки на трамвае, думая, что купит остаток романа и увезет его с собой в Гонконг. Книжная лавка «Опасные высоты» размещалась в одном из флигелей приземистого домика с внутренним двором, и книги стояли в три ряда от пола до потолка. В отделе художественной литературы Завиток взобралась на стремянку и принялась просматривать полки. Но, не зная ни автора, ни заглавия, искала она тщетно. Тем временем прибывал уверенный поток посетителей — молодых людей и девушек, оглядывавшихся на все стороны, словно в поисках чего-то оброненного. Один из них подошел к продавщице и принялся быстро что-то шептать. Его оттолкнул старичок в пиджаке западного покроя поверх темно-синей одежды.

— Готово? — между приступами сухого кашля выговорил он.

Старая Кошка, которая вовсе не выглядела такой уж старой, вручила ему стопку размноженных на мимеографе листов. С высоты Завитку было видно, что это копия «Доктора Фауста» в переводе Го Можо.

Губы Старичка задрожали.

— Но как же вторая часть?!

— Тут вам не завод, — заявила Старая Кошка, шлепнув на прилавок леденец от кашля. — Приходите на следующей неделе.

Остальным нужны были зарубежные романы, труды философов, экономистов и ядерных физиков. Пока у Завитка копились вопросы, Старая Кошка почти не смотрела наверх. Сама она тем временем текучим почерком переписывала бесконечные страницы. Судя по всему, мимеограф нуждался в замене детали — каковая могла вовсе не состояться.

Когда Завиток слезла со своей стремянки и осведомилась насчет Да Вэя и Четвертого Мая, книготорговка пробурчала:

— Ну вот, опять.

Каждое утро Завиток теперь приходила в книжную лавку; внутри было спокойно, а полки ломились от сокровищ. Вне всякого сомнения, другая повесть могла послужить той же цели и вырвать ее из одиночества. Она забывалась в путеводителях по Парижу и Нью-Йорку, воображая путешествие, что привело бы ее на далекий Запад.

Старая Кошка за своим столом редко поднимала глаза; двигалась только шариковая ручка, прилежно скользившая вверх-вниз по листу — так что казалось, что это именно ручка дарит советы, сведения и поддержку. Чтобы страницы не разлетелись, их прижимал бестселлер — «Бедняки берутся за ружье во имя революции».

Через несколько недель после того, как установилось ее новое расписание, Завиток увидела, что на столе пристроена новая бумажная башня — словно прошлая стопка привлекла к себе обожателя. Затем ее взгляду поочередно предстали: чистое серое пальто с обтянутыми тканью пуговицами, полный карман бумаг и, наконец, гладкие, в чернильных пятнах руки. Она взглянула еще — и увидела молодого человека с волнистыми волосами, что глядел на нее со смущенным узнаванием.

— Вэнь Мечтатель, — сказала она.

— Госпожа Завиток, — отозвался он.

— Ну наконец-то, — сказала Старая Кошка. Ее ручка так и захлебывалась в волнах страницы.

Рукопись юноши грозила вот-вот упасть, и он придержал ее кончиками пальцев правой руки. Завиток слезла со стремянки и бесстыдно уставилась на верхнюю страницу, изучая аккуратные столбцы слов, спокойно-страстный каллиграфический почерк, что описывал обреченный роман между Четвертым Мая и Да Вэем. Ей хотелось подхватить рукопись в объятия, вновь присоединиться к Четвертому Мая в поезде на Хух-Хото, подглядывая сквозь покрытые коркой пыли окна за тем, как возлюбленный ее курит на платформе; и через неделю, и через месяц, и целую жизнь спустя он был бы там, попроси она его об этом. Не мое, осознала она, влюбляться в того, кто будет ждать. Полсвободы мне всегда будет мало.

— Разрешите? — спросила она, кивая на рукопись.

Кончики пальцев юноши не сдвинулись со страниц.

— Боюсь, — сказал он, — к несчастью, по моей небрежности…

Он совершенно не походил на ее мужа. Так вот кто был автор, таинственный отправитель посылок. Вэнь Мечтатель был худ и бледен, в то время как военная форма националистов на ее муже едва не лопалась по швам. Завиток покраснела.

— Простите, — снова начал он. — Я боюсь, что эта рукопись — другая история. Другого писателя.

— И все же она ваша.

— Да, — сказал он. — Нет. Что ж, понимаете, почерк мой.

Она подошла к нему чуть ближе. Почти-почти…

— Хватит отсиживаться в кустах, — сказала Старая Кошка. Ручка приподнялась и указала кончиком на Завитка. — Если вы, барышня, ищете создателя Да Вэя, то флаг вам в руки! Я вас первая поздравлю, когда вы его найдете, а ему, конечно, предложу щедрое вознаграждение, отличные условия и все такое. Но местонахождение автора — такая же загадка для бедняги Вэня, как и для вас. При всем при том, если вам нужен кто-то, кто перепишет ваши письма или будет вести за вас переписку, то что ж! Не найдете ни руки точнее, ни сердца добрей.

— Я везде искал окончание романа, — сказал Вэнь Мечтатель. — Должно быть по меньшей мере еще пятьсот страниц. Может, больше. Я думаю, он называется «Книга записей».

— Но вы… — начала было Завиток. Она не отводила взгляда от рукописи, которая казалась плотной и безупречной.

— Я переписал для вас книгу, потому что надеялся… Я хотел…

Завиток знала, что нужно прекратить этот разговор. И все же она не могла заставить себя отойти от стола.

— Я хотел, чтобы повесть доставила вам удовольствие. Старая Кошка говорит правду, слова — не мои, — он сомкнул и стиснул хрупкие руки. — Я послал первые главы до того, как закончил переписывать рукопись. Когда я понял, что произошло, что книга заканчивается в буквальном смысле на полуфразе, я попытался дописать главы сам. Я пытался закончить историю, но…

— Тебе не хватило дарования, — сказала Старая Кошка.

Его хрупкость обрела какой-то скорбный оттенок. Но все же он не дрогнул и не отступил; он стоял очень неподвижно и не сводил с Завитка глаз.

— Может быть, когда-нибудь…

— Извините, — сказала Завиток, отступая.

Ей было стыдно, но она никак не могла сообразить почему, принадлежит ли это чувство ему или ей. Она развернулась, подошла к двери и ухитрилась ее открыть. Свежий воздух наполнил ее легкие, и отовсюду до нее донесся шелест страниц.

— Вы подивитесь, как мало людей способны рассказать историю, — говорила Старая Кошка. Голос ее звучал хрипловато и успокаивающе, как катящаяся галька. — И все же эти новые императоры хотят их запретить, сжечь, всех до единого вычеркнуть. Они что, не знают, как это трудно — урвать себе чуточку удовольствия? Или, может, как раз знают. Хитрые козлы.

— Не позволите ли мне проводить вас до дома? — спросил Вэнь Мечтатель.

Ветер словно втолкнул ее назад и развернул вокруг собственной оси. Но стоило ей оказаться к нему лицом, стоило увидеть его внимательные, полные надежды глаза, как слова ее покинули. Она открыла рот и снова его закрыла.

— О небеса, что за интрига! — сказала Старая Кошка.

Наконец, словно и в этом был повинен ветер, Завиток кивнула Вэню в ответ.

— Если вам так будет угодно.

Вэнь Мечтатель очутился рядом, он придерживал дверь, и она вышла.

Повсюду падали листья. Вскоре обещала прийти зима, с ватниками и вязаными варежками, и с первыми заморозками Вэнь Мечтатель начал носить ей шарфы и шерстяные носки, банки меда и романы, которые переписывал от руки своим сдержанным, но тем не менее страстным почерком.

Зима была к Вэню добра. Его худоба превратилась в изящную жесткость. Девушки и их матушки, развешивая в переулках стираное белье, любовались вытянутым вопросительным знаком его силуэта, когда Вэнь бежал вприпрыжку по скользким улочкам — к чайной, где пела Завиток. «Не спеши ты так! — кричали ему соседи. — Слова перемешаются!» Он все еще понятия не имел, как говорить о новом политическом устройстве, различных фракциях и собственных идеалах; мысли его полнились стихотворными строками, он записывал их и выбрасывал. Он писал и писал, и сжигал листы. Он ждал.

«Почтовый голубь», — звали они его.

И все же из настойчивого любопытства Завиток взялась подходить к читавшим в чайных незнакомцам, чтобы осведомиться: не знакомы или они с Да Вэем? Не случалось ли им, часом, посетить пустыню Такла-Макан и впечатлиться изобретательностью, с которой он слал возлюбленной личные послания по радио, хоть их и слушали десятки тысяч человек? «На виду спрятано, — ответила одна хорошо одетая дама. — Но нет, об этом чертяке я никогда не слышала». «А вы уверены, что это местный писатель? — спросил некий поэт. — Тут все гроша ломаного не стоят. Должно быть, это перевод иностранной книги». Один университетский студент был убежден, что книга списана с романа Лао Шэ, другой — что это больше похоже на современный пересказ «Записей о забытых событиях» или «Поразительного» Ли Мэнчу. «И вообще, не тратьте времени на романы, — сказал ей кто-то. — Сейчас самое время читать того новомодного поэта из Чэнду, который еще оружие коллекционирует. Хотя, в общем и целом, все, что хвалят в один голос, обычно нелепица и чепуха».

Как-то вечером она вернулась к старым тетрадям, перечитывая их все с самого начала. В мерцании свечи она уверилась, что автор удалился в изгнание или, может, пережил некую трагедию. Быть может, ее ранило войной, вырвало из ее прежнего существования, и роман был теперь не более чем прерванной грезой. Или, возможно, как и муж Завитка, автор пал в бою, и до последних глав получилось бы добраться только в лучшем мире. Вэнь рассказал ей, что это автор, а не он, записал имена главных героев — Да Вэя и Четвертого Мая — разными идеограммами. Вэнь тоже был убежден, что имена были частью шифра, след, по которому можно было пройти. Но куда? Завиток аккуратно обернула тетради в коричневую бумагу — следовало быть бдительной. В конце концов, Книга записей лишь отвлекала от реалий современной жизни. Это была всего лишь книга, так почему же она не давала ей покоя? Завиток открыла сундук и увидела вещи из собственного прошлого, исчезнувшие времена и прошлую себя. Стоило ей расслабиться, как она чуть ли не видела, как к ней ползет сын. Он тянул ее за платье, за кончики пальцев, и его восторг сжимал ей сердце, точно шнуром. Завиток родила его, когда ей было всего четырнадцать. Ночь его смерти была слишком темна, слишком ветрена, чтобы дитя путешествовало в иной мир в одиночку. Она хотела последовать за ним с края утеса в море, но Большая Матушка разрыдалась и молила Завитка не покидать ее.

Она не могла сомкнуть глаз и до утра лежала без сна.

Шторы очертил тусклый свет. Завиток услышала плач младенца, подошла к окну и, поглядев вниз, увидела, как семейная пара пытается всунуть ребенка в зимнее пальто, сперва руки, затем ноги, затем голову; младенец, развалясь, слабо отбивался, а затем сморщил личико и завыл — но пальтишко все равно отказывалось застегиваться. На проспекте появился Вэнь Мечтатель с торчащей из кармана пачкой листов. Он склонился над плачущим ребенком, как запятая, так что младенец, сбитый с толку, мгновенно прекратил рыдать, пальто застегнули, и маленькое семейство удалилось по своим трепетным делам.

Позже, тем же утром, когда она стояла рядом с Вэнем на улице Хуайхай и он отдавал дань памяти ее пропавшим без вести родителям и старшим братьям, погибшим мужу и любимому сыну, когда он испрашивал благословения ее старшей сестры, Завиток вдруг посетило ничем не замутненное воспоминание о собственном малыше. Он поскользнулся и выпал из трамвая на спину прямо на бетон. И ни царапины. Он засмеялся и спросил, можно ли ему повторить, а затем протянул хрупкую ручку и выхватил хлеб у Воробушка изо рта. Воробушек захлопнул рот, откусив пустой воздух, и его маленькое личико наполнилось замешательством.

На улице Хуайхай Вэнь просил ее стать его женой.

Завиток помнила, как тихо было в постели, когда она вдруг проснулась. Она взяла безупречную ручку сына — и серая скорбь словно переползла из его груди в ее, и в этот миг, когда она поняла, что ее дитя мертво, она вновь потеряла родителей, братьев и мужа. Не в силах перестать плакать, она отказывалась выпускать тело сына из рук. Но, мертвый, он закостенел и похолодел. Только Большой Матушке удалось наконец вынуть тело у нее из объятий.

— Госпожа Завиток, — говорил теперь Вэнь, пока мимо с пустыми сумками брели направлявшиеся за покупками горожане, — обещаю вам, что всю нашу совместную жизнь я буду искать слова, которые, возможно, никогда не встретились бы нам в нашей отдельности и одиночестве. Я не дам в обиду нашу семью. Я разделю вашу скорбь. Я свяжу свое счастье с вашим. Наша страна вот-вот явится на свет. Пусть же и у нас будет возможность начать все заново.

— Да, — сказала Завиток, словно слова его были молитвой. — Пусть.

3

Как-то раз Ай Мин сказала:

— Ма-ли, я не сомневаюсь, что я исчезла. Разве нет? Ты что, правда меня видишь?

Она подняла правую руку, затем левую — очень, очень медленно. Не будучи уверена, шутит она или нет, я повторила за ней, воображая, что отдана на милость ветра и меня влекут вперед и вертят по сторонам незримые силы.

— Я тоже невидимая, Ай Мин. Правда же?

Я затащила ее в ванную, и там мы уставились на свои отражения, словно они, а тем самым — и мы сами, были миражом. Только сейчас, задним числом, я думаю, что она воспринимала собственное исчезновение как нечто желательное. Что, возможно, ей нужно было наконец пожить не под слежкой.

Шел 1991 год, середина марта, и Ай Мин жила с нами уже три месяца. Мама теперь все время работала и взяла еще подработку, чтобы в будущем оплатить расходы Ай Мин. Я решила воспользоваться деньгами, подаренными мне на китайский Новый год — деньгами на счастье, — чтобы угостить Ай Мин ужином. План мой был сводить ее в любимый папин ресторан. Вечер, когда мы вышли из дому, был довольно теплым, и мы, держась за руки, шагали вдоль кустов на Восемнадцатой авеню, мимо покосившихся домов и нестриженых газонов, под цветущими вишнями, что наполняли ароматом даже самого прискорбного вида кварталы.

На Мэйн-стрит мы свернули на север. Я помню, что посреди тротуара лежала пожилая серая кошка — и не пошевелилась при нашем приближении, только вытянула подальше одну лапку и помахала хвостом. Ресторан словно выступил из теней, одетый в сотканную из света жилетку. Это было польское заведение под названием «Мазурка». Внутри оказалось тепло и где-то на четверть зала народу, а еще там были белые салфетки и настоящие столовые приборы и чайные свечи в крошечных стаканчиках. Рядом с Ай Мин я чувствовала себя взрослой и повидавшей мир, форменной аристократкой. Она, в конце концов, была из Пекина, города, где в 1991 году жило 11 миллионов человек. Ай Мин объяснила мне закон больших чисел и различные методы построения математических доказательств, включая «доказательство без слов», прибегавшее лишь к визуальным образам. Я восхищалась утверждениями вроде:

Если известен x, то также известен и y, так как…

или

Если из p следует q…

Летом 1989-го, еще в Пекине, Ай Мин выдержала вступительные экзамены в национальный университет. Вскоре после того ей предложили место на только что открывшейся кафедре компьютерных наук в Университете Цинхуа, самом престижном естественнонаучном университете Китая.

— Я должна была поехать, — сказала она мне. — Но как я могла?

Решение Ай Мин не поступать в Цинхуа, принципиальное, но безрассудное, теперь меня поражает. Но тогда, в одиннадцать лет, я сказала ей, что это было совершенно разумно.

За голубцами и варениками Ай Мин поведала мне, что благодарна за щедрость моей матери, но чувствует себя недостойной. При свете дня она ощущала себя уязвимой, боялась показаться на глаза, но ей нужно было быть мужественной и начать жизнь заново. Ай Мин сказала, что одиночество может переменить всю жизнь.

— Думаешь, что куда-то движешься, но вовсе нет. В себе самом можно потонуть. Вот так я себя и чувствую. Понимаешь, Ма-ли?

Я вспомнила ночь перед тем, как Ай Мин приехала к нам жить, когда я погрузила лицо под воду в ванной и воображала, каково бы было перестать дышать, остановить время, как это сделал папа. Я сказала, что понимаю. Как же я жаждала все понимать.

На всем в зале лежал мягкий отблеск свечей. Официант заговорил с нами ласково, точно мы прибыли очень издалека, оттуда, где слова привыкли ждать своего эха. Я испугалась, что, пока он закончит предложение, мое детство успеет закончиться. И даже когда я ответила ему с безупречным канадским произношением, он продолжал с медлительностью веков, пока я сама не почувствовала, что мой пульс замедляется и время сделалось относительным, как то доказали физики; так что, быть может, мы с Ай Мин до сих пор сидим там, в уголке ресторана, и ждем, пока нам принесут еду, предложение закончится, а этот антракт пойдет своим чередом.

К тому времени Ай Мин уже решила, что попытается въехать в Соединенные Штаты. Амнистия для китайских студентов, прибывших после демонстраций на Тяньаньмэнь, закончилась, но в марте Ай Мин написала школьная подруга ее матери и сообщила, что Конгресс США рассматривает новый иммиграционный законопроект, такой же, как и всеобщая амнистия 1986 года, которая легализовала 2,8 миллиона нелегальных иммигрантов и позволила им получить ПМЖ. Тогда условием было проживание заявителя в США по меньшей мере в течение четырех лет; теперь же никто не знал, какие будут новые ограничения. Подруга, которая жила в Сан-Франциско, предложила Ай Мин временное пристанище; она утверждала, что откладывать дело было бы глупо.

Моя мать уже добыла для Ай Мин поддельный паспорт и прочие сопутствующие бумаги. Никто из нас не хотел, чтобы она уезжала, но решать было не нам. То, что мама мало зарабатывала, значило, что нам не разрешили бы спонсировать иммиграцию Ай Мин в Канаду.

Ай Мин была уверена, что однажды, когда-нибудь потом, я навещу ее в Соединенных Штатах. Она будет хвастаться тем, что знала меня прежде, потому что к тому времени я стану знаменитой.

— Актрисой, — попробовала угадать она.

Я помотала головой.

— Художницей?

— Ни в коем случае.

— Фокусницей!

— Ай Мин! — застонала я в отвращении.

Она улыбнулась и сказала:

— Писательницей? Предложения — это тоже уравнения.

— Быть может.

— Мастером подставлять цифры вместо цифр.

Я понятия не имела, что это было такое, но все равно улыбнулась и сказала:

— Обязательно.

Только потом я узнала, что это китайский термин для алгебраической теории чисел. Ай Мин сказала мне, что я обладаю всем, что нужно великому математику: отличной памятью и чувством слова. Я чувствовала, что она смотрит мне в самую душу, видит сквозь маски и притворство и что, чем больше меня узнает, тем больше любит. Я тогда была слишком мала, чтобы понимать, как долговечна любовь такого рода, как редко она входит в жизнь человека, как трудно принять себя самого — не говоря уж о ближнем. Я пронесла во взрослую жизнь из детства это чувство защищенности — любовь Ай Мин, любовь старшей сестры.

Или, быть может, я просто взяла все наши оставшиеся разговоры — все незаконченные и едва начатые — и каждое их слово произнесла в тот конкретный вечер; спроецировала на прошлое некое объяснение необъяснимого и причин, по которым я ее любила и жадно ждала каждого ее письма — пока не настал день, когда письма перестали приходить. Попыталась ли она вернуться в Шанхай, к матери? Добилась ли успеха в Соединенных Штатах? Произошел ли несчастный случай? Несмотря на все мои усилия, я до сих пор ничего об этом не знаю. Может быть, я и помню все неправильно. Я лишь самую чуточку понимала, что стряслось у нее на родине, на родине моего отца, в 1989 году, в конце весны и начале лета, какие события вынудили ее уехать. Здесь, в любимом папином ресторанчике, я задала вопрос, который давно уже мечтала произнести вслух — спросила, участвовала ли она в демонстрациях на площади Тяньаньмэнь.

Ай Мин долго медлила, прежде чем ответить. Наконец, она рассказала мне, как больше миллиона человек были на площади днем и ночью. Студенты начали голодовку, продлившуюся семь дней, и Ай Мин сама ночевала на асфальте бок о бок со своей лучшей подругой — Ивэнь. Они сидели под открытым небом, и им почти нечем было укрыться от солнца и дождя. В те шесть недель, что шли демонстрации, она чувствовала себя в Китае как дома; она впервые поняла, каково это — смотреть на свою родину собственными глазами, через призму собственной истории, пробудиться вместе с миллионами остальных. Ей не хотелось быть обособленной тихой речушкой; быть частью океана — вот чего она желала. Но теперь она ни за что бы не вернулась, говорила она. Когда ее отец умер, она лишилась всего. Она умерла вместе с ним.

Ай Мин сказала, что я всегда буду для нее семьей, всегда буду ее младшей сестренкой, Ма-ли, Мари, Девочкой. Так много было у меня имен, что я ощутила себя деревом с ветвистой кроной. Ай Мин пела обрывки песен, которым научила ее Большая Матушка, и всю дорогу назад мы смеялись. Когда мы пришли домой, я почувствовала, как руки наши мало-помалу исчезают, как перестают существовать очертания наших тел и даже наши лица, так что внутри мы оказались хорошо и надежно спрятаны, стерты из мира. Но это не воспринималось как потеря; мы с радостью приветствовали возможность стать частью чего-то большего, нежели мы сами.

Дома, в нашей квартире, Ай Мин не стала включать свет. Она сделала чай, и мы лежали в темноте и таращились в окна, во двор и на соседние, полные тайн дома. Ай Мин продолжила рассказывать мне историю Книги записей, которая, если уж на то пошло, не пересказывала тридцать одну тетрадь, а повествовала о жизни, что была куда ближе ко мне самой. Историю, в которой содержалось мое прошлое — в которой окажется заключено мое будущее.

* * *

В 1951 году на свадьбу Завитка и Вэня Мечтателя в Биньпай явились певцы и книготорговцы из Шанхая, ощетинившись музыкальными инструментами и переписанными от руки книгами. Дядюшки Вэня стучали его по спине, посасывали концы длинных трубок и орали: «Жена твоя — сокровище! Старый Запад с небес улыбается, на тебя глядя!» Они играли в карты и так много курили, что густой, как туман, табачный дым валил на улицу и сбивал с толку проезжих велосипедистов. Старая Кошка в костюме-тройке танцевала с таким изяществом, что даже Папаша Лютня, который в своем крестьянском наряде весь чесался, расплакался за картами. Затем Старая Кошка предложила тост за «печально известного путешественника, этого великана среди людей, Да Вэя!» Все выпили, в большинстве своем полагая, что это какой-то пройдоха, разбивший ей сердце. Вечеринка все больше выходила из берегов, петляя прочь, точно лишние куплеты к известной песне.

Воробушек сочинил музыку — урезанную сонату с главной темой и ее развитием — и туманным рассветом второго дня свадьбы напел ее Вэню Мечтателю. После того как он закончил, Вэнь эхом отозвался:

— Ты-то, конечно, жрец культа прославленного герра Баха?

Четыре слова в этом предложении Воробушек вообще не понял — но на всякий случай все равно кивнул.

— В таком случае у меня для тебя кое-что есть, — сказал Вэнь.

И одарил его тремя драгоценными пластинками, ввезенными из Америки.

Наконец, на третий день свадьбы, когда день клонился к вечеру, Завиток и Большая Матушка Нож спели дуэтом, и пение их было прощанием друг с другом, с узкими койками и детскими страхами, что они делили на двоих, и открытыми дорогами, что отмечали путь от живительного вдоха — до вдоха. «Я исполнила свой долг перед родителями», — сказала себе Большая Матушка. Завиток будет жить здесь, в деревне Биньпай, в родительском доме Вэня Мечтателя. Прежде чем отвернуться, она еще раз стиснула сестру в объятиях.

Все проходит, думала Большая Матушка, сидя на нижней полке поезда, увозившего ее домой.

Шелуха семечек трещала под подошвами ее туфель, как огонь. Папаша Лютня повстречал старых приятелей из Ставки и пошел играть в карты к ним в отдельное купе; Воробушек читал брошенный кем-то номер «Вопросов литературы и искусства в Советском Союзе». Пейзаж катился за окном зелеными и желтыми волнами, словно страна была сплошной не знавшей жнеца нивой. К западу от Сучжоу поезд остановился, и длинная очередь носильщиков принялась суетливо его разгружать. Большая Матушка глядела в окно — и заметила на противоположной платформе женщину своих лет, стоявшую за маленьким ребенком. Девочка, казалось, полностью погрузилась в свои мысли. Руки матери, как бы защищая, лежали у нее на плечах. Большая Матушка зажмурила слепой глаз и прижалась к стеклу вторым.

При ближайшем рассмотрении выяснилось, что женщина неприкрыто плачет. Слезы безудержно лились у нее по щекам. За спиной у нее мелькали солдаты Народно-освободительной армии, с лукавым дружелюбием окружавшие мать и дитя. Прозвучал гудок, и двери поезда захлопнулись. Женщина по-прежнему не шевелилась.

Поезд тронулся, и мать, дитя и солдаты исчезли из виду.

Вернулся Папаша Лютня, полупьяный, с заплетающимися руками и ногами. Он попытался втиснуться на полку рядом с ней, но преуспел лишь частично.

— Хоть ты и сварливая, но это к тебе я возвращаюсь, — с закрытыми глазами пробормотал он. — От мирской суеты — домой.

Большая Матушка хотела сказать ему что-нибудь обидное, но сдержалась. Губы ее мужа от печали сделались тонкими, а лицо постарело. Даже седая щетина выглядела какой-то заброшенной. За окном пейзаж спешил мимо, словно пытаясь стереть все, что появлялось там прежде.

Минул год, а затем еще четыре или пять, и все это время Большая Матушка Нож видела сестру нечасто. У Завитка и Вэня теперь была дочь, Чжу Ли, которая появилась на свет десятифунтовым крепышом — а потом вытянулась в стройное, ласковое дитя. «Девочка, — писала Завиток, — все время поет. Этот ребенок — тайна в самом сердце моей жизни».

«А потом они вырастают неудачниками», — написала в ответ Большая Матушка.

Шел 1956 год, и Большая Матушка с семьей жили в Шанхае вот уже почти десять лет. Одному за другим она подарила жизнь еще двум мальчикам с пушистыми волосами и мягкими, треугольными бровками. Папаша Лютня настоял на том, чтобы назвать их Да Шань (Большая Гора) и Фае Сюн (Летучий Медведь). А дальше что, орала на него Большая Матушка, «Вкусная Баранина»? Стены дома в переулке начинали давить на нее, как ставшая тесной куртка. Тем утром, к примеру, Да Шань лез всеми десятью пальцами в вопящее личико младшего брата. А Воробушек был глух ко всему, кроме пластинок, которые взял послушать в консерватории. Ее старший сын вот-вот должен был получить диплом сразу по двум специальностям — фортепиано и композиция, — но ночь за ночью сидел, прижавшись глупой головой к граммофону, точно эта машинка его и родила. Он транскрибировал баховские Гольдберг-вариации в цзянпу, и буржуазная музыка все порхала и порхала по дому, пока Большая Матушка не начала слышать ее даже в тишине. Тем временем ее геройский супруг руководил очередной земельной реформой и вечно был в отъезде: изгонял помещичье семейство и возвращал бобовые, льняные и просяные поля, да может статься, и самое воздух, народу. А если ему и бывало не до земельной реформы, так тут же появлялись какие-то песенные и танцевальные ансамбли, заседания по политинформации, партийные съезды или частные уроки флейты для очередного влиятельного кадра. Непонятно было даже, преподает ли он еще вообще в консерватории. Дома Папаша Лютня был резок и невыносим и глядел на Большую Матушку и сыновей как на очень грязное окно. Большая Матушка не обращала на него внимания. Это было нетрудно. Оскорбления, что должны были уколоть ее в самое сердце, стали безвредными, как овсянка.

И все-таки миленькие фортепианные нотки поднимали на смех каждое ее движение. Они сочились из кухни в спальню и оттуда в гостиную, как дождь, пропитывали лежащую на столе хурму, зимние пальто семейства и благостную мягкость лица Председателя Мао на сером портрете на стене. Она подумала, что Председатель похож на тесто — а вовсе не на красивого, бестрепетного бойца, каким был когда-то. Раскаяние обвивало ей сердце, руки и ноги; терзало ли оно Председателя Мао? Несмотря на все ее старания, Большую Матушку Нож захлестывало одиночество.

Около полудня, когда сыновья уже ушли в школу, домой неожиданно вернулся Папаша Лютня. Муж с армейским вещмешком за плечами ухмылялся, как после победы в серьезной драке. Его стеганка была перламутрово-голубоватого, в точности как зимнее небо, цвета — если не считать пятнышка чего-то похожего на кровь; и Большая Матушка Нож огорчилась тому, что в дом к ней пожаловал внешний мир — со всеми свойственными ему сортами ненависти, от мелкой до исторической.

— Глупая я, глупая, — сказала она. — А я-то думала, война в сорок девятом закончилась.

Папаши Лютни не было шесть недель, и стоило ему подумать о том, что он вновь увидит семью, как он пустился бежать, едва только свернул в переулок. Равнодушие жены заставило его почувствовать себя нищим попрошайкой. Большая Матушка до сих пор была в ночной рубашке, и кудряшки торчали у нее на голове, как клочья ваты. Папаша Лютня не мог решить — выбранить ее или утешить.

Он бросил «Цзефан жибао» и пачку сигарет Front Gate на пол.

— Партия объявила очередную отважную кампанию. Тебе что, не интересно? И почему ты не одета?

— О, замечательно, новая кампания. Как говорит Председатель Мао: «После уничтожения врагов с оружием в руках все еще останутся враги без оружия в руках».

Он проигнорировал ее тон.

— Ты что, газет не читала?

— Нашу контору закрыли, потому что трубы замерзли, — сказала Большая Матушка. — Все затопило. У нас на предприятии две с лишним сотни человек, и комитету нужно найти нам новое место. Так что мне дали выходной.

— Это не оправдание, чтобы жалеть себя и торчать дома!

Большая Матушка смерила мужа взглядом.

Он вздохнул и попытался заговорить мягче.

— А что, у нас дома поесть ничего нет?

Он снял куртку, пошел к умывальнику и стал пить прямо из крана. Она заметила, что под всеми ватниками одежда Папаши Лютни казалась слишком ему велика — как будто он вдвое уменьшился в размере. Быть может, он пожертвовал свою плоть крестьянам. Она встала, шумно повозилась и наконец шлепнула перед ним какую-то снедь. Папаша Лютня словно неделю не ел. Приговорив гору риса, а с ним и куриную ножку, которая составляла весь их мясной паек на неделю, Папаша Лютня сознался, что скучал по жене.

Та фыркнула.

— Что, настолько там худо?

— Да как обычно. — Он нашел чистую салфетку и вытер сперва рот, а затем все лицо, с силой нажав на глаза. Папаша Лютня всегда был полноват и казался задиристым. Эта новая худоба придавала ему уязвимый, заморенный вид, сбивавший Большую Матушку с толку. Он провел салфеткой по загривку. — Земельная реформа прекрасна, но народ в смятении. И все же мы делаем нужное дело. Никто не может сказать иначе, — словно не сознавая этого, он начал напевать себе под нос «Сорняки не выполоть».

— Ты — и земельная реформа, — сказала она. — Как будто твоей матери идея.

Папаша Лютня настолько такого не ожидал, что рассмеялся. Но осекся и отрывисто сказал:

— Иди ты к черту, как ты можешь так шутить? Смерти своей ищешь, — руки его, когда он отложил салфетку, как будто дрожали. — Большая Матушка, надо тебе научиться держать язык за зубами.

Она поглядела на косточку у него на тарелке. Дочиста обгрызена.

— Ты ведь дома надолго, так?

— Так.

— Хорошо. Потому что я еду в Биньпай повидать сестру.

— Э? — переспросил он и так высоко вскинул брови, что ей показалось, что они сейчас улетят. — А как же твой муж?

Она взяла косточку и принялась грызть кончик.

— Выживет.

Папаша Лютня улыбнулся было, но затем, обдумав ее слова, нахмурился. Он хлопнул ладонью по столу, подогревая себя до внушительной степени раздражения.

— Большая Матушка, а ну послушай. Ты что, не в курсе, что мы в разгаре кампании не на жизнь, а на смерть? Пожалуйста! Не надо так на меня смотреть. Я тебе говорю, в деревне война.

— Да у вас-то всегда война.

— Ну вот, ты опять! А теперь помолчи и поразмысли.

Стоило Папаше Лютне завестись, как ей уже было его не остановить. Она голодным взглядом уставилась на его пустую тарелку.

— Кое-кого из этих отчаявшихся крестьян, — продолжал он, — надо вынуждать вспомнить, как их унижали. Вынуждать! Их нужно чуть ли не с ума свести от скорби, прежде чем они наберутся мужества взяться за ножи и выгнать помещиков прочь. Естественно, они боятся. Какой крестьянской революции за всю мировую историю везло? — Он вновь потер себя по лысой голове. — Я знаю, о чем говорю, уж не сомневайся. Как бы там ни было, все уже успокаивалось, как тут кампания «Ста цветов» снова всех взбаламутила. Поощрять массы критиковать партию! И теперь они своего добились…

— Мой трудовой коллектив мне разрешение на выезд уже дал.

— Твой муж у тебя его забирает.

— Председатель Мао говорит, что женщины держат на своих плечах половину неба.

Она забрала его тарелку, швырнула куриную косточку в мусорное ведро. Большая Матушка промахнулась. Косточка попала в стену и там и застряла.

— Будь образцовым отцом, — сказала Большая Матушка, — и присмотри за сыновьями.

— Тебе обязательно всегда быть такой упрямой? — заорал он. Папаша Лютня перегнулся вперед через стол. — Когда я на тебе женился, такой упертой ты не была.

Это было вполне в его духе. Он взрывался — а затем вдруг сразу успокаивался. Как труба в оркестре.

Впервые за два месяца Большой Матушке чуточку полегчало.

— Это правда, — кивнула она. — Не была.

Дорога от Шанхая до деревни Биньпай занимала девятнадцать часов — на поезде и на микроавтобусе. К концу пути Большая Матушка Нож чувствовала себя так, словно ей переломали обе ноги. С трудом выбравшись из автобуса под мелкую морось, она обнаружила, что стоит в чистом поле. Деревня, которую она запомнила преуспевающей, выглядела теперь уродливо и замызганно.

К тому времени, как Большая Матушка Нож наконец вскарабкалась по горной тропинке к имению Вэня Мечтателя, настроение у нее было паршивое. У ворот ей показалось было, что глаза ее обманывают. Наверняка водитель жулик, и придурок высадил ее в другой деревне или, чего доброго, в другом уезде. И все же… нельзя было отрицать, что кладка дома выглядит знакомо. Ворот во двор больше не было — они попросту исчезли. Завидев свет ламп, Большая Матушка прошествовала через внутренний двор в южное крыло. Повсюду валялся мусор, словно отличный дом вот-вот собирались снести. Входя, она заметила полдюжины ползущих по полу привидений. От ужаса Большая Матушка Нож чуть дух не испустила (как говаривал ее отец), но затем поняла, что это не привидения, а люди. Люди, деловито сбивавшие плитку и разбиравшие полы.

— Приветствую, товарищи сестры! — сказала она.

Одно привидение прекратило копаться и поглядело на нее.

Большая Матушка не отставала.

— Вижу, вы заняты восстановительными работами? Все мы обязаны строить новый Китай! Но не подскажете ли, где мне найти семью, которая здесь проживает?

Таращившаяся на нее женщина сказала:

— Вышвырнули их. В расход пойдут как преступники.

— В поход как преступники? — переспросила Большая Матушка. Первым ее побуждением было рассмеяться. Она решила, что ошибочно расслышала «цзинь лю» — «на казнь, в расход» (刑戮) вместо «цзинь лю» — «в поход» (行路).

Другая женщина рукой изобразила пистолет, выстрелила себе в висок и оскалилась в леденящей усмешке.

— Сперва мужа, — сказала она. — Потом, — она снова выстрелила, — жену.

— Они серебряные монеты под полом закопали, — сказала другая. — Эти деньги принадлежат деревне, они сами знают, и мы их все найдем.

Большая Матушка вытянула было руку — но стена была от нее слишком далеко.

— А вы вообще кто такая? — спросила женщина с воображаемым пистолетом. — Лицо у вас знакомое.

— Мне вот интересно, кто дал вам разрешение тут быть, — сказала Большая Матушка. Она услышала, что голос ее дрожит, и сама пришла от этого в ярость.

— Разрешение! — заухала женщина.

— Разрешение, — эхом отозвались остальные. Ухмылялись они так, точно это она была привидением.

Большая Матушка развернулась и вышла. Она медленно пересекла внутренний двор — до самого фасада. Здесь силы ей изменили, и она присела на низенькую кирпичную стену в сотне ярдов от входа. Никто за ней не пошел, и внутри продолжали мерцать керосиновые лампы. Теперь она слышала, как стучат их лопаты. Черепаший сын, вот он кто, водитель того автобуса! Он совершенно точно высадил ее не там. Предостережения Папаши Лютни так и вертелись в голове. Она потянула себя за волосы и постаралась проснуться, с силой надавила себе на лицо — но что бы она ни делала, веки ее отказывались подниматься, и сон не кончался. Она обвела взглядом все вокруг и увидела, до чего нелепы ее дорожная сумка, грязь под ногами, серый дом и уже проступавшие на небе крошечные звезды. Придется ей вернуться в дом и все выяснить. Да, придется. Ночь была странная, ветреная, и с холма до нее доносился пронзительный вопль. Да что за призраки явились в это место? Теперь ей слышались крики, все ближе и ближе, и звон гонга. Похороны, глухо подумала она; и все же Большая Матушка не встала и не отступила.

По дороге поднималась толпа, собираясь в процессию. Большая Матушка заставила себя подняться на промерзшие ноги. Она понятия не имела, сколько тут сидит, но женщины с лопатами уже разошлись по домам. В тумане и в радостном возбуждении они даже не заметили ее, проходя мимо.

По мере приближения шествия Большая Матушка различала их голоса все четче. Хотя там действительно имелись гонг и колокола и время от времени толпа разражалась пением, то были не похороны. Какие-то слова повторялись: «встань», «имей мужество», «нечисть», но выкрики были странно расчленены, словно за власть над лозунгами сражались враждебные друг другу вожди.

Во главе процессии, неестественно скорчившись, семенил Вэнь Мечтатель. Рядом с ним шла женщина. Волосы Завитка спутались и растрепались. Она шагала, склонившись вперед практически горизонтально, словно тащила на спине тяжелую мебель — вот только ничего подобного у нее за спиной не было. Расстояние между ними сократилось вдвое, а затем — еще вдвое. На Большую Матушку надвигались бешеные лица, стонущие и плачущие. Всех слов ей было не разобрать, но она расслышала:

— Почтим Председателя!

— Смерть нечисти!

— Да здравствует наша великая земельная реформа!

Я в саму смерть пришла, подумала Большая Матушка. Теперь ей было видно, что руки ее сестры связаны за спиной так, что оба локтя были задраны в воздух. Все, казалось, были подогреты еще и изнеможением, словно их только что подняли с постели. Колонна растянулась вдоль дороги, но была так поглощена собственным шумом, что и они тоже не заметили Большую Матушку. Замыкающий, маленький мальчик, который еле успевал за остальными, бросил взгляд в ее сторону — но не задержал на ней глаз. Он поспешил дальше.

Большая Матушка встала и, оставив между собой и шествием широкий зазор, зашагала следом. Шествие продолжалось еще по меньшей мере час. В конце концов, прямо перед опушкой леса, крики угасли и люди растеклись в стороны, как ручейки. К тому времени, как Большая Матушка дотуда дошла, ее сестру с Вэнем уже развязали, и они нелепо стояли поодаль сами по себе — осторожно проверяя спины, медленно потягивая руки. Веревки, которыми их связали, они забрали с собой — словно то были их единственные пожитки.

— Сестрица, это что, правда ты? — сказала Большая Матушка.

Завиток развернулась, уставившись в темноту.

— Малышка Завиток, — повторила Большая Матушка, боясь коснуться этой женщины, — это правда ты?

Ни той ночью, ни на следующие ночи Большая Матушка так и не добилась всей правды. Ее сестра упомянула лишь, что эти марши — «сессии борьбы», как она их называла — длятся вот уже три месяца.

— По большей части ничего серьезного они не делают, — сказала Завиток. — Выводят нас на школьный двор и клеймят там как помещиков. Нам приходится стоять на коленях, но на самом деле им нужна лишь подробная самокритика. Иногда, вот как сегодня, нас водят по деревне.

Большая Матушка не могла сдержать ярости.

— А в остальное время?

Завиток бросила взгляд на Чжу Ли, свернувшуюся у отца на коленях, и промолчала.

Говорили все шепотом, словно боясь пробудить не то божеств рока, не то, чего доброго, самого Председателя Мао. Хижина с земляными стенами и соломенной крышей изначально предназначалась для скота — уж это-то было совершенно очевидно. Большая Матушка задумалась, куда же делись выселенные коровы и свиньи.

— Мы не мучаемся, — сказала ее сестра.

— Это было неизбежно, — сообщил ей Вэнь Мечтатель голосом не громче, чем дымок над чашкой чая. — Должна же была в конце концов быть восстановлена справедливость.

Вот так вот и прошли в молчании два дня и две ночи, ранившие Большую Матушку до глубины души. Подробных объяснений ей не требовалось; было абсолютно ясно, что именно тут происходит. Но в Шанхае ей не доводилось быть непосредственной свидетельницей того, как проходит земельная реформа. В городах новое жилье распределялось по людям всякого происхождения и каких бы то ни было политических взглядов. Те, кто потерял свои дома, получали новые. Это считалось частью восстановления страны после войны.

На третью ночь Большая Матушка лежала на канге рядом с сестрой и девочкой, Чжу Ли, которой исполнилось уже пять лет. Малышка бодро сопела во сне. Канг, нагревшийся снизу от близости угольной печи, походил на реликвию, вынутую из гробницы. Чтобы всем хватило места, пожилой матери Вэня пришлось пойти пожить у родни.

Несмотря на сравнительное тепло нагретой постели, сестру ее так и трясло.

— Расскажи мне что-нибудь, — сказала вдруг Завиток. — Хоть немножечко, просто чтобы мне не думать об этом месте.

Большая Матушка несколько раз сглотнула, чтобы увлажнить пересохшее горло. Снаружи курил Вэнь; тонкие стены с тем же успехом могли быть тряпичными. Она рассказала сестре о Воробушке и его братьях, о музыке цзянпу, заполнявшей страницу за страницей. Воробушек ни на миг не прекращал сочинять. Он, думала Большая Матушка, даже не дышал — он испускал музыку.

— Мальчишки у меня энергичные, а уж потаенных мыслей у них не меньше, чем в целой телеге книг. Мать никогда не знает своих детей так хорошо, как думает.

— Как это верно, как верно, — выдохнула ее сестра.

Большая Матушка рассказала, что возвращалась в старую чайную, где они когда-то пели — в чайную «Лиловая гора».

— Название они поменяли, — сказала она. — Теперь это Дом народного отдыха «Красная гора».

Завиток хихикнула.

— Отдельные комнаты все закрыли, а подают теперь только чай и дынные семечки. Но все равно, все, кто раньше приходил поболтать, выпить немного или набрать спиртного в бидон, и теперь приходят. Даже певцы есть, которые исполняют новый репертуар: «Красный Восток», «Песня партизан» и все такое прочее. Будоражит, кто бы спорил! Даже мне, когда я это слышу, хочется чего-нибудь свергнуть. Но проходит время, и от революционной музыки начинают болеть уши. В ней нет ностальгии, нет места, чтобы людям поделиться своими печалями. Естественно, — поспешно прибавила Большая Матушка, — в новом Китае от наших прежних печалей и следа не осталось.

Затем она описала нескольких завсегдатаев, в том числе и тех, кто до сих пор приходил с иволгами и дроздами, а также сказителей и певцов баллад, которые теперь исполняли эпос о Великом походе Председателя Мао — в пятидесяти суровых частях.

— Помнишь книгу, про которую я тебе говорила? — спросила Завиток. — Тридцать одну тетрадку? Книгу записей.

Большой Матушке с трудом удавалось расслышать ее голос, хоть они и лежали, свернувшись на узком канге в обнимку.

— Ты ее сожгла, я надеюсь? Если что-то способно внушать такую преданность, то оно наверняка запрещено.

— Сжечь Книгу записей? — переспросила сестра. Что-то полыхнуло у нее в голосе. Негодование. — Как я могла, по-твоему, такое сделать?

— Чтобы спасти себя, — сказала Большая Матушка.

— Даже чтобы себя спасти, не смогла бы.

Книга все еще пребывала в укрытии в фамильном доме. Между страницами были заткнуты все письма, что Вэнь Мечтатель писал Завитку. Когда голодные призраки не найдут серебра, они взломают стены. Ничто сокрытое не останется незамеченным. Завиток рассказала про закодированные имена, про то, как менялись идеограммы для Да Вэя и Четвертого Мая; и, кажется, ссылалась на какую-то точку на карте. Большую Матушку пробрало кошмарным холодком. И любовных писем мало не показалось бы, но что вообще было в этой книге? Что, если окажется, что ее написал изменник-националист? Да их всех до восемнадцатого колена поимеют.

— Мне надо вернуться в дом, — сказала Завиток. — Я должна забрать эти тетради обратно.

— Не будь дурой.

Сказано это было сурово — но Завиток словно не услышала.

— Дедушка Вэня тоже был переписчиком — ты знала? В земле закопаны книги, хранившиеся столетиями — все те, что Старый Запад привез из Америки. — Она натянула одеяло до подбородка, так что видно было только ее глаза и переносицу. — Всему на земле отмерен свой срок, а затем, как то и положено, мы вынуждаем его исчезнуть. Словно новое не произошло от старого. Словно старое не произросло из нового.

Большая Матушка заколебалась — а затем мягко спросила:

— Но что тут за переворот творится?

— Ты что, не видела? Я думала, земельная реформа до каждого уголка уже дотянулась. Во время войны… никогда не забуду те ужасы, которые нам пришлось видеть. Я понимаю, почему ничто не может остаться прежним.

— Само собой, но…

— Когда все будет сломано, они смогут снова построить общество.

Как часто говорила ее сестра эти слова?

— Они? — переспросила Большая Матушка. — Ревкомитеты? Коммунистическая партия?

— Говорят, что это колесо истории. Я не боюсь. Знаешь, как это бывает — одному не остановить потоп от рухнувшей плотины. Только… за Чжу Ли мне тревожно. Она родилась не с той классовой принадлежностью — она дочь Вэня Мечтателя. Дочь помещика. И что бы я ни делала, этого не изменить. А если я не смогу ее защитить?

— Поезжай со мной в Шанхай. Мой никчемный муж может это устроить.

— Это колесо истории, — сказала Завиток. В голосе ее не было слез — лишь хрусталь прагматизма. — Партия говорит, что только виновные пытаются избежать наказания. Если мы сбежим, даже Папаша Лютня не сможет вмешаться. Нельзя так рисковать. Я должна защитить Чжу Ли, но как?

Много позже, в те годы, когда Завиток уже освободилась из трудовых лагерей в пустыне, когда Чжу Ли уже выросла в молодую женщину, Большая Матушка наконец сложила эту историю воедино.

Партийцы прибыли в Биньпай как раз в тот день, когда Вэнь со своими дядюшками таскали лед с горного озера. То был тяжкий труд, но он того стоил — поскольку, если укрыть его соломой, лед мог храниться много месяцев, а применение ему всегда находилось.

Прежде дядюшки нанимали работников, но теперь предпочитали заниматься такой работой сами. В прошлом году, когда перераспределение земель докатилось и до Биньпая, братья не стали тратить время на споры. Бывали жребии и много горше, чем отказаться от нескольких акров земли. В соседнем уезде против дюжины человек устроили борьбу — что-то вроде большого митинга, на котором выкрикивали обвинения, а обвиняемых били и иногда пытали — и казнили их, но покойные были по большей части богачи, печально известные своей жестокостью. В прошлом году, когда делегаты от крестьянского союза Биньпая явились к их воротам, братья не стали противиться и отказались от прав собственности на все семнадцать акров семейных владений, которые теперь должны были перераспределить между жителями деревни. Допустим, жена Эр Гэ от него ушла, но у него еще оставалось двое взрослых детей. А Цзи Цзы грозился покончить с собой, но его слов никто не принимал всерьез. Тем временем жизнь продолжалась: пока земельная реформа не завершится, поля все равно следовало пахать, а за фруктовыми садами — ухаживать. В том году урожай сладких яблок выдался, на памяти братьев, самый обильный.

Когда тележка, жалобно скрипя, катилась к воротам, Вэнь с дядюшками с удивлением узрели, что снаружи стоят два незнакомца, а с ними председатель сельсовета, он же председатель крестьянского союза. Да Гэ вышел из-за глыбы льда. Он поприветствовал посетителей и пригласил их в дом, разделить трапезу. Председатель отказался. Все это было довольно неловко, и Да Гэ, всегда бывший нетерпеливым, сказал:

— Ну, если ничего срочного, то мы вернемся к работе. Лед ждать не будет.

Вмешался незнакомец, который до сих пор не представился. Внизу, в сельской школе, уведомил он их, идет митинг, а братья опаздывают.

Председатель шагнул вперед.

— Эти два учителя, — сказал он, указывая на чужаков, — пришли к нам из самого уездного комитета партии. И конечно же, зная, как значима ваша семья в Биньпае, не могли же мы начать митинг без вас.

Молчание во дворе, казалось, эхом отражалось от льда и кирпичей. И где вообще все? Ни Да Гэ, ни его братья вот уже почти шесть часов ничего не ели. И все же он вывел родичей и Вэня за ворота и пошел следом за чужаками и председателем.

В здании начальной школы Завитка с дочерью отогнали в сторону; там они и еще двадцать с чем-то человек стояли на коленях на холодной земле. Были там и жены дядюшек Вэня; их привели под стражей, и теперь они стояли на главном помосте. Толпа насчитывала уже не одну сотню человек, но на митинг прибывали все новые и новые люди. Жену Да Гэ постоянно лупили и пинали, пока она не взмолилась о пощаде. Суровая, не терпящая праздной болтовни женщина хорошо за пятьдесят была в совершенной истерике. Она скребла землю руками, точно пыталась отыскать во льду монетку.

Чжу Ли давно прекратила плакать. Она цеплялась за мать в полном молчании. Завиток не отваживалась попытаться ее успокоить. Когда доберусь домой, сказала она себе, согрею воды, намочу тряпочку и утру ее замерзшие слезы. Ничего страшного. Ничего такого, чего нельзя было бы смыть теплой водичкой.

Теперь явились мужчины — четыре брата и ее Вэнь. Их окружили и споро связали. Завиток слышала, как кричит Да Гэ. Ее дочь слабо звала: «Папа!» Завиток закрыла Чжу Ли собой, думая, что нельзя девочке ничего видеть, нельзя ничему случиться. Но тут возникли чьи-то руки и вырвали у нее Чжу Ли. Из толпы малышке велели открыть глаза — ей пора было учиться. Завиток с трудом поднялась на ноги и попыталась отобрать дочь обратно, но остальные двигались решительно и жестоко. Подняв глаза от пола, она увидела, как какой-то мужчина поднял Чжу Ли на худые плечи. Девочка сидела, не шевелясь, уставясь прямо перед собой.

Прибытие Вэня Мечтателя и его дядюшек заново оживило замерзающую толпу. Наперебой зазвучали новые обвинения. Один вспоминал о голоде и о том, как продал свою землю Да Гэ за бесценок.

— Грабеж! — заорал кто-то. — Когда тебе повезло, ты взял и втоптал ближнего в грязь! Как бы еще ты так быстро заполучил больше семнадцати акров?

Брат жены Эр Гэ обвинял Эр Гэ в том, что тот дурно обращался с нею, бил ее и даже не давал ей есть. Эр Гэ это отрицал, он попытался кинуться в драку, но тут же подбежали другие и сшибли его на землю. Царил форменный хаос. Чужаки рассыпались по толпе и спрашивали у людей:

— Кто вас бил? Кто унижал ваших отцов и насиловал ваших дочерей? Они?

— Это… это были…

— Кто разбогател во время войны?

— Да эти помещики думают, что от клочка земли от них не убудет. Думают, что вам бы на колени встать да благословить их за это!

— Пора нам освободиться! — в голосах их звучала жажда возмездия, но также и скорбь, и плач.

— Товарищи, имейте мужество раз и навсегда встать плечом к плечу!

— Жизнь за жизнь!

— Кто вас унижал? Скажите нам. Это не ваш позор! К чему вам его сносить?

В круг ворвалась женщина. Она указала на мужчину в темно-синих одеждах.

— Этот человек изнасиловал меня, когда мне было шесть лет, — сказала она. — Он закрыл мне лицо платьем моей матери и… — Прижимая руки к животу, она принялась всхлипывать. — Это было только начало. Он понимал, что отец моей умер и заступиться за меня некому. Этот зверь, это чудовище! Он наслаждался каждым мигом боли, которую мне причинял.

Кто-то вложил ей в руки лопату. Сперва она била слабо, словно ей двигала лишь скорбь, не ярость. Но выкрики толпы ее раззадорили, и лопата обрела новый, решительный ритм. Она продолжала бить лопатой даже тогда, когда это уже ничего не меняло.

— Двадцать лет войны — и ради чего? Чтобы нас снова вышвырнули в сточную канаву?

— Я до смерти упахивался, чтобы собрать пять дан зерна. А ты при этом четыре дана забирал за аренду, — сказал Да Гэ какой-то человек. — Мы ели рисовую шелуху, пшеничную, просяную. Мои дети голодали с рождения. Но что тебе до твоих испольщиков? Они для тебя просто удобрение!

— Я предложил тебе честные условия… — начал было Да Гэ, но его слова тут же потонули в криках толпы.

— Честные? — горько рассмеялся человек.

— Плати по счетам! Все должны платить по счетам!

— Если вы сейчас с ними не разберетесь, — спокойно сказал чужак, — эти помещики дождутся, пока мы уедем, а затем перебьют вас по одному. Не бывает революции наполовину.

На помещиков обрушился шквал презрительных насмешек. Общее возбуждение нарастало. Привели еще одно семейство, и последовали новые обличения и рассказы о преступлениях. Взятые вместе, их истории складывались в обвинение, которого никто не мог отрицать.

— Разве не твои это соотечественники? — напустился на Вэня какой-то мужчина. — Разве не твое это преступление?

— Мое, — сказал Вэнь.

Мужчина отвесил ему пощечину.

— Твое преступление?

— Я это признаю. Принимаю, — вскрикнул он.

У Вэня из носа пошла кровь. Мужчина продолжал бить его по щекам, словно наказывая ребенка. Толпа смеялась — с резким, блеющим призвуком. Двоих стоявших на помосте мужчин били ногами до тех пор, пока те не перестали шевелиться. Когда появились пистолеты и Да Гэ с женой расстреляли, Завиток решила, что ей это чудится. Запалили факелы, а остальные требовали все больше убийств. Она увидела, как вперед выволокли Вэня. Ее муж молил о пощаде. От него отвели ствол, затем снова навели, отвели, навели. Ее дочь рыдала, пытаясь высвободиться из негнущихся рук чужака. «Папа! — вопила она. — Папа!» Эр Гэ выстрелили сперва в грудь, затем в лицо. Расстреляли еще троих. Один все никак не умирал, и пришлось его забить. Завиток почувствовала, что теряет сознание. Казалось, отовсюду на нее накатило гробовое молчание.

— Уже все, — сказал кто-то.

Она подняла голову и пошарила во мгле глазами. Над ней склонилась женщина. Это была жена председателя, совсем еще девочка, которая порой приходила посидеть с Завитком в сельской школе, чтобы поделиться городскими байками и выучить несколько песен.

— Иди домой, — шепнула она. — Завтра ваш дом займет крестьянский союз, но выше по холму есть пустые хижины. Вас переведут туда. Без крыши над головой вас не оставят. Они лучше, чем помещики прошлого.

Голос девушки истаял, и облик ее смешался с тенями. Чжу Ли, вся перепачканная, теперь дергала Завитка за руки. Когда Завиток наконец подняла глаза, то увидела, что Вэнь согнулся над телами двух своих дядей и тщится взять на скорченные руки труп Да Гэ.

Но все это Большой Матушке Нож еще долго не рассказывали. Завиток молчала, и Вэнь тоже. В то время Большая Матушка не вполне сознавала, что преследования и обличения все еще продолжались. Никого больше не казнили. Напротив, Завиток заметила, как неловко держатся те, кто заносил лопаты, бил, жал на спусковой крючок. Столкнувшись на проселочных дорогах с Вэнем, они таращились на него в страхе, словно это Вэнь убил человека. И даже если он и не сделал этого собственноручно — то уж конечно, если бы его не было, никакого насилия бы и не понадобилось. На этой высоте туман никогда не отступал. Собственной тени человек и то не видел.

На четвертую ночь своего визита Большая Матушка лежала без сна. Да вся эта землянка вместе взятая, думала она, теснее кладовки в прежнем доме Вэня Мечтателя. Прохудившуюся соломенную крышу следовало заменить — звуки она издавала такие, словно дух предка ежился на ветру. Большая Матушка закрыла глаза, и в памяти у нее всплыл отрывок из известного стихотворения, что она читала наизусть на свадьбе у Завитка:

Свадьба девицы вдали от родителей —

Как лодчонку пустить по великой реке.

Когда мать опочила, ты юной была,

И от этого нежность моя к тебе лишь возросла.

А сестра тебе старшая мать заменила,

И теперь вы в слезах, и не в силах расстаться еще,

Но тебе уж своею дорогой идти…

Слова эти были родом из прежней версии этой страны, из очередного сна. На канге малышка Чжу Ли ткнула Большую Матушку пятками в спину, словно говоря: «Тепла на всех не хватает! Грей-ка меня, старушка, или иди куда хочешь». И как только такому щуплому существу удавалось занимать столько места? Будучи сыта этим по горло, Большая Матушка выбралась из постели. Маленькая чертовка удовлетворенно заурчала, раскидываясь поверх оставленного ею тепла.

Большая Матушка отыскала свои туфли. Она яростно их вытрясла. Удостоверившись, что внутри не угнездилось никаких кусачих созданий, она сунула ноги в туфли, застегнула поверх второго свитера подбитую ватой куртку, надвинула поглубже шерстяную шапочку и вышла на улицу.

Зимний воздух оказался не так ужасен, как она боялась. Большая Матушка покосилась здоровым глазом сперва направо, затем налево, уясняя свое местонахождение. Луна окуталась облаками, так что Большая Матушка доверилась компасу у себя в голове и шла вниз по холму, пока деревья не расступились и вокруг не распростерлась заснеженная земля. На хрусткой белизне лежала упавшая ветка. Большая Матушка ее подняла.

— Ну почему я не сплю, — спросила она себя, — и против кого мне это оружие?

Ее сердце, до того так и колотившееся, успокоилось. Когда Большая Матушка дошла до нарядного дома, она не колебалась. Она вскинула палку, уверенно прошагала через лишенный ворот вход и поднялась по первому лестничному пролету.

Ее здоровый глаз мало-помалу приспособился к полумраку. То тут, то там она различала груды мусора — но ни следа мебели.

Тем утром она невинно осведомилась у Завитка, трудно ли добраться до предмета, что та хотела бы изъять.

— И да, и нет, — сказала Завиток. — Помнишь в восточном крыле ступеньки, которые ведут наверх, в альков?

Ступеньки шли наверх не до самого конца, поведала ей сестра, а служили лестницей, с помощью которой можно было достичь высоко подвешенной полки — очень длинного и узкого выступа.

— На дальнем конце, под крышей, есть небольшая ниша. Добраться до нее — сплошная головная боль, можно поскользнуться и шею себе свернуть. Крестьянский союз наверняка начнет сперва искать там, где попроще.

Большая Матушка пошла по комнатам дальше. Теперь она очутилась у ступенек в альков. Отставив в сторону трость, она остановилась, дабы принести стихотворение в жертву божеству книг — потому что, в конце концов, таинственные тетради проходили по его ведомству. Она прочитала наизусть:

Когда ум возвышен,

Тело теряет тяжесть

И чувствует, будто парить способно по ветру.

Город этот прославлен как средоточие писем;

И все вы, о прибывающие сюда писатели,

Доказательство тому, что великая слава земли

Добывается лучшим, нежели богатством.

Она пошла наверх.

Выступ, когда она до него добралась, и в самом деле оказался узким — едва ли полфута в ширину — и простирался по стене довольно далеко. Призраки, впрочем, оказали ей услугу, обчистив полку догола — теперь на ней не имелось никаких препятствий.

Неуклюже, как голубь, она шагнула на полку, проклиная свой плотный ватник. «Я отказываюсь, — сказала она себе, — кончить жизнь на полу мешком с костями, и чтоб сестра выносила мой труп». Большая Матушка засеменила вдоль полки. Она чувствовала, как потеют в туфлях ее ноги, и прокляла книжное божество за то, что оно не подсказало ей взять с собой Летучего Медведя. Уж ее младшенький был бы только рад поучаствовать в такой глупости. Наконец Большая Матушка нащупала край полки, слепо пошарила в поисках тайника, но тщетно. Потянувшись еще раз, она потеряла равновесие. Бедро щелкнуло, и она судорожно замахала рукой в поисках опоры; но поймала только воздух. Одна нога соскользнула с выступа. Большая Матушка изо всех сил подалась вправо. Врезалась в стену, широко размахнулась правой рукой, и тут, стоило только ее мыслям замедлиться, а ей самой — понять, что вот ей и конец, как ее пальцы налетели на нишу. Большая Матушка уцепилась за нее как за последнюю соломинку, так крепко стиснув пальцы, что почувствовала, как скребут друг о друга косточки. Комната встала на место. Большая Матушка все еще стояла — одной ногой зависнув в воздухе.

Она было рассмеялась, но по зрелом размышлении посерьезнела. В нише, как и сказала Завиток, обнаружилась картонная коробка. И все же Большая Матушка хотела быть совершенно уверена и поэтому развязала одной рукой шнурок, спихнула крышку и сунула руку внутрь. Она никогда прежде не держала в руках этих тетрадей, но их поверхность показалась ей совершенно знакомой — словно ее пальцы касались Книги записей уже тысячу раз.

— Старый боже, — радостно сказала она, — не стоило мне тебя ругать. Ты только погляди, что я нашла!

Подхватив коробку одной рукой, Большая Матушка вперевалку поковыляла по балке обратно, спустилась на площадку, сошла по ступеням и вновь завладела своим оружием.

Затаив дыхание, она возвращалась по своим следам. Трость хорошо ей служила, напоминая о зрячей девочке, что вела слепых музыкантов сквозь рокот войны, прочь от стертого с лица земли города. То было целую жизнь назад, и девочка сейчас должна была уже вырасти. Большая Матушка поспешила по проходу, что вел во внутренний двор, пока наконец не выбралась, отчаянно глотая свежий воздух, под ночное небо. До звезд в их ясном сиянии, казалось, было рукой подать. Что же отворяло столько дверей в ее памяти, неужели эта самая коробка? Да что за создание такое была эта книга? Большая Матушка подумала о малыше Завитка — том, который умер в сорок втором. Он был старше Воробушка всего на несколько лет, но, в отличие от Воробушка, никогда вроде бы не боялся выстрелов, взрывов, криков и пламени. Она помнила, как вынимала его тельце из рук сестры и как слезы Завитка словно прожигали ей кожу.

Этот дом, полагала она, рано или поздно обратится в руины. Он исчезнет с лица земли и не оставит по себе ни оттиска, и все книги и рукописи, что Вэнь Мечтатель с матерью, дядюшками и Старым Западом хранили с таким тщанием — или же со страхом — обратятся в прах и в пыль. За исключением, быть может, лишь этой книги, что отправится в новое укрытие, чтобы существовать и впредь.

Той ночью Воробушек проснулся в темноте. Музыка сочилась из стен, наполняя комнату, в которой спали он сам и два его младших брата. Музыка мешалась с неровными всхрапываниями мальчишек, словно те играли в унисон в одной оркестровой группе. Пятилетний Летучий Медведь был маленький, хорошенький и храпел, как танк. Он, должно быть, пихал брата ногами во сне, потому что Да Шань вжался в стену, уступив и одеяло, и подушку. В свои семь лет Да Шань уже был аскетом, предпочитавшим всему кипяток и паровые булочки; мальчик решительно намеревался вступить в Народно-освободительную армию при первой же возможности.

Воробушку приснился сон. Во сне он шагал по первому этажу Шанхайской консерватории, мимо комнаты, где, словно статуэтки в витрине, выстроились скрипачи, мимо величественных покоев с гучжэном, пипой и дульцимером, пока не пришел наконец в зал, где, как могучие дубы, стояли семь концертных роялей. За мерцающими окнами испускало дух ночное небо и обращалось в утро. Старый Бах явился в Шанхай собственной персоной; он уселся за самым дальним роялем. Седьмой канон Гольдберг-вариаций Баха катился к Воробушку, словно приливная волна печали. Воробушек хотел было отойти с дороги, но замешкался, и в него врезались ноты. Они бегали вверх-вниз у него по позвоночнику и словно разбирали его на тысячи кусочков одного целого, где каждая часть была полнее и живее, чем когда-либо доводилось быть всему его «я».

Лежа в постели, Воробушек гадал, снился ли когда-нибудь герру Баху Шанхай. Он откинул покрывала и встал. Завидев, что Летучий Медведь захватил себе всю кровать, Воробушек передвинул его на место; мальчик злобно заблеял во сне. Да Шань, почуяв вокруг свободное пространство, откатился от стены обратно. Воробушек вышел из комнаты.

По дому тоненькой струйкой бежали ноты. Он забыл надеть шлепанцы, и пол обжег его холодом, но все же Воробушек шел, пока не добрался до отцовского кабинета. Дверь была приоткрыта, и в щелку сочилась музыка. Зная, что отец рассердится, если его увидит, Воробушек не издавал ни звука, ни шепота. Так что, когда Папаша Лютня его окликнул, он сперва даже и не знал, что ответить.

Отец вновь нарушил молчание.

— Воробушек, тут тепло. Заходи.

Воробушек вошел в комнату.

Папаша Лютня сидел на низком стульчике перед патефоном. Он сгорбился, почти что увял и был сам на себя не похож. Квартира без Большой Матушки Нож становилась совершенно пуста, заключил Воробушек. Ее вечное недовольство и ругань были такой же основой их жизни, как балки дома, пища, что они ели, и членство отца в Коммунистической партии.

— Я уже сто раз слышал эту пьесу, — сказал Папаша Лютня. — Но слушать ее в одиночестве, ночью, это воистину что-то.

От густого дыма отцовских сигарет Flying Horse глаза Воробушка заслезились, но все же он прошел дальше в комнату и сел за отцовский стол. Папаша Лютня возражать не стал. Музыка продолжала играть, мешаясь с дымом, теперь — быстрая и легкая, с нотами размытыми, как порхание крыльев, как истончающаяся ветка. Папаша Лютня склонил голову. Он прикрыл глаза, словно глядя на что-то у себя внутри. Когда закончилась вторая сторона, он перевернул пластинку и снова поставил ее играть. Девятая вариация вынудила Воробушка положить голову на стол. Он хотел лишь одного — поселиться в этих Гольдберг-вариациях, чтобы они вечно простирались все дальше и дальше у него внутри. Он хотел знать их так же хорошо, как собственные мысли.

— А что, если там беда? — сказал Папаша Лютня. — Она что, думает, у них иммунитет?

Воробушек поднял глаза. Кто это — они, удивился он.

Желая прозвучать как сын героя-коммуниста, Воробушек сказал:

— Можно поехать и ее спасти.

Отец промолчал.

Музыка продолжала играть.

Воробушек вышел в лунный пейзаж пятнадцатой вариации бок о бок с отцом — и все же отдельно от того. Гленн Гульд играл и играл, зная, что музыка написана и пути проложены, но озвучивая каждую ноту и интервал так, словно никто и никогда их прежде не слышал. Музыка была столь утонченной и вместе с тем столь осязаемой, что Воробушек громко вздохнул при мысли о том, что, даже сочиняй он музыку сто тысяч лет, ему никогда не достичь подобного изящества.

— В музыке нет будущего, — сказал Папаша Лютня. В голосе его не было упрека. С тем же успехом он мог бы сказать, что комната квадратная, а в отечестве двадцать две провинции, один автономный регион и население в пятьсот двадцать восемь миллионов человек. Воробушек слушал, как если бы отец говорил с кем-то другим — например, с портретами Председателя Мао, премьера Чжоу Эньлая или вице-премьера Лю Шаоци, что мудро взирали на него со стен. Лицо отца вполне соответствовало на вид портретам. — Когда ты был ребенком, то еще ладно, мечтателем было быть нормально. Но теперь-то ты поумнел чуть-чуть, нет? Неужели не пора уже читать газеты и строить свое будущее? В новом мире надо учиться жить по-новому. Тебе бы прилежней штудировать марксистко-ленинско-маоистскую мысль! Надо тебе включаться в революционную культуру. Как сказал Председатель Мао: «Если хочешь получить знания, то участвуй в практике, изменяющей действительность. Если хочешь узнать вкус груши, то тебе нужно ее изменить — пожевать ее… Если хочешь знать теорию и методы революции, то тебе нужно принять участие в революции».

Тут на них величаво нахлынула шестнадцатая вариация — грандиозное, расцвеченное трелями вступление. Ноты сменяли друг друга все быстрее, и Воробушек словно уносился вдаль вместе с ними. Ему привиделась огромная площадь, залитая солнечным светом.

— Когда ты практически живешь в консерватории, — продолжал отец, — когда захлопываешь за собой дверь репетиционной, ты что, думаешь, никто тебя не слышит? Ты что, правда веришь, что никто не замечает, что ты семьдесят девять дней подряд играл Баха, а до того тридцать один день подряд — Бузони?! Снизойти до эрху, пипы или саньсяня тебе не с руки. А я-то так много сделал для земельной реформы! Я был образцовым отцом, никто тебе другого не скажет… — Папаша Лютня угрюмо выпил и замолчал. — Что тебе дались этот Бах и этот Бузони? Какое тебе-то до них дело?

Отец поднялся и обошел комнату, пока не очутился нос к носу с портретом премьера Чжоу Эньлая.

— Ну, конечно, и Баху было чем заняться, — признал Папаша Лютня. — Бедный сукин сын не меньше дел имел, чем наш генсек: что ни неделя, то месса, фуга, кантата, как будто Бах — это вам завод какой, а не живой человек. Но Воробушек, ты на мою жизнь посмотри.

Премьер Чжоу на портрете выглядел так, точно сочувственно кивает.

— Каждую неделю по пятьдесят выступлений в школах, в деревнях, на заводах, на митингах! Я — машина на службе партии и, если надо, буду выступать даже на смертном одре. Старина Бах понимал, что музыка служит высшему благу, но я-то этого разве не понимаю? А Председатель Мао разве не понимает?.. В глубине души ты, Воробушек, думаешь, что иностранец — лучший товарищ, чем твой собственный отец, — Папаша Лютня испустил тяжкий вздох. — И что же он тебе такое обещает? Когда-нибудь ты больше не сможешь выезжать на Бахе, и придется тебе уже делать что-то свое, разве нет?

Снаружи мир был погружен во тьму, и молоденькое зонтичное деревце во дворе словно держало на своей жидкой кроне весь гнет зимней ночи. Воробушку страстно хотелось, чтобы можно было перевести стрелки часов вперед, промотать год, а потом еще, пока его симфонии не зазвучат в зале Консерватории. Он воображал себе исполинский оркестр малеровских масштабов, такой большой, что музыка у него внутри потрясла потолок, заставила вздрогнуть пол и передвинула стены.

— А мой сын меня и не слышал, — сказал Папаша Лютня. — Оглох.

— Пап, я слушаю.

— Меня, — сказал отец, уставившись на обложку пластинки. — Слушай меня, — но говорил он, словно обращаясь к Гленну Гульду или к самому Баху. — Сын, будь практичней. Думай о будущем. Попытайся понять. Много дорог ведет к счастью, и степени счастья бывают разные.

Когда Большая Матушка Нож вернулась в земляную хижину, Завиток и маленькая чертовка лежали точно так же, как она их оставила — вместе на канге, в тяжелом сне. Вэнь завернулся в одеяло на полу. Лицо сестры в лунном свете казалось бледным и морщинистым, а Чжу Ли как будто вцепилась в нее, как это делают дети — упрямая и твердо намеренная получать, что хочет. Сидя в уголке под ватником как под одеялом, Большая Матушка наблюдала, как лунный свет крадется под дверь. Он лился в комнату, такой пронзительный, что, взглянув на собственные пальцы, она едва себя узнала. Ей показалось, что это руки Завитка. Ей показалось, что ее туфли — это туфли не кого иного, как Вэня Мечтателя, что колени ее — Папаши Лютни, руки ее принадлежат Да Шаню, живот — Летучему Медведю, сердце ее — Воробушку. У нее появилось ужасное предчувствие, что их, одного за другим, отломят от нее и отнимут. Или это она уйдет первой?

Эскапада Большой Матушки и книжного бога, казалось, состоялась много лет назад — и за многие мили отсюда.

Накануне Большая Матушка сходила в город и накупила самых простых потребных в быту предметов — плотные одеяла, термос, подбитые ватой куртки, а еще рис, ячмень, масло для готовки, соль и сигареты. Через несколько месяцев, сказала себе Большая Матушка, она снова получит разрешение приехать и навестить сестру. К тому времени начнется весенний сев, и она опять поможет им удовлетворить свои нужды. Завиток рассказала, что партсекретарь пообещал ей место учительницы в начальной школе. Может, положение и не такое уж отчаянное. Но даже думая об этом, она испытывала непроглядную печаль. Она подняла глаза и увидела, что Чжу Ли проснулась и подмигивает ей, прикрыв правый глаз ладошкой.

— Доброе утро, маленькая чертовка, — сказала Большая Матушка.

Девочка переменила руки и прикрыла левый глаз.

Большая Матушка цыкнула.

— Наглая мартышка!

— Отец меня так называл, — сказала Завиток. — Вот теперь вспомнила, — сестра села, и волосы хлынули у нее по плечам. — А почему ты сюда не идешь? Тут тепло.

Большая Матушка медленно поднялась на ноги. Все тело болело. Оно старело и делалось бесполезным — вне всякого сомнения, итог бесконечных митингов и политинформаций. Партийная пропаганда глушила мысли, окутывая густым тестом умственной отсталости.

— Что случилось? — спросила Завиток. — Почему ты плачешь?

— От радости, — солгала Большая Матушка.

Ее сестра рассмеялась. Девочка тоже прыснула.

Подмигнув девочке, Большая Матушка подхватила картонную коробку и поставила ее на канг рядом с сестрой.

Завиток пристально поглядела на коробку, словно та напомнила ей о ком-то, кого она много лет не видела. Она протянула руку, потянула за петлю, и бечевки распустились. Завиток подняла крышку и сдвинула ее в сторону. Она уставилась на тридцать одну тетрадь — все главы Книги записей, что удалось отыскать Вэню.

— Но… — она коснулась угла коробки. — Я же знаю, что это невозможно.

— Скажем так — божество книг позвало их домой.

На следующее утро, в автобусе на Шанхай, провидение поместило Большую Матушку на соседнее сиденье с крепкой молодой женщиной, женой председателя сельсовета.

— Далеко от дома забрались, а? — сказала молодая женщина, развернув красный платочек, расправив его на коленях на манер скатерти и насыпав туда внушительное количество подсолнечных семечек.

— В нашей огромной и славной стране, — нежно сказала Большая Матушка, — мы везде дома.

— Истинная правда! — сказала женщина, перебирая пальцами семечки, словно вылавливала в них серебряную монету.

За окнами пролетал пробуждавшийся в первом свете утра пейзаж. На сиденьях вокруг все спали или притворялись спящими. Молодая женщина предприняла терпеливую попытку выудить из Большой Матушки причину ее визита в Биньпай («А кто, вы говорите, ваша сестра? Та молодая дама, что раньше пела в чайных?»), влезая под кожу Большой Матушке, точно иголка. Большая Матушка, созерцая росшую на полу кучку подсолнечной шелухи и размышляя в самом общем смысле об алчности, что подстрекает к войнам и оккупациям, и о кровавых разгулах гражданской войны, открыла термос и щедро налила своей спутнице чашку чаю. Как часто случалось, по внезапному наитию Большая Матушка Нож решила подправить свою стратегию.

— Приятно было, — начала она, — воочию увидеть земельную реформу тут в селе, во всей ее славе.

— Гениально! — веско сказала молодая женщина. — Придуманная — нет, написанная как музыка! — самим Председателем. Программа мысли, которой нет равных во всей истории человечества, будь то прошлое, настоящее или будущее.

— Действительно, — сказала Большая Матушка.

Они немного посидели во вдумчивом молчании, и затем она продолжила:

— Я сама приветствую любые жертвы во имя освобождения наших возлюбленных сограждан от этих омерзительных…

— Ой, очень омерзительных! — прошептала молодая женщина.

— …феодальных оков. Вне всякого сомнения, ваш муж, председатель, с отличием исполнил свой долг, — Большая Матушка запустила руку в карман пальто и вытащила горсть конфет «Белый кролик».

— Ох ты ж! — в изумлении произнесла молодая женщина.

— Прошу вас, возьмите конфетку. Берите не одну. Эти деликатесы нам прислал сам глава шанхайского ведомства пропаганды. Вкус нежный, но вместе с тем богатый. А я не упоминала, что мой муж — композитор и музыкант? Говорят, что его революционные оперы пришлись по нраву самому Председателю Мао.

— Ах, ах, — тихонько сказала женщина.

Большая Матушка понизила голос. Слова словно сочились к ней прямиком из одной из тридцати с лишним тетрадей в сумке, которые, по настоянию Завитка, она забрала в Шанхай; от любовных писем сестра должна была избавиться сама — во всяком случае Большая Матушка надеялась, что так она и поступит.

— Но наш Великий Кормчий всегда направляет нас в наших делах, равно и великих, и скромных. Конечно же, мой муж скромнее самого робкого вола, однако он дошел бок о бок с героями нашего народа до самого Яньаня, аж десять тысяч ли! Мой муж играл с таким революционным пылом, что мозолей у него на пальцах было больше, чем на босых ногах. Да, он шел и на ходу все играл на гуцине. А смычок ему пришлось перетянуть конским волосом.

— Никогда прежде конский волос не жертвовал собой с такой радостью!

Большая Матушка позволила себе улыбнуться.

— Уверена, так оно и было.

Молодая женщина угостилась еще горсточкой сластей. Все конфеты, кроме одной, она ссыпала в карман блузки.

— А муж ваш родом откуда?

— Из провинции Хунань, самой колыбели революции, — сказала Большая Матушка. Женщина нервно разворачивала свою конфету, и Большая Матушка терпеливо дожидалась, пока шорох фантика стихнет. — Его революционный псевдоним — Песнь Народа. Он, если позволите, тот еще здоровяк и громила. Подлинный дух нынешнего времени.

— Мне знакомо его имя, — деликатно жуя, сказала женщина; конфета слепляла слова воедино.

— В последний раз он заезжал к вам в деревню на свадьбу моей сестры. Вообще-то Вэнь Мечтатель с моим мужем близки, как братья.

Неужто она почувствовала страх? Неужто даже семечки вдруг заледенели?

— В нашей деревне вашего мужа встретили бы с большими почестями, — сказала крепкая молодая женщина. — Если бы вы только смогли сообщить нам заранее, чтобы можно было сделать все необходимые приготовления…

— О нет, — ласково сказала Большая Матушка. — Он не любит, когда вокруг него суетятся. Как с честью говорит Председатель Мао: «Мы, кадры, в особенности должны ратовать за трудолюбие и бережливость!» Но я уверена, что он к вам заедет, он ведь так привязан к здешнему народу, в особенности, как я говорила, к товарищу Вэню Мечтателю. Вот, пожалуйста, возьмите еще конфетку.

Пока автобус тащился вперед, женщины наливали друг другу чаю, делились сухофруктами и воздавали поэтические почести своим мужьям, отцам и великим вождям. Четырнадцать часов спустя, к тому времени, как автобус прибыл в Шанхай, Большая Матушка Нож успела съесть столько семечек, что опасалась, как бы ей не захлопать крыльями и не улететь. Молодая женщина схватила ее за руки и желала ей долгих лет, процветания и революционной славы, и еще долго после того, как автобус опустел и вновь наполнился, они стояли и окликали друг друга, как регулировщики. Большая Матушка шла с автостанции домой, по шумным сумеречным улицам, и роман у нее в сумке дарил ей приятное, иллюзорное спокойствие, словно она уходила с тайного собрания, а документы, которые она несла, способны были ниспровергать системы, страны, продажность и ложь.

Возможно, дело было не в самих бумагах, не в их тайнах и не в том, что они были столь взрывоопасны, но в именах их читателей, которые следовало непременно защитить. Отважные подпольщики, бойцы сопротивления, шпионы и мечтатели! Она не знала, как к ней в голову пришли эти мысли, но даже сам воздух словно окутывал здания паранойей. Какими тоненькими и в то же время тяжелыми казались эти тетради. Она начала гадать, уж не слился ли Вэнь Мечтатель, пока часами копировал Книгу записей, с автором или даже с самими героями — или, может, он превратился в нечто еще более пространное и нематериальное? Стал ли он снова собой, когда закончил переписывать, или же сама структура его мыслей, их оттенок и ритм, едва заметно переменилась? Миновав Пекинское шоссе, она вышла на знакомые улицы, узкие переулки и, наконец, к черному ходу их собственного дворика. Отсюда было уже слышно женское пение — сослуживица, репетирующая с Папашей Лютней или, может, просто радио, выкрученное на расточительно высокую громкость. Когда Большая Матушка вошла в боковое крыло дома, то обнаружила, что муж виновато высится прямо за дверью, в криво застегнутой рубашке. Он почесал блестящую голову и, заступая путь, уставился на нее с выражением ужаса и смущения.

— Да впусти же меня, во имя всего святого! — воскликнула она.

Он сдулся и сложился куда-то вбок. Она увидела, что в комнате темно, что освещают ее лишь отблески уличных фонарей. Она поставила сумку на пол.

— У вас что, керосин кончился? — спросила она.

И тут она услышала его, тоненький ручеек звука, скрытый орущим радио. Она взглянула на Папашу Лютню в ожидании объяснений, но тот лишь пожал плечами и кротко улыбнулся.

Сердце у нее упало. Проститутка. Певичка такого оперного калибра, что заглушить ее крики сможет разве что десять радио на предельной громкости. Схватив метлу, Большая Матушка пошла на звук к спальням. У первой двери она заглянула внутрь и увидела двух младших сыновей спящими чуть ли не друг на друге, словно на северной стороне кровати они спасались от снов. Она направилась дальше, в кабинет Папаши Лютни. Да как он посмел? Она ему нос разобьет, она ему все остатки волос повыдерет, она… Дверь была закрыта, но звук все равно проскальзывал наружу, как вода, перелившаяся через край стакана. Она повернула ручку и толкнула дверь от себя.

В дальнем углу комнаты тускло горели две лампы. Она посмотрела в направлении света. Воробушек сидел за отцовским столом, занеся ручку над длинным листом бумаги. Бумага, в сущности, была везде — на кресле, на ковре, водопадом ниспадая со стола; повсюду валялись скомканные листы и залитые чернилами страницы. На патефоне крутилась пластинка.

— В этом доме что, все мужчины сошли с ума? — осведомилась она наконец, опуская метлу.

Сын опустил глаза и выжидательно уставился на разбросанные листки, словно те могли ответить за него.

— Мне покинуть этот дурдом и вернуться во вменяемое — да, восхитительно вменяемое! — село?

— Ох, — сказал Воробушек, когда никто больше не отозвался. — Нет.

— У нас тут небольшое, сиречь — маленькое и неважное, учебное задание, — сказал Папаша Лютня.

Это чудовище, Песнь Народа, подошел сзади и стоял у нее за спиной.

— Задание! В темноте сидеть, как в пещере? — осведомилась Большая Матушка. — Проверить, как быстро вы оглохнете от госрадио?

Папаша Лютня мягко втолкнул ее в комнату и закрыл за ними дверь.

— Беспокоиться не о чем, — сказал он. — Просто дело в том, что некоторые наши интересы — кое-какие музыкальные вкусы — лучше не делать всеобщим достоянием.

Она подняла с пола листок бумаги и поднесла его к здоровому глазу. Она вглядывалась в цифры, бежавшие вверх и вниз по странице, цифры от единицы до семи, линии и точки, вздымавшиеся, как лестницы, аккорды. Они переписывали музыку в цзянпу.

— Учебное задание? — с сомнением произнесла она.

— Сверхурочное, — сказал Воробушек.

Лицо у него было перемазано чернилами.

— Но зачем?

Вокруг них слабо кружила музыка из патефона, добавляя к разговору собственные мысли. Барочные сооружения, которые так любил ее сын, Гольдберг-вариации Баха. Воробушек теперь стоял рядом с ней — уже такой высокий. И когда только этот ребенок успел вырасти? Только вчера он еще бегал под столиками в чайных в грубой зеленой шапочке, которую она ему связала, и ушки шапочки хлопали его по ушам.

— Для удовольствия, — тихо сказал ее сын.

— Да, — сказал Папаша Лютня, словно это слово упало к ним с неба. — Для удовольствия!

— Но где тут польза? Если вам нужны ноты, то почему ты просто не отведешь своего сына к Старому Чжану? Цзянпу для малышей и певичек из чайных, не для студентов консерватории.

Пластинка продолжала крутиться, вырабатывая в воздух музыкальные фразы, и она поняла, что муж и сын ее не слушают — они слушают пластинку.

— Я устала, — отрывисто сказала она. — И я спать. Не дергайте меня.

Она развернулась и вышла из комнаты — как раз когда музыка разразилась букетом звуков, пролившись на нее, как фальшивые аплодисменты. Она закрыла за собой дверь.

Всю ночь, под прикрытием орущего радио, по дому ручейком струилась музыка. Она слабо доносилась и до Большой Матушки, когда та лежала сперва на левом боку, а потом на правом, на животе, на спине или поперек кровати. Наконец она тихонько выбралась из комнаты и прокралась в кровать к мальчикам. Летучий Медведь спал крепко, подвернув стопы и оттопырив большие пальцы, но милый Да Шань переполз через кровать, чтобы быть к ней поближе. И этот тоже слишком быстро вырос. Он неловко вкатился к ней в объятия.

— Я рад, мама, что ты дома, — сонно сказал он.

Вцепился ей в руку и не отпускал, напомнив Большой Матушке Завитка и ее малютку-дочь, и тот жесткий канг, и тихо вьющийся дым сигарет Вэня Мечтателя.

Весной Большая Матушка снова ездила в Биньпай, а потом еще дважды — зимой и следующей весной. Жизнь в деревне стала потише, и, хотя семья Завитка все еще жила в земляной хижине, они мало-помалу вновь начинали преуспевать. Вэнь стал обрабатывать пол-акра орошенной земли, а Завиток преподавала в школе.

За все это время Большая Матушка ни разу не открывала коробку с тридцать одной тетрадью. Но в середине 1958 года зрение на ее здоровом глазу начало падать. Однажды утром она проснулась отекшей, полуслепой и в жару. Она тут же принялась убирать дом, снизу доверху и справа налево. Были сняты шторы, со спальных матрасов — сброшены одеяла и подушки. Она отполировала плинтуса, отскребла стены, опустошила шкафы, перебрала детскую и обнаружила карандашные портреты — свой и Папаши Лютни: она толстая, как фрукт помело, а муж — длинный, как лук-порей. Ниже крупным почерком Летучего Медведя были написаны слова: «юэцинь» (лунная гитара) и «ди» (флейта). Вот же маленькие засранцы! Уже научились высмеивать власть предержащих. Она яростно выбила лоскутные одеяла, думая, что и сам Мэн-цзы бы надрал им уши, выправил почерк и заставил бы претерпеть некоторые физические лишения — но вот она, пожалуйста, несет рисунок в кармане так, точно это драгоценная пачка сигарет Hatamen.

— Ох, матушка! — вскричала она, вспугнув Воробушка, что сидел, согнувшись над грудой рукописей.

Воробушек глядел на нее со все возрастающим беспокойством. Он заметил, как она натыкается на предметы, стараясь смотреть здоровым глазом и крутя головой по сторонам, словно голубь. За последние несколько лет она пополнела и округлилась, однако стала более вспыльчивой — ни дать ни взять правитель из прежних эпох. Квартира была в страшном беспорядке.

— Ох, батюшки! — вздохнула она, поставив на стол небольшую картонную коробку.

И, словно груз всех скорбей мира лежал у нее на плечах, обрушилась в кресло. Ни шнурка, ни липкой ленты на коробке не было, и открыть ее можно было бы запросто, но Большая Матушка Нож просто таращилась на нее, точно ожидая, что крышка поднимется сама собой.

— Мам, мне открыть для тебя посылку? — спросил он.

— Э! — сказала она, повернув голову на девяносто градусов, чтобы поглядеть на него левым глазом. — Я тебя что, перебиваю? Врываюсь вот так вот в твои мысли?

— Прости, мам.

— Ах вы… мужики! — возопила она, когда мимо в пластиковых тапочках прошлепал Летучий Медведь. — Да у вас, наверное, кирпич был вместо матери. Иначе как это вы выросли в эдаких непослушных капиталистических тиранов?

Мальчик уставился на нее снизу вверх, в растерянности разинув рот — он как раз собирался откусить от паровой булочки.

Воробушек исподволь наблюдал, как внимание матери вновь обратилось к побитой жизнью коробке. Она сидела неподвижно, словно желая, чтобы содержимое прочистило горло и само за себя высказалось. Может, там пусто, подумал Воробушек. Большая Матушка протянула было руку за несуществующей чашкой чаю, затем вздохнула, потерла лоб и продолжила разглядывать коробку. Когда Воробушек налил ей свежую чашку чаю, поставив ту рядом с ее безутешной рукой, она подскочила и бросила на него полный ненависти взгляд. Он сел на место. Летучий Медведь затолкал булочку в рот и спешно ретировался.

Когда Воробушек в следующий раз поднял глаза, то увидел, как мать осторожно подтянула коробку к себе поближе, открыла ее и вынула аккуратную стопку тетрадей. Большая Матушка раскрыла первую тетрадь и поднесла ее к здоровому глазу. Она так пристально всматривалась в страницу, что он подумал, что та может даже вдруг самовоспламениться.

— Мам, — сказал он, собравшись со всем возможным мужеством. Здоровый глаз повернулся к нему. — Хочешь, я тебе прочитаю?

— Пошел вон!

Это застало его врасплох настолько, что он выронил карандаш. Воробушек поспешно собрал свои бумаги и убрался из-за стола.

— Нос свой всюду суешь, под ногами путаешься! — проорала она ему вслед.

Воробушек отступил в спальню, где обнаружил хихикавшего Летучего Медведя. Он легонько его шлепнул, и мальчик изящным сальто откатился прочь. Да Шань нелепо стоял посреди комнаты, согнувшись и касаясь голых пальцев ног. Воробушек положил бумаги на кровать и сел у окна в последних лучах солнца — ждать. Когда до него донесся голос матери, звавшей его обратно, он улыбнулся, и братья улыбнулись ему в ответ. Воробушек поднялся, вернулся в кухню и увидел, что мать стискивает кулаки, как едва научившийся ходить ребенок. Он сел рядом с ней. Большая Матушка с горечью протянула ему первую тетрадь. Не дожидаясь указаний, он принялся читать вслух.

Повествование начиналось на середине песни.

Воробушек прочитал:

Как же ты притворяешься, что не видишь

Этого острия, что пронзает тебе сердце?

Если жаждешь того, что вовне тебя,

Никогда не получишь того, что ищешь.

4

— Ма-ли, вернись. Просыпайся.

Во сне я продолжала слушать Книгу записей. Проснувшись, я не могла вспомнить, где я — и даже кто я. Я увидела скользящие по потолку моей спальни отблески; они полностью поглотили мое внимание, бесконечно приближаясь, возвращаясь и все же оставаясь непредсказуемыми.

Снаружи все еще было темно. Ай Мин сидела на краю моей кровати в пальто, которое дала ей мама. Теперь ее лицо округлилось, волосы были как море, и сидя там, она казалась необыкновенно хорошенькой. Я протянула руки и крепко обняла ее за талию. Ай Мин почесала меня по голове. Пахла она вкусно, как печенье.

— Однажды, Ма-ли, мы поедем в Шанхай, и я представлю тебя Большой Матушке Нож.

— Большой Матушке! — вздохнула я. — Она мне голову откусит.

— Только если ты ей понравишься. Поторопись и вставай, пока я не съела весь завтрак.

Я слышала, как открываются и закрываются двери, и шаги мамы и Ай Мин, без труда переходивших не только из комнаты в комнату, но из снов — в мое настоящее. Каково, должно быть, это — гадала я — начинать все заново? Была бы я тем же человеком, если бы проснулась с другим языком и в другом существовании? Потирая глаза, я вылезла из кровати.

Было 16 мая 1991 года. Чемодан Ай Мин, тот самый, с которым она прибыла, поджидал у дивана. В скором времени они с мамой собирались добраться до границы на взятой напрокат машине и въехать в Соединенные Штаты. Пройдя границу, Ай Мин должна была сесть на автобус до Сан-Франциско, где ожидала ее приезда подруга ее матери.

За обеденным столом мама раскладывала по тарелкам гренки на молоке. Я смешала сок из замороженного концентрата, приготовила три бокала и подала его как шампанское.

Ай Мин рассказала нам, что сегодня, впервые за много месяцев, ей вообще ничего не снилось и что этим утром, открыв глаза, она почувствовала мир на душе, словно стояла посреди парка Фусин в Шанхае, в глубоком озере солнечного света. Даже здания вокруг, построенные в самые разные годы и эпохи прошлого, раскачивались, точно тоже состояли лишь из листьев.

Я сказала, что мне снилась граница.

Мама вздохнула.

— Пожалуйста, возьмите меня с собой, — сказала я, хоть и понимала, что тщетно. — А что, если вас бросят в тюрьму? Как вы пошлете мне весточку? Детей в тюрьму не сажают, так что я единственная, кто может вас спасти.

— Давайте надеяться, что до этого не дойдет, — сказала мама.

Какая-то часть меня понимала, что Ай Мин и мама хотели бы видеть это прощание полным надежд, так что я взяла вилку и принялась им подыгрывать. Как страстно мне хотелось быть старше, быть способной играть роль. Мы праздно сидели за завтраком и изобретали игру, в которой надо было чертить в воздухе слова. Ай Мин сказала, что «прибыть» 来 состоит из корня для «дерева» 木 и слов «еще нет» 未: прибытие — это дерево, которое только еще появится. Мама сказала, что в слове «луковица» есть иероглиф 洋 «ян» («бесконечность, заключать в себе множества»), таким образом, луковица — как корень бесконечности. Мне было интересно, почему «бесконечность» состоит из «воды» 氵 и «овцы» 羊, но никто не смог мне объяснить.

Если я опускаю то, что было дальше, то это потому, что даже теперь, более двадцати пяти лет спустя, я сожалею о том прощании. В Канаде с 1983 года не было ни одной амнистии, и у мамы не хватало денег, чтобы поддержать Ай Мин так, как той было необходимо. В Америке, как нам всем хотелось верить, у Ай Мин будут лучшие шансы на стабильное будущее.

Прежде чем уйти, она заключила меня в долгие объятия. Она была с нами так недолго, но теперь, когда уходила, я поняла, как глубоко и с какой легкостью она нас изменила. Я боялась, что сами по себе мы с мамой не сможем друг о друге позаботиться.

— Плакать не стыдно, — шепнула Ай Мин. — Помнить не стыдно. Не забывай, Ма-ли. Ничего еще не пропало. Пока еще нет.

Она выпустила меня. Я открыла глаза. И, потому что я ее любила, я попрощалась. Я вцепилась в иероглиф, который она для меня нарисовала: 未 (вэй), «еще нет»; будущее, движение или музыкальная пьеса; вопрос, на который до сих пор нет ответа.

После я лежала на диване. Я не плакала. Поэзия и память, сказала Ай Мин, были во мне сильны; я была создана для математики. Я вознамерилась запомнить все, что она мне рассказала, деяния прекрасные, жестокие и мужественные, что совершили ее отец и мой и что связали воедино наши жизни.

* * *

Большая Матушка Нож заболела. Смертельная усталость от последней поездки в Биньпай, девятнадцатичасовая дорога и передозировка яичных блинчиков — все это совокупными усилиями разнесло ей кишки. Когда худшее миновало, она, крайне несчастная, лежала в постели. Даже веки ее как будто переутомились — все время опускались и застили ей свет.

Воробушек взял свои журналы и ноты и расположился в родительской спальне, принося матери чай, чистя для нее апельсины, открывая и закрывая шторы в зависимости от положения солнца и материнских капризов, и выжидая — все время выжидая — пока ее сознание не прояснится настолько, что она попросит сесть у кровати, взять стопку тетрадей, которую она называла Книгой записей, и продолжить рассказ.

Пустыня, в которой разворачивалось действие первых глав, стала Воробушку вторым домом; даже кожа на собственных руках в какой-то момент начала казаться ему сухой и загрубелой. Порой он забывал, что читает вслух. Вместо того слова становились его собственными: он сам был Да Вэем, запертым на радиостанции в пустыне Гоби, когда, как ураган, налетела война, и разнесла землю на части, и он испугался, что остался последним живым человеком в этом перевернувшемся с ног на голову мире. Чтобы утешиться, Да Вэй представлял себе невидимых зрителей, от которых никогда не получал ни весточки; он сочинял себе от них письма и день за днем уснащал их жизни деталями:

Разве не правда, господин Да Вэй, что некоторым людям судьбой предназначено исчезнуть — с той же верностью, с которой некоторые озера испаряются в сезон засух? А в то же время другим судьба пересечь верхнюю границу этого мира. Да здравствуют те, кто сражается за нашу независимость! Да будет так, чтобы мы пощадили друг друга и обрели мир, да будет так, чтобы однажды мы простили братьев наших, поскольку эта война — и наш недуг, и наша надежда. Господин Да Вэй, прошу вас посвятить третью часть Третьей симфонии Старого Бэя моему сыну, Урожаю Вонгу. Желаю сказать: Обильный Урожай, стой гордо и служи своей стране храбро. С днем рождения, сын мой.

Слушатели следили за голосом Да Вэя в сумерках своих каморок, сквозь зябкие ночи по первые швы утра. Люди ждали, собравшись вместе или совсем одни, пока бой пройдет мимо, ждали затишья перед следующей бурей, ждали бури, что последует за этой краткой отсрочкой. А вот следующую пьесу показал мне мой дедушка, говорил Да Вэй. Его голос звучал так задушевно, словно он сидел прямо напротив вас в самой теплой комнате вашего дома. Он научился ей в Циндао от немецкого музыканта, который играл на инструменте ростом с себя и вдвое больше себя в обхвате, называвшемся вэ-лонь-чень. Послушайте. А затем, когда музыка заканчивалась, ну разве не прекрасно! Давайте еще раз послушаем. Еще раз, Старый Бах и его сюиты для вэ-лонь-чени.

— Я его что, знаю? — сказала Большая Матушка, задумчиво вертя в руке сливу. — Что за черт этот писатель?

Я так долго пробыл в одиночестве на этой радиостанции, что узнаю теперь каждую пластинку по царапинам, словно каждая — знакомое мне лицо.

История все продолжалась, а дни летели мимо. Когда весна 1958 года уступила место лету, Воробушек вернулся назад и перечитал предыдущие главы, он населил открытые пространства романа собственными пейзажами и мечтами — так, чтобы и он тоже мог стать неотъемлемой частью этого нового мира, где желания, в которых он никогда не сознавался, обрели в этих персонажах форму, содержание и свободу.

— Воробушек, — бывало, звала его мать, проснувшись и повернув лицо к дневному свету.

И он вставал, спокойно подходил к стулу у ее кровати и начинал с поджидавшей на ночном столике главы, словно готовясь ко встрече с собственным будущим.

Воробушек был по уши погружен в отчаянное бегство Да Вэя к шанхайскому порту, когда в заднюю калитку постучали — и продолжили стучать с таким звуком, словно механизм заело и дверь обречена была теперь хлопать до скончания времен. Руки его не желали отпускать тетрадь. Только ругань матери заставила его заткнуть тетрадь под мышку, выпрямиться и выбежать во двор. Да Шань, думал он, опять подрался, или Летучего Медведя достает жуткий сосед, которого он про себя прозвал Фабрикой Ветров. Но когда Воробушек отпер заднюю калитку, никого не обнаружилось — разве что девочка-попрошайка, на вид не старше шести лет. Он бы снова закрыл дверь — вот только она ничего не говорила. Она просто стояла там с полиэтиленовым пакетом в руке. В пакете он мельком заметил одежду, полотенце и, как ни странно, две грампластинки.

— Ты, маленькая госпожа, должно быть, ошиблась домом.

— Тетя? — произнесла она.

— Твоя тетя тут не живет, — ласково сказал ей Воробушек.

— Пожалуйста, скажите моей тете Матушке Нож, что я пришла.

Он встал на колено, чтобы сравняться с ней в росте, и тут заметил, что одна из пластинок — иностранная. Он взглянул малышке в лицо, каким-то образом словно стертое пылью. Он понял, что слова на обложке немецкие, и опознал важные — «И. С. Бах». Воробушек снова посмотрел на девочку, не желая поверить, что узнает это скорбящее, нищее дитя.

— Скажите моей тете, — твердо повторила она.

Но этого не понадобилось, потому что его мать вышла во двор, накинув на плечи лоскутное покрывало, и теперь стояла у него за спиной. Мать вскрикнула и прижала девочку к груди.

— Чжу Ли! — сказала она. — Где твоя мама?

В панике она оттолкнула Воробушка и выскочила в переулок, оглядываясь по сторонам.

— Завиток! — закричала Большая Матушка и продолжила кричать. Переулок был пуст — ни души, ничего, кроме мусора и ветра.

Воробушек пулей побежал вниз по переулку — до самого Пекинского шоссе. Но его тети Завитка с Вэнем Мечтателем там не оказалось — ни под приветливой аркой, ни на улице. В конце концов он потратил несколько завалявшихся в кармане монет на полдюжины жареных бататов и бумажный пакет паровых булочек, а затем ринулся назад, через перекресток, огибая велосипеды и проскакивая между пешеходами. Дома он обнаружил Чжу Ли за столом напротив матери. На девочке была одежда Летучего Медведя, а маленькая знакомая рубашка (некогда принадлежавшая самому Воробушку) свисала с нее, как палатка. Когда Воробушек поставил перед ней еду, девочка набросилась на нее, не поднимая глаз, дыша носом и заталкивая в рот как можно больше. Большая Матушка наблюдала за этим в молчании.

Когда Чжу Ли наелась, она вдруг сама по себе направилась в спальню, которую Воробушек делил с братьями. Там она нашла еще одну рубашку и натянула ее поверх той, что уже была на ней надета. Затем она залезла в кровать и попросила Воробушка тоже лечь рядом. Сбитый с толку, он повиновался. Чжу Ли, которая с каждым мигом словно становилась все меньше, забралась к нему в объятия, закрыла глаза и заснула.

Позже, ночью того же дня, под парадную калитку подсунули запечатанный конверт. Адресован он был «госпоже Песни Народа», и господин и госпожа Ма нечаянно наступили на него по дороге в восточный флигель. Господин Ма отдал конверт Большой Матушке Нож, которая его открыла — но, не сумев ничего прочесть зрячим глазом, швырнула им в Папашу Лютню. В письме говорилось, что Завиток и Вэнь Мечтатель были признаны виновными в контрреволюционных преступлениях и приговорены к восьми годам каторжных работ. Их уже этапировали в два разных лагеря перевоспитания на северо-западе. Неважно, сколько раз Большой Матушке повторяли эти слова — письмо все равно оставалось какой-то бессмыслицей. Меж тем автор продолжал: «Мать товарища Вэня умерла от болезни. Поскольку в Биньпае доверить этого ребенка некому, я позволила себе привезти ее сюда. Все необходимые документы и разрешение на жительство прилагаются. Да здравствует наше Отечество! Да здравствует Председатель Мао!» В конверте лежал раскрошившийся, подтаявший леденец «Белый кролик».

— Ты же знаешь, как это бывает, — наконец сказал Папаша Лютня. — Порой ревкомитеты на местах заносит. Я с этим разберусь. Такой приговор сразу в исполнение не приведут. Завиток и Вэнь должны еще быть в Биньпае.

Но он не смотрел ей в лицо и разглядывал вместо этого пустую сигаретную пачку у себя в руке.

Всю ночь Папаша Лютня крутился и вертелся. Чем больше Большая Матушка старалась разглядеть контуры комнаты, тем теснее, казалось, смыкались вокруг нее стены. Муж кричал во сне, и она лупила его по руке, пока он не притих. В собственных горячечных снах Большой Матушке явилась сестра, но Завиток снова была малышкой. Они бежали из Шанхая, пытаясь успеть прежде, чем в город войдут японские войска.

Когда Большая Матушка снова проснулась, рядом с ней спала Чжу Ли.

Они оставались в постели, пока просыпались Папаша Лютня и мальчики. Слушали, как шуршали, расстегиваясь и застегиваясь, школьные ранцы, как гремит из колонок государственный гимн, а по переулкам дребезжат колокольчики и трещотки. Когда Большая Матушка вновь открыла глаза, она на миг растерялась и подумала, что это они с Завитком лежат в родительской кровати, а по подушкам рассыпались сияющие волосы сестры. Сестру она любила как никого на свете. Когда в войну пропали их мужья, они с Завитком выживали вместе, и Большая Матушка ни разу ее не подвела. Она смахнула слезы, которых не смогла сдержать.

У нее было смутное, беспокойное чувство — как будто люди карабкаются куда-то, ломятся прямо по чужим телам, и лезут, и лезут, и падают, и тянут за собой остальных — в полном и тошнотворном молчании. Но за какие преступления? В лагерях перевоспитания на северо-западе сестру, вне всякого сомнения, разлучат с Вэнем Мечтателем. Конечно же, скоро их освободят, наверняка все их преступления — лишь мелкие проступки. Но «мелкая контрреволюционная деятельность» — это вообще как? Большая Матушка никогда еще о таком не слыхивала. Малышка села. Словно слезы тети ее ошпарили, Чжу Ли выползла из-под одеял и вышла из комнаты.

Той же ночью Папаша Лютня сел на автобус до Биньпая. Он дремал и думал об игроках и табачном дыме на свадьбе Завитка, о птицах и музыке, и о медленно разворачивающейся деятельности свежесозданного Председателем Мао военного оркестра, а когда он проснулся, автобус накренился над горным перевалом, штурмуя узкий, как шпилька, серпантин. Папаша Лютня вцепился в переднее сиденье. За окнами было мерзко. И внутри, и снаружи Папашу Лютню охватывало всеобъемлющее чувство опасности и предательства. Это предчувствие было таким сильным, что на рассвете он удивился, обнаружив, что автобус катится по мирному и нежному пейзажу. Золотисто-зеленая хрупкость полей вокруг, серебристые мотоциклы и ряды низко летящих птиц, как одна забиравших то ниже, то выше, сбили его с толку. Транспаранты провозглашали: «Служить народу!» или «Смелее мыслить, смелее действовать!». Начало лета было невыносимо — раскаты грома и постоянная жара. Рубашка Папаши Лютни как будто навсегда приклеилась к спине.

Прибыв в Биньпай, Папаша Лютня пошел в партком — скромное зданьице с очень низкой дверью.

Внутри он с удивлением увидел крутившийся под потолком электрический вентилятор, гнавший теплый воздух вниз. В парткоме имелся собственный генератор. Как только Папаша Лютня представился, его поприветствовал председатель — подал ему здоровенный кусок торта. Обуздав тревогу, Папаша Лютня выпрямился, чтобы выглядеть властно и неуязвимо, и заговорил гулким и громким голосом. Как только он упомянул Завитка и Вэня Мечтателя, лыбившийся чиновник в теплом не по погоде пиджаке порозовел и вспотел. Вентилятор гонял по его лысой голове капельки пота.

— Минуточку, товарищ, пожалуйста, — сказал председатель и сбежал из комнаты.

Принесли еще торта. Вошедший рабочий пропел: «Добрый день, товарищ!» — подал чашку чая, протер и без того уже чистую столешницу и, спотыкаясь, ретировался: «Да здравствует наш Великий Вождь!»

— Ну? — сказал Папаша Лютня, когда председатель вернулся. — Где они? Я с нетерпением жду с ними встречи.

Тот, судя по взъерошенному виду, успел сбегать чуть ли не в Москву и обратно.

— Ну, само собой, — начал он, — они здесь прописаны…

— Да-да.

— …но сегодня утром или, точнее выражаясь, в настоящее время…

— Товарищ Вэнь — высоко ценимый лирический поэт, он, как говорят, просто книга песен. Никто другой для нашего концерта не подойдет. Сам генерал Чэнь И настаивает!

Председатель, не ожидавший такого, вскинул глаза.

— Почтение Чэнь И! Отважный генерал и верный слуга самого Председателя Мао. Герой двенадцати орудий! Да здравствует…

Папаша Лютня сделал большой глоток чаю и шмякнул чашку обратно на стол.

— Товарищ Вэнь и его жена должны явиться сюда немедленно. Я намерен на этом настаивать.

— Дорогой товарищ, пути жизни неисповедимы. Я хочу сказать, бывают такие неожиданные места, куда люди возвращаются…

— Ваша поэзия, товарищ, мне голову морочит.

Председатель зарделся.

— Позвольте, начну заново. Старший брат, правда такова, что их здесь нет, — он неловко заерзал.

— Будьте любезны, говорите, как есть.

Председатель налил чаю и принялся упрашивать его отпить.

Папаша Лютня ждал. Вентилятор теперь крутился быстрее, словно тщился взлететь.

— Мы всеми силами блюдем порядок, — сказал председатель, — но будучи путеводным светочем, как вы сами знаете, народ не может семенить маленькими шажками — ведь тогда он просто упадет, разве нет? Чтобы одолеть столь великий разрыв, он должен скакать — и иногда перескакивать. И, возможно, в случае товарища Вэня народ, быть может, перескочил. Однако в такие времена, как нынешние, исполнение революционной мечты тем более должно идти своим чередом. Вы сами разве так не считаете?

Папаша Лютня промолчал. Торт во рту отдавал гнилью.

— Судя по всему, — сказал председатель, — у товарища Вэня с супругой на наследных землях был тайный погреб.

Папаша Лютня допил остатки чая из чашки и задумчиво поглядел на чайник.

— Это не преступление, товарищ.

Председатель подождал, позволив молчанию занять место возражений.

— Конечно же, — продолжил он, — контрабанда всегда всплывает. Мы все конфисковали. Книги, пластинки, кое-какие фамильные ценности. У него были «Книга песен» и «Книга истории». Еще у него нашлись американские книги. Я удивлен, — сказал он, позволив себе краткую паузу, — что вы этого не знали.

Папаша Лютня смотрел на стену у него за спиной. Нельзя было понять двояко эту внезапную перемену тона: то, что растерянная поэтичность и блестящий пот председателя вдруг развеялись, как туман, во мгновение ока.

— Я этого не знал, — ровным тоном сказал Папаша Лютня.

— Мм-хмм.

Председатель поднялся, дотянулся до длинного шнурка и выключил вентилятор. Тот вращался все медленней, пока не остановился и не оставил комнату тесной и пронзительно неподвижной.

— Как партийные кадры мы, конечно, уполномочены лишь служить народу и следовать линии партии. Мы сдали его в ревкомитет, и там вынесли приговор. Его признали опасным элементом.

В горле у Папаши Лютни пересохло, но чаю ему больше не предлагали.

— Перевоспитание каторжными работами, — продолжил председатель, усаживаясь обратно. — Таково было заключение, и в должном порядке его забрали.

— А его жена, товарищ Завиток?

— Осужденная правоуклонистка и бесстыдный буржуазный элемент. Наказание то же. — Теперь председатель от жары словно расцвел. Он порозовел и зазолотился. — Возможно, эту тайную библиотеку построила мать товарища Вэня во время одной из войн, чтобы спрятать от захватчиков редкие книги. Она в прошлом году умерла, поэтому откуда нам знать? Вы, может, слыхали о ее отце, Старом Западе? Реакционный элемент, в свое время очень близкий к империалистскому режиму. Конечно же, когда-то Старый Запад был прославленным ученым, которого отправили за рубеж служить своей стране, а такие тайники когда-то были в порядке вещей… В конце концов, кто я, чтобы судить? Мы просто маленькая деревушка. И еще только осваиваем верную линию, — председатель улыбнулся Папаше Лютне. До чего же странной была эта улыбка: частью жалость, частью предупреждение. — Ревкомитетом руководит Чэнь И, разве нет? — ровно произнес он. — Полагаю, Чэнь И мог и уведомить вас о вынесенном приговоре.

— Расскажите, — сказал Папаша Лютня, игнорируя инсинуацию председателя, — как обнаружили библиотеку?

— Товарищ Вэнь с женой, как обычно, работали в поле. Их дочь залезла в провал. Она библиотеку и нашла. Должно быть, вход съехал из-за таяния льда, — он вылил остатки чая в цветочный горшок на полу, а затем беззвучно поставил чашку обратно на стол. — Там внизу было тепло. На самом деле, поуютнее, чем дом, где они жили. Кто-то из деревенских шел через поле и увидел, как товарищ Чжу Ли исчезла, как под землю провалилась.

Председатель изучал его, не таясь. Папаша Лютня, не отступая, уставился на него в ответ. Выражение неумолимости, крывшееся за выработанным изяществом, полуприкрытыми глазами и мягким, потным носом было ему знакомо. Молчание между ними сделалось задумчивым. Папаша Лютня закрыл глаза, а затем вновь посмотрел на председателя. Он как будто вышел из кабинета и снова зашел — через другую дверь.

— Я знавал вас в Ставке. Тогда, в сорок шестом. Правильно?

Тот просиял от удовольствия.

Папаша Лютня продолжил:

— Вас завербовали в оркестр. Возможно, дело было в сорок четвертом, может такое быть? — теперь он так и видел эти глаза, эту блестящую лысую голову, за гобоем. Дирижер поехал по деревням вербовать молодежь, а его друг, Ли Дэлунь, учил их играть. «Да этим детишкам инструменты и не снились!» — говаривал Дэлунь. Новобранцы даже держали гобои и трубы смешно, прогуливаясь с ними, как с новыми подружками. — Ах-ха-ха-ха, — сказал Папаша Лютня, пытаясь прочистить мысли.

— Разве не славное было время? — сказал председатель. — Учиться играть на гобое посреди японского вторжения, меняя образ мыслей и каждый субботний вечер давая бальные танцы. Великие вожди любят вальсы. Это меня удивило.

— Тут музыкального ансамбля нет, — сказал Папаша Лютня.

— Нет, тут нет.

— А гобой еще у вас?

Молчание. Председатель замялся, не будучи уверен, не издеваются ли над ним.

— Да, — признал он.

— Старина Раз-два, — сказал Папаша Лютня, вдруг припомнив, как того зовут. Все они участвовали в одних и тех же сеансах самокритики, которые на самом деле представляли собой не что иное, как неприкрытые нападки друг на друга. Этот был строг — но не садист в отличие от некоторых других. — Мы вас прозвали Раз-два, потому что у вас никогда не выходило считать в уме.

Председатель рассмеялся. Это было так неожиданно, что Папаша Лютня дернулся и перевернул свою опустевшую чашку. Председатель тут же ее поправил.

— Вы правы. Мне это прозвище дал тромбонист, — сказал он. — Вот оно и пристало.

Папаша Лютня так хотел пить, что даже в глазах у него словно пересохло. Он видел перед собой и эту комнату — и все прошлые комнаты, в которых бывал, пытался увидеть, как совмещаются все двери и входы — но углы упорно не желали стоять неподвижно.

— Скажите, что вам надо, — произнес он наконец.

— Друг мой, вы неверно меня понимаете.

— Я хотел бы, чтобы мне позволили их посетить. Их содержат неподалеку?

— Товарищ, — сказал председатель, — это невозможно. — Он быстро заморгал, словно чувства его были задеты. — Их приговорили к трудлагерям на северо-западе. Тем временем у ревкомитета не было выбора, кроме как снести их хижину. — Раз-два встал из-за стола. — Вы должны понимать, как обстоит дело. Вас чествуют по праву! Герой кампании по земельной реформе, триумфатор, музыкант-пехотинец. В Ставке мы закалились, разве нет? Нас первых преобразили через борьбу. Как говорит Председатель Мао, подлинное восстание не бывает красивым и организованным. Подобные вам герои проторили нам путь. Я только иду за вами.

Как могли такие лестные слова звучать как издевательства? Кабинет был кошмарно чист и кошмарно светел.

— Еще чаю? — спросил председатель.

— Нет. Спасибо.

— Могу я вам еще чем-нибудь помочь?

Папаша Лютня встал, выпрямляясь во весь свой рост. Председатель неловко заерзал.

— Спасибо, товарищ, — сказал Папаша Лютня. — Вы очень нам помогли. Уверен, нам еще доведется побеседовать.

— Вот сейчас припоминаю, — сказал председатель. — Жена моего делегата встретилась с вашей супругой в автобусе, и, хотя ехать было всего день, они сблизились. С тех пор она присматривала за Чжу Ли. Доставила ее в безопасное место.

Стены вокруг Папаши Лютни вновь пошевелились.

— Берегитесь солнца, — сказал председатель словно бы сам себе. Он протянул руку, дернул за шнурок, и вентилятор снова завелся. — Вам стоит уже начать репетировать в тени.

Холод силой врывался внутрь. Хоть Завиток и выпотрошила свой чемодан и надела на себя всю свою одежду, с ним было никак не справиться. Вот и сейчас, у умывальника, она зачарованно смотрела, как ее руки погружаются под воду — а она ничего не чувствует. Словно это были чьи-то чужие руки. Она выдернула их из воды, глупо испугавшись, что пальцы разобьются. Все вокруг было не тем, чем казалось. Густо-синий воздух был словно бумажный.

Она делила длинную кровать с главой района, врачом, экономистом, офицером госбезопасности, школьной учительницей, юристом по налогам и переводчицей русской литературы. Ее саму прозвали «женой». В первую неделю она различала их по тому, как они спят: как вертятся, вскрикивают и храпят, как часто встают по ночам, насколько беспощадно втискиваются обратно — или спят неподвижно, как убитые. Нынче утром глава района, убежденная, что никаких преступлений не совершала, гадала, когда же ее освободят.

— Быть может, сегодня, — сказала она. — Но точно в этом месяце.

— Товарищ! Неужели вы не видите, что сама эта мысль делает вас идеальным кандидатом на перевоспитание?

Экономист, просидевшая тут дольше всех, была убеждена, что никто и никогда отсюда не выйдет.

— Я с одиннадцати лет посвятила себя партии! Без таких, как я, революции бы не было.

— Тс-с. Вы тут единственная еще мните себя революционером.

Прочие женщины захихикали, но главу района это не смутило.

— Я и не ожидала, что преступница вроде вас меня поймет. Партия — моя семья, и я скорее умру, чем предам ее.

После переклички они построились и пошли в столовую. Такое количество шагающих ног подняло в пыли форменную бурю; пыль окрасила воздух, припудрила полы и подсолила все, чего бы ни касались их губы. Завиток с переводчицей ели, сидя рядом. Переводчица жевала, крепко зажмурив глаза и благодарно постанывая, словно в своем воображении наслаждалась сочной утиной ножкой.

Накануне Завитку вручили уведомление от Биньпайского ревкома, гласившее, что Чжу Ли прописали на место жительства в Шанхае. Это сняло с Завитка такое бремя, что она, никогда не плакавшая, всех поразила постоянными рыданиями. О Вэне вестей она не получала — только слухи, что в мужском лагере недалеко отсюда никто не выжил. Трупы оставили в пустыне, без погребения. Завиток не позволяла себе в это поверить.

На улице, под небом, из синего ставшего белым, как бумага, они выстроились в ряд, чтобы ополоснуть миски. Цвет непорочности, подумала Завиток. Древние считали белый цветом похорон, исполнения обещаний, потери и завершения — и теперь белое небо, казалось, готово было стереть саму землю. Она подняла ведро и лопату и присоединилась к своим. Она вдруг обнаружила, что сама не зная как забрела на край утеса. На рабочем участке в нескольких километрах отсюда копали канал. Почва, сухая и легко поддающаяся эрозии, рассыпалась, стоило лишь на нее нажать. Завиток трудилась бездумно; к полудню песок сиял, как монета.

Ночь за ночью на длинной кровати звучали рассказы. Шли месяцы, и вот наконец она знала хитросплетенные истории всех женщин, что спали с ней рядом, а они знали ее. Череда женщин, которые одна за другой провалились в прореху в грезах — и очнулись тут. Целую жизнь назад Завиток пошла в кассу в Шанхае, собираясь купить билет до Гонконга, но ее отвлек роман — Книга записей. Теперь ей было неловко за то, как бездумно она жгла свечи, глядя на слова, что, казалось, скрывали за собой идеи, или на идеи, невыразимые в словах, как предложения уносили ее вдаль, словно река или музыка. И все же как близка казалась тогда истина. Ей было двадцать четыре, и она влюбилась.

Темнело каждый день быстро. Северное небо было черным — а стало быть, черными были и поднебесье, и океаны, и все глубинные и необходимые вещи, и, значит, в черном и должна была таиться та жизнь, до которой Завиток все тщилась дотянуться. Руки у нее все время дрожали. Поддержав вынесенный ей приговор, глава Биньпайского ревкома смерил ее холодным взглядом: «В глубине души вы противостоите Коммунистической партии». Завиток отрицала обвинение, но если тогда это было и не так, то теперь-то уж точно стало правдой. Возможно, ее преступление заключалось не в чем ином, как в неспособности верить — и только. По правде говоря, с четырнадцати лет и до того, как она встретила Вэня, она почти ни во что не верила.

Жизнь узника полна непрестанного движения. Ее перемещали туда и сюда, как мешок с товаром. Копай окопы, мели муку, ходи за свиньями, расти овощи, меняй образ мыслей, люби партию, собирай дрова, обличай остальных, промывай зерно, пой песню. Глава района, столь уверенная, что вернется в общество, в конце концов покончила с собой. Экономиста, свято убежденную, что Вселенная о них позабыла, освободили первой. День сменял ночь, пока Завиток не заподозрила, что ее местонахождение уже неведомо и самой партии. Писем ей не приходило, и от Вэня не было ни весточки; она вспоминала, как сидела в чайной в ожидании выступлений, которые так и не состоялись. Врач рассказала им про лагерь недалеко отсюда, где женщина, беременная на момент выноса приговора, родила, и мальчик стал светом в окошке для женского барака; история казалась невероятной. Как могли мать с младенцем выжить в таких условиях? Завитку снилась Большая Матушка, и целыми днями она утешалась воспоминаниями о детстве. Во сне она сидела рядом с покойным сыном, родителями, Вэнем и Чжу Ли. Они разговаривали обо всем на свете, а потом, когда время вышло, они вернули ее в барак, вставив на место, словно книгу на полку.

Ее единственной подругой была переводчица русской литературы, и Завиток ее обожала. Она отдала бы ей последнюю монетку, последний кусок хлеба. Подруга, довольно широко известная, была лучшей в Китае переводчицей Достоевского.

На длинной кровати Переводчица первой вызвалась поделиться своей историей.

— Это было во время кампании Ста цветов. Нам велели критиковать партию, университет, друг друга, даже качество наших обедов и исправность туалетов, — Переводчица повернулась набок, и так же сделали и все женщины, одна за другой, точно волны, бьющиеся о берег. — Так я, дура такая, вышла вперед и сказала, что в моей просьбе о разрешении съездить в Ленинград четырнадцать раз отказывали и что ученый моего уровня обязан общаться с коллегами. Пока я говорила, все остальные отошли подальше. Потом я все гадала, — сказала Переводчица, мягко приложив указательный палец к собственному носу, — как это я могла так глубоко изучать Достоевского и не понимать, что сама рою себе могилу?

Слово «Достоевский», в котором было целых восемь разных иероглифов, заставило всех забормотать в восхищении.

— Моя мама-старушка думает, что меня перевели в университет в Харбине. Она отправится к праотцам, если узнает правду, — Переводчица хлопнула рукой по кровати, будто отгоняя призрака. — Нельзя терять надежды! Председатель Мао хороший человек. Он знает, каковы мы, и он нас спасет, — Переводчица прижала руку к сердцу, словно чтобы не дать тому разбиться. Согласное эхо прокатилось от женщины к женщине. — Как может быть иначе?

Настало время, когда кончилась еда. То были полные отчаяния месяцы. Даже работа встала. Комендант лагеря согласился, что лучше тратить силы на поиски диких трав или кореньев. Провинцию опустошал голод; выделить осужденным хоть зернышко проса, вне всякого сомнения, было бы контрреволюционной преступной деятельностью. Завиток почувствовала, как перед глазами у нее порхают страницы. Это Переводчица обмахивала ее веером. Она ощутила, как ее катят по коридору. Это Переводчица растирала ей руки и ноги. Ей грезилось, будто она ест сочную утиную ножку. Это Переводчица украла горсть бобов с комендантской кухни, тайком их приготовила и скормила ей. Она слушала, как кто-то читает вслух из Книги записей; это было не взаправду, это Переводчица держала ее за руку. Растерявшись, Завиток спросила:

— Кто нас спасет?

Переводчица, слабо улыбнувшись, ответила:

— Никто. Значит, так тому и быть.

К концу голода на их длинной кровати осталось всего лишь трое: Переводчица, юрист по налогам и Завиток. Они спали, тесно прижавшись для тепла друг к другу. Остальные — врач, офицер госбезопасности, учительница и глава района — ушли, как говорится, в чистое белое небо, в западное поднебесье.

В 1963 году юриста по налогам освободили, а Завитка с Переводчицей перевели в лагерь, который назывался «Ферма 835». Им впервые позволили получить почту. Завитка встретили два конверта писем — от Большой Матушки с семейством и от Чжу Ли — два таких толстых пакета, что они заняли половину ее матраса. Она глотала по письму в день, словно каждое было чашкой риса. Переводчица, одна на всем белом свете, ничего не получила.

Как-то раз они готовили куртку Переводчицы к зиме, вшивая под подкладку слои ватной подбивки. Переводчица сидела с закрытыми глазами. Ноги у нее вместо туфель были укрыты полотенцем.

Их кто-то окликнул.

Завиток вскинула глаза и увидела рядом с охранником незнакомца — гостя из иного мира. Незнакомец, явно горожанин, был одет в синие штаны и пропыленный синий пиджак. Чем дольше она на него смотрела, тем больше он походил на дорожный знак — далекий и размытый, прочитать который непросто. Он был высок, и строен, и красив — возрастом, должно быть, чуть за двадцать.

— Тетя Завиток…

Она так и вытаращилась. Охранник посмотрел на нее с любопытством. Он что-то сказал юноше, затем развернулся и ушел, оставив юношу одного.

— Ты меня узнаешь, так ведь, тетя Завиток?

Голос ей изменил. Она попыталась снова — но слова прозвучали странно.

— Малыш Воробушек.

Переводчица открыла глаза.

— Приятный господин, что есть — то есть. Но, товарищ Завиток, птичка-то успела подрасти.

Теперь он стоял прямо перед ними. Отложив куртку и подбивку, Завиток поднялась на ноги. Ей пришлось опереться на плечо Переводчицы, чтобы не упасть.

— Воробушек, — сказала она. — Как странно тебя видеть. Это… — она потрясла головой, чтобы прочистить мысли. — Это моя подруга, госпожа Достоевская.

— Приятно познакомиться с вами, товарищ!

— Не то слово! Ну, подойдите ближе и дайте нам на вас посмотреть…

Завиток хотела было его успокоить, но все подворачивавшиеся ей слова казались слишком легкими, слишком воздушными.

Высокий купол воздуха поглощал их голоса.

— Как ты сюда добрался? На мили вокруг никакого транспорта.

— Поездом и автобусом. От Ланьчжоу меня подвезли на повозке с осликом. За последние два дня мы ни души не видели.

Мальчик, хотя мальчиком он больше не был, казался потрясенным. Это из-за нее, вдруг осознала Завиток. Ее, должно быть, не узнать, и ее внешность его расстроила. Она устыдилась, хотя понимала, что это не имеет ничего общего с позором, что дело лишь во времени и обстоятельствах — и она бессильна их изменить. Она была тронута, что он так легко отозвался о внушительном пути, который проделал от Шанхая — как минимум пять полных дней в дороге.

Воробушек принялся распаковывать блоки сигарет, печенье, рис, сушеную рыбу, соль, овощные пресервы и коробку за коробкой сорговых жевательных конфет.

Изобилие так пугало, что Переводчица тихонько выругалась. Она отстранилась.

— Так это, выходит, племянник? Композитор, которому судьбой предназначено стать Бетховеном с берегов Хуанпу? А вы уверены, что он именно этим занимается?

Возможно, из стеснения, а может, и от паники Воробушек попытался окутать их словами. Он рассказал, что все живы-здоровы, что у Чжу Ли дела идут отлично. Он рассказал, что пишет музыку, что их странствия по Китаю во время войны, чайные и слепые музыканты вдохновили его Симфонию № 2… Он размышлял о свойствах солнечного света, а именно, как это дневной свет стирает звезды и планеты и делает их невидимыми человеческому глазу. Если, чтобы видеть небеса, потребна тьма, может ли свет быть формой слепоты? Может ли звук также быть формой глухоты? А если да, то что такое молчание?

В глазах у него стояли слезы — возможно, из-за сухого высокогорного воздуха. Они с Переводчицей глазели на него как на видение. К их изумлению, он вынул из сумки книгу — классический роман «Дождь на горе Ба».

— Чжу Ли попросила меня привезти тебе это — ее любимую книгу.

Завиток в растерянности взяла книгу в руки.

— Но как Чжу Ли это читает?

— Ей уже одиннадцать, — сказал Воробушек, словно сам растерявшись.

С бесполезно повисшим в руках пустым рюкзаком он казался одиноким и заброшенным. Он хотел бы и дальше вынимать вещь за вещью, подумала она, словно мог засеять пустыню цветами.

Переводчица зажгла им всем по сигарете, и довольно долго они просто сидели в задумчивом молчании и курили. Завиток старалась увидеть небо, бараки и комендатуру лагеря глазами Воробушка, но у нее получалось лишь глядеть на него, будто во сне, и следить за дымом, что вился у него из-под пальцев.

— Мама подает прошения, чтобы твой приговор отменили, — сказал он. — Она запросила разрешение тебя посетить и должна в течение месяца суметь приехать. Папаша Лютня говорит, что в Биньпай тебе возвращаться нельзя, будешь жить в Шанхае, с нами. Чжу Ли очень одаренная скрипачка, она все время репетирует, Консерватория на все пойдет, чтобы ее удержать.

— Но, Воробушек…

— Родители продолжают искать дядю Вэня. Я уверен, что скоро мы получим о нем вести.

— Воробушек, — сказала Завиток, впервые взяв его за руку. Она постаралась, чтобы ее голос звучал твердо. — Ты должен сказать Большой Матушке, что, когда ты меня нашел, единственным, из-за чего я печалилась, была разлука с семьей, мужем и дочерью. И больше ничего. Никаких страданий. Ты должен поблагодарить их от меня. Должен сказать Чжу Ли, что мне хорошо живется, партия меня перевоспитывает и я успешно исправлю свои ошибки. Убедись, что она думает только о своем будущем. Нельзя ее тревожить.

— Конечно, тетя.

Воробушек вдруг вспомнил, что у него в кармане что-то лежит. Он вынул фотографию Чжу Ли со скрипкой и вручил ее Завитку. Та больше четырех лет не видела лица дочери. Она смотрела на карточку, словно в незнакомый мир.

— Как там в этом знаменитом стихотворении было? — сказала Переводчица. — Судьбой тебе назначено вернуться / в вихрящейся пыли, неудержимо / поднявшись как туманы на реке. Ваша дочь на вас похожа. Завиток, моя дорогая, у нее ваше лицо.

Почему я плачу, подумала она, дрожа. Я должна быть вне себя от радости. Дочь казалась ей потерянной навсегда, и все же — вот она была тут, так близко и так рядом. Возможно, и муж ее существовал так же, все еще объявленный изменником и врагом, и все же их судьбы слились воедино давным-давно.

В тот же день Завиток ждала в лагерной комендатуре рядом с Воробушком, укрывшись под дверью от палящего солнца. Прибыл масловоз, племянник вскарабкался в кузов и, словно это было легко и просто, покинул «Ферму 835». Он крепко держался за одну из цистерн, глядя назад, на нараставшее между ними расстояние, и она понимала, что он хотел что-то сказать — но не мог. Она попыталась представить себе, как он уезжает: комендатура уменьшается, а затем появляются и исчезают и остальные здания, пока Воробушек не доберется до железной дороги, бесконечных поездов и лиц в окнах. Земля напитывалась солнечным светом. Она знала, что однажды, уже скоро, без предупреждения, с нее снимут обвинения. Как большинству прочих выживших контрреволюционеров, ей сообщат, после многих лет каторжного труда, что она никогда и не была преступницей. Заплачет ли она? Обрадуется ли? Ей следует быть благодарной за возможность вернуться к жизни. Но даже когда Завиток представляла себе Шанхай, ей было страшно, что лишь бескрайняя пустыня и небо ее признают, что они будут видны все четче и четче — и будут простираться вечно.

5

Весь тот день, когда Ай Мин и мама уехали, я просидела у окна, читая мамин экземпляр «Дэвида Копперфильда». Вновь и вновь я возвращалась к первым строчкам: «Стану ли я героем повествования о своей собственной жизни, или это место займет кто-нибудь другой — должны показать последующие страницы»[2].

Около семи вечера мама наконец вернулась домой. Я смотрела, как она идет по внутреннему двору и поднимается по лестнице, двигаясь медленно, точно ступеньки незаметно стали более крутыми. Ее пальто, нежно-зеленого, как летний листик, цвета, было мне так знакомо — ведь она носила его еще до того, как я появилась на свет. Я следила, как оно поднимается по лестничному пролету, словно против течения времени. Увидев меня за стеклом, мама улыбнулась и зашагала быстрее. Она несла в руках гостинец — маленькую белую коробочку из кондитерской.

Я побежала к двери и открыла, потянув маму внутрь.

Я приготовила на ужин рис с огурцами и вареными яйцами; пока мы ели, мама заполняла молчание подробным описанием того, как прошел день. Пограничник, зевая, помахал им вслед. На окраинах Сиэтла они попали в утреннюю пробку. Они остановились поесть гамбургеров. Ай Мин купила мой любимый бисквит и передала мне его домой с мамой в белой кондитерской коробочке. Мама подождала, пока Ай Мин сядет на «Грейхаунд», и смотрела, как автобус трогается с места и исчезает.

После ужина мама позвонила в Шанхай и больше часа проговорила с матерью Ай Мин. Я сидела рядом с ней на диване — достаточно близко, чтобы укутаться в ее голос.

Той ночью, лежа в кровати, я изо всех сил сосредоточилась, надеясь, что, если буду вслушиваться достаточно, то смогу услышать отцовский голос. По потолку скользили свет и тени — то тут, то уже канули, — и, пока я думала о том, почему же папа покинул этот мир, меня захлестнула печаль. И все же за окнами шумел ветер, а в соседней комнате все еще дышала, и ворочалась, и грезила мама. Мне хотелось пойти к ней, хотелось найти способ ее защитить. Ай Мин оставила мне письмо, и я снова за него взялась:

Мы тайно доверили друг другу в тихом полночном мире / Что желаем летать в поднебесье, две птицы, крыло к крылу, / И расти вместе на земле, две ветви одного дерева. / Земля пребудет, небеса пребудут, хоть обоим и настанет конец.

Ай Мин связывала нас — моего отца с ее, мою мать с ее. Пока мы не убедились, что она в безопасности, как было нам ее отпустить? Тогда мне казалось, что этому никогда не бывать.

— Осенью шестьдесят пятого, — сказала я окнам, комнате, папиной фотографии на столе, — накануне двадцать четвертого дня рожденья Воробушка, ночью пришел молодой человек в слишком большом для его костлявого тельца пальто.

* * *

Все домочадцы — Папаша Лютня, Большая Матушка и оба мальчика, Чжу Ли и Завиток (только что вышедшая на свободу, за несколько дней до своей подруги Переводчицы) — крепко спали, но Воробушек еще писал. Снаружи в переулке появилась тень. Работая над своей Симфонией № 3, он слышал скрип шагов — туда-сюда, кругом и обратно. Шум вползал к нему в музыку: низкий фагот, сбивавший всю басовую линию, вот он тут — а вот уже канул.

Воробушек в раздражении отложил карандаш. Он взял фонарь, спустился по лестнице и вышел во двор, прислушиваясь: ни звука. Он распахнул заднюю калитку.

Незнакомец вскрикнул, и оба отшатнулись друг от друга.

Воробушек, растерявшись, потряс фонарем.

— Говорите, товарищ! — сказал он так грубо, как только мог. — Чем я могу вам помочь?

Сперва ему ответил лишь ветер. А затем незнакомец произнес, не громче вздоха:

— Я ищу Юного Воробушка.

Он был очень худенький, очень маленький, и уж конечно, бояться его не стоило, но все же фонарь в руке Воробушка дрожал.

— Юного Воробушка? А от него вам чего надо?

В руке незнакомца появился мятый конверт. Даже в слабом свете Воробушек тут же узнал почерк. То была та самая каллиграфия, на которую он глядел с подростковых лет: квадратная, но полная старания, повествовавшая о Да Вэе и Четвертом Мая. Незнакомец жалобно вздрогнул и отдернул руку. Он нервничал — но не самодовольно, дергано, как нервничал бы шпион или тюремщик. Скорее юноша был будто бы в ужасе от того, какой широкий этот проулок.

— Я он. В смысле, я Воробушек. Товарищ, что вам нужно?

Незнакомец покачал головой.

— Это мне письмо?

— У меня, как бы вы сказали… новости.

— Входите, быстрее.

Незнакомец покачал головой. Воробушек вынужден был сдержаться, чтобы не затащить его в дом силой.

— Вы уже ели? Пойдемте. Никто вас не обидит.

Юноша смотрел мимо него. Тени не были к нему добры; все в нем казалось истощенным и истерзанным.

— Я не стану входить, — тихо произнес он, словно советуясь сам с собой. — Нет, нет. Не стану! Определенно, совершенно точно не стану.

Воробушек полез в карман. Прошлым вечером чиновник из Центральной инспекционной комиссии по дисциплине заплатил ему двадцать юаней за частные уроки — чиновник желал разучить «Лунную сонату» Бетховена — и все еще был немало должен.

— Товарищ, если вы не можете остаться и разделить со мной трапезу, прошу, примите этот скромный, ни к чему не обязывающий подарок.

Он собирался достать только одну банкноту, но показались все четыре.

Юноша заморгал, потрясенный.

Воробушек заколебался. Затем, твердо, как мог бы сделать его отец, он вынул из рук незнакомца письмо и вложил вместо него деньги. Теперь, расставаясь с ними, Воробушек испытал укол растерянности и сожаления; у него не осталось ни монетки. И все же он не отвел взгляд от молодого человека.

— Примите эти деньги или входите.

Незнакомец разжал ладонь и уставился на чудесные банкноты.

— Я бы ничего не взял у семьи брата Вэня, — прошептал он. — Но мои обстоятельства… что ж, они очевидны, разве нет?

Он посмотрел Воробушку в глаза, и стало ясно, что незнакомцу не больше одиннадцати-двенадцати лет. Ребенок.

И затем паренек, его плачевное состояние и деньги Воробушка исчезли в переулке. Если бы не конверт в руках у Воробушка, можно было бы подумать, что мальчика вообще здесь не было.

Он захлопнул калитку и по собственным следам вернулся через внутренний двор. Сверху, с балкона, он выглянул в ту сторону, в которую убежал мальчик. По небу рябью пошел рассвет, а на Пекинском шоссе, с каждым мгновением удлиняясь, уже росла очередь за пайками, но ребенок давно как в воду канул.

Конверт был адресован не его родителям, не тете Завитку и не Чжу Ли, но «Юному Воробушку». Он присел с лампой, открыл конверт, вынул оттуда один-единственный листочек бумаги и принялся читать.

На рассвете на балкон вышла Чжу Ли. Она окликнула госпожу Ма, которая ждала своей очереди у колонки, пожелала ей доброго утра, ухмыльнулась Воробушку, забрала его пустую чашку из-под чая и вернула ее полной и дымящейся. Она присела на сломанный стул и осведомилась:

— Любовное письмо?

Он заворчал сквозь зубы.

— Дорогой братец, — прошептала она, — с днем рождения! Пусть в этом году твою захватывающую Симфонию № 3 исполнят в концертном зале перед самим Председателем Мао и нашим верным премьером Чжоу Эньлаем! Перед директором Хэ Лутином и всеми великими музыкантами Шанхайской консерватории! Пусть букеты у ног твоих будут ароматны и изобильны, и пусть солистом на твоем следующем фортепианном концерте будет некий элегантный юноша из Чанша…

— Чжу Ли, если не поторопишься, этот самый юноша из Чанша запишет лучшую репетиционную на себя. Придется тебе играть на скрипке на улице.

— Ты прав! Цзян Кай репетирует больше всех в консерватории. Кроме меня. Но знаешь, — еще тише продолжила она, — рояль в сто третьей аудитории такой древний, и пианисты его избегают. А для скрипача там столько места, что это практически вилла, — она ткнула его в колено. — Но правда, от кого письмо?

Он перевернул конверт прежде, чем она узнала почерк отца.

— От премьера Чжоу Эньлая, приглашает меня сыграть у него на большом приеме, где…

— Конверт слишком простой.

— Герр Бах, просит меня…

— Конверт слишком новый.

— Соседская бабушка, спрашивает, почему это я сочиняю для дегенеративного фортепиано вместо прославленного гуциня.

Она кивнула.

— Понимаю. Братец, — произнесла она чуть погодя, — я утром нашла пропавший мешок с сушеным горохом. Он был в рукаве маминого пальто.

— И что ты сделала?

— Там и оставила! Она думает, что прямо такой умелый вор!

— Она отличный вор, только прятать все это негде.

— А другой раз, — продолжила Чжу Ли, — я попыталась выбросить чулок с восемью дырками, но мама выудила его из мусора, постирала, заштопала и положила обратно мне в ящик. Это все равно что рыбацкую сеть носить. Я уже три года его штопаю! Она в помойке вещи ищет, она взаправду… Прошлой ночью она два раза обернула вокруг себя покрывало, хотя от жары не продохнуть было. А потом попросила меня спать рядышком и защищать ее от сквозняка. Я постаралась сделать, как она хочет, но сквозняка-то не было! И все равно она тряслась и дрожала!

Его кузина была существом радостным и вольным и, казалось, вообще им всем приходилась не родней.

— Тетя Завиток побывала на краю света и вернулась. Дай ей время.

— Кстати о времени! — она вскочила, подхватив футляр со скрипкой. — Приду к тебе в кабинет в полдень! Позволь угостить тебя обедом в честь дня рождения.

Воробушек отпихнул конверт подальше, так что теперь чуть ли на нем не сидел.

— Сестрица, вот еще о Равеле. Техника у тебя, конечно, отличная, но вчера фразировка мне показалась зажатой, особенно пиццикато. Суть в том, чтобы отыскивать в сложном простое, а не в сложном — сложное, понимаешь, о чем я? Займись сегодня работой смычком, ладно?

— Мой серьезный Воробушек, что бы я без тебя делала? Приходи в сто третью в обеденный перерыв, и сам Равель будет мной гордиться.

Вновь оставшись в одиночестве, Воробушек опять достал конверт. И правда, прятать что-либо в этом доме было негде — и даже во всем квартале негде, будь то мешочек гороха или грешная мысль. Он перечитал письмо Вэня Мечтателя, затем взял с подоконника коробок спичек, поднял письмо над жестяной банкой с окурками и поджег. Почерк Вэня сделался сперва неровным и круглым, затем узким и длинным, пока все предложения не стали неотличимы друг от друга: ничего, кроме пепла. Но Воробушек помнил каждое слово, словно это короткое письмо было стихотворением или партитурой Баха. Он мог бы встать и продекламировать его прямо сейчас — слово за словом, нота за нотой.

Все утро слова порхали в мыслях Воробушка и не оставляли его в покое, даже когда Летучий Медведь уронил свой завтрак на пол, а Да Шань босиком наступил в осколки фарфора. Письмо продолжалось, даже пока Воробушек смывал с ноги Да Шаня кровь, битую посуду и завтрак.

— А мы поедем в больницу? Мне, наверное, швы надо наложить?

— Не думаю. Антисептика хватит.

— Ну коне-ечно, — разочарованно протрубил Да Шань.

Тем временем Завиток замывала пол, Папаша Лютня накладывал новую миску еды, мать на всех орала, а Летучий Медведь изображал, будто колет брата копьем в спину.

Письмо так и сидело у него в голове, и на глаза Воробушку навернулись внезапные слезы.

Да Шань наклонился вперед, утер их осторожными пальцами и ничего не сказал.

Дорогой друг, надеюсь, это письмо найдет тебя в добром здравии и ты меня помнишь — мечтательного друга, что дорожит тобой как собственным сыном. Сейчас я ни на западе, ни на востоке. Однажды я поведаю тебе все прихоти, дух захватывающие моменты и лирические отступления этой истории. Но, если вкратце: я сбежал из лагеря в Г*** и ушел в подполье. Не могу тебе, птичка, даже описать тамошние условия. Лагерь был на самом краю света. Я не контрреволюционер, и никто из сосланных вместе со мной таковым не был. В глубине души я верю, что это нынешним временам и нашим вождям рано или поздно придется отвечать за свои преступления. Весь последний месяц я искал себе убежище. На прошлой неделе судьба привела меня в Шанхай, и я увидел свою семью. Они меня не видели, а я не отважился себя обнаружить. Власти чуть меня не накрыли, и я покинул город, направившись в провинцию Г***. Пожалуйста, птичка, сделай все, что можешь, чтобы не дать моей семье начать меня искать. Должен заканчивать письмо. На все, что я хочу рассказать, и целой книги не хватит.

Твой друг,

Товарищ «Бах»

P. S. Я нашел еще одну главу нашей Книги записей. Она попала мне в руки в самом невероятном для этого месте, после того как меня этапировали из Цз***.

P. P. S. Если когда-нибудь у тебя будет возможность, найди товарища Стеклянный Глаз в Деревне Кошек и обязательно подари ему экземпляр Книги записей. Он составлял мне компанию в Цз***, а из композиторов предпочитает Шенберга. Скажи ему, что ты близко знаком с его друзьями детства, с Да Вэем, искателем приключений, и бесстрашной Четвертым Мая.

Прошло три дня, прежде чем у дверей появились офицеры бюро общественной безопасности. Как и несчастный незнакомец, офицеры пришли рано поутру, когда на столе еще даже завтрака не было. В отличие от незнакомца, они стали колотить в парадную калитку и вломились чуть ли не силой. Они сообщили, что «контрреволюционер, преступник, правый уклонист, политический осквернитель…» — тут им пришлось приостановиться и порыться у себя в бумагах — «…товарищ Вэнь» сбежал, смертельно ранив двух армейских офицеров. Они обвинили Папашу Лютню в укрывательстве врага народа.

Папаша Лютня слушал спокойно, но, когда офицеры объявили, что Завиток и Чжу Ли должны немедленно отправиться на допрос, он так и выпрыгнул вперед, швырнув на пол бывший у него в руках черновик воробушковой Симфонии № 3.

— Да как вы смеете позорить меня у меня же в доме! — заорал он и принялся переворачивать комнаты вверх дном. — Идите сюда! Что, товарищ Вэнь под кроватью? Он что, в шкафу? Мы что, его трупом печь растопили? Мусорку проверить не забудьте, нужник и грязное белье! — Он швырял вещи через всю комнату, пока офицеры общественной безопасности, бледные и явно к такому не готовые, сшибали друг друга, спеша убраться с пути пожитков Папаши Лютни. Отец Воробушка был высок, как никогда в жизни, но вдвое похудел и потому смотрелся вдвое более пугающе. — Да у товарища Вэня агрессии как у падающего листка! Как это он ранил двух офицеров? Так же, как капля дождя ранит тротуар? Да кто мне тут лапшу на уши вешает?

— Дядя… — сказала Чжу Ли.

— Ты что, с ума сошел? — спокойно сказала Большая Матушка Нож.

— С меня хватит! — завопил Папаша Лютня. — Вы несправедливо посадили его жену! Так оно и есть! Да сами поглядите, как вы трясетесь, точно мешок свежего тофу! Сами проверьте списки — ее вернули к жизни! Она теперь работает на партию и, наверное, уже выше вас дослужилась! Вы, говнюки мелкие, запятнали нашу революцию, и однажды я вас подвешу перед самим Чэнь И, чтоб он вас высек по яйцам. Ослы! Вы вообще хоть знаете, кто я такой?

Призвали госпожу Ма, и та сухо уведомила офицеров, что является главой жилкомитета и что в ее юрисдикции совершенно точно не имеется ни одного беглого правого уклониста. Сама мысль о таком, пробормотала она, отвратительна. У всех тут и бумаги, и прописка в порядке, можете быть уверены. Она вскинула прилизанную голову и предложила проводить офицеров к выходу.

Воробушек у двери молчал. На страницах его симфонии, отброшенных Папашей Лютней, остались отпечатки ботинок. Он принялся собирать листы.

Только когда офицеры ушли, Завиток обернулась к Большой Матушке.

— Они сказали, что Вэнь сбежал?

— Да, — сказала та.

Ее здоровый глаз увлажнился, и она отвернулась, дабы оценить постигший ее дом разгром.

— Но как? — садясь, сказала Завиток. — Куда он мог пойти?

Папаша Лютня ворвался обратно в комнату с воплем: «Черт! Черт, черт, черт, черт, черт, за что мне это?» Воробушек поспешно выпроводил младших братьев в кухню, отвлек их сахарными пирамидками и быстрой партией в «тигра», а затем вышел на балкон и заглянул в банку, в которой лежал пепел письма Вэня Мечтателя. Там обнаружилось с дюжину сигаретных бычков и плотный слой табака, но ни следа от страницы, строк или слов. Воробушек выглянул за перила. В переулке оба офицера были погружены в разговор на повышенных тонах. Госпожа Ма решительно качала головой. Помойная вода из сточной канавы кружила у их ног.

Письмо исчезло навсегда, подумал Воробушек. Оно растворилось в самом воздухе — сбежало туда, где ни один сотрудник общественной безопасности, соглядатай или председатель парткома никогда его не достанет. При первой же возможности, когда рядом никого не будет, он расскажет тете Завитку, что написал Вэнь Мечтатель.

Воробушек ушел вместе с Чжу Ли; двоюродная сестра сжимала футляр со скрипкой обеими руками и семенила, ставя одну ногу прямо перед другой, словно ей было жаль каждого дюйма занимаемого ею пространства. Воробушку захотелось расчистить ей путь в серо-синей волне встречных пешеходов, так что он шел, выпятив грудь и размахивая худыми руками, воображая, будто бы он танк, а не бумажный кораблик. Но никто — даже школьники — перед ним не расступался. Велосипеды стрекотали так близко, что задевали его рулями за локти. Как непохож он был на Папашу Лютню. На фоне отцовского веса Воробушек ощущал себя податливым, хрупким и незначительным.

Подошел трамвай. Чжу Ли обернулась и рассеянно улыбнулась ему, прежде чем рябящая синева ее платьица исчезла среди остальных пассажиров. В следующий раз они увиделись только у ворот консерватории, когда она окликнула его сверху. Чжу Ли изящно держала равновесие на бетонном парапете, обвив рукой железное заграждение и всем телом подавшись в противоположную сторону. Ее волосы, заплетенные в длинную косу, лежали на плече, и кончики на легком ветру казались живыми. За воротами сидел на скамейке пианист Инь Чай, ярчайшая звезда консерватории и, что ни говори, красавец — в военного покроя рубашке и брюках. Он вернулся из Москвы, заняв второе место на конкурсе Чайковского, и куда бы он ни пошел — или, во всяком случае, так казалось Воробушку, — за ним следовал свет софитов.

— Что думаешь, братец? — сказала Чжу Ли, совершая рядом с ним мягкую посадку.

Болтовня студентов барабанила по нему, как головная боль. Он улыбнулся, чтобы скрыть зависть, и положился на клише:

— «Что знают воробей да ласточка о воле великого лебедя?» Инь Чай — национальное достояние.

— Мне твои сочинения больше по нраву, чем его мелодрама.

— Вот как? — сказал Воробушек, не в силах поверить.

Но когда кузина играла его работы, она будто стряхивала с них пыль — теряла ноты и обретала музыку.

Он сказал Чжу Ли, что придет за ней в сто третью аудиторию, в которой она предпочитала репетировать, а затем увернулся от толпы и поднялся по внушительных размеров лестнице. На первом этаже все пятьсот консерваторских роялей словно бы пели и враждовали разом. Он обогнул аудиторию 204 с гонгами и цимбалами, 313-ю с многострунными цитрами и скрипичных дел мастерские в аудитории 320. На четвертом этаже он бросил взгляд на открытую дверь и увидел директора консерватории, Хэ Лутина, глубоко погруженного в беседу с партийцем, которого Воробушек не узнал. «Вам решать, — говорил Хэ Лутин, — но что конкретно нынче считается преступлением?» Директор Хэ был знаменит своей прямотой. Порой он приглашал Воробушка к себе домой выпить лимонаду, послушать пластинки и просмотреть его сочинения. Вся консерватория знала, что, когда Хэ Лутин был еще малышом, у его старшего брата имелась французская партитура, и эта книга так захватила товарища Хэ, что по ночам он прокрадывался на первый этаж и переписывал ее от руки. Зачарованный тем, как составлялась западная музыка, он самоучкой освоил нотную грамоту. Когда в двадцатых он наконец поступил в консерваторию, то прославился тем, что падал по ночам с кровати, все еще шевеля в воздухе руками. Воробушек страстно желал бы знать, что играл во сне Хэ Лутин. Исполнял он или дирижировал? Снился ли ему учитель, Хуан Цзы, который сам учился у Пауля Хиндемита? Могли ли сны пролить свет на архитектуру музыки у него в голове? Воробушку тоже все время снились вещи, которых он не написал. Каждое утро, когда он просыпался, до него доносились эти пьесы — словно затихающий шум на улице, — и ему хотелось рыдать по музыке, которую он потерял.

— К чему терять время? Просто напечатайте свои угрозы в «Цзефан жибао» и увидите, что я отвечу…

Очки Хэ Лутина соскользнули на самый кончик носа. Незнакомец в ответ благостно улыбался. Воробушек поспешил мимо.

Дальше по коридору он попал в кабинет, который делил со Старым У — дарованием, который играл на эрху так, словно это было не трудней, чем подрезать ногти на ногах. Старого У он не видел неделями.

На столе Воробушка лежала записка, написанная на полях оторванного от газеты клочка: «Учитель Воробушек, благодарю вас за одолженный мне экземпляр «Музыкальной жизни немцев». Я прочитал ее за один присест и всю ночь не мог сомкнуть глаз. Могу ли я зайти сегодня к вам в кабинет около часу дня? Почтительно ваш, Цзян Кай». Воробушек перечитал письмо. Сегодня в час дня, под океанические волны аплодисментов, Инь Чай должен был играть в концертном зале Чайковского. Кай, должно быть, об этом забыл.

Воробушек сунул записку в стол. Четыре стены цвета слоновой кости, казалось, клонились к окну. Он вынул свою Симфонию № 3, со следами ботинок и так далее, и разложил на столе первую часть. Как он ни старался, разгладить смятые страницы ему не удавалось. Но он все равно взялся за карандаш.

Само время — часы, минуты и секунды, все, что ими отмеряли, и то, как они это отмеряли — в Новом Китае ускорилось. Он хотел выразить эту перемену, написать симфонию, которая жила бы и в современности, и в древности: то, что еще не свершилось, и то, что почти ушло. Тиканье в первых тактах цитировало рычащие машины Прокофьева в Симфонии № 7, а на заднем плане звучал танец, аллегро ризолюто, ускорявшийся, пока такты не начинали трещать от шагов, и в конце концов выворачивавшийся на волю, словно выстрел в небо. Свободное падение во вторую часть — скерцо, скрипичное трио, само на себя не похожее, что развеивалось, как ветер — и медленным маршем вступали духовые. Звук, что расточился, как раз когда учился быть слышимым.С противоположной стены со всезнающей улыбкой на него глядел Председатель Мао. Да что ты вообще написал, побранил его Председатель Мао, что не было бы подражанием? Да что ты можешь вообще сказать достойного? Шло время, и бумага в клочке утреннего света нагрелась. Три четверти времени Воробушка уходило на то, чтобы попасть в квоты последней политической кампании, а оставшаяся четверть — на преподавание теории музыкальной композиции. Его собственную Симфонию № 1 исполнили и хорошо о ней отозвались, лишь чтобы раскритиковать в Союзе композиторов. Симфония, заявили они, страдает формализмом и ненужным экспериментаторством; мрачность третьей части ничуть не поднимает дух народа; и общее значение произведения не так-то ясно. Если бы не протекция Хэ Лутина, критика была бы куда хуже. Симфония № 2, которая, он знал, была несказанно прекрасна, прохлаждалась в ящике его стола, так никогда и не поданная на одобрение. В прошлом месяце он положил на музыку шесть стихотворений Ван Вэя и Бертольда Брехта, но это, понимал Воробушек, лучше никому не слышать. Его студенты требовали революционной доступности, а вышестоящие пытались донести до него верную политическую линию, но что это была за линия? Стоило ему ее уловить, как она расправляла крылья и уносилась в небо. Какая музыкальная мысль могла остаться недвижима на год или на всю жизнь — не говоря уж о жизни в эпоху революции?

Он выдвинул скрипнувший ящик стола и вновь посмотрел на уверенный почерк Кая. Как и Хэ Лутин, Кай был родом из отдаленной деревни, отличался игривостью и виртуозностью, обладал необыкновенной памятью и любил музыку не менее таинственной любовью, чем и сам Воробушек. Но Кай был готов преуспеть. Чтобы стать известным музыкантом, вне всякого сомнения, требовалось сперва преуспеть в собственном воображении; только такие по природе своей музыканты могли подняться над остальными. У жизни, чувствовал Воробушек, нет выбора, кроме как быть к Каю щедрой.

Он старался не думать о собственных все убывавших возможностях. Он стер последние двадцать написанных тактов. Долго сидел и размышлял, пока сама комната не стала другой. На пустой странице ему явилась строчка. Строчка двинулась вперед по все более крутой кривой. Он последовал за ней, не отдавая себе больше отчета, что вообще что-то пишет.

Утро кончилось. Воробушек думал о письме от Вэня Мечтателя и о таинственном товарище Стеклянный Глаз, когда дверь распахнулась и вошла Чжу Ли, бледная, как незажженная свеча. В руках у нее были зеленый термос, футляр со скрипкой и бумажный пакет.

— Братец, — сказала она, — у тебя в животе не урчит? Я тебя ждала в сто третьей, но ты так и не пришел!

Он про это забыл. Чжу Ли отмахнулась от его извинений и ухмыльнулась. В стареньком синем платьице она казалась уставшей, но вместе с тем воодушевленной и выглядела старше своих четырнадцати лет. Он поднялся и подошел к столику, заставленному чашками и блюдцами, выбрал пару, на которой было меньше всего чайных пятен, и внимательно осмотрел пакет грушевых карамелек, которые Старый У получил от поклонницы — девочки по прозвищу Печенька. Старый У продегустировал одну, а остальные забросил.

Он разлил чай и бросил на блюдце несколько карамелек. Чжу Ли пристально разглядывала страницы у него на столе. Теперь она напевала себе под нос мелодию. Задумавшись, она расстегнула футляр, вынула скрипку и принялась экспериментировать с фразировкой.

— Чжу Ли, еще рано.

Она опустила руку.

— Но Воробушек, ты дослушай. Я уже вижу, как…

— Вторая часть еще даже не закончена. Я ее только начал.

— Только начал? Да ты над этой симфонией подчистую выложился! Братец, ты что, не видишь, что это самая великая вещь из всех, что ты писал? Думаю, ты должен прямо сейчас показать ее дирижеру Лю. Ты же ему доверяешь, так ведь?

В дверь энергично постучали, и она вновь отворилась. Явился Кай — с таким видом, словно лишь несколько минут как проснулся и бежал к ним от самого Чанша. На нем были фуражка военного образца и мятая футболка в смешных пятнах от свежей травы. Поприветствовав их, он тут же вошел в комнату.

— Товарищ Чжу Ли, что ты играешь?

Та поморщилась и расправила платье.

— Ничего особенного, — сказал Воробушек. — Так, кое-какие мои праздные мыслишки.

Он собрал ноты, записку Кая и эссе, которое проверял, и убрал все со стола.

— Кай, — сказал он, — если поспешите, то вы еще успеете на прогон Инь Чая. Даже не опоздаете.

— Но разве у нас не сейчас встреча? Я оставлял вам записку.

Он как будто поник всем лицом — и даже своей симпатичной фуражкой. Воробушек почувствовал себя так, будто случайно съездил юноше крышкой рояля прямо по пальцам.

— Учитель Воробушек сочиняет музыку, — мрачно сказала Чжу Ли. — Кай, ты ел? Возьми-ка.

Воробушек проследил, как бумажный пакет перепрыгивает из рук в руки. И почувствовал себя стариком, когда сказал:

— Пожалуйста, не крошите на диван У Ли.

Кай с голодным видом заглянул в пакет.

— Старого У? Он свою матушку пошлет счистить крошки. Или, может, бабушку.

Сестрица Воробушка не удержалась от смешка.

Эта парочка была так беззаботна. Руки Чжу Ли были обнажены, но она как будто не чувствовала сквозняка из открытого окна.

Кай посмотрел на него с прямой, слегка пугающей честностью.

— Неплохо было бы выйти на улицу, прогуляться в парке и послушать музыку народа.

Солнце грело Воробушку руки.

— Пойдемте, учитель. Вы с самого рассвета за работой. И разве у вас сегодня не день рожденья?

— Он никогда его не отмечает, — сказала Чжу Ли. — Лишает себя всех радостей. К счастью, во все его сочинения радость просачивается.

— А у вас что, у обоих нет занятий? — сказал Воробушек, пытаясь сохранить достоинство.

— Все пианисты внизу, пишут самокритику. Я всю ночь не спал, читал книгу, которую вы мне дали, а потом в два часа ночи пришел поработать над Девятым концертом Моцарта. Только я, бродячие собаки да ветер. Даже самые упертые бабушки еще не стояли за мясом.

— С двух часов ночи на ногах! — сказала Чжу Ли, явно под впечатлением.

Воробушек попытался придумать пути к отступлению. Он хотел остаться наедине с окном, бумагами на столе и свободой мыслей.

— Всего час, — сказала Чжу Ли. — Урви-ка от своей жизни час и подари его нам.

Она улыбнулась ему — широкой и открытой улыбкой, как улыбалась ему тетя Завиток, когда он был ребенком, — и так он и поступил.

В парке Чжу Ли и пианист шли по обе стороны от Воробушка, словно опасаясь, что тот сбежит. Что знают, подумал он опять, воробей да ласточка о нравах лебедей? И как нарочно, в тени пруда оказался лебедь, пушивший серо-белые перья в попытке выглядеть больше и опасней, чем был на самом деле. Воробушек расслышал, как нежна была его трель.

— Комната, где я живу, — рассказывал пианист, — размером с полтора лежащих человека. Места хватает разве что перевернуться с боку на бок.

Чжу Ли помахивала на ходу футляром со скрипкой.

— А как так вышло, что тебя не в консерватории поселили? Может, тебе больше нравится жить в пещере?

— Пришлось все связи подключить, чтобы получить эту жуткую комнату, но зато она недалеко от моего отчима. Он в прошлом году болел… ну, как бы там ни было, мыши — компания хорошая.

Чжу Ли пригнулась, проходя под низкой веткой.

— Будь осторожен, а то мыши размножатся и захватят комнату кошки.

Кай рассмеялся, и его волосы на ветру встали дыбом.

Без перехода — во всяком случае, Воробушек такового не заметил — Чжу Ли принялась рассказывать пианисту про Папашу Лютню и утреннее столкновение с офицерами общественной безопасности. Пианист замедлил шаг.

— Где-где, ты сказала, твой отец сидел в лагере? — спросил он.

— Не знаю. Но это в провинции Ганьсу, так ведь, двоюродный братец?

— Точно не знаю, Чжу Ли.

Она напряглась. На лбу и на щеках у нее заблестел слабый пот. Казалось, она в силах выйти против какой угодной кампании, критики или родни.

— Не стоит за меня беспокоиться, братец, — негромко произнесла она. — Я знаю, когда держать рот на замке. Если б ты только меня слышал на занятиях по политинформации. По-моему, я уже больше лозунгов выучила, чем сам премьер.

Она вызывающе вскинула подбородок. Ее бесшабашность, беспечность в словах его потрясли. С тех пор как вернулась Завиток, его двоюродная сестра всегда была такая.

Но, быть может, подумал он, эта бравада не для него, а для Кая.

Теперь все было залито солнцем. Они попытались найти прибежище на скамейке под цветущей грушей. Они сидели, словно поодиночке и погруженные в себя, радость, царившая еще несколько минут назад, рассеялась. Возможно, это от жары они притихли. Рядом никого не было, и все же Воробушек чувствовал чью-то тяжесть — или же тяжесть чьего-то внимательного присутствия. Вдалеке кто-то кричал или, может, смеялся.

— Сегодня утром, — еле слышно сказал Кай, — директор консерватории попал в газеты. Вы читали? В «Цзефан жибао» про него целая полоса. И в «Вэньху Эй Бао» тоже. Они говорят, Хэ Лутин против партии и против социализма, и что самые жесткие обвинения идут из консерватории.

— Я думала, ты все утро репетировал, — сказала Чжу Ли.

Кай помедлил.

— Думаю, я полжизни проведу на бегу от одного к другому… пока не оступлюсь и не совершу роковую ошибку.

— А вы бывали в Ухане? — спросил Воробушек, желая переменить тему.

Он, конечно, знал, что Хэ Лутин под следствием, но от слов Кая все равно похолодел.

— Простите, учитель. Я всего лишь студент, но тем не менее чувствую, что при вас могу держаться весьма свободно. О чем вы спрашивали?

— Не хотите ли съездить в Ухань?

— С вами, — сказал пианист.

— Да. Если на каникулах у вас будет свободное время. На поездку и мои разыскания понадобится дня три-четыре, может, побольше. Я ищу себе помощника, консерватория поручила мне собрать…

— Да, — сказал пианист.

— Но я не сказал вам зачем.

— Я поеду.

Чжу Ли прижимала к груди футляр со скрипкой, словно тот мог ее загородить. Она не собиралась вести себя как ребенок и требовать, чтобы они взяли ее с собой. В конце концов, ей еще и о матери нужно было подумать. Когда-нибудь, подумала она, уже скоро, она сыграет для отца, чьего лица она уже не помнила, но который, бывало, пел: «Девочка-малышка, куда же ты идешь? Скажи своему батюшке, тебя он отведет. Скажи своему батюшке, и карту он отыщет, и чаю он заварит, и солнце он подымет, деревья вдоль дороги рядком рассадит он». Были ли то стихи или сказка, или он это сам сочинил? «Чжу Ли, — говаривал он, — маленькая мечтательница». Она отвлеклась от его голоса и услышала Равеля, саму песню, и как скребут по гравию ее туфли всякий раз, как она переносит вес с ноги на ногу. Она видела свет, и парк, и двоюродного брата, и Кая, но эти картины были лишь слегка связаны со звуками скрипки у нее в голове. Их она заслышала по пробуждении и знала, что они без устали длились, пока она спала; сама она появлялась и исчезала, не будучи вполне реальной, но у музыки начала не было, она существовала всегда, вне зависимости от того, была ли там Чжу Ли или нет, бодрствовала ли или нет, сознавала ли себя или спала. Она всю жизнь принимала это как должное, но недавно начала задаваться вопросом, какой же цели служит музыка. Прокофьев, Бах и старый Бэй занимали то место, какое у других людей занимали партия, народ и Председатель Мао. Почему же? Как это она оказалась устроена по-другому? После того как из Биньпая забрали ее родителей, из нее вылепили совершенно другого человека.

По парку, хромая, ковылял мужчина, прикрывая рукой прореху в рубашке, словно эта неприглядность заботила его больше, чем струившаяся по лицу кровь. Люди глазели ему вслед, но все молчали. Вокруг раненого незнакомца словно расползалось холодное кольцо тишины, как вода, заполняющая полиэтиленовый пакет.

Чжу Ли догуляла обратно до консерватории одна. Двоюродный брат и Цзян Кай ушли вперед, серьезные, как советские шпионы, склонившись друг к другу; пианист положил руку Воробушку на поясницу — туда, где, как она знала, Воробушек нажил себе недуг. Он трудился над своими сочинениями по восемнадцать часов в сутки. Нередко она, вернувшись домой из консерватории, обнаруживала его на полу в чулане, мучимого кошмарной болью. Тогда она разминала его сведенную судорогами спину и отчитывала за слишком тяжкий труд. Воробушек как будто боялся, что запертая в нем музыка вдруг пересохнет, как кран, в котором кончилась вода. Но, честно говоря, разве слыхал кто о воробушках, которые бы не пели?

Впереди Кай обернулся, вскинул бровь и широко ей улыбнулся. У пианиста была такая же открытая, честная улыбка, как у премьера Чжоу Эньлая. Чжу Ли представила себе каморку размером с гроб, в которой он жил, грубые полы и грызунов, и подивилась, как это Кай вообще выучился играть на фортепиано, если вырос в нищей деревушке в окрестностях Чанша. И что за связи мог задействовать деревенский парень? У пианиста в тихом омуте черти водятся, заключила она. Сельское происхождение в нем все равно чувствовалось — как бульварный романчик под элегантной суперобложкой. Впрочем, когда он не улыбался, в лице его была именно что бдительность.

Скрипичный футляр покачивался в такт ее шагам. Мимо проехала вереница тележек, все нагруженные бидонами с маслом, возницы отчаянно потели, словно крутили педали вверх по склону самой горы Ба. На повороте улицы Хуайхай она заметила студенток консерватории, порхающих вокруг Инь Чая, что глядел с остекленелым выражением человека, часами претерпевавшего поклонение. Печенька, самая симпатичная, несла трофейный букет цветов. Императрица Печенька отделилась от группы, подошла и обрушила на Чжу Ли революционные лозунги, в глубине которых, словно пчелиное жало, сидело: «Я видела, как ты ушла с красавчиком Цзян Каем!» Чжу Ли сморгнула, сказала: «Солнце Мао Цзэдуна дарит моей музыке новый пыл!» — и прижала скрипку к груди. Печенька понимающе взглянула на нее. Королеве красоты никогда не стать великой скрипачкой, подумала Чжу Ли, обходя бархатные волосы Печеньки, что развевались по ветру длинными затейливыми завитками. Луна в сравнении с ней меркла и цветы стыдились, как сказал бы поэт, но Бетховена она играла так, словно тот никогда и не жил на свете.

Чжу Ли все-таки решила не репетировать и поспешно побежала к дороге, запрыгнув в проезжавший мимо трамвай, украшенный транспарантом с надписью «Защитим Председателя Мао!». В трамвае была такая давка, что из Чжу Ли даже зависть выжало; так что, когда она свернула в переулок с Пекинского шоссе, ей было легко и славно. Придя домой, она так незаметно пересекла внутренний дворик и вошла на кухню, что застала мать с поличным — за прикарманиванием ложки. Завиток, застигнутая врасплох, обернулась. На пол просыпалась горсть сушеных бобов мунг. Чжу Ли подошла к столу, прихлопнула между ладонями комара и притворилась, что ничего не видела.

— Мам, — сказала она, оборачиваясь, — я оттачиваю «Цыганку» Равеля. Она невероятно трудная.

— Равель, — с удовлетворением сказала мать.

— Можно я тебе скоро ее сыграю?

— Да, доченька, — мать улыбнулась, и на плитки пола с щелканьем вывалилось еще несколько бобов.

Пять лет каторжных работ, вечно напоминал ей Воробушек, глядя на то, как исчезают невинные люди, нельзя так просто взять и забыть, и все же Чжу Ли хотелось встряхнуть мать, вытянуть ее разум обратно из лагерей и заставить ее присутствовать. Значение имело здесь-и-сейчас, а не прошлая жизнь, значение имели сменяющиеся приметы дня сегодняшнего и завтрашнего, а не вечно, бесконечно, невыносимо бессменный день вчерашний. Она взялась за метлу и быстро подмела бобы, промыла их в раковине и разложила просохнуть на чистую тряпочку.

— Мам, — сказала она, но мать уже была у кухонного стола.

Чжу Ли подошла к ней, желая попросить прощения за свои непочтительные мысли, но затем заметила на полу две дорожные сумки, а на столе — бумаги, карты и записные книжки.

Чжу Ли взяла одну тетрадку, открыла ее и принялась читать. Почерк матери покрывал страницу за страницей: упорный, равномерный, четкий. Чжу Ли сразу же узнала историю, радиостанцию Да Вэя в пустыне, путешествие Четвертого Мая на западные границы и великую революцию, предъявившую права на их жизни. Мучительная, эпическая Книга записей.

— Мам, ты новый экземпляр переписываешь? — спросила Чжу Ли.

— Сегодня утром я его наконец закончила.

Мать нарисовала на самой большой карте расширяющийся круг.

— Лагерь, в котором сидел твой отец, был тут, — сказала Завиток, — но если он вернулся в провинцию Ганьсу, думаю, он этого района избегал бы…

Чжу Ли никак не удавалось проследить за маршрутами, которые чертила мать. Они пересекались и перекрывали друг друга, как свитые веточки птичьего гнезда.

— Так что искать я начну отсюда, — заключила мать. И кончик ее пальца замер на незачерченном месте.

Чжу Ли хотелось взять хрупкую руку матери, оторвать ее от карты и укрыть в своей. Хотелось взять карту и сжечь ее в печке.

— И как ты это сделаешь? — тихо сказала она.

— Мы с твоей тетей поедем вместе. В юности мы всю страну исходили.

— Времена уже другие.

— Это правда. Тогда была война с японцами, голод, а потом националисты разбомбили Желтую реку, и случилось ужасное наводнение…

— Я не это имела в виду, — сказала Чжу Ли. — Бабки по соседству будут болтать, и люди из общественной безопасности снова вынесут дверь. Они скажут, что ты пособница осужденного правого уклониста. А потом что?

Она хотела сказать, но не сказала: «Да как ты смеешь даже думать о том, чтобы снова меня покинуть? Я что, ничего не значу? Хоть что-то в тебе осталось для меня, а не для него?»

— Большая Матушка будет преподавать в провинции Ганьсу новую революционную оперу, — сказала Завиток. — Она руководитель Ансамбля песни и танца и устроила так, чтобы я ее сопровождала. Она уже рассказала соседям, что займется возвращением меня к жизни в обществе. И сказала им, что, стоит мне несколько недель пожить в мазанке в Ганьсу, как я искуплю свои проступки и глупости юности.

Мать нерешительно протянула руку и коснулась кончиков длинных волос Чжу Ли. Глаза ее смотрели прямо и спокойно.

— Глупенькая моя, — мягко, поддразнивая, сказала она, — я уже побывала на краю света и вернулась. А это всего-то маленькая поездка.

Серая блузка и штаны матери были выглажены и чисты, пристойны и непритязательны, и все же выражение ее глаз не имело ничего общего с покорностью и пристойностью. Никакого смирения — блестят, как острый нож в воде. Ее мать, подумала Чжу Ли, точно в знаменитой пословице: в бедствиях процветает, в сытости чахнет.

— Мам, — сказала Чжу Ли, — пожалуйста, разреши мне поехать с вами! — Еще только произнося это, она понимала, что не хочет никуда уезжать. — Большая Матушка ведь может это устроить, правда?

Мать промолчала, словно такую мысль и выслушивать не стоило.

Вместо этого Завиток взяла собственноручно переписанную семнадцатую главу романа о Да Вэе и принялась листать ее, словно вечернюю газету. С остальных глав, сказала она, она тоже снимет копию, каждую переплетет в отдельную тетрадь, всего тридцать одна тетрадка. Но в каждой будет самую малость поправлен текст и добавлена дата переписывания. Они воспользуются тем же шифром, что и первоначальный автор, вкладывая места и информацию в имена Да Вэя и Четвертого Мая — улики, что были значимы лишь для отца Чжу Ли, изменения, которые он тут же опознает как не имеющие отношения к первоначальной Книге записей.

— А какое место? — спросила Чжу Ли. — Сюда ему приезжать опасно.

Мать все продумала. Место принадлежало третьему лицу, госпоже Достоевской, которую партия воскресила к жизни и которая жила теперь в провинции Ганьсу и работала в оранжерее.

— Она дала оранжерее чудесное название, — сказала мать. — Зовет ее «Записки из подполья». И вот меня вдруг и посетила мысль. Я вспомнила, как Да Вэй слал своей возлюбленной послания в эфире, на публичных радиоволнах. Спрятаться у всех на виду. Мы с Большой Матушкой будем по дороге продолжать переписывать и распространим копии по всему северо-западу. Она уже распечатала в консерватории дюжину копий семнадцатой главы, это любимая глава твоего отца. Вэнь может пять дней не есть, но мимо отдела художественной литературы в книжном ему не пройти. Видишь, мы дату добавили? Как только твой отец ее увидит, он сразу поймет, что послание не от автора. Что оно может быть только от нас.

Чжу Ли обняла мать. Та обняла ее в ответ, но руки ее были легки, как крылья.

— Мам, вы когда уезжаете? — спросила она.

— Завтра утром.

Чжу Ли еще крепче обняла мать. Она помнила домик, который был у них в Биньпае, и тайное подземное хранилище, полное книг и музыкальных инструментов. Она влезла в него как в волшебное королевство и тем самым навсегда изменила жизни своих родителей. Интересно, существуют ли еще такие подземелья, подумала она. Если она найдет еще одно, войдет ли она снова внутрь?

Глаза матери сияли пугающим светом — частью гневом, частью безумием, частью любовью.

— Чжу Ли, смотри в оба, что говоришь и кому доверяешь. Прийти могут за каждым. Все думают, что одним-единственным предательством спасут и себя, и всех, кого любят. — Она вновь опустила глаза на карту, словно именно та, а вовсе не комната, была реальным миром. — Думай только об учебе. Не пиши мне, не отвлекайся. Обещай мне, что не будешь рисковать. Сосредоточься на музыке.

Большая Матушка Нож вовсю рылась в одежде, сухофруктах, швейных иголках, матрасах, разных полотенцах, кухонном горшке и коллекции ножей, пытаясь втиснуть все это в солдатский ранец Папаши Лютни.

— Я б лучше этот мясницкий нож взяла, чем эти штаны, — задумчиво сказала Большая Матушка Нож, предъявляя на обозрение оба предмета.

— Лучше бы ты штаны взяла, как по мне, — сказала Завиток. — Давай-ка, заткни нож ко мне в покрывало…

Большая Матушка принялась напевать куплет из «Как дует северный ветер», пересыпая его похабными словечками, и Завиток рассмеялась и велела:

— Чжу Ли, закрой уши!

— Или свой куплет добавь! — сказала ее тетушка.

Сестры захихикали и продолжили складывать покрывало.

Да Шань уже вернулся из школы и валялся на диване — на животе у него лежали статьи Председателя Мао о партизанской войне.

— Возьмите меня с собой, — сказал он. — Я буду вам тягловой лошадью.

— Да если б я тебе пару виноградин дала нести, — презрительно сказала его мать, — ты и то бы переломился.

Да Шань вздохнул.

— Мам, ну что ты так-то? — сказал он, и Большая Матушка обернулась с болтавшимися в руках штанами.

Ее лицо смягчилось, и Да Шань сел, взял штаны, сложил их, скатал и отдал ей обратно.

— Тебе, мам, они понадобятся, — сказал он и улыбнулся.

Чжу Ли покрепче ухватила скрипку и повернула в сторону консерватории. Весеннее небо стояло серо-розовой дымкой. Чжу Ли шла медленно, слушала, как шелестят, словно пойманные зверьки, нотные листы у нее в сумке, и гадала, навестит ли ее Кай в сто третьей аудитории — или вместо того она обнаружит, что Инь Чай и Ее Величество Печенька предосудительно прячутся вместе. Судя по всему, Печенька со Старым У расстались. Но, может, если ей повезет, в репетиционных никого не будет. Ей уже пару раз снились кошмары, как будто она стояла на сцене перед тысячей зрителей, вечно бессонные лица Председателя Мао, Чжоу Эньлая и Лю Шаоци глядели на нее со стен — но когда она коснулась нот смычком, первые ноты «Цыганки» не прозвучали. Зрители начали возмущаться. Они смеялись, пока она пыталась сменить струны, глумились, пока она меняла смычок, осыпали ее оглушительными оскорблениями, но что бы она ни делала, скрипка все не играла.

— Страх сцены, — объяснил ей Воробушек. — Тревожиться — это нормально.

Консерватория назначила следующий сольный концерт Чжу Ли на середину октября — через несколько дней после ее пятнадцатого дня рождения. Она хотела играть Баха или своего любимого Прокофьева, но учитель Тан об этом даже слышать не желал. Он хотел, чтобы она нацелилась на следующий конкурс Чайковского — через четыре года.

— Равель тебя лучше подготовит — если ты, конечно, не предпочтешь «Каприз 24» Паганини.

— Учитель, я дочь осужденного правого уклониста. Меня не выпустят выступать за рубежом.

Его глаза ничего не выдавали.

— Нужно верить в партию. И ты, со своей стороны, тоже должна постараться.

Но две ночи назад Кай рассказал ей, что некоторые, если не все, эти возможности — конкурсы, стипендии — закроют. В консерватории той ночью было непривычно тихо. Стояла такая жара, что все, наверное, сбежали.

— Однажды, — пошутил Кай, — мы придем на выход, а все двери заперты.Его следующее сольное выступление тоже назначили на октябрь.

— Если бы не Папаша Лютня, меня вообще никогда бы не приняли в консерваторию, — сказала она. — Я на полном серьезе жду, что меня переведут в сельскохозяйственный техникум в провинцию Шаньдун.

— Тем больше причин попытаться уехать за границу.

Она сыграла несколько тактов Равеля.

— Твой-то отец, конечно, член партии.

— Истинная соль земли. Крестьянин, играл на бамбуковой флейте и присоединился к революции еще тогда, когда даже наш Великий Кормчий про нее и слыхом не слыхивал.

Ему нравилось ее шокировать. Она не стала смеяться.

— Кай, я ни одному слову твоему не верю.

Он взял Чжу Ли за руку и задержал ту в своей.

— Я рад, Чжу Ли. Никогда мне не доверяй.

Он подался вперед и приложился сперва к ее щеке, а затем — к губам. Тепло его губ ее унизило, она отвернулась — но он все не выпускал ее руку, жар его дыхания обдавал ей ухо. Ровно в тот момент, когда ей захотелось уступить, яростно поцеловать его, он выпустил ее пальцы.

— Делай, что велит старый скрипач, — велел ей Кай. Он держался так, словно ничего необычного не произошло. — Играй Равеля. Если хочешь, я могу аккомпанировать.

— Хорошо, — сказала она. Ее била дрожь. Он переключил передачи с плавностью кружащей птицы, с бесповоротностью безумца. — Раз уж он так тебе нравится.

Когда он ушел, она снова взялась за скрипку. Да как он посмел? Но внутри у нее набухало смешливое, стыдное удовольствие. Почему она ему это позволила?

Она уже дошла до каменных ворот консерватории, где во внутреннем дворе столпились сотни студентов и болтали, треща, как костер. Чжу Ли направилась прямо в класс политинформации, она пришла чуть ли не за час, но явилась последней. Одна сокурсница, с алой повязкой на рукаве, демонстративно записала ее фамилию. Эта девушка была настоящим фанатиком. В прошлом году она была среди студентов, которых направили «на картошку». Хэ Лутинь отказался прерывать занятия, и потому разрешили поехать лишь немногим, детям партийцев. Большинство, включая Кая, поселили в голых бараках. Некоторые студенты явно никогда прежде не копались в земле, но все равно вернулись героями.

Уже в консерватории они хвалились новообретенным знанием, постоянно сомневаясь в преподавателях, родителях и в самой музыке. «Нужно брать ответственность за свои мысли на себя! — провозгласила та девушка. — Чтобы изменить свое сознание, нужно изменить условия, в которых мы живем!» Преподавателя выгнали из аудитории. Чжу Ли с однокурсниками писали эссе на старых газетах и оберточной бумаге и пришпиливали их на северную стену. «Одарены ли мы? — вопрошали эссе. — А даже если так, кому какая разница?» «Что толку с этой музыки, с пустых заклинаний, что лишь защищают буржуазию и способствуют отчуждению бедняков?» «Если выбор стоит между красотой и уродством, выбирай уродство!» «Товарищи, революция зависит от нас!»

Теперь же класс сосредоточился на драматурге У и поэте Го. Оба они, в свое время прославленные, были изобличены как враги народа.

— Го заявляет, что не изучал мысли Мао Цзэдуна как следует, говорит, что надо сжечь все его книги, заявляет, что исправился, но мы-то его знаем, ведь так, товарищи? Змеюка лжет. Сколько он уже член партии? Сколько он уже тайный предатель?

— А власти при этом ничего не делают!

— Мы, женщины, должны быть на передовой отчаянной классовой борьбы, мы должны сделать это нашей природой. Никто вместо вас бороться не будет. Никто за вас не умоет вам лица! Революция — это не просто эссе писать или играть «Партизанскую песню»…

— Вот именно, старшие поколения воспользовались революцией, чтобы защитить свое положение в обществе. Они нас предали.

Студенты принялись критиковать сами себя и друг друга, и девушка рядом, специальностью которой была эрху, стала высмеивать Чжу Ли за склонность к музыке в «отрицательном» и «пессимистическом» ми-бемоль-миноре и за то, что та упорно играет сонаты советских композиторов-ревизионистов, включая опального формалиста Прокофьева. Чжу Ли со всей страстью себя осудила, поклялась усвоить оптимизм до- и соль-мажорных тональностей и завершила самокритику словами «Да здравствует революция, да создаст она пролетарскую культуру, да здравствует Республика, да здравствует Председатель Мао!» Достаточно ли она критиковала или слишком? Их лица, жесты, глаза были холодны. Они понимали, что в сам момент речи она верила в то, что говорит, но как только занятие заканчивалось, ясность рассыпалась. Все ее мысли воевали между собой.

К концу урока руки лежали у нее на коленях, как камни. Вставая, она ощутила, что платье от пота приклеилось к спине и ногам. Смутившись, она села обратно, поспешно опустила глаза и занялась книгами.

После того как студенты разошлись, она прошлась вверх по одному коридору и вниз — по другому и явилась в сто третью аудиторию, словно в дом к доверенному собеседнику. Там были Кай и ее двоюродный брат. Воробушек стоял, прислонившись к дальней стене, и когда он поднял восторженное лицо и улыбнулся Чжу Ли, та подумала, что глаза его светятся грустнее некуда. Кай послал ей ухмылку. Она закрыла за собой дверь и почувствовала себя так, словно вышла в открытый космос. Двадцать первая Гольдберг-вариация Баха уступила радостной, отважной и властной Двадцать второй. Кай играл, будто жонглируя дюжиной серебряных ножей, и все их лезвия искрили и сияли.

Кай, подумала она, да ты такой же, как я, потерянный. Ты понятия не имеешь, откуда родом эта красота, и знаешь довольно, чтобы понимать, что не может она идти из твоего сердца. Может, Кай, как Воробушек, панически боялся, что однажды звук оборвется, разум его онемеет и все ноты исчезнут. Милый Кай. А, подумала она, быстро исправившись, слово «милый» сентиментально до тупости, и из дозволенного лексикона его вымарали. Так как ей тогда его называть? Она почувствовала, что вот-вот расплачется. Кай был так на нее похож, и все же… Он играл каждую ноту так, словно та принадлежала ему одному. Он был весь прихоть, и красота, и сложная, утонченная игра; Чжу Ли подумала, что ему, пожалуй, больше подошел бы вспыльчивый гений Бетховена или Рахманинова или даже модернистские высоты Стравинского. Бах, как всегда полагала она, был человек-тайнопись, странный тип, композитор, возлюбивший Бога и посвятивший себя числовому порядку мира, но сердце которого было разбито на куски. Он существовал вне времени. Когда-нибудь Кай сыграл бы Баха со всем пылом, к какому призывал композитор — когда-нибудь, но не сейчас. Кай был еще слишком молод, слишком уверен.

По ее настоянию Воробушек сыграл первую часть своей неоконченной Симфонии № 3, а они с Каем стояли, прислонясь к стене. Вступление соскользнуло из тональности ми-бемоль-мажор в неожиданно светящийся ре-минор. Она расслышала атональность, вшитую в обманчиво гармоничную поверхность, расслышала ломкие разрывы и время, ускорявшееся словно колесо, что вращалось все быстрее и быстрее. Пусть она и была талантлива, и пусть Кай был талантлив, это Воробушек, понимала она, был наделен истинным даром. Его музыка заставила ее отвернуться от совсем-не-возможного и почти-уже-здешнего, от несовершившегося, неверного будущего. Настоящее, как будто говорил ей Воробушек, вот и все, что у нас есть, и все же мы так никогда и не наловчимся удержать его в руках.

Пока остальные в консерватории давали своим сочинениям поэтичные названия («Радость юного солдата» или «Тридцать миль до почтовой станции»), Воробушек, как всегда, только нумеровал. И все же Чжу Ли представила себе, что слышит в музыке присутствие своего отца — так же ясно, как ясно имя Вэня Мечтателя было начертано на странице. Может быть, его имя было тайно написано и там? Бах же, например, зашифровал в одном мотиве четыре буквы собственной фамилии. Эти четыре ноты, с учетом того, что в немецкой системе B — это си-бемоль, а чистое си — H, всплывая в музыке, служили ему подписью. И разве не закодировал Шуман город, где родилась его возлюбленная? Говорить не говоря было бы как раз в духе ее двоюродного брата. Левой рукой Чжу Ли играла на невидимой скрипке, но когда она заметила это за собой, тут же прекратила. И все же в новом сочинении Воробушка ей слышался повторяющийся узор, словно это шагал сам Вэнь Мечтатель. По ночам отец вышагивал и по ее собственным снам. Где же он мог укрываться, сбежав из лагеря? В прошлом месяце Чжу Ли подслушала, как мать рассказывает, что тела умерших в лагерях в пустыне бросали разлагаться в песках. Ученые и учителя, давние члены партии, врачи, солдаты, газетчики и инженеры — более чем достаточно народу, чтобы в нижнем мире построить лучший Китай.

— Осторожней. Тут даже привидения вне закона, — сказала тогда Большая Матушка.

— Слишком уж много вранья. Не могу притворяться и не желаю.

Большая Матушка Нож сказала, что грядет очередная чистка — ходят у нее на предприятии такие слухи.

— Тупая я дура, — сказала Завиток. — И всегда была дурой.

В чем же она была дурой, гадала Чжу Ли. Что она имела в виду?

Большая Матушка рассеяла меланхолию длинной, раскатистой отрыжкой.

— Если не можешь притворяться коммунисткой, единственный выход…

Воробушек вдруг перестал играть.

— Оно не окончено, — сказал он. — Не могу продолжать.

— Но оно потрясающе, — воскликнул Кай. — Это ваш шедевр.

Воробушек, зардевшись, вручил Чжу Ли ее скрипку.

— Да ничего особенного, — сказал он.

Чтобы изгнать воцарившуюся в комнате неловкость, она выбрала сонату Изаи в сомнительной тональности ми-минор. Она завидовала уму композитора, наблюдательной сострадательности, какой был наделен Воробушек, и стремилась воспитать ее и в себе, но это было невозможно. Она была исполнителем — прозрачным бокалом, придающим форму воде, и ничем более. Когда соната кончилась, Кай вскочил и выбежал из комнаты.

— Некоторые вот совсем ми-минор не выносят, — пробормотала Чжу Ли.

— Может, у него свидание.

Было уже поздно, почти полночь.

— Не думаю, что у нашего пианиста есть возлюбленная.

Воробушек выглядел так, словно вот-вот упадет в обморок.

Чтобы он хоть чуточку ожил, она напомнила, что их матери собирают сумки и уезжают во внутренние районы Ганьсу.

— Для тети Завитка так лучше. В Шанхае сейчас неспокойно, — сказал он.

— Почему это?

Он не ответил. Чжу Ли хотела расспросить его об этом страхе из-за собственной тревоги, что тоже опустошала, была своего рода голодом; когда же ей будет положен конец? Эта тревога прорубала в ней пропасть, доходившую до самых рук.

Но тут как раз вернулся Кай.

— Профессор принес нам поесть, — сказал Кай, предъявляя три порции лапши, три пшеничные булочки и на удивление маленькую банку вина.

Чжу Ли понятия не имела, кто такой Профессор, но решила, что это неважно. В животе у нее урчало. Меланхолия в глазах двоюродного брата исчезла, как не бывало.

Кай рассказал, что кто-то из студентов вернулся с демонстрации, но на улицах спокойно. Тебе-то спокойно, подумала Чжу Ли. И у Кая, и у ее двоюродного брата классовое происхождение было неопровержимо — они были сыны почвы, сыны героев революции, сыны… она рассмеялась и выпила вина. Лицо ее двоюродного брата было затуманено радостью.

Они с Каем сидели на скамейке, прижавшись друг к другу. Алкоголь сделал ее помыслы легкими и нескромными, и она решила влезть на скалу и отдать двоюродному брату честь. Кай обвил рукой ее ноги, чтобы не дать ей сверзиться, и пожатие его ладоней внушало Чжу Ли желание и оттолкнуть его, и вместе с тем — рухнуть к нему в объятия.

— Братец Воробушек! — объявила она. — Вдвое меня старше…

— Я что, такой старый? — возмутился он.

— …но самый мой лучший друг на всем белом свете! Я и в потопе тебя не покину!

— Пусть потоп всех нас минует, милая Чжу Ли, — сказал Воробушек.

— Пусть потоп унесет нас к лучшим берегам, — сказал Кай.

Чжу Ли первая поддалась усталости. Она ушла. За стенами репетиционной она несколько мгновений стояла и слушала, ожидая, что вновь раздастся музыка или голоса — но ничего не прозвучало.

И все же на следующий день, спозаранку, когда в консерватории было еще тихо, он не замедлил явиться, точно как обещал: милый Кай, измотанный исполнитель, наполовину повис на рояле, как на руке старого друга.

— Опаздываешь, товарищ Чжу Ли, — сказал он.

— Ты что, тут и спал?

— С открытыми глазами и ручкой в руке.

— Самокритику писал, я уверена.

Он улыбнулся. Как устало он выглядел — и вместе с тем вдохновенно, словно только что вышел с девятичасового семинара у самого Гленна Гульда.

— По правде говоря, — сказал он, — я «Цыганку» прежде даже не слышал. Я пришел пораньше, чтобы ее разучить. Я боялся, что ты меня выгонишь со своего концерта и вместо этого сыграешь с Инь Чаем.

— Так у тебя получилось.

И вот оно мелькнуло опять: гордый блеск в его глазах.

— Естественно.

Прогнав пьесу на один раз, они уселись на полу, скрестив ноги, лицом к лицу.

— Ты слушал запись Ойстраха? — спросила она его.

— Раз десять. Мне она показалась жуткой, и я не мог остановиться… А еще я слушал Хейфеца и Невё.

— Профессор Тан мне велел думать о ней в том же ключе, что и о «Фаусте» Гуно, — сказала Чжу Ли. — Ну, знаешь: «Я дам тебе всего, что пожелаешь». Продать душу нечистой силе. Обычное дело.

Тан сказал, что скрипичная партия в «Цыганке» была дьявольски сложная. Безупречно сказано, подумала тогда она.

Кай кивнул и сделал пару нечитабельных, размытых пометок у себя в нотах.

— А партия фортепиано загадочная, правда? — он перевернул несколько страниц. — Во-первых, вступает оно с запозданием. Во-вторых, я нахожу ее холодной. Видишь, она никогда не теряет самообладания и не выбивается из сил. И все же я чувствую в ней невероятный голод. Она хочет властвовать. Быть может, подтолкнуть скрипку ближе к пропасти.

То была правда. В последней трети пьесы скрипка закладывала круги все быстрее и быстрее, почти до невозможности. Чжу Ли бездумно сказала вслух:

— Тогда это не любовь, а что-то вроде.

Они с Каем сыграли пьесу снова, и несовместимость двух инструментов все накалялась, как танец пары влюбленных, давно уже разрушивших друг другу жизнь — однако продвигавшихся вперед все теми же с ума сводящими па. Кончается-то оно плохо, подумала Чжу Ли, протягивая руку к нотам — спину сводило, шея ныла. Это она была дьяволом-скрипачом. Стены сто третьей аудитории плясали вкось и словно расступались перед ней, как будто она обернулась дождем и бурей.

Музыка оборвалась. Она села за рояль и уставилась на клавиши. Кай взял ее за горячие влажные руки. Она ненавидела, когда ее трогали за руки, слишком они были чувствительные и постоянно болели, и ей, бывало, снилось, что их размозжило или разрезало. Словно читая ее мысли, он выпустил их, взял свой карандаш и постучал по нотам.

— Ты в каждом такте видишь больше, чем все скрипачи консерватории.

— Консерватория — это лишь крошечный уголок мира.

Она отняла у него карандаш, долистала до «менее живо» и сказала:

— Вот тут я споткнулась. Смертельно. Давай-ка еще раз вернемся.

Его рука плавно опустилась ей на спину.

Она попыталась было встать, но он обнимал ее за талию.

— Чжу Ли, — его голос звучал слишком близко, губами Кай прижимался к ее волосам. — Не бойся, — сказал он.

Она не боялась. Разве что, подумала она, позволяя ему нащупать губами ее губы, я слишком о многих людях, слишком о многих словах, слишком о многих вещах мечтаю. У меня чувство, что времени слишком мало. Они поцеловались. Она не сознавала, что до сих пор стоит — она как будто легла на пол.

Чжу Ли высвободилась, выпрямилась и пошла к своей скрипке, словно ничего не случилось, гордясь, что может быть такой же безразличной, как он, и попыталась сыграть первые такты «Цыганки». Разум ее был решителен и нем, но сердце ликовало. Кай ей улыбался. Интересно, подумала она, что он чувствует. Глубоко-глубоко, в тайниках души, доверял ли он хоть кому-нибудь? Она приказала себе раствориться в Равеле. И забылась — в стенах аудитории и в самих звуках.

6

Мы сами не заметили, как недели со времени отъезда Ай Мин превратились в месяцы, а месяцы — в годы.

Восемнадцатого мая 1996 года я смотрела телевизор и пыталась решить сложную задачу («Пусть D — положительное целое число, квадратный корень которого не является целым числом. Докажите, что цепная дробь квадратного корня из D конечна»), как вдруг зазвонил телефон. Голос Ай Мин был слышен поразительно ясно, словно от меня требовалось лишь протянуть руку и втащить ее в комнату. Я была вне себя от счастья. Последнее письмо от нее пришло месяц назад, и спустя пять долгих лет мы с мамой ждали хороших новостей — амнистия, о которой давно ходили слухи, наконец состоялась, и Ай Мин, вместе с почти полумиллионом остальных, подала заявление на ПМЖ в Соединенных Штатах.

— Ма-ли, — сказала она, — я звоню поздравить тебя с днем рождения.

Мне только-только исполнилось семнадцать. Ай Мин засыпала меня вопросами — про маму, про математический летний лагерь, про мои планы на университет, про нашу жизнь — но я пропустила это мимо ушей.

— Что там с твоим заявлением? Тебе назначили собеседование?

— Нет… пока ничего нового.

Я попросила ее дать мне свой номер и положить трубку, чтобы я могла ей перезвонить.

— О нет, не беспокойся, — сказала Ай Мин. — Тут такие дешевые телефонные карточки. Всего цент в минуту.

Теперь она говорила по-английски с намеком на нью-йоркский акцент — с напряженностью, которой раньше в ее выговоре не было. И в Сан-Франциско, и в Нью-Йорке она кем только не работала — официанткой, уборщицей, няней, репетитором. Сперва, в силу американской новизны, ее письма искрились наблюдениями, шутками и историями. Мы с мамой дважды навещали ее в Сан-Франциско, где, несмотря ни на что, она казалась счастливой. Но с тех пор, как в 1993 году она переехала в Нью-Йорк, мы с ней не виделись. Ай Мин всегда говорила, что время не самое удачное — то она жила в общежитии и ей нельзя было принимать гостей; то расписание у нее было плавающее; то она работала в ночную смену. И все же письма от нее приходили как по часам. Ай Мин больше не писала о своей жизни, а вместо того вспоминала Пекин или свое детство.

В 1995-м, когда Конгресс принял Раздел 245 (i) Акта об иммиграции и гражданстве, мы думали, что за год она легализуется.

Сейчас, по телефону, я и не знала, что сказать. Вдруг ни с того ни с сего начались помехи.

— Ай Мин, правда, как у тебя дела?

— Мари, мой английский настолько улучшился, что им меня не завернуть, — она рассмеялась — чужим смехом. — Как только получу документы, поеду домой. Моя мама… Да ничего такого, просто… — на заднем плане до меня донесся шум машин. — Ты же скоро приедешь в Нью-Йорк, правда?

— Конечно!

Но, хоть я и говорила так, я понятия не имела, как бы такое могло быть возможно. Мы с мамой нищенствовали как никогда в жизни.

— Тебе уже семнадцать. Если бы мы шли по одной улице, я бы тебя, может, и не узнала.

— Да я совсем не изменилась, только выше стала… Ай Мин, новый анекдот хочешь? Что буддист написал в открытке? — она уже хихикала. — «Не думаю о тебе».

— Ма-ли, сколько надо буддистов, чтобы ввернуть лампочку?

— Ни одного! Они и есть лампочка.

Машины на фоне словно рассмеялись контрапунктом.

— А ты не могла бы… — она закашлялась и перевела дух. И сказала: — У тебя еще остался тот рукописный экземпляр семнадцатой главы? Он был твоего отца…

Я должна была настоять, должна была спросить, что она хочет мне сказать, но Ай Мин казалась такой хрупкой. Как будто я стала старшей сестрой, а она — младшей. Я сказала:

— Конечно, вот она у меня на полке, рядом с теми, что мы отксерили в Сан-Франциско. Помнишь? Вот я стою, и мне прямо отсюда ее видно. Этим летом мы приедем в Нью-Йорк, обещаю.

— Скучаю по вашим голосам. Иногда мне часами приходится каждый день ездить в подземке, я как ребенок в нижнем мире и всякое себе воображаю… Нижний мир — отдельное царство, с собственными префектурами, магистратами и правительством, он должен был быть вообще отдельным городом… Томлюсь любовью я к утраченному раю / Воспряну я к свободе и в дальний путь пущусь. Знаешь эти стихи?

Ее слова меня напугали.

— Ай Мин, только не отчаивайся, не сейчас, когда ты уже столько трудилась.

— Ох, Ма-ли, я же не хочу сказать, что я несчастлива. Совсем напротив. Просто я хочу сделать еще один шаг. Я хочу жить.

Прежде чем попрощаться, я записала ее новый номер — на той же странице, что и решение цепной дроби квадратного корня из D. Но когда вечером мама попыталась дозвониться до Ай Мин, нас не соединяло. Я боялась, что не расслышала или неправильно записала — и все же ее голос звучал так точно, так безупречно четко. Когда мама попыталась дозвониться до матери Ай Мин, нас соединило — но никто не брал трубку.

Через две недели пришло письмо. Ай Мин писала, что состояние здоровья ее матери скоропостижно ухудшилось и что она едет домой. Она просила о ней не беспокоиться, что очень скоро она сможет навестить нас в Канаде. Я хотела дать Ай Мин свой электронный адрес — marie.jiang1979@pegasusmail.com. Мы только-только провели домой интернет, и это был мой первый имейл; я знала, что таким образом мы никогда не потеряем связь и сможем общаться практически мгновенно. Каждый день, придя домой из школы, я верила, что меня ждет письмо или голосовое сообщение, но меня ждала лишь тишина — ку, которая теперь шумом стояла в воздухе.

Когда настало лето, мы полетели в Нью-Йорк и доехали на метро по последнему известному адресу Ай Мин. Одна из ее соседок по комнате, Ида — женщина в возрасте, сказала, что отговаривала Ай Мин лететь. Если бы Служба иммиграции и натурализации узнала, что Ай Мин выехала из страны, ее заявление отправилось бы в корзину. Или, еще хуже, если бы ее поймали при возвращении, то запретили бы ей въезд в США на десять лет. Сама Ида только что получила амнистию по той же программе. Она объяснила нам, как добраться до фабрики искусственных цветов, на которой работала Ай Мин, но когда мы прибыли на место, никто в офисе не стал с нами разговаривать. Под конец, когда мы уже уходили, выбежала девочка-подросток. Она заговорила с нами по-кантонски и сказала, что Ай Мин ждали обратно еще несколько недель назад, но она так и не приехала.

Не зная, что еще делать, мы с мамой бродили по Чайнатауну от ресторана к ресторану, с фотографией Ай Мин. Люди один за другим изучали фото и качали головами.

Мы обе прежде не бывали в Нью-Йорке, и я чувствовала себя травинкой в мире рыб. Каждая машина, казалось, маскировалась под желтое такси. Сбитая с толку мама едва замечала город. Как во сне мы перешли Бруклинский мост — над рябящей водой.

Тем вечером мама воспользовалась кредиткой, чтобы мы сходили на концерт в Карнеги-холле; в фойе и в главном зале я вглядывалась в каждое лицо, ряд за рядом, вверх по отвесному балкону, пока все не погрузилось в тень. В голове у меня застряло стихотворение из Книги записей: Блуждают родные, в дороге рассеявшись, к теням сердцем прикипев, / По дому тоскуя, пять разных пейзажей сливается в город один. От музыки, концерта «Император» Бетховена, который не один десяток лет назад играл мой отец с Центральным филармоническим оркестром Китая, мама разрыдалась. Я сидела в темноте, уже взрослая. И казалась себе слишком широкой, слишком полной чувств для того невеликого пространства, что занимала.

В самолете домой я сказала маме, что выход Ай Мин на связь с нами — это лишь вопрос времени. А нам оставалось только ждать.

После того как в 1998-м маме поставили диагноз, все изменилось. В часы, дни и недели обычного мира мы больше не вмещались. Она стала говорить о будущем не как о чем-то открытом и неопределенном, но как о конечной мере времени; год, может, два, если повезет. Ее прагматичность причиняла мне боль. Мне было всего девятнадцать, и я нуждалась в том, чтобы верить — мама обязательно посрамит статистику. Когда она начала химиотерапию, я была в университете, наконец-то специализировалась на математике и могла придумать какие угодно статистические обоснования тому, что она не умрет. Много часов я провела, сосредоточившись над этой задачей, как будто мамины жизнь и смерть были лишь вопросом цифр и вероятностей. К моему — хотя, возможно, не к маминому — удивлению, вернулся весь гнев, который я давила с тех пор, как умер отец. Глядя на однокурсников, я слышала в их голосах и видела в их жизнях свободу, которой, как мне казалось, меня несправедливо лишили. Как легко они, казалось, забывали о своей удачливости. Я брала тем, что училась прилежней, что старалась всех превзойти, старалась отрицать — но что именно? Я не знала. Неудивительно, что я выросла в одинокую молодую женщину. Я иррационально расстраивалась из-за мамы и снова злилась на папу. Я поняла, что могу потерять мать вне зависимости от того, что говорят цифры, и вне зависимости от того, сколько всего еще ей оставалось испытать.

Как и всегда, мама позволила мне думать то, что мне заблагорассудится.

Тем временем она отказалась от прежде любимой еды и взялась за бесконечную бюрократию больничных листов, больничных выплат, страхования жизни и здоровья, паутину бумаг и лекарств, что быстро взяли в кольцо ее жизнь, так что измерение времени разошлось с восходами и заходами солнца и вместо того прикрепилось к интервалам между курсами лечения, госпитализациям, приемам пищи, отдыхом и восстановлением. Она написала завещание и оставила Ай Мин сколько-то денег, права на которые и по сей день никто не предъявил; ни я, ни мамин поверенный так и не смогли ее разыскать. В тот год вышла моя статья в престижном журнале по математике, и я рада, что мама дожила до этого скромного успеха, проблеска будущей стабильности.

В те долгие больничные часы я заставляла себя понять все, что могла, об алгебраической геометрии; каким-то образом невыполнимость задачи меня спасала. Я писала статьи и пыталась отыскать в себе мамину силу. В последние два года ее жизни я изменилась. Диагноз мамы стал концом — и вместе с тем началом, насыщенно прожитым временем. Нам повезло, потому что наконец у нас было время поговорить, вернуться к вопросам, которые в пору сдержанности и тишины мы бы, может, и не подняли. Я очень многое узнала о непреклонности любви и о том, как чудовищно больно ее отпускать. Меня сформировала краткость жизни моих родителей.

В 1999 году мама попросила меня отыскать Ай Мин.

— Ты единственная знаешь, — сказала она.

Что это я такое знаю, удивилась я, что я тогда по-настоящему понимала?

— Мам, я постараюсь.

— Я не смогла ее найти. Я так старалась, но не смогла. А времени больше не осталось.

Но что, если произошел несчастный случай? Что, если Ай Мин больше нет в живых? Я хотела все это сказать, но и представить себе не могла, чтобы произнести это вслух.

Из-за обезболивающих она говорила тяжело и медленно.

— Она вернулась в Пекин. Может, в Шанхай. Я уверена.

— Мам, я поищу.

— Я написала Ай Мин письмо.

— Как?

— Я его отправила ее матери в Шанхай. Но оно вернулось, ее мать переехала. Адреса не оставила. Я столько раз звонила по этому номеру, — на глаза маме навернулись слезы. — Я обещала ее матери, что позабочусь об Ай Мин. Дала ей слово. Они были нашей семьей.

— Пожалуйста, не расстраивайся, — сказала я. — Пожалуйста. Я их найду.

— Смотри только вперед и не оборачивайся. Не гоняйся за иллюзиями, не забывай возвращаться домой. — Она словно предвидела будущее и знала, что я взвалю на себя отцовские сожаления и вину. — Ты меня слушаешь, а, Мари? Лилин…

— Тебе не о чем беспокоиться, мама. Я обещаю.

Она ни разу не спрашивала о моем отце, и все же я уверена, что каким-то образом это было одно и то же — что надежда на возвращение Ай Мин была и надеждой на его возвращение.

Перед смертью мама вручила мне фотографию, которую нам оставила Ай Мин. Карточка была копией той, которую Ай Мин носила при себе и которая принадлежала ее отцу. На фото были Воробушек, Кай и Чжу Ли. На обратной стороне мама написала: «Шанхайская консерватория музыки, 1966 год».

Мама умерла пятнадцать лет назад, но я все чаще и чаще о ней думаю — о том, как она меня обнимала, о чертах ее характера, в особенности о преданности, практичности и смешливости. Она хотела показать мне другой пример того, как прожить свою жизнь — и как отпустить ее. И все же, в конце концов, ее слова противоречили сами себе. Смотреть вперед или оглядываться? Как мне было найти Ай Мин и вместе с тем отвернуться от собственного отца? Или она думала, что оба эти поступка — одно и то же? Годы ушли у меня на то, чтобы начать поиски, чтобы осознать, что дни нелинейны, что время не движется попросту вперед — но спускается по спирали все ближе и ближе к переменчивому центру. Как много было маме известно? Когда я пойму, что пора прекратить поиски? Думаю, из фактов возможно выстроить дом — но истина внутри него может оказаться совершенно иной обителью.

Возможно, я запуталась в датах, времени, главах и перетасовках этой истории. Что после я просто восстанавливала, что могла, о своей семье и о семье Ай Мин. Много лет спустя некоторые картины все еще стояли у меня перед глазами — бескрайняя пустыня, поэт, который ухаживал за красавицей Завитком, посылая ей чужую повесть, беззвучная музыка — и я все чаще и чаще к ним возвращалась. Я хотела снова ее найти, рассказать ей, что помню, и вернуть что-нибудь из ее даров.

Даже теперь я рассылаю письма на все известные мне последние адреса.

Когда я иду по нашему прежнему кварталу, ко мне возвращается голос Ай Мин, и мамин тоже. Мне хочется описать жизни, которым в этом мире уже не сопоставлено ничего телесного; или, быть может, более точно выражаясь, жизни, которые могут продлиться, только если мне будет, чем их видеть. Даже сейчас некоторые воспоминания становятся лишь ярче. «Воробушек еще раз продекламировал письмо от Вэня Мечтателя. У него теперь появилась собственная каденция, пульс как у либретто: «Дорогой друг, / надеюсь, это письмо найдет тебя в добром здравии / и ты меня помнишь — мечтательного друга…»

* * *

Прошлой ночью Воробушек рассказал Завитку и Большой Матушке про письмо и прочитал его наизусть. Большая Матушка весело хлопнула себя по одному колену и стукнула кулаком по другому:

— Пичужка все новости поклевала!

— Так, значит, это правда, — сказала Завиток. — Я знала, что это правда.

На мгновение она как будто снова стала такой же, какой Воробушек ее помнил — задолго до лагерей, убегающей от войны девочкой-подростком.

— Если он снова с тобой свяжется, скажи ему отправляться в оранжерею госпожи Достоевской, «Записки из подполья». Город Ланьчжоу, провинция Ганьсу.

— «Записки из подполья», — повторил Воробушек. — Город Ланьчжоу.

— Ты ведь позаботишься о Чжу Ли?

— Со мной и с Папашей Лютней Чжу Ли ни в чем не будет нуждаться. Обещаю.

— Будь бдителен и не теряй головы, — сказала Большая Матушка. — Шанхай полон наушников.

Она имела в виду осведомителей и шпионов. За спиной у нее ждали собранные и готовые ранцы, склонившись друг к другу, как заговорщики.

— Буду.

Лунный свет сочился в окна и собирался в умывальном тазу Большой Матушки. Хлопнув себя по животу как по барабану, она продекламировала:

Лунный свет у моей постели,

За изморозь принял я его,

Поднимаю я голову, гляжу на луну над горами,

Поникаю я ею и думаю о доме.

Воробушку же она резко сказала:

— Присматривай за отцом. Он понятия не имеет, как без меня жить, — глаза у нее покраснели.

— Береги себя, мам.

Большая Матушка рассмеялась — хриплый смешок, вспоровший воздух над луной и водой.

Быть может, когда-нибудь потом, думал теперь Воробушек, лежа в кровати, он напишет оперу о жизни Вэня Мечтателя. Вот гонец отправляется в провинцию Хубэй на поиски таинственного товарища Стеклянный Глаз и везет копию копии Книги записей. Увертюра будет самая пышная, с бравадой Шостаковича, а затем смодулирует к выверенной, аккуратной красоте Курта Вайля, с либретто из Маяковского:

Улицы — наши кисти.

Площади — наши палитры.

Книгой времени

тысячелистой

революции дни не воспеты.

На улицы, футуристы,

барабанщики и поэты![3]

и из Ли Хэ:

Желтая пыль, под тремя горами чистые воды,

смена тысячи лет стремительна, как конский галоп.

Вдалеке Китай — лишь девять струек дыма,

и в чашке воды кипит целый океан.

Способна ли такая опера стать большим, чем идея, подделка, имитация? Способен ли он сесть и написать оригинальную работу, рассказ о возможном будущем, а не о спорном прошлом?

Насколько сложно было бы выследить товарища Стеклянный Глаз? Уж наверное, в Деревне Кошек, около Уханя, отыскать его будет несложно.

Два дня спустя он сообщил Папаше Лютне, что принял назначение консерватории на сбор народных песен в провинции Хэбэй. Его студент по классу композиции, Цзян Кай, будет сопровождать его в шестидневной экспедиции и помогать с исследованиями. Воробушек даже показал отцу проволочный магнитофон и позаимствованные в консерватории проволочные катушки. Папаша Лютня только что не взлетел от гордости. Он извлек осыпающиеся карты и давно устаревшие расписания поездов, он и грузил Воробушка по самое некуда письмами к товарищам из Штаба, связь с которыми была давным-давно потеряна, пока Летучий Медведь не захихикал и не сказал:

— Пап, он же не на Почте Китая работает!

— С чего ты взял, что твои друзья еще живы? — мрачно сказал Да Шань.

Папаша Лютня уставился на того с разинутым ртом. Воробушек собрал письма и сказал:

— Папа, не волнуйся, я их все доставлю по адресу.

Чжу Ли постучала по крекеру, который держала в руке, откинула за плечи длинные волосы и сказала:

— Осторожней с этим головорезом.

Он улыбнулся и вернулся к сборам, а она принялась не спеша доедать крекер. Чжу Ли шепнула ему:

— Я никуда не еду, пока мама не вернется. Они с Большой Матушкой сейчас должны быть на полпути к пустыне. Тебе бы хотелось, чтобы я поехала с вами с Цзян Каем… так ведь?

Он продолжал собираться.

— Я бы с огромным удовольствием, — продолжила Чжу Ли, — но… что, если от отца придет посетитель или весточка?

И она уставилась на него испытующим взглядом.

— Ага, — сказал Воробушек. — Хорошая мысль.

Затем он велел ей:

— Думай только про свой концерт, Чжу Ли. Все время репетируй, не упусти эту возможность. Подумай только, сколько это будет значить для твоих родителей — если партия разрешит тебе выступать за рубежом.

Она сморгнула выступившие вдруг слезы.

— Братец, я их не подведу.

Назавтра рано поутру они с Каем встретились на вокзале. У приземистых зданий виднелись смутные очертания толп, стоявших за пайками; очереди заворачивали за углы и терялись на горизонте. Улицы казались напряженными и бдительными. Когда хлопнули, открываясь, двери их автобуса, Воробушку с Каем удалось найти два места в хвосте, на колесе. Кай настоял, что проволочный магнитофон понесет он. Воробушек прижимал эрху к груди и пытался сделать так, чтобы его не раздавили. Внутрь втискивалось все больше и больше людей, и автобус словно растягивался и сжимался, как человеческое легкое, а потом уже только сжимался. К сиденью Воробушка притиснуло невероятно древнюю старушку, и его вжало в плечо Кая. Пока автобус, подскакивая, ехал по улице Цзиньтан, Воробушек наблюдал, как сменяется городской пейзаж, бетонные глыбы уступают место открытым пространствам, пятна света скользят по равнинам на окраинах. Ветерок трепал непослушные волосы Кая. Воробушка бросило в пот. Автобус тащился дальше.

В какой-то момент он, должно быть, заснул. Проснувшись, он обнаружил, что Кай его обнимает, прикрывая его и эрху от старушки, которая обладала концентрированной тяжестью шара для боулинга. Дюйм за дюймом она продвигалась к сиденью, не переставая при этом щелкать подсолнечные семечки. Воробушек попытался вернуться в сон, от которого только что очнулся и который включал в себя герра Баха за комично маленьким пианофорте, игравшего тринадцатую из Гольдберг-вариаций, дабы продемонстрировать некую тонкость строгого контрапункта. Имя композитора связывало воедино слова «ба» (томление) и «хэ» (изумление). Лицо Баха было торжественно, как луна. На липком, потном автобусном сиденье, вышагивая по помеченным словами «ба», «хэ», «ба», «хэ» камням, с плещущейся в памяти музыкой Воробушек снова уснул.

Кай разбудил его в Сучжоу. Они вывалились из автобуса как пьяные. Тридцать одна тетрадь Книги записей (все скопированные на мимеографе, кроме переписанной от руки семнадцатой главы) упиралась через ранец Воробушка ему в спину, словно он волок на плечах самих Да Вэя и Четвертое Мая. Они бегом догнали автобус на Нанкин, который только-только тронулся с места. Автобус со стоном пополз вперед, и кондуктор взмахом руки указал им на крышу — где им предстояло отыскать себе место среди кур, студентов и багажа.

Кай забрался наверх первым, затем обернулся, наклонился и схватил Воробушка за руку как раз тогда, когда автобус стал набирать скорость. Воробушек, голова у которого кружилась, поднял глаза и успел увидеть лишь честное лицо пианиста на фоне белого неба, а затем, паникующего и цепляющегося изо всех сил, его уже вздернули наверх, к Каю. Студенты на крыше расступились вокруг колдовского Кая, естественным путем выдвинувшегося на первый план. Пианист умел выражаться и ломаной городской скороговоркой, и по-деревенски напевно, он был разом и «Книгой песен» и «Книгой истории» в человеческом обличье. Кай отпустил хитрую шутку, от которой юноши взвыли, а девушки понимающе усмехнулись. От хватки Кая у Воробушка осталась ссадина, и от колыхания автобуса она болела.

— Учитель, — сказал пианист, коротко касаясь его руки, — не сыграете ли песню, чтобы скрасить нам путь?

В глазах Кая мерцала дразнящая привязанность, и девушки подсели к нему поближе.

— Этот товарищ, — сообщил он им, — самый прославленный молодой композитор нашего народа! Поверьте, вы запомните этот день до конца жизни.

Воробушек, не обращая на них ни малейшего внимания, настроил свою эрху и окунул их в «Галоп пяти коней», отчего юноши принялись гикать, а девушки — петь. Каким-то образом румяная красавица с искорками в глазах очутилась у него на коленях. Когда он закончил, она попросила сыграть это снова, и так Воробушек и сделал, прежде чем перейти к «Шанхайской ночи». Играя, он вспомнил, как стоял на круглых столах в чайных и пел «Жасмин» под звон монет и подношения чаем и дынными семечками, а мать и тетя Завиток пели в унисон — вспомнил, как впервые представил себе, что весь мир есть песня, спектакль или сон, что музыка означает выжить и в силах набить пустой живот и прогнать прочь войну.

Студенты пели и кричали, и водитель замолотил в крышу, чтобы они вели себя потише, а пассажиры внизу принялись выкрикивать «Цао дан!» («Сатана!») и осыпать их прочими исполненными ярости эпитетами, но те лишь рассеялись, не причинив никакого вреда. Кай предложил Воробушку сыграть «С птичьего полета», уместную и вместе с тем полную меланхолии. Он сыграл, а Кай спел, и к концу мелодии у чувствительной девушки рядом с Воробушком в бархатных глазах стояли слезы, и Воробушку показалось, что внизу, в пузе автобуса, рыдают старики.

Минул день, стали спускаться сумерки — сперва медленно, затем все быстрее и быстрее. Беспорядочно выстроившиеся вдоль шоссе городки рассыпались на все более и более мелкие здания, пока наконец земля не победила — вечно огромная, золотая и бескрайняя. То тут, то там с автобуса сходило по горстке пассажиров, а на их место садился кто-то новый. В угасающем свете Воробушек видел, как за ним наблюдает Кай, и чувствовал руку пианиста у себя сперва на плече, затем на загривке, затем — вдоль тонкого позвоночника. К другой руке Воробушка была прижата девушка, и чистая сладость ее волос источала задумчивый аромат, полный надежды, словно букет зимних цветов. Партия заявляла, что вожделение, равно как ум и навыки, есть средство борьбы. Но любовь, если уж сперва служила меньшему «я», и только потом — большему, в первую очередь — индивиду, а не народу, была предательством революционных идеалов, предательством самой любви.

Он следил, как исчезают равнины, уступая высотам побольше и ветрам посуше. Расстилались лоскутные одеяла, открывались термосы, и струйки пара сплетались воедино и завитками уносились в ночное небо. Воробушек спал под защитой звезд и полумесяца, спрятавшись под покрывалом, одним на двоих с Каем, в тепле объятий пианиста.

Они проехали мелкие речушки и однополосные эстакады и в конце концов спустились в средних размеров городок, ничем не отличавшийся от других средних размеров городков. Оба они были с головы до ног в пыли, окрасившей их в одинаковый оттенок красного дерева. Стояло раннее утро. Пока они ждали на бетонной скамье следующего автобуса, Кай рассказывал ему о своей родной деревне под Чанша.

— Мой родной город тут недалеко, всего несколько часов на велосипеде. Но если б вы туда приехали, учитель Воробушек, вы бы решили, что перенеслись в прошлое лет на сто, а то и того больше. Все те же лица появляются раз за разом, возвращаются в каждом поколении. Старый землепашец может переродиться соседским младенцем, богатый землевладелец — арендатором в долговом рабстве. В таких деревнях, как моя, отдельные люди умирают, но поколения и будничная жизнь вечно повторяются по кругу.

Пианист подвинул рюкзак, взглянул на уверенный поток велосипедов и трясущихся грузовиков и на рассевшуюся на скамейке напротив стаю ласточек.

— Но однажды, когда мой отец сам был еще ребенком, — продолжил Кай, — в соседнем городе открылась новая школа. Ее держали три бывших лавочника, которых миссионеры-иезуиты обратили в христианство. Эти трое помадили себе волосы и носили черные сутаны, такие длинные, что землю ими подметали. Они были богобоязненные люди — а еще предприимчивые. Как только приехали в город, выкупили две лавки и переделали их в церковь и в школу. Вместо денег за обучение они просили арендаторов платить им овощами и зерном, трудом — следить за состоянием зданий и собирать урожай, и верой в их бога, который походил на запеленатого в праздничные одежды упитанного младенца из Тяньцзиня на руках у императрицы. Люди младенцем восхищались, потому что он выглядел как веселый божок плодородия. И каждую неделю три священника собирали в церкви верующих и играли на маленьком пианино, которое, по их словам, привезли в Китай итальянцы тридцать лет назад, на корабле, поднявшемся по Янцзы. Но как этот музыкальный инструмент попал от итальянцев к трем священникам, никто не знал. Мой отец, — прибавил Кай, — сам был школьным учителем и возделывал несколько акров земли. Когда я был совсем еще маленький, он отправил меня к священникам, потому что хотел выяснить побольше об этом пианино. Мы вообще-то в каком-то смысле были верующие. Священники давали нам еду, займы, образование и медицину, и в это мы верили всем сердцем. Так что я пошел и учился со всем старанием, — сказал Кай. — Я в классе был не самый умный — но я был чувствителен. Я так отчаянно хотел вырваться из деревни, что мне было жаль даже траву, которая росла в том клятом месте. Я полагал, что все деревни на земле выглядят точно так же, и поэтому фантазировал, как бы мне отправиться далеко-далеко — на Луну или на другую планету. Тем временем три священника ошибочно приняли мое стремление изменить свою жизнь за подлинную веру, сиречь чистую ребяческую тоску по святому. Они приняли меня как своего. Когда мне было шесть, они стали учить меня играть на пианино. Не знаю, как они на самом деле раздобыли все эти инструменты, но на камерный ансамбль там бы хватило. Еще у них была хорошая библиотека. Я научился играть понемножку на всем: на скрипке и на альте, на органе, на флейте, даже на рожке — но всегда возвращался к пианино. Клавиши как будто были частью моего тела. Пианино, думал я, пришло из того внешнего, лучшего мира, с неба — а не из грязи. Практиковался я так безудержно, что пальцы у меня онемели и я даже подушечки себе ссадил. Как бы то ни было, я пел, я зубрил сольфеджио и контрапункт, а священники учили нас, что музыка освободит нас от скорбей нашей жизни, что нам больше не нужно перерождаться крысами, холопами или даже богачами, потому что все мы — часть одного плана, все дети одного Царствия Небесного. Так что, когда пришел Председатель Мао со своей освободительной армией, когда прибыли отряды земельной разверстки, когда помещиков сгоняли вместе и лишали имущества, когда некоторых хоронили заживо, когда крестьян продвигали до партсекретарей, мы были уже подготовлены и согласны принять это новое положение дел. Как сказано у Мэн-цзы, благонамеренный человек не может быть богат. Нам уже рассказали, что мы равны и что врата для нас открыты, а наше дело — лишь выбрать через них пройти. Три священника были убеждены, что коммунизм — провидение Господне. — Кай загадочно улыбнулся. — И все же, хоть я и стал свидетелем великой революции, я все равно чувствовал, что судьба мне — покинуть эту деревню.

— Но что стало со школой, со священниками и с пианино после земельной реформы? — спросил Воробушек.

Кай пожал плечами. Он казался решительно и навсегда отделившимся от сцены, которую описывал.

— Школа до сих пор на месте, а священники до сих пор учат. На самом деле, во время кампании по земельной реформе главный священник, отец Игнатий, стал партсекретарем коммуны. Он возглавил перераспределение земель от имени города, осудил всех до единого землевладельцев, хотя церковь сама была землевладельцем. Священники отказались от своих участков и объявили Председателя Мао вторым пришествием Спасителя. Так что даже после революции людские жизни повторяются циклически, а не по прямой. Я каждый раз на Новый год возвращаюсь домой играть для них, и они меня тихо спрашивают, не отступился ли я от Бога. В душе я заменяю «Бога» на партию, родину и семью и отвечаю, что нет. Когда в пятьдесят девятом начался голод, выяснилось, что священники все-таки всего лишь люди и понятия не имеют, как умножать хлебы и рыб. Мои мать, отец и две сестры той зимой умерли. Даже отец Игнатий умер от голода, — Кай подвинул рюкзак и поставил его на колени, частью загородив лицо. — Я смотрел, как они умирают. Я был самый младший и единственный сын, и они все сделали, чтобы меня спасти. Наши деревенские партийцы перехватывали письма к дальней родне. Всех, кто пытался покинуть деревню, арестовывали. Наказание было суровым. Если вы никогда не голодали, вы и представить себе не можете… Когда я впервые попал в Шанхай, я решил, что это все равно что другая планета. Люди не… они понятия не имели о голоде и разрухе. Когда я был помладше, я твердо намеревался встроиться в этот новый мир, спастись, потому что Шанхай был раем.

Они помолчали. Наконец Воробушек сказал:

— Да и, в принципе, приехать в Шанхай, из вашей деревни добраться до города, это все равно что океан переплыть.

Кай кивнул.

— Когда умерли мои родители, меня спас один учитель музыки. Он обратил внимание на мои способности и отправил меня пожить у друга семьи, человека образованного, профессора словесности тут в Шанхайском университете. Он первым из нашей деревни поступил в университет. С моих десяти лет он мне как отец. Только представьте себе! — Кай горько и безрадостно рассмеялся. — Заикающегося дремучего ребенка вдруг отмыли дочиста и посадили в профессорскую гостиную. Шесть лет прошло, а я до сих пор зову его «Профессор»! Мне нравится думать, что если б у него были свои сыновья, они бы обращались к нему точно так же. Поймете, когда с ним познакомитесь. Я сидел там как пень, пока его студенты и сослуживцы спорили и кричали. Порой я себя чувствовал зверьком, которого принесли из лесу. Я понимаю, что напоминал Профессору его самого много лет назад. Но я мог играть музыку. Даже когда образование и речь у меня были самые зачаточные, я уже умел играть Баха и Моцарта. Я был твердо намерен изменить свою жизнь к лучшему, мне нужно было научиться подражать Профессору и его кругу — во всем, в одежде, привычках и речи. Снаружи, на улицах, партия могла провозглашать новый порядок, конец феодального строя, восстание против старых классовых предубеждений, но в гостиной Профессора, — Кай понизил голос почти до шепота, — старый порядок был все еще в силе. Я его не виню. Видите ли, дитя деревни не слишком склонно славить деревню. Но благодаря друзьям Профессора я стал мыслить по-другому. Шанхай, как я со временем понял, для меня мал и никогда не ответит на все вопросы в моей душе. Я на слишком многих людей разделился. Я виню в этом священников, прививших мне идею лучшего мира и веру в то, что я предназначен для большего. И Профессора тоже, который когда-то раскрыл мне глаза, а сам теперь скован ностальгией по прошлому. Я хочу, чтобы родители и сестры мной гордились. Хочу подняться еще выше. А вы, учитель, не чувствуете того же самого? Ваша музыка для меня стала всем, показала мне… Я все себя спрашиваю, почему ваши симфонии никогда не исполняются, и я думаю, что это потому, что они столько чувств в нас вызывают, заставляют задаваться вопросами не только о том, кто мы, но и кем мы хотим стать. Фу Цун женился на дочери Иегуди Менухина, он играет на рояле повсюду, от Лондона до Берлина, и все же его родители подвергаются критике как буржуазные элементы. Нам, пианистам, не велено следовать его примеру, несмотря на все, чего он достиг. Но мы бы, вне всякого сомнения, послужили народу лучше, если бы были частью большего мира. Что плохого, если вашу музыку полюбят в Москве, или Париже, или Нью-Йорке?

Молодой человек говорил с полной уверенностью — с ребяческой решительностью, которая для Воробушка была как обломок иного времени. И все же, как и некоторые студенты — ровесники Кая, он говорил так, словно не было никакой разницы между учителем и учеником, отцом и сыном, никакой формальности. У них разница в возрасте всего в десять лет, подумал Воробушек, а они как будто родом из разных столетий.

— Моя музыка… — наконец сказал Воробушек. — Когда я был помладше, я хотел только писать музыку. И ничего кроме. И я по-прежнему именно это и чувствую.

— Я в ваших сочинениях слышу кое-что еще. Слышу пробел между тем, что вы говорите, и тем, чего желаете. Музыка просит большего… Я убежден, что мы одинаковые. — Он обернулся и взглянул Воробушку прямо в глаза. — Учитель, я больше не желаю жить скованно. Я желаю отбросить посредственность. Профессор стал с годами бояться революции. Я ее не боюсь. Я желаю, чтобы пробуждение нашего времени пробудило и меня тоже. Мы не можем просто учиться у западной музыки и искусства, нам нужно также исследовать и критиковать свой повседневный опыт и собственную мысль. Не стоит нам бояться собственных голосов. Настало время говорить то, что мы на самом деле думаем.

Тут подошел автобус, и Воробушек был избавлен от необходимости отвечать.

Первые два дня они провели, собирая музыку в деревнях близ Уханя, и еще два — в самом городе Ухань, считая и день на фабрике цимбал и гонгов. Всякий раз, как Воробушек исподволь упоминал товарища Стеклянный Глаз, ответом на его расспросы была неловкость — но большей частью безразличие. Впрочем, на пятый день, когда они сидели в чайной «Красная опера», к ним подошел незнакомец.

То был небольшой человек лет под семьдесят с большой блестящей головой и полуприкрытыми глазами азартного игрока.

— Товарищи, — сказал он, — мы ехали из Нанкина на одном автобусе. Какая радость встретить вас снова! Скажите, пожалуйста, вы в Ухане надолго?

— Как минимум еще на день и на ночь, — сказал Воробушек.

— Рад это слышать, и кстати говоря, да здравствует Председатель Мао! Да здравствует ни с чем не сравнимая Коммунистическая партия! — В горле у него на этих словах запершило, и он вынужден был прерваться и откашляться. — Прошлым вечером моя малютка племянница сказала мне, что слыхала, мол, в Персиковом садике выступают музыканты из Шанхая, и я сразу понял, что это, должно быть, вы. — Он раскрыл веер, словно выкидной нож. — Жара, правда? Ухань, как говорится, плавильня Юга. — Медленно, с силой помахивая веером, он поведал, как до войны жил в Шанхае и какое-то небольшое время брал у Тань Хуна уроки скрипки. — Кстати говоря, зовут меня Старик Хуан, но обращайтесь ко мне, пожалуйста, «Цзянь»; друзья зовут меня Цзянь. Не то «цзянь», которое «камбала», а то «цзянь», которое как одноглазая однокрылая птица из легенд.

Он пододвинул свой стул к ним поближе и прочувствованно шепнул:

— Прошу вас, расскажите, как там мой дорогой друг Тань Хун. Он еще преподает в Шанхайской консерватории?

Пол-утра они провели за поеданием дынных семечек и бесед о положении дел в музыке.

Цзянь пригласил их остановиться у него.

— Комната у меня скромная, — сказал он, правой рукой обмахивая себе темечко. — Едва ли она подойдет для двух таких прославленных музыкантов, как вы, но в саду хорошая акустика. Услышав вас в автобусе, я понял, что очень давно уже не слыхал, чтобы на эрху играли с таким чувством. И, товарищ Воробушек, позвольте быть с вами откровенным, у меня такое ощущение, что мы с вами уже знакомы. В прошлом году во Дворце культуры Уханя заезжие музыканты давали ваш струнный квартет до-мажор. Великим преуменьшением было бы сказать, что ваши сочинения меня околдовали! Воистину, столь тонкий контрапункт и глубина чувства в наше время необычны. Прошу вас оказать мне честь своим присутствием!

Воробушек принял предложение от имени их обоих.

У Цзяня, отобедав обжигающе острой лапшой, они сидели под зонтичным деревом и курили. Воробушек был благодарен за солнце, гревшее ему макушку и колени, за бледный, но все же крепкий чай и ароматный бисквит, который Цзянь поделил на два больших куска, а себе отщипнул только крошечный ломтик. Мысли Воробушка обратились внутрь, и он сосредоточился на лекции по композиции, которую собирался прочитать о революционном экспрессионизме, «Трактате о гармонии» Шенберга и статье Черепнина о вечной линии народной музыки. «Развитие вариации, — начал бы он с цитаты из Шенберга, — означает, что начинаем мы с основной темы и с нее развиваем дальнейшую идею пьесы. Композиторы, учитывайте беглость, контраст, разнообразие, логику и единство, с одной стороны, и характер, настроение, выразительность — с другой…»

Тут-то Цзянь и хлопнул себя по голове, словно забыл загасить жаровню. Он выбежал, а вернулся уже с очень старой, поразительно красивой скрипкой. Он предложил ее Каю, который, в свою очередь, вручил ее Воробушку, который с благоговением ее принял. Под пристальным взглядом старика Воробушек настроил инструмент. Он ощутил тонкость струн и хрупкость корпуса скрипки. Интересно, подумал он, какая музыка лучше всего подойдет столь родовитому и почтенному инструменту. Он протер струны и оценил варианты. В конце концов он вскинул скрипку и сыграл вступительную арию из «Ксеркса» Генделя, а затем «Песню без слов» Мендельсона. Скрипка была выразительна и полна жизненной мудрости. Воробушек покосился на Цзяня. Хозяин дома сидел в теньке, предавался воспоминаниям, улыбался и словно снова помолодел.

Доиграв, Воробушек вернул скрипку владельцу.

— Теперь, когда мы по-братски сблизились, — сказал, принимая ее, Цзянь, — могу ли я узнать, что привело вас в Ухань? Полагаю, не просто желание повидать знаменитые сады Гуциня, — на его широком лбу меланхолически бликовал полуденный свет.

— Мы с товарищем Каем собираем народные песни провинции Хэбэй. — Мгновение спустя он прибавил: — И, если обстоятельства позволяют, я разыскиваю друга семьи.

Цзянь кивнул. Он позволил доверию Воробушка ненадолго повиснуть в воздухе, прежде чем ответить:

— Скажите мне, как этого друга зовут, быть может, я смогу вам помочь. Видите ли, я служу в городском комитете градостроительства и отслеживаю все виды на жительство, записи о рождении, о смерти, продвижения по службе, сносы зданий и реабилитации. Я хранитель всех цифр этого города и знаю их вдоль, поперек и наискосок. Наш мир состоит из цифр, — сказал старик и грустно улыбнулся, — и да горят костры революции.

— Я знаю этого друга лишь как товарища Стеклянный Глаз.

Цзянь, погрузившись в раздумья, взялся за скрипку. Он сыграл эхо «Ксеркса» Генделя, а затем долго тянул басовую ми / ре-диез, подавшись в кресле вперед.

— Есть у меня друг, подходящий под это описание, который, впрочем, обычно этим именем не пользуется. Да вы, кажется, удивлены, — улыбаясь, сказал Цзянь, — но это вовсе не так уж и удивительно, поскольку, как вы знаете, меня зовут Цзянь — в честь одноглазой птицы. Видите ли, этот самый левый глаз — стеклянный, и я с подростковых лет ношу глазной протез. — Цзянь повернулся в профиль, стеклянным глазом сперва к Воробушку, а затем к Каю. Воробушек, зачарованный, подался поближе к протезу. — Моего друга зовут учитель Ай Ди Шэн, и с тех самых пор, как я потерял настоящий глаз, он делал мне стеклянные. Но позже, в пятьдесят восьмом, во время кампании Ста цветов, он был объявлен правым уклонистом и направлен в лагерь трудового перевоспитания на северо-западе. Через год после того, как его забрали, мой единственный стеклянный глаз украли! Я был в отчаянии. Я бы лучше умер с голоду, чем ходил по этому городу с пустой глазницей. Я много лет прикрывал рану шарфом. Тут, видите ли, за всеми глаз да глаз.

Воробушек таращился на сиявший неприятным светом глаз.

— Когда учителя Ай Ди Шэна воскресили к жизни и он вернулся, у меня было чувство, что это меня самого выпустили с края света. Я знал, что без протеза это общество никогда меня не примет и не станет считать меня за своего. Я слыхал, что условия в трудлагерях ужасные, так что я принес ему корзинку еды — лучшей, что я мог достать в тех обстоятельствах — и сколько-то сэкономленных талонов на продукты. Невелика роскошь, но тогда очень мало кто такое дарил. Ему пришлось три раза делать новый глаз, потому что он десять лет не держал в руках ни кисти, ни стеклодувной трубки, и руки у него постоянно тряслись. Я посетил его первым, но в конце концов со всей провинции начали прибывать его пациенты. В здешних краях он поистине знаменит.

Цзянь осторожно поднял скрипку, лежавшую у него на коленях, как любимый кот, и уложил ее обратно в побитый жизнью футляр. Мгновением позже Воробушек почувствовал, что заморосил дождь.

— Сегодня вечером навещу его, — сказал Цзянь. — Если он согласится, завтра сможем пойти его повидать. Вы как раз идеально вовремя, потому что в последнее время я все о нем думаю. Учитель Ай немолод и живет совсем один.

Он принялся собирать чайные принадлежности. Когда Воробушек и Кай встали ему помочь, он улыбнулся, вновь рассмеялся и показался юношей, даже моложе их — словно его глаз, которому никогда не суждено было постареть, влек его вперед, исподволь обновляя.

Воробушек проснулся до рассвета. В тесной комнатке из темноты выплывали очертания: письменный стол и веретенообразные листья хлорофитума, отстающие от стен обои и тряпичная кепка, висящая на крючке у двери. Дыхание Кая словно исходило от самой кровати: от одной на двоих длинной подушки и смятого лоскутного одеяла. От Воробушка не ускользал ни единый скрип кровати и оконных рам, ни близость стены, ни близость Кая. Он услышал, как тихо плеснула в ведро вода, а затем воцарилась тишина, и он подумал, не вставляет ли благородный скрипач в этот самый момент стеклянный глаз в глазницу. Он припомнил, что протез не сидел неподвижно, но, когда Цзянь говорил, постоянно шевелился. Он двигался медленней, чем другой глаз, как будто обладал собственным сознанием. Теперь и Кай проснулся. Он повернулся набок и легонько тронул Воробушка за челюсть и за шею, над изгибом ключицы. Так близко друг к другу скрывать это было невозможно. Всю свою жизнь он спал на кангах и узких койках бок о бок с братьями и одноклассниками, но впервые ощутил интимность того, что означало лежать рядом с другим человеком. Внезапный жар, разлившийся по коже Воробушка, был постыдным и унизительным, но Кай не отвернулся. Он не отнял руки, а затем положил раскрытую ладонь Воробушку на грудь, как будто чтобы удержать его на месте, всегда на отдалении — и все же всегда поблизости. Желание или же нечто столь мелкое, как любовь, служило лишь средством революции; эта истина была ему ведома, но истина, которую Воробушек чувствовал, вела к совершенно иной жизни. Он понимал или боялся, что их друг с другом не примирить. С улицы до них донеслось, как старик напевает себе под нос. Кай отстранился, откинул одеяло и встал с кровати.

Солнце стояло еще низко, и город был окутан туманом, когда все трое взобрались на мопед Цзяня — выданное ему градостроительным комитетом транспортное средство. Они летели по мощеной дороге, которая постепенно перешла в брусчатку, затем в гравий, затем в белую пыль, словно они двигались сквозь время, в век прежде камней и городов, или, возможно, в будущую эпоху. Или это Воробушек так себя чувствовал с Каем, сидящим за спиной; руки пианиста лежали у Воробушка на талии, чтобы Кай на скорости не слетел с мопеда.

Сперва он волновался, что Цзяню не будет видно транспорта, тягловых животных и велосипедов, приближающиеся с левой стороны, и сосредоточенно следил за этим, но по мере того, как город за спиной уменьшался, а небо светлело, он начал чувствовать себя так, словно с ними не могло случиться ничего плохого. Цзянь носил кепку с подбитыми мехом ушами, одно из которых было подколото наверх, а другое свободно хлопало по ветру, и казался поистине фольклорным и однокрылым. Наконец Цзянь свернул на узкую дорогу, уходившую на восток и, взяв курс на занимавшийся день, мимо длинного ряда домов, вниз по убогому немощеному проулку, прибыл наконец к дому из глиняных кирпичей с асимметричными фронтонами. Мопед остановился.

Жилистый человечек неопределенного возраста, в одежде не по размеру и с лейкой, стоял на грядке пыльных овощей. Он поставил лейку на землю и подошел их встретить. Цзянь приветствовал его, воскликнув: «Да здравствует Председатель Мао!» — и представил Воробушка и Кая как прославленных музыкантов, о которых шла речь накануне вечером. Жилистый кивнул.

— Вы материализовались вдруг, — сказал товарищ Стеклянный Глаз, — точно как странствующие музыкальные труппы, что заезжали к нам в первые годы нашей великой Республики.

Даже голос у него был тонкий, словно голосовые связки у него были из тростника. Он изучал их разом легко и устало.

Воробушек полез в сумку и извлек пухлый сверток. Он преподнес хозяину дома блок сигарет Front Gate, бутылку коньяка и пакет конфет «Белый кролик», которые дал ему Папаша Лютня, дабы облегчить путешествие по провинции, и окрестил их новой республиканской валютой.

— В подарок товарищу Стеклянный Глаз, — сказал Воробушек, стараясь не уронить бутылку, которая норовила выскользнуть из рук.

Тот склонил голову, с достоинством принимая подарки.

— Очень мало кто знает меня под этим именем, — сказал он. — Тут в округе меня зовут Ай Ди Шэн, в честь, конечно, Томаса Эдисона — из-за моих опытов с электричеством. Деревенские этим вроде как шутят, но по-доброму. Порой дети и пьяницы называют меня Учитель Суй-жэнь, легендарный создатель огня. Полагаю, много как меня называли. Моя мастерская тут рядом. Прошу вас, входите.

Он развернулся и быстро пошел к боковым дверям, шурша подарками о слишком большую для него рубаху. Воробушку пришлось бежать трусцой, чтобы не отстать. Товарищ Стеклянный Глаз тихо спросил его:

— Кто научил вас искать меня по этому имени?

— Мой дядя, известный как Вэнь Мечтатель.

Человечек и глазом не моргнул — просто шагал дальше, удерживая подарки от падения.

Деревянная дверь отворилась без скрипа и жалоб, а затем зашипела лампа, хотя человечек ни к чему не прикасался. Воробушек, Кай и Цзянь последовали за ним внутрь. Они обогнули гигантский стеклянный поплавок, поднялись по трем ступенькам и вошли в комнату с одиноким длинным столом и увешанной полками стеной. Светящиеся проволочки засияли, словно разбуженные их движениями. Товарищ Стеклянный Глаз поставил подарки. Он указал на битком набитую, но при том вовсе не захламленную комнату и произнес:

— Пожалуйста, осматривайтесь.

— Учитель, — сказал Кай, — вас в основном интересует свет?

— В свое время так и было, — сказал человечек. — Но когда я вернулся с перевоспитания, то обнаружил, что мои запасы медной проволоки пропали. Во время Большого скачка люди взломали мою дверь и вынесли весь металл. Помните же лозунг «Борьба за производство 10,7 миллиона тонн стали». Когда Председатель Мао велел деревням проводить индустриализацию, соседи разыскали весь мой хлам, даже измеритель напряжения, коллекцию батареек, стенопы и металлические катушки, а о кастрюльках и металлических ложках я и не говорю, и скормили их плавильне, которую вы увидите в пятидесяти шагах к востоку отсюда. Они умудрились выработать удивительное количество стали, но, к сожалению, в дело она вся не годилась. — Он повел плечами, и одна из лампочек зашипела, померкла и затем вновь ярко засияла. — Когда меня освободили, все мои соседи пришли и заявили: «Ну разве не позор это, учитель Ай Ди Шэн, что вас тут не было, чтобы помочь нам с закрытием квоты по стали?» И тогда я обрадовался, что мне не пришлось лично сдавать все мои шпатели и провода, а к тому же обручальное кольцо матери и немецкую пивную кружку, которую отец много лет назад привез из Дюссельдорфа, и мой велосипед. Порой лучше не прощаться.

Человечек перевел дух и смерил взглядом длинный стол, на котором лежало всего несколько вещей.

— Подойдите-ка и посмотрите на мои глаза, — сказал он.

Он поднял маленький шкафчик, поставил его перед ними и выдвинул ящик, плавно скользнувший вбок, словно скрытое крыло. На мятой, местами прорванной бумаге, ровными рядами по восемь штук были выложены глаза. Автоматически зажглась, затрещав, еще одна лампочка. Глаза были рассортированы по спектру от черных до карих радужек, каждый — с тонким переплетением линий, бороздок и впадин. Это были полые полусферы, которые, как сказал Стеклянный Глаз, предполагалось надевать на нерабочий глаз или на сферу, вживленную в глазницу.

— Эти для правой стороны, — сказал он и выдвинул второй ящичек, скользнувший в противоположном направлении. Появилось еще сорок стеклянных глаз. — А эти для левой. Все они парные, но хранить их я предпочитаю по отдельности.

Воробушек, загипнотизированный игрой цветов и небывалым, приводившим его в замешательство чувством, будто глаза его осматривают, склонился ниже.

— Кажется, будто вчера, — сказал доселе молчавший Цзянь, — я познакомился с учителем Ай Ди Шэном, в этой самой комнате. Я потерял глаз, когда мой лучший друг в прискорбный момент стукнул меня кулаком в лицо. Как мог я потерять глаз по столь незначительной причине? После того я не мог толком ни спать, ни есть, и когда я смотрел на свое отражение, видел только пустую глазницу, словно все мое «я» перелилось в эту крошечную уродливую дыру. Ночи напролет я сидел у себя в темной комнате и играл на скрипке, и ее голос единственный меня утешал. Только музыка способна была беспримесно выразить мои чувства. Потеря глаза меня сломила. Мой лучший друг, который ударил меня нечаянно и которому тоже было стыдно смотреть мне в лицо, узнал про учителя Эдисона. Так что в один прекрасный день я сюда явился. Мы сидели за этим столом, лицом к лицу, и говорили о зрении, односторонности и двойственной природе жизни. Он спросил, для меня будет стеклянный глаз или для моего лучшего друга; иными словами, хотел ли я получить новый глаз как окно во внешний мир или же как окно, в которое мир будет смотреть на меня? Что ж, я был очень подавлен, и обе перспективы показались мне равно достойными. В конце концов, вспоминая свое прошлое, я вижу себя словно со стороны, воспринимаю себя, как мог бы воспринимать другой человек. В итоге мы пришли к заключению, что глаза — вещь не односторонняя. Учитель Эдисон долго меня вразумлял. Он сказал, что стеклянный глаз не может стать заменой потерянному, но может — своего рода новым приобретением, не черной повязкой, не зрячим глазом, но расписным зеркалом… «Прошу вас! — сказал я. — Мне дела нет до того, что он такое… вы должны мне помочь, если можете! Меня как будто пополам разрезало». И в итоге он много дней подряд расписывал мой первый протез, орехово-карий с искорками оранжевого и золотым отсветом; такова, по его словам, была природа моего зрячего глаза. Однажды солнечным утром, таким же точно, как нынешнее, мы его в первый раз вставили. После долгого ожидания и нетерпения я отказался посмотреть в зеркало. Я боялся черта, которого рисковал увидеть! Что, если бы мое отражение оказалось монстром, новым «я», который был бы еще отвратительней старого? Но он не обратил ни малейшего внимания на мои слезы и вставил глаз на место.

Цзянь закрыл оба глаза и, казалось, затаил дыхание; затем он открыл глаза, уставился на Воробушка в упор.

— Когда я в конце концов посмотрел в зеркало, я увидел себя словно впервые в жизни, таким же человеческим существом, как и все остальные. Всего лишь глаз, такая мелочь, и все же… — он повернулся к тощему человечку. — Товарищ, я думаю, почти настало время для нового глаза.

Товарищ Стеклянный Глаз оценил лицо скрипача.

— С возрастом, — сказал он, — радужка выцветает. Так что, может статься, вы и правы, и можно сделать цвет на тон светлее.

— Вот видите, — сказал Цзянь, — мы двое как братья.

Воробушек рассматривал на длинном столе набор стеклянных трубок, бунзеновскую горелку, крошечные баночки краски и узкие кисти будто из одного волоска.

— У меня есть свободная комната, — сказал товарищ Стеклянный Глаз, — вот прямо за этой, быть может, вы, друзья мои, пожелаете пожить у меня несколько дней. Там простенько, но уютно. — В свете электрических ламп оба его глаза казались расписными, неповторимыми, сиявшими собственной тайной.

Прежде чем Воробушек успел ответить, Кай сказал:

— Учитель, мы были бы очень рады.

Тощий человечек хлопнул в ладоши, и все подпрыгнули.

— А ты, Старый Цзянь? Составь-ка старому дураку компанию.

— Я скрипку привез, — сказал Цзянь. — А юный Воробушек играет на эрху.

— В таком случае вы обязаны посмотреть на мои музыкальные инструменты. Если позволите, вот сюда, за мной…

Той ночью была гроза. Пока Воробушек для них играл, перестук игл дождя просачивался в музыку, путал ноты, какие-то приглушал, а какие-то делал звонче, словно ливень обладал собственным разумом и задавал тон всем звукам что внутри двухфронтонного дома, что снаружи. Товарищ Стеклянный Глаз подал густой, подслащенный кофе, который, по его словам, был из буддистских земель в южных морях; за кофе последовало рисовое вино, которое, по словам Цзяня, привезли с западных границ Туркменистана. В углу комнаты стоял маленький клавесин, настолько узкий и такого землистого цвета, что Воробушек даже сперва не понял, что он там есть. Он поднял крышку инструмента, открыв латинскую надпись.

— «Музыка, — перевел товарищ Стеклянный Глаз, — есть утешение в великих скорбях». Так как, молодой человек, — сказал он, оборачиваясь к Каю, — вы нам сыграете? Учитель Воробушек нам сказал, что вы пианист от бога.

Кай попытался было сказать, что он всего лишь посредственность, но они и слышать об этом ничего не хотели. В конце концов он уселся на шаткую деревянную скамейку. Он начал с транскрипции для клавира кантаты Баха — с «Трагического действа». Воробушек как будто спускался по залитой солнечным светом лестнице. Либретто поднималось ему навстречу: «О, Господи! Научи нас думать о смерти, чтобы мы могли стать мудрее. Сделай завещание для дома твоего, ибо умрешь ты и не выздоровеешь»[4].

У священников из деревни Кая, должно быть, имелся и клавесин, поскольку пианист играл на нем как на своем. Он искусно складывал музыку вдвое и затем вчетверо, взмывая в третьей части с хором, неожиданно охваченным радостью: Ныне, ныне же будешь со Мною в раю[5]. И с этой высоты, из пространства, что точнее всего было бы описать как ку ле, состояние разом и скорби, и радости, музыка покатилась вниз, внезапно превратившись в неоконченную Симфонию № 3 самого Воробушка. Кай слышал ее всего однажды, но сейчас играл ее по памяти. Переход ошеломил Воробушка. Ноты разом спотыкались и взбирались вверх, спотыкались и поднимались. На музыке словно лежал неведомый и невообразимый отсвет, и Воробушек как будто впервые слышал собственное сочинение.

Когда часть симфонии закончилась, товарищ Стеклянный Глаз покачал головой.

— Но что это за музыка, что напоминает мне о том, что я когда-то знавал? — и принялся пьяно вспоминать северо-западные лагеря.

— Разве, — говорил он, — слишком многого мы просили — чтоб нам позволили жить собственной жизнью, почитать родителей и растить детей в меру своих сил? Почему такой простой жизни сложнее всего добиться?

Портреты Мао Цзэдуна, Чжоу Эньлая и Лин Бяо оценивающе глядели на них, как соседи-хлопотуны.

— Бедный учитель Эдисон! — вскричал Цзянь, вскакивая на ноги.

Воробушек боялся, что и у стен есть уши, и хотел было сказать, что это всего лишь музыка, но не смог заставить себя озвучить столь очевидную ложь. Кай сделал паузу, чтобы дать слушателям успокоиться. Пианист залпом выпил полный стакан туркменского вина и перехватил взгляд Воробушка с грустной, беспомощной улыбкой. Он вновь заиграл под звуки все усиливавшегося дождя, унося их всех прочь из Уханя, из уезда, из провинции и даже с лица земли, пока все не стало раскачиваться из стороны в сторону, вплоть до дрожи музыки Кая. Они всецело сосредоточились на шестой и седьмой бутылках, и Воробушек испытал безумную свободу мысли и движения. Двери выдохнули, и покрывала на кроватях распахнулись их приветить, и Воробушек слушал потоп, а Кай тем временем держал его в неловких объятиях.

— Как это ты смог так безупречно сыграть мою симфонию? — спросил он.

Кай ответил:

— Как ты мог подумать, что я ее позабуду?

Так они и заснули, касаясь друг друга, но все же не вполне касаясь, рядом и вдалеке, пресытившиеся и все же алчущие всем своим существом.

Воробушек проснулся первым. Он услышал, как по разбитой дороге за стенами прогремел грузовик и понял, что Кай медленно сползает с узкой кровати. Он осторожно втянул бессознательного пианиста обратно на матрас и укрыл. Молодой человек пробормотал что-то во сне и произнес: «Милый Воробушек», и Воробушек впервые почувствовал, как самая чистая радость может быть в тягость. Он лежал тихо, с разболевшейся от вина головой, и прислушивался к шуму с улицы, к резкой ноте долбившей по камню лопаты. Он натянул одежду и вышел. Товарищ Стеклянный Глаз стоял на коленях на пыльном садовом участке, занятый чем-то, что только-только показалось из-под земли.

— Вот он грядет, — сказал растениям товарищ Стеклянный Глаз, — племянник Вэня Мечтателя. Знаменитый композитор словно бы из иного времени и века, — Воробушек помог ему медленно подняться на ноги. — Давайте-ка покажу вам плавильню, которую наша деревня соорудила во время Большого скачка. Шедевр мастерства, — поморщился он.

Они двинулись прочь от дома, спускаясь по пологому холму к ряду тихо шелестевших деревьев. Воробушек увидел плавильню, о которой упоминал товарищ Стеклянный Глаз, — бесформенный черный колпак, торчавший из грязи и всеми заброшенный.

— Вот она! Да будет она стоять вечность! — почти прокричал товарищ Стеклянный Глаз. Затем он резко понизил голос. — Ходят слухи, будто Вэнь Мечтатель уже не в лагере.

Воробушек кивнул.

— Если вы проделали весь этот путь, чтобы осведомиться о нем, — сказал тот, кто был старше, — то я ничего не знаю о том, где он. Мне очень жаль.

Шли они не быстро. Товарищ Стеклянный Глаз щадил левую сторону тела, и лоб его блестел от пота — с таким усилием он скрывал физическую боль. Воробушку было совершенно ясно, что изобретатель смертельно болен.

— Учитель, давайте постоим тут и передохнем.

— Нет нужды, нет нужды, — а потом, еще тише, — вдали от дома мне будет лучше. Повсюду соглядатаи. Я боюсь, что прошлой ночью был несколько неосмотрителен в словах.

Воробушек кивнул. Он обернулся, наполовину ожидая, что заметит, как вслед им закрываются двери и окна.

— У Вэня Мечтателя был чемодан, — сказал товарищ Стеклянный Глаз, когда они прошагали уже некоторое время. — Чемодан очень важный. Там была перемена чистой одежды, фото его жены и их дочки, как же ее звали…

— Чжу Ли, — сказал Воробушек.

— Ну да, конечно. Чжу Ли.

— Я получил от него письмо.

Старик, казалось, не расслышал. Глаза его в свете солнца казались стеклянными, а затем вдруг увлажнились. Полились слезы и смешались с его потом, и только тогда Воробушек осознал, что товарищ Стеклянный Глаз понял.

— Наш друг — не только хороший каллиграф, — прошептал человечек, — но и беглец высочайшего класса. Где человеку спрятаться в пустыне? Это все равно что рыбе пытаться спрятаться на дереве!

Он остановился, чтобы отвернуться, и вскинул ладони к лицу. И сказал из-за этого укрытия:

— Я видел, как люди покидают этот мир, отсидев срок только наполовину. Если я вам расскажу, через что мы прошли, вы вообще мне поверите? — Он опустил руки. — А если бы я рассказал вам, что всю морозную зиму напролет мы жили в пещерах, что бы вы сказали? Что хорошие люди, образованные и честные, вынуждены были вести себя как звери, чтобы пережить такой климат, но зверьми-то мы не были! У нас не было ни острых клыков, ни острых ушей, ни густого меха! Мы и все наши умирали с голоду… Товарищ Воробушек, я расскажу вам про эти лагеря правду. Я очень стар, и если окажется, что вы шпион, мне, кроме себя, терять нечего. Выдать Вэня я не могу, потому что понятия не имею, где он. Надеюсь только, что чемодан он взял с собой.

— Обещаю вам, — сказал Воробушек, — я сохраню все наши секреты.

Старик кивнул. Он уже наполовину погрузился в воспоминания.

— В год, когда я познакомился с Вэнем Мечтателем, — сказал товарищ Стеклянный Глаз, — повсюду был голод. В пятьдесят восьмом, во время Большого скачка, открылось истинное лицо нашей революции. С чего наши вожди возомнили, будто каждый крестьянин может переродиться сталеваром? С чего они взяли, что мальчишка, всю свою жизнь учившийся работать в поле, может из ничего выплавить железную руду? Думаю, тут дело куда серьезнее, чем идеология, производство и материальные нужды. Мы должны были стать только тем, чем нас объявляли, мы существовали лишь для того, чтобы партия нас ковала и перековывала. Тут в деревне коммунальную кухню закрыли из-за нехватки еды. Всю траву с земли и кору с деревьев ободрали дочиста. Ни у кого не осталось даже кастрюли, чтобы сварить супу, о самом супе я уж и не говорю. За полгода половина народу умерла, сперва дети и старики, а потом все остальные. Жалкая это смерть, постепенное угасание без всякого толку, а голод этот был тихий, потому что в городе мало кто знал, что творится в деревне. Знали только, что по надлежащим каналам поступает достаточно провизии. Видите ли, все зерно было реквизировано — его забрали и оставили село ни с чем. — Он покачал головой и обернулся к волнистой границе земли и воздуха, к серым горам вдалеке. — Наш голод на северо-западе стал катастрофой. Погребальных церемоний у нас не было. Что партии было сказать на похоронах осужденного правого уклониста? Для них мы давно уже были мертвы. Но с дарованиями мне повезло. Если можно так выразиться, голод вдохновил мои самые остроумные изобретения! Со временем ваш дядя стал моим доверенным помощником. Мы с Вэнем Мечтателем из одного пустынного ветра мастерили вороты и приспособления. На всякий склад — на квартиру всякого лагерного администратора, на кухню всякого повара — можно вломиться, если только руки растут из правильного места и держат правильный инструмент. Мечтательный Вэнь мог долезть до самых высоких окон, он умел вытягиваться, как раздвижная стремянка. У нас с братом Вэнем был девиз — в пустошах ничего пустовать не должно. Мы ели компост, корм для скота, все, что было на свете питательного, мы принимали с радостью. От партии нашим желудкам! От солнца Председателя Мао нашим устам! Мы пообещали себе, что отыщем на тарелке последнюю съедобную крошку, а там, если понадобится, придумаем, как съесть саму тарелку. Медленной смерти для нас не будет — только медленное возрождение. Каждый день, просыпаясь, мы проклинали наших вождей, революцию и историю и поклонялись жизни, учению и будущему. Знаете, товарищ Воробушек, за что меня приговорили к трудовому перевоспитанию? — Он улыбнулся, словно вот-вот собирался рассказать длинную веселую шутку. — Позвольте мне отступить от темы и предложить вам этот рассказ в рассказе. Что сказать — мое преступление начинается с моей матери. В гражданскую войну она ушла от моего отца и сбежала с солдатом националистов, сражавшимся за Чан Кайши. А надо сказать, мой отец был человек не самый простой. Бывало, он засыпал, надев трусы на голову, чтобы не замерзнуть, а поутру забывал, где они, и так и выходил на деревню. Мать же моя, между тем, была в деревне самой яркой звездочкой, умная, прелестная и добрая, и двадцатью годами его моложе. Ее любовник-националист на самом-то деле был другом детства. Когда гражданская война была уже на последнем издыхании, он под покровом ночи пробрался назад в деревню. Исчезли они вместе. Председатель Мао тогда уже был без пяти минут вождем. Отец боялся, что мать поймают, обвинят в подстрекательстве к мятежу и казнят. Он спать не мог, так тревожился, что весь истаял, словно это он сам был в бегах. Но как-то утром от матери пришло письмо. Она сообщала, что последовала за своим возлюбленным и за генералом Чан Кайши прочь из страны — в изгнание на Тайвань. И вот, стало быть, она ушла навсегда. Я знал, что мать любила меня не меньше, чем любила своего милого; таким образом, ни вдали от меня, ни вдали от него она никогда не могла быть счастлива. Если я что и выучил за свою жизнь, милый Воробушек, так это то, что свет никогда не бывает плотен и неподвижен — и то же относится и к любви. Свет может литься во многих направлениях. Расщепляться — в его природе. Мать написала мне лишь однажды; с тех пор я ни одной весточки от нее не получал. Но всю мою юность я хранил это письмо и чувствовал, как она страдает, и верил, что она чувствует, как страдаю я. Мы были связаны так же верно, как эта травинка связана с почвой, из которой растет. Меж тем любовь к ней моего отца была обречена вечно к ней плыть — где бы она ни была и что бы ни сделала, и эта любовь пылала ярко до самого конца его краткой и терпеливой жизни. Как бы то ни было, к пятьдесят пятому году я был холостяк и сирота, и этот-то момент Председатель и выбрал, чтобы объявить свою самую мудрую кампанию. «Пусть расцветают сто цветов, — велел он нам. — Пусть соперничают сто школ!» Нам сказали, что мы должны сомневаться в себе, в вышестоящих и в положении дел в государстве, дабы создать страну разом и единую, и справедливую. Юный Воробушек, я слишком долго просидел у себя в мастерской наедине с детекторными приемниками, самодельными батарейками и усилителями, запершись в комнате, где неодушевленные предметы внимали мне — и друг другу. И вот я вылез с маминым письмом в руке и попросил, чтобы ее преступления были прощены и забыты. Я думал, если ее реабилитируют, ей позволено будет вернуться из изгнания в Китай, и я смогу снова ее увидеть. Любовь — это акт революционный, доказывал я. Моя мать порвала со старыми порядками, с удушающей конфуцианской иерархией, и открылась своей судьбе. Что за ошибка это была! Лучше бы я доказывал, что императору Хирохито и Чан Кайши положена вилла во Франции, снятая на деньги Коммунистической партии Китая. Как мне не хватало мудрой пословицы: «Нет такого цветка, чтобы цвел сто дней». Каждой шутке приходит конец! Сперва они меня слушали и сочувствовали. «Отважный Эдисон, — говорили они, — это правильно, что ты выказываешь такую преданность своей матери. Ты верный сын революции!» Движение Ста цветов пока еще было весенним букетом, и можно было говорить что угодно. Такое было время, друг мой, что дух захватывало. И все мы, стар и млад, пробуждались к свободе. Я чувствовал огромную гордость за свою страну и знал, что я такой был не один. Так что, само собой, на этом я не остановился. Я перешел к разрухе у деревенских бюрократов, к банкротившим бедняков одолжениям и взяткам, к смехотворному качеству естественнонаучного образования, даже к качеству поездов. «С учетом всех даров нашей отчизны, — провозглашал я, — мы должны быть цветущим древом современности!» Началась кампания против правых уклонистов. Все, кому было что терять, от нашего Великого Кормчего до местного деревенского громилы, уже наслушались дальше некуда. Меня вызвали на митинг в городе. Я был убежден, что моя мать наконец-то приехала и я снова ее увижу! Я целое состояние потратил на новое платье и на нефритовое ожерелье ей в подарок. Признаю — весьма буржуазный поступок. Когда я явился в зал, там уже была не одна сотня народу. Я во все лица вглядывался — вдруг это она. И раз с дюжину мне казалось, что я ее увидел. Я услышал, как из колонок разносится мое имя. Я словно сидел под водой, а его дробило течением. Два партийца вытолкали меня на сцену, где стоял человек с маминым письмом в руках. Я был вне себя от счастья. Я огляделся по сторонам, будучи убежден, что она ждет за кулисами. Человек помахал письмом у меня перед носом, чтобы привлечь мое внимание. Я постарался сосредоточиться. Человек обвинил меня в наследственных буржуазных наклонностях и омерзительном сочувствии врагу. «Какому еще врагу?» — не понимая, спросил я. Он дал мне пощечину. Я в ярости попытался выхватить письмо у него из рук, но оно порвалось. Надо выбираться отсюда, подумал я, чтобы ее найти. Она же была где-то в зале. «Мама, — позвал я, — я здесь. Где они тебя держат?» Два партийца стянули мне руки веревкой, как зверю. Толпа принялась выкрикивать мое имя и осыпать меня проклятиями. Я думал, что это все мне снится. У кого-то шла кровь — но не мог же этот кто-то быть я. Кого-то избивали в назидание толпе — но ясное дело, не мог же этим кем-то быть я. Я представил себе, будто письмо разрослось и укрыло меня, и спрятало, и все погрузилось во тьму. Я очнулся, только когда на меня вылили полное ведро воды, и тогда стал кричать в ярости и называть их предателями, чудовищами и упырями. Мои слова никого не тронули; мало того, их внесли в протокол. Вот откуда я знаю, что именно было сказано: потому что эти слова мне столько раз с тех пор повторяли. Меня отвезли на телеге в лагерь Цзябангоу. Я несколько месяцев просто отказывался верить, что я там. Люди, чьим единственным преступлением была честная критика, рыли канавы и медленно умирали. Тем временем дома их семьи жили в бесчестье, детей в школах травили или вовсе оттуда вышвыривали, дома у них конфисковывали, имущество уничтожали, их жены вынуждены были побираться на улицах, чистить общественные туалеты и отрекаться от собственных мужей. Мы могли протестовать сколько угодно — но это ничего не меняло. Охранники нам сказали, что нам еще повезло, что нас не только не казнили, но и дали нам крышу над головой и ботинки на ноги. У голода много этапов. К пятьдесят девятому нас хоронили грузовиками. Холод же, юный Воробушек, был беспощаден, зол и предъявлял собственные права. Холод вползает тебе под кожу и разъедает изнутри. Даже лагерное начальство нам велело не тратить последние дни на этом свете впустую на рытье канав. Так что мы были свободны — свободны бродить по пустыне в поисках чего-нибудь съестного. Вэнь Мечтатель говаривал, что это все равно что искать монеты в пустом кармане. И все же мы не сдавались. Порой после целого дня собирательства мы притаскивали домой лишь друг друга. В желудках разве что эхо гуляло. Вэнь весил не больше десятилетнего ребенка. Часто у нас не хватало сил вернуться в пещеры, и мы так и спали под открытым небом. Когда он ослаб, мы сидели так близко, что головы наши соприкасались. Он продолжал историю, которую мне рассказывал, как будто бы только что прервался, словно ему нужно было лишь закрыть глаза и отыскать нужную страницу. Грудь у него ввалилась, глаза стали пугающе большими, а кости — как ножи, но, думаю, больше всего Вэнь боялся тишины. Он раз за разом рассказывал мне, что дочь была для него светом в окошке, а жена — самым главным на свете. Я не мог устоять и тоже в нее влюбился. Завиток воплощала в себе все, что было прекрасного под солнцем: бирюзовое небо, сверкавший, как звезды, песок, солнечный свет, касавшийся нашей загрубевшей кожи. Он говорил с ней по ночам, как будто она сидела рядом с нами; когда он болел горячкой, то выползал из пещеры с твердой решимостью отыскать для нее еды. Однажды я видел, как он моет песок в горшке с водой, убежденный, что промывает рис для своей страдалицы Завитка. Но, даже обезумев, он не утратил способности рассказывать истории. Может, он рассказывал их даже лучше, чем в дни просветления, откуда мне было знать. Мы поклялись никогда не покидать друг друга, потому что хуже всего на свете было бы остаться брошенным на произвол судьбы в этом прекрасном промерзлом мире. Страдать — одно, а быть позабытым — совсем другое. После он редко когда упоминал жену. Вместо этого он принялся рассказывать историю, у которой не было ни начала, ни конца и которая была рождена революцией. Одна из персонажей, Четвертое Мая, сильно напомнила мне мою собственную мать. Четвертое Мая бросила свою прежнюю жизнь и исчезла в глуши; а тем временем Да Вэй ищет ее семью за океаном и в пустыне. Вэнь мог разобрать их жизни на кусочки и разложить больше чем сотней, а то и больше чем тысячью способов. Однажды я узнал в этой истории себя: там вдруг появился молодой человек, который зарабатывал изготовлением стеклянных глаз и чувствовал себя вольготнее всего, более всего собой, среди частично незрячих и слепцов. Я начал также опознавать жизни наших собратьев-заключенных по Цзябангоу, слышал отзвуки их обреченных любовей и юношеских мечтаний. В конце концов, я никогда ведь не знал, сколько Вэнь Мечтатель присочинил, а сколько было взято из первоначальной книги, которую он выучил. Быть может, и никто этого не знает, разве что только сам автор; даже Вэнь уже запутался, где начинается он, а где к нему присоединяется повесть. Он стал чем-то куда большим, нежели искусный каллиграф. Наступил год Крысы. Это был тысяча девятьсот шестидесятый. Мамин друг детства, прослышавший о моем деле и тайно трудившийся над моим освобождением, задействовал кое-какие связи. Меня неожиданно возвратили к жизни. В буквальном смысле этого слова — потому что уже через несколько месяцев ни одного «правого уклониста» не осталось бы. Профессора, мыслители и ученые, вожди — участники Великого похода, старички, проливавшие кровь за партию, хорошие люди, слабые люди, честные люди и мерзавцы, холостяки и отцы дюжины отчаявшихся детей — всех их не стало. Наше великое коммунистическое общество отвернулось от этих человеческих существ, пока их перемалывало в прах. Мне нужно было уехать, даже если это означало нарушить обещание и бросить Вэня. В последний раз, когда мы с ним виделись, ваш дядя рассказал мне, что придумал план побега. Честно говоря, я рассмеялся. Выбраться оттуда было невозможно. С тем же успехом он мог разработать план по превращению Мао Цзэдуна в Чарли Чаплина. Я ему сказал, что он весит меньше собственных лохмотьев. А что еще хуже, идти ему было некуда. Партия сторожила железнодорожную станцию пуще склада с золотом. «Но я не золото», — сказал он. «Но что же вы тогда, мой друг?» «Да просто копия с копии. Странствующая душа». Он обезумел, подумал я, и скоро покинет этот свет. То был единственный оставшийся ему путь к побегу. Я скрыл свою скорбь и сказал ему: «Когда-нибудь все узнают о кампании против правых уклонистов и о Цзябангоу — как сейчас в наших книгах и в нашей памяти записаны восстание боксеров и Великий поход. Брат мой, история нас не забудет». Вэнь сказал мне на это: «При нашей жизни этому не бывать, и при жизни этого вот камня у меня под ногами — тоже». А затем он опустил глаза на землю, где не виднелось никаких камней — только сухая трава да щепки. Кто из нас был прав? Пока еще неведомо. Рядом с нами никого не было — даже ветерок, и тот утих. Подслушать меня никто не мог, но я уже привык шептать. Но что я мог сказать правдивого и честного? Чему я научился за эти три страшных года? О чем я знал больше — о жизни или о смерти? «Вэнь, — сказал я, — эта страна живет в страхе. Я — рационалист и человек с научным мышлением. Я верю, что законы жизни становятся чем дальше, тем тоньше и сложнее, что между ними натянуты невидимые провода, которых нам пока еще не разглядеть. Мы здесь, чтобы учиться, а не забывать, чтобы задавать вопросы — а не давать ответы. Ты человек вопросов. Из всех жребиев мира — это жребий героя, и все же в нем заключено страдание, ибо в столь малой уверенности жить тяжко. Зачем нас отправили сюда, в Цзябангоу? Какой цели это служило? Потому что я убежден, что какой-то да служило: мы и строим революцию, и служим ей козлами отпущения». «Побег — вот единственный ответ», — сказал Вэнь. «Побег — это смерть». Вэнь улыбнулся. Он совсем отощал. Я боялся, что если он приляжет, то уже не встанет. Он сказал: «Я никогда бы не пошел на заведомую смерть». Он показал мне свой чемодан. Изнутри на обивке были написаны имена всех умерших и даты их кончины. Я убежден, что это единственная точная запись, которая существует. Он рассказал мне, что задумал и еще кое-что. Он собирался взять имена погибших и скрыть их, одно за другим, в Книге записей, рядом с Четвертым Мая и Да Вэем. Он намеревался населить этот вымышленный мир подлинными именами и деяниями. Они жили бы и впредь, такие же опасные, как революционеры, и бестелесные, как призраки. Какую еще программу могла бы объявить партия, дабы призвать к порядку мертвые души? Какая катастрофа могла бы стереть с лица земли то, что спрятано у всех на виду? «Такова моя судьба, — сказал мне Вэнь Мечтатель. — Сбежать и продолжить этот рассказ, делать с него бесконечное число копий, дать впитаться в почву этим историям, незримым и непобедимым. И, выходит, он сбежал, — сказал товарищ Стеклянный Глаз. — Наверняка с чемоданом и убежденный, что такова его судьба. — Он утер глаза. — Я рад, что Вэнь Мечтатель направил вас ко мне, но ума не приложу, какую историю он хотел, чтобы вы услышали. Знаете же, как это бывает — потянешь за ниточку, а распустишь все полотно.

— Он хотел, чтобы я услышал именно то, что вы рассказали, — сказал Воробушек. — Я в этом уверен.

— Был там инженер, которого мы прозвали Гейгером и бывший солдат, Бумажный Пистолет, — он взмахнул рукой, точно эти двое стояли рядом. — А мне дали имя «товарищ Стеклянный Глаз». Быть может, это и есть тот урок, который нам хотела преподать партия: когда речь идет об основных нуждах — о воздухе, воде, еде и крыше над головой, — врач ничем не отличается от блохи, а образованный — от невежды. Так что, выходит, меня таки перевоспитали. Больно уж хорошо я усвоил этот урок.

В ясном свете утра Воробушку было видно, как Кай носит воду на огород и поливает грядки из небольшой емкости.

— А если подумать, то как вам кажется, куда бы мог направиться ваш дядя?

— У Вэня Мечтателя нет никаких удостоверяющих личность документов — а следовательно, у него не так-то много места для маневра, — покачал головой старик. — Он беженец в собственной стране. Я вижу два возможных маршрута: или северный путь Четвертого Мая в пустыню, или за океан, как Да Вэй. Какой бы избрал ваш дядя?

— Никакой. Мою тетю Завиток и Чжу Ли он не оставит.

— Согласен. Куда бы он ни пошел, вы еще получите от него весточку.

— Да, — сказал Воробушек. — Он не в силах удержаться и не водить пером по бумаге.

Старик рассмеялся. На мгновение он как будто испустил свет — а затем свет задрожал и померк.

— Пойдемте, — сказал товарищ Стеклянный Глаз. — Думаю, ваш друг уже оправился от ночных празднеств. Он снова готов играть для нас музыку, а я готов дать ногам отдых, закрыть глаза, преклонить голову и внимательно слушать. Припоминаю вот, что Вэнь Мечтатель всегда начинал свои рассказы с приветствия: «Кань гуань. Дорогой слушатель».

В этот же день, репетируя сонату Прокофьева № 2 для скрипки, Чжу Ли никак не могла перестать думать о своих родителях. Добрались ли Завиток с Большой Матушкой Нож до провинции Ганьсу? Какова вероятность, что отец наткнется на подправленный экземпляр Книги записей? Да такая же, подумала Чжу Ли, так и вероятность того, что ее пригласят играть Прокофьева перед Председателем Мао и жителями деревни Биньпай.

Она была совсем еще ребенком, всего-то шести лет от роду, когда обнаружила подземную библиотеку. Она сидела одна и мерзла на зимнем солнце, как вдруг заметила, как из земли лезет незнакомец. Его голова выросла из почвы, точно он выползал из собственной могилы. Незнакомец повернул к западу, и его длинное мешковатое тело растаяло между деревьев. Чжу Ли стояла и глядела ему вслед. Был ли это беглый заключенный или просто мимохожий чужак? Может статься, то был призрак ее прадеда — Старого Запада.

Чжу Ли пошла посмотреть, в чем дело. Когда завершилась земельная реформа, когда их прописали в мазанке, Чжу Ли исключили из сельской школы. Дочь обесчещенного помещика, решил крестьянский союз, должна изучать букварь полей и уравнения небес. К тому же она уже умела читать и не имела права занимать драгоценное место в классе. Чжу Ли было некуда пойти и не с кем играть, она пыталась держаться в поле рядом с родителями, но лезла под плуг и резала ноги острыми рисовыми стеблями. Когда мать выбилась из сил, то накричала на Чжу Ли, чтобы та шла домой. Та повиновалась, но в мазанке одиночество стало невыносимым.

Чжу Ли решила исследовать место на земле, из которого появился старик. Пригнувшись в тени сучковатого дерева, она разглядела чистый темный камень, а под ним — примятую траву и истершуюся до гладкости ветку: это была дверная ручка. Она подняла крышку люка. Под той обнаружилась веревка с узлами. Чжу Ли была некрупной и даже в объемистом ватнике легко спустилась вниз.

В некотором смысле это потаенное местечко было уютней голой комнаты, в которой жили они с родителями. Оно находилось сразу под землей, как будто кто-то закопал очень большой и очень хорошо сработанный деревянный ящик, вроде грузового контейнера, с гостиной внутри — словно для Старого Запада приготовили загробный мир. Там стояло мягкое кресло, в котором уместились бы и шесть Чжу Ли, импортная керосиновая лампа и полный ящик масла, стопки и стопки книг, а на полу лежал мягкий тканый коврик. Она зажгла одну из ламп и, когда закрывала за собой люк, заметила два музыкальных инструмента — цинь и эрху, хотя тогда она еще не знала, как они называются. Когда она взяла цинь на колени, тот оказался тяжелым и холодным. Он был потрескавшийся и грубый на ощупь, и первое время она просто сидела с ним и таращилась на комнату, которая по сравнению с мазанкой казалась современной и странной. Крошащиеся от старости книги были родом из другого века, в буквальном смысле слова с другого континента, но в тяжелом цине чувствовалась жизнь. Он как будто дышал у нее на коленях, как прадед, которому он, должно быть, прежде принадлежал.

Чжу Ли спускалась под землю почти каждый день, пусть хотя бы на час. Всю зиму она испытывала диапазон пяти изношенных струн циня. Она не знала, как настраивать инструмент, но быстро остановилась на гармонии, что вроде бы устраивала и ее, и струны. Позже она узнала, что классический гуцинь ассоциировался с пожилыми учеными и заумными книгами («Со змеями, консерваторами и революционерами», как выражались ее одноклассники), и в самом деле, цинь Старого Запада заставил ее ощутить себя частью плавучей тьмы. Звуки, которые он издавал, доносились словно из другого мира и походили больше на знаки пунктуации, чем на слова. По ночам Чжу Ли спала, свернувшись рядом с матерью, и томилась по подземной библиотеке. Ей нужно было удостовериться, что инструмент еще дышит. В самом деле, старый цинь как будто был ее более сильным, более храбрым близнецом.

Весна в тот год вступила в свои права поздно, и все фермеры и голодавшие тревожно следили за землей. Мальчик по имени Лю, во всех прочих отношениях человек добрый, увидел, как она появляется из-под земли — точно так же, как она заметила старика. В тот же день контейнер вырыли, а все предметы увезли на телегах. Книги, мягкие ковры и набивное кресло конфисковали как доказательство того, что потомки Старого Запада тянули время и продолжали скрывать свое богатство. Пришли соседи, которых Чжу Ли знала, которые всегда здоровались с ней при встрече и иногда угощали какой-нибудь мелочью, и оклеили мазанку поспешно нацарапанными обличениями, написанными так крупно, что их и с дороги можно было прочитать. Она выучила только горсточку иероглифов, но опознала те, что значили «дочь/девочку» 女 и «небо» 天. Их соединили вместе, чтобы получилось одно слово — «ведьма» 妖 (яо).

Тем вечером в маленькой хижине было очень тихо. Чжу Ли спросила у матери, почему у них на доме написано «ведьма». Мать расчесала ей волосы и сказала, что это ничего не значит, незначительные разногласия с соседями, и вообще, очень странное это слово для чтения. Завиток сделала кое-что впервые — смешала пасту из трав и эвкалиптового масла и втерла смесь Чжу Ли в руки и ноги, нежно массируя руки, ноги, стопы, пальцы и даже пальчики ног. С каждым круговым движением материнских пальцев Чжу Ли словно исчезала — кусочек за кусочком. Ей вспомнились успокаивающее тепло канга и отцовский чемодан — с выцветшей обтяжкой, медными защелками и замочной скважиной размером с ее мизинец. Однажды она попросила ключ от чемодана, но отец сказал, что такого ключа нет.

Настала ночь. И в тишину явился истинный демон. Он вопил и ярился и как будто хотел опрокинуть хижину. Вдруг откуда ни возьмись повсюду очутились люди, некоторые несли веревки и даже пели, затем чьи-то руки отпихивали ее в сторону, пока она пыталась пробиться к матери, которую поставили на колени. «Пощады… пощады», — твердила Завиток. Раздался громкий хлопок, и мать вскрикнула. Голос Вэня Мечтателя дрожал, словно доносился из самого фундамента домика. Чжу Ли все плакала и плакала. Неужели это ее крики распугали всех демонов? Она представила себе, что это она — скрученные вместе дочь и небо и что все соседи теперь ее боятся. Люди ушли, наполовину неся, волоча за собой ее родителей, словно и те были вынутыми из-под земли вещами. А после этого в разгромленной комнате воцарилась тишина. Чжу Ли забралась на канг, хоть тот уже подостыл. Она боялась скормить ему в пасть уголь и снова нагреть постель, поэтому натянула на себя все лоскутные одеяла, легла и закрыла глаза. Она допытывалась у себя, какой мог быть вред от подземной комнаты и почему знания о ее существовании хватило, чтобы вызвать демонов. Ответы на ум ей не приходили. События, заключила она, похожи на сон, а следовательно, этого всего не может быть на самом деле. Когда она проснется, сказала она себе, постель будет теплой, а родители — будут здесь, и уже настанет утро. На сей раз она будет очень осторожна, когда полезет в погребенную библиотеку Старого Запада, она тайно вынесет оттуда цинь и спрячет его тут. Дышит ли он еще? Прошел день, а за ним другой. Есть было нечего, но она украла несколько листьев с молодых побегов в коммунальном саду, и сны ее стали долгими, теплыми и протяжными. Тогда ли она увидела раскопки и дыру в земле? Возможно, случалось и еще что-то, но она ничего больше не помнила. Она барабанила пальцами по холодной постели и напевала себе под нос, и музыка ее утешала.

Когда после третьей ночи она проснулась, в кресле ее отца сидела молодая женщина с пакетом конфет «Белый кролик» на коленях. Чжу Ли таращилась на женщину, но никак не могла вспомнить, кто та такая. Тем не менее она вежливо сказала:

— Доброе утро, старшая сестрица.

— Собирайся, — твердо сказала женщина.

Произношение у нее было странное, потому что зубы у нее липли друг к другу из-за конфет. Чжу Ли взяла пять лежавших ближе всего к ней вещей, в число которых попали платье, полотенце и две отцовские пластинки.

Они вышли из ворот деревни и направились к ближайшему городку. Чжу Ли знала, что прежде уже бывала в городе, но не помнила, зачем они туда ездили. Все казалось незнакомым. Они дошли до кругового съезда с полудюжиной почерневших от копоти микроавтобусов. Белый Кролик пробормотала, мол, ее родителям еще повезло, могли и головы им оттяпать; их счастье, что худшие крайности уже дело прошлого. «Их отправили на перевоспитание, только и всего, — сказала она. — Поскольку ты вообще нигде не воспитывалась, то решили, что отправлять тебя с ними бессмысленно».

В автобусе с краешка подоконника так и сыпалась подсолнечная шелуха. Стоило Чжу Ли пошевелиться, как полиэтиленовый пакет с ее пожитками шуршал ведьминским смешком.

Сельские пейзажи словно бы рассыпались на нагромождение форм — покосившихся хижин, разбрызганного бетона и куч золы. Со всех встречных дорог появлялись люди, все бежавшие и старавшиеся не отстать от чего-то, чего Чжу Ли видно не было. Белый Кролик была весьма разговорчива, но ее голос словно улетал поверх головы Чжу Ли в окно. Чжу Ли посмотрела себе на ноги и увидела, что ее тряпичные туфли все в грязи, а на левой коленке лиловый синяк. Чем дольше она на него глядела, тем он, казалось, становился синее и глубже. Должно быть, она уснула надолго, потому что, когда она проснулась, за окном автобуса висела крупная луна и скороговоркой проносились электрические огни, а все остальное лежало во тьме. Автобус, казалось, описал не один круг, прежде чем наконец остановился, и все вдруг принялись во всю прыть стаскивать с багажных полок сумки, птиц и цыплят. В автобус вбежала собака, а люди — выбежали. От женщины пахло сластями, которые она жевала весь вечер. Они пошли пешком. На тротуарах было много народу, и пакет Чжу Ли царапал их по ногам. Белый Кролик ведет меня к маме, подумала она. Чжу Ли ускорила шаг и, когда женщина тоже заторопилась, Чжу Ли испугалась, что переломится, взлетит от счастья и лопнет, как только мама заключит ее в объятия. Пакет шуршал и хихикал рядом: К маме моей, к маме моей! К маме, к маме!

Они дошли до арки, до переулка, а потом до проулка еще поуже. Она следовала за женщиной вдоль множества дверей, таких одинаковых, что все они, казалось, приходились друг другу потомством. Белый Кролик выбрала из них одну и остановилась. «Тут твои родственники. Постучи сюда и позови свою тетю». Дама присела на колени и вручила ей последнюю конфетку и конверт с красным штемпелем. Она коснулась коленки Чжу Ли, и большой круглый синяк, о котором Чжу Ли уже успела позабыть, пронзил ее болью от ноги до самых глаз. «Удачи, Чжу Ли», — сказала женщина, а потом тоже исчезла. Чжу Ли глядела на дверь, вслушиваясь в удаляющиеся шаги Белого Кролика. Она дожидалась, пока боль в колене ослабнет, и сунула конфетку в конверт. Прождав, как ей показалось, достаточно долго, она подняла руку и постучала.

От жутковатого скрипа двери ее пробила дрожь. Выглянул мальчик-подросток. У него были нечесаные волосы и красивые брови.

— Я ищу свою тетю, — заплакала Чжу Ли.

Он вскинул брови — увидел две пластинки, высовывавшиеся из ее полиэтиленового пакета.

— Ба Хэ, — сказала она. Бах. И глаза паренька, и дверь раскрылись еще шире. — Вы должны передать моей тете, что я пришла, — твердо сказала она. И ткнула бумагу с красным штемпелем ему в живот.

Позже той же ночью она вдруг проснулась и увидела, что ее голые ноги заливает лунный свет. Рядом с ней на кровати лежали чудища — как она после узнала, ее двоюродные братья, Летучий Медведь и Да Шань. Она отползла от них подальше и вон из комнаты, на свет, помахивавший ей издали, словно рукой. К маме, к маме. Чжу Ли тянуло вперед, пока она не дошла до той комнаты. Там горели две свечи, и их пламя раскачивалось, как нетвердые ноги. Сперва она увидела чашку Воробушка, потом — кисть его руки, потом — руку, соединенную с плечом, и так далее, пока не добралась до глаз. Он вовсе не был ей удивлен.

Ей хотелось расплакаться, но она забралась на стул рядом с ним, словно в ожидании гадания на судьбу.

Ее двоюродный брат делал домашнее задание, и она взялась за карандаш, думая, что может как-то ему помочь. Воробушек встал и налил ей чашку чая. Она попросила, чтобы ей дали задание, он подумал немного, а затем дал ей бумагу и список слов, которые велел переписать. Прочитать она могла не все, но чтение представлялось второстепенным; папа научил ее аккуратно переписывать. Ей не хватало только бумаги, карандаша и какого-нибудь дела. Список слов, должно быть, был из домашнего задания Летучего Медведя, какое-то упражнение на словарный запас, вертевшееся вокруг слова «шу» 书 (книга). Она годами потом хранила этот листок бумаги, исписанный ее детским почерком.

Цинь шу (история, которую поют), цзинь шу (запрещенная книга), тинь шу (слушать профессионального рассказчика историй), ши шу («Книга песен» и «Книга истории»), мо шу (писать по памяти), чуан шу ге (почтовый голубь), хуэй гуо шу (письменное раскаяние), няо чон шу (птичье письмо — такой стиль каллиграфии), тьен тао шу (самокритика).

Когда карандаш затупился, а ее чашка дважды успела опустеть, Воробушек поднял ее на руки и вернул в общую кровать. Она спросила его, куда делся полиэтиленовый пакет. Он ничего не сказал. Она рассказала, что хотела сохранить старый цинь, но было уже поздно. Что они с ним сделали? Неужели это ее преданность циню причинила родителям страдания? Возможно, она говорила не вслух, потому что он по-прежнему не отвечал. Это я сделала, подумала Чжу Ли. Как я это сделала? Из-за меня все сокровища Старого Запада забрали. Родители возвратились к ней круговоротом образов. Могущественна она или бессильна? Сама ли Чжу Ли открыла дверь вломившимся к ним в дом демонам? Родителей связали вместе, как волов. Почему мать, рыдая, молила о пощаде? Как люди узнали, подумала Чжу Ли, что она наполовину девочка, а наполовину — небо, яо, которая соблазнилась неживыми деревом и струнами. Но цинь был живой, подумала она, борясь со сном. Они с ним были едины.

На следующий день Воробушек усадил ее перед проигрывателем и ставил ей всю музыку, какую смог найти. Ее двоюродный брат слушал с закрытыми глазами, и Чжу Ли повторила за ним и сделала так же. В голове у нее музыка отстраивала колонны и арки, расчищала пространство внутри и вовне, новое создание. Так, выходит, в других мирах были погребены слова, но сперва нужно было отыскать пролом и вход. Воробушек показал ей, как вынуть пластинку из бумажного конверта, как поставить ее на проигрыватель, как поместить иголку на дорожку. Все в доме Большой Матушки Нож было продумано и аккуратно; мир, далекий от травли, которую она недавно перенесла. Все в доме Папаши Лютни творило музыку. Чжу Ли смотрела, как все они играют на своих инструментах, следила за их руками и телами, позволяла музыке записываться в память. Она чувствовала, как тогда с цинем, что эта музыка всегда была ей знакома. Что они друг друга узнали.

Еще там была маленькая скрипочка, принадлежавшая Летучему Медведю, — каковой он гнушался. Однажды она просидела рядом с ней несколько часов и наконец положила себе на колени как старый цинь и принялась нерешительно пощипывать струны. Она делала так изо дня в день, но двоюродный брат сказал ей: «Это не цитра, и в любом случае, ты еще маленькая учиться на скрипке». Она продолжала так почти неделю, и в конце концов Воробушек отобрал у нее скрипку, вскинул смычок Летучего Медведя и начал играть. Инструмент был для него слишком мал, и его тело сложилось вокруг скрипки, словно не давая ее голосу сбежать. Чжу Ли узнала этот голос, у нее было чувство, словно она знает его дольше, чем жизнь. Воробушек первым стал учить ее играть на скрипке. Позже, когда ей уже исполнилось восемь, он передал ее профессору Тану в консерватории. Она впитывала каждое слово, жест и замечание; ее учитель был прям и, когда у него случались вспышки гнева, Чжу Ли боялась, что он разобьет ее скрипку об пол — или об ее голову. Но все это было только напоказ. Профессор Тан понял, что в каждой сыгранной ею пьесе она слышала все больше и больше музыки. Но что такое музыка? Каждую ноту можно было понять лишь в отношении с окружавшими ее. В слиянии они создавали новые звуки, новые цвета, новый резонанс — или диссонанс, устойчивость или разрыв. В чистом тоне до таилась лестница богатых обертонов, равно как и отзвуки других до, наподобие человека в нескольких костюмах или старушки, носящей в себе все свои воспоминания. Была ли то музыка, было ли то само время, содержащее частицы секунд, минут, часов и всех веков, всех поколений? Какова была хронология и как вмещалась в нее Чжу Ли? Как сбежали из времени ее мать с отцом и как им было вернуться?

Когда после шести лет в лагерях мама наконец вернулась домой, Чжу Ли все гадала, какие же слова ей сказать. Никакие слова не подходили к их чувствам. Однажды ночью Чжу Ли сыграла для матери вступление к «Ксерксу» Генделя. То была простейшая песня, романтичная, может быть, даже губительная в своей буржуазной сентиментальности, и, конечно же, это и близко был не Стравинский — и все же в середине арии Чжу Ли почувствовала, словно ее руки и тело постепенно исчезают. Она ощутила, что единственная реальность — это провод напряжения между ней и мамой: то была подлинная, неоконченная часть ее жизни как симфонии. В комнате были лишь слушание, лишь Завиток, отсчет и обратный отсчет, начало, которое никогда не могло бы стать настоящим началом. Мать пристально глядела на нее, словно не узнавая собственную дочь.

«Мам, — хотелось сказать Чжу Ли, — это я виновата. Я нашла эту дыру в земле… Это меня надо было сослать, а не вас. Но разве ты не видишь, как долго я тебя ждала, разве не видишь, как сильно я старалась стать лучше? Я только теперь существую, я только…» Если бы она отложила скрипку — появилась бы настоящая Чжу Ли, которую они оставили в прошлом, с непреложностью ночи, сменяющей день? Если бы меня не было, думала она, склад прадедушки Запада никогда бы не нашли. Родителей бы не осудили. Эти ноты бы не прозвучали. Малозначительная душонка вроде нее могла разрушить мир — но ни за что не могла его починить. Во что этот мир превращался? Ее мать была болезненно бледна, и впадины на ее лице напоминали Чжу Ли саму могилу. Одно резкое движение — и Завиток согнулась бы вдвое. И все же, подумала Чжу Ли, мы теперь живы. Я жива. Моя мать жива. Это новая эпоха, новое начало, и мы здесь.

7

Весной 2000 года, после смерти матери, я полностью посвятила себя учебе. Меня поддерживала математическая логика — ее индуктивные и дедуктивные методы, ее власть описывать абстрактные формы, которым в реальном мире ничего не соответствует. Я выехала из квартиры, которую мама снимала с самых первых их с отцом дней в Канаде и в которой я выросла. Отчаянно стремясь оставить ее в прошлом, я выскребла все свои сбережения и купила ветхую квартирку на Александр-стрит. Окна выходили прямо на Ванкуверский порт, и по ночам бесконечные прибытия и отходы разноцветных грузовых кораблей, их содержимое и его разоблачения служили мне утешением.

В шкафу в спальне я хранила бумаги родителей, а на стену приклеила скотчем цитату из Кантора: «Сущность математики заключена в ее свободе» — и, как ребенок, отвлекалась, воображая себе числа столь огромные, столь беспредельные, что они вмещали в себя больше, чем было атомов во всей Вселенной. Числа, реальные и воображаемые, были моим внутренним языком, уравнения были ответвлениями сущности и тени, отношениями и взаимоотношениями, случайностью и закономерностью, дробным, неполным, но все же неизменно упорядоченным миром, в котором мы живем. Я слушала отцовские записи, но думала только об интервалах, частоте и темпераменте, о выражении чисел в слышимом мире.

К двадцати пяти годам я дописала кандидатскую и благодаря хорошо принятой статье, которую опубликовала в Inventiones Mathematicae, получила приглашения преподавать в Канаде, в Соединенных Штатах, в Корее и в Германии. К удивлению своих преподавателей, я предпочла остаться в Ванкувере. Год спустя я преподавала теорию Галуа, исчисление и теорию чисел, а еще вела семинар по симметрии и комбинаторике Гольдберг-вариаций Баха. У меня был небольшой, но тесный круг друзей. И во время научной работы, и после я постоянно думала о маминой смерти и статистической невероятности отыскания Ай Мин. На уме у меня были одни числа; одиночества я не чувствовала.

И все же даже тогда я понимала, что жизнь моя странна — сформирована вопросами, ответы на которые представлялись множественными и взаимоисключающими.

В 2006 году, в котором мне исполнилось двадцать семь, я впервые посетила Гонконг.

В течение следующих десяти дней я пропадала в толпе, в ночных клубах и барах Вонкока, возвращалась к себе на съемную комнату к семи утра и спала до середины дня. С самой маминой смерти все мое существование сводилось к работе; я, сама того не зная, превратилась в безупречный шарж на замкнутого профессора, или, как описывал математиков Г. Х. Харди, «самых строгих и самых отстраненных». В сосредоточенном труде над попытками доказать теорему социализация ушла под откос. Но здесь, в неоновых огнях и несмолкающем шуме Гонконга, я позволила себе быть кем-то совсем другим. Бредя домой по просыпающемуся городу, пьянее некуда, я впервые за много лет чувствовала себя счастливой.

Наконец, накануне отлета домой, я заставила себя найти место, где жил папа — самое последнее, потому что в последние месяцы своей жизни он несколько раз переезжал. Адрес — 9F, «Альгамбра», дом 202, улица Синьтяньди — я знала от полиции и из отчета коронера, каковой отчет заключал: «Покойный, Цзян Кай, будучи обременен карточными долгами и страдая острой депрессией, совершил самоубийство, выбросившись из окна девятого этажа по месту жительства».

Шестнадцать лет спустя здание все еще было на месте, и я гадала, насколько оно изменилось — и изменилось ли вообще — с 1989 года. Там не было ни фойе, ни даже входной двери — просто серая лестница прямо с улицы. Я стала подниматься наверх, минуя комнату за комнатой; металлические решетки и маленькие алтари, на которых в качестве подношения предкам лежали апельсины, единственные отделяли жилища от лестничной клетки. Квартирки были крошечные, места в них едва хватало на кровать. Я поднималась все выше и выше. Дверь квартиры 9F была закрыта, и, хоть я и простояла под ней целых полчаса, я не смогла заставить себя постучать. Меня охватил иррациональный страх того, что дверь откроет папа, что я увижу окно, в которое он вышел. Я развернулась и спустилась вниз. Выйдя из здания, я поймала такси до полицейского участка, где запросила копию дела отца. Какой-то офицер помог мне заполнить заявление на предоставление доступа к данным и сказал, что ответ я получу по почте в течение трех дней. Я вышла из полицейского участка и принялась бесцельно блуждать. Стоя на эстакаде, пересекавшей шестиполосное шоссе, я ничего не слышала — даже несмотря на шум машин и дрожь всей конструкции. Вся моя жизнь пошла как будто наперекосяк.

Я доехала на метро чуть ли не до самой китайской границы, пересела на автобус и потом двинулась вверх по мощеной дороге. Отец просил только о том, чтобы его похоронили на этом кладбище, в месте, чье название сочетало иероглифы 和 (гармония) и 合 (закрывать, воссоединяться). Но я тогда не знала — и никогда не знала — где именно лежал его прах. В кладбищенской администрации я с удивлением обнаружила, что записей о нем вообще нет. Молодой человек за столом осведомился — скучающим, но извиняющимся тоном, — не может ли такого быть, что моя мать развеяла его пепел в Саду памяти. «Вполне возможно, — сказала я. — Она никогда мне не рассказывала». Служащий вернулся к своим бумагам, а я вышла на улицу. Все могилы располагались узкими террасами, уходя вверх вдоль бетонных ступеней. После нескольких часов ходьбы по жаре я обливалась потом и с трудом вообще что-то видела. Непрестанно стрекотали кузнечики, а бабочки, хоть и изящные, были размером аж с носовой платок. Надо мной по воздуху плыли шарики хлопка, взявшиеся словно из ниоткуда.

Я случайно набрела на небольшой колумбарий, внутри которого на газетном листе дожидались четыре крошечные чайные чашки и четыре пары красных палочек для еды. В стены были вделаны квадратные ниши для хранения урн и пепла. Но некоторые квадраты были пусты: их прикрывали лишь картонки с написанной красным маркером парой иероглифов, 吉 (удачливый) и 玉 (нефрит). Что это значило, я понятия не имела. Помещение было сплошь заплетено паутиной, а чашки и палочки как будто забыли здесь привидения. Отчаянно желая отыскать отца, но и боясь этого, я изучила все фотографии — одну за другой. Его фото среди них не оказалось. Я вышла из колумбария и зашагала между могил, но папу по-прежнему было не найти. В конце концов я присела на ступеньки перед длинной дорожкой. Мимо прошел работник в синем с заткнутым под воротник формы полотенцем. Он хотел мне помочь, но я не могла объяснить, что мне надо, и в конце концов он оставил меня где нашел — под солнцем, размышляющей о родителях.

Четыре недели спустя в мой кабинет в университете доставили небольшую коробку. Внутри оказалось сколько-то документов, полицейские рапорты и отчеты о вскрытии — некоторые из них мама уже получала. Там была дюжина фотографий тела моего отца, его одежды и немногочисленных пожитков. Еще там были письма, которых я никогда прежде не видела — восемь от мамы и пять от Воробушка. Одно из писем Воробушка содержало пьесу на тридцать одну страницу, склеенную скотчем: соната для скрипки и фортепиано под названием «Солнце над Народной площадью». Сверху Воробушек надписал: «Для Цзян Кая». Переписанные от руки страницы были датированы 27 мая 1989 года. Я много минут потратила, чтобы расшифровать приколотый к ним степлером одностраничный рапорт. В конце концов до меня дошло, что эти страницы случайно подшили не к тому делу, и ошибка выяснилась только в 1997 году, когда все полицейские документы переводили в электронный вид. Поскольку прошло уже столько лет и дело было закрыто, они выдали мне, как единственному живому родственнику, оригиналы документов. Передо мной лежали письма, которых даже мама никогда не видела — ни когда ездила в Гонконг хоронить отца, ни после, когда тоже запрашивала его дело.

Я все отнесла домой. Той ночью я неспешно вчитывалась в страницы — раз, другой, третий. Я просыпалась в ночи и перечитывала. От фото отцовского трупа, холодной отстраненности рапорта и подробностей следствия во мне пробудились чувства, которых я не в силах была перенести.

В конце концов я сложила бумаги обратно в коробку, а коробку поставила под письменный стол. Моя жизнь продолжалась — я возвратилась в мир чисел. Меня наполнили их возможности, их язык и структура. Они были так же любимы, живы и универсальны, как музыка.

Вскоре я познакомилась с коллегой, который к тому же профессионально занимался музыкой — он был скрипачом. Его звали Ясунари, и он стал моим самым близким другом. Как-то вечером я дала ему рукопись Воробушка, открыв ее происхождение. Ясунари сказал, что сделает аранжировку.

Несколько недель спустя я пришла к нему домой. Мы откупорили бутылку вина, выпили за композитора, а потом я села на диван и стала слушать. Я никогда прежде не слышала музыку Воробушка, но когда вступили фортепиано и скрипка, я ощутила странный жужжащий призвук — словно уже слушала ее в детстве. Возможно, то было эхо Четвертой сонаты Баха, эхо той самой записи Гленна Гульда и Иегуди Менухина, на которую я потом наткнусь в Чайнатауне: как будто я знаю этого человека и всегда его знала. Мне показалось, что в этой пьесе я слышу три голоса — фортепиано, скрипки и композитора — и по отдельности да, они несли скорбь, но все же… как же мне это описать? В «Солнце над Народной площадью» передо мной раскрылось непокоренное пространство, под защитой которого пребывали все трое, а еще беспредельность, вечно расширяющаяся наподобие пустыни. Все мои вопросы без ответов будто кружили в нотах, на пересечении фортепиано и скрипки, меж музыкой и паузами, передышками. Каково было композитору прожить жизнь неуслышанным? Могла ли музыка записать в себе время, от которого иначе не осталось бы и следа?

Домой я шла пешком. За облаками слабо мерцали огни горнолыжных курортов, подсвечивая синим потемневшее везде, кроме как над ними, небо. Я думала об отце, о его любви к Воробушку и Чжу Ли. Сколько в Гольдберг-вариациях Баха нот? А в Пятой симфонии Шостаковича? Сколько слов каждому из нас отведено в жизни? Той ночью я начала записывать свои воспоминания об Ай Мин. Сперва я писала медленно, а затем история пошла быстрее. Я надеялась, что писательство поможет мне наконец-то сдержать данное маме слово. Я хотела, как и Ай Мин, двигаться вперед, сделать еще один шаг.

Через несколько месяцев Ясунари попросил меня стать его женой, и я согласилась. Мне было двадцать восемь, но я все еще была слишком молода и не устоялась как личность. Я могу, пожалуй, зайти довольно далеко и сказать, что я была настроена к себе враждебно; я все же много в чем была дочерью своего отца. Я разбила Ясунари сердце, когда совсем вскоре после этого покончила с нашим браком, и чувство у меня было такое, что я разорвала на клочки собственное будущее. Меня поглотила смерть отца — пропасть, открывшаяся между моими мыслями и моими чувствами, — и однажды я проснулась с ощущением, будто падаю в эту пропасть и буду падать в нее вечно. Меня тянуло к самоубийству.

Шло время. Моя душевная жизнь обладала, как выразилась бы Большая Матушка Нож, устойчивостью груды яиц.

И все же в то время моя научная карьера шла в гору. Я слепо следовала первому принципу чистой математики, страстному стремлению к красоте; в теории чисел считается, что красота — в структуре. Против всяких ожиданий, моя работа по эллиптическим кривым получила французскую премию в области теории чисел, а почитаемый журнал, «Анналы математики», опубликовал мою статью. Меня выдвинули на премию Медоуза. Я поражалась абсурдности происходящего. У меня не было этому ни малейшего объяснения — разве что я заснула одним человеком и проснулась другим. То, что творилось на поверхности моей жизни, ставило меня в тупик. И все же в мире чисел все казалось возможным: числа были нематериальны и состояли из одной только мысли.

Ко мне вернулся мамин голос. Если тебя запрут в комнате и никто не придет тебя спасти, что ты будешь делать? Придется тебе колотить в стены и бить окна. Придется тебе вылезать самой, Лилин. Месяц за месяцем отцовский экземпляр сонаты Воробушка лежал в ящике стола и ждал. Однажды утром я проснулась, не в силах отрицать истину — что любовь, которую я питала к папе, пережила все это, не потускнев.

В 2010 году я впервые посетила материковый Китай.

Я поехала на конференцию по теории чисел в Ганьчжоу, но поглотили меня китайские социальные сети — Weibo и QQ. В интернет регулярно заходят семьсот миллионов китайцев — более 50 % населения; до недавнего времени 60 % интернет-пользователей не пользовались своими настоящими именами (с 2013 года анонимность в интернете стала вне закона). Великий Китайский файрвол, как его обычно называют, изо дня в день удаляет 16 % всех бесед в китайском интернете. Искать Ай Мин в киберпространстве было все равно что искать иголку в стоге сена, но я понимала и то, что интернет представляет собой череду дверей: от меня требовалось лишь создать такую дверь, которую Ай Мин сможет открыть. Я принялась постить сканы семнадцатой главы Книги записей; еще я постила шутки, от которых, как я знала, Ай Мин пришла бы в восторг. Например: «Йоды пространство вложенное, контравариантно оно». Или: «Как отличить математика-экстраверта от математика-интроверта? — Экстраверт, говоря с вами, смотрит на ваши туфли». Каждый пост был письмом, адресованным возможному будущему.

Из Ганьчжоу я на поезде доехала до Шанхая, где посетила консерваторию. О Кае, Чжу Ли и Воробушке я ничего не нашла; их как будто вообще никогда не существовало.

Той ночью в Шанхае я заснула под ропот радио — изобилие опер, музыки диско, Бетховена, воплей и разговоров. Когда я проснулась, ничего нигде даже не дрогнуло — как будто моя кровать провалилась в космос. В английском языке сознательное и бессознательное состояние соотносятся по вертикали, так что мы восстаем ↑ ото сна, погружаемся ↓ в сон и впадаем ↓ в кому. Китайский же использует горизонталь, так что проснуться значит перейти границу сознания →, а упасть в обморок — значит вернуться ←. Между тем само время вертикально, так что прошлый год — это «год сверху» ↑, а будущий год — это «год снизу» ↓. Позавчера (前天) — это день «впереди» ↑, а послезавтра (後天) — это день «позади» ↓. Это значит, что будущие поколения — это поколения не впереди, а позади (後代). Таким образом, чтобы заглянуть в будущее, надо повернуться к нему спиной, зеркальным эхом знаменитого воззвания Вальтера Беньямина к ангелу истории: «Ветер неудержимо несет его в будущее, к которому он обращен спиной, в то время как гора обломков перед ним поднимается к небу»[6]. Как мы размечаем время, как оно становится для нас проживаемым и трехмерным, как время бывает гибким, эластичным и повторяемым — вот что снабдило меня всеми моими исследованиями, доказательствами и уравнениями.

В детстве я постоянно донимала Ай Мин: «Не останавливайся!», «А что было с Завитком и Большой Матушкой Нож?» Или: «А что было с Чжу Ли? Продолжай!» Она вошла в мою жизнь в решающий момент собственной. Она была мне сестрой; мы с самого начала были соединены, две половинки мира, брошенного Воробушком и Каем. Еще долго после отъезда Ай Мин ее голос оттягивал на себя мои мысли, вновь и вновь возвращая меня все к той же вечно расширяющейся, вечно сжимающейся музыкальной пьесе. Могу ли я сейчас проснуться, пересечь границу и очутиться рядом с ней? Ближе к концу она, казалось, почти забывала о моем присутствии, и историю как будто рассказывала сама комната: подслушанный разговор, музыкальная пьеса, до сих пор кружащая в воздухе.

* * *

Чжу Ли сидела в сто третьей аудитории, поднимаясь вслед за повелительным Прокофьевым по его фарфоровым ступеням, когда без стука вошел Кай. Она его игнорировала: Прокофьев требовал всего ее внимания без остатка. С каждым тактом она все больше приближалась к обесчещенному россиянину, которого Сталин обвинил в формализме и чьи главные сочинения были запрещены; но все же здесь, в этой комнате, Прокофьев обретал плоть и кровь, в то время как сама Чжу Ли мало-помалу исчезала. От восьмых к шестнадцатым, а потом и втрое быстрее, ноты откалывались друг от друга, каждая должна была коснуться воздуха, сделать свой особый жест и украсить эту нескончаемую мелодию.

А затем музыка остановилась. Смычок Чжу Ли остановился. Она как будто ничего не слышала, или все позабыла, или ее словно столкнули под воду. Дрожа, она опустила скрипку. Кай и Воробушек только накануне вернулись из Уханя. Заполночь она слышала, как Воробушек зашел домой.

Кай все еще не сводил с нее глаз.

— Чего тебе? — Она вовсе не намеревалась говорить с ним так бесцеремонно, но жалостливое выражение его лица ее взбесило. — Эта аудитория за мной до одиннадцати! И, сам знаешь, рояль все равно в ужасном состоянии.

— Не зайдешь со мной наверх?

А, подумала она, вновь опуская глаза на скрипку и мельком замечая собственное отражение. Кто тут настоящий, а кто подделка?

— Товарищ Чжу Ли, — сказал он, — кое-что случилось.

Она обтерла смычок, застегнула футляр для скрипки и вышла из комнаты вслед за Каем. На лестнице он ненадолго взял ее за руку. Всю дорогу до четвертого этажа руку Чжу Ли покалывало от жара и неудобства. Сверху до нее доносились вопли. На лестнице начался форменный хаос. Чжу Ли отрезали от Кая и отпихнули ниже по коридору. По обе стороны стены были увешаны дацзыбао, плакатами с крупными иероглифами, такими же, какие когда-то давным-давно появились в Биньпае. Она ухватила слово «яо», которое как будто переползало с листа на лист. Кого-то или что-то порицали. Язык этих нападок повторял за газетными передовицами — то были ровно те же слова, что бесконечно лились от партийцев и из орущих громкоговорителей.

НЕОБХОДИМО ИЗГНАТЬ ОРДЫ ДЕМОНОВ,

ОКОПАВШИХСЯ В УЧРЕЖДЕНИЯХ КУЛЬТУРЫ

Она остановилась, а студенты, смеясь, бесцеремонно проталкивались мимо.

СЛОМИТЬ БУРЖУАЗНЫХ

«СПЕЦИАЛИСТОВ», «УЧЕНЫХ»,

«АВТОРИТЕТОВ»

И «ПОЧТЕННЫХ МАСТЕРОВ»

И ВТОПТАТЬ ИХ В ПЫЛЬ

Сама того не заметив, она дошла до кабинета Хэ Лутина, директора консерватории, и — как ни дико — услышала музыку. Профессор Хэ что, правда репетировал у себя в комнатах? Но у него в кабинете ведь не было рояля, а следовательно, музыка, «Маленькая сюита» Дебюсси с ее тревожной смесью банальности и скорби, должна была звучать в записи. Чжу Ли подавила волну истерического смеха. Она уже несколько месяцев не слышала Дебюсси — с тех пор как композитора пропечатали в «Вэньхуэй бао» и пекинских газетах, музыку его заклеймили декадентской, а давно умерший француз стал композитором, чья «затейливая импрессионистская стряпня» служила оскорблением тяготам бедняков. Воробушек конфисковал у нее все ноты Дебюсси и спрятал их неведомо куда.

— А «Более чем медленный вальс» ведь у меня в уме, — заявила она, вручая ему ноты. — Из головы у меня импрессионистскую стряпню можешь стереть?

Самая длинная и ядовитая стенгазета была прикноплена к двери профессора Хэ. Лист, оторванный от рулона оберточной бумаги, длиной был в рост Чжу Ли, а каллиграфия, очень широкая и угловатая, обладала неуместной красотой. Плакат был окружен стенгазетами поменьше. Чжу Ли шагнула поближе — слова плыли у нее перед глазами. Тушь казалась такой свежей и черной, что она подумала, что могла бы стереть злобные слова прямо руками.

Она уже почти дотронулась до слова «яо», когда за спиной у нее возник Кай. Она обернулась к нему с протянутой рукой и улыбнулась — от нервов. Ее внимание привлекли десятки стенгазет, развешанных дальше по коридору. Слова глумились и словно двигались, сбегали с плакатов и скользили по стенам. Она заметила длинную статью, довольно нескладно выписанную, что полнилась именами, и этот список «ученых» и «специалистов» включал Воробушка, Папашу Лютню, профессора Тана и еще дюжину преподавателей и музыкантов. Потрясенная, она подошла ближе. «Маленькая сюита», дразня, ручейком бежала сквозь стены. Ее передернуло от рояля, а не от списка имен. От этой музыки ей словно примерещилась дюжина падающих на них с Каем стеклянных клинков.

— Это не все плакаты, — сказал Кай. — Еще во дворе и на воротах.

— Но кто на них нападает? — сказала она. Следовало бы понизить голос, но она не стала. — За что шельмуют моего дядю?

Кай уже проталкивался обратно в гущу толпы, кто-то выкрикивал речевки, кто-то ухмылялся, как завсегдатаи в опере. Тут были и Печенька со своими листмейстерами, как их прозвала Чжу Ли, и весь класс скрипки, словно иначе как ансамблем они и не перемещались.

Чжу Ли сказала:

— Папаша Лютня играл для Председателя Мао.

Никто ее как будто не услышал, кроме разве что Печеньки, которая посмотрела на Чжу Ли неожиданно по-доброму.

— Мой дядя в Штабе был героем, — сообщила ей Чжу Ли. — Командиром батальона Новой четвертой пехотной армии.

Печенька нервно заморгала и отвела глаза.

Кай взял ее за руку и потащил за собой. В конце коридора было потише. Как же жарко было, как же отчаянно влажно, и все же рука Кая была сухой и прохладной. Чжу Ли, стиснув ручку футляра со скрипкой, стояла очень неподвижно и вслушивалась изо всех сил, но взрывы презрительного хохота совершенно заглушили Дебюсси.

Снаружи стенгазеты имели более четкий и командный тон. Когда Чжу Ли пришла утром, чуть раньше шести, стены были еще голы, выходит, плакаты лепили средь бела дня, при полном одобрении классных комитетов или даже… Мысли Чжу Ли смешались. Большая Матушка Нож была права. Новая кампания вот-вот должна была грянуть.

ВСТАНЬ И ВОССТАНЬ!

УБЬЕМ САБОТАЖНИКОВ НАШЕЙ РЕВОЛЮЦИИ!

ВСТАНЬ И ОСВОБОДИСЬ!

— Это не только тут, — сказал Кай, выводя ее через восточные ворота. — Сегодня утром вывесили обличения в Шанхайском университете и даже в пекинских, в университете Цинхуа и в Бэйда. Везде пишут одно и то же.

По улице Фэньян люди спешили на работу, болтали, жаловались, тянули за собой детей, сгибались под тяжестью сумок, водяных барабанов, инструментов, птиц, стульев, неопознаваемых металлических предметов; их гнали вперед голод, рутина, необходимость и даже радость. Воздух был липкий. Чжу Ли хотелось скорчиться, закрыть уши трясущимися руками и загородиться от солнца и от шума. Нет, вдруг решила она; в голове мало-помалу прояснялось. Эти обличения, эти стенгазеты не могут существовать на самом деле.

— Так как вы съездили в Ухань? — буднично спросила она, словно они только что встретились на улице. — Воробушек сегодня поутру выглядел ужасно уставшим. А ты, несмотря ни на что, здесь и уже по уши в работе!

Он спокойно посмотрел на нее, словно пытаясь расслышать что-то между строк.

— Я в автобусе поспал.

— А вы с моим двоюродным братом полные катушки музыки привезли домой?

Кай по-прежнему молчал. Он напомнил ей кошку, которая занесла одну лапку в воздухе и вот-вот коснулась бы земли, но была на миг сбита с толку.

— Вы разве не за этим отправлялись? — напомнила она ему. — Проехаться по деревням, записать и сохранить народные песни нашей родины.

Интересно, чьими это словами я говорю, подумала она. И заставила себя посмотреть ему в глаза.

— А, — сказал он, прикрываясь рукой от солнца. — Мы привезли три катушки.

Ей хотелось умолять его уйти с ней, прийти и играть несколько часов. Или пойти в музыкальную библиотеку и рыться в старых записях, там был струнный концерт Шостаковича, который она давно мечтала послушать. Вместо этого она беспечно сказала:

— Мне надо идти. Я в сто третьей ноты оставила.

— Забудь про них. Чжу Ли, иди домой.

— Я в отличие от тебя не юное дарование, — сказала она. — И не начинаю играть лучше просто потому, что захотела.

— Это начало новой кампании. Ты что, не понимаешь?

Серьезность в его глазах ее и обнадежила — и разъярила.

Он сказал:

— Хунвейбины способны обратить твою жизнь в прах. И обратят.

Пока я с тобой не познакомилась, подумала Чжу Ли, мне никому не надо было угождать, кроме самой себя. Цзян Кай, ты и настоящий, и ненастоящий — точно как тень от самолета. Ей хотелось спросить у Кая, любит ли он Воробушка просто за то, кто тот есть, или же на самом деле Кая привлекает его талант. Разве он не понимает, что такой дар, как у Воробушка, нельзя купить или занять, нельзя украсть? Любит ли Кай человека — или любит то, что пробуждала в нем музыка Воробушка? Собственные мысли удивили ее и расстроили. Она с чувством кивнула.

— А пока не обратили, мне остается только репетировать.

Он улыбнулся ей — такой же тонкой улыбкой, какой Папаша Лютня порой улыбался Летучему Медведю. Кай полез в ранец и вынул пачку нот.

— Не упрямься, — сказал он. — Вот тебе.

Она уставилась на ноты. Он вложил ей в руки знакомые произведения покойного композитора Сянь Синхая, героя революции.

Чжу Ли растерялась и вдруг почувствовала себя совершенно одинокой. Бетонные здания, забитые транспортом дороги и все проходившие мимо люди как будто двигались в лучах света, ее не достигавшего.

— Цзян Кай, — с презрением произнесла она, — я все поняла. Я позабуду про Прокофьева. Буду целую вечность играть «Добровольческий марш» и «Интернационал». Разрушен будет старый мир. Вставайте в бой, рабы! Не говори, что у нас ничего нет. С этим я уж конечно выиграю конкурс Чайковского и всех порадую, особенно тебя.

Он вновь послал ей эту свою покровительственную полуулыбку.

— Товарищ Чжу Ли, не совершай глупых ошибок — не думай, что дело только в твоем таланте.

— Мой талант меня не заботит, — сказала она. — Мне другое важно знать: защитит ли Воробушка его собственный талант? Именно об этом мы оба больше всего печемся, так ведь?

Вместо ответа он тщательно завязал ранец — и на углах, и на лямке были заплаты. Ему бы дирижировать, подумала Чжу Ли, все его движения как будто так много выражают.

Ей хотелось спросить, как это у него выходит — уступать внешне, но не сдаваться внутренне. Нельзя играть революционную — поистине революционную — музыку, будучи в глубине души трусом. Нельзя играть, если кисти, запястья, руки несвободны. Каждая нота звучала бы жалко, слабо, лживо. Каждой нотой ты бы себя выдавал. Или, быть может, это она неправа, а Кай — прав. Может, вне зависимости от его или ее убеждений, великий музыкант, подлинный гений, мог бы сыграть что угодно — и ему бы поверили.

Ей хотелось облечь все эти мысли в вопросы — но к тому времени, как она собралась с духом, Кай уже развернулся и ушел.

На улице шебуршала толпа — и стыдила Чжу Ли; ни у кого больше не было ни мгновения передохнуть, подумать, побояться. И все же вот она стояла — при времени, тут как тут. Она посмотрела на врученные Каем ноты, которые, как она теперь заметила, были рукописным переложением для скрипки. На полдороге ноты начинали вихлять и крениться, словно развеваясь на ветру. Должно быть, у него это заняло не один час. Но с чего бы Цзян Каю делать для нее такое? Где он только время нашел?

Она двинулась по улице — куда глаза глядят, страшась, что стенгазеты тянутся за ней, как налипшая на туфли грязь. Слова: контрреволюционное, чудовища, слепое чувство, притворная любовь, ведьма. В голове у нее отказывалась умолкать «Цыганка» Равеля. Она вздымалась волнами, не скрывая, что написал ее безумец. Чтобы спастись от этого, она бросилась, петляя между велосипедами, по направлению к парку Сянъян. Мимо змеились очереди за крупой и маслом, и бабки стояли колонной в привычном молчании, вцепившись в талоны на пайку. Солнце уже было высоко, а жара — непереносима, но все вокруг казались невозмутимыми и даже не вспотевшими. Само собой, я вернусь, найду Кая и извинюсь, думала Чжу Ли — хотя как шла, так и продолжала идти. Сколько она уже написала самокритик? Тысячу страниц, две тысячи? Да, она была себялюбива, терзалась неумеренными желаниями, и да, ее любовь к музыке была слабостью. Она с восьми лет непрестанно каялась в этих пороках, но упорствовала в нежелании очистить душу. Как сказал Председатель Мао: «Совершив ошибку и уже поняв это, не желать ее исправить — значит проявлять либерализм по отношению к самому себе. На словах у них марксизм, а на деле — либерализм. Вот так работают мозги у некоторых людей, и в коллективе революционеров они чрезвычайно вредны». Парк освежил ее, точно глоток воды. В тени нашлась бамбуковая скамейка, и Чжу Ли села, положив на колени скрипичный футляр.

В траве свернулся на земле мальчик не старше пяти-шести лет, а его мать стояла чуть поодаль. На ней был серый костюм и серая шерстяная кепка — при такой влажности она наверняка изнемогала от жары. Мать бросила сыну мячик — но мальчик не обратил на нее ни малейшего внимания. Даже мячик — и тот был серый. Она забрала мячик, обернулась и пасовала его обратно — но сын все равно не пошевелился. Он недвижно лежал в траве, подобно раненому животному. Шла минута за минутой. Вдруг мальчик вскочил, словно его внезапно разбудили.

Он подошел к мячику и встал лицом к матери. Но неожиданно развернулся и пнул мячик в противоположную сторону. Эхо удара отозвалось по всему скверу.

Мальчик ждал.

Мать грациозно побежала прочь от сына, поравнялась с мячиком и вернула тот без всякого смущения. Сын снова притворился, что отдает его обратно, но затем в последний момент со всей силы пнул его в противоположную сторону. И снова мать бросилась за мячом. Раз за разом повторялась эта сцена — мальчик злобно пасовал мячик прочь, а мать терпеливо приносила его назад, пока сын праздно стоял.

Чжу Ли закрыла глаза.

Когда она снова их открыла, то увидела, что пытка закончилась и мальчик с матерью играют. С финтами и ложными выпадами они бросали мячик в воображаемую сетку.

Чжу Ли сдвинулась на край скамьи, расстегнула футляр и уставилась на скрипку. Ее охватило сумасшедшее желание швырнуть ее оземь. Из-за парковой ограды до нее донесся рев наподобие приливной волны — но то оказались всего лишь хунвейбины. «Долой У Бэя! — выкрикивали студенты. — Смерть предателю, уничтожим преступную банду, долой У Бэя, долой У Бэя!»

Мальчик, что еще несколько мгновений назад заливался восторженным смехом, ни с того ни с сего устал. Мать послала ему мячик, а он вдруг отвернулся и пошел прочь. Мячик прокувыркался мимо него и закатился под деревья. Мальчик сел наземь. Мать догнала мячик, принесла его обратно сыну и принялась ждать. Когда ничего не произошло, она снова легонько кинула его вперед, но мальчик уже окопался в траве. Но мать все равно продолжала ходить вокруг него кругами, подгоняя мяч перед собой. Они как будто не слышали выкриков хунвейбинов на краю парка. Чжу Ли ни разу еще не видела, чтобы мать и дитя так себя вели; впечатление было такое, будто мир накренился набок и ребенок вывалился прямо в ворчливую старость. Мать в бесформенном сером костюме нависла над ним. Какое представление этот ребенок имел о любви? Ее можно было отменить в любой момент — как команду.

— Чем беспощадней мы к врагам, тем больше наша любовь к народу!

— Чем пожертвуешь, чем пожертвуешь?

— Встань и служи революции!

Что-то грядет по мою душу, подумала Чжу Ли. «Чем беспощадней мы…» Но лишь океану, подумала она, внезапно охваченная неуместным смехом, лишь океану под силу ее уничтожить. Она закрыла футляр и осторожно поставила его на траву. «Цыганка» Равеля скользнула поверх выкриков и окутала ее мысли. Нота за нотой, музыка заиграла вновь — с такой яростью, что руки Чжу Ли напряглись от воображаемого усилия, плечи заболели, и все же музыка у нее в голове щедро звучала дальше. Музыка проливалась наземь, а издали, как рыдания, доносились голоса студентов: «Мы должны преобразиться и преобразить мир! Мы должны служить народу всем сердцем и всеми помыслами! На Красном Востоке встает солнце, в Китае появляется Мао Цзэдун!»

Время, парк, лозунги, мать и дитя — Чжу Ли оттолкнула все это прочь.

Время, давление струн на пальцы, невесомость смычка — все это никуда не уходило.

Когда отзвучала последняя нота, Чжу Ли очнулась в тишине. Демонстрация ушла дальше. Скверик был пуст, а мать и дитя исчезли, словно их и не было. Даже тенек, в котором они стояли, и тот пропал.

Кто-то за ней следил. Дымка в воздухе и собственная рассеянность внушили ей беспечность, и этого кого-то она сперва не заметила. Теперь же он поднялся и подошел к ней. Она наконец его узнала: Тофу Лю, как насмешливо прозвали его однокурсники Чжу Ли, — мягкосердечный и мягкоречивый скрипач. Одет он был чуть ли не в камуфляж: и брюки, и рубашка у него были армейского зеленого цвета.

— Да здравствует Председатель Мао, — сказал он, — и да здравствует наша славная революция!

— Да процветает она вечно. Да здравствует великая Коммунистическая партия Китая.

— Товарищ Чжу Ли, — сказал он, — я не собирался за тобой следить. Вообще-то, если уж на то пошло, я хотел тебя спросить… неважно, на самом деле. Так вот… — Он продолжал стоять, словно надеясь, что его сметет какой-нибудь кампанией. Когда ничего такого не произошло, он переложил футляр со скрипкой в другую руку и продолжил: — В общем, профессор Тан говорит, что «Цыганка» из тех пьес, что труднее всего выучить, а ты ее как будто вообще без усилий играешь. — Его губы тронула быстрая и печальная улыбка. — У Прокофьева есть скрипичный дуэт, который я очень хотел бы выучить, и у профессора Тана возникла мысль, что ты… Естественно, тебе к своему концерту надо готовиться. Эта пьеса тебе идеально подойдет, я уверен. Честно, она совершенно не скучная. Я имею в виду скрипичный дуэт Прокофьева. Он не скучный. Но соглашайся, только если тебе это правда интересно. Или если оно могло бы доставить тебе удовольствие… Ну так как ты, хочешь?

Да как он вообще еще живой, подивилась Чжу Ли. Твердости в нем было что в битом яйце.

— Прокофьев мне нравится.

Лю улыбнулся. Глаза у него были слишком добрые, слишком ясные.

— Я перепишу ноты и завтра тебе принесу.

— Ладно, — сказала она. И, к собственному удивлению, спросила: — Малыш Лю, а что там творится? Что с нами-то творится?

Он не шелохнулся, но ощущение было такое, точно он подошел к ней на шаг поближе.

— То же, что и с каждым поколением.

Она не поняла. Деревья словно склонились и обхватили их.

— Чжу Ли, ты что, не узнаешь, что происходит? — спросил он. — Думаю, история не так уж отличается от музыки — все эти разные эпохи, ну вот, например, когда закончилось барокко и началась классика, когда одно понимание превратилось в другое… Наши родители в свое время винили в человеческих страданиях судьбу, но когда традиционные верования отпали, мы начали понимать более глубокие причины социального неравенства, — говорил он нервно, словно играл Чайковского и, запыхавшись, переходил от верхних нот к нижним. — Председатель Мао говорит, что мы должны встать на защиту революции, выявив все и вся что ни на есть контрреволюционного. У нас, у студентов, столько ссор и споров, потому что мы еще только формируем свою политическую платформу. Мы учимся мыслить совершенно новым образом, не запятнанным старым сознанием. Но молодые учатся быстро, разве нет? Я честно думаю, что мы куда менее себялюбивы, чем прошлые поколения. Мой отец, как твой, был правый уклонист… Может, мы можем стать… Но это непросто, потому что бороться мы должны с собой, мы должны всерьез усомниться в своих мотивах и спросить, от чьего имени мы строим более справедливое общество. — Он держался застенчиво, но без стыда во взгляде. — Если одни люди говорят то, что у них на душе, а другие — то, что легко с языка слетело, то как нам вообще говорить друг с другом? Общей цели нам никогда не найти. Я, конечно, верю в партию и не хочу терять веру. Я никогда не потеряю веру…

— Да, — сказала Чжу Ли. — Я с тобой согласна.

И вот опять внутри нее поднимались ужас и смех.

— Я всегда знал, Чжу Ли, что с тобой могу говорить открыто. Ты не такая, как все. Мы оба видели, через что пришлось пройти нашим отцам. Так что… — Он посмотрел на нее и кивнул. — До завтра.

Лю уже шел обратно, скрипичный футляр бил его по правой коленке. Он повернул, и его зеленый костюм истаял в солнечном свете. Чжу Ли смотрела ему вслед, а сердце ее с болью колотилось. Почему он ей доверился? Кому ей самой довериться? Ее руки утратили всякую чувствительность, точно деревянные. Но мысли ее полнились нотами, словно она все еще была в аудитории 103, словно ее разум так и не заметил, что ее руки больше не двигаются.

Почти до самого того момента, как он вошел к Каю, Воробушек убеждал себя, что никуда не идет. Встреча — или, как ту называл Кай, учебная группа — была не про его честь. И все же почти сорок минут Воробушек крутил педали, направляясь на восток, свернул налево на Средней Хэнаньской, направо на Хайнинской и, наконец, в калейдоскоп улочек поменьше. Он слез с велосипеда и ходил кругами, пока не нашел нужный переулок и лестницу в бетонный блочный дом.

На третьем этаже он постучал в квартиру номер 32. Высунулся Кай с растрепанными ветром волосами, хотя, скорее всего, сегодня он даже из дома еще не выходил. Стоило ему завидеть Воробушка, как пианист просиял от удовольствия.

— Я боялся, что вы заблудитесь.

Воробушек улыбнулся, словно у него самого вовсе не возникало таких сомнений.

Как же тут было темно и тесно. Над дверью висело радио, вещавшее на оглушительной громкости. Виднелись какие-то тени — не то людей, не то предметов, но вентилятора не было, и в комнате стояла жуткая духота. Молодая женщина подвинулась, чтобы дать Воробушку место, но все равно сидела так близко, что его с головой захлестнул миндальный аромат ее волос. Кто-то потребовал от Воробушка предъявить документы, остальные рассмеялись, и какой-то молодой человек сказал:

— Да у него силенок не хватит даже стоять против ветра. Сразу видно, что не из госбезопасности.

— Хвоста не было?

А затем — едкий старушечий голосок:

— Он за тобой хвостом приехал, Сань Ли.

Смех. Воробушка трясло, он чуял запах собственного пота.

— Да расслабься ты, — нетерпеливо сказала пахнувшая миндалем девушка. — Ты что, правда тот самый великий композитор, про которого Кай все распространяется?

Не успел он ответить, как разговор перешел на какую-то книгу, которой он не читал; он о такой даже не слышал. Упомянули книгу, которую он знал — «Книгу о Великом Единении» Кан Ювэя, — но стоило Воробушку мысленно себя поздравить, как разговор тут же ушел дальше.

Кай, сидевший в углу, молчал. Он был по меньшей мере лет на десять младше, чем все здесь собравшиеся.

— Старая Кошка, что ты принесла? Ты где?

— У тебя на коленках, — отозвалась бабка. — Сань Ли, хоть раз в жизни обрати внимание на то, что у тебя на коленях!

Бабка полезла в тряпичную сумку и вытащила небольшую стопку книг.

— Да так, немного того, немного сего. «О ценности скептицизма»…

— Восхитительно, — промурлыкала пахнувшая миндалем девушка, которую называли Лин.

— Еще Си Ли, «Письма об эстетическом воспитании человека», Шэнь Цунвэнь и что там еще…

Зажгли новую свечу. Лин взяла Си Ли — которым оказался Фридрих Шиллер — и принялась искать место, на котором они остановились на прошлой неделе. Воробушек знал Шиллера только как любимого немецкого поэта Верди, чье стихотворение Брамс использовал в похоронной песне:

И красоте смерть суждена!

Внемли! Рыдают боги и богини,

Ведь канула краса и гибнет совершенство,

Но славна скорби песнь в устах любимых…

— Поторопитесь-ка, — сказал Сань Ли, — шпион сейчас заснет!

— «Береза, ель, тополь становятся прекрасны, — начала Лин, — когда стройно вздымаются ввысь их кроны; дуб же — когда становится согбен; причина этому в том, что последний, будучи предоставлен сам себе, любит согбенное, а первые, напротив, тяготеют к прямому пути… К какому же дереву в первую очередь обратится художник, дабы поместить то в пейзаж? Вне всякого сомнения, к тому, что пользуется своей свободой, что даже с некоторым мужеством отваживается на что-либо, выходит из ряда вон, даже создавая тем в строю прореху и нарушая какой-либо порядок путем своего буйного вмешательства».

Она читала тридцать минут, сорок, и каждое слово было отчетливо. Закрыв книгу, бабка спросила, не возьмет ли она ее и не сделает ли на мимеографе еще одну копию.

— Я уже копирую «Мое образование», и в управлении что-то подозревают. Дайте ее Сань Ли.

Это вызвало общее веселье.

— Да в прошлый раз он все страницы сиропом залил…

— Лин же рыбью косточку нашла, разве нет?

— Куриную.

— Ну нравится мне вас чем-нибудь да подкармливать.

— Вечная Революция за ужином у Сань Ли.

Когда стих смех, а копировать Шиллера так никто и не вызвался, Воробушек подал голос.

— Я возьмусь.

— Ну и ну, — сказала Лин. — Шпик-книгочей! Не зря Кай был так заинтригован.

— К следующей неделе чтоб было готово, — заглушив разрозненные смешки, велела ему Старая Кошка. — И не ешь, когда читаешь.

— И эту тоже возьми, — сказал Сань Ли. — «Дмитрий Шостакович». В переводе с русского. Для нас там слишком много специальных терминов.

Воробушек согласился.

Во тьме диктор по радио повторял знакомые слова: «…подвергнуть критике представителей буржуазии, которые проникли в партийный аппарат, правительство, армию и различные сферы культуры, провести массовую чистку …»

Миска арахиса и банка рисового вина переходили из рук в руки. Господин постарше предложил тост за «Озера вин и леса мяса!», и когда все подняли чашки, единственная свеча погасла. Лин принялась напевать себе под нос песенку, которую Воробушек не узнавал.

— Мальчик мой, — обернувшись к Каю, сказал господин постарше, — я тебя уже несколько недель как не видел. Рояль у меня зарастает пылью, а Лин говорит, ты больше к нам не ходишь.

— Ну почему? Вчера мы с ней виделись, — рассмеялся Кай, — но я завтра зайду, Профессор.

Вино пропитало Воробушку все конечности, и спешно собиравшийся Профессор казался круглым, как парящий воздушный шар. «Некоторых, — орало радио, — мы уже изобличили, но некоторых — напротив! Кое-кто до сих пор пользуется нашим доверием и готовится нами в преемники…»

Профессор, уже нетрезвый, обернулся к Воробушку.

— Товарищ, я столько о вас слышал. Если можно так выразиться, ваш струнный октет — одно из любимейших моих музыкальных произведений. Такая честь наконец-то составить с вами знакомство.

Вокруг них общий разговор разделялся на беседы поменьше. Профессор принялся напевать себе под нос песенку — «Жасмин» — возвратившую Воробушка в чайные его юности. Воробушек поведал, что всю страну обошел, распевая эту самую песню.

— Когда я был молод, — сказал Профессор, — я тоже путешествовал. Меня завербовали в Гоминьдан. К счастью, я сумел ускользнуть и перейти линию фронта к коммунистам. Это был ужас — бои, в смысле. Но мы построили эту страну.

Он помолчал, дважды легонько ткнул Воробушка большим пальцем в колено и сказал:

— Потом я вернулся в родной город на празднование победы — и лишь для того, чтобы узнать, что, когда японцы вошли в город, моя жена пропала. Многих во время нападения переселяли с места на место, сказал я себе. Если богам будет то угодно, я обязательно снова ее найду.

Профессор уехал в Шанхай преподавать в университете историю и западную философию.

— Наши книги полны рассказов о самозванцах, обреченной любви и многолетних разлуках. Знаете классическую песню, «Далеко-далеко», ну да, конечно, знаете. Когда я ее слушаю, то не могу не думать, что моя любимая наконец вернулась. Прошло уже двадцать лет с тех пор, как я последний раз ее видел, но в моих мыслях она не изменилась.

— Расскажите ему, как я стал жить у вас, — сказал Кай. Голос его прозвучал мягко и — во мгле — неожиданно близко.

— А, — сказал Профессор. — Ну, в шестидесятом я узнал, что у племянника моей жены есть музыкальные способности. Я устроил ему прослушивание в подготовительный класс Шанхайской консерватории…

— Вы сделали все возможное, — сказал Кай.

— Ну, я все-таки храбро сражался в войне. Как я уже сказал, тогда люди ко мне прислушивались. Как бы то ни было, вот так Цзян Кай и прибыл в Шанхай. Одиннадцати лет от роду, было это сразу после Трех горьких лет… Я вам честно скажу, тогда я впервые получил хоть какой-то намек на творившееся там бедствие. У нас в Шанхае, конечно, бывали нехватки, но в сравнении с селом… — Профессор прошелся к окну. — Кай стал жить у меня, и в моем доме вдруг завелась музыка. Я в то время учил Лин, а он везде ходил за ней следом. Они были неразлучны.

Он взял эрху в руки так, словно инструмент мог что-то ответить на охватившее его мысли смятение. Старый Профессор сыграл первые ноты «Далеко-далеко», затем печально улыбнулся Воробушку. И отложил смычок.

Разговор в комнате замкнулся сам на себе. Лин говорила:

— Но кто любит революцию больше нас? Кто умер бы за нее? Я бы умерла. Так почему я не могу критиковать политику партии в той или иной области, оставаясь при этом реформатором в рамках партии? Почему партия упорствует во мнении, что критика может исходить лишь от классовых врагов?

— Но ведь новая кампания, культурная революция, как раз велит усомниться в старых подходах, — сказал Кай. — Самообновление…

— Не будь наивным, — безапелляционно сказал Сань Ли. — Это про критику в приемлемом и правильном русле…

— Каждый трудовой коллектив, — вмешалась Лин, — получил разнарядку сдать определенный процент правых уклонистов, но это же безумие, разве нет? Или, может, это и гениально. Но как бы то ни было, это совершенно систематический процесс.

И так они бормотали дальше, никогда ни до чего не договариваясь и никогда ни в чем не соглашаясь.

Мысли Воробушка, расслабленные вином, рассеянно блуждали. За радио и за голосами он словно спрятался, как будто и вправду был соглядятаем. Завтра он придет к себе в консерваторию и продолжит работать над симфонией. Четыре белые стены, простой стол и открытое пространство в голове — разве могла столь скромная жизнь именоваться свободой? Он снова слушал Баха. Как этот западный композитор сумел отвернуться от линейного и обрести свой голос в циклическом, в канонах и фугах, в том, что сам Бах называл Божьим временем и что сунские и танские мудрецы древности воспринимали как постоянное переповторение прошлого, вращение колеса истории? Кампании, да и сами революции, накатывали волнами и заканчивались лишь затем, чтобы снова начаться. Могли ли ограничения Баха создать иной род свободы? Могло ли отсутствие свободы обнажить границы их жизни, смертности, рока? Что, если бы жизнь и рок оказались одним и тем же? Он потряс головой, отгоняя эту мысль. От вина он размяк. Скоро ему придется подняться, отыскать своей велосипед и крутить педали до дома, и закладывать круги будут уже его собственные руки-ноги. Эта комната, сказал он себе, не что иное как аномалия, возможно, одна из многих: еще не отполированные до блеска уголки города. Чжу Ли инстинктивно поняла бы, что его тревожит, она заметила бы, как Профессор со своими друзьями жаждут покинуть отведенное им пространство и промаршировать на авансцену. Но Воробушек хотел лишь времени — чтобы сидеть у себя и писать; он хотел положить на бумагу музыку, что неустанным потоком бесконечно лилась из его мыслей.

Старая Кошка взяла оставшуюся книгу, открыла ту почти на середине и принялась ворчливо читать. С уколом боли он понял, что ее голос напоминает ему о матери. История оказалась Воробушку знакома — хотя с этой книгой он прежде никогда не сталкивался.

— «Дед, — читала она, — усмехнулся тепло, да горько, но о событиях вчерашней ночи ей не рассказал. Он подумал: „Видеть сны всю жизнь даже лучше, есть ведь и те, кто видит себя во сне первым среди цзайсянов“».

Стаканы опустели, и книги были убраны. Чтобы не привлекать к себе внимания, расходились по очереди: Старая Кошка и Лин, потом Сань Ли и Воробушек и, наконец, Профессор. Кай, стоявший прислонясь к стене у двери, легонько коснулся руки проходившего мимо Воробушка. Воробушек прислушивался, стоя в коридоре, но вместо Профессора и Кая слышал лишь воинствующий ропот радиоточки — всех радиоточек в доме. Все в городе, понял он, скоро оглохнут — и тут и конец придет его музыкальной карьере.

Как же ему хотелось, чтобы неделя уже прошла и чтобы в этот самый миг он возвращался по бетонным ступеням в комнату Кая. Ах, если бы он только сейчас заносил руку, чтобы постучать, ждал, покуда его впустят. Вместо того чтобы уходить, он мог бы прийти — в этот самый момент.

Назавтра рано утром, когда Чжу Ли вошла в сто третью аудиторию, единственным ее Шанхаем стала «Цыганка». Несколько часов спустя она вышла — смиренная и воодушевленная. Небо было серо-голубое, точно поглотило все френчи в стиле Мао, какие нашлись в городе. Ей слышались Равель («Цыганка»), Прокофьев (Соната для скрипки соло) и Бах (Партита № 2 для скрипки соло) — каждый в отдельном канале, словно она стояла между трех концертных залов. На улице Цзюйлу велосипедисты словно отпочковывались от самой музыки — и исчезали в тумане июльского солнца. Она пошла на восток по улице Чандэ, а потом снова на запад. Вереница трехколесных тележек, нагруженных цистернами с маслом, со скрипом тащилась на север, и работники из пригородов, хлопая брючинами, расступались перед ней, точно косяки рыб. Время замедлилось.

Какая-то тетка заорала ей убраться с дороги, и замызганный грязью грузовик чуть не сбил Чжу Ли, проносясь мимо.

— Ты что, глухая? — завопил маленький мальчик, неизвестно зачем державший в руках палку, и убежал вместе со своим оружием.

— Барыня капиталистическая! — плюнула ей тетка, но когда Чжу Ли обернулась, той и след простыл.

Чжу Ли шла и шла, пока снова не очутилась у консерватории. И внутренний двор, и здание совершенно опустели, словно был Новый год и все музыканты разъехались по домам на каникулы.

Ее шаги отдавались в пустых коридорах нервным эхом. Она поднялась в кабинет Воробушка, постучала, но никто не ответил.

На третьем этаже выяснилось, что занятия у ее курса — по классу оркестра — кажется, отменили. Из пятидесяти студентов присутствовало только шесть. Когда Чжу Ли вошла, никто и головы не поднял. Профессор по прозвищу Помедленней не пришел. В конце концов остальные пятеро ушли. Опустевшая аудитория словно сжималась вокруг. Машинально осмотрев содержимое ранца, Чжу Ли обнаружила экземпляр концерта «Император» Бетховена, который еще несколько дней назад взяла в библиотеке и, совершенно об этом забыв, таскала с собой в сумке. Чжу Ли разложила ноты по шести партам. Распечатка была грязная, вся в размазанных карандашных пометках и ошметках от ластика. Бетховен, знала Чжу Ли, вовсе не собирался давать своему концерту такое средневековое название — «Император». Имя пристало к музыке, когда композитор давно уже был мертв. Она прошла за фортепианным соло по всем его взлетам и стремительным падениям до второй части, до си-бемоль-мажорной грезы и скорби, что сжималась и распахивалась, как бумажная гармошка.

Если в этом концерте и было место императору, заключила она, то вовсе не царю, а человеку, мечтающему о величии, императору в собственном воображении, ребенку, что некогда представлял себе иную жизнь, но осознал несходство между тем, чем стремился стать, и тем, кем стать был способен. В 1811 году, уже почти полностью оглохнув, Бетховен исполнял этот фортепианный концерт — но музыка, что звучала в душе композитора, не сумела тронуть его слушателей. Выступление с треском провалилось, и до самой своей смерти Бетховен почти не выступал. Но что же тогда было важнее, задумалась Чжу Ли: концерт, который воображал себе Бетховен, или концерт, который услышала его аудитория? Что было важнее сейчас: слова на плакатах или поставленные на паузу жизни — ее родителей, Папаши Лютни и Воробушка, посулы маоистской мысли или же повседневная реальность Нового Китая? Что победит: утопический Шанхай — или всамделишный город?

До нее донеслись выкрики. Скандировали: «Долой! Долой! Долой!» На лестницах и аудиториях загремели шаги. Над головой загрохотала мебель. Чжу Ли услышала, как странно разлетелись фортепианные ноты, до нее донесся грохот и смех, а затем — вне всякого сомнения — запах гари. Она сунула ноты в сумку, вышла из боковой двери во двор и поспешила домой.

Той ночью Папаша Лютня сказал, что ей надо остричь волосы, что длинная коса, спадавшая до поясницы, выражает тщеславие.

— Обрежь их прямо до подбородка, — сказал дядя. — Ну что бы тебе не ходить, как все остальные девушки?

Чжу Ли передернуло от ужаса, но она согласилась.

— Давай-ка я сам тебя подстригу, — с беспокойством сказал он.

Ржавые ножницы, которыми обычно разделывали курицу, уже лежали на столе.

— Нет, дядюшка, — сказала она. — Не стоит беспокоиться. Я попрошу маму меня подстричь.

— Маму! Вот только где она? Понятия не имею, куда эти двое запропали! За все время ни письма, ни весточки.

— Тогда подожду.

— Сегодня, малышка Чжу Ли. Надо сделать это сегодня же.

Он похудел и как будто горбился, когда стоял. Его соломенные туфли еле слышно поскрипывали по полу.

— Хорошо, дядюшка.

Когда он удалился, она заметила на стуле перед очагом материнскую копию Книги записей — Папаша Лютня словно приготовил ее, чтобы сжечь. Чжу Ли подхватила картонную коробку и отнесла к себе в комнату. Усевшись на кровать, она подняла крышку. Она не удержалась, вытащила из коробки первую попавшуюся тетрадь и открыла. Утонченный, но, тем не менее, страстный почерк Вэня Мечтателя вновь тронул ее до глубины души. В руках у нее словно лежали ее родители, словно роман никогда не отражал в себе прошлого, а лишь только настоящее. Что, если Да Вэй и Четвертое Мая, разлучившись на столько лет, до сих пор блуждали в изгнании, и именно поэтому роман и нельзя было закончить? Тоскуя по родителям, Чжу Ли следовала вниз по странице за отцовской рукой. По сюжету Да Вэй лежал без сна в нью-йоркском общежитии, а комнаты полнились джазом и немецкими колыбельными, бранились мужчины и трудились женщины, плакал на свежевыученном английском ребенок — сам Да Вэй тоже только-только выучил английский — и дивился всему, что надеялся однажды понять. Месяц за месяцем он перебивался самой разной работой. Латал и перелатывал шапку и ватник, думая, что уже скоро, завтра, его жизнь начнется заново. Терзаемый одиночеством и скукой, он переписывал от руки «Путешествие Лао Цаня» — единственную книгу, которую привез с собой из Китая — пока, одним злосчастным весенним днем, у него не кончилась бумага. Он сидел, глядя на металлически поблескивавший Гудзон, и вспоминал эпизод из знаменитого эссе Лу Синя.

«Для чего это переписывать?» — спросил Лу Синя друг.

«Ни для чего».

«В таком случае, зачем ты это переписываешь?»

«Ни за чем».

Какова цель, наконец спросил себя Да Вэй, в том, чтобы переписывать жизнь, стирая при этом себя?

Когда Чжу Ли проснулась, она вновь очутилась в одиночестве и в Шанхае. Стояло утро, но было еще темно, и на душе у нее был необычайный мир — и спокойная готовность покориться своей судьбе. В голове у нее звенела Соната № 2 для скрипки Прокофьева, словно во сне Чжу Ли репетировала. Она возвратила шестнадцатую главу в Книгу записей и спрятала картонную коробку у себя под кроватью. На кухне она увидела на столе куриные ножницы и положила их к себе в сумку. Воздух на улице полнился чудесной прохладой. Она чувствовала, что все уже проснулись, но молчат; ставни были закрыты, но все соседи глазели. Ножницы придали ей сил и готовности выдержать любой поворот событий. Она прошла мимо стены, исписанной дотошными плавными иероглифами:

ЕСЛИ ОТЕЦ — ГЕРОЙ, ТО И СЫН — ГЕРОЙ!

ЕСЛИ ОТЕЦ — КОНТРРЕВОЛЮЦИОНЕР,

ТО СЫН НЕ МОЖЕТ НЕ БЫТЬ СВОЛОЧЬЮ!

ВЫКОРЧУЕМ ПОТОМСТВО ПРАВЫХ

УКЛОНИСТОВ, ПОДПЕВАЛ КАПИТАЛИЗМА

И КОНТРРЕВОЛЮЦИОНЕРОВ, ВЫРВЕМ

С КОРНЕМ ЗМЕЙ СТАРОГО РЕЖИМА!

ДА ЗДРАВСТВУЕТ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ

МАО, ДА ЗДРАВСТВУЕТ ДИКТАТУРА

ПРОЛЕТАРИАТА, ДА ЗДРАВСТВУЕТ

ВЕЛИКАЯ ПРОЛЕТАРСКАЯ КУЛЬТУРНАЯ

РЕВОЛЮЦИЯ!

Прокофьев продолжал звучать — теперь уже третья часть, со всем своим политическим размахом, скрипка раскачивалась на диссонансных нотах, а оркестр, позабыв о ней, все играл. Прокофьев шаркал впереди, как утомленный жизнью, сварливый прославленный старик, чьи напевные сонаты писались нарочно для скрипки. Когда в 1938 году он вернулся с гастролей, у него отобрали паспорт. Во время последовавшей кампании Политбюро заклеймило его музыку буржуазным формализмом и контрреволюцией, и больше он ничего не писал. Воробушек ей рассказывал, что, когда в 1953 году Прокофьев умер, цветов на гроб ему не осталось, потому что все цветы в городе были собраны на смерть Сталина. Так что людям пришлось обходиться бумажными. Воробушек слышал это от дирижера — Ли Дэлуня, который в то время учился в Москве. Из-за пышных похорон Сталина музыкантов, чтобы играть по Прокофьеву, не осталось, так что семья поставила запись похоронного марша из «Ромео и Джульетты». Первые сто пятнадцать полос газеты отдавали почести Сталину; на сто шестнадцатой была маленькая заметка о смерти великого композитора.

Длинная коса касалась ее поясницы — словно материнская рука вела ее сквозь незримые, вечно бдящие толпы.

Перед самым рассветом Воробушек поднял глаза и увидел, что в дверях его кабинета кто-то стоит. Он отложил карандаш. Кай вышел на свет, и все же в этот самый миг он как будто исчез. Всего за две недели, минувшие со времени их возвращения в город, он исхудал. В глазах его было смятение, и он казался много старше своих семнадцати лет.

— Учитель, я вас не отвлекаю?

— Входи.

Кай отвернулся и глянул на него через плечо. Он вернулся по собственным следам, дошел до двери и закрыл ее; замок щелкнул, и Воробушка пробрал холодок. Он встал и занялся термосом. Чайные чашки тихонько звякнули о столик, а Кай уселся в кресло Старого У. Старый У уже с месяц не появлялся у себя в кабинете, и его стол зарос пылью.

— Тебя вчера не было на занятиях, — сказал Воробушек.

— А кто-нибудь был?

Воробушек подхватил чашки и вновь обернулся к Каю.

— Двое.

— Дайте-ка угадаю, — неприятно улыбаясь, сказал Кай. — Это были…

— Не стоит. Это не имеет значения. Расскажи лучше, как ты. Я тебя не видел с… ну, последний раз мы виделись несколько вечеров назад.

— Я нормально, — сказал Кай. — А что, непохоже?

Он снова улыбнулся, но на сей раз теплее — именно Воробушку.

— Учитель, — сказал он. Затем, начав заново: — Товарищ, вы, должно быть, один тут еще остались. Вы вообще отдыхаете?

— А Чжу Ли что, не тут?

— А сколько сейчас времени? — рассеянно спросил он, поднимаясь и подходя к Воробушку. — Думаю, около четырех.

— Для сочинения музыки — самое то. Все равно что иной мир.

Кай взял свой чай и выглянул в окно.

Воробушек проследил за его взглядом, но ничего, кроме темноты, не увидел. Я преподаватель, старший сын героя революции, сказал себе Воробушек, и мне нечего бояться.

— Тебя что-то тревожит? — спросил он.

— Нет, — сказал Кай.

А затем, более правдоподобно:

— Кажется, нет. Сегодня тихо.

Он пошевелился, и Воробушек заметил повязку у пианиста на рукаве.

— Так ты, выходит, вступил в хунвейбины, — сказал он, коснувшись алой ткани.

— Вступил? — переспросил Кай, накрывая руку Воробушка своей. Голос его был сама безмятежность. — Такие, как мы, больше не вступают. Мы и есть хунвейбины. Вот и все.

Мы, имел в виду Кай, обладатели революционного классового происхождения. Чувствуя себя с этой темой неловко, Воробушек поискал другую, но на ум ему пришел разве что приемный отец Кая — со своими мечтаниями о великом музыкальном сообществе.

— Как там профессор Фэнь? — спросил он, отнимая руку.

— Все так же, — сказал Кай. — Как всегда, покровительственен и всепрощающ — хотя его студенты в Шанхайском университете уже его изобличают. Он свято верит, что эта кампания — так, тряханет слегка, и ничего больше. Несколько разоблачений — и все утихнет. Он рукоплещет их революционному пылу. — Кай отпил чаю и бесшумно поставил чашку на стол. — Может, он и прав. Обычно он прав.

— Эта новая кампания только начинается, — сказал Воробушек.

— Профессор думает, что на дворе до сих пор девятнадцатый год и время «движения за новую культуру», — горько сказал Кай, словно не услышав. — Он правда считает, что может позволить себе все эти открытые диспуты, как тогда, что все что угодно можно оспорить. Впал в наивность! А хуже всего то, что он и Сань Ли с Лин тянет за собой на дно. Они его преданные последователи. И ошибочно верят, что он держит руку на пульсе партии. Если с Лин что-нибудь случится, я никогда его не прощу.

Единственным источником света в комнате служила неровно мерцающая свеча. Должно быть, где-то сквозит, глядя в темные углы, подумал Воробушек.

— Мне уже почти дали выездную визу, — сказал Кай, — но вчера… все пошло к чертям. Профессор устроил мне учебу в Лейпциге, он через кого-то в аппарате премьера это устроил. Но все пошло прахом. Я вам не говорил, потому что… не то чтобы мне не хотелось остаться и служить революции… я хотел дождаться, пока выездная виза не будет у меня в кармане. Это был всего-то вопрос дней. Но теперь… сегодня утром чиновника, который подписывал на меня бумаги, разоблачили. Говорят, его исключат из партии… Учитель, а что, если подозрение с него перекинется на Профессора и на меня? Профессор велит мне не волноваться. Говорит, что его жена и братья погибли от рук гоминьдановцев и японцев, что они пали героями революции и что он поэтому неприкасаем. У него есть право, он говорит, право критиковать партию и ее политику — благодаря положению его семьи. Он ничего не видит и не слышит! Вся моя жизнь должна была перемениться, но теперь… если я отсюда не выберусь, что со мной станет?

Пианист наконец собрался с духом. Он обхватил себя руками и стоял совершенно неподвижно.

— Мне пора, — сказал он уже спокойнее. — Мне нужен билет за границу, как у Фу Цуна, — выслуженный на одних только воле и таланте. Я всю жизнь только этого одного и хотел.

Как же этот юный пианист похож на Чжу Ли, подумал Воробушек. Как странно, что прежде он никогда этого не замечал. Они оба верили, что могут добиться того, что партия им не дает, что могут трудиться и трудиться — и не получить кары за свои желания. Откуда только бралось это слепое честолюбие?

— Ты должен принять меры предосторожности, — сказал Воробушек и сам удивился своим словам.

Интересно, подумал он, я что, всегда так естественно произносил слова, вовсе мне не свойственные?

— Да, — с облегчением кивнул Кай, — должен.

— Быть может, — продолжил Воробушек, — тебе стоит на несколько дней съездить в родную деревню. Занятия так и так отменили. Ты разве не говорил, что там есть рояль? Мог бы продолжать заниматься. Ведь отчетный концерт у тебя всего через несколько месяцев.

— Да, — снова сказал Кай.

А затем, рассеянно:

— Я, конечно, буду играть Бетховена. Концерт номер один или, не знаю даже, номер пять. Я у него всегда предпочитал поздние вещи. Но не кажется ли вам, что Пятый слишком полон сантиментов? Вторая часть меня тревожит. — Он напел несколько тактов и, задумавшись, остановился.

Кай подстригся очень коротко, и это подчеркивало изящную линию его шеи. Воробушек снова выглянул в окно, боясь, что кто-то за ними следит. Снаружи ничего не было.

— Я вас перебил, — сказал Кай, пододвигаясь ближе. Его глаза опасно сверкали. — Пришел сюда, как обычно, со всеми своими неприятностями, а вы тут как тут, вечно в работе. Я никого, кроме вас, не знаю, кто любил бы музыку абсолютно чистой любовью. Это вам, по чести, надо было бы уехать.

— Нет, — сказал Воробушек. Он не знал, что отвечать. — Ничего ты не перебил. Вообще-то я как раз о тебе думал.

У него на столе рядом с семнадцатой главой Книги записей лежала Симфония № 3, наскоро склеенные вместе первые три части. Он взял тетрадь и аккуратно положил ее на страницы.

— Учитель Воробушек, мы ведь друг на друга полагаемся, так? Даже хотя мы по-разному оцениваем вещи, мы друг друга понимаем. Я сам не знаю, когда именно я начал вам доверять. Я знаю, мы одинаковые.

Воробушек отступил в сторону, так, чтобы между ними появилось расстояние. Он упорно отворачивался — в смятении и смущении.

— Понимаю, я наверняка кажусь вам эгоистом, — сказал Кай. — Но я правда волнуюсь за Профессора. В его учебных группах столько народу побывало, и его взгляды всем известны, он вовсе не старается их скрыть, говорит такое, что можно двояко понять, и он совершенно не видит последствий…

На столе из стороны в сторону катался карандаш — словно в канаве на обочине. Воробушек придержал его рукой.

— Я хотел бы услышать произведения, которые ты упомянул, — сказал он. — Я так давно не слушал их как следует, — он подошел к проигрывателю Старого У и выбрал фортепианный концерт Бетховена № 5.

Он опустился на колени, поднял пластиковую крышку и вынул пластинку из конверта. Запись — в исполнении Гленна Гульда с оркестром под управлением Леопольда Стоковского — была практически в идеальном состоянии. Он давно ее не слушал.

Кай взял семнадцатую главу и как раз читал первую страницу.

Воробушек поставил иголку на пластинку осторожно, словно на детскую ладошку. Уже в раннем детстве, подумал Воробушек (в голову лезло что попало), он понимал, что исполнителем ему не быть, даже если играть он будет вполне неплохо, интерпретаторского дара он был лишен. Таланты Воробушка были иной природы. Внутри него была музыка — и все тут, она жила в нем, необъяснимо и волнующе. Музыка лилась через край из всего, что он видел. Если бы она оборвалась, он бы и представить себе не мог, как осмыслять этот мир. Пластинка начала вращаться, и первый звук был звуком воздуха. Это было, подумал он, где-то в Америке — быть может, в студии или в концертном зале. Быть может, подумал он, это технология сообщала Чжу Ли и Каю и наивность, и амбициозность, они выросли в преклонении перед проигрывателями и радиоточками, их убаюкали, внушив веру в то, что их самих от звука ничего не отделяет. Вездесущность звукозаписи всех их уравняла: они слышали то же, что слышал сам Гульд, поставив пластинку на проигрыватель, что слышал любой американец, француз или немец. География, национальность или гражданство ничего не определяли; опыт различался в зависимости от уровня слушания, значение имели лишь близость с музыкой, внимательность и желание. Но разве это была правда? Что, если истинное понимание было чем-то врожденным, чем-то, что нельзя приобрести? Вступила музыка — первые героические аккорды.

Бывали в моей жизни дни, подумал он, которые я миновал, словно они ничего не значили, а бывают мгновения, секунды, когда все вдруг обретает четкие очертания.

Кай теперь сидел рядом с ним, по-прежнему не выпуская из рук тетрадь. Воробушек переключился на размышления о Бахе. Между тысячами пьес, что оставил композитор, знавал ли Бах когда-нибудь молчание? Конечно же, никогда. Как удавалось Баху так много чувствовать — и не отшатнуться? Но в моей жизни, подумал Воробушек, мне кажется, грядет тишина. Он почувствовал такую в этом уверенность, что в груди разлилась острая боль. Полная тишина вот-вот наступит. И как ему с ней жить?

— Председатель Мао прав, — говорил Кай. — В какой-то момент старое поколение развратилось в своих взглядах. Люди вроде Профессора начали с желания построить справедливое общество — а потом им стало удобно. Они впали в декадентство и решили, что довольно принесли жертв и что правила — для всех, но не для них. И что же нам остается делать? Все, чему они меня научили, само себе противоречит. Может, там и было больше лжи, чем правды.

— Партия всегда хочет то одного, то другого, — тихо сказал Воробушек.

— Я не согласен. Или мы примем старый мир, в котором мы как народ слабы и унижены, или попытаемся заново и сделаем страну лучше. Я-то помню, как несправедливо все было. Иногда мне кажется, что я вообще не имею права тут находиться. Я спрашиваю себя — почему из всей моей семьи спасся только я… А как же мои сестры, мои родители? Разве они не были такими же гражданами? А потом появляется новая справедливость, и никому не избежать перемен. Разве не так? Разве Председатель Мао не предвидел всегда больше, чем можем мы?

Они сидели так близко, как только было возможно сидеть, не соприкасаясь. Пространство между ними было заполнено музыкой; мелодии кружились, точно композитор и вовсе не задумывал финал — лишь части, сменявшие друг друга по спирали и всякий раз вздымавшиеся, заводя новое начало на старом месте.

— Это что, роман? — спросил Кай, возвращая ему семнадцатую главу.

— Эта история передавалась у меня в семье много лет.

Тетрадь, такая потертая, легла в руку Воробушка, как там и была.

— Думаете, когда-нибудь я смогу его прочитать?

Воробушек кивнул.

Кай продолжил, будто говоря сам с собой:

— Не сейчас, но когда-нибудь. Я на это надеюсь. Воробушек, я не пытался вам польстить. Такой талант, как у вас, встречается один на поколение. Вы должны закончить свою Третью симфонию — любой ценой.

В какой-то момент они уснули на полу. Он проснулся, когда почувствовал, что на нем лежит тяжелая рука Кая. Было жарко, и ночью Кай в какой-то момент снял рубашку и теперь лежал рядом с ним полураздетый. Как же он исхудал. Кай крепко обнимал его, уткнувшись губами Воробушку в шею, дыша ровно и спокойно — но он не спал. Воробушек лежал на спине — и позволил своей руке двинуться вниз и накрыть руку Кая. Пианист ласкал его, сперва робко, затем уверенней. Рука Воробушка следовала за рукой Кая, и невыносимый жар укоренялся в его теле все глубже. Так они и лежали вместе, напуганные, наполовину желая, чтобы пришел сон, и унес их, и освободил от этого болезненного, непереносимого желания. Они дремали, и просыпались, и обнимали друг друга, и под прерывистыми касаниями Кая он чувствовал себя любимым как никогда в жизни. Он даже не заметил, когда занялся рассвет.

Тем же вечером учебная группа собралась на квартире у Старой Кошки, что располагалась в кривом проулочке на северо-западе города. Воробушек был рад, когда днем Кай зашел в дом в переулке, чтобы напомнить ему о встрече. Он удивился, что Кай пригласил с ними и Чжу Ли — хотя далеко не так сильно, как удивилась двоюродная сестра. Чжу Ли, зардевшись, согласилась.

Прибыли они последними. Как и в прошлый раз, собрание высказалось по поводу его одежды («Ты что, споткнулся и в Хуанпу упал?») и манер («Нервничает. Как будто в ботинки ему колючек напихали»). Чжу Ли, впрочем, они встретили приветливо и даже по-семейному. «Добро пожаловать, добро пожаловать! — вскричала Старая Кошка. — В формальностях нет нужды. Зови меня просто Старая Кошка, все меня так зовут». Кай поприветствовал обоих, но не сводил глаз с Чжу Ли, которая его как будто не замечала. Хунвейбинскую повязку он снял.

— Раньше я держала книжную лавку — «Опасные высоты» на набережной Сучжоухэ, — сказала Старая Кошка, плеснув чаю в пиалу и шлепнув ту на стол перед Чжу Ли. — Но когда пошла кампания против правых уклонистов, власти пустились запрещать книги направо и налево. Столько кругом ниспровергали всякого — для меня это было уж слишком. Черт, да мне ж пятьдесят лет. Просто ископаемое какое-то! Ниспровергнуть меня откуда повыше — так я ж и не встану. Так что в пятьдесят пятом я прикрыла лавочку и все перевезла сюда.

— Но столько книг хранить… — сказала Чжу Ли. — А любопытных соседей вы не боитесь?

— А что мне еще остается? Бумага поглощает звук. Она мне для звукоизоляции нужна.

Появилась и пошла из рук в руки сигаретница. По воздуху поплыл дым, разговор угас. Они начали сосредотачиваться.

Профессор читал вслух из самой потрепанной книги, что Воробушек только видел в жизни. Книга оказалась пьесой — первой частью «Фауста» в переводе Го Можо. Время словно растворилось. Воробушек, который знал только оперу Гуно, сперва чувствовал себя в своей тарелке, но затем осознал, что с этим Фаустом он был совершенно не знаком. Немецкого Фауста раздражало его положение. Этот же Фауст искал свободы в пределах собственного рассудка, которая возвысила бы как его дух, так и ум, так что оба могли бы достичь состояния, сколько возможно приближенного к божественному. Но что, если истины разума и истины души были не просто различны, но несовместимы? «Но две души живут во мне, и обе не в ладах друг с другом»[7].

Чжу Ли подалась вперед на голос Профессора, словно на звуки флейты.

Когда чтение закончилось, Лин потянула в воздухе свои прелестные руки и сказала:

— Предпочитаю «Страдания юного Вертера».

— Это потому, что ты безнадежный романтик, — сказала Старая Кошка.

— Или потому, что Вертер — это как немецкий Сань Ли, — сказал Сань Ли.

— В таком случае, беру свои слова назад, — Лин бросила испепеляющий взгляд сперва на него, а затем на Кая, который ухмыльнулся Воробушку, а тот зарделся и посмотрел на чайник. Уголком глаза Воробушек заметил, как Чжу Ли склонила голову и широко улыбнулась книжной башне.

Старая Кошка постучала пальцем по рукописи, что лежала рядом с обутой в сандалию ногой Профессора.

— Когда этот перевод только вышел, даже Председатель Мао его превозносил. Но на Го ополчилась партия…

— Я все думаю, а не права ли Чжу Ли, — обратился к Старой Кошке Кай. — Может, пора от этих книг избавиться. Говорят, кампания против правых уклонистов снова в разгаре…

— Да что ты знаешь про пятьдесят пятый? Ты тогда под стол пешком ходил.

— Ну, в этом месяце, — сказала Лин, — Хрущев у нас «ряженый коммунист», Советы — «ревизионистский Большой Брат», а все русские композиторы кончились. Избавляешься уже от всех своих Пятых симфоний и всяких там — овских?

Кай покраснел.

— Я ноты никогда не храню. Выучил партитуру наизусть — и избавляюсь.

— Хрена себе, — сказал Сань Ли. — Я и как домой-то дойти не помню.

Воробушек рассмеялся и обрушил на колени Чжу Ли стопку книг. Он попытался перехватить лавину — и вызвал новую.

Старая Кошка обозрела разрушения.

— Вы только поглядите! — сказала она. — «Оплакивая дочь у моря» А-Фаня! Я тридцать лет разыскивала эти стихи.

Чжу Ли выудила стихи из кучи и вручила ей.

— А с тобой-то как? — сказала Лин, смерив Воробушка взглядом. — Только не говори, что ты тоже все учишь наизусть.

— Я — нет… Я предпочитаю, ну, я переписываю неправильное в цзянпу.

Именно так он поступил с ошельмованными произведениями Дебюсси, Шенберга и Бартока. Ноты, записанные цзянпу, с их легко читающимися цифрами, считались отсталыми и зачаточными. Они не вызывали никаких подозрений.

— Но потом, — вмешалась Чжу Ли, — он правда их уничтожает. Жжет их, а пепел оставляет в ведерке.

— Мы с ранних лет оттачиваем это мастерство, — беспечно сказал Профессор. — Как превратить мысль в легкое облачко пыли.

— Мы в этой учебной группе уже месяцами, — перебил Сань Ли, — читаем Шиллера, Гете и Шэнь Цунвэня. Нет, я не жалуюсь. Честно, Профессор, я благодарен, потому что все остальные способы развеяться — хуже некуда. Но, может, пора уже начать читать то, что у нас под носом.

Старая Кошка кашлянула.

— Определенно нет!

— Новая кампания идет, — продолжил он. — Или нас что, так очаровали все эти сто лет в обед, как мертвые немцы, до которых никому и дела нет? — он предъявил всем экземпляр «Пекинского обозревателя». — Почему бы нам, например, не изучить вот это вот помойное ведро за авторством студентов-философов из Пекинского университета?

— Сань Ли, — перебил Профессор, — довольно.

Воробушек заметил, как Чжу Ли изо всех сил вцепилась в свой футляр со скрипкой. Казалось, она хочет уйти — но не может из-за просыпавшихся ей на колени книг.

— Нет уж, давайте разберем это, — упорствовал Сань Ли. Он прочитал вслух:

Всей революционной интеллигенции пришло время идти в бой! Решительно, тщательно, всецело и полностью выкорчуем привидений и чудищ всех до единого. Руководители Пекинского университета кричат об «укреплении власти», но это лишь выводит на чистую воду их истинную суть: саботажников культурной революции. Мы должны вам сказать: пауку не остановить тележного колеса! Мы доведем социалистическую революцию до конца!

— Я б эту девицу на экзамене завалил. «Решительно, тщательно, всецело»? Она что, словарь тут пишет? Но вместо того, чтоб отправить эту студентку на отработку по композиции текста, избивают ректора университета. Я хочу сказать, он же уже мужик старый, а эти детишки его чуть по стенке не размазали. Теперь весь университет под сапогом у хунвейбинов, а этот манифест у нас нынче — глас революции.

— Незачем читать его вслух, — сказала Старая Кошка. — По громкоговорителю можно это послушать когда угодно.

— А студенты консерватории теперь ходят и разбивают скрипки, — хохотнул Сань Ли. — Да кто вообще способен разбить скрипку?

— Молодежь не заблуждается, — сказал Кай. В глазах у него стояло злое и незнакомое отчаяние. — Они говорят, что нам нужно меняться, избавляться от препятствий и подвергать себя решительной чистке. Земельная реформа принесла нам равенство, но прошло десять лет, и вот оно уже ускользает. Очевидно же, что дела в обществе идут скверно.

— Подвергать себя решительной чистке от чего именно? — переспросил Профессор.

— От индивидуализма, от привилегий. От алчности, что разлагает нашу революцию.

— Из членов Политбюро социалистов не вышло, — сказал Сань Ли. — А из нас почему должно?

Послышались нервные смешки, которые, как показалось Воробушку, издавали сами книги.

Кай залился краской и встал.

— Товарищ, — сказал он Старой Кошке, — благодарю вас за гостеприимство. Я более не могу слушать этот разговор. Прошу меня извинить.

Старая Кошка и Лин как раз говорили между собой — и теперь смущенно умолкли. Профессор уставился на него в изумлении.

— Кай, мальчик мой! Присядь, присядь. Да что в тебя вселилось? Сань Ли, я тебе говорил держать язык за зубами или нет?

— Я говорю, что думаю.

Голос Кая был совершенно спокоен.

— Ты никогда в жизни ни за что не сражался, Сань Ли. Ты понятия не имеешь, на что похожа жизнь за пределами Шанхая, и все же смеешь читать нам мораль.

— А тебе-то из консерватории лучше видно?

Вмешалась Лин.

— Сань Ли, замолчи. Кай, сядь. Не стоит принимать все это близко к сердцу. В конце концов, мы ведь именно затем и собираемся — чтобы разойтись во мнениях, так ведь? Ты мне как брат, я понимаю, что ты расстроен, но давай…

Но Кай уже напустился на Профессора.

— Вы меня уже погубили, а теперь ставите под удар всех, кто здесь сидит. Для вас политическая борьба — это только игра. Мне не один год понадобился, чтобы вас раскусить.

В комнате воцарилось молчание.

Наконец Профессор заговорил.

— С каких это пор желание познать себя и стать лучше считается в этой стране предательством? Кай, разве это не должно тебя пугать? Сынок, ты забываешь, что я тоже потерял в революцию всю семью.

Кай вспыхнул. Он вскинул ранец на плечо и вышел из комнаты.

— Воробушек, — сказал Профессор. — Идите с ним. Он очень расстроен. И не хотел сказать того, что сказал…

Воробушек не шелохнулся.

— Я провожу Чжу Ли домой, — сказала Лин. — Вы же рядом с Пекинским шоссе живете? Я тоже.

Какой же спокойной казалась Чжу Ли, подумал Воробушек, как будто это она его сюда привела. А может, и правда оно так было? Что же они наделали?

— Можете поторопиться? — сказала Лин. Ее голос испуганно дрожал.

Воробушек поднялся, пожелал всем хорошего вечера и ушел.

Профессор и Сань Ли, бормоча извинения, ушли вместе, так что остались только Чжу Ли, Старая Кошка и Лин. Никто не говорил ни слова о Кае и о том, что произошло: ссора словно растворилась, будто ничего и не было. Так значит, образованные классы не так-то и отличаются от остальных людей, подумала Чжу Ли. В такие времена все мы полагаемся на молчание.

Лин сказала Чжу Ли, что учится в Шанхайском университете.

— На самом деле, — сказала она, — я занимаюсь утилитаризмом, Мэн-цзы и искусством сложения двустиший, так что вполне отвечаю определению Сань Ли — студент-философ из «помойного ведра».

Старая Кошка перекладывала вокруг себя книги.

— Может, вот эта тебе пригодится, — сказала она, кидая Чжу Ли тоненькую книжку. — «Жан-Кристоф» в переводе Фу Лэя. Ты ее, конечно, знаешь?

— Стыдно признаться, но я ее пока не читала.

— Ха, за что ж тут извиняться? — Старая Кошка вздернула плечи, а затем пустила их, как оползень, вниз с этой впечатляющей высоты. — Я ее только потому тебе предлагаю, что говорят, будто Роллан списал своего Жан-Кристофа с Бетховена. Бетховен нашего времени. Хотя там не на каждой странице дух захватывает. На, держи. А это эссе Ху Ши об У Даоцзы. Книга вне закона, правительство ее поносит, и, как следствие, она весьма популярна, — когда Старая Кошка уселась рядом, Чжу Ли почувствовала запах крошащейся бумаги, каменной тушечницы — и слегка сахарного тростника.

— Госпожа Чжу Ли, — сказала Лин, — а вы всегда носите с собой скрипку?

Футляр у нее на коленях был холодный, как камень осенней ночью. Чжу Ли кивнула.

— Немного странно это, вам не кажется? — сказала Лин.

Старая Кошка шумно принюхалась.

— Ничуть не странней, чем бумага с ручкой, которые ты таскаешь в карманах! Ты, в конце концов, студентка, ну а она скрипачка.

— Тогда Сань Ли с тем же успехом мог бы ходить с саблей. У него, кажется, специальность такая — провоцировать.

— Если ты ему велишь прекратить, он, может, и прислушается, — сказала Старая Кошка.

— Я вас умоляю! Сань Ли никогда не станет выступать перед одним-единственным зрителем.

Чжу Ли хотелось спросить их о Кае. Вместо этого она раскрыла эссе Ху Ши и начала читать первые строчки. Перелистнула, прочитала еще. Текст был переписан от руки — квадратным, но прекрасным в своей отваге почерком. Она пролистала еще. То была та же рука, что переписала и Книгу записей. То был почерк ее отца, и она где угодно бы ее узнала.

Старая Кошка пристально на нее поглядела.

— Неглупое эссе, да? — сказала она.

Было ли то разыгравшееся воображение Чжу Ли — или в вопрос был искусно вложен еще вопрос?

— Уверена, что так, но меня больше заинтересовал каллиграф.

Чтобы сбить Старую Кошку со следа, она спросила:

— Вы сами это переписали?

— Ай! — Старая Кошка хлопнула пухлыми ладонями по пухлым коленям. — У меня талант к каллиграфии завидный, но не такой божественный. Нет, переписал это один шанхайский ученый, по сути говоря, поэт. Увы, он больше не поэт. Он попал под колеса партии, и его отправили на перевоспитание. Я уже много лет его не видела, он исчез. Для музыканта у тебя наметан глаз на каллиграфию.

— Это потому что у меня самой почерк очень уж скверный, — сказала Чжу Ли.

Когда мама вернется, подумала она, первым делом приведу ее сюда. Так будет правильно.

— В связи с этим есть у меня кой-чего тебе на расшифровку.

Старая Кошка со скрипом выпрямилась, проковыляла мимо Лин и остановилась у стола. До этого момента Чжу Ли и не знала, что тут есть стол — за бумагами его и видно не было. Старая Кошка порылась в груде папок, а затем выдернула один-единственный листок и вручила его Чжу Ли.

— Ну и ну, бабушка! — спустя некоторое время сказала Чжу Ли. В руках у нее была ария из Гольдберг-вариаций, переписанная цифрами, точками и линиями нот цзянпу. — Вы меня книгами прямо пришибли! Я понятия не имела, что вы изучали западную классическую музыку.

— А я и не изучала. Кто-то это оставил у меня под дверью, когда ж это… с месяц назад? — она поглядела на Лин, которая согласно кивнула. — Цзянпу я, конечно, читать умею, но понятия не имею, что это за музыка.

Чжу Ли объяснила ей, что это Бах.

— А, он, — Старая Кошка, казалось, была разочарована. — А я-то надеялась, что, может, это тот красавчик-фейерверк, Старый Бэй. Мы с племянницей эту музыку в сборники народных песен вставляли. — Лин шкодливо улыбнулась. Тетя и племянница, подумала Чжу Ли; так вот почему мне с ними так уютно. — Вбрасывали ее то тут, то там, просто чтобы всколыхнуть всех чуток. Я еще добавила слова Председателя Мао как либретто: «Только на чистом, без всяких помарок листе бумаги можно создавать самые новые, самые красивые рисунки».

— Но кто же таинственный отправитель? — спросила Чжу Ли.

— Кто знает? Там была еще записка, в которой говорилось, что даже запрещенную музыку следует оценивать по достоинству, что не только романы, но и песни могут служить самиздатом и передаваться из рук в руки. Какой-то безмозглый идеалист. Кто-то типа тебя, я уверена.

— Кто-то из консерватории? — сказала Чжу Ли.

— Сперва мы думали, что это Профессор или Кай, — сказала Лин. — Но они оба клялись, что тут ни при чем. На самом деле Кай сказал нам сдать это властям. Клянусь, мальчик уже собственной тени боится.

— Но разве Кай не прав в том, что осторожен? — спросила Чжу Ли.

Она полагала, что Лин с ее тетушкой нездорово несведущи — как будто они ни разу в жизни не сидели на политинформации или не читали написанную мелом на доске газету.

— Ха, знаю я, что ты думаешь, — сказала Старая Кошка. — Доживешь, деточка, до моих лет, будешь знать, что жребий брошен. Так называемые «враги народа» — это те, кому изменила удача, вот и все. Сегодня изменник Шэнь Цунвэнь, завтра — Го Можо. Если им вздумается за тобой прийти, они придут, и неважно будет, что ты читала, а чего не читала. Книги у тебя на полках, музыка, которую ты холишь и лелеешь, твои прошлые жизни — все эти мелочи просто предлог. В старое время евнухами во всей их борьбе за власть двигали гордыня и зависть. Может, мы и в новую эпоху живем, вот только люди за один день не меняются.

— Но зачем давать органам предлог? — спросила Чжу Ли. — Если район донесет на одну-единственную семью контрреволюционеров, это может спасти целый квартал. Люди просто выжить пытаются.

Внутренний голос ее отчитывал: Почему ты упорствуешь и играешь возмутительно формалистскую музыку? Почему ты ответила презрением, когда Кай принес тебе правильную музыку? Ты что, такая дура, что не понимаешь, что само существование скрипачки-солистки — вызов эпохе?

— Затем, Чжу Ли, — сказала Старая Кошка, — что эти книги завещал мне мой любимый отец. В какой-то момент человек должен выбирать, чей он — тех, кто его любил, или императора. По правде говоря, родословная у меня длинная и прошлое — непростое, потому что страна эта старая. Ох, старая у нас страна! И как мне поверить партии, что это не так? Я знаю, кто я, и я знаю, что значит «старый». Если и партия это знает — то и флаг им в руки. А я должна встретить свою судьбу, предначертанную мне предками. Если угодно будет поторопить меня в следующее воплощение, то и ладно. Я стара, и я уйду. И только по моей маленькой Лин буду скучать. Все, что с тобой происходит в жизни, — продолжила она, — записано в клетках твоего тела как воспоминания и закономерности, что вновь повторяются в следующем поколении. И даже если ты никогда в жизни не возьмешься за лопату и не станешь сажать капусту, каждый прожитый тобою день что-то на тебе да пишет. А когда ты умрешь, все эти записи вернутся в землю. Все, что есть у нас на этом свете, это мы сами — как запись. Может статься, единственное, что всех переживет — это не злодеи и не демоны (хотя они, безусловно, отличаются некоторым долголетием), но рукописные копии. Оригинал давным-давно покинул эту Вселенную, но мы все переписываем и переписываем. И я посвятила переписыванию свою крошечную жизнь.

— Не слушайте ее, — сказала Лин. — Когда приходят из органов, она растекается, как овсянка. Она прекрасно знает, как улестить их речами старенькой бабушки.

— Ну да, конечно, не без этого, — проворчала Старая Кошка.

— И все-таки, — сказала Чжу Ли, — в такое время стоит принимать меры предосторожности.

— Ах, деточка. Порой старухи просто гнут свою линию. И никуда от них не денешься, как от боли.

Лин, Сань Ли, Кай, Старая Кошка — все они, должно быть, имели образцовое классовое происхождение, сообразила Чжу Ли. Их никогда не намечали в жертву, и потому в глубине души они никогда и не верили, что такое возможно. Они были свободны потому, что в собственном воображении упорствовали в вере в то, что свободны. Может статься, они и были правы — но у Чжу Ли было чувство, словно она смотрит на цистерну с нефтью, что вот-вот взорвется.

Она принялась снимать с колен книги, чтобы встать.

Лин еще сидела и потянулась собрать пустые чашки. Старая Кошка напевала себе под нос, и сходство между ней и Лин внушило Чжу Ли чувство, будто она стоит между двумя ариями. Быть может, все эти горы книг служили своего рода губкой, ограждавшей Старую Кошку от всей городской мерзости, что обитала за дверью.

Футляр со скрипкой стукнул Чжу Ли по коленке. Она была рада, что ее не просили сыграть. Каждый раз, как она заносила смычок для выступления, Чжу Ли чувствовала себя так, словно от нее заживо отлущивают куски.

— Это судьба, что ты нас нашла, — сказала Старая Кошка. — Или, иначе выражаясь, это судьба, что я снова тебя нашла.

— Что вы имеете в виду? — спросила Чжу Ли.

Она держала в руках отцовскую книгу.

— А, — сказала Старая Кошка. Улыбка у нее на губах тщилась скрыть застарелую боль. — Не обращай внимания на мою болтовню. Мои мысли порой блуждают, и я теряюсь в прошлом.

Воробушек ехал на велосипеде следом за Каем. В безлунной ночи попадался лишь случайный свет — слабенькая лампочка в чьем-то окне, сияние масляной лампы в летней кухне. Наконец пианист свернул к обочине и остановился.

— Прости меня, Воробушек, — сказал он, оборачиваясь. Его била дрожь, как больного. — Мне пришлось это сделать, я должен провести четкую грань. Пожалуйста, отпусти меня. Я должен… Выбора нет. Понимаешь ли ты это? Я должен так сделать — ради родителей, ради сестер. Я единственный из них остался. Мне жаль, мне правда жаль…

Их укрывала ива — с листвой такой густой, что ветви ее скребли по земле. Кай смотрел на него едва ли не умоляюще.

— Отпусти меня. Выбора больше нет. Мы должны верить партии во всем. Во всем.

Он отвернулся и поехал прочь. Мгновение спустя Воробушек тоже тронулся в путь — но теперь куда медленней. Между ними проплывали и пропадали вдали другие путники, Кай растворился во мгле и постепенно исчез. Воробушку показалось, что он ехал долго — но бульвар все продолжался, до бесконечности. Поднялся ветер, и по небу прокатился гулкий грохот. Все принялись крутить педали быстрее, надеясь попасть домой до того, как ливанет, но уже было слишком поздно. Небо разорвала молния. Дождевые капли молотили по бетону с такой силой, что, твердые как дробины, рикошетили вверх. Воробушек тут же промок до нитки. Дождь вмиг смел всех с дороги, в укрытие, и только один-единственный автомобиль, не обращая внимания, упрямо катил вперед. Воробушек свернул в переулок и спешился. Он мог думать только о том, что хочет быть с Каем, провести с ним еще одну ночь, желает этого остро и неоспоримо. Да, он мне небезразличен, но что это меняет — как и до какой степени? Кому до этого дело? Он стоял, вцепившись в руль, ошеломленный собственным самообманом. Любить той любовью, которой любил он, было если и не преступно и контрреволюционно, то уж рискованно и безрассудно — точно. Такая любовь могла только погубить. У него за спиной раздавались оклики, но слова были лишь порывами ветра. Какой-то ребенок протянул руку и решительно оттащил его в сторону, под сень дерева. Воробушек же видел лишь, как полный людей город внезапно исчез.

Наконец дождь начал стихать. Дорога серебрилась от воды. Люди все равно на нее вышли; ног их из-под воды было не видно порой аж по колено.

Воробушек снова взобрался на велосипед. И тут же ушел под воду — переднее колесо спустило. Должно быть, он наехал на гвоздь или на стекло. Воробушек вдруг ощутил холодную тяжесть мокрой одежды и воду, капавшую с волос на шею и спину. Он зашагал пешком, ведя велосипед рядом. Чистая дождевая вода уже успела пропахнуть грязью, навстречу ему плыли дохлая курица и вилок капусты. Крошечный водоворот засосал курицу под воду и тут же выплюнул. К тушке уже бежала маленькая девочка; длинные влажные волосы жутковато облепили ее лицо.

Пока Воробушек шел, вода постепенно спала. Он увидел сперва отвороты своих брюк, затем лодыжки и туфли. Его охватил отупляющий страх — вдруг существовавший еще несколько мгновений назад Шанхай исчез, вдруг его смыло и подменило другим.

Воробушек все толкал рядом с собой велосипед. Впереди, на перекрестке, горело облачко огней, а вокруг собрались люди. Воробушек едва их заметил, воздух снова стал влажным. На ум Воробушку пришла идея музыки, птичий клин нот. Надо было поспешить домой, чтобы записать эти фразы. Отворились аккорды, наполнив его слух веселой тревогой. Вдруг его поглотила толпа на перекрестке, и Воробушек упрямо тщился слышать лишь разворачивающуюся музыку. Люди рассыпались на серию рисованных фигур: девушки в красных шарфах, насмешливый голос, нестройные вспышки света. Толпа голосила так громко, что от одного этого ее собственный голос терялся. Неужели, медленно осознал он, это ярость плещет туда-сюда, от одной кучки народу к другой? Зрение Воробушка прояснилось, и он понял — это костер. Он попытался пробиться сквозь гущу народу, но с велосипедом это было невозможно.

Посередине на стуле стоял старик. Вокруг него раскачивалась толпа, напирая все ближе. Воробушек заметил девушку, ровесницу Чжу Ли, что держала метлу за черенок и размахивала ей перед стариком. Воробушек сперва подумал, что человек на стуле возьмется за метлу и начнет держать перед толпой речь, но затем он увидел, что старик, вымокший под дождем до нитки, трясется от холода, рыдает и прячет глаза от девушки и от ее издевательских жестов. «Долой У Бэя!» Свирепость, с которой это скандировалось, в конце концов пробилась сквозь размышления Воробушка. Старик молил о пощаде, но ни одного его слова было не слышно. На краткий миг Воробушку показалось, что стоило бы выйти вперед и разогнать эту детвору — некоторые были не старше восьми-десяти лет, — но кругом было еще и немало наблюдателей всех возрастов, напиравших со все большим исступлением. Он попытался было пробраться обратно, но это было невозможно, толпа вновь двинулась вперед. Взвивались разрозненные слова — реакционер, контрреволюционер, предатель, демон, — пока вновь не раздались лозунги: «Долой У Бэя!» Девушка с метловищем обвиняла У Бэя в том, что, мол, тот преподает литературу, высмеивающую реальную жизнь всех стоящих перед ним мужчин и женщин.

— Ты думал, что вправе идти по головам тех, кто ниже тебя, — говорила она. Голос у нее оказался до странности мелодичный. — Думал, твое положение всех нас принизит — но это у нас открытое сердце и ясный ум. Учитель, ты пробудил чудовище! Ты бесконечно попирал его ногами, но теперь оно выползает из грязи. Оно уродливо и грубо, и свободно от твоего презрения и превосходства. Да, это чудовище — это семя истины, которое ты пытался запереть под спудом! Мы свободны, хоть ты и пытался исказить наши умы! Хоть ты и извратил наши мечты.

Она принялась его избивать — медленно колотить метлой по спине, по ляжкам и по груди, словно наказывала животное. Старик пошатнулся и упал. Его подняли и грубо водрузили обратно на стул, хотя он еле стоял.

— Падай, мы только хуже тебя отхлещем, — проговорила девушка. — За твои преступления это еще очень скромное наказание, но не беспокойся! Со всеми слабостями мы разберемся. Это только начало.

Кто-то притащил еще один стул, и мальчишка нахлобучил на голову старику высокий белый бумажный колпак. Толпа разразилась гоготом, вопя и тыча пальцами. Старик побледнел, как будто вот-вот рухнет в обморок. На дурацком колпаке было нацарапано: «Я враг народа, сеятель лжи! Я демон!»

Вскинулись руки, вновь лихорадочно загремели лозунги — и выкрики заглушили девушку, которая до сих пор что-то говорила. Воробушек не мог пошевелиться. Каждый лозунг прилетал в старика, словно удар. Подошел еще кто-то и прикрепил к его груди длинный лист бумаги. Там было написано: «Учу говну, ем говно, сам говно». Толпа раскатисто завыла от смеха, а юноша, налепивший плакат, был вне себя от веселья.

— У Бэй, — воскликнул он, — твоим говном по всему Шанхаю разит! Ах ты дурачок! Что ж ты не подотрешься?

Старик, некогда стоявший за кафедрой и тщившийся распутать шифры словесности — точно так же, как сам он, Воробушек, тщился понять форму музыки, — рыдал от ужаса и унижения. Он страдал бы меньше, подумал Воробушек, свяжи они его и избей до потери сознания. Но толпа лишь продолжала над ним издеваться.

— Я враг народа, — повторял он теперь.

Они заставляли его повторять строчку за строчкой.

— Я развратил мышление доверенных мне студентов.

— Я допустил заграничное дерьмо в их ясные и прекрасные умы.

— Я предатель родины.

— Я заслуживаю смерти.

А затем проскулил сам:

— Пощадите, пощадите.

За спиной у Воробушка образовалось пустое место, и он тут же проскользнул сквозь него; толпа сразу же сомкнулась за ним. Воробушек продолжал отыскивать пустые местечки и пробираться вперед.

— Спешишь, что ли? — осведомился кто-то.

Воробушка пихнули, он не поддался.

— Как тебя звать, с какого ты трудколлектива? — спросил тот же голос.

— Да я только поближе пробиться пытаюсь, — в ужасе сказал Воробушек.

Незнакомец, явно не веря ему, рассмеялся.

— Гляди-ка, гляди на чудище! — сказал кто-то еще. — Скоро мы в каждое окно пролезем, в каждый дом!

Костер разгорелся, смех звучал все громче и громче. Личные бумаги У Бэя выставляли напоказ, точно военные трофеи. Кто-то зачитывал названия книг, и каждое встречали гоготом и оскорблениями. Старика побивали словами, словно камнями: буржуй, капиталист, империалист, волчара, — и девушка продолжала равномерно чередовать избиение жертвы с выволочками. Когда она вроде бы начала уставать, ее сменил какой-то паренек, и лозунги загремели с новой силой.

— Нет ни царей, — объявил паренек, — ни знати, ни помещиков, ни учителей, ни урожденного господствующего класса. Есть только такая же, как ты, саранча, ворье и чумная зараза!

— Подпали его! — упрашивала толпа. — Пускай змея отведает собственного яда!

В костер полетело еще больше книг и бумаг — дошло аж до одежды и мебели. Откопали даже детское шелковое платьице и принялись таскать его по толпе. Вернулась девушка — с большой бутылкой чернил. Она взобралась на стул рядом со стариком, стянула с того бумажный колпак и опорожнила бутылку ему на волосы. У Бэй пытался увернуться, но чернила залили ему глаза, затекли в нос и в рот и кошмарными кляксами расползлись по всему телу. Пока старик отчаянно пытался стереть густую жидкость с глаз и рта, толпа покатывалась от истерического смеха.

— Давай, напиши чего-нибудь! — орали они. — Просвети нас, У Бэй, своей премудростью! Сочини эссе поосновательней! Молим тебя! Научи нас, что думать!

— Ну вот, У Бэй, ты опять обделался! — заметила девушка.

— Глупый, грязный ребеночек! — прибавил паренек, угрожающе занося палку.

Старик съежился и зарыдал.

— Стой, не шевелись! — воскликнула девушка. — А то вся моя изящная каллиграфия насмарку!

Воробушек шажок за шажком двигался назад, железная рама переднего колеса скребла по земле. Унижение У Бэя становилось игрой все более и более азартной. Каждому хотелось самому придумать следующий залп. Толпа хихикала, даже луна в небе и ободранные летние деревья словно тряслись от восторга. У Бэй, оставшись в полном одиночестве, балансировал на деревянном стуле, как клоун. Вышел вперед еще какой-то парень, с бритвой руке, и вызвался обрить старику голову.

— Он считает, что его седины вызывают уважение, — заявил юноша. — Подрежем бабочке крылышки?

— Инеем по осени припорошило, подтопим! — выкрикнул еще кто-то.

— Оборвать ему крылья! Сбрить ему волосы!

Воробушка захлестнула волна тошноты. Дышать стало нечем.

— А зачем ограничиваться волосами? — спросил человек с тупой бритвой. — С чего это нам позволять Его Превосходительству нас унижать?

Воробушек заставил себя как ни в чем не бывало отвернуться от толпы, склонившись вперед, будто проверяет шину велосипеда. Он покосился на обочину дороги, где высилась в ряд дюжина платанов. Там, под ближайшим из них, стояла Чжу Ли — глубоко задумавшись, сама по себе. Будучи единственным неподвижным человеком в толпе, она сразу бросалась в глаза. Чжу Ли крепко прижимала к себе скрипку и вслушивалась в скандирование, словно в чрезмерно сложную музыкальную пьесу. К У Бэю поднесли бритву.

— Ты что, У Бэй, даже цирюльника нормального найти не можешь?

— Ну вот, теперь тебе хоть на танцы! Надевай-ка свой костюм-тройку и жди, пока заиграет оркестр!

— Ну же, повальсируй со мной, У Бэй! Не стесняйся…

Сломленный старик испустил скорбный вой, и толпа взорвалась победными насмешками.

Воробушек спокойно подошел к двоюродной сестре. Он тут же позабыл об У Бэе. Чжу Ли с ее скрипкой было тут не место. Он должен увести ее домой.

Он шел к ней, стараясь шагать шире, чтобы казаться уверенным и рослым.

— Сестрица, — сказал он, подойдя.

Чжу Ли повернулась и взглянула на него тревожным глазами. На миг он замялся, а затем повторил, более сурово:

— Сестрица!

Она едва дышала. Воробушек повел Чжу Ли прочь, катя велосипед рядом с ними. Присоединиться к безумию приходило все больше народу. Они несли бутылки с чернилами и свитки бумаги, и на руках у них были красные повязки, сиявшие в тусклом свете.

— Нет, — сказала Чжу Ли, оборачиваясь на шум. — Не туда. Я в консерваторию.

— Лин должна была проводить тебя до дома, — сказал он. Ему пришлось собрать все силы, чтобы говорить спокойно. — Иначе я ни за что бы тебя там не оставил.

— Она меня и отвела домой, но после дождя я снова вышла. Понимаешь, я же забронировала аудиторию, — сказала она. — Мне надо идти. Сто третья. Ты же знаешь, она самая лучшая. Рояль очень старый, и поэтому никто на нем не играет. Но я же тебе уже это говорила, правильно? И у меня уже так скоро концерт, меньше чем через три месяца. Не знаю, что со мной не так. Я Равеля как будто все никак не запомню.

— Чжу Ли, пойдем, — сказал он. — Пошли домой вместе. Я тебе помогу, обещаю.

Теперь она смотрела прямо на него. Вздохнула и зашагала следом.

— Братец, куда мы идем?

Он не ответил.

Спустя некоторое время она повторила:

— Куда же мы идем?

— Домой. Дай мне скрипку.

Чжу Ли отказалась. Они пошли дальше, держась в тени.

Хунвейбины, беспечно шатавшиеся по тропинке, едва их замечали. Когда парочка таких принялась глазеть, Воробушек окликнул их:

— С предателем У Бэем как раз кончают! Трусишка уже обоссался!

Хунвейбины покатились со смеху. Они прокричали: «Да здравствует революция!» — и поторопились дальше, боясь, что пропустили зрелище.

За спиной толпа дошла до крещендо в стихотворении Председателя Мао; голоса вызванивали: «Насекомых мы смоем, и сила за нами».

Воробушек с Чжу Ли добрались домой, в переулок. Братья его уже были в кровати, но Папаша Лютня сидел в темноте, у окна. Он вздрогнул, когда они вошли.

— Дверь за дверью, — негромко сказал Папаша Лютня. — Обходят все дома.

Чжу Ли прошла на середину холодной комнаты.

— Но дядюшка, ты же член партии…

Воробушек чуть было не сказал: «И У Бэй тоже», — но когда увидел лицо отца, промолчал.

— Если дело дойдет до нескончаемой революции, — сказал Папаша Лютня, — то настанет очередь и членов партии, и героев.

Он улыбнулся, чуть ли не рассмеялся, и по позвоночнику Воробушка пробежал ручеек ужаса.

— Отец, почему бы тебе не пойти в постель? Я спать не буду.

— Неважно, в постели, тут или на дороге — заснуть я не смогу.

— А должен, — твердо сказал Воробушек.

— И где же твоя мать! — в отчаянии сказал Папаша Лютня. — Неизвестно где, ищет беды и на свою голову, и на все наши. Воображает себе, будто в силах спасти беднягу Вэня! Да кем она себя возомнила? К ней что, наш Великий Кормчий прислушивается? Она что, такая неуязвимая?

— Я не сомневаюсь, она нам писала. Просто последние несколько недель на почте такая неразбериха…

— Нет, нет, — сам себе сказал Папаша Лютня. — Не такого мы добивались. Я критиковал всех остальных в Штабе. «Хватит выслуживаться перед помещиками, — говорил я им. — Всем жертвуйте ради партии! Кто сознается, того ждет снисхождение, кто уйдет в отказ — того ждет суровая кара! Но награда, да, награда тем, кто готов выдать других». Они мне верили, и я себе верил. Верить настолько проще, чем не верить.

— Отец, — начал было Воробушек, но Папаша Лютня его не слушал.

— В конце концов, от неверия-то что хорошего? Что благодаря ему растет, что меняется, что делается лучше? Разве не всегда лучше — для родины, для семьи, для себя — во что-нибудь верить? Сомнения ведут только к смятению и сложностям. И в любом случае, жили мы получше. Мы не собирались почивать на лаврах, мы ни в коем случае и не почивали на лаврах, борьба не окончена, и все же…

Папаша Лютня встал. Его исполинская фигура показалась до смешного маленькой. Он медленно вышел из комнаты, тряся головой и приговаривая:

— Я доверяю партии во всем. Я доверяю Председателю Мао. Но нет, нет. Не этого я хотел.

Когда Папаша Лютня ушел, Воробушек с Чжу Ли остались сидеть в неловкой тишине. Шторы были задернуты, но слышно было, как трясет улицы — снаружи доносились волны ликующих выкриков.

— Кампания эта очень мощно начинается, — сказала Чжу Ли — легко, точно обсуждала новую музыкальную пьесу. — Вообще-то, Воробушек, тебя уже тоже кто-то разоблачил. Я сама видела.

— Да весь факультет разоблачили. Не могут же они всех нас перестрелять.

Когда она не ответила, он пошутил, что перемены бы ему не помешали. Пожить в пустыне, подальше от честолюбивых студентов, стало бы прекрасной передышкой. Наконец-то появилось бы время сосредоточиться на собственной работе.

Чжу Ли его не слушала.

— Я последние несколько дней тебя вообще почти не видела. Где ты был, что делал?

— Думал.

— Ты новую симфонию закончил?

— А, — сказал Воробушек. — Симфония — одно название.

Чжу Ли улыбнулась, но лицо ее в темноте казалось очень худым и бледным. Через пару месяцев ей должно было исполниться пятнадцать, но на свой возраст она не выглядела; она казалась хрупкой, словно детская пухлость ее покинула, но ничего не пришло взамен.

— Если это ты так напрашиваешься на комплименты, то перебьешься. Знаю я, как ты их ненавидишь. Но, Воробушек, эта твоя симфония, я благодаря ей не забываю, что такое музыка. Это самая честная вещь из всех, что ты писал, и я из-за нее тебя просто побаиваюсь.

— Сестрица, ты наверняка выбилась из сил. Может, отдохнешь?

Она улыбнулась.

— Ничего я не выбилась. По правде говоря, у меня такое чувство, словно всю жизнь я спала, но теперь… наконец-то пробуждаюсь.

— В каком смысле ты спала?

— Я теперь вижу, — сказала она, — что все эти часы репетиций, вся преданность делу, честолюбие и мечты, все это подходит к своему пику, — она помолчала немного. — Я слишком медленно продвигаюсь. Чему там профессор Тан меня учил? Для «Цыганки». Кто слишком медленно играет, того поглотит время.

— Чепуха.

— Вчера, — продолжала она, — уходя из консерватории, я зашла во внутренний двор, и вдруг меня разом обступили однокурсники. Они сказали, что я теперь обязана опуститься на их уровень. Пытались отобрать у меня скрипку. Я все повторяла: «Я патриотка, я хочу служить отчизне», — но они только рассмеялись и сказали: «У попрыгуньи-стрекозы отчизны нет». «Пора преподать правоуклонистской сучке урок». — Она помолчала, с серьезностью, которая словно разлилась по всему ее телу, скрестив на груди руки. — Еще несколько человек прибежали из здания, случилась ссора. Потом она перешла в драку, но мы с Тофу Лю ухитрились сбежать. Если бы не Тофу, я могла бы попасть в настоящую беду, — она смеялась. — Мы сбежали! И я подумала: как это странно, что это я — убегаю, потому что это же они боятся мира, который им неподвластен. Прошлой ночью пришли к Тофу Лю. Ты же его знаешь, да? Такая нежная душа, еле-еле страницы переворачивает. Весь дом ему разнесли, избили родителей, разломали мебель. Все музыкальные инструменты… его отец — правый уклонист. Обвинение предъявили в пятьдесят восьмом, в том же году, что и моего.

— Зачем ты согласилась пойти на учебную группу? — Воробушек услышал перемену в собственном голосе, нотку обвинения, и ему самому от себя стало гадко. — Почему ты мне не сказала?

— Потому что, когда утром зашел Кай, я видела, что ты счастлив. Я была рада видеть тебя довольным. И Кай же наш друг, разве нет? Потому что я же знаю, я же тоже вижу, что происходит. Я думаю… нечего тут сказать.

— В консерватории репетировать ты не будешь. Я уверен, все вернется на круги своя, но… ты не должна делать ничего, что может привлечь их внимание.

— Не делать ничего? — сказала она. — Что же мне делать? Воробушек, ты знаешь, что Кай теперь хунвейбин? Я слышала… он возглавлял напавших на родителей Тофу Лю…

— Ты это себе надумала.

Она ошеломленно уставилась на него.

— Как я могла что-то такое надумать?

— Прошлой ночью Кай был со мной, — сказал Воробушек.

— И был с тобой весь вечер?

Он солгал ей, даже не задумываясь.

— Да.

Она покачала головой.

— Тофу Лю его видел. И когда мои однокурсники меня окружили в консерватории, Кай там был.

— Нет, быть такого не может.

— Что ж, — сказала она. В ее глазах мелькнуло разочарование, и снова Чжу Ли как будто загнала его вглубь. — Если быть такого не может, видимо, я ошибаюсь.

Воробушек что, правда думал, что она будет сочинять? Она что, когда-нибудь раньше так делала? Мысли Чжу Ли бестолково извивались. Вчера днем однокурсники глядели на нее с ненавистью, словно она была изменником родине. Эта перемена случилась будто в одно мгновение. Или, быть может, подумала она, это чувство всегда в них жило — но она не понимала его, пока не увидела в лице Кая.

Воробушек рядом с ней молчал.

Дети классовых врагов — враги народа! Эта дочка правого уклониста — грязная шлюха! Два месяца назад она знала, что ее можно было бы склонить отречься от собственной матери, она могла бы сделать что угодно, чтобы не лишиться места в консерватории. Если бы у нее отняли музыку, она бы умерла. Да, вот до чего вероломны дети классовых врагов! А ее родители, меж тем, осужденные изменники родине, никогда ни на кого не доносили и ни от кого не отрекались. Что же это значило? Народ должен быть прежде всего превыше семьи и себя самого, превыше мелочных забот вроде привязанности, музыки и любви. Никакого больше Прокофьева, никакого Равеля, ничего от привитого ей Бахом мира, никакой больше западной музыки, написанной для того, чтобы ей пассивно внимали. Какие слова Прокофьев положил на музыку? «Друзья мои, товарищи, еще мы очень молоды…»[8] Мы должны бороться, сказал Председатель Мао. Мы — наследники лучшего мира. Равенство нас защитит. Равенство даст нам силу.

Она прервала молчание.

— Воробушек, мне нехорошо. У меня с головой что-то. Я, должно быть, все себе навоображала.

— Чжу Ли, милая, иди и отдыхай. Я тебя разбужу, если что-то случится.

Милая, подумала она. До чего же он храбрый, что пользуется таким ностальгическим языком. Если бы она в самом деле хотела защитить своих родных, разве не стоило бы ей сдаться властям? Но за какое преступление? Собственные размышления ее напугали — смысла в них не было никакого.

Крики снаружи поутихли. Студенты повернули на другую улицу.

— Там профессорские квартиры, — сказала Чжу Ли. — Даже если сегодня они сюда и не придут, мы тут как яйца в корзинке.

Воробушек не мог не заметить, как Чжу Ли вцепилась в свою скрипку. Перед глазами у него стоял Вэнь Мечтатель с потрепанным чемоданом, откуда имена торчали наружу, как одежда. Он попытался прочистить мысли. Чжу Ли была всего лишь ребенок, а детей трогать не станут. Дети, сказал Председатель, несут в себе семена революции.

В предрассветных сумерках Чжу Ли направилась в консерваторию — вернуть ноты бетховенского «Императора». Библиотека была заперта, и Чжу Ли очутилась в сто третьей аудитории — в комнате, куда ни разу прежде не заходила без скрипки. Поблизости никого не было. Она закрыла дверь, села на пол и долго переводила дух. Ей хотелось помешать времени течь так быстро. Прошлую ночь Чжу Ли провела без сна, перечитывая речь Председателя Мао об искусстве и литературе, но всякий раз, как ей чудилось, что здесь, возможно, брезжит истина, как та пачкалась и рассыпалась на куски. Слова Председателя были изящны, безупречно отточены, но стоило им коснуться ее мыслей, как они кривились и калечились. Не в силах сомкнуть глаз, она написала длинную самокритику — но не того сорта, какой требовала партия. Вместо того раз за разом, пачкая страницу, всплывали все те же контрреволюционные слова.

«Кто я в основе основ?»

«Способна ли я меняться?»

Если знаешь — скажи, писал Председатель Мао, если говоришь — говори все.

«Но того, в чем я сомневаюсь, все больше и больше! Я боюсь услышать то, что думаю. Я знаю, что партия во всем права. Я говорю, что это правильно, но даже самые простые истины кажутся вовсе не истинами».

Тому, чего не знаешь, можно и научиться. У нас хорошо выходит не только ломать старый мир — но и строить новый.

«Но что, если новое — не что иное, как бацилла все той же заразы? А как же преданность, как же долг и братская любовь? Разве достойно презрения все старое? Разве даже прежде мы уже не были чем-то?»

Почему ты защищаешь музыкальную культуру, которая даже не твоя?

Она ущипнула себя за руки, и боль пронзила ее до самой шеи.

«Довольно этих мыслей! Они все без толку, потому что где-то в глубине души я знаю — то, что говорит партия, правильно. Только вот я такая эгоистка, такая эгоистка…»

Где-то рядом раздалось шарканье. Чжу Ли встала. Из подвалов в цокольном этаже донесся низкий стон. Там что, все это время кто-то был? Чжу Ли затрясло. Нет, сказала она себе, у нее с головой проблемы, она почти не спала. И все же она слышала, как кто-то стонет от боли. До нее вдруг дошло, что сто третья аудитория — отражение подземной библиотеки. Чжу Ли вышла из комнаты, пулей взбежала по ступеням и вылетела на теплый воздух. Было еще рано, еще темно, словно отсчет времени прервался и только теперь его запускали вновь.

В кармане у нее были выданные семье талоны на масло и крупу, и она шагала в тумане, прикрыв карман рукой — пряча и защищая талоны. После отъезда Большой Матушки и Завитка обязанность отоваривать пайку перешла к ней.

Очередь за маслом уже дотянулась до улицы Цзюйлу. Когда Чжу Ли увидела, сколько придется стоять, ее рассеянность обратилась виной. Она должна была первым делом прийти сюда. Заходить в консерваторию было ошибкой, она сама это понимала и все же вот опять поддалась глупости и себялюбию. Она заняла свое место в конце очереди — за босой девушкой, что стояла, крепко зажмурившись. Волосы ее были обрублены грубо и ровно, словно топором. Все молчали. Все здания были окутаны красными транспарантами. На дороге валялся сломанный стул — а рядом веревка, на которой запеклось что-то, похожее на чернила. В мыслях Чжу Ли в такт друг другу раскачивалось три фразы: партийное мышление, народное мышление, идеологическое содержание. Все дело в том, как я думаю, подумала Чжу Ли. Все правильное от этого наполняется ядом. Если бы я только могла заставить свои мысли замолчать. Она чувствовала себя так, словно уже сутками не смыкала глаз.

Выдачу паек должны были начать еще только через час. Быть может, если повезет, очередь дойдет до нее к полудню. Если масло закончится, завтра она придет снова. Она сдастся, забудет о консерватории и уйдет. При этой мысли с плеч ее словно свалился груз.

— Да, — произнесла она, вспугнув стоявшую рядом девушку. Эти мысли были обращены к Каю, но сами они словно ей уже не принадлежали. — Всегда есть завтрашний день, и послезавтрашний, и послепослезавтрашний. Меняться и расти никогда не поздно.

Люди, здания и предметы вокруг все до единого казались непропорционально большими — не только они сами, но и их тени. Бывал ли прежде на свете столь полный света июль? Теперь она заметила, что стоит у стены, сплошь увешанной плакатами. «Разоблачим…» «Разрушим…» «Восстанем и… искореним… позор». В голове у нее жужжали слова, выписанные красной тушью колоссальных размеров иероглифами. «Огонь по штабам!» Это звучало как какая-нибудь игра, выдуманная Летучим Медведем и Да Шанем. Какое, должно быть, странное ощущение — писать жестокие слова столь аккуратной каллиграфией. Чжу Ли прогнала эту мысль. Диссонанс требовал не менее точной техники, чем красота. В голове у нее все повторялось либретто Прокофьева: Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его[9]. Прокофьев цитировал Маркса, хунвейбины цитировали Председателя Мао, все выкрикивали заимствованные идеи, ее однокурсники заучивали наизусть лозунги Председателя и брали его поэзию за свою. Так выходит, в конце концов, мы не так и отличаемся друг от друга, подумала Чжу Ли, кроме как тем, что я говорю языком Баха и музыкальных идей Прокофьева; и все же никто из нас не знает истинной природы своих голосов, неважно, в чем причина, но никто из нас не говорит собственными словами. Неужели в самой глубине существует одно лишь желание, но не справедливость? Все, чему мы научились со времени падения старых династий, это лишь как умножать шум.

Теперь шум расщеплялся у нее внутри. Словно в самом воздухе она расслышала Симфонию № 3 Воробушка. Собственный ее голос прорыдал: «Всегда есть завтрашний день и послезавтрашний. Не может же быть слишком поздно».

Очередь самую малость сдвинулась вперед.

Чжу Ли почти достояла до конца. Всякий раз, как кто-то, ликуя, уходил с полным пайком, голова у нее все больше кружилась. Она позволила себе пересчитать стоявших перед ней людей. Восемнадцать. Был полдень, тени давно исчезли, и дома в солнечном мареве расплывались в водянистые отражения. Она шагнула вбок и заглянула в голову очереди. Семнадцать. Тротуар принял тусклый до зернистости белый цвет. Позади нарастало какое-то возмущение, но Чжу Ли, сосредоточившись на получении пайка, не оборачивалась. Голоса горячились, им испуганно ответила женщина — слабеющий ми-минор. Ее с легкостью заглушили насмешки. Но Чжу Ли все равно не оборачивалась. Перед ней начала продвигаться очередь, и изнеможденным разумом она видела очередь словно сверху — многоножка, тянущая вперед крошечную головку. Чжу Ли стояла вплотную к босой девушке впереди, и когда девушка повернулась, Чжу Ли повернулась тоже, словно они срослись. Она увидела, как из очереди тащат тетку. Тетка была примерно ровесницей ее матери. Хунвейбинка — высокая, тощая девица — давила ей на загривок, точно тетка была волом.

На тетке была светлая блузка и темно-синяя юбка ниже колен. Должно быть, тускло подумала Чжу Ли, это ее одежда вызвала гнев хунвейбинов.

— Товарищи, вы только поглядите на это отребье! — завопила девица, волоча тетку вдоль очереди.

Девица так громко орала, что ее розовый рот как будто поглотил все ее лицо. Чжу Ли подавила желание расхихикаться, раствориться в игривом веселье, отвернуться и скрыть свое потрясение, но тут девица пихнула тетку прямо на нее.

— Дай ей по бесстыжей морде! — заорала она.

Чжу Ли застыла как вкопанная.

— Ударь ее! — крикнула девица.

Кто-то рядом с Чжу Ли протянул руку и отвесил тетке звонкую пощечину. Звук — или же его эхо — получился мягкий и приглушенный. Лицо тетки было скрыто темными волосами, выбившимися из-под резинки, а затем ее голову оттянули назад, и Чжу Ли увидела кровь у нее на губах — полных и нежных. Эту женщину, тупо подумала она, наказывают за желание, за вырождение, что у нее внутри.

— Ты, товарищ! — закричала девица. Чжу Ли подняла глаза. — Преподай этой шлюхе урок!

Где-то совсем рядом в ухо ей шептал мужской голос:

— Давай, не бойся. Всем нам надо усвоить урок, не стесняйся!

Женщина стояла так близко к Чжу Ли, что та видела, как дрожат ее веки и набухают свежие капельки крови. Девица орала какую-то бессмыслицу. «Куда я дела талоны? — ошеломленно подумала Чжу Ли. — Очередь что, сдвинулась? Не хочу потерять свое место. Я так долго-предолго ждала». Она занесла правую руку, но ничего не сделала.

— Давай, — поторапливал мужчина. И ласково, так ласково: — В чем дело? Не стесняйся!

На них все больше напирали. Тетку вдруг отдернули прочь. Ладонь Чжу Ли осталась раскрытой, словно собираясь поймать что-то из воздуха.

— Маленькая капиталистическая шпионка, — говорила девица. — Шлюха вонючая!

Очередь ломилась вперед. Уголком глаза Чжу Ли заметила кого-то с невероятно огромным мешком муки. Молодежь обносила распределительный склад, даже вытаскивая оттуда работников. Чжу Ли закрыла глаза.

— Сорвем с них маски!

— Буржуазные крысы!

— Выволочь их вон!

В криках прослеживался веселый плясовой оттенок — фокстрот французского Пьеро.

— Быстро, начисто, отрубить им головы!

Откуда только взялась эта толпа? Чжу Ли слышала грохот, точно рядом приземлялся самолет, но то была лишь распаленная, плотная масса людей. Время ускользало. Скоро стало бы слишком поздно.

— Да просто кричи лозунги, — шепнула девушка рядом. — Быстро! Они на тебя смотрят. Ох, ну что же ты так боишься?

Была ли то маленькая босоногая девушка? Но, обернувшись, Чжу Ли увидела лишь напирающие тела и ни одного сочувственного лица. Очереди больше не существовало, ее смяла толпа. Где же талоны? Неужели кто-то выдернул их у Чжу Ли из рук? Нет, они были на месте — заткнуты в карман юбки. Чжу Ли затошнило, она поняла, что ее сейчас вырвет. А где та женщина? Что за отвратительный изъян они в ней углядели? Толпа словно набухла и поглотила ее, оторвав от истерящих хунвейбинов, толпа была и ужасом, и спасением. В своей ярости она эволюционировала от сотен зевак в единое существо, в змею с тысячей глаз, что извивалась тот так, то эдак, выискивала со все возрастающим тщанием каждую обнаруженную в себе крупицу грязи. Змея вертела по сторонам длинной шеей. Когда она нашла Чжу Ли, то тут же оторвала ее от земли и потащила сквозь толпу. «Не бойся, — подумала Чжу Ли, — это не на самом деле». Она вдруг очутилась в новой очереди. Это что, она кричала? С ней было с дюжину людей — старухи, тетки и даже девушки, — и все глядели в ужасе и оцепенении. Вокруг чванно разгуливали хунвейбины и тычками заставляли их встать на колени. Чжу Ли ударилась о бетон, и на нее нахлынула боль. Она тут же словно отделилась от себя, наблюдая с расстояния нескольких шагов, она была частью толпы, и ей видно было жертв — и себя тоже. Девушка — другая девушка — шла к ним с ножницами. Она запрокидывала голову за головой и отрезала огромные клоки волос.

— Мерзкие суки, — твердила девушка.

Чжу Ли вернулась в себя и ощутила ослепительный щелчок ножниц — а затем непривычную легкость, когда упала копна ее волос. «Ничего страшного, — подумала она, — главное, талоны не потерять. Папаша Лютня очень рассердится, если я выроню их из кармана». Опять что-то творилось. Кто-то произнес:

— А, да это же скрипачка. Чопорная сучка, чей папаша контрреволюционер.

Они вырвали у нее сумку, перевернули вверх дном, и ноты Бетховена гневно выпорхнули наружу. До Чжу Ли доносились плач и мольбы, треск рвущейся одежды, но она сосредоточилась на бумагах.

— Знаю я эту дрянь! Мать у нее правоуклонистская собака!

Они смеялись над нотами, топтали их, притворялись, будто поют по ним. Появились люди с переливавшимися через край ведрами, и Чжу Ли увидела, как воздух прорезали подтеки черного. Всех коленопреклоненных поливали чернилами — или это была краска? Чжу Ли склонила голову, и, точно насмешки и плевки пробили внешнюю стену, все полилось внутрь. После первых трех, пяти, семи пощечин она вскрикивала от гнева и боли, но потом тело начало постепенно неметь, и она перестала что-либо чувствовать. Время растягивалось, в точности как в Биньпае, когда она была еще ребенком, а ее отец стоял на коленях в центре зала. Тогда она все удивлялась, почему отец не встанет. Почему ему не дадут подняться. Она подумала о маме и о том, что передавалось от матери дочери, от мужа жене, от одного возлюбленного к другому — кровь, касание, зараза. «Это я отворила библиотеку Старого Запада, — подумала Чжу Ли, начинавшая терять сознание. — Это была моя ошибка, и она погубила жизнь моих родителей. Каждая пощечина, каждый пинок, каждое унижение, что я получаю, — это пощечиной, пинком и унижением меньше для мамы. Что я такое внутри? Что это они наконец видят?»

— Эй, шлюшка, я с тобой разговариваю! — продолжали кричать они.

Ей вновь запрокинули голову назад.

— Как эта грязная шлюха сюда пролезла?

— А ну сознавайся, кто ты!

Они кричали через мегафоны ей прямо в ухо, точно хотели ее оглушить. Отвешивали ей оплеуху за оплеухой. Разве быть мной — преступление? Разве не верить — преступление? Ей хотелось рыдать от собственной медлительности, собственной наивности. От засыхавших на лице чернил больно стягивало кожу. Все прочие женщины в чем-то сознавались. Чжу Ли, судя по всему, единственная еще стояла на коленях. Она знала, что виновна, но не могла сознаться. Толпа вокруг нее словно росла и вздымалась в ликовании.

— Открой рот, ты, демон!

Еще пощечины, и вот они уже принялись ее пинать, снова вздернули на ноги и теперь уже связали ей руки за спиной, так что запястья оказались высоко задраны в воздух, выше плеч, а голова практически лежала на земле. «Репетиции часами, — бессвязно подумала Чжу Ли. — Я репетировала и репетировала. Я выучила наизусть тысячу часов музыки, и что в итоге? Крошечная жемчужинка времени, которая скоро рассосется». Чжу Ли оглохла. Она видела повсюду вокруг лица, она видела движение — но не слышала звука. Они как будто решили, что она бесполезна, что она идиотка, и перенесли свое внимание на женщину рядом, которая так горько плакала, что больше не могла стоять. Чжу Ли захлестнула жалость, и она увидела за спиной у женщины тьму. Вот куда мне надо, подумала она. Но краска — или это были чернила? — и пот залили ей глаза, и она никак не могла их протереть. Было невыносимо жарко. Они непременно бы к ней вернулись, но до Чжу Ли доносилось лишь бормотание, лишь тишина, и это ее защищало. «Теперь я готова, — подумала она, — все цветы принести… я отыщу все цветы, даже если придется выкрасть их из рук нашего Великого Вождя, и принесу их к ногам Прокофьева». Всю свою душу она отдала музыке. Ей вновь вспомнились слова «Фауста» Гете: «Вот зрелище! Но горе мне: лишь зрелище!»[10] Тьма укажет ей путь к выходу. Тишина расстелется в пустыню, в свободу, в новое начало.

Чжу Ли поняла, что куда-то движется, и ощутила, что вокруг нее много пустого места — темнота, которую она приняла за асфальт, за дорогу или за ночь. Где ее руки? Они как будто отделились от тела и отпали. «Мои пальцы пошли собирать мои волосы, — силясь улыбнуться, подумала она, — они ушли собирать мои чудесные волосы». Пытаться открыть глаза было бессмысленно. Корка склеила веки напрочь, и уцепиться было не за что, кроме как за острую пронзительную боль, гнездившуюся где-то глубоко в легких. Послышалась неопределимая фортепианная музыка. Как близко она раздавалась — но нет, музыка была лишь жестокой шуткой. Кто в такие времена играет на рояле? «О, — подумала она, когда ручеек воды коснулся ее глаз и затем губ, — мои славные руки принесли мне воды». До нее донеслось эхо, а затем, словно воздух сменил тональность, туман превратился в дождь, дождь превратился в музыкальный тон, а тон — в голоса. А потом в один конкретный голос, который она немедленно и невозможно опознала как принадлежащий Каю. «Нет, — подумала она, меж тем как легкие болели все сильнее, — не стоит попадать ему в руки». Вновь ощущение движения. Затем дорога отлепилась от ее кожи. С ней был Кай. Под всеми этими спутанными впечатлениями она вдруг уловила новую идею, новый род любви, который она прежде никогда еще не испытывала, привязанность сродни таковой к брату, к другу, к возлюбленному, который никогда бы не мог принадлежать ей, к музыкальному единомышленнику, к спутнику, который мог бы быть ее соратником до самой смерти. «Какая жалость, — подумала она, — что у нас никогда уже не будет возможности вместе сыграть «Цыганку», потому что мы что-то такое в нее привносили, что прежде никто не слышал. Сам Давид Ойстрах бы отдал нам должное; это истина и позор, нет, одиночество, что происходит из несогласия с самим собой. Это одиночество. Только и всего, Кай», — подумала она. Да, если бы только это был Кай.

— Да, Чжу Ли, — сказал он. — Хунвейбины все ушли.

Времени больше не стало. Она двигалась — но все же оставалась на дороге. Она стояла на коленях — и все же лежала в темной, влажной комнате. Она слышала голос Папаши Лютни, слышала, как плачет Летучий Медведь, а Кай говорит, что две женщины из ставших мишенью для сессии борьбы так и остались лежать на дороге — они были мертвы. Одну, профессора математики в Шанхайском университете, километр волокли по тротуару. Чжу Ли прогнала шум прочь, он доносился до нее — но не до ее слуха, а ветерком по рукам, по ладоням и пальцам. Кто-то ее умывал, она знала, что это может быть только Воробушек. Она понимала, что в безопасности и, если хочет, может сейчас открыть глаза, но она не захотела. Ее постигло молчание. Оно не пыталось соединить все свои разрозненные части, притвориться, будто те составляют единое целое. Ему ни к чему было притворяться. Молчание все видело, всем владело, и в конце концов оно получало все.

В дом явились хунвейбины. Он слышала, как они подходят все ближе, они вошли, и посыпались вещи, раздалось еще больше криков, они увидели ее и сказали, что еще вернутся. Кто-то плакал. Это оказалась соседка, госпожа Ма; она выкрикивала: «Позор, позор!» — но кому? Чжу Ли не знала и боялась догадываться. Позор вкрутился в нее, как штопор, свивая воедино себялюбие, легкомыслие, пустоту того, чем она была, пока ни одной возможности измениться больше не осталось.

В следующей жизни, решила Чжу Ли, будет больше цветов, чем в мире людей, больше текстур и разновидностей времени. Это будет мир Бетховена, сидевшего спиной к слушателям, когда он понял, что звук нематериален, что это всего лишь эхо, что подлинная музыка всегда внутри. Но уберите музыку, уберите слова, и что останется? Одно ухо ей повредили. Она тосковала по маме и папе. Как ярко мерцало перед ней ядро ее самой — совсем чуть-чуть не хватало дотянуться. Что ты такое, спросила она. Где ты?

Она села и поняла, что на дворе ночь. Она садилась снова и снова, представляя себе, словно отбрасывает простынь, подходит к двери, выходит в соседнюю комнату и на свежий воздух, наружу.

Воробушек слышал, как проснулась сестрица. Он уснул в кресле возле ее кровати. Прежде чем он полностью открыл глаза, она уже успела выйти из комнаты и свернула по коридору. Он не в силах был пошевелиться. Она увидела бы плакаты, сохнувшие на кухонном столе. Да Шаня и Летучего Медведя заставили критиковать Чжу Ли, Завитка и Вэня Мечтателя, и с утра эти разоблачения наклеили бы на стену. «Напиши, что она дочь правоуклонистской мрази, — наставлял Папаша Лютня. — Так надо. Просто напиши. Не надо так на меня смотреть. Это же просто слова, ничего такого».

Да Шань размазал тушь, и отец выкинул плакат и заставил его писать заново.

— Да Шань, — сказал он, — если ты не изобличишь Чжу Ли, ей только хуже будет. Они вернутся и скажут, что она демон, что она внедрилась в нашу жизнь. Если они хотят нас смирить, то пускай. Разве не лучше быть поскромнее? Или ты хочешь, чтобы твой бедный отец и братья расстались с жизнью?

Дрожа, подросток обмакнул кисть в тушь. И старательно вывел имя Чжу Ли.

Папашу Лютню уже дважды вызывали в консерваторию, где сессия борьбы продолжалась двенадцать часов без перерыва. Их соседка, госпожа Ма, исчезла, и преподаватель Чжу Ли, Тан Хон, тоже.

— Критиковали меня, по сравнению с остальными, очень мягко, — поведал Папаша Лютня, когда вернулся.

По всему телу у него были синяки и ссадины. Один глаз заплыл так, что не открывался, лицо перекошенное, все в крови, но обвинители — студенты Папаши Лютни из консерватории — руки его не тронули. Людям, которых в прежних кампаниях заклеймили правыми уклонистами, даже тем, кого, как Завитка, реабилитировали, повезло куда меньше.

Воробушка дважды забирали хунвейбины. Они посадили его под замок в кладовке в консерватории, но обличать его и критиковать никто не пришел. В конце концов дверь открылась, и его отправили восвояси. Единожды униженных жертв унижали снова и слова, словно знакомое лицо вызывало наибольшую ненависть; именно их винили в том, что все больше и больше обещаний берут назад, в кровавых жертвах революции; эта злоба словно заразила даже самых юных. Только это была не злоба — это было мужество, и они были верными солдатами, оберегавшими Председателя. Воробушек должен был защитить Чжу Ли, нужно было найти укрытие, но где? Отец говорил, что в университетах насилие хуже всего. По радио провозгласили, что в Пекине писатель Фу Лэй, которого некогда чествовали за переводы Бальзака и Вольтера, ежедневно подвергается собраниям борьбы вместе с женой. Все книги семейства сожгли, а рояль разломали. Их сын, пианист Фу Цун, попросил — успешно — политического убежища на Западе. Отца, Фу Лэя, тихого предателя, отравленную иглу, обернутую в шелк, наконец-то призывали к ответу.

Утро делалось все жарче. Когда Воробушек снова проснулся, Чжу Ли сидела в постели под окном. Она оставила для матери место, словно Завиток в любой момент могла вернуться домой. С обрезанными волосами она казалась даже младше своих лет.

— Все хорошо, — сказала она. — Можешь засыпать обратно.

— Я не спал, — он выпрямился в кресле, потер лицо, отгоняя тревожные сны. — Нет, я просто думал.

— Со мной уже все в порядке, и я знаю, когда ты врешь.

Он улыбнулся. Чжу Ли медленно поднесла ладонь к противоположной руке, подняла до плеча, нащупала концы волос.

— Шесть месяцев, — негромко сказала она, — и все отрастет. — Она смотрела не него, и от темных разводов на лице, от болезненно пожелтевших синяков казалось, будто она сидит в тени, несмотря на заливавший комнату солнечный свет. — Воробушек, ты мою скрипку не видел?

— Твою скрипку? — тупо переспросил он.

Она ждала, пристально глядя на него.

— Чжу Ли, — сказал он. Дрожь в собственном голосе была ему отвратительна, и он ее подавил. — Ее уничтожили.

Она кивнула, словно дожидаясь второй части фразы. Он беспомощно взглянул на нее.

— Ее уничтожили.

— Да, — сказала она. — Но потом…

— Вчера, нет, два дня назад пришли хунвейбины. Пришли и разломали все инструменты. Даже сюда зашли, но папа… мы попросили их уйти. Папашу Лютню разоблачили, ему пришлось идти на митинг, но уже все закончилось. Он дома. Консерватория закрыта. Может, и к лучшему.

Чжу Ли кивнула. Воробушку она казалась почти невыносимо в себе.

— А где Да Шань и Летучий Медведь? — спросила она.

— В Чжэцзяне, с папиным двоюродным братом. Госпожа Ма увезла их поездом. Тебе тоже надо уехать…

— Да, — сказала она. А затем, так беспечно, что Воробушек даже ушам своим не поверил: — И все-таки мне стоило пойти учиться сельскому хозяйству. Братец, ты что, радио не слушал? Кампания повсюду. В Чжэцзяне все будет точно так же.

Он не стал ей рассказывать, что на прошлой неделе четверо профессоров консерватории покончили с собой, а профессора Тана заперли в комнате без света и почти без еды. Чжу Ли ни словом не обмолвилась о написанных Да Шанем разоблачениям. Улицы захлестнула волна скандирования, но они сделали вид, будто ничего не слышат. Волна прокатилась по Пекинскому шоссе и сомкнулась вокруг них. Чжу Ли спросила, не видел ли он Кая.

— Два дня назад. Не понять было, как он.

— Но его же защитят, так ведь? Никто его не тронет. Тебя не тронут.

Чувство в ее голосе было родом из другого времени — старая влюбленность, что упорно не угасала. Воробушек не знал, что делать, и поэтому просто кивнул.

Она закрыла глаза.

— Братец, я рада.

Когда она снова заговорила, ее голос был очень спокоен.

— Я рада, — сказала она. Снова коснулась своих волос и опустила руку. — Воробушек, это прямо как когда утром дневной свет застит звезды. Думаешь, что он, весь этот свет, так далеко, но все равно есть огромная вселенная звезд и всего остального, и просто не верится, что они исчезнут…Воробушек, из всего того, что обо мне говорят, в одном они правы — я гордячка. Я горда быть собой. Я правда верила, что однажды сыграю перед самим Председателем, что поеду в Лондон, в Москву, в Берлин! — Она рассмеялась, словно ребенок при виде того, как играет домашний зверек. — Теперь-то я знаю. Все эти места останутся для меня лишь словами. Гордыня моя была так велика, что я воображала себе, будто однажды буду стоять в доме, в котором жил Бах, увижу его почерк, его комнаты и его узкую кровать и покажу людям, что это для меня значит. Они услышали бы. Услышали бы во мне Баха, поняли бы, что он и моим тоже был. А сейчас — не знаю как, не знаю зачем…

Ясность в глазах Чжу Ли его пугала.

— Во всем этом какая-то шутка, — сказала Чжу Ли, — вот почему надо мной все смеются. Понимаешь? Все то, чего у нас нет, ничто в сравнении с тем, что у нас было. Жизнь может быть долгой или краткой, но внутри нее, если повезет, всегда есть одно такое окошко… Я в него выглянула и составила собственное представление о Вселенной, и, может, оно было неправильное, я уже и сама не знаю, я никогда не переставала любить родину, но я и чему-то еще тоже хотела быть верной. Я такое видела… Другой жизни мне не надо.

Воробушек встал и пошел закрыть дверь, но та уже была закрыта. Он подошел к окну, шпингалеты на котором были задвинуты до упора, задернул шторы и постарался придумать, что делать.

— Завтра, — сказал он. — Я отвезу тебя в Чжэцзян. Ты там будешь не одна. Летучий Медведь и Да Шань…

— Нет, — сказала она. — У них от этого будут только неприятности.

Но какие еще оставались варианты? Невыносимо было сознавать, что выхода нет. Думай, велел он себе, ты должен мыслить ясно. Его внимание привлекли тетрадь, ручка и чашка возле кровати, и он отодвинул ручку и взял тетрадь. Его трясло. Вид почерка Вэня Мечтателя его неприятно встревожил. Где же Большая Матушка, где Завиток? Только они, а не он и не его отец, знали, как ее защитить. Он презирал себя за слабость.

— Чжу Ли, — сказал он. — Эти беспорядки не вечны. Должно же оно закончиться.

— Бедный мой отец. Что же он почувствует, когда вернется домой и увидит, что со всеми нами случилось?

Он не ответил, и Чжу Ли протянула к нему руку — к тетради.

— Эту я дочитала. Давай продолжим. Семнадцатая глава, твоя любимая, правильно? Вот тут коробка, под кроватью. Мне пришлось ее спрятать от Папаши Лютни.

Он вытащил коробку на кровать. Чжу Ли пригладила волосы руками, точно готовясь к приходу гостя. Она сказала:

— Есть у меня мысль что… может, давным-давно Книгу записей писали про будущее, которое еще тогда не наступило. Вот почему сейчас она нам кажется такой понятной. Будущее наступает. Мы прошли весь этот путь, чтобы с ним встретиться.

— Или, может, — сказал он, — это мы раз за разом возвращаемся в один и тот же момент времени.

— В следующий раз мы встретимся уже в ином месте, правда, Воробушек?

— Да, Чжу Ли.

День переходил в вечер, а Воробушек читал вслух главу, словно листать Книгу записей было все равно что запереть входную дверь и задвинуть засов. А в комнате Да Вэй вот-вот покинет Америку и вернется домой, но перед отъездом композитор по имени Чоу приводит его на репетицию в Карнеги-холле. От центральной фигуры дирижера, Эдгара Вареза, лучами расходится сотня музыкантов, а тем временем в соседнем зале играет другой оркестр, поменьше. Перемежаясь и сталкиваясь, слышимые, но не видимые друг другу, они играют одну и ту же симфонию на барабанах, пожарной сигнализации, обрывках песен, сиренах, вопящей флейте и грохоте и звоне гудков метро. Дьявольская сумятица симфонии прекраснее всего, что Да Вэй когда-либо слышал. Она будто разом и включает его в себя, и торопит в дорогу.

«Да Вэй, ты ни в коем случае не должен ехать обратно, — говорит ему потом Чоу. — Возвращаться уже поздно».

Да Вэй не знает, что на это ответить. Оркестр уже освободил сцену, но музыка стоит, выжидая, точно стая цапель.

«Вот я, — говорит Чоу. — Я покинул Шанхай в самый разгар боев. Японцы за нами гнались, но нам удалось затеряться в толпе… — Лицо его, столь живое при рассказе, посерело. — Солдаты задержали другой отряд, приняли его за нас. Они их собрали и всех перестреляли. Их просто выкосили всех… Понимаешь, как оно все? Жизнь за жизнь. Мне ни за что нельзя возвращаться».

В зале кажется, точно все сотни кресел до единого склонились к ним и прислушиваются.

«Я тебе говорю: наша родина в нас не нуждается. Мы оба с тобой и минь, порченые люди, каковые, к слову сказать, скоро составят большинство населения земного шара».

Когда глава закончилась, Чжу Ли взяла тетрадку в руки и сказала:

— Я никогда не слышала Вареза. Я так мало современной музыки двадцатого века слышала. Я бы так хотела когда-нибудь поехать за границу и послушать то, что слышат они.

Она прибавила, точно до сих пор этого не понимала:

— Да Вэй — тень моего отца. Все эти годы я из-за почерка представляла себе, как будто это он напрямую пишет нам. Мне. Это же никогда не была просто книга, так ведь?.. Воробушек, обещай мне. Не дай Папаше Лютне сжечь тетради.

— Да, Чжу Ли. Обещаю.

А за три тысячи километров оттуда Вэнь Мечтатель как раз прибыл в город Юймэнь, провинция Ганьсу. Со времени своего побега из Цзябангоу он почти уже два года странствовал по северо-западу и перестал быть прежним книжным юношей со стихами в кармане. На четвертом десятке лет, почерневший от солнца и задубевший от ветра, преждевременно постаревший, он стал гибок, и бдителен, и крепок телом. Он крал удостоверения личностей у встречных незнакомцев, таким образом раз в месяц меняя имя; когда возникала нужда, он останавливался заработать деньги или талоны на еду — на мельнице, на полбяном поле или на цементном заводе. С потрепанным чемоданом он исходил пустыню вдоль и поперек, выучившись жить в сухом лунном пейзаже Ганьсу, избегать поимки и питаться одним только воздухом. Однажды на книжном развале в Синьцзяне он отыскал экземпляр шестой главы Книги записей. Он таращился на страницы, боясь, что это ему чудится. Ему мнилось, что Да Вэй, Четвертое Мая и Книга записей — миф, аллегория или же система, вокруг которой сплелись все их жизни. Видя его терзания, сторожившая развал девочка сказала:

— Мой папа читал эту книгу, ему его наш двоюродный брат принес. У него всей, правда, нет, только несколько глав. Эта лишняя. Остальное он не продаст.

— А где живет твой двоюродный брат?

Девочка вскинула редкие бровки.

— В Цзиньчане. Он на никелевой шахте работает.

Той ночью Вэнь взахлеб читал тетрадку, поглощая ее, словно блюдо яств, с каждой страницей убеждаясь, что узнаёт этот почерк — и всегда узнает. В этой копии было изменено имя персонажа второго плана: переписчик использовал иероглиф 渭, «вэй», как в реке Вэйхэ, что брала свой исток в провинции Ганьсу.

Он дошел до Цзиньчана, городка, примечательного разбросанными то тут, то там зданиями иноземного вида, которые, по слухам, были не чем иным, как руинами домов на римский манер, что выстроила тысяча воинов-изгнанников, поселившаяся здесь две тысячи лет назад. Время от времени рождались их потомки, зеленоглазые и рыжеволосые. Однако нынче городок был больше известен залежами никеля и драгоценных металлов. В Цзиньчане нашлась еще одна глава, тоже размноженная на мимеографе, всего шестинедельной давности и с тем же шифром. Хозяин развала не горел желанием откровенничать, но в конце концов сознался, что получил главу от пасечника в Ланьчжоу. Вэнь Мечтатель отправился по следу и прошел полдюжины дорог и глав, пока, наконец, не постучал однажды в дверь Записок из подполья, оранжереи госпожи Достоевской.

— Милый мой, — сказала госпожа, — давно пора. Я уж думала, помру, пока вы наконец сюда доберетесь.

Она сообщила ему, что Завиток с сестрой в Юймэне, где обе устроились в местный ансамбль песни и пляски. На прощание она сунула ему экземпляр «Дождя на горе Ба», который некогда принадлежал его дочери, и на полях до сих пор остались пометки рукой Чжу Ли.

Неделю спустя Вэнь Мечтатель, тоненький, как травинка, объявился в Юймэне. Он пришел к скромному жилищу, что описала ему госпожа Достоевская, где обитали Завиток с Большой Матушкой Нож. За шторой мерцала лампа. Он долго стоял на улице с чемоданом в руке, страшась дать себя заметить, страшась представить себе конец своего одиночества, страшась будущего и вместе с тем и прошлого. Ему вспомнилось, как он глядел на окно Завитка в Шанхае, дожидаясь, пока погаснет лампа, чтобы можно было доставить очередную главу Книги записей — целую жизнь тому назад. Две жизни. Теперь же во всех ее копиях значились места, где они побывали, места, из которых они вынуждены были бежать. Он пытался стричься, мыться и чинить одежду, но все равно ощущал непреодолимую пропасть между тем, кем он стал, и тем, кем мог бы стать.

Когда он легонько постучал по оконной раме, Завиток подошла к двери и открыла. Она уставилась на него как на привидение.

Вэнь Мечтатель процитировал знаменитые строки Ли Бо:

Неужто вы не видите, друзья,

Как воды знаменитой Хуанхэ,

С небесной низвергаясь высоты,

Стремятся бурно в море,

Чтоб не вернуться больше?[11]

— «Судьбой тебе назначено вернуться, — отозвалась Завиток, — в вихрящейся пыли».

Большая Матушка, стоявшая в дверях за спиной у Завитка, вышла на улицу. Спокойно, точно он заходил каждый вечер, она его обняла. А затем закуталась в свитер и оставила их наедине. Она долго гуляла вдоль ближайшего отвала. Фонари нефтеперегонного завода освещали толпу рабочих ночной смены. Небо было темно-лилового цвета и полнилось дурными предчувствиями. Когда Большая Матушка вернулась, ее сестра и Вэнь стояли бок о бок в тени дома. Звезды постепенно меркли, и у нее было ощущение, точно ночное небо отделяется от земли и уплывает вверх. Большая Матушка так и не видела, чтобы Вэнь с Завитком пошевелились или склонились друг к другу, не говоря уж о том, чтобы друг друга коснуться. После десятилетней разлуки они стояли рядом словно бесплотные, будто и земной тверди верить было нельзя. Может, они говорили о том, что в доме вроде дома Папаши Лютни, в семье героя партии, их дочери может перепасть шанс на процветание. Может, они говорили вовсе не о Чжу Ли, но о чем-то совершенно другом, об иных личных тайнах и ненаписанных жизнях. То предназначалось ушам ветра, рассказала Большая Матушка после Воробушку, а не ей подобным.

Вэнь Мечтатель и Завиток ушли ночью — решили бежать в пограничные земли. За два дня можно было дойти до Монголии, а на другой стороне у Вэня были знакомцы, которые могли им помочь.

На следующее утро Большая Матушка села писать письмо Чжу Ли, чуть ли не уткнувшись зрячим глазом в бумагу. Когда это показалось бы безопасным, она нашла бы способ его отправить вместе с письмами Завитка и Вэня. «А на сердце весь день у меня словно камень лежал, — думала она, вспоминая стихотворение, которое читала на свадьбе сестры. — А сестра тебе старшая подлинно мать заменила, и теперь вы в слезах, и не в силах расстаться еще, но нет спору — своею дорогой должна твоя жизнь направляться…»

Чжу Ли она написала: «Я смотрела, как они уезжают на одной лошадке. Представляешь себе? Словно они снова молоды». Бумага покоробилась от ее слез. Она сложила письмо и спрятала слова. Тем же вечером она пошла к местному партсекретарю и сообщила, что сестра ее поскользнулась и свалилась в Вэйхэ. Она пыталась спасти Завитка, но течение было слишком сильным, и зловонные воды, загрязненные заводскими отходами, унесли ее прочь. Партсекретарь созвал поисковый отряд. Пять дней спустя, не найдя и следа тела и беспокоясь из-за повышения квот выработки и новой политической кампании, он объявил Завитка умершей, подписал на нее бумаги и закрыл личное дело.

В Шанхае Воробушка забрали хунвейбины, и целую неделю о нем ничего не было слышно. Во вторник и в среду уже другой отряд приходил за Чжу Ли, но потом ее оставили в покое до воскресенья. В воскресенье все было хуже некуда, а в понедельник хунвейбины пришли снова. Во вторник Воробушек вернулся домой, умирающий от голода и усталости, но невредимый. Его подержали взаперти в кладовке, а затем отпустили. Это было совершенно необъяснимо. На улице на каждом углу гремели репродукторы. По государственным новостям передали, что Лао Шэ, чьи пьесы любил Вэнь Мечтатель и кого в свое время чествовали «народным художником», утопился. В празднование его смерти из колонок плясали веселые марши. Невзирая на мольбы Воробушка, несмотря на то что он цеплялся за Чжу Ли изо всех сил, ее забрали. Ее рука выскользнула из его пальцев. По правде говоря, отчаянный страх в глазах Воробушка привел ее в такой ужас, что Чжу Ли закрыла глаза и сама высвободила руку.

Сперва ее однокурсники были изобретательны. Они обзавелись новыми лозунгами и методами, а также новыми орудиями вроде мусорных ведер, жезлов регулировщика и бритв. Во всем этом присутствовал некий комический оттенок — один приступ смеха валился на другой, взрывной смех, колючий смех, смех, как мина, вопросы, что вовсе не были вопросами, выпытывание исповедей, не имевших ничего общего с исповедью.

Они все пели и пели:

Воды социализма вскормили меня, я вырос

под красным флагом,

Принес присягу,

Я не боюсь мыслей, слов и дела,

Отдаю себя революции до предела.

Петь они обожали. Невыносимо для нее было другое — то, как они на нее смотрели, с предельной неумолимостью, с презрением. Революционеры вскоре утратили интерес к своим орудиям и теперь избивали ее голыми руками. Кай говорил, что она всегда больше пеклась о музыке и собственных желаниях, чем о партии. Он сказал, что пытался наставить ее на путь истинный и даже переписал для нее от руки идеологически верные произведения, но она их отвергла. Ее родители враги народа, а Чжу Ли отказывалась их разоблачать. Она распущенная, безнравственная, она вырожденка. Все страсти должны быть подчинены революции, говорил он. Он говорил и говорил, и все никак не умолкал, но ни разу не назвал и не выдал Воробушка. Когда слова у него иссякли, он ушел и не вернулся. После этого Чжу Ли почувствовала, что все поняла. Музыка начинается с того, что ее пишут, — но сама Чжу Ли была лишь инструментом, лишь стаканом, содержащим воду. Если бы она ответила на обвинения или принялась защищаться, она утратила бы способность слышать мир, что наконец-то в нее просачивался. Громкая, странная музыка. Она все вертела головой, пытаясь понять, где же этот второй оркестр, а революционно настроенная молодежь пыталась заставить ее держать голову прямо и смотреть в пол. Она видела, как кричат их руки и улыбаются их рты. Мысленно она себя побранила. Животные, подумала она, не плачут. Они лишь никогда не отводят взгляд.

В тот же день Воробушек принес ее домой. Он рыдал и не мог остановиться, и она осознала, что никогда еще не видела его сломленным, и это ее напугало. Но он в безопасности, подумала она. Хунвейбины ничего ему не сделали. Она подумала, что это Кай его защищает. Пианист всегда стоял прямо за Воробушком, пристально наблюдая, но, может, это ей просто так казалось. И все же некая связь между ними тремя оставалась неразрывной — будущее, которое должно было наступить, если бы страна избрала иной путь. Ей так много всего хотелось спросить у Кая. Хотелось сказать ему, что неважно, что случится, неважно, что они выберут, однажды им придется очнуться, всем придется встать и взглянуть себе в глаза и осознать, что не партия заставила их это сделать. Однажды они останутся один на один со своими поступками. Ей хотелось сказать ему: «Не дай им поранить тебе руки. Твои талантливые руки». Ей хотелось сказать Воробушку: «Что бы ни случилось, ты должен закончить свою симфонию. Пожалуйста, не дай ей исчезнуть». Было ли важнее любить или быть любимой? Если кто и ответил ей на это, она не разобрала слов. Я теперь так далеко, подумала Чжу Ли, что слова исчезают, не успев меня достигнуть.

Насколько это далеко, подумала она. Ей было ужасно одиноко. Куда еще дальше?

С тех пор как Да Шань и Летучий Медведь уехали в Чжэцзянь, в доме в переулке было тихо. Во вторник Чжу Ли, как обычно, проснулась очень рано. Под защитой чернильной темноты ночи она надела свое любимое синее платье, заколола неровно торчащие концы волос, собрала все, что должно было ей понадобиться, и выскользнула в парадную дверь. Боги тишины хранили ее, и ни Воробушек, ни дядя не проснулись; а если и проснулись, то решили не мешать ее уходу. Ночь выдалась такая, что можно было только мечтать — чистое тепло, укрывшее ее и словно облегчившее ей пробуждение. Она едва переставляла ноги, и все же ничего не болело. В консерваторию она шла переулками и дворами, и дорога заняла немало времени. То тут, то там горели костерки. Чжу Ли дошла до перекрестка, сплошь заваленного грудами книг. Выглядело это так, словно они просыпались из грузовика — книги лежали барханом. Кое-где на свежем воздухе спали группки студентов. Одна проснулась и проводила Чжу Ли взглядом, но, видимо, решила, что та ей приснилась; хунвейбинка глядела на нее, но ничего не сделала. Повсюду были плакаты, безмолвные вопли, что окружали Чжу Ли — но больше ее не пугали. Она не знала, как и почему, но стоило ей понять, стоило ей принять решение, как старые страхи иссякли. Во сне революционеры казались невинными — казались ничем. Чжу Ли шла и видела дома, замусоренные улицы, разбитые фонари, обрывки одежды, сломанную мебель. Она ощущала твердость тротуара, сине-черный воздух и даже невесомость собственного платья. Куда бы она ни сворачивала, улицы, извиваясь, вели ее к консерватории — именно так всегда текла ее жизнь. За воротами внутренний дворик был населен силуэтами — большими и малыми грудами мусора, между которыми Чжу Ли пробиралась, точно между пустыми рядами кресел. Дверь консерватории кто-то подпер ботинком, Чжу Ли понятия не имела зачем, но оставила ботинок на месте, приоткрыла дверь пошире и вошла внутрь. Ей показалось было, что внутри лежат брошенные программки, потерянные сумочки, забытые пальто — а затем, мгновение спустя, галлюцинация прошла, и она подошла к лестнице, по которой впервые поднялась еще ребенком — когда Воробушек за руку привел ее учиться к профессору Тану.

В консерватории пахло одновременно и сыростью, и гарью — запах, который, по мере того как Чжу Ли шла по зданию, все отчетливей шел из мастерской, где профессор Тан прежде делал скрипки из тоненьких дощечек зонтичного дерева. Чжу Ли остановилась и заглянула внутрь, думая, что, может, там найдется скрипка, которую она могла бы захватить с собой и играть — скрипка, которую она могла бы сделать своей. Но внутри ничего не было. Кусочки дерева выглядели так, словно ими швыряли в окна во время радостного празднества. Чжу Ли двинулась дальше. На четвертом этаже она свернула вниз по коридору и увидела те самые плакаты, что много недель назад показывал ей Кай. Чжу Ли принялась их срывать. «Ведьма». Дело это было небыстрое и громкое. Бумага издавала ужасный шум, но это уже не имело никакого значения. Плакатов было множество — стенгазеты словно размножались, пока она их сдирала. Чжу Ли вынула красный фломастер, который заранее сунула в карман, и остановилась перед последним плакатом, готовясь нанести удар, но коридор был так закостенело безжизнен, что никакие слова на ум не шли. Когда-то сквозь эти стены сочился Дебюсси. Теперь она снова его услышала и была за это благодарна, это словно все боги собирались тут, явившись ее встретить. Что стало с Хэ Лутином и всеми остальными? Родители Фу Цуна приняли яд и покончили с собой. По этому поводу устроили празднества. Остальные, должно быть, куда-то уехали. Может, старшее поколение все предвидело и тихонько растворилось, не дожидаясь, пока упадет молот? Она на это надеялась. Чжу Ли вновь занесла фломастер и написала единственное, что пришло ей на ум. Она не стала указывать ни имени писателя, «Шэнь Цунвэнь», ни названия романа — «Пограничный городок». Маркер двигался словно сам по себе. Вот что у меня в голове, подумала она, слова другого человека.

Старый паромщик не мог понять, где именно тот гвоздь, на который нашло это дело, и не мог от этого гвоздя избавиться. Ночью, лежа на кровати, он часто погружался в молчаливые раздумья и как будто кое-что понял: Цуйцуй любила Эрлао, а не Далао. Додумавшись до этого, дед засмеялся, заставил себя засмеяться — потому что испугался. Испугался и немножко затосковал, неожиданно осознав, что Цуйцуй во всем похожа на мать, и заподозрил, что и судьбы у них могут быть похожие. Под натиском массы минувших событий он не смог больше спать, в одиночестве выбежал из дома и поднялся на утес возле реки, где смотрел на звезды, слушал подобный дождю стрекот кузнечиков и других букашек у реки; он еще очень долго не мог заснуть.

Она писала прямо по обличениям на плакате, так что «брат» получился поверх «вождя», «заподозрил» поверх «реакционера», а «утес» взгромоздился на «зеркало, изобличающее демонов». Чужие слова поверх чужих слов, теперь все они были связаны между собой воедино. Она обернулась и увидела мягкие очертания листов на полу. Стенгазеты, падая, смялись, и слова, прежде походившие на суставы, оказались совершенно невесомыми. Она бросила красный фломастер на пол — резкий стук прозвучал для нее утешением — и пошла дальше, вниз по коридору, пока не дошла до кабинета, что делил Воробушек со Старым У. Дверь была закрыта, но не заперта, и Чжу Ли с облегчением вошла внутрь. Кабинет никто не грабил. Пластинки и книги, как бы мало их ни было, портреты Председателя Мао, премьер-министра Чжоу Эньлая и вице-премьера Лю Шаоци — все по-прежнему стояло аккуратно, в полном порядке, словно из другого времени и места. Она уставилась на портреты и увидела в стекле собственную тень. Там она была окончательно, полностью видима — свитые вместе девочка, небо и судьба.

«Воробушек поймет», — сказала она себе, зная, что это неправда. Но, может, он все-таки бы и понял — в ней сидел дьявол, и выбора у Чжу Ли не было. Ей нужно было защитить дьявола. Она не могла позволить им его смирить.

Она разложила на полу некоторые из пластинок двоюродного брата и принялась их изучать. Первые слова мои — «Революцию твори». Пятая Малера, Гольдберг-вариации Баха, Пятая Прокофьева, «Император» Бетховена. Принес присягу, я не боюсь мыслей, слов и дела. Скрипку она слышать не хотела и поэтому поставила Баха. Время внутри Баха длилось дольше, там были повторы и каноны, круги и спирали, там звучало множество голосов — и честная скромность, словно он знал, что перерождение и потеря неразделимы. Музыка, казалось, уже доносилась не из проигрывателя, но из неких чертогов ее собственной памяти. Она подумала о Кае, а затем твердо решила больше о нем не думать. В своих мыслях она больше всего страшилась за Воробушка, потому что знала его как себя самое. Он дал бы таланту выгореть, он не решался признать, что его талант драгоценен. Ей хотелось сказать отцу и матери, что она вышла на высокое плато, откуда ей видно на все четыре стороны, и что она не боится. Она уходила не от страха, а от отсутствия определенности. Одиночество было ей невыносимо. Кратким окном, в котором она еще знала, кто она есть, прежде чем они вновь ее сломают, она желала воспользоваться с тем, чтобы самой выбрать себе будущее и уйти. Как бы она могла передать это все в записке? Она хотела сохранить ядро собственной сущности. Если бы у нее отняли музыку, переломали ей руки, кем бы она стала? Записку забрали бы хунвейбины, записка только повлекла бы еще больше унижений. Она искренне верила, что Вэнь Мечтатель жив, что Завиток и Большая Матушка Нож в безопасности, и пылко желала, чтобы они поняли ее выбор. Когда она перевернула пластинку и обе стороны доиграли, она вытащила из кармана пальто веревку, сняла туфли, забралась на стол Воробушка, стараясь не разбросать его бумаги. Она привязала веревку к длинной трубе, тянувшейся вдоль стены. Слезла и отодвинула стол, оставив стул на месте. Сделала петлю и тщательно ее закрепила. Было очень тихо, и Чжу Ли подумала, не следует ли что-нибудь сказать, не стоит ли заговорить и произвести какой-нибудь шум. Рыдать она не собиралась, но это оказалось не в ее власти — тело и то, как оно отзывалось, тело и его желания. Она подумала про тайную библиотеку. Открыла крышку и заглянула внутрь, увидела древний инструмент, на котором впервые научилась слушать. Подумала о Воробушке — как юн он был, когда открыл дверь, приведшую ее в эту жизнь. Возможно ли было уйти, бросить его и в то же самое время спасти? Первая ария Гольдберг-вариаций служила им и концом. Возможно ли, что все в этой жизни предначертано с самого начала? Этого она принять не могла. Эту запись я забираю с собой, подумала Чжу Ли. Это — мое, и только мне под силу его сохранить. Она отпустила руки.

Воробушек проснулся в темноте и понял, что открылась входная дверь. Казалось, она довольно долго стояла открытой, прежде чем наконец, почти неслышно, захлопнулась. Воробушек словно продирался сквозь продолжавшийся сон, ему приходилось через него проталкиваться, выжигать его прочь. Во сне были люди, шагавшие по замерзшей реке и пронзавшие лед мачете. В конце концов лед подался. Воробушек открыл глаза, и нечто перед ним приняло очертания окна. Продолговатая фигура расползлась до книжной полки. Он потянулся за тонким одеялом, но то уже упало с кровати. Мгновение спустя он поднялся и, стараясь не скрипеть половицами, направился в комнату, которую Чжу Ли делила с тетей Завитком. Он коснулся пустой кровати.

Чжу Ли пошла повидать Старую Кошку.

Он понятия не имел, откуда он это знал; никаких других причин для Чжу Ли нарушить комендантский час он придумать не мог. Кровать словно все еще хранила тепло тела двоюродной сестры.

От липкой ночной жары его рубашка приклеилась к спине. Воробушек налил воды в таз Чжу Ли и умылся. Когда он краем глаза заметил свое отражение, то удивился собственной худобе. Я что, заболел, подумал он. Утратил он счет неделям — или месяцам? В стекле он показался еще юношей, почти студентом. Он поразмыслил о своем отражении, наполовину ожидая, что оно исчезнет. Вернувшись в комнату, переоделся; натянул на левый рукав одну из красных повязок Да Шаня. Повязка должна была сделать его невидимым. Он еще раз провел руками по лицу и погляделся в стекло. Через закрытое окно в дом вплывали звуки. Молодежь, кажется, хунвейбины, в переулке. Воробушку было слышно, как пинают и затаптывают остатки костра. Он чуял запах гари. Хунвейбины пели — негромко, точно их вдруг стали заботить жители переулка и они не хотели их разбудить. Замедленное биение музыки, мечтательные ореолы песен. Чистый, сильный юношеский тенор, скользящий по стенам переулка. Вот родина прекрасная моя, / Отчизна, та земля, где вырос я.

Уже после Воробушек сообразил, что это он снял петлю с шеи двоюродной сестры. Он каким-то образом сумел взять Чжу Ли на руки, слезть со стола и выйти из кабинета. За стенами консерватории еще стояло раннее утро. Он шел окольными путями, и если люди подходили к нему или пытались заговорить, их присутствия он не сознавал. Когда Воробушек прошел несколько кварталов, до него вдруг дошло, что звуки города все померкли. Шесть грузовиков-водовозов катили по узкому переулку, но он заметил их, только когда увидел. Тротуар дрожал, у колонки были какие-то женщины, стояла очередь за мукой, но он шел сквозь всех, словно сквозь образы или проекции. Он шел и шел, и понял, что к нему бежит Лин, и что Чжу Ли лежит у него на руках, словно спит. Ему приходилось всем разумом, всеми силами сосредотачиваться на том, чтобы ее не выронить. Ее голова врезалась ему в плечо. Появились хунвейбины, лезли к нему прямо в лицо, но он их не слышал. Их собралась целая толпа. А потом, он понятия не имел почему и как, но он перестал их видеть. Он вышел на Пекинское шоссе, к воротам, на узкий проулок и в лабиринт улочек, которые знал почти всю жизнь. Лин все еще шла рядом, но зачем? Папаша Лютня был дома. Он их как-то увидел — или его предупредили. Все так быстро случилось — вот подошел Папаша Лютня, вот он берет Чжу Ли на руки, вот Воробушек стоит один у себя дома. Он знал, что его отец зовет Чжу Ли — знал, потому что теперь слышал. Комната вдруг сделалась очень шумной. Лин всхлипывала. В переулке собрались люди, но войти во внутренний дворик никто не решался — так много духов и преступлений его осквернило. Папаша Лютня, из прежнего исполина сделавшийся худеньким стариком, выкрикивал, словно мог ее разбудить: «Что мы сделали не так? Мы же старики, мы все уже старики. Если б я сел и записал все свои ошибки, этого что, мало было бы? Отвечайте! Да какие такие смертные грехи мы совершили? Мы что, не отбили эту страну? Мы что, не жертвовали собой ради революции?» Он продолжал трясти Чжу Ли в объятиях, словно мог втащить ее обратно сюда. Воробушек опустился на стул. Теперь он вспомнил, что слезы на щеках сестры были еще влажны. Долго ли сохнут слезы? Насколько близок он был к тому, чтобы успеть? Он подумал про Вэня Мечтателя, и про свою тетю Завитка, и про мать. Закрыл глаза и попытался заглушить голос Папаши Лютни. Снова появилась Лин. Она укрыла его одеялом и загородила от мира. Он вспомнил, как укрывался одеялом с Каем в автобусе, разносившуюся тогда музыку, созвездия у них над головами. Он рассмеялся — и отмахнулся от собственных рыданий, которые издавал словно бы другой человек. Так он смеялся и рыдал до самого полудня, с которым пришла и настоящая августовская жара.

8

Давным-давно Ай Мин лежала рядом со мной в кровати, держа в руках семнадцатую главу Книги записей. Рассказ продолжался, хотя она давно уже прекратила читать вслух. В тишине между нами присутствовала Чжу Ли — старше меня, младше Ай Мин, такая же реальная, как и мы сами. Всякий раз, как мы откладывали тетрадку, у меня было ощущение, что она осталась. Это мы — я, слушавшая, и Ай Мин — исчезали.

* * *

Давным-давно, когда они жили в Пекине, Большая Матушка Нож повела Воробушка на площадь Тяньаньмэнь. Воробушек был тогда еще совсем ребенком, но все равно запомнил, что бетон казался нераздельным с серым небом, что сам он был невозможно мал — как семечко в миске. Запретный Город и Тяньаньмэнь, объяснила ему Большая Матушка, построили по оси «север — юг», отражающей строение человеческого тела. «Голова! — выкрикивала она, указывая на что-то, чего он не видел. — Легкие! Ноги!» Ворота Тяньаньмэнь, украшенные выдуманными животными, служили защитной тканью вокруг сердца. Животные, глядевшие на север, следили за поведением граждан, а глядевшие на юг судили, насколько справедливо власть предержащие обходятся с безвластными. Воробушек представил себя каменным созданием на воротах — крылья распростерты, клюв блестит под дождем.

День за днем Воробушек читал новости в пришпиленных к стенам почтового отделения газетах. На фотографиях в «Народном ежедневнике» было запечатлено ликование на площади Тяньаньмэнь, где сотни тысяч хунвейбинов салютовали своими Красными книжками крошечной фигурке Председателя Мао, махавшей им с ворот. Студенты прибывали поездами, на которые им больше не требовалось билетов. Они ломились на площадь, как вода, льющаяся в одну емкость. «Десять тысяч лет, десять тысяч лет! — выкрикивали они под взглядами несуществующих зверей. — Сто миллионов лет жизни Председателю Мао!»

Грянул сентябрь, липкий и влажный. В воздухе стояла вонь — тошнотворно-сладкий смрад тел, брошенных гнить в подвалах и на улицах. Вернувшись из Пекина, шанхайские студенты стали еще единодушней, чем прежде.

Папаша Лютня неделю просидел под замком в сарае, а с ним еще шестеро преподавателей с факультета народной музыки. Когда его выпустили, он едва держался на ногах. Пришло отправленное через Большую Матушку письмо от Завитка: Завиток и Вэнь Мечтатель, которых обозначили как два мешка лент, благополучно прибыли в Монголию. Они умоляли сообщить им новости. В ответе Папаши Лютни было только три фразы: «У всех все в порядке. Назад не торопитесь. Да здравствует Председатель Мао и Великая пролетарская культурная революция!»

Воробушек ждал вызова в любой момент, но хунвейбины за ним не приходили; все словно забыли о его существовании. Перед глазами у него по-прежнему стояли консерватория, пластинка, веревка. Днем он пытался спать, а ночью нес стражу у кровати, в которой в разное время бывало спали Большая Матушка, Завиток, Чжу Ли и его братья. В полумгле он высматривал контуры собственных рук и ног, но их скрывала темнота. Ночь за ночью он чувствовал, будто мало-помалу приближается к Чжу Ли, но поутру всякий раз видел, что только соскользнул еще дальше и расстояние между ними растет. Неоконченная симфония без конца играла у него в голове. Не хватало только четвертой и последней части — но что, если четвертой частью была сама тишина? Возможно, симфония все-таки дописана. Будучи слишком нем для рыданий, неспособен облечь в слова то, чего больше всего боялся, он скомкал страницы и собирался было их сжечь, но в конце концов спрятал их под потолочными балками.

Через два месяца после смерти Чжу Ли Воробушек сопровождал Кая в дом высокопоставленного чиновника, проживавшего по улице Чанлэ. На улицах были беспорядки — банды хунвейбинов воевали за территорию и влияние. Однако дом чиновника казался чуть ли не другой страной, тишину в которой хранили свитки и картины на стенах. Свет, падавший через витражные окна, был невозможного сапфирово-синего цвета.

— Этот рояль поступил недавно, — сказал чиновник, провожая их в комнату с высоким потолком. Откуда или от кого поступил — он не уточнил. — Поскольку инструмент слишком ценен, чтобы оставаться здесь, партия отправляет его в Пекин.

Молоденькая девушка в платье в цветочек вынесла им горы еды и питья. Воробушек глядел на чистые бортики своей тарелки, а чиновник тем временем распространялся про госпожу Мао, новые образцовые оркестры и заново отстроенную Центральную филармонию в Пекине.

— Товарищ Воробушек, — сказал чиновник, промокая губы белоснежной салфеткой, — ваши сочинения пришлись по нраву директору консерватории, верно я говорю? То есть, конечно же, бывшему директору, — он дружески улыбнулся. — Хэ Лутин несколько закоснел в своих привычках, вы не находите? К счастью, многое изменилось. Настало время для новой музыки, для революционного реализма, какой и подобает нашей Великой пролетарской культурной революции.

— Труд товарища Воробушка — образцовый пример того, какой могла бы быть эта новая музыка, — сказал Кай.

Чиновник кивнул. Воробушку он сказал:

— Повезло вам иметь такого обожателя, а?

Над ними крутился потолочный вентилятор, издавая монотонный отупляющий звук.

На блюде цвета морской волны были разложены сигареты Front Gate, Hatamen и «Госэкспресс 555» — а с ними и иностранные, каких Воробушек никогда не видел. Он попробовал Davidoff и Marlboro, и сигареты оставили на губах неожиданное послевкусие, не то сладкое, не то резкое.

Чиновник жестом поторопил Кая к роялю. Кай сел за тот, немного подумал и заиграл — по памяти — переложение для фортепиано Третьей симфонии Бетховена, «Героической». Части, которые он играл, были перетасованы и спаяны вместе так, что Воробушку казалось, будто эта музыка сочиняется в этот самый момент — или, точнее, будто ее в этот самый момент разнимают на части. Название симфонии — перевел, обернувшись к чиновнику, Воробушек — «Героическая». Чиновник поднял бокал.

— За товарища Бетховена, нашего революционного собрата!

— За нашу славную революцию, — отозвался Воробушек.

Когда траурный марш принялся медленно очерчивать вторую часть симфонии, глаза чиновника наполнились слезами.

Как это он никогда не замечал, нетрезво подумал Воробушек, насколько глубоко может гнездиться музыка? Его гипнотизировала безупречная гладкость всех фасадов — не только квартиры, но и всех в комнате и даже, возможно, самого Бетховена.

— Дирижер Ли Дэлунь просил именно вас, — сказал чиновник. Он обращался к Каю, и глядел он расчетливо. — Он говорит, что вы самый одаренный пианист в Шанхайской консерватории. А классовое происхождение у вас образцовое.

Потолочный вентилятор пискляво, пронзительно засвистел. Звуки словно вспороли воздух крошечными порезами.

— «Я хочу, — пьяно процитировал чиновник, — чтобы гости за столом не переводились и в чашах не иссякало вино»[12].

После обеда, когда чиновник сказал, что они могут быть свободны, Воробушек пошел с Каем к тому в комнату — в ту самую комнату, где когда-то они встречались с Профессором, Старой Кошкой, Сань Ли и Лин.

— Воробушек, возможности никуда не делись, — сказал Кай. Они лежали рядом, соприкасаясь лишь кончиками пальцев. — Консерваторию закрыли, но Центральная филармония под защитой мадам Мао. Пусть же они защитят нас. В Пекине все будет по-другому… Ты пишешь музыку?

Воробушек покачал головой.

— Нельзя нам бросать наши жизни, — сказал Кай. Слова его словно рассыпались, едва коснувшись воздуха. — Нельзя.

Нам, подумал Воробушек. Нам. Он не мог даже выговорить этого слова.

— Помнишь, что я тебе рассказывал? — сказал Кай. — Моим родителям и сестрам не к кому было податься. Они были из деревушки, до которой никому вообще дела не было. Я не собираюсь снова через это проходить. Я не исчезну. Я отказываюсь.

Той ночью Воробушку не давал спать яркий шов света под дверью Кая. Рука Кая, лежавшая поперек его живота, была тяжелой и влажной, и он накрыл ее своей. То, что он чувствовал, нельзя было больше отрицать. И все оно успело перемениться. Они происходили из столь разных миров, стремились к разному будущему, и страх, двигавший Каем, не имел власти над Воробушком. Они с отцом не смогли похоронить Чжу Ли как положено. Прокофьев хоть запись и искусственные цветы получил. Власти забрали тело Чжу Ли, пока Воробушек с отцом стояли и смотрели. Нет, не стояли и не смотрели. Отец превозносил Председателя Мао, партию и народ. Выбора у них не было, и все же у них вышло до тревожного убедительно, словно играть Баха было не сложнее, чем повторять слова Председателя Мао. Гордость и искусность, победа и скорбь — оркестровый язык подарил Воробушку обширный репертуар чувств. Но презрение, вырождение, отвращение, ненависть — как насчет чувств такого вот сорта? Сочинил ли какой композитор для них язык? Было ли какому слушателю до этого языка дело?

Чжу Ли сидела на краешке матраса — такая живая, что это они с Каем казались наваждением.

— Воробушек, ты разве еще не понял? — сказала она.

Он спросил, на что же в этом мире способен простой звук.

— Единственная жизнь, что имеет значение, — сказала она, — у тебя в голове. Единственная истина живет незримо и ждет, даже когда ты закроешь книгу. Тишина — это тоже род музыки. И конца ей не будет.

На западе, на сухом ветру пустыни Ганьсу, Большая Матушка и Завиток наконец обрели Вэня Мечтателя. Воробушек уставился на наваждение перед собой и разрыдался.

Выражение шан си тьен (上西天) означает «отправиться на западное небо» или «вознестись в западное поднебесье» — то есть перейти западную границу, Великую Стену, покинуть эту страну, оставить эту жизнь, умереть и уйти. Чжу Ли не сумела его дождаться. Она ушла вперед, чтобы обрести новое начало. Идея тишины его пугала. Воробушек хотел последовать за Чжу Ли, но даже несмотря на обещание конца, свободы, оставить эту жизнь он был не в силах.

В ноябре Кай уехал из Шанхая и был назначен солистом в Центральной филармонии в Пекине. Местонахождение Профессора оставалось неизвестным, а навещать Старую Кошку, Лин или Сань Ли Воробушек не отваживался. Он слыхал, что в разгар сессии борьбы штатный дирижер консерватории Лу Хунвэнь взял экземпляр «Цитат Председателя Мао» и разорвал книгу на клочки. Какой-то хунвейбин приставил ему к лицу ствол и тут же застрелил. С августа погибло уже десять преподавателей и восемь студентов.

Настал 1967 год, а консерватория так и стояла закрытой. И все же Воробушка вызвали на митинг. Митинг оказался созван исключительно в его честь. Юй Хуэй, новый руководитель трудколлектива, в котором числился Воробушек, занял кабинет Хэ Лутина и преобразил его дюжиной плакатов с Мао Цзэдуном и полудюжиной — с госпожой Мао в разных нарядах. У Юй, тоже композитора, было длинное лицо, неизменно напоминавшее Воробушку спаржу. Он с видимым удовольствием сообщил Воробушку, что того переводят на фабрику в южном пригороде.

— Товарищ Юй, могу ли я уточнить, что это за фабрика?

— Полагаю, вы будете изготавливать деревянные ящики.

Юй Хуэй встал из-за стола. Лицо его как будто отросло еще длиннее.

Воробушек почувствовал на себе пристальный оценивающий взгляд двенадцати Председателей Мао.

— Когда меня переведут?

— Я как раз готовлю ваше личное дело. Потерпите, в свое время мы вам сообщим.

— А мне разрешат когда-нибудь снова писать музыку?

Юй Хуэй улыбнулся, словно ему стало неловко за Воробушка — как же тот мог задать такой наивный вопрос.

— Знаете пословицу? «Настало время перетянуть смычок», — он сам посмеялся своей шутке. — Вы не единственный, кто должен исправиться и начать заново. Но скажите, вы что, правда отказались от места в Центральной филармонии?

— Я был недостоин этого предложения.

Юй Хуэй снова улыбнулся и лениво помахал рукой, отпуская Воробушка восвояси.

Воробушек вышел из консерватории и повернул на улицу Фэньян. Неистовое солнце вымыло из улицы весь цвет, так что велосипеды и редкие грузовики словно исчезали в белом занавесе горизонта.

Дома обнаружился Да Шань, неожиданно вернувшийся из Чжэцзяна. Он сидел за кухонным столом и писал разоблачения на длинных листах упаковочной бумаги. Когда Воробушек вошел, брат поднял было глаза, и кисть замерла у него в руке — но затем он вновь опустил взгляд и продолжил: «Наиболее фундаментальная задача культурной революции — уничтожить старую идеологию и культуру, что на протяжении тысяч лет вскармливал класс-эксплуататор. Контрреволюционеры наподобие Вэня Мечтателя с неизбежностью будут искажать маоистскую мысль, сопротивляться ей, нападать на нее, бороться с нею. На вид они человеческие существа, но в душе они дикие звери, в лицо они говорят с вами на человечьем языке, но за спиной они…»

Воробушек ретировался на крошечный балкончик второго этажа. В переулке бабушка купала внука в железной ванночке, и ребенок радостно ворковал. Эти звуки пробудили Воробушка от размышлений. У него еще оставалось три блока сигарет Hatamen, присланных Каем из Пекина. Сигареты, достать которые было чрезвычайно трудно, ценились не меньше полной горсти талонов на еду — а то и больше. Сейчас он благоговейно выкурил одну; Hatamen неизменно доставляли ему самое большое наслаждение за день.

На кухне Папаша Лютня перечитывал последнее письмо от Большой Матушки. Ты что, за дуру меня держишь? Говори, что случилось.

В конверте лежало еще два письма, адресованных Чжу Ли от родителей. Так, значит, они нашли Вэня, подумал Папаша Лютня. Но было ли чудо чудом, если свершилось слишком поздно? Он вынул зажигалку, подпалил листы и бросил их на жаровню.

— Девять жизней, одна смерть, — повторил он старую поговорку, глядя, как бумага сворачивается в двух направлениях сразу — и в сторону пламени, и стремясь от него убежать. — Девять жизней, одна смерть.

Да Шань отложил кисть. Плакат уже был в четыре фута длиной. Он поднял глаза на лестницу, встретился взглядом с Воробушком, и на лице мальчика замерцали чувства. Воробушек опознал скорбь, страх, раскаяние. Мальчик был подростком и мечтал стать архитектором, но красный галстук юных пионеров был крепко повязан ему на шею, а руки его огрубели от туши. Если хочешь быть архитектором, ступай на площадь Тяньаньмэнь, подумал Воробушек. Вот бы тебе разглядеть в ней голову, руки, ноги, сердце, легкие. Встать бы посередине площади и прислушаться. В лестничном пролете как будто корчилась тень Чжу Ли, словно дух той был привязан к его мыслям и никак не мог освободиться.

Да Шань ждал, что Воробушек хоть что-нибудь скажет. По дороге домой она надеялся лишь на то, что старший брат ему поможет, что Воробушек не позволит отправить его обратно в Чжэцзян, где, дабы искупить вину за нечистых членов собственной семьи, он вынужден был возглавлять нападения на учителей и других одноклассников. Вынужден был их ломать. Летучий Медведь сказал, что Чжу Ли, должно быть, была виновна, потому что только преступники кончают с собой. Летучий Медведь поклялся никогда не возвращаться домой.

— Только предатели совершают самоубийство, — произнес Да Шань, не сводя с брата взгляда.

От пальцев Воробушка поднимался дым.

— Только те, кто виновен, кончают с собой. Это правда?

Молчание.

— Это правда? — повторил Да Шань. Мягкость и слезы в собственном голосе приводили его в ярость. — Это правда, что она покончила с собой? Если Чжу Ли правда была предательницей, то она все это заслужила.

Воробушек спустился по лестнице, и Да Шань ждал, что тот что-нибудь сделает, наконец-то его ударит. Это вот кошмарное молчание, подумал Да Шань, встало между ними, и он понятия не имел, как это прервать.

Когда они оказались лицом к лицу, Воробушек коснулся его плеча. Рука брата оказалась совершенно невесома.

— Позаботься в Чжэцзяне, чтобы хунвейбины тобой гордились. Они ведь теперь твоя единственная семья, не так ли?

Да Шань расплакался. Слова его в ярости сыпались, как удары.

— Ты хуже предателя. Кто тебя прикрывает? Ты ничего не сделал, чтобы спасти Чжу Ли, ты только о собственной карьере и думал!

Воробушек уронил руку. Он посмотрел на Да Шаня и подумал: ты был такой крошечный, что я мог закинуть тебя на плечо, как мешок бобов.

Отец вышел к ним из кухни.

— Довольно, — прошептал Папаша Лютня, не переставая щелкать зажигалкой. — Я не желаю слышать имени вашей двоюродной сестры. Вы меня слушаете? Все кончено. Кончено.

Да Шань не обратил на отца ни малейшего внимания.

— Воробушек, ты настоящий трус. Может, Чжу Ли и была предательницей, но она хотя бы знала, кто она есть. Ты что, правда думаешь, что невидимый? Думаешь, никому не видно, что ты такое? — Чем громче он кричал, тем сильнее злился. — Ты всегда был самый талантливый, все так говорили, но что толку от таланта, если внутри у тебя пустота? За тобой придут следующим, я обещаю! И никто тебя не спасет. Уж об этом я позабочусь!

Воробушек оторопело повернулся к плакату, который нарисовал Да Шань. Он сам учил брата писать первые слова и теперь испытал удовлетворение при виде шатких, косых и почти нечитаемых иероглифов. Он развернулся и вышел прочь из комнаты, за парадную калитку и в переулок.

— Мой брат — вырожденец! — Да Шань выбежал за ним в переулок и кричал ему вслед. В окнах над ними плавали бдительные лица, оценивая и судя. — У тебя что, совсем стыда нет?

Воробушек пошел в сторону Пекинского шоссе. Он не подумал взять пальто, и ветер пронзал его насквозь. Ветер был холодный, какого обычно не случалось в это время года. Гремели репродукторы, вещая все быстрее и быстрее. От ужаса его мысли стали походить на сон, так что каждое встречное лицо казалось ему знакомым: друг, студент, у которого он преподавал, ребенок, которого он помнил. Громкоговоритель повторял лозунги: Да здравствует Председатель Мао!

— Десять тысяч лет жизни, — сказал Воробушек.

Он искренне хотел верить. Он не чувствовал бы себя таким отчаянно одиноким, если бы только был способен сдаться и во всем положиться на другого человека или даже просто на идею.

Да здравствует наша славная революция! Да здравствует народ!

Десять тысяч лет.

Наше поколение достигнет бессмертия!

На перекрестке с улицей Шэньси дети кидались кирпичами в магазин женской одежды. Воробушек наклонился и, поддавшись импульсу, поднял с земли кирпич. Дети распевали знакомую потешку:

Травка луговая, травка молодая,

Всю ее покосим, пожалеть не просим!

Репродукторы продолжали трещать:

— Нет и не может быть срединного пути.

Надписи на стенах обличали продавщицу магазина как развратную и аморальную девицу. Похоть и вожделение, ставившие частные интересы выше общественного блага, считались буржуазной роскошью и политическим преступлением. Какой-то мальчик размахнулся. Кирпич разбил окно на втором этаже. Внутри плакала девушка. Воробушек не знал, из какой именно комнаты доносится плач. Вырождение в твоей голове, твоем сердце, в твоих руках, ногах, легких. Все было кончено. Ему показалось, что кто-то выкрикнул: «Я любила бы тебя десять тысяч лет!»

Он стоял с кирпичом в руках, пока мальчик не вынул тот у него из рук. Мальчик с силой запустил кирпичом в воздух и с треском пробил дверь жертвы навылет.

На Первой Шанхайской фабрике деревянных изделий пахло землей. Каждое утро, проснувшись, Воробушек стряхивал с волос и с подушки опилки. В общественных банях вода с его тела от опилок рыжела. Он едва себя узнавал, его руки и грудь стали шире — часами складывая, таская и заколачивая, он преобразился. Впервые на памяти Воробушка его руки не чувствовали боли; покрывшись мозолями, они обросли толстой шкурой, новехонькой раковиной. После смен фабрика исчезала, словно затянувшийся сон, но во сне он все равно слышал ее нестройную перкуссию — стук, грохот и синкопированную барабанную дробь, испещренную сиренами, гудками и колокольчиками — не так уж это и отличалось от конкретной музыки варезовских «Америк». Он постоянно слышал эту музыку повседневности, и ее непрерывность связывала воедино его прошлую жизнь и нынешнюю.

Как-то утром, когда он уже пробыл на фабрике больше года, трудовой коллектив Воробушка созвали в актовый зал. Посещение было обязательным, и потому, когда зал заполнился, рабочие еще долго продолжали втискиваться внутрь.

В зале уже подключили шесть телевизоров. Начался прямой эфир — первая сессия борьбы культурной революции, которую передавали по телевидению. Фаланга хунвейбинов выволокла на центральный помост пожилого мужчину. К ужасу Воробушка, хунвейбины были ему знакомы; то были бывшие консерваторские музыканты, пробившиеся в верха. Белая от прожекторов сцена словно делила экран напополам. Кай стоял в группе на переднем плане. Он выглядел увереннее и сдержаннее, чем прежде. Сперва Воробушек не узнал старика, чью голову хунвейбины пригибали так, что даже лица было не видно. Дьявольская вакханалия мало-помалу набирала силу. Когда старик поднял глаза, Воробушек увидел, что это Хэ Лутин, бывший директор Шанхайской консерватории.

«Смерть предателю! Смерть предателю!» — оглушительно скандировали в актовом зале. Не в силах ни отвернуться, ни пошевелиться, Воробушек чувствовал себя так, словно прожектора направлены на него самого и с каждым мгновением становятся все ярче.

Начался допрос. Он все продолжался и продолжался, но Хэ Лутин упрямо отрицал свою вину.

Вышел вперед Юй Хуэй, с ног до головы в оливково-зеленом — словно записался в армию или готовился лечь на прилавок с овощами.

— Ты что, такой тупой, что не понимаешь, что тебя убить могут? — спросил он. — Ты что, думаешь, мы опечалимся, если еще одному предателю голову отрежут?

«Сбей его с ног!»

— У меня, — сказал Хэ Лутин, — два предсмертных желания. Во-первых, я хочу закончить мое текущее сочинение, семичастное произведение для оркестра. Во-вторых, я намерен опровергнуть все до единого выдвинутые против меня обвинения.

Не зная, что на это ответить, хунвейбины принялись по очереди его бить.

— Я невиновен! — вскрикнул Хэ Лутин.

Он казался хрупким и много старше своего возраста. Еще хоть один хунвейбинский удар его несомненно бы искалечил. Жену Хэ Лутина, его детей и внуков согнали на сцене у него за спиной; их головы тоже пригибали книзу, и свет отражался от их волос. Слова, которые Хэ Лутин когда-то, много лет назад, ему сказал, вновь вспомнились Воробушку: «Музыка, которая понятна сразу, не переживет своего поколения».

— Ты был в оппозиции к Председателю Мао! — сказал Юй.

— Я невиновен.

— Гнусный предатель! Ты просто скотина, которую мы должны забить…

— Ваши обвинения ложны! Позор вам за эту ложь!

В актовом зале люди вокруг Воробушка таращились на экран в ошеломлении от безрассудного упорства Хэ Лутина.

На экране же хунвейбины тоже поверить не могли, что этот старик, этот изменник родине и контрреволюционер, этот нелепый музыкантишка, кажется, способен бросить им вызов. Один выдернул у него микрофон.

Хэ Лутин среагировал быстро и вырвал микрофон обратно.

— Позор вам! — его голос дрогнул, но он не умолкал. — Позор вам за эту ложь! Позор вам за эту ложь!

Буквально вмиг они так грубо заломили ему руки, что он повалился на пол. Глумливые выкрики толпы становились все громче и яростней. Хэ Лутину было ужасно больно. Лицо Кая выплывало мутным пятном то на экран, то прочь. Под надрывный смех хунвейбины его выпустили. Воробушек видел только, что им тоже хочется посмеяться, снова надуться от гордости, но Хэ Лутин вдруг вскочил на ноги.

— Позор! — прокричал он. Слова рикошетом вылетели из колонок. — Позор вам, позор вам!

Зал в шоке замолчал.

— Позор вам за эту ложь! — голос его охрип и дрожал, но все равно был слышен — самый громкий звук из всех, что до сей поры издавало телевидение. — Позор!

Изображение исчезло.

Воробушек подождал. Зал будто кренился куда-то в сторону, но благодаря притиснутым к нему со всех сторон телам он держался на ногах. Прямой эфир так и не возобновили. На экране появился диктор новостей, но сигнал рассыпался на серые полосы шума.

Раздался гудок, и рабочие подавленно и смирно разошлись по местам на линии сборки.

Пробивая свою карточку, Воробушек взглянул на компостер и с удивлением обнаружил, что пропустил свой день рожденья. Накануне ему исполнилось двадцать восемь.

Восемь месяцев спустя Председатель Мао издал декрет, согласно которому города объявлялись бесполезными, а образованный класс следовало отправить «ввысь в горы, вниз в села», дабы они испытали на своей шкуре сельскую бедность. Все еще открытые университеты и средние школы приказывалось закрыть, все еще не отмененные занятия были официально закончены. Этому новому поколению предстояло стать героическими чжицин, «образованной молодежью». В начале 1969 года Воробушка вызвал руководитель трудколлектива и уведомил, что его переводят на фабрику в 1400 километрах к югу, в провинции Гуанси, и что распоряжение вступает в силу немедленно.

— Вы уже бывали на юге? — спросил его партиец.

— Не бывал.

— Вам следует быть благодарным партии. Они дали вам эту возможность верно послужить народу.

— Благодарю партию и нашего Великого Кормчего, Председателя Мао.

На сей раз он не был так наивен и не стал спрашивать, разрешат ли ему еще сочинять или нет.

Три дня спустя на Шанхайском вокзале, окруженном морем молодежи, его окликнула по имени какая-то женщина. Это оказалась Лин.

Доброта в выражении ее лица и очевидная радость при его виде удивили Воробушка, обнажив непривычную боль; он уже очень долго был совсем один.

— Воробушек, расскажи мне, где ты был. Ты хоть с кем-то поддерживал связь?

Его первым побуждением было скрыть правду.

— Нигде. Ни с кем.

— Ты знал, что Кай сейчас в Пекине? Он вмешался и позаботился о том, чтобы нас обоих отправили на юг, а не в угольные шахты на российской границе. — Она понизила голос. — Он там многого добился, регулярно играет для мадам Мао.

Воробушек не ответил, и она продолжила:

— Кай просил меня тебя отыскать. Он говорит, ты можешь получить место в Центральной филармонии…

— Но я больше не пишу музыку.

Лин пристально его разглядывала. Она смотрела на него со знакомой близостью, словно оба они были прежними людьми, словно их прошлое от настоящего ничего не отделяло.

— Мне месяца не хватало до защиты, — прошептала она. — А потом объявили указ, университет закрыли, и все. Почему ты не пишешь музыку? Вот послушай, я до сих пор помню… — Она напела ему на ухо, так тихо, что, наверное, никто не мог подслушать, фразу из Концерта для двух скрипок Баха, и ему захотелось прижать руку к ее губам, чтобы заставить ее замолчать — чтобы ее защитить.

Накануне Воробушек отправил три поспешно написанных послания: одно Большой Матушке Нож, которая застряла в Юймэне и пока еще не получила перевода назад в Шанхай; другое Папаше Лютне, которого интернировали в лагерь в провинции Аньхой; и третье Каю в Пекин. Той ночью в квартал нагрянули каратели из Шанхайского ревкома. Они выволокли всех из комнат и приказали заново обыскать все в поисках контрреволюционных материалов. Он отупело побросал все свои книги и музыку в костер, даже те три пластинки, что много лет назад подарил ему Вэнь Мечтатель. И те записи, которые до того спрятал под балками, Воробушек тоже сжег. Его дивная Симфония № 2, все еще неоконченная № 3 — все они пошли в огонь. Ничего не осталось. Он зачарованно, с тошнотворным облегчением смотрел, как конверты от пластинок и бумаги, как музыка и воображаемая музыка вместе свиваются в какую-то склизкую грязь.

В рюкзаке у Воробушка лежали только легкая куртка, две перемены платья, полотенце, туристический коврик, котелок и, потому что он дал Чжу Ли слово, Книга записей.

— А про Профессора ты что-нибудь слышала? — спросил он у Лин.

Та покачала головой.

— Даже тетя не знает. Его арестовали, и он исчез. И Кай разорвал с ним все связи… Ты слышал, что случилось с Сань Ли?

К платформе со свистом подлетел поезд.

— Да, — сказал он.

Сань Ли погиб — то ли выбросился из окна, то ли его столкнули. А затем, больше самому себе, чем ей, прибавил:

— Но поскольку никто не взял на себя ответственность, некого и прощать.

Она сказала ему прямо в ухо:

— Прощать смысла нет. Нам надо процветать.

Он и представить себе не мог, что она может иметь в виду под «процветать».

— Кай сказал, что нас отправляют в место под названием Холодная Канава, — сказала Лин. — Ближайший город там Хэчжоу. Никогда раньше о таком не слышала.

— Холодная Канава, — повторил он, желая заставить ее улыбнуться. — Вершина процветания.

— Товарищ Воробушек, как бы ты определил процветание? Я убеждена, что единственное возможное процветание — это свобода.

Двери вагонов с грехом пополам открылись. Люди ломанулись вперед. Лин вцепилась в его локоть, чтобы в давке их не разделили.

Чем дальше они отъезжали от Шанхая, тем больше ему казалось, что он рассыпается на куски. На каждой станции он шептал, как, возможно, шептало старшее поколение, призраку двоюродной сестры:

— Не уходи, Чжу Ли. В городе родных у нас больше нет. Останься со мной.

— Воробушек, она тут, — сказала Лин. — Чжу Ли нас не покинет.

Так что, когда спустя много дней в пути они прибыли на место, в Холодную Канаву, Чжу Ли как будто неким незримым образом вновь вернулась в жизнь Воробушка, в его сознание и существо. Год спустя они с Лин получили разрешение на брак. А еще через год на свет появилось их первое и единственное дитя — дочка, Ай Мин.

Весной 1970 года Большая Матушка Нож наконец-то вернулась в дом в переулке по Пекинскому шоссе. Там она обнаружила, что вся ее семья пропала. Исчезли даже господин и госпожа Ма; их олеандры одичали и сплошь заплели оба флигеля. Большая Матушка перебила всю керамику. Она предавалась этому с большим тщанием, первым делом избавляясь от любимцев, и все время распевала: «Товарищи, срубим ветви и листья мы обдерем…» Соседи решили, что она чокнулась, и при виде нее пятились назад в дома. Под конец, разбивая подаренную ей когда-то Папашей Лютней безвкусную вазу, она впала в отчаяние. Когда она топтала вазу ногами, самые маленькие осколки напомнили ей крошечные зубки.

«Творите революцию, — горько подумала она. — Уж я им натворю всем революциям революцию».

В спальне она нашла платье Чжу Ли и одну из соломенных туфель Папаши Лютни и так и села, не выпуская те из рук — она никак не могла взять в толк, что случилось. Все музыкальные инструменты и ноты пропали. Той же ночью она села на поезд, что шел на запад, в бедствующую провинцию Аньхой, куда Папашу Лютню направили в лагерь перевоспитания. На то, чтобы пробиться к нему, ушло три дня, а когда ей наконец это удалось, они рыдали, и спорили, и бессмысленно ссорились. Папаша Лютня не в силах был даже назвать Чжу Ли по имени; последние четыре года он скрывал от Большой Матушки самоубийство Чжу Ли и зашел так далеко, что даже выдумывал истории о ее местожительстве и достижении: При имеющемся стечении обстоятельств Чжу Ли не рекомендуется тебе писать. Ей предложили возможность поехать на учебу в Париж. Теперь Большая Матушка с ненавистью бросила ему в лицо эти слова. На это Папаша Лютня сообщил ей, что лично написал письмо Председателю Мао, который наверняка не знает, что творится во имя его. Общество пришло в упадок.

— Ты написал Председателю Мао? Да ты, выходит, туп как вол, смех один.

— Меня разоблачили наши собственные сыновья, — сказал совершенно сломленный Папаша Лютня. — Да Шань и Летучий Медведь говорят, что не хотят иметь с нами ничего общего. Но я верю, что Председатель Мао, наш Великий вождь, наша Путеводная звезда, нас спасет.

То были — и навсегда таковыми остались — единственные его слова, от которых она разрыдалась.

— Да как он нас спасет? Он что, может обратить время вспять? Вернуть девочку к жизни? Тебе мужества не хватило даже похоронить ее как положено!

— Большая Матушка, это было невозможно. Ты что, не понимаешь? Мир менялся.

— Бедная девочка, — сказала она, отворачиваясь.

Дни напролет, и затем — месяцы она думала только о Чжу Ли. Завиток и Вэнь Мечтатель покинули Монголию и перешли киргизскую границу, где ожидали весточки от дочери, но Большая Матушка представить себе не могла, как скажет им, что та мертва, мертва уже с 1966 года, что она покончила с собой. Как бы Завиток с таким смирилась? Сестра уже потеряла однажды ребенка, того малыша, что много лет назад выпал из трамвая. Завиток не поверит, это погонит ее домой, она вернется в Шанхай даже ценой собственной жизни. Если Завитка снова арестуют… Большая Матушка не могла додумать эту мысль до конца. Она была не в силах.

Вернувшись в Шанхай, Большая Матушка попросила о переводе в городок, где жил Воробушек, в Холодную Канаву. В конце концов после того, как она год изводила свое начальство, вела ковровые бомбардировки подарками, цитировала самые невразумительные из стихов Председателя Мао и всех сбивала с толку угрозами и благоговением разом, ее прошение удовлетворили. С разрешением на поездку и бумагами на прописку в руках, она покинула Шанхай поездом. Предчувствие подсказало ей, что города она больше никогда не увидит: к тому времени, как колесо истории провернется вперед и страна в очередной раз пробудится, она будет уже слепа как крот. В раздражении она наградила переполненный плацкарт испепеляющим взглядом и прокляла каждое размытое лицо, каждую руку, каждое пузо, каждого партийца, каждое маленькое красное отродье. А затем, терзаемая чувством вины, закрыла глаза и прокляла сама себя.

Дряхлый поезд ковылял вперед, на влажный юг. Какой-то маленький говнюк нарисовал на пыльном окне кособокое яйцо — или, может, то был ноль, оставшийся после кого-то с очень скверным почерком. Да и какое значение, в конце концов, имел ноль? Ноль ничего не обозначал и ничего об этом не говорил. Но все же разве ноль не был еще и чем-то значимым, числом в себе и самим по себе? В нотах цзянпу ноль означал цезуру, паузу или передышку неопределенной длины. Считалось ли неподсчитанное, незаписанное время все же временем? Если ноль был одновременно и ничем, и всем, имела ли пустая жизнь тот же вес, что и наполненная? Был ли ноль подобен пустыне, разом и конечной, и бесконечной? Благодаря мучительной медлительности поезда на то, чтобы это обдумать, у нее было еще часов пятьдесят. Большая Матушка вздохнула и с такой яростью хлопнула себя по коленке, что заворчала от боли. Остальным пассажирам всем без исключения было на это плевать.

— Дыня дурацкая, а не поезд! — заорала она. — Под каждым кустом останавливается! Да пока мы туда доедем, вы, детишки, будете уже дедушки, а я вообще помру! Мы так медленно едем, что с тем же успехом могли б ехать обратно!

По плацкарту пронеслось согласное бормотание — обнадеживающее и утешительное, словно ночной ветерок.

Часть нулевая

…искусства, которое столь мне дорого и без которого я, вероятно, не смог бы прожить и дня[13].

Дмитрий Шостакович

Вы, может быть, скажете, что это не любовь; и тогда я посмеюсь над вами, воображающими себе, будто знают, что есть любовь другого и чем она не является.

Зия Хайдер Рахман В свете того, что мы знаем

7

Когда мой отец, Цзян Кай, в 1978 году уехал из Китая, один из его чемоданов был доверху набит пятьюдесятью с лишним потрепанными тетрадями. В тетрадях этих содержались черновики самокритик, чьи чистовики, должно быть, за много лет до того были сданы начальству или власть имущим. Самокритика, по-китайски 检讨 (цзянь тао), заключалась в том, что человек исповедовался в своих ошибках, повторял за партией верный ход мыслей и всецело отдавался ее власти. Исповедь, согласно партии, была «формой искупления, возвращающей индивида в коллектив». Только подлинным раскаянием и неподдельной самокритикой мог утративший благодать выслужить реабилитацию и надежду на «воскрешение», на возвращение к жизни.

Первого июля 2016 года я прибыла в Шанхай. Из окна гостиничного номера мне открывался вид на окутанный туманом город. Небоскребы и многоквартирные дома, тесно жавшиеся друг к другу, простирались покуда глаза глядят и застили даже горизонт.

Как же меня зачаровал этот город. Шанхай, как библиотека или пускай даже как отдельно взятая книга, словно хранил в себе целую вселенную. Отец, дитя глухой деревни, приехал сюда в конце пятидесятых, как раз накануне Большого скачка и рукотворного голода, что унес жизни тридцати шести миллионов человек — а может, и больше. Он оттачивал свое мастерство, мечтал о мире большем и лучшем, а еще он влюбился. День за днем Кай сидел, согнувшись над партой, лихорадочно писал и переписывал страницы, пересматривал и заново представлял себе свою жизнь и свои нравственные принципы. Мы с отцом были не такие уж и разные люди; мы оба хотели все записать. Оба воображали, будто совсем рядом нас ожидают истины — о себе и о тех, кого мы любим, о временах, в которые нам выпало жить, — только руку протяни, если б мы только умели их разглядеть.

Летний туман медленно стирал Шанхай из поля зрения. Я отошла от окна. Приняла душ, переоделась и спустилась в метро.

Под землей люди таращились в экраны или тыкали пальцами в телефоны, но многие, как и я, сидели погруженные в мысли. Рядом со мной старушка тайком смаковала пирожное, звенели и гудели телефоны, мама с дочкой повторяли таблицу умножения, а какой-то ребенок отказывался выходить из вагона.

Вдруг поезд ни с того ни с сего затормозил. Старушка споткнулась, пирожное вылетело у нее из руки, а сама она упала ко мне на колени.

На мгновение она очутилась в моих объятиях, лицо в каких-то дюймах от моего лица. Люди вокруг громко возликовали, а затем весело зааплодировали. Какой-то ребенок пожурил ее за еду в транспорте, другой же интересовался, с чем было пирожное. Женщина рассмеялась — так неожиданно, что я едва ее не уронила. Ей было хорошо за шестьдесят — маме сейчас было бы столько же. Изъясняясь на своем оставляющем желать лучшего мандаринском, я попыталась уступить ей место, но старушка отмахнулась, как будто я предлагала ей билет на Луну.

— Деточка, позаботься лучше о себе, — она прибавила еще что-то, что прозвучало вроде «Крошек достаточно, нет? Достаточно».

— Да, — сказала я. — Достаточно.

Она улыбнулась. Поезд понесся дальше.

Теперь меня уже накрывал джетлаг; мир вокруг казался очень далеким, словно меня несли в банке с водой. Какой-то человек так широко развернул газету, что загородил свою жену и дочь. За спиной у них в окне, одно за другим, шевелились их отражения.

В своих самокритиках мой отец писал о своей любви к музыке и о страхе, что не сумеет «преодолеть желание личного счастья». Он разоблачил Чжу Ли, отрекся от Воробушка и разорвал все связи с Профессором — своей единственной семьей. Он писал о том, как беспомощно стоял и смотрел, как сперва его мать, затем младшие сестры и, наконец, его отец умирали; по его словам, он был всем обязан своей семье, и жить было его долгом. Папа годами пытался бросить музыку. Когда я впервые читала его самокритики, я взглянула на своего отца через призму всех многочисленных «я», которыми он пытался быть; брошенных и переписанных «я», «я», желавших, но не умевших исчезнуть. Вот так порой я его и вижу — когда мой гнев, гнев за маму, за Чжу Ли, за себя утихает и обращается жалостью. Он знал, что сохранить эти самокритики — значит подвергнуть других опасности, но уничтожить их было невозможно, так что он увез их сперва в Гонконг, а затем в Канаду. И даже там он начинал новые тетради, обличая себя и свои желания, и все же не мог найти способа ни придумать себя заново, ни измениться.

На прошлой неделе, готовясь к поездке, я наткнулась на одну деталь: в 1949 году площадь Тяньаньмэнь оставалась средоточием политической власти в Китае благодаря аналитической геометрии.

Чэнь Ган, архитектор, позиционировал Тяньаньмэнь как «нулевой километр». Он процитировал Фридриха Энгельса: «Здесь нуль — определенная точка, начиная от которой одно направление по известной прямой считается положительным, а противоположное — отрицательным. Таким образом, здесь нулевая точка не только так же важна, как любая точка с определенным положительным или отрицательным значением, но и гораздо важнее всех их: это точка, от которой все они зависят, к которой все они относятся, которой они все определяются. Таким образом, где бы мы ни встречались с нулем, он повсюду представляет собой нечто очень определенное, и его практическое применение к геометрии, механике и т. д. показывает, что в качестве границы он важнее, чем все реальные, ограничиваемые им величины»[14].

То лето шестьдесят шестого, года смерти Чжу Ли, стало для моего отца нулевым километром. Как и сотни тысяч других, он отправился на площадь Тяньаньмэнь засвидетельствовать свою верность Председателю Мао и всецело предаться фаньшень: дословно — «перевернуть свое тело», освободиться. Несколько десятилетий спустя он смотрел по телевизору, как три студента стоят перед Домом народных собраний с письмом к правительству. Было 22 апреля 1989 года. Трое вскинули руки, высоко подняли петицию и упали на колени, словно испрашивая милосердия. За их спинами на площади Тяньаньмэнь более двухсот тысяч студентов смотрели на это в потрясении — а затем со скорбью.

Почему вы на коленях?

Встаньте, встаньте!

Эта площадь принадлежит народу! Почему мы должны обращаться к властям с колен?

Да как вы смеете преклонять колени от нашего имени? Как?

Студенты, что происходили из семей самых разных политических взглядов и экономического положения, были вне себя от горя. Но трое остались стоять как стояли — крохотные фигурки, петиция в воздухе, дожидающаяся властной руки, все тяжелее. Прошло десять, двадцать, тридцать минут, а они все еще стояли на коленях. У них за спинами нарастало волнение. Когда китайские вожди так и не ответили, демонстрации на Тяньаньмэнь начались всерьез.

Я вышла из метро на станции Тяньтун — выросла из-под земли на перекрестке, где недостроенные многоэтажки зияли, как гигантские лестницы в небо. Я уже бывала в этом квартале: здесь, в Хункоу, до войны росли Завиток и Большая Матушка Нож, и здесь теперь жил Лю Фан, скрипач, некогда известный как Тофу Лю.

Хункоу успел побывать кварталом портных, американо-японской концессией и, во времена Гитлера и Второй мировой войны, Шанхайским гетто. В тридцатых годах законно сойти в Шанхайском порту можно было без паспорта и без визы; туда прибыли около сорока тысяч еврейских, и не только еврейских, беженцев из Германии, Австрии, России, Ирака, Индии, Литвы, Польши, Украины и откуда угодно, принеся с собой не только свои наречия и травмы, но и свою музыку.

Я направилась дальше на юг, мимо ссорящихся на обочине людей, мимо троих мужчин, разлегшихся в полный рост на мотоциклах и игравших в карты.

Выйдя к Сучжоухэ, я добралась до Дома на набережной. На десятом этаже меня ждал господин Лю. Я списалась с ним по WeChat, и сперва, когда я упомянула, что Цзян Кай — мой отец, он держался настороженно. Но когда я ему сказала, что ищу Ай Мин, дочь Воробушка, он совершенно преобразился. И теперь, когда мы впервые виделись вживую, он приветствовал меня так, точно знал меня всю жизнь.

— Ма-ли! — сказал он. — Входи, входи! Ты голодная? Тут моя дочка вот сахарных пирамидок принесла…

Все свободное место занимали книги, ноты, компакт-диски, кассеты и пластинки. В прошлом месяце он уволился после тридцати лет преподавания в консерватории и перевез свой кабинет домой.

— Не споткнись, — сказал он. — Страховки у меня нет.

Через кухню мы свернули в гостиную. За рекой драматически парили сюрреалистические шанхайские небоскребы. Мы были на расстоянии целого мира — но всего одного поколения — от города, который знал мой отец.

Господин Лю рассказал мне, что с девяностых наблюдал рождение этого горизонта.

— Когда родилась моя дочь, всех этих зданий даже в проекте не было. Вот эти три, — сказал он, показывая на самые высокие, — должны были символизировать прошлое, настоящее и будущее. Но больно уж скучные слова вышли у правительства. Вместо этого люди зовут их «кухонной утварью». Видишь? Вон штопор. Вон мутовка. А это… как это по-английски-то? Кулинарный шприц.

Я рассмеялась.

— Мне кажется, господин Лю, мутовка самая красивая. — Это была цилиндрическая спираль, похожая на вращающуюся ленту.

— Согласен. Но все равно Шанхай похож на пояс с инструментами. Кстати говоря, к чему эти формальности! Пожалуйста, зови меня Тофу Лю. Меня все так зовут, даже собственные внуки.

Перед нами засияли огни небоскребов.

Тофу Лю повернулся к городу спиной. Мы уселись за маленький столик, где кто-то до того раскладывал по цветам восковые мелки. Тофу Лю рассказал мне, что поступил в Шанхайскую консерваторию в тот же год, что и Чжу Ли.

— Мы оба учились у одного преподавателя по классу скрипки — у Тан Хона. Мой отец был осужден как правый уклонист и контрреволюционер, в точности как отец Чжу Ли. Я был в нее немного влюблен, даже несмотря на то, что завидовал ее таланту.

Во время культурной революции консерваторию закрыли.

— Ни одного рояля не осталось. Ни одного.

Его самого отправили в лагерь в провинции Хэйлунцзян, на обледенелые рубежи северо-востока.

— Нам разрешалось носить только синий, серый или черный. Мы обязаны были коротко стричься. Носить одинаковые кепки. И это было только начало. Ветер был леденящий. Нас поселили у реки, а на другом берегу уже была Россия. Мы работали в угольных шахтах. Мы этого совсем не умели, и почти каждую неделю кого-нибудь убивало или калечило. Партия присылала на их место новых. Из книг нам дозволялись только сочинения Председателя Мао. Каждый день нам устраивали сессии самокритики и разоблачений. И так продолжалось шесть лет.

В 1977 году, когда культурная революция закончилась, Лю сбежал из лагеря и вернулся в Шанхай, где отыскал Тан Хона, своего бывшего учителя.

— Мы долго говорили про Чжу Ли и про остальных, кого знали. А потом профессор Тан меня спросил: «Тофу Лю, не хочешь ли вернуться в консерваторию и доучиться?» Я сказал, что хочу. «Но почему? После всего, что случилось…» Его вопрос поверг меня в отчаяние. Да как я мог притворяться, будто в музыке лежит спасение? Как мог я посвятить всего себя чему-то столь бессильному? Я шесть лет пробыл шахтером, кашлял угольной пылью, все пальцы на правой руке мне переломало, да как я вообще скрипку бы удержал? Я сказал ему: «Не знаю». Но он все дожимал меня, чтобы я ответил. Что я люблю музыку, что все это время она дарила мне утешение и что я пообещал себе: если выживу, посвящу ей жизнь, — этого всего было ему недостаточно. На горсточку мест в консерватории претендовали тысячи абитуриентов. И все они любили музыку не меньше моего. Наконец я сказал ему правду. Я ответил: «Потому что музыка ничего не значит. Ничего не значит — и все же принадлежит мне. Несмотря на все, что случилось, это тот я, в которого я верю». Тан Хон пожал мне руку. И сказал: «Юный Лю, добро пожаловать обратно в консерваторию. Добро пожаловать домой».

Тофу Лю показал мне разные памятные мелочи — в том числе фото Чжу Ли, девяти лет от роду, во время выступления со струнным квартетом консерватории, и магнитофонную запись сюиты Сметаны «С родины» в исполнении Чжу Ли и Кая — которую Лю тайно хранил всю культурную революцию.

— Господин Лю, как вам удавалось такое прятать?

Он, улыбнувшись, пожал плечами.

— Перед тем как меня отправили на российскую границу, в своей шанхайской спальне я вырезал в паркете тайник. Вы же знаете, до чего паркет твердый! А у меня был только кухонный нож. Заняло это целых две ужасные недели. Я ждал, что вот-вот ворвутся хунвейбины — и тут мне и конец придет. Я спрятал под полом дюжину магнитофонных записей, кое-какие фото и ноты и свою скрипку. Когда я через десять лет спустя вскрыл пол, в скрипке было мышиное гнездо… Но только поглядите-ка на эту запись, — он поднял катушку и продемонстрировал ее мне. Она была в первозданном виде. — Хотите послушать?

Я, не в силах вымолвить ни слова, кивнула.

Он осторожно вставил катушку в старинный проволочный магнитофон. И, когда все было готово, повернул ручку.

Меня настигли ноты. И я отвернулась.

Мне подумалось вдруг, будто я вижу, как раздвигаются шторы и как из окна на меня вниз смотрит папа. Он высунулся наружу с девятого этажа. Кто-нибудь еще это видел? Или его видела только я? Отец завязал себе глаза — прежде чем покончить с собой, он повязал на лицо тряпку. Я узнала об этом, только когда получила копии бумаг из гонконгской полиции, и эта деталь меня сломила.

Сейчас я впервые слышала, как папа играет на рояле. Цзян Кай казался мне незнакомцем, кем-то, кто всегда был живее и полнее воспоминаний, чем я могла себе представить. И все же, когда я слушала скрипку Чжу Ли, ее размеренный, честный голос, почему же у меня было чувство, будто я знала ее всю жизнь?

Мы три, четыре, пять раз послушали запись. Всякий раз я слышала что-то новое — разрыв и единство, музыкантов, пыль, машинку, наше дыхание. Музыку. Всякий раз в конце я слышала голос моего отца. Его я в последний раз слышала, когда мне было десять лет. И никогда не бывало на свете голоса, подобного этому.

Я заплакала. Увидев, что я расстроена, господин Лю сделал мне чаю.

— Это трудно понять, — сказал он. — Давление на нас оказывали невообразимое. Не забывай, что твоему отцу тогда было всего семнадцать… все мы были еще слишком молоды.

Мы вернулись к столу. Я показала ему свою копию семнадцатой главы Книги записей.

— Учитель Лю, — сказала я, — я сделала десятки тысяч копий со всех тетрадей. Всего несколько щелчков мышью, и можно мгновенно отправить файлы куда угодно. Я хочу, чтобы Книга записей была повсюду, чтобы она и дальше росла и менялась, — я вынула из сумки сочинение Воробушка — «Солнце над Народной площадью». — Вот пьеса, о которой я вам говорила. По-моему, самое правильное будет исполнить ее тут, в Шанхае. Записать. Но… я правда думаю, не сошла ли я с ума.

Лю взял у меня листки. И медленно прочитал их от начала до конца.

Я наблюдала, как шевелились шторы и менялся ветер; папа с мамой покинули этот мир, и все же я была тут, в Шанхае. Я все еще дышала, менялась и мечтала.

Спустя некоторое время — весьма немалое — Лю оторвался от нот.

— Ма-ли, — сказал он, — я уверен, ты знаешь, что без одержимости нет призвания. Но откуда эта сосредоточенность? Ты никогда не задумывалась? Вне всякого сомнения, из того, что несет в себе каждый из нас, и чем мы старше, тем больше — из памяти, — он употребил слово цзи и, имеющее два значения — 记忆 («припоминать, записывать») и 技艺 («искусство»). Он немного помолчал, вновь опустив взгляд на страницы. — Музыка мне напоминает о том, что сказала Чжу Ли, пока мы репетировали Прокофьева. Она сказала, что музыка заставляет ее задуматься, что нас больше меняет — слушать или быть слышимыми? Что лучше — любить или быть любимым? Из всех сочинений учителя Воробушка это самое необыкновенное.

Он расстегнул футляр со скрипкой и вынул инструмент. Комнату заполнила музыкальная фраза, что текла будто и вперед, и назад, словно Воробушек пытался переписать самое время. Нота за нотой меня словно творили заново.

Отложив скрипку, учитель Лю спросил меня:

— А ты играешь на рояле?

— Никогда не училась.

— Тогда я обо всем договорюсь. Учитель Воробушек знал — эта музыка должна прозвучать здесь.

— Благодарю вас, профессор.

Прежде чем уйти, я показала ему фотографию Ай Мин.

— Это же Чжу Ли, разве нет? — удивился он, глядя на картинку во все глаза. — Иначе быть не может. Нет? Дочка учителя Воробушка? Ай Мин. Что ж, ладно. Какое удивительное сходство — они с госпожой Чжу Ли одно лицо.

Тофу Лю подарил мне запись, а я подарила ему копию нот Воробушка. И тогда мне вспомнилось кое-что, что как-то раз сказала Ай Мин. Я полагала, что, когда рассказы Большой Матушки закончатся, жизнь пойдет своим чередом и я снова стану собой. Но это была неправда. Рассказы становились все длиннее и длиннее, а я делалась все меньше и меньше. Когда я это сказала бабушке, та чуть не лопнула со смеху. И ответила мне: «Но ведь так устроен мир, разве нет?»

6

Воробушек не торопясь ехал на велосипеде домой с Хойчжоусской таро-ящичной фабрики, а в спину его подгонял ровный бриз. Был конец августа, и только что прошел дождь. Громкоговорители вдоль дороги объявляли специальную передачу: «Сегодня вечером в Пекине для госпожи Мао будет играть Филадельфийский оркестр под управлением Юджина Орманди. Это их третье столичное выступление из шести концертов в Китае».

Диктор объявил дату — 14 сентября 1973 года.

Но на дворе был 1976-й. Концерт отыграли почти три года назад.

Остальные люди на улице тоже стояли, задрав головы к репродукторам, и таращились в таком же смятении. Прошло уже почти десять лет с тех пор, как по радио в последний раз передавали какую бы то ни было музыку, кроме восемнадцати одобренных революционных опер. Теперь же музыка рванула у них над головами лихорадочным вступительным крещендо «Пиний Рима» Респиги. Воробушек затормозил на обочине, ошеломленный его подробностью, радостным чуть ли не до абсурда роялем и позвякивающими духовыми.

К тому времени, как он добрался домой, уже началось второе отделение. Дочка выбежала его встречать.

— Госпожа Мао написала новую музыку!

Воробушек против воли улыбнулся.

— Нет, Ай Мин. Ее написал Бетховен, и даже не в этом веке.

Это осколок, подумал он, того, что некогда существовало, но больше здесь не растет — словно сжатая нива.

Он вошел в дом. Шестая, Пасторальная симфония Бетховена весело семенила по комнатам. Даже Большая Матушка погрузилась в размышления. Воробушку казалось, что стены будто подкрадываются к нему все ближе, задевают за руки, царапают по загривку. Можно закрыть книгу — и забыть о ней, зная, что содержание ее никуда не денется, даже если ты прекратишь читать, но с музыкой было совсем другое дело, во всяком случае для него; музыка была живее всего, когда ее слушали. Год за годом он жаждал играть ее и переигрывать, разнимать на составные части и строить заново. А потом наконец, спустя шесть лет, семь, а затем и все десять, память его умолкла. Он без усилий перестал помнить. Но этот эфир — к чему он был? Вслушивались ли они в будущее или лишь в последний всполох прошлого? Давным-давно Хэ Лутин кричал: «Позор, позор! Стыдно должно быть!» — а Чжу Ли говорила: «И сам Прокофьев будет мной гордиться». Если концерт и в самом деле давали в Пекине, Кай наверняка на него ходил. Звук-в-звуке. Но что, если все это лишь игра его, Воробушка, воображения?

Аплодисменты были столь бурными, что он испугался, что радио перевернется. Аплодисменты неистовые, ритмичные, напряженные — неистовые, точно ими запускали из катапульты.

С противоположного конца комнаты Большая Матушка сказала:

— А сейчас-то каких, на хрен, перемен ждать?

Музыка была всего-то радиопрограммой, просто эфиром, но, обернувшись, он увидел восторг на лице дочки. Маленькая Ай Мин прижалась лбом к радиоприемнику, его дочь была вне себя от счастья, она унеслась мыслями куда-то прочь, каждый нерв в ее тельце словно светился. Она была похожа на Чжу Ли. На мгновение он забыл, где находится. Ему хотелось оттащить ее, отобрать аппарат и без единого звука зарыть тот в землю. Дрожа от холода, он подошел к приемнику и выключил радио.

Поскольку отец ее был очень молчаливым человеком, Ай Мин с раннего детства тянулась к Большой Матушке Нож. Бабушка была ее доверенной подругой, учительницей, а еще подушкой. Никто на свете не заботился об Ай Мин так, как Большая Матушка Нож, так что она получала огромное удовольствие от того, что ползала по ней, спала на ней и пушила ее кудряшки. Ее настоящую мать, Лин, почти пять лет назад перевели в Шанхай, и она приезжала только раз в год, на новогодние праздники. Ее отец, Воробушек, был Тихой Птичкой.

— Ты не думай, — сказала ей однажды Большая Матушка. — Он, как всегда, не шевелится и, к сожалению, еще и не думает. Твой отец вылущен начисто, как ореховая скорлупка.

Она подалась поближе и прошептала Ай Мин на ухо:

— Мир — как банан, и раздавить его очень легко. Сейчас время смотреть и наблюдать, а не судить. Верить всему, что пишут в книгах, Ай Мин, хуже, чем вообще не читать книг.

Много недель потом Ай Мин размышляла над этими словами. Тем августовским вечером, когда передавали концерт Филадельфийского оркестра, она подглядывала за тем, как отец слушает этого своего Бетховена, и наблюдала, как почти на целый год потом радио вернулось к привычному репертуару — играло только «Шацзябан» и «Ловкий захват Тигриной горы». Впрочем, однажды передавали албанскую музыку, отчего Воробушек тут же бросил свои дела и обернулся на приемник, как на незваного гостя. В школе ей как дочери классового врага запретили, в числе прочих несправедливостей, вступать в пионеры. Слово «несправедливость» стало для нее новым, и только ради шока ей уже нравилось перекатывать его на языке. В школе они декламировали наизусть эссе о том, каким должен быть хороший революционер. Она начала задумываться, а каким же должен быть хороший отец, хорошая бабушка, хороший враг, хороший человек. А ты хороший человек, думала она, глядя на учительницу, или хороший революционер? А ты хороший революционер, думала она, глядя на Большую Матушку Нож, или хорошая бабушка? И возможно ли вообще быть разом и тем, и тем?

Игра ее зачаровывала. Как приятно было зарывать слова в почву своих мыслей. Она копировала выражение отцовского лица — выученную пустоту. Но порой лицо его подводило. Порой Воробушек смотрел на нее с такой тревогой, что у Ай Мин волосы вставали дыбом. Папа, думала она, а ты хороший человек или хороший рабочий? А Председатель Мао — хороший человек или хороший вождь?

Как-то утром Большая Матушка расстегнула потрепанный чемодан, что по большей части служил им обеденным столом. Внутри лежали одинокая соломенная туфля, симпатичное синее платье, стопка нот, записанных цзянпу, и набитая тетрадками картонная коробка. Первым делом Ай Мин отметила, что книжки очень грязные.

— У тебя челюсть отвисла, — сказала Большая Матушка.

Бабушка разложила тетрадки веером, отобрала три и велела Ай Мин закрыть чемодан. Когда его застегнули и заперли на ключ, Большая Матушка положила их перед собой и открыла первую: страницы выглядели даже старше ее самой. Большая Матушка нырнула лицом вниз, точно собираясь попробовать бумагу на вкус. Не выпрямляясь, она повернула голову и посмотрела на Ай Мин.

— Вот что такое, — хрипло прошептала она, — отличная каллиграфия.

Ай Мин подошла поближе. Иероглифы словно висели прямо над поверхностью бумаги, как тушь на воде. В них была первозданная чистота зимних цветов.

— Ва-а-а! Ну что, сильно? — сказала Большая Матушка.

Сердечко Ай Мин сжалось от восторга.

— Ва-а-а, — прошептала она.

Большая Матушка выпрямилась и одобрительно проворчала:

— Ну, естественно, каллиграфия тут не такая пышная, как Председатель Мао, но все равно — очень даже неплохо. Утонченная, но все же с глубиною движения. Может… ты не против будешь мне почитать. Первую главу, но не больше. Ты еще слишком маленькая.

Было раннее утро. Отец уже ушел на фабрику, которую в прошлом году преобразовали. Теперь это был Первый полупроводниковый завод Хойчжоу, и отец вместо деревянных ящиков делал радио. Тихая Птичка мог собрать новехонький коротковолновый приемник «Красный Светоч 711», не успели бы вы и глазом моргнуть.

На улице репродукторы бранили весь белый свет. Дождь лил стеной и лупил по жестяной крыше, как кавалерийский полк, поэтому они забрались под одеяла. Обильные морщинки на лице Большой Матушки напоминали Ай Мин сухую, жаждущую весны терпеливую февральскую землю.

Как же ты притворяешься, что не видишь

Этого острия, что пронзает тебе сердце?

Если жаждешь того, что вовне тебя,

Никогда не получишь того, что ищешь.

Большой Матушке Нож было приятно, что Ай Мин, кажется, не заметила перехода от настоящей Книги записей к новым главам за авторством Вэня Мечтателя. Не сумев отыскать остаток книги, он попросту продолжил ее с тридцать первой главы. Он, как и Четвертое Мая, большую часть жизни провел в пустынях Ганьсу и Синьцзяна, где, как говорили, под песком лежало больше трех сотен древних поселений. Их следы — записи на бумаге и на деревянных табличках, шелка и домашняя утварь — благодаря сухому воздуху сохранились и посейчас. В новых главах Вэнь продолжал пользоваться старым кодом, шифруя места, где они останавливались, в именах персонажей. Порой шифр был описательным: вэй 暐 (яркий солнечный свет), вэй 溦 (мелкий дождик) или же вэй 渨 (бухта или же ложбина меж холмов). Порой — душераздирающим: вэй 未 (нет) или вэй 湋 (течь в обратную сторону).

На протяжении всего своего детства маленькая Ай Мин так часто просила снова и снова читать ей двадцать третью главу, что слова ей, должно быть, уже снились. Что представляло себе дитя и сколько оно вообще из этого понимало, Большая Матушка понятия не имела. «Это твое книжное воскрешение, — писала она Вэню Мечтателю, — завоевало себе нового почитателя». Она имела в виду Ай Мин, но Вэнь думал про Чжу Ли — уже взрослую. Шел 1976 год, и Чжу Ли было бы двадцать пять. Большая Матушка начинала письмо за письмом, сообщая Завитку о том, что дочери ее больше нет, но ни одного ей не хватило духу отправить. В сентябре того года она написала, что Чжу Ли получила разрешение выехать на учебу в Парижскую консерваторию: возлюбленное дитя их ушло на Запад. Большая Матушка сама наполовину верила собственным письмам. Впервые с начала Великой пролетарской культурной революции такая ложь казалась хоть сколько-то правдоподобной. Милая моя Завиток, думала она, боюсь, ты никогда меня не простишь. Она запечатала письмо и вверила его их посланнику, киномеханику Бану, который разъезжал по сельским клубам, где показывал кино, и был доверенным другом Вэня Мечтателя.

Этот же сентябрь стал началом конца.

С самого утра репродукторы завели бурливую песнь: «Почтеннейший и великий Кормчий нашей партии, армии и народа, товарищ Мао Цзэдун, вождь мирового пролетариата, скончался…» Большая Матушка прогулялась по траурным улицам. Она постояла у досок для газет, щурясь на текст. Можно было и не щуриться — газеты висели вчерашние. Она подумала о сестре и Вэне, о потерянных навсегда сыновьях и Папаше Лютне, о ненаписанной музыке, жизнях, полных отчаяния, о горьких неправдах, в которых они себя убеждали — и которым научили своих детей. О том, как каждый день Воробушка на заводе был полон унижений. Члены партии удерживали его пайки, требовали самокритики, выказывали презрение тому, как он держит голову, карандаш, руки, выказывали презрение его молчанию. И у ее сына не было выбора, кроме как все это принимать. Он позволял им вливать в себя все эти слова, словно жизнь в нем выгорела дотла, словно он собственными руками затянул петлю на шее Чжу Ли. И все же Большой Матушке казалось, что она понимает. В этой стране ярости дозволялось существовать только глубоко внутри, обращенной на самого человека. Вот что случилось с ее сыном — свой гнев он направил на то, чтобы разорвать себя на части.

О да, рыдать-то — простое дело, подумала она, глядя на разливавшееся вокруг безумие скорби и неуверенности. Она старалась не думать о Да Шане и Летучем Медведе, о Чжу Ли, обо всех тех людях, которым суждено было исчезнуть, отойдя истории, дабы не тревожить живых. Все деревья были усеяны белыми бумажными цветами, традиционным символом скорби. Она разрыдалась от ярости и беспомощности при мысли обо всех тех преступлениях, за которые смерть лживого старика никогда не могла бы послужить достойной расплатой.

Ай Мин было шесть, и она никогда прежде не видела иностранца, но подумала, что высокий китаец в начищенных до блеска ботинках и в белоснежной рубашке с пуговицами наверняка из другой провинции — если не из другого времени, причем не исключено, что из будущего. У него были волнистые волосы, безупречные брови, круглые глаза, чисто выбритое лицо, а из нагрудного кармана, сияя как солнце, торчала золотая шариковая ручка. Вообще-то сперва она и не заметила, что в доме сидит незнакомец. Когда заиграла музыка, она обернулась, словно во сне, и побежала на звуки. Подсмотреть в открытую дверь показалось все равно что заглянуть в пещеру. Они сидели лицом к ней — отец и Новая Рубашка — но они с таким вниманием что-то рассматривали, что она проскользнула внутрь и слилась со стенкой. Если отец не узнает, что она тут, то как он ее прогонит?

По мере того как ее глаза привыкали к темноте, двое мужчин становились видны все более отчетливо. Новая Рубашка явно был поглощен музыкой, но вот папа очевидно чувствовал себя не в своей тарелке. Подогнув колени и локти, он скорчился, словно бы защищая руки. Музыка удерживала их в своем потоке. Ай Мин зажмурила глаза, а затем снова их распахнула. Нет, они никуда не исчезли. Отец глядел в пустоту. Музыка, радостный танец, напомнила ей о стихотворении «Знаменитые песни и великие речи» и об остовах нерабочих приемников, которые Воробушек иногда приносил домой, чтобы повозиться с ними в свободное время. Теперь же музыка свивалась в иное чувство, казалось, она вот-вот заиграет с самого начала — но вдруг она оборвалась. Новая Рубашка потянулся к квадратной коробочке с торчавшим из нее длинным усом. Он снял с квадрата круг — блестящий и иссиня-черный — и перевернул тот вверх ногами. Щелкнул переключателем и опустил ус на место. Отец сказал:

— Нет, этого довольно. Вторую сторону не ставь.

Повернулась другая ручка. Ай Мин казалось, словно остатки музыки молча уходят прочь из комнаты. Из-за двери в дом сочился розовато-серый свет.

— Кай, твой завтрашний концерт… во сколько он?

Даже папины слова, и те звучали тише обычного.

— Ты должен прийти. — Кай полез в кармашек с золотой ручкой, вынул квадратик бумаги и вручил тот отцу Ай Мин. — Он в заводском комплексе. Играем бетховенского «Императора», Девятую симфонию Дворжака и кой-какого американского композитора, — и столько он сказал иностранных слов, что от непонятности этого всего Ай Мин чуть не заплакала. — Дирижер — Ли Дэлунь.

Отец держал бумажку и таращился на нее, словно не умел читать.

— Мы всю культурную революцию могли выступать, — сказал Кай. — В прошлом году в Центральную филармонию приезжал Сэйдзи Одзава. Ты знал, что он родился в Маньчжурии? Не все исчезло, кое-что просто отодвинули в сторону.

— А что стало с Хэ Лутином? Последний раз я его видел по телевизору… Много лет назад уже, в шестьдесят восьмом.

— Я слышал, что освободить его из тюрьмы приказал сам Председатель Мао, — голос его был ровным, точно чистый лист бумаги. — Несколько лет назад с него сняли обвинения и вернули ему доброе имя.

Кай взял картонный квадрат и уставился на нарисованную на том картинку.

— Воробушек, эти записи теперь такая редкость. В прошлом октябре в Пекине люди начали откапывать спрятанные пластинки. Когда арестовали госпожу Мао, мы думали, все вернется на круги своя, но… Люди знают, что культурная революция наконец закончилась, что все это было дело рук госпожи Мао, Банды Четырех и так далее, так заявляют в правительстве, но они все равно остерегаются. Не так-то и много записей всплыло. Я встречался с профессором Пекинского университета, у которого есть небольшой клад из нот, но на этом и все. А ты слышал, что в Пекин и в Шанхай приезжает Айзек Стерн? В следующем году.

Воробушек промолчал, Кай устроил поудобнее свои длинные ноги и продолжил:

— Одзава, когда приехал, сказал, что наша способность к интерпретации музыки претерпела фундаментальные изменения… — Он вытянул руки так, словно нес два яйца. — Словно мы утратили всю палитру чувств, но сами этого не слышим. Все до единого музыканты оркестра знали, что их обдурили. Но до того момента нам еще не приходилось признавать это вот так, в лицо.

— Может, некоторые всегда это знали, — сказал Воробушек. — Может, эти некоторые никогда и не переставали понимать, что правда, а что — подделка.

Кай утер губы, словно стряхивая с себя пыль.

Теперь Воробушек обращался к собеседнику так, словно тот был его студентом или младшим братом.

— А теперь, когда все меняется, какие у тебя планы, товарищ? Все еще надеешься поехать учиться на Запад?

— Воробушек, прошу, не пойми меня неправильно.

Отец Ай Мин чуть подтянул свои хлопковые брюки, словно сидел на свежем воздухе и грел лодыжки на солнышке.

— Мы начали прослушивания в Шанхайскую консерваторию, — сказал Кай. — На горстку мест — больше тысячи абитуриентов. Хэ Лутина восстановят на посту директора. Весь старый педсостав пригласят обратно. И твоего отца. И тебя. Хэ Лутин особо меня просил тебя навестить.

— Мой отец сейчас в провинции Анхой. Я тебе запишу название лагеря.

— Воробушек, кое-кто из подавших документы — твои бывшие студенты. Помнишь Старого У? Они помнят. Некоторые думали, что, может, больше никогда уже не дотронутся до рояля или до скрипки.

Они говорили о людях и о местах, о которых Ай Мин ничего не знала. Строго говоря, она никогда прежде не слышала, чтобы отец произносил столько фраз подряд. Как будто Тихая Птичка сбросил — или надел — оперение и обратился в иное существо. Снаружи ее звала бабушка, но Ай Мин еще глубже забилась в тень. В конце концов Большая Матушка прокричала что-то насчет замороженного ананаса на палочке и уковыляла прочь.

— …а Шостакович умер.

— Когда?

— Два года назад. Ли Дэлуню удалось заполучить его последнюю симфонию, которую никто из нас не слышал. И Четвертую симфонию, которую он снял с исполнения, помнишь же? И серию струнных квартетов… А братья твои где?

— На северо-западе. Летучий Медведь в Тибете. Да Шань вступил в Народную освободительную армию.

— Они тебя навещают?

— Нет, им не разрешается.

— Эти реформы вернут нам то, что у нас отняли, — сказал Кай. — Я искренне в это верю. Воробушек, не теряй надежды.

И вновь зазвучала музыка. Слушая, Воробушек с незнакомцем сидели так близко друг к другу, что сливались в один странный силуэт.

— Воробушек, я думал о Чжу Ли…

— Не могу… Лучше скажи мне, что это за запись.

— Эта? Бах в переложении Стоковского. Прелюдии к хоралам. «Каждому мгновению жизни окружающего нас мира сопутствует движение нашей души — чувство».

Чтобы описать звук, они использовали иностранные слова — и от этого Ай Мин словно ночное небо положили в карман.

— После реформ и того, как все начали разрешать, я пытался… это очень трудно… не могу перестать о ней думать, о Чжу Ли. Находишь это странным?

— Нет, Воробушек. Но… никто не в ответе за то, что случилось.

— Это неправда.

— Возвращайся преподавать в консерватории. Ты снова сможешь писать, продолжить с того места, на котором остановился. Что стало с твоими симфониями?

Отец рассмеялся, и от этого смеха ее пробрал холод.

— С моими симфониями…

Ай Мин, должно быть, заснула, потому что, когда она снова открыла глаза, Кай уже исчез. Перед квадратной коробкой сидел один только Воробушек, склонившись к ней словно к другому, более любимому ребенку. Когда Большая Матушка зажгла лампу и нашла Ай Мин свернувшейся на полу, она смерила ее острым, как игла, взглядом.

— Я музыку слушала, — сказала Ай Мин. — И у меня живот болел.

Она улыбнулась, потому что даже ей самой эти слова показались чепухой.

— Кто тебе разрешил болеть?!

Тихая Птичка не обращал на это никакого внимания.

Ранним утром следующего дня Ай Мин нашла его сидящим на улице и мирно курящим. Он совершенно забыл о приготовленном Большой Матушкой завтраке, и Ай Мин один за другим подъела все маринованные огурчики.

Тихая Птичка был существом робким. Подходить к нему надо было медленно, как к козе.

— А кто сделал ту поющую коробку? — прошептала она.

Он дернулся. Она боялась, что от всего, что бы она ни сделала, он только пугается, и ее это так разозлило, что ей захотелось накричать на него и надавать себе пощечин.

Воробушек сказал, что это не «поющая коробка», а «поющий электромотор», проигрыватель.

— Хочу на него посмотреть.

Он снова вынес коробку. Когда он поднял и затем отпустил упрямый ус, Ай Мин не понять было, тревожится ее отец или устал — или попросту растерян. Музыка с медленными, редкими нотами оказалась Двадцать пятой Гольдберг-вариацией Баха. Она сказала отцу, что слышать музыку — это все равно что смотреть внутрь радио. Она имела в виду, что даже если смотреть в потроха приемников, что отец приносил домой, даже если глядеть в самое чрево машины, в саму вещь, электричество и звук оставались столь же изысканно таинственны, сколь и ночное небо.

Он поглядел на нее с такой печалью, словно она была кем-то совершенно иным. И научил ее первым в ее жизни иностранным именам: одно Ба Хэ (Бах), а другое — Гу Эр Дэ (Гленн Гульд).

Внутри у Воробушка копились звуки. Колокольчики, птицы и неровный треск деревьев, стрекот насекомых, громкие и тихие песни, лившиеся от людей, даже если те и звука не собирались издавать. Он подозревал, что сам делает так же. Не напевал ли он неосознанно народную песню или партиту Баха — может, когда гулял вечером с Ай Мин, надеясь обратить ее взгляд на нечто большее? В ушах у него потрескивали шипение маленьких паяльников, все те же усталые шутки, все тот же лязг, конденсаторы, резисторы и крошечные шунты, пронзительная боль у него на руках, коварные митинги и сессии самокритики, повторяющиеся слоганы — словно нож, который точили, пока не стерли лезвие напрочь: звук был живой, и неприятный, и неподвластный никому. Звук обладал свободой, с которой не могла бы сравниться ни одна мысль, поскольку звук не претендовал до конца ни на какое значение. С другой стороны, всякое слово можно было принудить означать совершенно противоположное. Однажды ему приснилось, будто он сидит в концертном зале. Вокруг шуршали программки, гудели голоса, открывались и закрывались сумочки, оркестр стремился к гармонии. Едва не хихикая от радости, полный нервического предвкушения, он дожидался исполнения собственной Симфонии № 3. Звонок созвал в зал последних слушателей. Погасили свет. Стало тихо. Он смотрел, не в силах пошевелиться, как на сцену выходит Чжу Ли в длинном синем платье. Она обвела взглядом зрительный зал, ища в толпе его. Руки ее были пусты. Он проснулся.

Придя во Дворец народной культуры на территории Хойчжоусского батарейного завода, Воробушек предъявил билет и ждал, что его прогонят. Вместо того его проводили на ряд с зарезервированными сиденьями. Повсюду было движение. Свыше тысячи человек плотной толпой валили в зал: партийные работники (серые), служащие (белые), рабочие линии сборки (синие), толпясь под свисающим знаменем с надписью «Полностью разоблачим и осудим измену Родине, совершенную Бандой четырех!»

Воробушек отыскал свое место. За ним все поворачивали головы на женщину лет двадцати пяти, в бледно-зеленой юбке и блузке в цветочек. Еще несколько месяцев назад блузку в цветочек сочли бы неприемлемой и даже преступной, но сегодня она казалась лишь не к месту. Молодая женщина, до странного ему чем-то знакомая, была с распущенными волосами. Они прихотливо вились, не заплетенные в косы. Снизу на подбородке у нее была вмятинка в форме большого пальца — примета скрипача. Она обернулась и посмотрела ему в глаза. Воробушек сморгнул — ему стало неловко, что его застигли, когда он пялился. Он вновь повернулся к сцене. В конце концов на авансцену вышел Ли Дэлунь — дирижер Центральной филармонии. Ли глядел с подиума не моргая, с трепетным спокойствием. Две ручки у него в нагрудном кармане вызывающе сияли. Ли объявил программу концерта (Малер, Бетховен и Копленд), а затем пространно заговорил о преемнике Председателя Мао Дэн Сяопине. То, что Дэн пришел к власти, было совершенно невероятно. Его тоже не пощадила культурная революция, его политическая карьера была уничтожена, семья — арестована. Его старшего сына пытали хунвейбины, и в 1966 году он выпал — или же его вытолкнули — из окна третьего этажа, в точности как Сань Ли. Но отец и сын пережили беспорядки, и сын в инвалидной коляске был теперь облечен славой. Дэн перехитрил госпожу Мао и ее обожателей, что ныне томились за решеткой. Теперь же при поддержке Политбюро он разворачивал ряд экономических и политических реформ. Для слушателей речь Ли сама по себе была песней, и люди в ответ на нее наперебой закричали: «Из искры возгорится пламя!» и «Будем бороться за введение четырех модернизаций товарища Дэна!» Имя Великого Кормчего, сяо пин, означало «бутылочка», и на деревьях, прямо за окнами зала, кто-то развесил маленькие зеленые бутылочки и красочные знамена с надписями «Дэн Синее Небо». Стекло позвякивало на ветру — надежда на лучшее будущее.

Перекрикивая гром аплодисментов, Ли заключил:

— Построим справедливое общество, революционный Китай, достойный музыкального народа!

За спиной у Воробушка девушка в цветастой блузке вздохнула, словно ей хотелось влететь на сцену, где торжественными рядами выстраивались музыканты.

Оркестр Центральной филармонии был одет по-простому — серые или синие брюки и рубашки на пуговицах с коротким рукавом. Сердце Воробушка билось так странно, что ему казалось, будто оно отделяется от его тела. От звуков настраивающегося оркестра он похолодел; струнные, деревянные и медные духовые разом взбирались вверх или спускались к долгой ля, и ноты у одного из гобоистов порхали, точно выпущенная на волю мысль. Воробушек с 1968 года не видел нот, и у филармонии они были вроде бы переписанные от руки. Пюпитры тоже были самодельные, скрепленные изолентой, струнами и деревянными колышками. Он ощутил постукивание палочки Ли Дэлуня по пюпитру так, точно дирижер чеканил ритм по Воробушкову хребту.

Неуверенным гулом взмыла Девятая симфония Малера.

Света в зале гасить не стали, и каждое лицо, каждая даже самая скупая реакция были на виду. Все застыли на своих местах. На сцене музыканты подались вперед, точно скользили по накренившейся корабельной палубе. Угол ярко-красного транспаранта — «Премьер Чжоу Эньлай вечно жив в наших сердцах» — оторвался и повис. Транспарант сложился по диагонали, но не свалился.

Опасность исходила словно отовсюду. Девушка закрыла лицо руками, и Воробушку отчаянно хотелось взять их и положить ей на колени. Ты не должна давать им понять, подумал он. Если они увидят, что ты всей душой этому предана, они это у тебя отнимут.

Мечтательная первая часть симфонии обрела резкость галлюцинации. Воробушек заглушил музыку раздумьями о самом Малере. На склоне лет композитор открыл для себя поэзию — в немецких переводах — Ли Бо и Ван Вэя, и их стихи послужили ему текстами для симфонии в песнях «Das Lied von der Erde» («Песнь о земле»). Стихи перевели на французский, а с него — на немецкий, а потом уже сам Малер прибавил к ним от себя, так что проследить строки — копии с неверно переведенных копий — до их первоначального вида было практически невозможно. Но некоторые стихи были известны, включая «Прощанье» Ван Вэя, знакомое всем в его собственном поколении и в поколении его матери, хоть они больше и не читали его вслух. «Ты мне говоришь: во всем мне здесь неудача, уйду я лежать там, где-то в Южных горах…»[15]

На протяжении всего следующего часа Воробушку удавалось отгонять от себя звуки оркестра. В зале было тепло, и рубашка у него сперва взмокла, а затем влажная ткань отвердела до ледяного холода.

Антракта не было. Пока выкатывали рояль для концерта «Император» Бетховена, Ли Дэлунь вновь вышел к микрофону.

— Мы посвящаем этот Концерт номер пять нашему возвращенному к жизни товарищу, директору Шанхайской консерватории Хэ Лутину, — сказал он. — Да здравствует председатель Дэн! Да здравствует Коммунистическая партия Китая! Да здравствует наше отечество!

В зале же, подумал Воробушек, удивление и ужас, но и сдержанные аплодисменты, и даже — осторожное ликование. На авансцену вышел Кай и занял свое место за роялем. Тот был небольшой — такой до культурной революции могла бы держать в доме зажиточная семья. Это был первый с 1966 года увиденный Воробушком рояль.

Кай сидел с безупречно прямой спиной. Нот перед ним не было. Воробушку видно было, как неровно подвернутые брюки поднялись, открыв его лодыжки. Пианист ждал, положив обе руки на колени, пока концерт открывался сотрясавшими аудиторию выверенными восклицаниями. Кай вступил — со знакомой четкостью прохаживаясь по звукоряду в обе стороны, и только кончики его тела — голова, пальцы и стопы — двигались. В голове у Воробушка играло сразу несколько версий; он одновременно и смотрел выступление, и слушал воспоминание, запись. Он вслушивался в огромное пространство между «тогда» и «сейчас». Когда началось аллегро, Воробушек закрыл глаза. Вверх и вниз по звукоряду, словно Кай говорил ему, что выхода нет, что есть только тропка обратно назад и что даже когда мы думаем, что свободны, мы лишь бесконечно возвращаемся. Красота концерта была еще более страстной, чем ему помнилось, а еще более жалобной, тихой и сдержанной, и он стиснул руки, дабы впитать всем телом и радость, и скорбь. Он вспомнил, как давным-давно играл для Чжу Ли на скрипочке Летучего Медведя. За его спиной глаза девушки стали стеклянными от стоявших в них слез. Воробушек не мог и подумать о том, чтобы рыдать в открытую. Он вдохнул — и обнаружил, что, против собственной воли, слушает. Ближе к концу части повторились первые, торжествующие аккорды, но ноты больше не передавали первоначального чувства. Под ними таился конец, похороненное движение, звук жизни, томящейся в плену у другой. Концерт несся дальше, не останавливаясь ни на миг, чтобы поразмыслить о собственных ошеломительных построениях.

На сцене первая скрипка играл всем телом, а затем вдруг, словно вспомнив о слушателях, вновь закрылся. Воробушек попытался вообразить перед собой Чжу Ли. Под скрипкой поддерживающая ее рука всегда казалась такой бледной. Он вспомнил ее смирение перед лицом музыки, даже ребенком она всегда ощущала свою перед ней ответственность. Ноты лились дальше, словно проживая уже иную жизнь. Он мог бы поехать с Каем в Пекин. Но он никогда не знал, как это — писать музыку, играть музыку и при этом молчать.

Его оглушили буйные аплодисменты. Кай встал, все музыканты тоже встали, их влажные от пота рубашки прилипли к телам, словно перья. Начались бисы.

Воробушек заметил, как девушка пристально глядит прямо перед собой, и узнал в ней то честолюбие, то желание, которого, он был совершенно в этом уверен, лишился сам. Поселится ли в нем еще когда-нибудь этот голод, эта цельность?

Позже той же ночью он сыграл на подаренной Каем эрху несколько безделок. Песни обрывались и переходили в другие песни, «Шацзябан» соскальзывал в «Ночной колокол Старого Храма» и перемежался отрывком из Шестой партиты Баха, пока музыка, словно разрозненные страницы, летела сквозь его разум. Он так и играл дальше — начало от одной пьески, конец от другой, — а Кай лежал на спине и глядел в низкий потолок. У Кая был ключ от той самой комнаты, где хранились инструменты и проигрыватели филармонического оркестра, но с тем же успехом они с Воробушком могли бы быть в аудитории 103 в Шанхае, на дальнем северо-западе или на глубоком юге — где угодно, где были бы четыре стены и только они двое. Воробушек позволил себе поверить, будто они нашли способ вернуться в прежние времена. Кай попросил его сыграть «Луну, отраженную в водах второго источника», и Воробушек сыграл, а затем сыграл ее же еще раз, осознав, что не помнит, когда в последний раз ее слышал. Быть может, по радио в 1964-м. После этого она просто исчезла. Он почувствовал гудение в руках и обновленное, почти непереносимое наслаждение. К тому времени, как профессора Центральной консерватории отыскали автора «Отраженной луны», слепого музыканта А Бина, тому было уже за шестьдесят. «Если бы вы приехали лет десять назад, — сказал тогда А Бин свои знаменитые слова, — я бы мог сыграть и лучше». Прежде чем у профессоров кончилась проволока, они записали на магнитофон шесть песен. Когда песни достигли столицы, А Бина провозгласили одним из лучших композиторов страны. Всего несколько месяцев спустя он умер, и эти шесть записанных песен остались единственным, что сохранилось от его работ. «Луна, отраженная в водах второго источника» была элегией — спиралью сияния и вместе с тем скорби.

У Кая были и другие записи. Не в силах совладать с любопытством, Воробушек отложил эрху. Просматривая коллекцию, он чувствовал себя словно ребенок перед полной цвета стеной. Он выбрал Пятую симфонию Шостаковича. Кай заткнул щель под дверью одеялами, чтобы приглушить звук, и открыл очередную бутылку байцзю. Они лежали на тонком коврике бок о бок, уткнувшись макушками в проигрыватель.

— Шостаковича за четвертую часть критиковали, — сказал Кай. — Помнишь? Союз композиторов заявил, что радость в ней поддельная.

— Но поддельная радость — тоже чувство, и все мы его испытываем.

— Цензоры ее всегда распознают первыми, да? — улыбнулся Кай, и время обратилось вспять.

Печенька. Воробушек неожиданно вспомнил это имя. Он знал молодую женщину в бледно-зеленой юбке и блузке в цветочек. Раньше она была скрипачкой. И ей было столько же лет, сколько было бы сейчас Чжу Ли.

Кай продолжал говорить:

— Потом Шостакович использовал фрагменты четвертой части в патриотических работах, кантатах в честь Сталина и так далее. Ты это знал? Все эти куски поддельной радости. В сорок восьмом, когда его музыку запретили, он публично признал мудрость партии. Но каждую ночь после долгих митингов он шел домой — и сочинял. Он тогда работал над Первым концертом для скрипки и впервые в жизни зашифровал в музыке свое имя.

Воробушек был в курсе, но уже много лет про это не думал. Подпись, ре, ми-бемоль, до и си, в буквенной нотации читавшиеся как D, Es, C и H, вились диссонансом в музыке Шостаковича — или вопросительным знаком.

Только Пятую симфонию Воробушек и помнил — измученную, противоречивую, ликующую, пугающую. Комната перестала существовать, сама пластинка казалась уже лишней, симфония звучала из его собственных мыслей, словно всегда в них была, бесконечно повторяясь по кругу.

Глоток за глотком вино ослабляло их сдержанность. Кай рассказал, что в Пекине в 1968-м по новой начались собрания борьбы. Массовые разоблачения переместились на стадионы. Он видел, как на глазах у тысячи хунвейбинов унижали и пытали студента.

— Что он натворил?

— Он говорил, что детей политических преступников преследовать не стоит. Что классовое положение не должно передаваться из поколения в поколение.

Дети политических преступников. Как Чжу Ли. Как Ай Мин.

— И каково было его наказание?

Кай, удивившись такому вопросу, повернул голову.

— Он умер.

Когда Воробушек спросил, как он умер, Кай сказал просто:

— Его застрелили.

Кай утер губы.

— Одзава обещал нескольких из нас вывезти в Америку. Я надеюсь, что…

В последний раз, когда они были наедине, Шанхай стоял на пороге перемен. Эта комнатушка напоминала Воробушку тайные уголки в консерватории. Быть может, когда он выйдет из этой комнаты, за дверью снова окажется коридор четвертого этажа с увешанными дацзыбао стенами. Тогда он успеет прибежать на место до того, как станет слишком поздно, объяснит Чжу Ли, что все — даже мужество — на этом свете преходяще. Все проходит. Но ему не добраться было вовремя. Всякий раз, входя в комнату, он видел ее такой же, как наяву. Чем старше он становился, чем младше казалась в его воспоминаниях Чжу Ли и чем более отдалялись от него Да Шань и Летучий Медведь, тем лучше он понимал, что должен их отпустить. Но как бы он это объяснил? Тот, кто сидел у него внутри, тот прежний, композитор, ему бы не позволил. А сам Воробушек в одиночку уничтожить композитора не мог. Композитор жаждал сказать Каю, что никто, ни даже сам Дэн Сяопин, и ничто, никакие реформы, перемены и отпирательства, не вернут им этих лет.

— Я иногда думаю уехать. Воробушек, была бы у тебя возможность отправиться за границу, ты бы поехал?

Он улыбнулся, желая говорить не всерьез.

— Да мне даже поездом до Шанхая доехать на Новый год все равно что за океан уплыть. Никогда не думал, что привыкну к югу, но столько времени прошло, что я тут прижился.

Он произнес эти слова и почувствовал, что так оно и есть.

Кай указал на потолок, словно тот был не ближе, чем Внутренняя Монголия.

— Вся образованная молодежь из кожи вон лезет, стараясь вернуться в город. А в Шанхае протесты, работы нет. Воробушек, ты посмотри на это с их точки зрения. Им в ум будет не взять, как кто-то мог отказаться от должности в консерватории.

— Я лучше плату спаяю, чем напишу симфонию.

На фабрике руки Воробушка выучили совершенно новый язык. Само его тело изменилось. Председатель Мао был прав: чтобы изменить сознание человека, достаточно лишь изменить его бытие.

Кай зажег сигарету и передал ему. Сигареты были элитной марки «Феникс», которую Воробушек никогда прежде даже не видел. Кай зажег себе другую и держал ее отведенной в сторону. Пепел безвредно падал на бетонный пол. Потолок исчез в клубах дыма.

— Раньше я во всем слышал музыку, — сказал Воробушек, и фраза повисла в воздухе между ними. Он не знал, как ее закончить.

— Милый Воробушек… — выдыхая дым, Кай сменил позу — теперь его левый локоть частично прикрывал лицо. — Я так обо всем жалею, правда жалею… мы были совсем одни, но Чжу Ли было хуже всех. Мы все себя по-своему предали. Не ты… но я отреагировал единственным образом, который знал. Я хотел только одного — защитить годы своих усилий, защитить то, что я любил. Я знаю, что ошибался, — слова доносились будто из дальнего угла комнаты, звуча отдельно от Кая. — Все мы совершали ошибки… но разве ты не видишь, что все это кончено. Больше десяти лет прошло… Она всегда говорила, что имеет значение только твой талант, и она была права. Что там с твоей Третьей симфонией? Это был твой шедевр. Полная противоречий, огромная, живая. Я десять лет ее не слышал, но даже сейчас все равно смог бы ее сыграть… Ты ее, должно быть, уже закончил.

— Да я не помню даже, как она начиналась, — сказал он. Ему хотелось спросить Кая, разоблачал ли тот Чжу Ли, — но он не мог заставить себя произнести эти слова. И действительно, все ведь разоблачали друг друга, чтобы спастись самим — даже Папаша Лютня, даже его собственные братья. Ответ Кая ее бы не вернул. — Ты ведь ее любил, да?

— Чжу Ли больше нет, — тихо сказал тот. — Многих больше нет, ты что, не видишь?

— Я не вижу.

Кай повернулся набок и с мольбой взглянул на него. Он с силой загасил сигарету и бездумно зажег следующую, не в силах вынести молчание.

— На похоронах премьера Чжоу Эньлая, — сказал он, — я пошел на площадь Тяньаньмэнь, читал дацзыбао и письма, которые принесли люди. Я выучил их наизусть. Говорю тебе, мир — я не верю. Я не верю в небес синеву. Я не верю, что сны неправдивы, что по смерти ответ не держать. Все это читали, и я подумал: а что бывает, когда сто тысяч человек учат наизусть одни и те же стихи? Что-нибудь от этого меняется? На площади Тяньаньмэнь столько скорбящих было… сотни тысяч рабочих. Плачущих у всех на глазах, потому что на пару дней им разрешили скорбеть публично. Пришли милиционеры и забрали все траурные венки. Люди были вне себя от ярости. Они собрались на площади и кричали: «Верните нам наши цветы! Верните!» И кричали: «Да здравствует премьер Чжоу Эньлай!»

Воробушку хотелось переслушать Пятую симфонию — вдумчивое ларго, в котором все отражалось как в зеркале. Шостакович стал тем композитором, кто наконец-то написал о презрении и вырождении, кто натравил гармонию на нее самое и вывел на чистую воду все скрипы и диссонансы. Годами он прилюдно говорил всем подряд, что работает над симфонией в честь Ленина, но до сих пор от этой рукописи не обнаружилось и следа. Когда его травили в 1936-м, а потом опять — в 1948 году, Шостакович отвечал: «Буду пытаться снова и снова». Хватило бы композитору, жившему в Воробушке, силы воли на такое? Но раз уж он знал, что и воля, и талант ушли, что толку было начинать заново?

— Воробушек, помнишь классику, что мы учили наизусть? Эти слова по-прежнему правдивы. «Хоть мы с Кун Юном и не одного рода и даже не однофамильцы, но я из дружеских чувств служу ему и готов делить с ним горе и печали»[16]. Мы всю свою жизнь этого ждали — и вот страна наконец-то открывает границы. Я тут думал… есть способы начать заново. Мы могли бы уехать.

Открывшиеся перед Воробушком возможности, которые должны были бы его обрадовать, вместо этого разбили ему сердце. Он был уже не тем, что прежде.

Когда-то я преклонялся перед музыкой, подумал он. Я так сильно любил музыку, что сделался слеп к миру. Да какое у меня — у всех нас — право возвращаться? Повторение — лишь иллюзия. Идея возвращения, нового начала, создания новой страны, всегда была обманчивой — дивной грезой, от которой они пробудились. Быть может, прежде они и любили друг друга, но теперь Воробушек должен был заботиться о родителях. Они от него зависели, и жизнь его принадлежала не ему самому, а его жене — и Ай Мин тоже. Да, работа на заводе подарила ему душевный мир, какого он никогда прежде не знал. Рутина его освободила.

Кай уткнулся губами ему в плечо и в шею. Так они и лежали, не в силах двинуться вперед, не в силах продолжить.

— Ты правду сказал, — сказал Кай. — Я любил ее. Я вас обоих любил.

— Ничего постыдного в этом не было.

— Нет, — тихо сказал Кай. — Но я стыдился.

— Мы были молоды.

— То был особый род любви — но я тогда не понял.

— Если тебе выпадет шанс отправиться в Америку — езжай. Не упускай возможности. После всего, что ты повидал, после всего, что было сделано, не оборачивайся. Твоя семья, да и Чжу Ли, сказали бы то же самое.

Кай кивнул.

Плачет он, что ли, подумал Воробушек. Алкоголь и сигареты прочистили его мысли и обострили желание. Он знал — не с чего рыдать. Они были счастливцами, они прозрели сквозь иллюзию. Даже если в стране все так и продолжится, их никогда уже не заставят забыть. Я вас обоих любил, подумал Воробушек. Я вас обоих люблю.

— Прости, Воробушек, — сказал Кай. — Я чем угодно пожертвовал бы, чтобы быть другим человеком. Пожалуйста. Пожалуйста, позволь мне помочь тебе уехать.

— Нет, — сказал Воробушек. Чжу Ли тут, подумал он. А композитор давным-давно исчез, только вот сам Воробушек сразу этого не понял. Но стоило только посмотреть на его усталые, мозолистые руки, чтобы понять. — Моя жизнь — тут.

Десять лет спустя, в Шанхайской консерватории, Ай Мин шла, словно против ветра, против всякого рода музыки: трели и перкуссия, скрипка повторяет флотилию нот… Тихая Птичка шагал впереди. В новых брюках, небесно-голубой рубашке и кожаных туфлях, которые подарила ему Лин на Новый 1988 год, отец казался выше. Но, может, так выглядело только потому, что в своей обычной одежде, форме Хойчжоусского полупроводникового завода № 1, Воробушек вечно сутулился.

Отец взбежал по узкой дорожке консерватории, словно кто-то впереди его позвал.

За спиной у Ай Мин Папаша Лютня простонал:

— Ой-ё! У этих молодых пианистов вообще никакого понятия о контрапункте. Быстрее да громче, вот и все, что их интересует.

— Но красиво же, дедушка.

— Потому что слуха у тебя нет. И не было никогда, бедняжка.

Что было чистой правдой. Не далее как прошлым вечером он попытался поучить ее играть на эрху, а кончилось тем, что он орал: «Как может будущий ученый не держать ритм в четыре четверти?! Да даже вол это сможет!»

Теперь же Ай Мин взяла его за тонкую и сухую, как бумага, руку. Папаша Лютня отрастил животик, но ноги у него не пополнели, и напоминал он грушу, наколотую на зубочистки. Она боялась — вдруг он перевернется и его затопчут.

— Эй, ты! Юный Воробушек! А ну, помедленней! — проорал он.

Когда отец обернулся, Ай Мин представила себе воробушка, каким он, верно, был в детстве — вспышка песни и шорох перышек. Большая Матушка ей рассказывала, что в начале шестидесятых студентов консерватории послали на поля воевать с птицами. Они громко и вразнобой играли на своих инструментах с утра до вечера, чтобы ни одна пичужка не могла сесть на поле и клевать зерно. День за днем тысячи павших от изнеможения воробьев сыпались с неба замертво. «Очередной акт заботы со стороны Председателя Мао, — мрачно сказала Большая Матушка. — А еще говорят, будто от западной музыки никто не умер».

Теперь-то уж точно подобного варварства не случилось бы. Дабы отпраздновать начало 1988 года, Большая Матушка подарила ей новогодний календарь с надписью «Счастье грядет», выведенной плавными иероглифами над пухлыми личиками божеств Хэ-Хээрсянь. Сейчас, ведя за руку Папашу Лютню, она вспомнила эти слова и приободрилась. Счастье грядет. Хорошенькие скрипачки в ярких платьицах расступались перед ними. Хотела бы я быть музыкантом, подумала Ай Мин, просто чтобы так выглядеть. Но увы, она всегда предпочитала разбирать на части проигрыватель, а не слушать какую-нибудь старую сонату.

— Ох-хо, — сказал Папаша Лютня. — Старый пердун выдохся.

— А ты не спеши. Никуда мы не идем.

— Святая правда, святая правда.

Тихая Птичка стоял на месте и терпеливо ждал, словно существовал в ином измерении, где не было места несущимся мимо студентам. Они как электричество, восторженно подумала Ай Мин, шкворчащие электроны, а отец — реле. Или они время, а он — пространство. Ай Мин помнила, как, еще при жизни Председателя Мао, регулярно писала на отца критики. («Я плачу горючими слезами, сознавая, что я дочь вредительского элемента, агента капитализма…» «На этой войне штатских нет!») Она была тогда совсем еще ребенком, и отцу приходилось помогать ей выписывать самые хитрые иероглифы. Когда к власти пришел Председатель Дэн, подобного рода критики вышли из обихода. Они с отцом никогда о них не говорили. Сейчас было почти смешно вспоминать, как она честила его змеей или демоном — или даже змеедемоном — и что с такой легкостью от него отрекалась. Он научил ее защищаться, прячась за шумом.

— Зачем мы вообще сюда пришли? — спросила Ай Мин. — От консерватории ему только грустно становится.

— Ну, я тут ни при чем. Твой отец сам сюда хотел. У него, видишь ли, тут старые приятели.

Но никаких старых приятелей тут не оказалось — во всяком случае таких, чтобы вышли его встретить. В поисках кого-то он зашел в одно здание, вышел из другого, а они с Папашей Лютней тем временем ждали его под разными деревьями в цвету. Прежде чем они ушли, отец зашел в одну из репетиционных. Ай Мин сидела на стуле в уголке и — впервые в жизни — слушала, как отец играет на пианино, она даже не осознавала толком, что он это умеет. Все его тело, то, как он двигался, стало другим. Большинство пьес она узнала по пластинкам (Шестая партита Баха, Куперен, Шостакович), но была и еще одна — сложное произведение, словно распадавшееся на части по мере звучания, удлинявшееся, даже исчезая, полифония столь неизмеримо прекрасная, что Ай Мин покрылась мурашками. Когда музыка умолкла, на глаза Ай Мин навернулись слезы.

Спустя мгновение отец отодвинул стул и беззвучно закрыл рояль.

— Чья это музыка? — спросила она.

Он обернулся к ней и улыбнулся. Ай Мин тоже неуверенно ухмыльнулась. Она ощутила, как комнату заполняет невыразимая печаль.

— Да так, ничего особенного, — сказал Воробушек.

— Ничего особенного?

Он встал и подошел к стене.

— Моя, — сказал он.

Свет был выключен и загорелся, когда он нажал на выключатель, и он недоуменно уставился на лампы на потолке и снова щелкнул кнопкой. На стене черной тушью был аккуратно выведен номер «103».

— В смысле — твоя?

— Моя, — сказал он, обращаясь скорее к выключателю, чем к ней. — Музыка, которую я написал давным-давно, кусок симфонии, которую я так и не закончил.

Он вышел. Во внутреннем дворе все цвета поблекли от яростного сияния солнца.

— Я и не думал, что вспомню, был уверен, что за все эти годы она полностью исчезла.

Ай Мин последовала за ним наружу; музыка все кружила у нее в голове.

Она дивилась, как много мог знать — и забыть — человек. Отец смотрел на рояль как на единственную реально существующую вещь в комнате — словно все и вся, включая его самого, было не более чем иллюзией, сном.

С того самого мига, как она впервые заглянула в чрево радиоприемника, Ай Мин уже знала свое призвание: изучать информатику в Пекинском университете и стоять на передовой развития технологий. Разве не всем это было очевидно? Когда-нибудь компьютеры будут держать на своих плечах половину неба.

Ай Мин было шесть, когда она торжественно объявила это домашним. Отец продолжил есть, но Большая Матушка зааплодировала, сказав: «Так, оказывается, не все в этом доме еще одной ногой в могиле». В том, 1977 году, конкурс на поступление был жуткий: вступительные экзамены писало больше пяти миллионов человек, соперничавших за двести тысяч драгоценных мест. Председатель Дэн Сяопин вновь открыл право на поступление для всех, и впервые с 1966 года партия не отбирала абитуриентов. Во время студенческих демонстраций в городке Ай Мин даже несла транспарант («Народ любит студентов!»). И как же упоительно это было! Умирать от усталости из-за зубрежки — и все же упорно бодрствовать всему назло. В день экзаменов, когда первые колокола сообщили о начавшихся испытаниях, все в городе замерло — ни дорожного движения, ни шума, ни свар, даже Большая Матушка перестала орать на прохожих. Много недель спустя, когда объявили результаты, первокурсники стали новыми героями — юноши и девушки, потевшие над книгами, а не над плугами, вскидывавшие вверх не только красную книжку, но огромные стопки возможностей, шатко возносившиеся к небесам. Их разумы были бесконечно растущими заводами, прогрызавшимися сквозь сырой материал и выплевавшими ответы. Получить образование, думала Ай Мин, потрясающе. Уехать когда-нибудь в Пекинский университет — значило бы получить свободу.

В 1988-м, целый год проучившись по шестнадцать часов в день, Ай Мин наконец довелось в свой черед выдержать три дня испытаний по девяти предметам. Счастье грядет, сказала она себе. Первый вопрос в сочинении был «Свет и тень: «Всё разнообразие, вся прелесть, вся красота жизни слагается из тени и света» (Лев Толстой). Ваше мнение». Второй был «Опишите философию, выраженную в «Стихотворении об Усин» Жуань Юаня». Она написала в ответе на каждый больше девятисот иероглифов, и к концу первого дня от нервного истощения ее разбирал смех. Лампы над головой отвлекали своей яркостью, словно посылая в глаза сигнал тревоги. За экзаменом последовали нескончаемое ожидание, слезы, бессонница и истерики. Впечатляющий набранный балл внушил ей было надежды, но в конце концов, хоть Ай Мин и прошла в Южно-Китайский технологический университет, ей не хватило баллов ни на Пекинский университет, ни на Цинхуа, ни на третий по предпочтительности вариант — Фудань. Уехать из провинции ей бы не удалось. Всю неделю товарищи соседи из кожи вон лезли, поздравляя ее отца, бабушку и дедушку — потому что Ай Мин единственная из Холодной Канавы ехала учиться в университет. Соседям было не понять, отчего Ай Мин безутешно лежала, свернувшись калачиком в своей комнате и выплакивая все глаза.

Тихая Птичка дал ей только два совета. Учись хорошо. И: Лучше быть осторожной.

Они ужинали, и Ай Мин, еще не прорыдавшись, сказала:

— Ох, пап! Ну какой смысл быть робкой?

Воробушек прожевал свой помидор и воздержался от ответа в стиле Большой Матушки («Тоже мне, новое поколение! Думаете, жизнь повидали. Да без вас давно уже велосипед изобрели!») — да и вообще от ответа. Порой отцовское молчание казалось Ай Мин еще одним человеком рядом. Молчание было живым — как игрушка, по которой можно просто колотить и колотить. Однажды, когда ей было двенадцать, она спросила: «Пап, а музыка, которую ты писал, она была преступная?» Он сумел ответить ей лишь: «Не знаю». Той же ночью он нарисовал на входной двери новый транспарант, на котором было выведено «Да всходит Красное Солнце десять тысяч лет» — транспарант получился старательным и пустым, как застывшая улыбка. С тем же успехом он мог написать «Радость!» на пластиковом ведре.

— Хороший вопрос! — выкрикнула Большая Матушка.

— Седьмая симфония фа-минор, «Робкая», — прошептал Папаша Лютня и сам захихикал стариковской шутке.

Он перегнулся через заставленный стол, чтобы утереть ей слезы, и вместо этого размазал ей их по всей щеке.

На пенсии Папаша Лютня был всех довольней. Он вечно по чему-нибудь барабанил и играл старинную музыку, и Воробушка тоже заставлял играть музыку, хоть Воробушек и говорил, что руки у него никчемные. Папаша Лютня был очень смешной старичок, слишком полный для своих костлявых ножек. Большая Матушка порой с нежностью его бранила: «Чем хуже я тебя вижу, тем больше ты мне нравишься». По утрам, если было солнце, они сидели на улице, словно дракон и феникс или словно пара цветистых портретов Маркса и Энгельса: Большая Матушка — с закатанными штанинами, чтобы погреть на солнышке колени, а Папаша Лютня — с закатанным жилетом, чтобы погреть живот.

Ай Мин встала убрать со стола. Пока не пришли результаты вступительных, 1988-й был годом процветания: дважды в неделю на столе появлялось мясо, а еще у них были швейная машинка, диван, последняя модель радиоприемника «Красный Светоч» и по отличному велосипеду у каждого члена семьи. У мамы был собственный телевизор. Ее только что повысили до редактора новостей на «Радио Пекина» и перевели в столицу. Когда в Холодную Канаву прибыли результаты вступительных, Ай Мин поняла, что счастье и впрямь грядет — вот только ее оно что-то обошло.

К тому моменту, как она домыла посуду, левый глаз у нее так опух от слез, что даже не открывался.

Она присоединилась к Воробушку, который ждал во дворе с проигрывателем. Там же были и сколько-то соседских ребятишек — играли в карты, смешно перемазавшись соусом для барбекю. Они бранились между собой, и Ай Мин очень хотелось закидать их грязью. Был воскресный вечер, единственный в году, когда ей разрешалось слушать западную музыку — хотя, по правде говоря, все эти годы она всего лишь составляла отцу компанию. Неужели отец правда верил, что ей охота часами слушать мучительное бурчание Шостаковича? От его Десятой симфонии сразу же становилось ясно, что жизнь — тлен.

— Пап, ты выбирай.

Она уповала лишь на то, что он не выберет Баха, от тревожных фуг которого у нее было ощущение, будто ее сунули в бочку и скатывают с горы.

— М-м, — сказал Воробушек, скручивая себе папиросы. Табак, особый синьцзянский, влажно пах землей. — Прокофьева? — предложил он.

— Я принесу.

Она нашла его любимую пластинку, Концерт для скрипки № 1 Прокофьева, — в картонном конверте с изображением широкоскулого, на бумажный фонарик похожего лица Давида Ойстраха. Ай Мин поставила пластинку. Музыка начала сочиться в воздух, и Воробушек слушал, опершись локтем о колено, весь согнувшись, как курок.

Прокофьев писал свою беззаботную музыку, точно горя не ведал.

Из ежегодных подарков от Лин и Большой Матушки Нож отец Ай Мин собрал одну из самых крупных коллекций пластинок в провинции Гуанси, но все равно упорно их прятал. Первым делом, вернувшись с новогодних праздников, они вскрывали очередную часть пола и зарывали в землю очередную стопку музыки. Отец был параноиком.

И что это была за жизнь? Пластинка была своего рода хранилищем, в котором лежала музыка, дожидаясь своего часа; любовные письма из Канады хранили слова, что не давали Воробушку спать по ночам. Она знала — потому что тайком вскрывала письма и прочитала их все. Но чтобы жить, все на свете нуждалось в движении: вода должна течь, пластинка — крутиться, человек — уезжать или находить себе иной путь. Без движения и без перемен мир становился лишь застывшей копией, и это-то и было не так в папиной изящной каллиграфии, в его терпеливой жизни — она застыла во времени. Его завтра было каким-то образом обречено всегда быть днем вчерашним. Ай Мин понимала, что она сама от природы более импульсивна и менее терпелива.

Сейчас же, во дворике, Воробушек поднял узкий звукосниматель и поставил новую пластинку. Ай Мин пришлось изо всех сил сдержаться, чтобы не сшибить проигрыватель наземь и не разбить его вдребезги. То была «С родины» Сметаны, и от нее Ай Мин почувствовала себя такой безутешно несчастной, что на глаза снова навернулись слезы. Тихая Птичка не обратил на это ни малейшего внимания. Ай Мин с силой ущипнула себя между большим пальцем и указательным, чтобы заглушить сердечную боль физической.

— Ай Мин, — сказал он.

Она подняла голову. Музыка закончилась, а она и не заметила.

— Если ты хочешь именно в Пекинский университет, поготовься еще год и снова поступай.

Как будто ее кто-нибудь примет в Бэйда! От горечи она чуть не рассмеялась.

— Я запросил перевод на Третий Пекинский проволочный завод, и мое прошение удовлетворили. Ты завод знаешь, там радио делают и еще эти новые мини-компьютеры. Мы оба переедем в столицу и получим пекинские документы. Твоя мать задействовала все связи… Короче, все уже готово. Сегодня вечером она должна позвонить, вот почему я ничего не говорил… Когда твоя мать позвонит, постарайся реагировать удивленно.

Она таращилась на него во все глаза.

— Для тех, у кого пекинская прописка, проходной балл ниже, — объяснил Воробушек.

Ай Мин, естественно, это знала. Проходной балл был ниже на целых сто пунктов, и будь у нее пекинские документы, в этом году она с легкостью поступила бы. Что было еще хуже — на их провинцию в Бэйда выделили только пятьдесят мест. Глубокая несправедливость мира вновь ожгла ее с головы до ног, и ей захотелось кричать.

— Можем переехать к твоей матери в квартиру в Пекин или остаться тут. Как хочешь.

Ай Мин едва смогла кивнуть. Стыд полз сквозь ее тело, как прежде — самокритика.

— Пап, я хочу поехать.

Воробушек довольно улыбнулся.

Она снова расплакалась, чувствуя во всем теле слабость разом от радости и от паники.

— Последний раз я был в Пекине еще подростком, — сказал Воробушек. — Ай Мин, не расстраивайся. Ничего и никогда не заканчивается, надо только повернуть голову, сосредоточиться на новом месте… И я бы не отказался послушать что-нибудь новенькое. В Пекине — Центральная филармония…

Она понятия не имела, о чем он говорит. Отец вновь обратил все свое внимание на проигрыватель. Он брал пластинку за пластинкой и вновь откладывал. Ай Мин вмешалась и выбрала «Джазовую сюиту» Шостаковича, и пластинка началась с Вальса № 2, что был роскошен и перекошен и ни за что не собирался просить прощения. Воробушек вернулся на свой стул и поднял взгляд в облачное ночное небо. Он закрыл глаза.

Когда Воробушек произнес: «Лучше быть осторожной» — с той же уверенностью, с какой мог бы цитировать Председателя Дэна: «Почетно быть богатым», — его слегка пошатывало, потому что в последнее время он слишком много пил. Его беспокоили руки — фантомная боль, от которой он никак не мог избавиться. Как-то вечером, за несколько дней до того, как они должны были переехать в Пекин, Большая Матушка его спросила:

— Чего ты ждешь? Сын мой, чего тебе нужно?

— Я доволен.

— Папаша Лютня говорит, что консерватория в Гуанчжоу предлагала тебе место, но ты отказался. Это что, правда? Ты такой упрямый. Не знаю даже, кто тебя родил.

Он улыбнулся. Помолчал немного и сказал:

— Ну что бы я там преподавал? Я двадцать лет ничего не писал. Теперь уже выросло новое поколение композиторов, и получше меня, — он сменил тему. — Ты должна поехать с нами в Пекин.

— Пекин! И жить там среди партийцев и бюрократов. Пыль глотать. Да я б лучше в гробу Мао Цзэдуна жила.

— Боюсь, от такого он из могилы встанет.

Большая Матушка рыгнула. Она осторожно поставила свой экземпляр Книги записей, до сих пор в обувной коробке, на стул рядом с Воробушком и пододвинула тот поближе к сыну.

— Не жди больше, — сказала она наконец, поднимаясь. — Завиток и Вэнь не приедут. И я понятия не имею даже, что стало с киномехаником Баном. А твои братья, оба? Да может, они уже оба в Америке, мне-то откуда знать.

Она медленно вплыла в дом.

— Долгая, долгая, долгая, — произнесла она. — Такая долгая революция.

Воробушек остался на улице. В конце концов он все-таки открыл коробку.

Он вытянул из стопки тетрадей Главу 42, страницы ее были почти в первозданном виде, словно никто прежде ее не читал. В этой главе Да Вэй успел вернуться в Северо-Западный Китай. Они с женой разыскивают дочь, которая вот уже много лет как пропала. Однажды они приходят в горную деревушку, где все — крестьяне, партийцы, образованная молодежь — слишком заняты, чтобы разговаривать, им дано монументальных масштабов задание: им приказали построить гигантскую плотину, а для этого они должны по камушку уничтожить местную гору. Да Вэй с женой могут только стоять и в ошеломлении наблюдать. В воздухе колом стоят пыль земная и прах небесный. Крестьяне поют гимн Председателю Мао, и когда жена Да Вэя спрашивает, не видели ли они вот эту девочку, отказываются даже взглянуть на фото.

«Моя дочь сейчас уже должна быть взрослая, молодая женщина», — предлагает она, но крестьяне качают головами и продолжают тягать корзины. Кто-то отвечает: «Все под конец найдется на дне реки», — но Да Вэй с женой уверены, что их дочери там нет.

Они странствуют и странствуют, но год за годом пустыня Такла-Макан подтачивает их — их одежду, их обувь, их веру, пока и фотография не рассыпается. Даже слезы их покидают: жаркое солнце тут же высушивает влагу, оставляя лишь хлопья соли. Да Вэй говорит жене, что пора возвращаться домой, а та отвечает: «Скажи, где наш дом, и я пойду». Они хотят принести духам жертву за свое потерянное дитя, но у них ничего нет — ни денег, ни вещей. На дворе 1988 год, и на бывшем Великом Шелковом пути больше не встретишь ни торговца, ни каравана верблюдов, и бессчетные селения безлюдны.

Они находят в пустыне укрытый туманом голубой оазис, где меж ними вьется птичья песня. Это кажется краем света, но на самом деле это древний город Хотан, потому что они дошли до юго-западной окраины пустыни Такла-Макан. Да Вэй думает о своих потерянных братьях, о Четвертом Мая и теперь — о собственном дитяти, о девочке по имени Чжу Ли, и гадает, не станут ли они с женой последними, кто прошел через эти ворота. Где же будущее? Если они продолжат идти на запад, то достигнут спорных земель Кашмира. Повернуть назад или идти дальше? Какой стороне они принадлежат? На стенах школы кто-то вывел письмо — или, может, стихотворение, — и слова были такие:

Я принес в этот мир

Лишь бумагу, веревку да тень.

Говорю тебе, мир —

Я не верю…

У жены его больше нет фотографии, чтобы показывать встречным, и она просто сползает по стене, выбившись из сил. Вьющийся водопад ее волос вырвался из своих пут.

Да Вэй касается слов на стене. Вот новых звезд иероглифы, / Которым пять тысяч лет, / То пристальные очи тех, кто придет на свет после нас…

«Я знаю, что ее нет, — говорит его жена. — Я это знаю, но как я могу ее отпустить?»

На школьном дворе юноша играет музыку. Он играет на скрипке — тут ее называют цзяо ти цинь, «малый подъемный цинь», и Да Вэй узнает пьесу. Концерт Баха ре-мажор для двух скрипок — но юноша играет один, контрапункт пропал — а может, его никогда и не было. Да Вэй думает об отцовском долге: должны быть какие-то денежные дары, чтобы благополучно сопроводить дочь через нижний мир, апельсины, чтобы полакомиться, шелка, чтобы прикрыться. Его карманы пусты, и ему стыдно, что ему нечего ей дать — ни в этой жизни, ни в следующей. И эта музыка, и огромное расстояние, которое она преодолела, его потрясают. Он хочет велеть дочери возвращаться домой, но дороги уже проложены по-новому, и все в этой стране ему незнакомо; если она повернет обратно к городам на побережье, она может заблудиться. Как же ему ей помочь? Почему он так бессилен? Да Вэй слышит контрапункт как наяву, мелодическую линию, насквозь ему знакомую, заслушанную раз за разом по радио, откуда она неслась в надежное укрытие воздуха. Я принес в этот мир лишь бумагу, веревку да тень… Выживая в настоящем, не пожертвовали ли они будущим? Мир, в который он некогда верил, вновь сменил облик.

Его дочь так давно их покинула. Но сам он не знает, как быть свободным.

«Помоги мне, — говорит его жена. — Помоги мне ее отпустить».

Воробушек закрыл тетрадь. Он слышал журчание лившейся откуда-то музыки — не выключенное радио, воспоминание. Чжу Ли, произнес он. И слушал, как воздух ему отвечает.

Ай Мин села на постели. Она слышала — по дому кружит запись баховского Концерта для двух скрипок, начинается, а затем вновь умолкает. Тихонько выбравшись из комнаты, она увидела, что отец сидит на полу к ней спиной. Он поднял иголку проигрывателя, задержал, словно никак не мог что-то для себя решить, а затем поставил обратно. Первое напряжение звука, воздух, предварявший музыку, с треском поднимался словно бы из самого пола. Ойстрах играл вместе с сыном, и две скрипки кружили друг вокруг друга, порой настороженно, порой сурово обвиняя, обнажая алчность — но также и огромное чувство, для которого у Ай Мин не было даже слова. Она смотрела, как отец размышляет о Пекине — и о будущем. Что, если бы предопределения не существовало, подумала она. Что бы это был за мир? Что, если бы все — или хоть что-то — способно было бы меняться и начинать заново?

5

От их двухкомнатной квартиры у моста Мусиди, в традиционном пекинском хутуне — лабиринте тесно застроенных переулочков — до площади Тяньаньмэнь было всего пятнадцать минут. Всего пятнадцать минут — но, когда Ай Мин ехала на велосипеде вниз по широкому бульвару, она словно улетала в открытый космос. В детстве она, должно быть, видела тысячи фотографий этой площади, однако реальность оказалась беспощадно современна: призрачные парочки, длинноволосые гуляки, подростки, подпевающие рок-музыке: «Мир — помойка!» Маленькие дети ковыляли мимо в пуховых курточках, неспешно, как их бабушки и дедушки, будто в их распоряжении было все время мира. Полуденный ветер нынче пробирал недобро — апрель никак не мог распрощаться с зимой.

Ай Мин поставила велосипед на тормоз, села на тротуар и принялась с видом собственницы наблюдать за Тяньаньмэнь. Сколько она себя помнила, правильное и неправильное партия помечала цветом. Истина и красота, к примеру, были хун (красными), а преступность и двуличие — хей (черными). Мать ее была красной, отец — черным. Но Пекин, место упокоения Председателя Мао, был цвета верблюжьей шкуры. Красный жил лишь в государственном флаге да на партийных транспарантах, но весь этот красный не мог и самой крошечной бреши пробить во всем этом желтом. Порой ветер приносил песок из пустыни Гоби, и пыль въедалась во все подряд — не только в чувства, но и в пищу, так что шелковистый тофу на вкус делался хрустящим.

— Да ладно, — шептал юноша, — чего ты?

А девушка, лежавшая головой у него на плече, сказала:

— Если она тебе нравится, просто скажи мне честно. Я не старомодная. Глупостей делать не стану…

Ай Мин закрыла глаза и притворилась, будто не подслушивает. Люди в Пекине совсем другие, подумала она. В них есть неожиданное чувство собственного достоинства, они более тонкие и вместе с тем более склонные питать надежды существа.

Сегодня Ай Мин исполнялось восемнадцать. Она расплела косы, чтобы больше походить на городских девушек. Проезжая по восьмиполосному проспекту Чанъаньцзе, она чувствовала, как плывет следом мягкая тяжесть ее волос. Вчера, вместо того чтобы учиться, она перешила свое лучшее платье, и теперь ситец плотно обтягивал груди и бедра и как будто бы стал лучше их сдерживать. Посередине площади она подняла глаза на охряное небо и подумала: «Слушай, мир: я желаю верить».

Одной ей вовсе не было одиноко. Она словно шагала по волшебной электронной плате, дарившей ей силы. Но позже, в сумерках, когда она встретилась с родителями на северном конце площади и они отправились в любимое кафе Ай Мин, «Товарищ варвара», у нее появилось чувство, будто ей сдавливают легкие. Мать излучала беспокойство — или, быть может, попросту сожаление. После ужина, когда Лин заплатила за то, чтобы их сфотографировали на фоне ворот Тяньаньмэнь, Ай Мин вдруг представила себе, как они, должно быть, все выглядят со стороны: Воробушек, рабочий с завода, Лин, прилежный партийный кадр, и сама Ай Мин — студентка-отличница. Они даже одевались в блеклые, смирные цвета, подобающие образцовой семье.

— Даже не дышите! — сказал фотограф. — Погодите, погодите…

Она уставилась куда-то за его правое ухо, где трое стройных парней в одинаковых ветровках стояли под огромным транспарантом «Прилежно учиться и улучшать показатели каждый день!». Я должна добиться успеха, подумала она. Но что значит прийти к успеху? С годами она пришла к выводу, что добиться успеха — это быть совершенно одинаковым что внутри, что снаружи. В конце концов, что считать несчастьем, как не такое существование, когда внутри ты кто-то — или что-то — совсем другой? С самого детства она читала дневник Воробушка, который отец писал и каждую неделю сдавал начальству. До 1978 года ее отец считался преступным элементом, но, с таким-то скучным дневником, правонарушителем он точно не был. И только теперь Ай Мин поняла, что все это время недооценивала Тихую Птичку.

Даже Большая Матушка понятия не имела о кипе писем из-за границы, спрятанных в конверт пластинки Гленна Гульда. Сперва Ай Мин привлекли марки: такие на них были роскошные пейзажи канадских гор и замерзших морей, такая плотная западная бумага. Ты пишешь? Пришлешь мне последние свои сочинения? Любимый мой Воробушек, я постоянно думаю о тебе. Кто была эта Цзян Кай и как она выглядела? Как вообще у Тихой Птички могла быть тайная возлюбленная?

Фотограф громко хлопнул затвором.

— Вот и славно, — сказал Воробушек. — Готово!

Он обернулся к Ай Мин. На его рабочей рубашке осела крошечная пушинка, которую Ай Мин и сняла.

Лин посчитала монеты в кошельке и вручила их фотографу. Монеты щелкнули, как горсть бобов.

Воробушек показал на паривший в небе воздушный змей в форме дракона. Он, судя по всему, не понимал, что Ай Мин уже выросла и так просто ее не отвлечь.

— Красота какая.

Дома, в крохотной комнатке, служившей ей кабинетом, Ай Мин углубилась в журналы. Не в те, приторных цветов, женские журналы, что начали было появляться в пекинских киосках, а в серьезные — вроде «Да состязаются естественные науки!». Она питала склонность к теории вероятности и к Римановым симметричным пространствам, которые и продолжала изучать, совершенно забросив политологию и английский — что и стало ее первым в жизни проваленным экзаменом. По соседству с ними жила Лу Ивэнь — модница-первокурсница из Пекинского педагогического. Она дала Ай Мин почитать «Китайский экзаменационный ад: государственные экзамены в императорском Китае» Миядзаки. Книга была толстая. Ивэнь рассмеялась и сказала, что ей она больше не нужна. Теперь же Ай Мин бросила испепеляющий взгляд на свой письменный стол и остро ощутила смехотворность этого всего. Высоченные стопки книг вокруг нее выстроились в целый футуристический город. Она спряталась за ними и задремала; мысли ее пересекали друг другу путь, точно самолеты в небе. Голос в голове бессмысленно повторял: «Ивэнь воздушная, как облачко».

— Центральный комитет Коммунистической партии Китая с глубокой скорбью сообщает…

Ай Мин повернулась и подмяла щекой страницу «Естественных наук», протянула руку смахнуть ту с лица.

— Испытанный, верный борец за коммунизм, Ху Яобан, великий пролетарский революционер…

Большая Матушка Нож, мутно подумала она, бурчала себе под нос «яо бан», когда отскребала их единственный горшок для варки риса. Слова эти означали «великолепная страна», а еще так же звали генсека партии. Опороченного, бывшего генсека.

— Были приняты все возможные меры по спасению его жизни…

Ай Мин открыла глаза.

— В семь часов пятьдесят три минуты утра, пятнадцатого апреля тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, в возрасте семидесяти трех лет он скончался.

Стул подвинулся. Скрип дерева по деревянному полу донесся словно из самых ее костей. Одно плечо горело от боли, а другое словно растянулось и стало очень длинным. Ай Мин показалось, что она слышит рыдания. Плач приблизился; он вошел вместе с дождем, что капал на бетонный тротуар за дверью и дотемна тот вымочил. Была суббота, но оба ее родителя ушли на работу. Она подошла и растянулась на их кровати, чересчур не находя себе места, чтобы учиться, и долго смотрела на дождь.

Когда Воробушек пришел с завода, то первым делом включил домашнее радио, хотя и соседское им было прекрасно слышно. Он попал под дождь, и мокрые волосы жалко облепили его лоб. Ай Мин взяла полотенце и принялась вытирать Воробушку голову.

— Что ты сегодня учила? — приглушенно спросил он.

— Все подряд. А мы цветы на площадь Тяньаньмэнь понесем?

Он отвел с лица уголок полотенца.

— Цветы?

— Ну смотри, все соседи их делают. — Из окон было видно, что происходило в домах по ту сторону узкого проулка, а еще можно было заглянуть в комнаты, примыкавшие к их кухне; там семейство Гуа складывало из бумаги белые хризантемы, символ траура. — Для товарища Ху Яобана! Он сегодня умер вообще-то.

— М-м, — сказал Воробушек.

Он наклонил голову набок, пытаясь вытряхнуть воду из уха. Теперь его волосы стояли дыбом, и он походил на дельфина.

— Знаешь, — беспечно сказала Ай Мин, — когда его спросили, в какой области политика Председателя Мао еще может быть актуальна для Китая, Ху Яобан сказал: «Думаю, ни в какой».

— Лучше бы тебе такого не повторять.

— Если генсеку можно, то почему мне нельзя?

Отец выпрямился.

— А с каких это пор ты у нас генсек? И разве он не попал под чистку?

Хунвейбины орали по радио бредовые лозунги про опороченного Ху Яобана. То были шестидесятые, когда Ай Мин еще не родилась, и безумная звукозапись уже через несколько секунд уступила место лучшим дням. Вот он, Воробушек, в новой экономической зоне, вот он на северо-западе вместе с членами партии. После культурной революции и падения Банды четырех товарищ Ху трудился над реабилитацией ложно обвиненных… Он посетил более 1500 уездов и сел, до самых отдаленных районов Синьцзяна и Внутренней Монголии, дабы убедиться, как проявляет себя политика партии в жизни народа…

Дождь полил еще сильнее. Ай Мин неторопливо чистила апельсин.

По переулку прошла Ивэнь в новеньком розовом платье, покачивавшемся на ходу вокруг бедер и парившем над длинными бледными ногами. Ай Мин почувствовала себя уязвимой — как чищеный апельсин, который держала в руке. Они были одного возраста, но по сравнению с Ивэнь, уже настоящей студенткой, Ай Мин была всего лишь ребенком. У Ивэнь был переносной кассетный магнитофон, и на ходу она всегда слушала музыку. Слушать музыку, которую никто больше не мог услышать, было очень современно и до мозга костей по-западному. Частная музыка вела к частным мыслям. Частные мысли вели к частным желаниям, их частному исполнению — или частному голоду, к целой частной вселенной, скрытой от родителей, семьи и общества.

Скрип пластиковых шлепанец Воробушка прервал ее размышления. Ай Мин вручила ему почищенный апельсин, и Воробушек улыбнулся, точно она дала ему само солнце. Он пошел к проигрывателю, и Ай Мин выключила радио, прервав Ху Яобана на полуслове.

Она забралась в кровать, хоть было еще рано. Фуга из «Музыкального приношения» Баха кружила во тьме, как собака, гоняющаяся за собственным хвостом. Ай Мин слышала, как пришла домой мать и как родители обмениваются привычными словами. Та же кровать, другие сны. Эта старая поговорка в точности описывала Воробушка и Лин. Как так вышло, что ее мать была столь независимым, современным существом? Как так вышло, что ее отец любил кого-то столь далекого от его насущной реальности? Как могла бы Ай Мин прожить лучшую жизнь, чем они? Единственным значимым для нее вопросом из сочинения было — как может человек сам творить свое будущее?

В понедельник Ай Мин наткнулась у колонки на соседку Ивэнь.

— Ты же идешь сегодня на Тяньаньмэнь? — спросила старшая девушка.

Ай Мин оторопела и смогла выдавить только:

— Зачем?

Девушка рассмеялась. Она подняла полное ведро и нетвердо отступила.

— И правда, зачем? — смеясь, сказала Ивэнь. — А я тебе почти поверила! Ай Мин, ну ты меня и подловила. Такой прямо вид невозмутимый! Если мне когда-нибудь понадобится алиби, первым делом пойду к тебе.

Ай Мин улыбнулась, глядя, как розовое платье Ивэнь уплывает прочь по переулку.

Вернувшись к себе в комнату, она какое-то время стояла, глядя на стопку книг на столе. До вступительных оставалось еще три месяца. Она задернула штору, переоделась в другое платье и ушла.

Она не спеша ехала на велосипеде, наслаждаясь овевавшим лицо ветром. Задолго до того, как Цзянгоумэнь перешла в проспект Чанъаньцзе, она стала замечать усеивавшие дорогу обрывки цветов, бумаги и лент, которые все сбивались, как тучи, пока на самой площади ее не встретила совершенно небывалая сцена. На ветру пульсировали бумажные ленты тысяч похоронных венков. На самом съезде с проспекта рабочие устроили народный сход, какие-то девушки читали стихи, а группка студентов сгрудилась на земле с тушью, кистями и бумагой и писала плакаты — каждый с сочинение длиной. Ай Мин прошлась дальше по площади, наивно пытаясь отыскать Ивэнь. Бетон словно разбегался у нее под ногами, расползаясь во все стороны, как бесконечный серый след.

У Памятника народным героям три бабки вполголоса вели подрывные речи: «Сердечный приступ». — «Вот так вот сразу и приступ! Посередь заседания Политбюро». — «Эти хитрые лисы его унижали, травили, пока не добились, что сердце не выдержало…» Над ними высился исполинский черно-белый Ху Яобан — фото до того увеличили, что один нос товарища Ху был высотой с человека. Повсюду были плакаты — на земле, прикрепленные к Памятнику, на самодельных досках. Те, кому следовало умереть, живут. Тот, кому следовало жить, умер. От одного того, что она прочитала этот плакат, Ай Мин почувствовала себя так, словно обругала правительство или сдала отца властям.

Она даже подняла руку — закрыть глаза. И все же между пальцев проскальзывали слова с плакатов: Почему нам нельзя самим выбирать себе работу? Кто дал правительству право собирать на меня досье?

Она отвернулась — только чтобы оказаться лицом к другой стене бумаг.

Не пора ли начать жить как люди?

Помните?

Мне одиноко.

Она подошла поближе и прищурилась, вчитываясь в иероглифы. Помните?

Что за противозаконные мысли. Те, кому следовало умереть… Но с другой стороны, а почему вообще какие угодно мысли должны быть противозаконными? Вдали зашевелился бетон, превратившись в небольшую толпу. Небольшая толпа словно размножалась — появлялось все больше и больше демонстрантов с длинными, как корабли, транспарантами. «Вставайте в бой, рабы! Вернем трудов плоды…» Флаг Университета Цинхуа нырнул вниз и в сторону, а еще там были другие флаги — Бэйханского университета и Народного университета. Студенты уперлись в шеренгу милиционеров. Издали казалось, будто серая волна поглотила рыбий косяк. Милиционеры исчезли, а толпа стала гуще. На Ай Мин поплыл тоненький, как палец, транспарант «Да здравствует образование!».

Она не могла не задуматься над тем, как же первокурсники в этой толпе ответили на вопрос «Лев Толстой. Ваше мнение». Неловко отворачиваясь, она наступила на ранец. Владелец извинился и ногой отпихнул ранец прочь, Ай Мин показалось, будто бы что-то треснуло. Когда юноша улыбался, тени у него под глазами становились шире. Он спросил, в каком Ай Мин комитете, а когда та вытаращилась, указал на значок у себя над головой («Комитет образования») и, отвечая на незаданный вопрос, сказал:

— Официальная переоценка жизни и деятельности Ху Яобана. Конец развращению нашего духа. Это пункт раз и пункт два. А еще… мы просим правительство освободить тех, кого в семьдесят седьмом арестовали за то, что они говорили правду. Героев Стены демократии, ну знаете. Двенадцать лет прошло, а они до сих пор в тюрьме!

Как выяснилось, он обращался к кому-то у Ай Мин за спиной. Чувствуя себя очень униженной, она отступила с линии его взгляда. Очки у него были без носоупоров и сползали вниз. Ай Мин хотелось нежно подоткнуть их обратно. Студенты закричали:

— Яобан навсегда!

Ай Мин до сих пор чувствовала во рту сладость съеденного торта. К туфлям пристали кусочки бумажных гвоздик, и Ай Мин попыталась отскрести их о серый бетон — не хотела принести домой на ногах такую улику. Она отыскала свой велосипед и медленно поехала обратно, против течения валивших на площадь пекинцев.

Тем вечером они с Ивэнь сидели во дворе на корточках и мыли посуду.

— Ну, скажи мне, — шепнула Ивэнь, — что все-таки такое революция?

— Чего? — тихонько кашлянув, сказала Ай Мин.

— Ну ладно, ладно, — сказала Ивэнь, — шучу я. Думала, помогу тебе готовиться! Но если серьезно, тебе разве не кажется, что граждане должны быть сами себе хозяева, сами собой управлять? Разве самость не есть всего лишь тело, соединенное с системой мысли?

— Самость?

Пластиковая тарелка выскользнула у Ивэнь из мыльных пальцев и плюхнулась обратно в воду. На Ивэнь были кроссовки, белая футболка, служившая ей сейчас платьем, и розовая головная повязка. Недавно она ужасно коротко постриглась. Ай Мин заметила, что Ивэнь носит с собой распылитель и то и дело опрыскивает голые ноги самодельным средством от насекомых. Когда же ее все-таки кусали, Ивэнь грубо шлепала себя по икрам и ляжкам, словно те принадлежали не ей, а кому-то другому.

— Мой парень из Бэйда, — сказала Ивэнь, как будто в других университетах у нее были и другие парни, — говорит, что за последние сутки наклеили несколько тысяч дацзыбао, призывающих к реформам. А его лучший друг прошлым вечером транспарант на Площади нес. Знаешь, что там было написано? «Душа Китая», — она вздохнула и принялась отскребать принадлежавшую семейству Лу кастрюлю для риса. — А распределяют на работу теперь так, что сердце сжимается. Кто знает, куда нас сунут после диплома? У меня вот двоюродная сестра работает одна-одинешенька на закрытом заводе в Шэньси. Совсем одна! А должна была быть бухгалтером. Ну что это за жизнь?

— Ну, если учишься в Пекине, то распределение хорошее дают. Разве нет?

— В Пекине! — Ивэнь скорчила рожицу. — Всем нам надо ехать на Запад. Американцы хозяева прошлому — и будущему тоже. А у нас что? — она шлепнула рукой по воде. — Слушай, а рок-музыка тебе какая нравится? — футболка Ивэнь намокла на ляжках, и мыльная пена сползала у нее по колену.

— А что, она разная бывает?

Ивэнь хихикнула.

— Ну, например, стиль «северо-западный ветер». Такая тебе нравится? Давай споем, может. Знаешь что-нибудь из «Белого ангела»? Или «Первое мая»?

Ай Мин весь день читала «Да состязаются естественные науки!», и голова ее была забита геологическими возмущениями.

— Я слова песен плохо запоминаю.

— Ай Мин, селяночка, мне папа рассказывал, что твой отец раньше был музыкантом! Что, правда? Прямо типа рок-музыкантом? Ну чего ты, ну ты же не такая на самом деле стеснительная. Или такая?

Это было еще хуже вступительных. Ай Мин понятия не имела, как тут правильно отвечать. По счастью, это не имело значения, потому что Ивэнь в ответах не нуждалась. Теперь она сама же и запела:

— Я спросил тебя, спросил: ах, когда пойдешь со мною? Ты смеялась надо мною! Что я нищ, смеялась ты! Вот тебе моя свобода, вот тебе мои мечты.

Живший по соседству мальчонка по прозвищу Арбуз принялся подпевать. Он был совсем еще мал, но голос у него был сильный и влажный:

— Ах, держать твои бы руки! Ах, пойдем, пойдем со мною…

Ивэнь встала; ее коротенькое платьишко совершенно ничего не прикрывало.

— Ай Мин, хочешь пойти на Площадь?

— Не могу.

— Ну, тогда завтра, — Ивэнь вылила из ведра мыльную воду и сложила туда чистую посуду.

— А какой он, твой парень? — спросила Ай Мин.

Ивэнь снова поднялась на ноги, чуть покачиваясь; посуда бренчала, как бьющиеся в окно птицы. Она лукаво улыбнулась.

— Мне нравится, когда у тебя волосы распущенные.

Ай Мин окунула руки в собственную воду для посуды и сказала:

— Ивэнь, а где ты магнитофон достала?

— У Толстогубого на углу. Хочешь такой? Он мне всегда задешево продает.

— Хочу. Для папы.

— Да не вопрос. Стукнись мне в окно, вместе пойдем.

— Мы не хунвейбины! Мы последние из поколения Четвертого Мая. Ты что, разницы не понимаешь?

Будильник Ай Мин еще не прозвенел — значит, было еще рано. Или, может быть, поздно — глухая ночь; но голос Ивэнь нельзя было ни с чем спутать.

— Си-ван-му пресветлая! Мы во всем себе ради тебя отказывали, и такой кошмар вырос!

Ай Мин села в постели. Отец Ивэнь уже явно выдохся, голос у него, когда он кричал, словно расщеплялся натрое.

— Среди ночи протестовать против правительства у Чжуннаньхай! В милицию попасть! Ты чья вообще дочь? Точно не моя!

Мать Ивэнь все повторяла одни и те же слова:

— Как можно вождей называть по имени!

— Ну и что, если я Ли Пэна по имени назову? Они же просто люди! — заорала Ивэнь. — А у людей есть имена! Ну как вы этого не понимаете? Вы-то верили в революцию, а нам во что верить?

С грохотом захлопнулась дверь. Кто-то плакал — должно быть, Ивэнь. Но, может, и ее отец.

Ай Мин села. Никто обычно так не разговаривал, поэтому ей, наверное, все это приснилось. Она терпеливо ждала, пока очнется. По простыням волнами бежали тени, и все в комнате будто постоянно колыхалось. Она обняла простыню и стала думать про розовое платье Ивэнь, про то, как оно раскрывалось, облекая ее и источая аромат жасмина — а ссора, наполовину не слышная, гневно продолжалась, невольно ее баюкая.

— Если умеешь решать задачки по физике, то и это сумеешь. — Позже тем же утром Тихая Птичка стоял у нее за плечом и изучал билеты у Ай Мин на столе. — В этом вопросе тебе всего-то и надо — показать верное понимание линии партии. Я думаю, надо тебе внимательнее изучить марксистко-ленинско-маоистскую мысль, особенно эту вот главу по методологии и вопросы материализма как объективной реальности…

К руке у него прилипли два дынных семечка, и у себя на левой руке Ай Мин тоже пару заметила. Эти четыре семечка заслонили все, что говорил Воробушек.

Стоило двери за отцом закрыться, как Ай Мин вновь принялась смотреть в окно. Само собой, людям снаружи — соседским тетушкам, Ивэнь и Арбузу — ее было так же видно, как Ай Мин — их. Они снимали с веревок белье, пока не начался дождь, и никто не обращал ни малейшего внимания на то, как она с несчастным видом сидит за книгами. Глаза Ивэнь опухли. Она скорбно напевала себе под нос:

Я вырос под красным флагом,

Принес присягу,

Я не боюсь мыслей, слов и дела,

Отдаю себя революции до предела.

В воздухе чувствовалось ледяное лобзание зимы — для похорон, в самом деле, лучше некуда. Ху Яобану бы понравилось. С тех пор как объявили о его смерти, прошла уже неделя, и сегодня, в субботу, весь город отправился на проспект Чанъаньцзе выказать свое почтение. Воробушек, впрочем, сказал, что они не пойдут, вход на площадь Тяньаньмэнь закрыли, так что лучше они посмотрят все у соседей по телевизору. Телевидение лучше, сказал он. Отец позволил товарищу по службе себя подстричь, Ай Мин понятия не имела, сколько товарищ выпил байцзю, но стрижка вышла несколько косоватой. Спорить с ним было сложно — больно уж жалостно выглядела эта неудачная стрижка. Между тем мама неожиданно объявила, что она на похороны пойдет, потому что так будет правильно.

— Ай Мин, можешь пойти со мной. Если хочешь.

Идти или не идти? В конце концов неудачная стрижка победила.

— Да все нормально. Побуду с папой.

Если Лин и была задета, она этого никак не показала; надела свои лучшие туфли и со всем изяществом вышла из дому. Мать всегда была безупречно элегантна, будто чужак в собственном доме — каковым она и была. Ай Мин с трех лет не жила с ней под одной крышей, и хоть вины Лин в этом не было, все равно у нее было чувство, что Лин лишь притворяется матерью. Ай Мин всегда было проще с двоюродной бабушкой Старой Кошкой — собирательницей редких книг, что держала передвижную библиотеку. Она возила книги по окрестностям в кузове грузовичка, прежде доставлявшего овощи. Старая Кошка жила в Шанхае сама по себе — «Я свободная современная женщина!» — и было ей уже под семьдесят.

Похороны должны были начаться в десять утра, так что Ай Мин с Воробушком неспешно завтракали. Он читал газету, а она переключалась между собранием писем Чайковского и «Искусством войны» Сунь-Цзы, и тишину нарушали разве что шелест страниц и негромкое ворчание отца в ответ на какую-нибудь статью — или просто на объявление. По «Радио Пекина» передавали то, что все и так знали, а потом повторяли это еще раз. Из соображений безопасности вход на площадь Тяньаньмэнь перекрыли, и людям приходилось собираться на близлежащих бульварах. Ай Мин поняла, что ждет не дождется нескольких секунд молчания на похоронах — потому что тогда радио наконец придется ненадолго умолкнуть.

Воробушек налил ей грушевого сока.

— Очень странно, что власти перекрыли Тяньаньмэнь. Кажется, товарищ Ху Яобан пользовался большой любовью…

Ох, бедный Ху! — подумала она. Она всю свою жизнь смотрела на портреты Ху Яобана, на его голову безупречно яйцеобразной формы, на человека, который считал, будто сможет изменить Китай изнутри, шаг за шагом ввести экономические свободы, по глоточку подносить процветание. Ай Мин все гадала: может ли такой способ вообще сработать? Кто на свете способен отведать нечто столь упоительное — экономические свободы и политические реформы — соленое и сытное, сладкое и полное обещаний — и удовольствоваться лишь одним кусочком? Кто смог бы терпеливо ждать, пока еще почти целый миллиард людей тоже этого отведает? Нет, всякий постарался бы откусить еще, и еще, и всю миску себе загрести. Конечно же, Ху Яобан потерпел поражение, и конечно же, его подвергли чистке! Собственные мысли ее тревожили. Одного вида розового платья Ивэнь оказалось достаточно, чтобы пробудить всевозможные помыслы. Даже в нынешнюю, современную эпоху розовое мало кто носил, и Ай Мин подозревала, что Ивэнь выкрасила платье сама. А как же тот парень со сползающими очками? Ей хотелось протянуть руку, коснуться его стройной талии и спросить… а что спросить? Тебе не кажется, что все это бред какой-то? Почему у нас нет слов, чтобы выразить наши подлинные чувства? Что с нашими родителями не так?

Она ушла к себе в спальню и, потому что замерзла, залезла переодеваться под одеяла, пытаясь просунуть в джинсы сперва левую ногу, а потом правую. Она лежала в кровати, одетая в штаны и только, скользя рукой меж гладкой кожей своего живота и толстой джинсовой тканью. Она представила себе, будто весь мир заключен меж этими двумя ощущениями — обнаженности и одетости, мягкости и грубости, внутреннего и внешнего. Каково было бы вовсе уехать из страны? А ведь тут стоило политике партии измениться, как тебя выслали бы в пустыню. Она натянула рубашку, а затем — свитер. Ее обнаженная кожа словно ожидала чего-то, чему никогда не суждено было случиться. Все сидело вкривь и вкось; ей явно придется перешить всю одежду и все перекроить по-новому. Я хочу жить, подумала она, вот только никто тут не знает — как.

Отец вдруг объявил, что тоже хочет пойти на площадь Тяньаньмэнь почтить память Ху Яобана и что как раз лучше идти сейчас, когда улицы уже не запружены народом. Он будто только что проснулся и до него дошло, кто именно умер.

— Ну хорошо, — сказала Ай Мин. — Я с тобой.

Тихая Птичка тут же сел складывать пару бумажных гвоздик. Закончив, он аккуратно приколол одну на пальто Ай Мин, а вторую — на свое.

Они обулись, сели на велосипеды и медленно выехали из переулка. Какой же ее отец был длинный и тощий. Может, человек, всю жизнь паявший провода, и должен был наконец с неизбежностью начать сам походить на провод. Улицы оказались почти пусты. Кучка подростков сидела на клумбе у моста Мусиди, но никто из них не мог сравниться красотой с Ивэнь, чья кожа была бела и ароматна, как мякоть груши. Ай Мин ехала вровень с Воробушком, который, словно чтобы развлечь ее, начал напевать Пятую симфонию Бетховена.

— Пап, давай я тебе стрижку подправлю.

Он улыбнулся, забирая к обочине.

— Старый Би сказал, что она меня будет молодить.

— Да просто она чуть-чуть набок, и все, — война, подумала она, это путь обмана, и успех тут зависит от эффекта неожиданности. — Да, кстати, а что, если б я подала документы в университеты в Канаде?

Отец, как показалось Ай Мин, как ехал, так и ехал — разве что его велосипед чуть накренился в сторону тротуара, что тут же было выправлено. Она решила не отставать.

— Ивэнь говорит, что почти все ее знакомые в педагогическом подавали документы в Америку. Канада, правда, дешевле. Представляешь, вот я бы стипендию выиграла! Ты мог бы поехать со мной. Потому что… Ну, одной ехать мне бы не хотелось.

Казалось, сами улицы заразили ее этой отчаянной смелостью. Вот что бывает, когда политики вдруг помирают ни с того ни с сего, подумала она. Как будто ножка у стола подломилась, и все сползает на пол.

— Все говорят, что в Канаде очень холодно, — сказал Воробушек, летя вперед. — И разве с английским у тебя не хуже всего?

— Если твоя дочь возьмется, в чем угодно будет хороша.

На это у Воробушка не было припасено ответа. К счастью для него, дорога вдруг оказалась запружена народом. Он свернул в объезд на юг, в переулки поуже внутри Второй кольцевой дороги. Срезая угол, он чуть не врезался в колонну коммунальщиков, подметавших улицу, но те продолжали трудиться, словно Воробушка вовсе не было на свете и никогда и не будет. Некоторые казались лет на пятьдесят старше, чем Большая Матушка Нож.

— Ай Мин, — сказал он, когда та снова с ним поравнялась. — Сперва ты хотела в Пекин. Теперь в Канаду. А когда мы приедем в Канаду, ты, может, на Луну захочешь.

— А другие туда попадали. Даже на Луну.

— Я раньше тоже думал, что уеду на Запад и заберу родных с собой.

Она ждала, что он продолжит, но мысль отца так и осталась полумыслью. На улице становилось все больше народу, но он так и ехал вперед прямо в гущу скорбящих, проталкиваясь между людьми, как пельмень в лапше. Небо было таким белым, как будто все цвета с него срезали, бумажные цветы усеивали и деревья, и землю, и одежду людей вокруг, и воздух пах не пылью, а крепкой похлебкой, такой ароматной, что слюнки текли. Вдоль дороги семьи рассаживались обедать. Уперевшись в толпу вплотную, Воробушек наконец спешился, и они пошли пешком, явно бросаясь в глаза тем, что шагали против людского потока. Ай Мин шла, опустив голову; серая пристойность Пекина, его охряная доброта принадлежали тем, кто знал, когда приходить на похороны и во сколько обедать.

Она поняла, что подходит новая толпа. Там скандировали лозунги, и сперва она не могла разобрать слов — мегафон был слабенький и дребезжащий. В конце концов она разглядела двух юношей в красных нарукавных повязках, которые несли транспарант: «Мы молоды. Мы нужны Родине». Эти двое были необыкновенно высоки, и их транспарант раскачивался высоко в воздухе. За ними потели студенты, чьи строгие рубашки выбились из брюк; некоторые выглядели так, будто им пришлось подраться. И они плакали. Их преданность Ху Яобану была искренна, вдруг подумала Ай Мин, в то время как ее собственная всегда была безлична.

— Любим ли мы Родину?

— Да!

— Готовы ли мы пожертвовать собственным будущим ради китайского народа?

— Да!

— Сделали ли мы что плохое?

Рыдая:

— Нет! Нет!

Теперь они шли мимо, сцепившись за руки, как бумажные куклы.

Обедающие семьи поднимали на них за столиками глаза. Кое-кто поднялся на ноги. Воробушек тоже остановился и таращился на студенческую процессию. Что случилось, что стряслось, перескакивали от одного к другому слова. От длинной колонны отделился юноша, и его тут же окружили. Он рассказал, что представители студентов из разных университетов пытались подать правительству прошение. Трое молодых людей встали на колени на ступенях Дома народных собраний и стояли так сорок пять минут, а потом студенты и жители Пекина вокруг стали орать, велели им встать, запрещали стоять на коленях. И все же они так и стояли, держа петицию в воздухе, словно дети перед отцом или рабы пред лицом императора. Но от правительства к ним никто не вышел. Между толпой и Домом собраний стояли милицейские кордоны — по двадцать шеренг подряд. Прошлой ночью сто тысяч студентов пришли на Тяньаньмэнь и там и заночевали, чтобы, когда площадь утром перекроют, уже очутиться внутри.

— Мы хотели только почтить память Ху Яобана, как до нас все и всегда выказывали почтение в час траура.

Даже милиция призывала студентов встать.

— Они спрашивали, почему мы обращаемся к властям, преклонив колени, но никто им не мог ответить.

Чиновники таращились на них из-за стеклянных дверей, и только один, профессор из Бэйда, в конце концов вышел и попытался парней поднять.

— Но насилия не было, — сказал юноша. — Не было. Милиция с нами соглашалась. Некоторые из них тоже плакали. Все мы братья.

Он выглядел совершенно ошарашенным. Он развернулся и вновь присоединился к процессии, заново пристегнувшись к ряду сцепленных рук.

— Бойкотировать занятия!

— Надо иметь смелость защитить свои права!

Мимо проплыл плакат: «Согласно Статье 35 Конституции Китая все граждане имеют право на свободу слова и собраний». По бульвару рябью прокатились аплодисменты. Ай Мин попала пыль в глаза, она попыталась их протереть, но от этого стало еще хуже. Студенты выглядели подавленными, бумажные гвоздики у них на груди сплющились. На самом деле, подумала она, они как будто из другой страны прибыли — хоть и пришли буквально из соседнего квартала. Отвлекшись, она выпустила велосипед, и тот больно ударил кого-то по колену. Ай Мин опустила голову и принялась извиняться, ожидая, что ее вот-вот назовут «дурой деревенской»; но вместо того велосипед выправился и вплыл ей обратно в руки.

— Молодцы вы, студенты, — скрипуче произнесла женщина, потиравшая колено. — Вы смелее, чем были мы. Намного смелее. Когда мое поколение собиралось на Тяньаньмэнь, то был совсем другой мир.

Ай Мин подняла глаза, но то ли женщина растаяла в толпе, то ли Ай Мин не могла соотнести голос с лицом. Повсюду вокруг люди постарше смотрели на нее так, будто она дала им монеток наудачу. Ай Мин толком ничего не видела. Ей казалось, словно тротуары, стулья и столики все чуть сдвигаются, но сама она застыла на месте.

— Извините, — прошептала она.

Все перед глазами плыло, толпа стала теснее, а затем постепенно рассеялась. И только когда они почти уже дошли до площади, Ай Мин смогла вновь ощутить свой вес, обе ноги, твердость велосипеда.

Воробушек тоже молчал. Он потерял свой бумажный цветок, и пальто теперь казалось голым. Велосипед его скрипел. Ай Мин отстегнула собственный цветок, заставила Воробушка остановиться и пристегнула цветок ему. За спиной у него последние остатки студенческой процессии повернули направо, на север — к университетскому кварталу. Из какого мира они пришли и в какой возвращались?

— Ай Мин, о чем ты думаешь?

На что была утром похожа площадь, когда взошедшее солнце осветило сто тысяч молодых людей, свернувшихся на бетоне? Ей стало неловко, потому что в качестве ответа ей, молодому ученому, пришла на ум только любимая песенка Ивэнь: Это не я не понимаю, в чем дело. Это все меняется так быстро и смело.

— О чем эти студенты думали? — перефразировал Воробушек.

Они уже вошли на площадь. Там на страже Дома народных собраний по-прежнему стояли милицейские фаланги, хоть здание, вероятно, и опустело. День быстро разгорался. Несколько сознательных студентов методично собирали мусор, но бумажные цветы не трогали — и те кружились, словно пыльца, при каждом порыве ветерка. Гигантский Ху Яобан скорбно глядел на них с Памятника.

— Я тут был, когда был совсем маленький, — сказал Воробушек. — Большая Матушка меня привела. Она мне сказала, что площадь — микрокосм человеческого тела. Голова, сердце, легкие… И велела мне не заблудиться.

— А ты заблудился? — спросила Ай Мин.

— Естественно. Тут же столько места. Больше миллиона людей нужно, чтобы его заполнить. Даже в шестьдесят шестом хунвейбинам это не удалось.

— Пап, — сказала Ай Мин. — Я хочу уехать за границу.

Какая-то ее часть оставалась нетронута, подумала она; она никогда бы не ожила, если бы ей не дали места.

— Чтобы уехать за границу, нужны деньги. Таких денег у нас с твоей матерью нет.

— Те, у кого нет денег, пытаются найти, кто им их даст.

Воробушек молчал.

«Искусство войны», пристыженно подумала Ай Мин. Действуй тоньше! тоньше! и для всего используй шпионов.

— Если бы у тебя в Канаде нашлись знакомые, чтобы заплатить за меня, я бы могла поехать.

Отец поглядел на нее словно бы откуда-то совсем издали. Не выразилась ли она слишком прямо? Не было ли очевидно, что она вторглась в его частную жизнь?

— Ивэнь мне рассказывала, — поспешно сказала она, сочиняя напропалую. — Она говорит, у нее в Америке дядя. Поэтому она и подала документы на выезд. Я подумала, может, мы кого-нибудь знаем.

— Откуда мне знать кого-то в Канаде? — сказал папа.

Голос его был пронзительно нежен и впился в Ай Мин, как зубочистка.

— Не знаю… ты наверняка должен знать кого-нибудь из музыкантов, кто уехал, — жалобно сказала она. — С моими отметками, если б я хорошо готовилась, я бы…

— Бэйда — лучший университет страны. Мы с твоей матерью не хотим, чтобы ты училась в Канаде, это слишком далеко.

— Но ты бы мог поехать со мной!

Воробушек покачал головой — но не так, словно хотел сказать «нет».

— Однажды, — сказала Ай Мин, — ты мне рассказывал, что в молодости хотел уехать за границу. Чтобы писать музыку. Чтобы испытать новые влияния. Так почему же сейчас слишком поздно? Пап, ты двадцать лет проработал на заводе, и для человеческой жизни это вообще-то долго. Я думаю… У меня такое чувство, что все меняется. Весь смысл реформ Ху Яобана был в том, чтобы дать возможности таким людям, как ты, людям, с которыми обошлись несправедливо.

— Так ты, Ай Мин, думаешь, что со мной обошлись несправедливо?

Он коснулся цветка, который она приколола к его пальто, словно только что его заметил.

Ай Мин захотелось лечь и свернуться клубком. Хоть ее намерения и были благими, прямота собственных слов заставляла ее чувствовать себя так, точно она тычет и тычет в него острой заостренной палкой.

Помолчав немного, Воробушек сказал:

— А как же твоя мать?

— Мама почти двадцать лет жила без нас. Ей-то какая разница?

— Она жила без нас потому, что на работу и на место жительства нас распределяет правительство.

— Но почему? Почему мы сами за себя выбирать-то не можем?

Напротив них, в пустоте площади, плакаты задавались тем же вопросом. Ай Мин была не одинока в своих мыслях, ей нечего было бояться. Папа сам не понимает, до чего он боится, подумала она. Его поколение так к этому привыкло, что они даже не понимают, что страх — их основное чувство.

— Я выбрал свою жизнь, Ай Мин, — сказал он. — Я выбрал жизнь, с которой я смог бы жить. Может, со стороны оно так не выглядит.

Интересно, подумала Ай Мин, а сам-то он себе верит?

— Я знаю, пап, — сказала она.

Они стояли вместе на площади, пустоту которой смягчали траурные венки. Здешняя архитектура была задумана так, чтобы человек чувствовал себя ничтожным и крошечным, но Ай Мин ощущала себя до странности большой — тут было так много места, что ребенок мог бегать как угодно, выписывать какие угодно фигуры, и никого и ничего не встретить.

— Я хочу узнать, как это — жить в молодой стране, где много места, — сказала она. — Когда говоришь что-нибудь вслух, сам слышишь себя по-другому.

Воробушек кивнул.

Ай Мин сказала:

— Канада.

На ум Воробушку непрошеными пришли строки Председателя Мао:

Много нужно нам было сделать

И споро.

Небо с землей кружатся,

Времени нет у нас.

Десять тысяч лет — долгий срок;

И утренний час, и вечерний оттого на вес золота.

Рядом, перед Домом народных собраний, первая шеренга милиционеров тоже вроде бы таяла. Возможно, подумал Воробушек, человек иногда даже не понимает, что замолчал. Ку могла, как материя, начинаться с силы — и исподволь преображаться в потерю.

Они дошли до южного края площади.

Теперь Ай Мин спрашивала:

— А почему студенты встали на колени?

— Я полагаю… они хотели выказать почтение. Приближались к власть имущим именно так, как по обычаю полагается просителям.

— А почему из чиновников тогда никто не вышел?

— Потому что… несмотря на то что они стояли на коленях, если бы к ним вышел член правительства и ответил на их требования, студенты оказались бы в положении сильного.

Солнце светило ярко, но ветер был холодный. Дочь крепко обхватила себя руками. Бумажные цветы кучами валялись на земле, на деревьях росли бумажные гвоздики — хотя некоторые свалились и были раздавлены непрерывным потоком велосипедов. Он слышал перезвон их колокольчиков — и вырвавшуюся на волю музыку в голове, Двенадцатую Гольдберг-вариацию, два голоса, сплетающиеся в чуть запыхавшемся каноне — словно узел, который так никогда и не затянули. Он мог бы снова писать музыку. Сама эта мысль его потрясла. Может быть, удалось бы добыть рояль, он мог бы сходить в Центральную консерваторию и попросить попользоваться репетиционной. Но затем Воробушку вспомнился он сам, ожидающий под вращающимися вентиляторами, и улыбнулся при мысли о том, как пришел бы в форме Третьего Пекинского проволочного завода и синей рабочей кепке. Он поразился нелепости такой картины. Возраст вдруг с силой обрушился на него, словно какая-то повязка на глазах вдруг ослабла и позволила ему увидеть вещи как есть.

Ему хотелось взять Ай Мин за руку. Порой, когда Ай Мин разбивала коленку о стол или страдала какой-нибудь душевной меланхолией, ее боль словно поселялась и в нем. Где пролегала граница между родителем и ребенком? Он всегда старался не подталкивать ее в какую-либо сторону, всегда боясь, что вдруг толкнет ее к партии, но что, если его молчание ее как раз и подвело — или повредило ей в чем-нибудь важном? Но быть может, подумал он, родитель всегда должен в чем-нибудь ошибаться — давать ребенку, куда вонзить зубы, потому что только так ребенок способен себя познать. Он подумал об этих студентиках, стоявших на коленях со своей петицией. В конце концов их арестуют. Этого не избежать.

— Пап, что стало со всей той музыкой? А что, если… Я бы очень хотела, чтобы ты смог уехать, на Запад или еще куда-нибудь. Я думаю, если б не я, ты, может, попытался бы прожить более честную жизнь.

Был ли он нечестен, подивился Воробушек. Но по отношению к кому? Разве он говорил не то, что нужно было?

— Пап, прости, что я так в лоб это говорю. Просто… ты меня растил так, чтобы я думала своей головой, даже если вслух я этого высказать не могу, разве нет? Наверное, настало время искренне сказать, что я думаю.

Детская жестокость никогда не переставала его удивлять.

Ему пришлось остановиться и передохнуть. Сердце Воробушка билось странно, а на руках как будто было полно порезов от бумаги, хотя никаких повреждений он на себе не видел. Ай Мин подхватила его под локоть. Вид у нее вдруг стал встревоженный, и ему захотелось стереть ужас с ее лица. Большая Матушка Нож и тетя Завиток обычно проводили ему пальцами по лбу и бровям; в детстве ему это помогало уснуть. Но то было почти пятьдесят лет назад, во время оккупации. Забавно, подумал Воробушек, сознавать, что он чадо ушедшего мира. Когда же именно он перестал им быть? Ай Мин отвела его на скамью на обочине и побежала наполнить термос чаем. Она принесла еще и рыбные шарики на палочке — такие гадкие на вид, что Воробушек скривился от отвращения. Ай Мин с облегчением рассмеялась. Он пил чай, а она ела рыбные шарики, наслаждаясь их соленостью так, как могут лишь молодые. Воробушек подавил желание ее обнять. Он сам не знал, почему этого хочет — чтобы защитить ее или просто чтобы самому спастись от одиночества? Ай Мин было восемнадцать, и она была готова обрести новое начало, совершенно не схожее с его собственным. Осознание этого его потрясло: Ай Мин еще так юна и уже его осудила.

На выходных площадь Тяньаньмэнь посещала мысли Воробушка, как непрерывный звук. Он слышал от сослуживцев, что там продолжали собираться сотни тысяч людей, писали открытые обращения, использовали похороны Ху Яобана как повод оплакать других — тех, кто так и не был похоронен по-человечески.

Во вторник, когда Воробушек пришел домой с работы, Ай Мин и Лин увлеченно ели абрикосы и едва его заметили. Он сменил рабочую одежду на обычную. Прошлой ночью, пока жена и дочь спали, Воробушек написал плакат, чтобы отнести его на площадь, и теперь сунул узкий рулон бумаги под пальто.

К тому времени, как Воробушек дошел до Тяньаньмэнь, уже смеркалось; сотни тысяч ему подобных пришли насладиться свежим ветерком. Он шел по бесконечной серой Тяньаньмэнь, будто изгнанный на какую-нибудь дальнюю луну. Мемориал в честь Ху Яобана был на месте, появилось еще больше цветов и плакатов. В 1976-м, когда умер премьер Чжоу Эньлай, было похожее. Пекинцы пришли на Тяньаньмэнь и открыто, демонстративно скорбели; его смерть позволила людям продемонстрировать верность исчезнувшим — людям вроде Чжу Ли. Властям следовало бы понимать, что верность мертвым — верность упрямая, и никакой милицией ее не вытравить.

Он вынул из-под пальто плакат. Рядом две девушки смешивали клей, и он попросил их помочь. «Да без проблем, дедушка! — с шанхайским акцентом отозвалась одна из них. — Давайте я вам его наклею». Она прочитала его плакат, кивнула с одобрением, с каким мог бы кивнуть бюрократ, и прилепила плакат на первый план. Воробушек переписал цитату из Кан Ювэя, чьи трактаты когда-то читал в комнате Кая с Профессором, Сань Ли, Лин и Старой Кошкой, и до сих пор ее помнил: «И все же по всему миру, в прошлом и в наши дни, на протяжении тысяч лет те, кого мы зовем хорошими людьми, праведниками, привыкали к подобным зрелищам, сидели и смотрели и полагали это нормальным положением дел; не требовали справедливости для жертв и не предлагали им помощи. Таково самое отвратительное и несправедливое, таково главное неравенство на свете, самое необъяснимое в Поднебесной».

Контуры Ху Яобана на портрете мало-помалу исчезали. На открытом пространстве Тяньаньмэнь Воробушек позволил себе вспомнить — впервые за многие годы. Чжу Ли в сто третьей играла Прокофьева. Воробушек мысленно уже тысячу раз закончил свою Симфонию № 3, но так пока и не слышал коду. Быть может, те части нашей души, что кажутся пустыми, лишь дремлют, недостижимые до поры.

Чжу Ли, подумал он. Прости, что я опоздал. Конечно же он знал, что она давным-давно его простила, так зачем же он все цеплялся за эту вину? Чего же он больше всего боялся?

На следующий день Воробушек вновь разглядывал шасси радио 3812-й модели. На соседней рабочей станции Старый Би и госпожа Лю ругались из-за продолжавшихся демонстраций; те успели перейти в забастовку шестидесяти тысяч студентов в тридцати девяти университетах. Несмотря на то что студентам теперь запрещен был вход на заводскую территорию, кто-то умудрился протащить в столовую листовки: «Десять вежливых вопросов к Коммунистической партии Китая».

Би пинал ножку стола в такт своим словами и, казалось, не обращался ни к кому в отдельности:

— Ослы! Ослы! Ослы!

— Да только в прошлом месяце пятьдесят человек вывели в резерв, — спокойно сказала госпожа Лю. — У них теперь ни пайков, ни работы. Модернизация — смердит.

— Но нужно же быть практичными! — Би отвесил столу тройной пинок. — Не нужен нам миллион ребятишек на Тяньаньмэнь. Что нам нужно, так это несколько сметливых больших шишек, которые знают, что к чему.

— На хер эту проволоку! — заорала стоявшая за Воробушком девушка. — Дерьмо эти новые тыща четыреста тридцать вторые, — ее звали Фань, и характер у нее был не сахар. — Старый Би, еще раз пнешь стол, я тебе оба глаза выколю.

— Дайте мне, — сказал Воробушек.

Он взял шасси, поправил покосившийся конденсатор фильтра, подсоединил его к шасси напрямую, припаял железом, проверил заземление и полярность и передал шасси обратно. Ему это всегда напоминало электрическую скрипку.

— У товарища Воробушка пальчики, как у девушки, — пошутила Дао-жэнь.

По «Радио Пекина» передавали Концерт для скрипки ре-мажор Чайковского. С тех пор как объявили о майском визите в Пекин Михаила Горбачева, их постоянно долбили Чайковским и Александром Глазуновым.

— Суть в том, — сказала Фань, указывая на Старого Би паяльником, — что эти ребятишки в Пекине только взглянули на нашу жизнь и решили, что такое не для них. Я-то думала, что поступлю в Фудань и стану врачом, и так поглядите, где я сейчас; не подумайте, конечно, товарищи, что я не рада вас каждый день видеть! Я точно знаю, что вот товарищ Воробушек, например, братьев своих не видел с тех пор, как те были детьми! Нынче чем обругать не того, лучше уж застрелиться! Племянник мой жаловался, что начальник его взятки берет. Так бедного говнюка вывели в резерв и вот уже третий год как не распределяют! Да он на площадь ходит каждый день!

Воробушек повернул шасси и принялся трудиться над ним с другого конца.

Пока остальные спорили, тройные конструкции и двойные паузы Чайковского лились из колонок, как биение тысячи крыл. Когда наконец смена закончилась и все побрели к выходу, Воробушку казалось, что сто лет прошло. По дороге домой он чуть не заснул в набитом битком трамвае, где его зажало между окном и чьим-то мешком сушеных бобов. Пальцы у него совершенно онемели. Когда он наконец выбрался из трамвая на остановке «Западный вокзал», то увидел, что перед почтамтом собралась большая толпа. Под локтями у него хрустели жестянки для обедов. Воробушек попытался было протолкаться, но уперся в тележку карамельщика.

— Если оставить эти беспорядки без внимания, светлое будущее Китая станет Китаем без будущего, полным хаоса!

Репродукторы передавали семичасовые новости, что значило, что домой он добрался позже обычного.

— Эта детвора что, беспорядки устраивает? — бормотали вокруг. — Контрреволюционеры? Это что, так решили?

Вещание продолжалось:

— Ни при каких обстоятельствах недопустимо создание каких бы то ни было незаконных организаций!

Придется ему… Руки Воробушка вспыхнули болью, словно пальцы его обвязали струнами, и те теперь медленно затягивались. Разве не так хунвейбины делали с… Додумать он не мог. Люди рядом злобно глядели на репродукторы.

— Они что, издеваются? — осведомился кто-то. — Они серьезно собираются пустить танки на горсточку студентов мехмата?

Толпа недовольно зашевелилась.

— Это что, беспорядки? Это что, как культурная революция? Да я в супе у себя больше политических волнений вижу.

Воробушек протолкался мимо карамельщика. Торговец пытался заинтересовать людей фантастическими фигурами, которые выделывал из застывающего сахарного сиропа — слова и даже головы знаменитостей. В детстве Воробушек обожал такие сласти. Он купил три: одну вроде бы в форме Председателя Мао, другую — явно изображавшую Бетховена, и третью, чей прототип оставался загадкой. И принялся пробивать себе путь через толпу.

Когда он наконец добрался домой, то учуял крахмалистую сладость приготовленного Ай Мин риса. Дочь уже выложила на тарелки маринованную репу и острый баклажан. Повсюду в хутуне радио и репродукторы повторяли приговор властей студенческим демонстрациям: «Мы имеем дело с серьезной политической борьбой против партии и всего народа…» Диктор уведомлял, что на следующее утро, 26 апреля, в «Жэньминь жибао» выйдет передовица и партия призывает всех граждан внимательно ее изучить. Воробушек подумал, что надо бы попросить Ай Мин сделать устройство, что исподтишка выключало бы радио всем остальным.

На телевизоре лежало собрание писем Чайковского в китайском переводе. Зачем вообще Ай Мин это читала? Он полистал тоненькие страницы. На словах сосредоточиться он не мог, но заметил, что на фото у Чайковского объемистый живот преуспевающего человека. Композитор выглядел упитанным и со вкусом одетым.

Он принялся листать книгу так громко, как только мог, надеясь, что вдруг зайдет Ай Мин — он скучал по ее обществу. Письма Чайковского были полны пустой болтовни; у него, кажется, было несколько братьев. Вот Чайковский писал одному из них про то, как сочинял свой знаменитый Концерт для скрипки ре-мажор, соч. 35: «Не могу сказать, чтоб моя любовь была совсем чиста. Когда он ласкает меня рукой, когда он лежит, склонивши голову на мою грудь, а я перебираю рукой его волосы и тайно целую их… страсть бушует во мне с невообразимой силой…»[17]

Воробушек уставился на страницу.

Да где же проигрыватель? Руки и ноги у него горели, как в лихорадке, и из-за этого мысли Воробушка вдруг взбаламутились. Он испытал вдруг такую страстную жажду музыки, что как будто вновь вернулся в детство, когда слушал, сидя под чайным столиком, как поют мать и Завиток. А где письма Кая? В конверте от пластинки, где он обычно их хранил, их не было. Он ничего не слышал о Кае много лет, но в 1985-м, когда набрали ход реформы, как гром с ясного неба пришло письмо. Только тогда он и узнал, что Кай уехал из страны. В 1978-м, навестив Воробушка в Холодной Канаве, он перешел гонконгскую границу и там попросил политического убежища. Не прошло и года, как он женился, уехал в Канаду, и там у него родилась дочь. Первые письма сочились в Холодную Канаву по письму раз в полгода. Теперь в Пекин письма из Канады приходили через каждые несколько недель. Кай писал, что бросил играть на рояле. Это отречение от музыки было невозможно объяснить, его преследовали события и лица; он чувствовал себя так, словно все эти годы провел во сне. Он отчаянно хотел вернуться в Китай, пусть хоть ненадолго, но невозвращенцу нечего было об этом и думать. Правительство отказалось выдать ему въездную визу. Не мог бы Воробушек приехать в Гонконг повидаться с ним? Он уже обо всем позаботился. Кай мог бы перевести деньги, которые обеспечат Воробушку выездную визу. Эта деталь была упомянута в письме небрежно, как заурядная беглая мысль. Воробушек не вполне понимал почему, но сам вид писем Кая и то, что невозможно представить кого бы то ни было из них двоих в чужой стране, невозможно — в сущности — вообще представить себе внешний мир, его смущали. Воробушек написал нерешительный ответ. А потом, в прошлом месяце, Кай ему ответил. Давным-давно ты велел мне не возвращаться, но теперь-то я понимаю — ты был неправ, Воробушек, я и тогда это понимал, но слишком боялся это признать. Я был слишком себялюбив. И какое вообще право я имел тебя о чем-то просить? Но, Воробушек, наше будущее зависит от того, знаем ли мы, что любили и чем стали… Пожалуйста, если можешь, прошу тебя, приезжай в Гонконг. Между нами столько всего. Целая жизнь. Я тут узнал недавно, что Профессор сидел в тюрьме и пережил беспорядки. Он умер в 1981-м. Мы так и не помирились. Как я мог до сих пор не знать о его смерти?

Даже когда он пытался вспомнить, то вспоминал это как другую жизнь. Любовь была преданностью родителям, Лин, Ай Мин, этой жизни. Но если это была любовь, то чем было то, другое?

— Пап, что случилось?

Да где же письма? Он всего несколько недель назад их пересматривал — и спрятал в конверт от Гленна Гульда.

— Ты что на полу делаешь? — сказала Ай Мин.

— Ищу пластинку, — сказал он.

— Какую?

По вечерам, до того как зажигался свет, можно было принять ее за Чжу Ли. Те же испытующие глаза. Та же упорная наблюдательность. Оставь меня, подумал он. Неужели Чжу Ли никогда меня не оставит? Но тут же устыдился этой мысли.

— Руки болят? Опять, да? Иди, посиди на диване.

У Кая тоже была дочь.

Как же человеку понять, задумался он, что есть любовь, а что — ее подобие? И имело ли это значение? Разве не важнее было то, что делалось — или не делалось — во имя этого чувства?

— Пап, скажи мне, что за пластинка.

Радио на улице продолжали предостерегать: «Это умышленный заговор и хаос. Его цель — раз и навсегда уничтожить руководство партии и социалистический строй».

Ай Мин опустилась рядом с ним на колени.

Дочь выбрала пластинку — Скарлатти, сонаты ре-мажор и ре-минор. Воробушек испытывал болезненное желание заползти в машинку. В 1977-м он, помнится, услышал, как во время протестов «Стены демократии» человек его примерно лет по имени Хуан Сян приклеил на стену стихи, которые написал еще в культурную революцию. В семидесятых, когда он их сочинил, он завернул каждый лист в полиэтилен, обернул им свечу, а затем добавил поверх еще слой воска. Когда культурная революция закончилась, он растопил воск и достал все девяносто четыре страницы своей поэмы. Было ли такое на самом деле, гадал тогда Воробушек, или это было что-то вроде Книги записей, воображаемое спасение? Как могло быть, что люди его поколения такое творили — и все же эти деяния были отчаянно скрываемы? Что происходило, если растапливать человека, как воск, слой за слоем? Что, если между слоями бы ничего не оказалось, и в сердцевине тоже ничего, лишь тишина?

…пользуются скорбью по товарищу Ху Яобану, чтобы смущать и отравлять умы людей.

Да, подумал он. Вот что такое скорбь. Смущение, возможно, отрава, что разламывает нас на части, пока мы не станем чем-то новым. Или же он все это время себе лгал? Что, если он так и не сумел создать кого-то нового?

— Отец…

Ай Мин вложила ему в руку стакан, и Воробушек отпил байцзю. Каким сладким оказалось спиртное — несколько быстрых глотков, и тело, возможно, онемеет, выпустив его на волю, как в старой поговорке: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке».

— Ай Мин, — сказал он. — Что бы ни случилось, ты должна написать эти вступительные. И написать их хорошо.

Университет, подумал он, единственный способ распахнуть двери.

— Пап, — сказала она, — тебе еще не поздно уехать за границу. Разве тебе не надо писать музыку?

Да что все прицепились к его музыке? Неужели нельзя было уже просто оставить его в покое на эту тему? Он залпом осушил бокал, притворяясь, что не расслышал. Под испытующим взглядом Ай Мин он чувствовал себя уязвимым и выставленным на всеобщее обозрение, словно в нем угнездилась вековая слабость и перемалывала все, что только было в нем уникального и его собственного — потому что он это ей позволил.

К его огромному облегчению, Ай Мин встала и ушла.

Он сел перед проигрывателем. Композитор внутри замолчал, потому что Воробушек это ему позволил.

— Всей революционной интеллигенции время идти в бой! Объединимся, высоко держа великое красное знамя маоистской мысли, объединимся вокруг Центрального Комитета партии…

Но нет — эти слова, эта передовица были родом из другой эпохи, другого движения. То было всего лишь воспоминание.

В конверте от бетховенского концерта «Император» (дирижер — Леопольд Стоковский, солирует Гленн Гульд) хранилось — вместе с письмами Кая — фото их троих: Воробушка, Кая и Чжу Ли. Его двоюродная сестра стояла посередине — четырнадцатилетняя, единственная, кто смотрел прямо в камеру, единственная, кому нечего было скрывать. Она тогда разучивала Прокофьева, на носу были новогодние праздники, и Воробушек помнил, до чего она в этого композитора тогда влюбилась. «Воробушек, как думаешь, разве можно вообще что-то так сильно любить? — она чисто по-детски схватила его за руку. Тем летом 1966-го она еще и была ребенком. — Но каждая фраза там такая глубокая, если б я пыталась расслышать все тоны и обертоны, то до игры вообще бы не дошло!» И все же, подумал он, она научилась слышать очень много. Она слышала слишком много голосов — и каждому отдавала должное. Всех их учили, уроками Председателя Мао и исступлением революции, что смерть способна сохранить истину. Но смерть, подумал он, ничего не сохраняет. Она отнимает цельность у тех, кто остался, и истина, которую они когда-то знали, исчезает незаписанная, нереальная, как рассеивающийся звук. Он прожил только половину жизни. Не намереваясь этого делать, он принудил Чжу Ли к молчанию. Он вспомнил, сколько себя вложил в ту Симфонию № 3. Он мог бы оставить бумаги над балками, мог бы спрятать их вместе с Книгой записей. Почему он так не сделал? Почему уничтожил их собственными руками?

Он вспомнил вдруг строчку из последнего письма из Холодной Канавы, от Большой Матушки Нож: Нет пути через реку, кроме как нащупывать брод.

4

Ивэнь рассказала Ай Мин, что студенты всех пекинских университетов назавтра устроят демонстрацию против передовицы от 26 апреля.

— Я пойду, — сказала Ивэнь. Она как раз заплетала Ай Мин волосы и неосознанно зло дернула ее за косичку. — Плевать мне, что родители говорят. Мы пошли на похороны, а власти сказали, что мы преступники! Они что, ждут, что мы просто так заткнемся? Мы не такие, как они…

У себя в комнате Ай Мин закрыла глаза. Общества храпящей, грузной Большой Матушки ей не хватало. В воспоминаниях она все еще была в Холодной Канаве — все тот же любопытный ребенок, что вечно выглядывал что-то у Большой Матушки в книжном сундуке. Там были сорок две тетрадки Книги записей, девичье синее платье и брошюра в желтой обложке, а на обложке — надпись: «Боги и императоры».

Страницы ее заворожили. Позже она поняла, что это был политический трактат — ответ на прославленные «четыре модернизации» Дэн Сяопина. «Никаких богов и императоров нам больше не надо, — заявлял автор. — И никаких больше спасителей. Мы хотим быть хозяевами собственной страны. Демократия, свобода и счастье — вот единственные цели модернизации. Без этой пятой модернизации прочие четыре — не более чем очередная ложь».

Когда она открыла глаза, то, выглянув в окно, увидела, как мать Ивэнь сидит во дворе за стиркой. Розовое платье коротко вынырнуло из воды и было тут же заткнуто обратно, чтобы появиться вновь — запутавшись в объятьях рубашки.

Как только родители ушли на работу, Ай Мин захлопнула книги. Она вышла на улицы, спокойно подошла к северной калитке переулка, взяла свой велосипед и запрыгнула в седло. Уезжая прочь от книг, она вдруг почувствовала себя свободной и окрыленной. У Китайской академии наук она свернула на перекрестке, увернулась от тележки с цистернами с водой и поехала дальше под высокими кронами парка Юйюаньтань.

Перед ней расстилались боковые улочки и повороты, и она летела на север, пока не добралась до Третьей кольцевой дороги. Шум здесь так и лупил по зданиям. Сперва Ай Мин видела лишь сотни милиционеров в зеленых фуражках. Но за ними, едва различимые по ту сторону, мелькали края бесчисленных транспарантов, в большинстве своем красно-золотых, как свадебные. Из громкоговорителей вразнобой неслись искаженные голоса: «Несогласованные демонстрации незаконны и будут запрещены! Несогласованные демонстрации…»

Рядом с Ай Мин два старика в белых жилетах, напомнившие ей Папашу Лютню, держали аккуратно выписанный транспарант:«Дорога вперед далека и трудна, но для меня не прервется она», хотя сами уже не вполне твердо держались на костлявых старческих ножках.

Ай Мин пристегнула велосипед к решетке и влезла на эстакаду. Сверху ей было видно студентов, теснивших кордон. Милиционеры стояли, сцепившись локтями в плотную шеренгу. Студенты же брали числом, медленно выдавливая милиционеров прочь. То была тяжелая физическая работа.

Какая же я была дурында, что надеялась отыскать тут Ивэнь, сказала она себе, краснея от неожиданной мысли. Ряды молодежи терялись на горизонте, словно толпа простиралась до самого Пекинского университета.

Юноша, взобравшийся на фонарь, закричал, что товарищи из Университета политики и права собрались вместе и прорвались через кордон на Второй кольцевой дороге. От всплеска шума эстакада задрожала. Ай Мин смотрела, как женщины, что шли на службу или со службы — в синей рабочей одежде, розовых фартуках, зеленых халатах, — пытались улестить милиционеров, чтобы те дали студентам пройти. Старики сидели на балконах, точно в опере, и орали людям на улице, чтобы те пошевеливались. Несмотря на то что ситуация становилась все напряженнее, Ай Мин было очевидно, что милиция не собирается обнажать оружие. Они просто загораживали дорогу собой.

Прошло несколько минут, потом еще полчаса, а мучительная давка все продолжалась.

Студенты, все аккуратно одетые — придававшие серьезности очки им очень шли, — принялись выкрикивать слова самого товарища Дэна: «Революционное правительство должно прислушиваться к голосу народа! Ничто не должно быть для него страшнее молчания!»

На той стороне, где была Ай Мин, к противостоянию подключились местные жители, так что милиция оказалась зажата между двумя приливными волнами шума. Так продолжалось примерно полчаса, после чего все остановились передохнуть. Тем временем на эстакаде, куда народ все прибывал, все стояли плечом к плечу, как сельди в бочке. Ай Мин так вспотела, что боялась, что ее вот-вот выжмет с моста вниз, как скользкую рыбу.

Студенты перестраивались. Всех девушек отправили во главу колонны. Несколько мужчин рядом с Ай Мин сально рассмеялись. Раздался успокаивающий хор женских голосов:

— Поднять зарплату милиционерам!

— Братья! — воззвала какая-то девушка. — Вы тяжело трудились все утро! Граждане Пекина! Принесите народной милиции воды!

Появилась, среди смеха и веселья, вода. Ай Мин не переставала высматривать в толпе Ивэнь. Несколько милиционеров сняли фуражки, вытащили яркие носовые платки и утерли пот. Они смущенно улыбнулись хихикавшим девушкам. Все выдохнули, словно спортсмены между подходами.

Студенты ухитрились еще раз перестроиться, так что юноши и девушки снова стояли вперемешку. Тем временем на эстакаде подхватили кричалку: «Да что тут трудного? Все равно что капусту и дыни резать!»

К этому времени Ай Мин уже почти три часа как простояла на эстакаде и тоже чувствовала, что момент настал. Она больше не могла переносить давку. С бульвара донеслись новые выкрики протестующих, с пронзительной силой катившиеся вперед:

— Не признаем приговор «Жэньминь жибао»!

— Мы не толпа, мы цивилизованные члены общества!

Под этим давлением, видела Ай Мин, вспотевшие милиционеры начали сдаваться. Студенты не преминули воспользоваться преимуществом и поднажали, при этом продолжая скандировать: «Народ любит народную милицию!»

Студенты прорвались через центр оцепления, и зеленый полицейский кордон растекся в стороны, словно развернувшийся листок. До Ай Мин докатился взрыв шума, словно бы доносившийся от бетона и от самих домов. Местные так далеко высунулись за перила, что она даже испугалась, что они сорвутся с эстакады. Ее собственные крики — и изумления, и облегчения разом — затерялись в общем буйстве. Несмотря на то что победа студентов казалась неминуемой, вместе с тем она казалась невозможной, и все выглядели слегка ошарашенными. На эстакаду нелепо залетела фуражка, и Ай Мин, обнаружив ту у себя в руках, аккуратно сбросила ее милиционеру с непокрытой головой, который всматривался наверх, в солнце, пытаясь отыскать Ай Мин взглядом. Ай Мин помахала ему рукой. Появились тележки с водой и холодным чаем. Рядом беззубый старик кидал в толпу леденцы на палочке. Милиционеры наперебой говорили с рациями, некоторые ухмылялись, и проходившие мимо студенты хлопали их по плечу. Проплыл транспарант: «Открывается новый путь: путь, на который еще давно должны были вступить».

Демонстранты шли вперед, со всех сторон окруженные студентами-распорядителями с красными повязками на рукавах. Ай Мин побежала отстегивать от решетки велосипед. Толкая его рядом, она проскользнула в толпу студентов. Одежда на всех была помята, словно все до того боролись врукопашную — или вертелись во сне.

Они ничего невозможного не просят, подумала Ай Мин. Только места, чтобы двигаться, расти и быть свободными, и чтобы партия сама себя критиковала. На красном знамени Пекинского университета гордыми золотыми иероглифами значилось: «Невозможен был бы Новый Китай без Коммунистической партии!»

Чем ближе они подходили к Тяньаньмэнь, тем больше толпа становилась словно бы продолжением ее собственного тела, так что это сама Ай Мин бесконечно расширялась, пока продолжали прибывать студенты других университетов, вливаясь в шествие на перекрестках между Первой и Второй кольцевыми дорогами. Повара в высоких шапках и белых фартуках стояли на порогах кухонь, официанты жадно курили, продавщицы выглядывали из универмагов, так что около шести вечера, когда рабочие и служащие вышли со смен, их всех оттеснили на улочки поуже. Ровесники ее родителей постоянно совали ей в руки воду, мороженое на вафлях, замороженные фрукты и конфетки «Золотой слиток». Ай Мин, ошалевшей от сладостей, вдруг показалось, что она заметила пронзительно-розовую повязку Ивэнь. Она пошла на ту, как на свет.

— Ивэнь! — завопила она. Легкие разрывались. — Ивэнь!

Ай Мин сама того не понимала, но то, чем она казалась снаружи, и та, кем она была внутри, вдруг слились воедино. Восторг казался до странного легким. Мимо прошла, держась за руки, кучка журналистов из «Жэньминь жибао», даже не позаботившихся спрятать свои значки. Один нес плакат на палке, гласивший: «Свобода мысли! Свобода слова!» Воздух полнился такими словами, плакатами и транспарантами, покрывшими улицу точно ходячий печатный текст, словно сама улица была огромной запрещенной книгой. Трудно было поверить, что разворачивавшееся перед Ай Мин происходило на самом деле — а не было контрреволюционной галлюцинацией. И, что было еще страннее, никто не плакал, не сожалел и не тревожился о прошлом, и не было и следа той ежедневной неискренности, что была нормальной частью повседневной жизни. А вот и Ивэнь нашлась — прямо перед ней. Ай Мин сократила расстояние между ними вдвое, потом еще вдвое. Милиционеры куда-то делись, словно и они тоже принадлежали какому-то другому Пекину. И что, кто-то отрубил репродукторы? Ай Мин подбежала к подруге. На неровной брусчатке велосипедный звонок тренькнул, и, заслышав его, Ивэнь повернулась, увидела Ай Мин и расплылась в сияющей улыбке.

— Что есть революция? — спросила Ивэнь, полусмеясь, полуплача. — Что есть революция, Ай Мин?

Может, революция как раз на это и похожа, подумала Ай Мин. Ивэнь протянула руку и обняла ее за талию.

— Вот это — революция, — выдохнула она прямо Ай Мин в волосы.

Из-за низкого политического статуса отца в Холодной Канаве у Ай Мин никогда раньше не было настоящей подруги. Теперь они шли, как семья, потерявшая друг друга, а затем нашедшая. Тяньаньмэнь была вратами, проходом на площадь без стен, без препятствий — только ветер и пространство, чтобы дышать, и даже глас, призывающий забыть о себе. Пары обнимались, прильнув друг к другу с широко распахнутыми от желания глазами. Может, подумала Ай Мин, к экзаменам содержимое ее мыслей станет дозволительным, и единственным, что требует оценки, останется лишь качество ее рассуждений. Если так, то эта перемена свершилась внезапно, почти никак о себе не предупреждая, и прежде, чем Ай Мин хотя бы подумала о том, что бы такого пожелать — или отважилась помыслить, что всего за одну ночь общество станет другим.

Ивэнь пела:

— Руки твои дрожат, слезы льются из глаз. Может, ты говоришь, что ты любишь меня сейчас; пусть у меня и нет ничего за душою — иди со мною, иди со мною!

Ай Мин хотелось, чтобы рука Ивэнь никогда не отпускала ее талию. Быть может, если у Китая был шанс стать лучше, ей и не будет больше хотеться сбежать за границу.

На улицах гремело празднество. Автобус Лин въехал на Третью кольцевую дорогу — и остановился перед потоком велосипедов и толп. Лин сошла с него словно бы в другой город. Даже тут, в нескольких километрах от площади Тяньаньмэнь, она слышала, как скандируют лозунги. Люди что-то объясняли — но понять ничего было нельзя. «Студенческая демонстрация прорвала оцепление из трех тысяч милиционеров…» «Площадь оцепили, поэтому они все на Чанъаньцзе…» «Они всего-то петицию принесли, а наши власти их контрреволюционерами объявили! Позор!» «Радуйтесь, пока можете. Нет такого цветка, чтобы цвел сто дней…» Красные обрывки знамен цеплялись за деревья точно так же, как всего две недели назад устилали бульвары траурные хризантемы.

Придя домой, Лин скинула туфли, подошла к обеденному столу и повесила сумочку на спинку стула. В квартире было тихо. Она постучала к Ай Мин и, не получив ответа, заглянула к ней в комнату. Воробушек что-то писал. Когда он поднял глаза, впечатление было такое, словно он не понимает, где находится.

Лин глубоко вдохнула. В комнате разило спиртным.

— Ай Мин пошла на площадь?

— Когда я вернулся, ее уже не было.

Он прикрыл рукой лежавший перед ним лист бумаги.

На улицах шум стал громче, рассеялся и снова нахлынул — точно взрыв.

— Сегодня вечером, кажется, весь город вышел на улицы. Кроме тебя, милый Воробушек.

Она подошла поближе и внимательно взглянула мужу в лицо. Тот был кошмарно бледен.

— Что случилось? — спросила она. — Ты волнуешься за протестующих? Не арестуют же они весь город. Не смогут.

Он не мог посмотреть ей в глаза.

— Чего хотят студенты?

— Не уверена, что теперь они сами это знают. Правительство обвинило их в подстрекательстве к хаосу. Их сравнили с хунвейбинами, а студенты так не считают. Никто так не считает.

Воробушек поднялся.

— Они понятия не имеют, как рискуют, — сказал он.

И пошел к двери, точно в этой комнате для него стало слишком людно. Лин вышла следом. Перевернутый лист бумаги остался на месте.

— Но что, если… — произнесла она, идя за Воробушком на кухню. Вдруг выбившись из сил, Лин села за стол. — Эти студенты, они же и против нас бунтуют. Я имею в виду, против нашего поколения.

Воробушек промолчал.

Когда они вообще в последний раз честно говорили, задумалась она. Неужели прошли месяцы, а то и годы, с тех пор как они друг другу доверялись?

— Мы позволяем партии определять нашу работу, судьбы, дома, образование наших детей. Мы подчинились, потому что…

— Мы думали, что из этого может выйти что-то хорошее.

— Но в какой момент мы перестали в это верить? Вот я — пишу тексты для радио и благодарна за эту работу. Моя жизнь — это гора бумаг и море заседаний. — Она рассмеялась, но от собственного смеха ей стало не по себе. — А молодежь, в отличие от нас, в буквальном смысле ничего не помнит. Без памяти — они свободны.

— Да, — произнес он.

— Воробушек, я думала о своей жизни. Не о прошлом, а о будущем. А ты никогда о своей не думаешь?

— Конечно, думаю, но тут, в Пекине… Порой я представляю себе, что я… Но мы…

Ай Мин, ликуя, влетела в квартиру. Лин краем глаза заметила, как по переулку промчалась еще одна девушка — вспышка неонового цвета. Это была неуправляемая соседская дочка, Ивэнь.

Воробушек повернулся к двери.

— Ты где была?

— На площади, естественно! Видели бы вы это, все люди…

Он принялся ее бранить. Ай Мин уставилась на отца как на незнакомца.

— И как мне тебя защитить? — орал он. — Как?

Он выпил явно больше, чем сперва показалось Лин. Она встала из-за стола и подошла к мужу. Воробушек не унимался:

— Правительство право. Вы такие же, как хунвейбины! Думаете, что все знаете, думаете, что можете всех судить, думаете, вы единственные, кто любит эту страну. Думаете, что можете все за день, за секунду перевернуть!

— Воробушек, — сказала Лин.

— Они все у нас украли, — произнес, оборачиваясь к ней, Воробушек. — Но почему мы им это позволили? Почему мы сдались? Теперь я все вспомнил. Мои братья. Я не смог… Чжу Ли. Я должен был им помочь, но не помог. Почему мы вышвырнули прочь все, что было для нас значимо?

У Лин рвалось сердце. Она никогда еще не видела, чтобы Воробушек сломался, забыла и думать, что с ним может такое случиться. Словно кто-то перерезал в нем ту единственную проволочку, на которой все и держалось.

— Воробушек, отпусти это.

— Как?

— Ай Мин, — сказала Лин, желая защитить дочь. — Иди к себе в комнату.

Ай Мин, обливаясь слезами, повиновалась.

— Как мне это забыть? — В лице Воробушка не было ни кровинки. Он смотрел на Лин так, словно та всегда знала ответ. — Если я забуду, то что останется? Ничего.

Ей хотелось только прилечь, закрыть глаза и отдохнуть, но нужно было убраться из этой комнаты, прочь от притворства этого дома. Лин сняла со стула сумочку. Стены давили на нее, и она не могла толком дышать, когда думала обо всем, чем пожертвовала ради своей семьи — но прежде всего ради партии. Она вновь взглянула на мужа, закрывшего лицо руками.

— Разве не видишь? — спросила она. — Времена меняются.

Он не ответил.

— Живи свою жизнь, Воробушек. Это лучшее, что мы оба можем сделать для нашей дочери.

Она вышла за дверь, через переулок — и на улицу.

Когда Воробушек проснулся, в комнате — и в городе — было тихо. Он вылез из кровати, зажег лампу и вытащил из тайника письмо. На кухонном столе сияла белизной бумага.

Даже если бы я мог уехать

Я был доволен своей жизнью

Тьма ночного неба сгущалась. Ему хотелось очутиться за роялем — сидеть, прямо сейчас, в темноте репетиционной. Музыка для него всегда была способом поразмыслить. Он отпихнул от себя листы. Воробушек и подумать не мог, чтобы бросить дочь. Ай Мин так похожа на Чжу Ли. Были ли они одинаковы из-за него? Вдруг он не сумел дать дочери то пространство, в котором она нуждалась? За восемнадцать лет жизни Ай Мин он никогда еще с ней не расставался, ни на день. Он прикрыл письмо руками и пожурил себя за мрачные мысли. Если бы он смог смахнуть с себя всю эту мрачность, что наверняка была не более чем своего рода пылью его прошлых жизней, он был бы лучшим отцом и любящим мужем. Уверенность и доброта Лин всегда его поддерживали. Он не имел никакого права скорбеть. Сосед слушал радио, Воробушек различал ровный гул станции — но не слова. Началась музыка, эхом разносясь по переулку, но эту музыку он не узнавал — она была родом из незнакомой ему эпохи, музыка, написанная в настоящем.

Постоянные беспорядки на улицах, на заводе и у него самого дома продолжались. Он подозревал, что Ай Мин ходила на площадь каждый день, но они с Лин не обладали ни волей, ни влиянием, достаточными, чтобы ей помешать. В праздник Первомая он позвонил от соседей в Холодную Канаву. Большая Матушка взяла трубку и заорала: «День труда! Мы при коммунизме живем. Тут каждый день — день труда!» Воробушек услышал, как на заднем плане хихикает Папаша Лютня. Большая Матушка проворчала: «Скажи этой лентяйке Ай Мин, пусть хорошо учится». Когда он сообщил, что в Пекине неспокойно, она сказала: «Отлично! Никому не должно быть спокойно».

Как вообще, подивился он, когда положил трубку, у Большой Матушки вырос такой сын, как он? Невозможно тут было не уверовать в гнев богов.

Прошли демонстрации Четвертого мая — такие же людные, как и предыдущие, 27 апреля, — и в них поучаствовали делегаты Третьего Пекинского проволочного завода, на котором работал сам Воробушек. Но он не пошел.

Спать стало невозможно. Воробушек повадился гулять по ночам. Даже в два или в три ночи улицы кишели велосипедами, студенты перепархивали с места на место. Время стало резиновым, растягивалось в незнакомые образы, и он мог с равным успехом быть в Пекине и в Шанхае, стариком и юношей, в миру — и в собственных мыслях.

Как-то ночью он наткнулся на трех мужчин и двух женщин, игравших музыку у закрытых ворот парка Юйюаньтань. Благодаря музыкантам время исчезло. Они играли полную достоинства «Прогулку» Мусоргского из «Картинок с выставки» на китайских народных инструментах. Десять пьес Мусоргского изображали воображаемую прогулку по картинной галерее; композитор написал это произведение в память о своем друге, художнике, скоропостижно скончавшемся в тридцать девять лет. Глубокий и непривычный покой наполнил Воробушка. На ближайший фонарный столб кто-то наклеил письмо: «Я искал себя, но не ожидал, что найду стольких». Когда настало утро, музыканты собрали инструменты. Воробушек купил хлебную палочку и насладился ей, глядя на то, как рабочие ночной смены расходятся с постов, а дневная смена — заступает.

Как-то вечером, вернувшись домой с завода, он нашел подарок от Ай Мин. Она купила один из новых японских кассетных плееров — таких маленьких, что помещались в руке. Дочь была в таком восторге от приборчика, что не могла не понажимать на все кнопки и не примерить сама наушники, прибавляя и убавляя громкость. Они могли бы играть с плеером всю ночь, если бы Лин не вытащила их поужинать.

Он продолжал гулять по ночам, слушая плеер. Ай Мин сделала ему дюжину кассет, переписав их, по ее словам, у какого-то Толстогубого. В последнее время у нее появились приятели по всему городу. Однажды вечером Воробушек дошел до самого университетского квартала, слушая на ходу Гольдберг-вариации Баха. В темноте всегда было лучше слышно. Музыка становилась столь же реальной, сколь бетонные тротуары и крепкие кирпичные стены. Пожилые сторожа на входе в Пекинский университет были поглощены полночной партией в карты, и Воробушек беспрепятственно прошел в ворота. Быть может, его безобидный вид способствовал тому, что его приняли за уборщика или за приехавшего из деревни чьего-нибудь родителя.

В корпусах общежития тускло мерцали огни, а в узких окнах то и дело виднелись возбужденные фигуры. Кассета закончилась, и он нажал кнопку «открыть», вытащил кассету и вставил ее другой стороной. Машинка довольно щелкнула. Из общежития спотыкающимися вспышками доносились канонады смеха. Повсюду были расклеены плакаты, из окон свисали транспаранты, земля утопала в бумажках и пустых бутылках. Рабочие подметали мусор, скребя метлами по цементу. Снова заиграли Вариации. Тоже Гленн Гульд, как сказала ему Ай Мин, но сама запись Гольдберг-вариаций — другая, 1981 года. Каждая нота вступительной арии звучала для Воробушка так, словно клавишу не вжимали, а наоборот, вытягивали ввысь. Время от времени он слышал, как напевает себе под нос сам Гленн Гульд. Зачем Гульд снова записал все ту же музыку? Никто ответить на это не мог. У Толстогубого, сказала Ай Мин, была только эта версия — копия с копии, переданной ему иностранцем.

В голове у него мало-помалу складывался контрапункт. Чем дальше Воробушек заходил на территорию университета, тем больше становилось вокруг политических плакатов. Даже деревья — и те не пощадили. Горели факелы, и то тут, то там бродили юноши в шортах, читавшие плакаты точно так же, как люди поколения Воробушка изучали вывешенные в пластиковых коробках газеты — на почте и где угодно. На старые плакаты наклеивали новые, собирая все утолщавшуюся книгу протеста. В 1966 году пекинские хунвейбины писали: «Услышьте — пауку не остановить тележное колесо! Мы доведем социалистическую революцию до самого конца!» Двадцать три года спустя пекинские студенты писали: «Демократия требует времени, нельзя достичь ее за одну ночь». Но кое-кто предлагал тотчас же устроить голодовку и занять перед визитом Горбачева всю Тяньаньмэнь — тот должен был прилететь через четыре дня.

Высокий молодой человек делал ему угрожающие знаки, но из-за Гленна Гульда Воробушек не слышал, что тот кричит. Воробушек снял наушники.

— Я говорю — даже не думай что-нибудь сдирать! — нетерпеливо сказал студент. — Я-то вижу, ты хренов правительственный шпион!

Воробушек был в таком шоке, что пробормотал извинение. Он попятился и чуть не упал, споткнувшись о флажок с изящно выписанными словами: «Общество, в котором звучит только один голос, не есть стабильное общество».

Ветерок его охладил. Он сошел с поросшего травой холма и вышел из ворот Бэйда на обсаженную деревьями опушку парка Хайдянь. В этом чужом городе Гленн Гульд казался его единственным доверенным другом, самым знакомым ему созданием. Я что, правда, что ли, похож на шпиона, подумал Воробушек. Разве бывают шпионы, которые ведут себя как я?

Через руки Воробушка прошла сотня радиоприемников.

По вечерам, когда он ходил на площадь Тяньаньмэнь, в бульварах чувствовалась спокойная, но вместе с тем пугающая открытость — широкие улицы словно сами обещали выход из этого тупика. Правительство не отказывалось от осуждающих слов в адрес студенческих протестов, но начало выражаться успокаивающе. Генсек Чжао Цзыян, который тесно сотрудничал с покойным Ху Яобаном, воспользовался речью в честь Четвертого мая, дабы выразить собственную позицию. Студенты, заявил он, призывают Коммунистическую партию исправить ее ошибки и изменить в лучшую сторону стиль работы, и эта критика вполне соответствует собственному мнению партии. «Мы должны — демократическим и законным путем — удовлетворить разумные требования студентов. Мы должны быть готовы меняться и делать это рациональным и упорядоченным образом». К великому удивлению Воробушка, в прессе стали появляться сообщения о студенческих демонстрациях не только в Пекине, но и за пределами столицы — в пятьдесят одном городе или вроде того. Система треснула, и внутрь, все расширяя брешь, хлынула вода. Лин говорила, что даже в ее собственном трудколлективе на Госрадио все считали, что правительство проявило излишнюю суровость. Демонстрации предлагали выход: если бы партия доказала свою искренность, то заручилась бы лояльностью следующего поколения.

Вечера становились все теплее. Он написал Каю: «Да, я приеду» — и, отослав письмо, забылся в прогулках по переулкам Мусиди под очередную кассету Ай Мин, на сей раз — Четвертую симфонию Шостаковича, которая двадцать пять лет не исполнялась. Каково было бы поехать в Канаду на этом этапе его жизни? Что, если бы Кай смог заплатить за Ай Мин? Воробушек бы, конечно, ему потом отдал. Но как же Лин и эта жизнь? Как же его родители? Каким образом он вообще до сих пор мог считаться композитором, если больше двадцати лет не издавал ни звука? На эти его вопросы ответов не существовало.

И все же мысль, что он увидит Кая, приносила ему несомненное, чистое удовольствие. Отправив письмо, Воробушек почувствовал себя вмиг переменившимся. От того, что всего лишь несколько простых слов — Да, я приеду — способны его преобразить, Воробушку было слегка не по себе. Но с чего ему продолжать бояться? Разве общество не менялось? Прошел уже почти месяц со смерти Ху Яобана, месяц, как пекинские студенты бастовали и бойкотировали занятия. Ходили слухи, что высокопоставленные члены Коммунистической партии готовились сесть со студентами за стол переговоров, лицом к лицу, и провести диалог в прямом телеэфире. Если то было правдой, то на памяти Воробушка такое происходило впервые, он не мог этого вполне осознать — и все равно вспоминал Хэ Лутина и как хунвейбины заставляют его преклонить голову.

Изменения в системе политической власти могли изменить фундаментальные основы всего известного Воробушку мира. Он смог бы поехать в Гонконг. Наконец могла бы быть поставлена подлинная точка. Они с Каем оба уже были немолоды, у них появились собственные семьи. Трудно было жить дальше, не поставив точку… но жить дальше — куда? Так далеко загадывать в будущее он не мог, а стоило ему подумать о Лин, как все его ребяческие грезы испарялись. Все менялось буквально за день, за час, за мгновение. В прошлом он неправильно трактовал события, реагировал слишком медленно. Воробушек совершал ошибки — но пообещал себе, что впредь совершать их не будет. Теперь в обед, придя домой с работы, Воробушек садился за стол Ай Мин и сочинял музыку. Прежняя Симфония № 3 пропала безвозвратно, он при всем желании не помнил, какой она могла бы быть, так что он начал новое произведение — пьесу попроще, сонату для скрипки и фортепиано. Японский композитор Тору Такэмицу как-то отозвался о своих работах как о «разворачиваемом свитке с картиной», и Воробушек чувствовал близость к этому образу. Он слышал эту сонату в уме с той же четкостью, с какой в плеере звучали Бах и Шостакович. Соната была настоящей, и ее уже создали. В уме, гласила поговорка, больше знаний, чем в пяти полных тачках книг. Это было все равно что заново учиться дышать — не только легкими, но всем своим разумом.

Тринадцатого мая студенты объявили голодовку. Воробушек трудился в комнате Ай Мин, когда об этом объявили по радио. Он чувствовал, что партии фортепиано и скрипки разворачиваются все быстрее, и стер все, что написал за последний час, начал заново, по новой отсчитывая такты, меняя паузы между развитием и возвратом двух поддерживавших друг друга тем. Партию фортепиано удержать было трудно, но скрипка шла податливо и непрерывно. Она была лишена героизма и хотела лишь играть в одиночку, сама по себе — даже понимая, что достичь этого по-настоящему невозможно.

Радиокомментатор доказывал, что выступления революционной молодежи — часть злонамеренной попытки унизить власть и страну. «Какие еще могут быть причины объявлять голодовку за два дня до исторического саммита с участием Михаила Горбачева? Это первый за сорок лет визит советского руководителя…» Другой сказал, что намерения студентов вполне благие, но методы, которые они выбрали, незрелые, и нельзя допустить, чтобы они навредили образу страны. Новости тоже как будто сами с собой воевали: диктор объявил, что генеральный секретарь Чжао Цзыян одобряет далеко идущую реформу прессы, в соответствии с которой содержание передач и аналитика будут определяться редакторами новостей, а не партработниками. Поясницу Воробушка неожиданно пронзила боль, и он почувствовал себя старым роялем, который невозможно настроить.

На следующий день на заводе работа стояла. Половина его сослуживцев записалась в новый независимый профсоюз, чья штаб-квартира располагалась под брезентовым навесом на проспекте Чанъаньцзе. Они до того дошли, что назывались настоящими именами, даже показывали рабочие значки. Сослуживцев интересовали только новости с Тяньаньмэнь. Воробушек пока не записывался, он пытался представить себе, как садится на самолет до Гонконга. Кай сдержал слово, и Воробушку дали выездную визу. Впервые в жизни он побывал бы за пределами Китая. Кай начал фонтанировать новыми идеями. Мы могли бы преподавать в Гонконгской консерватории. Я еще узнавал в Ванкуверской консерватории музыки. Что ты в последнее время писал? Вышли мне что есть. Воробушек начал подозревать, что Кай живет иллюзиями еще более сложными, чем его собственные.

Фань, которая стояла вместе с ним на линии сборки, постучала карандашом по столу.

— Товарищ Воробушек, — сказала она, — вы ужасно выглядите. У вас что, жар? Оно заразно? Может, вам лучше будет пойти домой и отдохнуть.

Фань еще такая молоденькая, вдруг подумал Воробушек. Будь Чжу Ли жива, ей было бы тридцать семь. В последнее время она свободно посещала его мысли, словно рухнула какая-то стоявшая между ними преграда.

— Я не…

— Давайте-давайте. Все равно производство стоит.

Фань встала, он видел, как в соседнем проходе она говорит с мастером цеха, которого все звали Крошкой Кукурузкой, Воробушек понятия не имел почему. Руки у него тряслись. Возможно, у него и правда был жар. Почтительно, точно Воробушек был его предком, подошел Крошка Кукурузка.

— Товарищ Воробушек, у вас вид — краше в гроб кладут. Возьмите отгул. Вы же завтра все равно на смену выходите, правильно?

— Я бы предпочел остаться.

Воробушек боялся, что потом его подвергнут критике за то, что он не работал в полную силу. Они воспользуются этой слабостью, чтобы вывести его в резерв и отстранить. Если он потеряет работу, могут отозвать пекинскую прописку Ай Мин, и ее не допустят к вступительным экзаменам.

— Я настаиваю, — рассеянно сказал Крошка Кукурузка.

Он отошел на несколько шагов и уставился на крупный циферблат своих новехоньких наручных часов.

— Давайте, — прошептала Фань. — Когда он сердится, от него спасу нет. И к тому же вы кошмарно выглядите… Вы что, спину потянули? В вашем возрасте получше надо о себе заботиться.

Уходя, он слышал, как диктор сообщает, что назначенные на утро переговоры между правительством и студентами отменены. Снаружи даже ветер казался липким. Воробушек начал ездить на завод и с завода на велосипеде, потому что автобусы ходили кое-как. Лин ему рассказала, что молодежь десятками тысяч съезжалась в Пекин со всех концов страны. Они рисовали на вагонах демократические лозунги, чтобы, куда бы ни пошел поезд, послание студентов отправилось бы вместе с ним. Воробушек медленно катил по заводской территории, стыдясь своего изнеможения. Если бы он за собой не следил, все звали бы его «дедушкой» — вот уж курам на смех, ведь ему не было еще и пятидесяти.

В итоге на Чанъаньцзе он завяз в транспортном потоке и продвигался в час по чайной ложке, словно вместе с какой-то процессией. Он вовсе не собирался на Тяньаньмэнь — просто не повернул вовремя вправо за мостом Мусиди и поехал дальше по прямой. На Чанъаньцзе стояла пробка; теперь он не смог бы развернуться, даже если бы захотел. Он вырос в Шанхае, самом современном из китайских городов, и все же здесь чувствовал себя чужаком, как рыба на суше. Поток пекинцев нес его вперед, пока он не увидел, что мелькнувшая впереди площадь вновь сплошь покрыта знаменами несчетного числа университетов. И теперь Воробушку в самом деле захотелось очутиться отсюда подальше. Постоянно вещали громкоговорители. Хрупкий голос молодой женщины трещал над улицей: «Эта страна — наша страна. Этот народ — наш народ. Это правительство — наше правительство. Кому кричать, как не нам? Кому действовать, как не нам?»

Воробушек спешился и покатил велосипед рядом. Девушка в точности цитировала слова Председателя Мао, написанные, когда тот был еще молодым бойцом.

Рядом с Воробушком огромный детина с мрачным лицом на ходу читал газету.

— Эта голодовка, — обратился к нему Воробушек, — она взаправду? Студенты что, действительно откажутся от пищи?

— Ай! Эта детвора… — значок незнакомца, со штампом «Завод Шицзиншань», дрожал, прицепленный к рубашке. — Да через несколько часов все закончится. Старину Горбачева назавтра поведут на площадь, а ребятишек партия стряхнет с Тяньаньмэнь, как муравьев с палки, — он сложил газету вдвое. — Во всяком случае, так мне сын говорит.

— А как же все эти люди?

— Вот именно. Я пришел посмотреть, чего это все так распалились. Конечно же, их идеалами я восхищаюсь. А кто нет? Но даже такому ничтожеству, как я, очевидно, что студенты с правительством говорят на разных языках. Все хотят поправить дела в стране, но и власти тоже хотят, разве нет? Вот так в нашем трудовом коллективе и говорят. — Он постучал пальцем по значку. — У нас одних только больше двухсот тысяч рабочих, и если мы поддержим голодовку, это же все меняет, так? Все эта хренова революция. — Он переложил из руки в руку, как по волшебству, пакет булочек и предложил одну Воробушку, который не отказался. Мужик сам приговорил полбулочки за один укус. — А что, товарищ, дети у тебя есть?

— Дочка.

— Не студентка, надеюсь.

— Хвала небесам, нет.

Мужик проглотил хлеб, которым был набит его рот, и запил его изрядным глотком чая из термоса.

— Честно говоря, не понимаю я, что с нами не так. Все эти глупости, которые мы пережили, целое поколение головой о стенку долбилось… Почему мы вечно по кругу-то ходим? — Он вновь завинтил термос. — Слушай, а ты не агент в штатском, нет? А то мне сказал один, что тут тысячи шныряют этих, в штатском.

— Агент? — улыбнулся Воробушек. — Нет, но другие тоже так подумали.

— Это потому что ты такой безобидный, — сказал мужик. — Не сердись. Просто лицо у тебя такое… слушающее.

Смеркалось. За Памятником народным героям на земле лежали сотни студентов. Их охраняли другие студенты в красных нарукавных повязках, выстроившиеся вокруг них живой баррикадой. У Воробушка было такое чувство, словно мир, внутри которого он жил, насильно открывали снаружи. Но разве эти студенты не жили, как и он, в собственноручно сконструированных мирах? Участники голодовки могли похвалиться самым блестящим будущим в стране. Как выпускники Пекинского университета, они несли бы ответственность за родителей, бабушек и дедушек, за братьев и сестер, если они у них были… И все же вот они лежали на голом бетоне. Воробушек почувствовал, как в легких скребется грызущий страх. Мимо проехали три паренька на одном велосипеде — акробатически и радостно. Они выкрикнули: «Жареная демократия нам не нужна!» — и от одетых в пижамы студентов рябью прокатился смешок. Где же их родители, задумался было Воробушек. Но тут к нему подошел юноша с красной повязкой и сурово сказал:

— Не поймите неправильно, товарищ, но сюда можно только нам. Это ради безопасности революционеров — участников нашей голодовки.

Воробушек, отступая, кивнул. Из громкоговорителя снова зазвучала запись, все тот же ломкий голосок:

— Сегодня нам приходится собственными жизнями выкупать себе свободу и демократию. Неужели китайскому народу есть, чем здесь гордиться?

Воробушек поднял глаза, стараясь отыскать источник вещания, но бесконечность неба мешала разглядеть то, что вблизи.

Я постарел, подумал он. Я больше не понимаю, что к чему в этом мире.

На следующее утро, пока они стояли за заводскими воротами под цветастым зонтиком Фань, та вручила Воробушку листовку, где излагались требования участников голодовки. Их было всего два: немедленный диалог на равных и признание законности студенческого движения. Фань рассказала, что рабочие Третьего Пекинского проволочного завода 16 мая выйдут на марш в поддержку студентов. Она слышала, что практически все заводы Пекина, равно как и научные и учебные заведения, собираются сделать то же самое. Фань была непривычно подавлена, и когда Воробушек спросил, все ли у нее в порядке, призналась, что ее сестра в провинции Ганьсу стала жертвой несчастного случая на работе — но Фань не знала, насколько скверно обстоит дело.

— И я после работы каждый вечер ходила на площадь, — сказала она, — чтобы помогать, чем могу, потому что худенькие ребятишки эти уже три дня как ничего не ели, а правительство пока и пальцем не пошевелило. Как мы до такого дошли? — Фань отвернула от Воробушка обеспокоенное лицо. — И я не хочу больше делать радио! — Она вновь обернулась к нему и рассмеялась — невеселым, растерянным смехом. — Неужели кто-то еще хочет делать радио? — сказала она. — Ох, да черти б драли вашего дядьку!

То было особенное, чисто пекинское проклятье, и Воробушек не мог не улыбнуться.

Фань вскинула брови, отчего уши у нее слегка дернулись. Она лукаво склонилась к нему — так, что они едва не уткнулись друг в друга носами.

— Товарищ Воробушек, а что бы вы хотели делать, если б могли сами выбрать себе призвание?

Он не колебался.

— Я бы хотел играть на рояле.

Фань издала похожий на гудок смешок. Кто-то поднимался по лестнице и от неожиданности уронил жестянку с завтраком — и грустно и негромко воскликнул: «Вааа!»

— Ну, учиться никогда не поздно! — заорала Фань.

— Полагаю, что так, — улыбнулся Воробушек.

— Но вот эти все рояльные штуки, товарищ, — посерьезнев, продолжила она, — это хобби, и ими можно заниматься в дополнение к постоянной работе, а я имела в виду, когда спрашивала, такое призвание, которому можно всю жизнь посвятить. Я вот хотела быть врачом, я вам, кажется, как-то уже говорила; хотела открыть больницу в городе, где сестра живет, но вы же знаете, как тогда все было. Не я это решала.

Дождь глухо барабанил по зонтику. Хочу увидеть, как моя дочь вырастет, подумал Воробушек. Дурное предчувствие так его напугало, что он протянул руку — опереться о стену, — но схватился лишь за воздух.

Фань этого не заметила. Она лениво барабанила пальцами по ручке зонтика, играя на воображаемом инструменте.

— К слову о роялях, — сказала она. — Помните того музыканта в шестьдесят восьмом, шанхайского композитора, высокого такого с длинным лицом, как его там звали? Нас всех закрыли в комнате и заставили смотреть его собрание борьбы. Старичка в прямом эфире метелили, а мы все равно должны были его обзывать.

— Хэ Лутин.

— Вот, точно! Прямо по телевизору, они хотели прямо показательную порку из него устроить. Я много лет уже про него не думала. Помните?

— Помню.

— Божечки. Всем пришлось смотреть, неважно, наверху ты работал или в подвале. Так что мы все слышали, когда он кричал: «Да как вы смеете, как вы смеете… Позор вам за эту ложь». Так он и сказал, все вопил и вопил: «Позор! Позор!» Хунвейбины поверить в это не могли. До сих пор перед собой их вижу — глаза выпучили, челюсти так и отвисли. Никто в это поверить не мог, до чего у этого мужика нервы крепкие. Интересно, жив он еще или нет.

— Думаю, жив, — сказал Воробушек.

— Позор вам! Никогда этого не забуду. — На миг она канула в собственный поиск. — Мы все понимали, что только камеры выключат, как бдыщ! — и конец ему придет. Ему бы такого не спустили.

— Но после этого вы сами-то изменились?

Фань, которую вопрос застал врасплох, посмотрела на него.

— Товарищ Воробушек, вы что это такое спрашиваете?.. Как кто-то может измениться? — она в раздражении вздохнула. — Ясно, что этот Хэ Лутин доказал, что можно бороться, можно давать сдачи… Но я-то все равно не знала, как это делается. Хунвейбины тогда, молодежь, вы ж помните, какие они были жестокие… — Она запустила руку в карман и вытащила горсть конфет. — Вам такие нравятся ведь, да? «Белый кролик». Возьмите-ка немножко и не спрашивайте меня больше. Ну да, хорошо, я трусиха! Но к черту ваши вопросы, мне от них начинает казаться, что место мое на заводе и лучшего я никогда заслуживать не буду.

— Не расстраивайтесь, — сказал Воробушек и взял конфету. — Я такой же, как вы. Желание-то было — а вот воли на это никогда не хватало.

— А теперь? — спросила Фань.

Он покачал головой, но понял, что теперь, когда наконец у него появилась воля, само желание, возможно, исчезло. Двадцать лет Воробушек внушал себе, что сохранил самую важную часть своей внутренней жизни от партии — того себя, что писал музыку и через музыку понимал мир. Но как такое возможно? Время преобразовывало людей. Время переписало и его. Как может человек тягаться с самим временем?

Той ночью, когда Ай Мин вернулась домой в слезах, Воробушек беспомощно протянул ей конфетку. Он знал, что Ай Мин каждый день ходила на площадь, выдавая себя за студентку. Дочь рассказала, что сотни студентов потеряли сознание, их держали на внутривенном питании. Она весь день провела, пытаясь расчищать дорогу для вереницы карет скорой помощи. И как он мог на нее кричать? К голодовке присоединилось больше трех тысяч человек, некоторые угрожали самосожжением. Но, проходя мимо соседского телевизора, он понял, что это противостояние с властями не может длиться вечно. Он видел кадры прибытия Горбачева в Пекин, все члены Политбюро застыли на гудроне — серые лица в тон бесцветным пальто. Генсек Чжао Цзыян встретился с Горбачевым; они сидели на слишком больших для них стульях. Товарищ Чжао сказал, что некоторые молодые люди сомневаются в социализме, что их опасения искренни и что по этой причине реформы жизненно важны. Диктор читал, не поднимая глаз. Большое торжество, которое планировалось провести на площади в Тяньаньмэнь в честь первого с 1959 года визита главы советского государства, отменили.

На следующее утро, в среду, Воробушек встретился с сослуживцами у моста Мусиди. Все пришли в аккуратной темно-синей форменной одежде, а вокруг них проспект Чанъаньцзе полнился своего рода эйфорией — и печалью. Люди со всех городских заводов все прибывали — в грузовиках и снятых с маршрутов автобусах. Фань раздавала приказы — ее голосом стекло можно было резать. Были там и Старый Би с Дао-жэнь, которые несли одну сторону транспаранта «Не можем больше молчать». Даже мастера цехов, управляющие и начальство шли вместе со всеми. Воробушек слыхал, что дети некоторых из них, включая Крошку Кукурузку, участвовали в голодовке; и правда, вид Крошки Кукурузки оставлял желать лучшего. Живительный ветерок пустил рябь и складки по транспарантам, и Воробушку вспомнилось выражение Большой Матушки: «Посеешь ветер — пожнешь бурю». Наконец они выдвинулись под знаменем Третьего Пекинского проволочного завода. Небо было как желтый занавес, из-под которого им было никогда до конца не выйти.

Когда показалась площадь Тяньаньмэнь, воздух гудел от шума. Воробушек заметил знамена, возвещавшие присутствие компании «Пекинский Городской автобус», универмага «Сидань» и — ко всеобщему потрясению — Пекинской школы милиции. Лин тоже была тут — шла вместе с сослуживцами с «Радио Пекина». Рабочие с завода Шицзиншань размахивали ловившими солнечный свет оранжевыми флагами. Все они были крепкие, громадного роста, и взялись регулировать движение. Жизнь била ключом, многоголосая. как оркестр, и совершенно неузнаваемая. Из колонок звучал голос студента: «Мать Поднебесная, взгляни на деяния сыновей и дочерей своих», а иностранных журналистов, приехавших ради репортажей с советско-китайского саммита, было так много, как будто они с каждым мгновением умножались. Журналисты и редакторы «Жэньминь жибао» шагали под красно-золотым знаменем — цвета заката. Повсюду студенты, почти пьяные от усталости, собирали пожертвования, и пластиковые ведерки и жестянки из-под печенья переполнялись через край. Рабочие рядом с Воробушком принялись скупать воду, галеты, леденцы на палочке и замороженные фрукты и отвозить это все на тележках участникам голодовки. Воробушку казалось, словно все его прошлые жизни, все его «я», шли с ним рядом.

— Товарищ Воробушек, — сказала Фань, беря его под руку, — вы в порядке? Надо нам для вашей поясницы льда найти…

— Я в порядке, — хрипло сказал он. — Я и не думал, что столько народа…

Фань так широко улыбнулась, что он удивился, когда понял, что она плачет.

По громкоговорителям к толпе обращался ученый:

— Правительство совершает недопустимые, на мой взгляд, вещи, а в рядах студенческого движения есть экстремисты. Но история — такой процесс, что все перемешивается…

Через две недели он должен был лететь в Гонконг повидать Кая, и все же он так и не соизволил пока что сообщить эту важную деталь ни Лин, ни дочери, и от того факта, что он так много важного вскрывал, отмахиваться было больше невозможно. От звучавших лозунгов дрожали и люди, и здания: Неужели ложь может длиться вечно? Когда он дошел до площади, то подумал — так вот на что похожа Тяньаньмэнь, когда она правда полна народу. Даже Председатель Мао такого никогда не видел. Портрет Мао на воротах, знакомый, как луна в небе, казался самодовольным — и слишком тепло одетым для весенней сырости. Несмотря на миллион демонстрантов, все замеченные милиционеры шли в поддержку студентов. Студенческие громкоговорители увещевали голодающих соблюдать порядок, «спать аккуратно» и воздержаться от карточных игр, поскольку подобное поведение бросит тень на чистоту их целей. У постящихся студентов не было ни матрасов, ни брезента, чтобы лечь, — ничего, кроме грязных газетных листов. На плакате значилось: «Партия удерживает за собой власть, обвиняя народ в сфабрикованных политических преступлениях».

Воробушек представить себе не мог, какой бы эта сцена показалась Чжу Ли — будь она в том возрасте, в каком была бы сейчас. В скольких изменах ее обвинили хунвейбины? Сколько преступлений сфабриковало правительство? Как могла ложь длиться так долго и въесться во все, чего бы они ни касались? Но, может быть, Ай Мин позволят повзрослеть в другом мире, в новом Китае. Возможно, думать так было и наивно — однако Воробушек обнаружил, что трудно не поддаться, не надеяться и не желать.

Каждый день были новые демонстрации: миллион человек в среду и еще миллион в четверг — несмотря на проливной дождь. Шел шестой день голодовки, и даже официальная «Жэньминь жибао» сообщала, что более семисот голодающих потеряли сознание. Когда бы Воробушек ни вышел из дому, в любой час дня и ночи, он слышал, как кареты скорой помощи несутся на Тяньаньмэнь и обратно. Его завод — как, вероятно, и все заводы в городе — закрыли. Его новое сочинение было почти дописано. Перечитывая его, он услышал контрапункт к Опусу № 23 Габриеля Форе — то же плавное нисхождение — и три переплетающихся голоса органной прелюдии Баха «Из глубины взываю к Тебе, Господи», которую он всегда любил. Но, возможно, другие сочинения были не столько контрапунктом, сколько подслушанными звуками, жизнями внутри жизней. Воробушек уже и сам не знал. Структура его сонаты казалась несбалансированной, даже чудовищной, и хотя он и понимал, что она почти завершена, но понятия не имел, как именно она закончится.

Он нерешительно назвал ее «Солнце над Народной площадью» — по аналогии с романом Дин Лин о революционном Китае, «Солнце над рекой Сангам». Но площадь эта, по замыслу Воробушка, была вовсе не Тяньаньмэнь 1989 года. Вместо этого она была сразу множеством мест за всю его жизнь: площадь Тяньаньмэнь, по которой он гулял в 1950-м с Большой Матушкой Нож. Народная площадь в Шанхае. Квадратные внутренние дворики дома в переулке, ноты Чжу Ли, портреты Председателя Мао, кровать, которую он делил с Лин, квадратные конверты от пластинок, которые он сжег, рамы радиоприемников, которые он собирал каждый день. Философы древности верили в квадратную землю и круглое (или яйцеобразное) небо. Голова круглая, а ступни — квадратные. Гробницы — квадратные. Но что могло заставить нечто сменить форму, расшириться или преобразиться? Разве не были работы Баха, складные зеркальца, фуги и каноны, и круглыми, и квадратными разом? Что, если задуманную им музыку невозможно написать? Что, если она не должна быть закончена? Эти вопросы сбивали его с толку — он знал, что родом они из той, другой жизни у него внутри.

В дверях появилась Ай Мин.

— Пап, ты пишешь?

Он отложил карандаш. На ней была незнакомая одежда — платье, должно быть, перекочевавшее к ней от соседки, — и Ай Мин в ней казалась взрослее, больше похожей на городскую девушку с севера.

— Ивэнь меня попросила принести на Тяньаньмэнь сколько-нибудь одеял, — сказала она. — Соседи что-то дают, но ей одной все не утащить. Мама мне поможет. Хочешь с нами?

Ай Мин казалась тоненькой и чуточку неестественно веселой. За последние несколько недель она ни словом не обмолвилась о Канаде.

Была уже почти полночь. Воробушек сказал да. Да, конечно, он пойдет с ними. Быть может, сегодня он им обеим и скажет, что уезжает в Гонконг. Он совсем ненадолго уедет; они и не заметят, как он вернется. Он не бросит свою жизнь, но найдет новое начало, которое будет включать в себя и их.

На улице Лин грузила одеяла на велосипеды и привязывала их бечевкой. Каждое ее движение было размеренным и точным. Он всегда в ней это любил.

— Ты писал музыку, — сказала она.

— Новую сонату. Она почти готова.

— Я рада, Воробушек. — Ее лицо было настороженно — но все же, полное любопытства, открытое к нему.

Ему хотелось сказать ей, что привязанность — к другому человеку, к прошлому — меняется от мига к мигу. Вновь придя в движение, его собственная жизнь наконец-то становилась ясна. Но Лин знает, подумал он, конечно же, она уже это знала. Столько людей отправили в лагеря, как Папашу Лютню, забрали, как Вэня и Завитка, выслали в отдаленные провинции, как Лин и Большую Матушку; стольких лишили элементарной свободы — права растить своих детей.

Они тронулись, с Ай Мин во главе процессии, маневрируя по лабиринту улочек, что шли параллельно Чанъаньцзе. Перед Воробушком вились по ветру волосы Лин. Движения ее были сильные и грациозные, и миндальный запах ее кожи словно уплывал назад и вновь держал его под своей властью, следуя за ней, Воробушек как будто шел вверх по лестнице.

Даже сейчас, глубокой ночью, повсюду были люди. Транспаранты гласили одно и то же: «Председателя Дэн Сяопина — в отставку!» Воробушек поехал быстрее. Теперь он был вровень с женой и дочерью, и они втиснулись в десятки тысяч тех, кто днем и ночью был вокруг площади Тяньаньмэнь.

Они спешились и повели велосипеды рядом с собой; Ай Мин указывала путь. На площади ее узнал студент-распорядитель с поразительно длинными руками и подошел помочь. Когда они приблизились к забастовщикам, Воробушек развязал бечевку и уже собрался было нести одеяла внутрь, но тут длиннорукий студент его остановил.

— Только студенты, — резко произнес он. — Без посторонних.

Ай Мин убежала вперед. В свете фонарей Воробушек видел, как тускло сияет ее силуэт. Она разговаривала с высокой, бледной девушкой с очень короткой стрижкой — соседской дочкой, Ивэнь. Девушка выглядела отчаянно худой. Некоторые голодающие крепко спали, несколько парней негромко пели, от лагеря несло мусором и мочой. Мимо спешили врачи и медсестры в халатах и голубых джинсах. Одна из медсестер прилегла на столе. «Тихо вы, — громко прошептала другая, — люди перевести дух пытаются, не видите, что ли!»

Подбежал жилистый старичок в синей форме. Весело и восторженно он объявил, что новый независимый профсоюз официально призвал к недельной общегородской забастовке. Воробушек был ошарашен, но остальные вроде бы никак на это не отреагировали. Лин тоже потеряла дар речи. Она шепнула ему:

— Как они на это осмелились? Как мы на это осмелились?

Через несколько минут прибежала какая-то девушка и сказала, что генсек Чжао Цзыян и премьер Ли Пэн направляются в штаб голодовки. В палатке тут же развивали бурную деятельность, а затем все цепенело вновь, пока новости то и дело прибывали, производили фурор, сыпались градом, испарялись — и под конец иссякли. Ай Мин обняла соседскую дочку, и так они простояли несколько секунд — закрыв глаза, раскачиваясь из стороны в сторону и горько плача. Вошла пожилая женщина — она принесла от горожан воду, но при этом жевала пончик, и охранник зашипел ей: «Нельзя с едой! Нельзя сюда с едой!» — и старушка, побледнев от стыда, развернулась и убежала.

Лин попыталась вмешаться:

— Она просто гражданка, которая только хочет помочь!

— Нельзя с едой! — заорал студент.

— Тихо вы! — вскрикнула дремавшая медсестра. — Тихо, пожалуйста!

Появилась Ай Мин, не скрывавшая своих слез, и вместе они протолкались с велосипедами через рассеивавшуюся толпу. Было уже поздно, и они проголодались, так что Лин повела их в «Товарища варвара». Кухня была еще открыта, хотя в меню было не все; официантка сказала, что владелец регулярно посылает еду на площадь, чтобы поддержать студентов-распорядителей и волонтеров. Они поужинали в молчании, и наконец Воробушек сказал:

— Ай Мин, ты должна последить за своим здоровьем.

Дочь сидела, уставившись в тарелку. Дорожки высохших слез оставили на лице белые следы.

— А ты сам, пап? — отозвалась она. — Ты за неделю постарел за десять лет.

Лин вздохнула.

— Хватит вам. Давайте все ешьте.

Когда они вновь вышли наружу, по улицам таскали колонки, хоть и было уже три часа ночи. Опять отовсюду собралось полно народу, поскольку студенческий вещательный центр повторял новости: генсек Чжао Цзыян таки действительно прибыл, и премьер Ли Пэн тоже, и они встречаются с представителями голодающих. Они были самыми высокопоставленными руководителями в стране после Дэн Сяопина. Воробушек так вымотался, что туфли его словно приклеились к бетону. Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем из репродукторов закапал перемежавшийся белым шумом голос. Было уже четыре утра. Звук был плохой, слова съедались. Генсек Чжао раз за разом прочищал горло и начинал заново.

Первыми четко прозвучавшими словами были такие:

— Студенты, мы пришли слишком поздно.

Даже сама площадь как будто раздалась в стороны, словно кто-то ее растягивал.

— Студенты, простите. Что бы вы ни говорили, как бы вы нас ни критиковали — вы правы. Я пришел сюда, чтобы попросить у вас прощения.

Воробушек увидел, как по лицу Лин проскользнула гримаса боли. Только это была не боль, понял он, а страх. Голоc генсека звучал пронзительно — Чжао словно пытался совладать с нахлынувшими чувствами.

— Вы не можете и дальше… после семидневной голодовки… настаивать на ее продолжении, пока не получите удовлетворительного ответа. Вы еще молоды, у вас впереди целая жизнь.

К этому времени все уже вышли из кафе. Воробушек заметил официантку, двух поваров и нескольких престарелых посетителей в майках, кучку подростков.

— Все как всегда, — прокричал один из подростков. — Хотят, чтоб мы были послушными и по домам разошлись!

Вокруг забормотали — согласно или несогласно, Воробушек так и не понял.

— Вы не такие, как мы, — продолжал товарищ Чжао. — Мы уже стары и не имеем значения. Стране и вашим родителям нелегко было дорастить вас до университета. Вам или под двадцать, или чуть за двадцать, а вы жертвуете своими жизнями. Студенты, можете вы хоть немного порассуждать разумно? Как вы все знаете, ситуация сейчас очень серьезная. Партия и народ весьма обеспокоены, все общество встревожено, и с каждым днем положение дел ухудшается. Так продолжаться не может. Намерения у вас благие, и вы волнуетесь об интересах нашей страны. Но если так пойдет и дальше, то это выйдет из-под контроля и повлечет различные негативные последствия. В общем и целом, вот что я вам скажу. Если вы прекратите голодовку, правительство не откажется от диалога, однозначно нет! Мы можем продолжить обсуждение ваших предложений. Оно идет небыстро, затрагиваются кое-какие вопросы. Я просто хотел сегодня вас посетить — и в то же время… объяснить вам, что мы чувствуем, и понадеяться, что вы это спокойно обдумаете. В иррациональных обстоятельствах сложно мыслить ясно. Мы понимаем ваш юношеский запал, потому что мы тоже когда-то были молоды, тоже протестовали и тоже ложились на железнодорожные пути, не думая о последствиях. Наконец, я вновь от всего сердца прошу вас спокойно обдумать, что же будет дальше. Многое можно решить миром. Я надеюсь, что вы вскоре закончите голодовку, и благодарю вас.

Вещание сменилось белым шумом.

Воробушек посмотрел на небо; городские огни были слишком яркими, чтобы можно было рассмотреть звезды, куда бы он ни взглянул, небо было темно-синим, почти черным, но не совсем.

— И что это значит? — сказала Ай Мин.

Лин рыдала.

— Хочу домой, — сказала Ай Мин. Она еще так молода — так почему же она выглядела такой опустошенной? — Хочу домой.

Теперь их вел Воробушек — молча, как татей во тьме ночной, мимо репродукторов, повторявших обращение Чжао Цзыяна: «Студенты, мы пришли слишком поздно, простите…» — мимо кучек народу, что слушали это в первый раз, мимо цветущих деревьев и ряда магнолий, чьих цветов он не видел, но чей аромат висел в воздухе, безжалостный и пьянящий.

На следующий день, проснувшись поздним утром и не вполне сперва понимая, где находится, он услышал, как Ивэнь всем рассказывает, что генерального секретаря Чжао Цзыяна сняли с должности. Кто-то в партии допустил утечку информации: демонстрации идут уже в сто пятьдесят одном городе, и правительство собиралось ввести военное положение. В Пекин уже прибыли войска.

Но вступительных экзаменов никто не отменял. Весь этот процесс казался Ай Мин попросту нелепым. Теория и практика, практика и теория, и если бы ей пришлось разобрать хоть еще одно стихотворение Ду Фу, она бы сама добровольно отправилась в ссылку. Когда появился встрепанный Воробушек со сбившимися набок волосами, Ай Мин лежала, свернувшись калачиком на диване, и ела огурец. Пожелав отцу доброго утра, она спросила:

— Ты что, во сне дрался с кем-то?

Воробушек смущенно улыбнулся. Он взял у нее огурец и принялся его жевать.

В переулке гремели радио, люди в домах орали друг на друга по поводам важным и мелким, но они с Воробушком оба притворялись, что ничего не слышат. Ай Мин рассказала, что рано с утра она твердо намеревалась учиться. Она открыла материал к экзамену и наткнулась на вопросы 1977 года. В тот год темой сочинения было: «Верно ли, что, чем больше знаний, тем больше контрреволюционности? Напишите минимум 800 иероглифов». Что, если бы в этом году выпал такой же вопрос? Больше часа она промучилась, пытаясь сочинить первую строчку. Страница так и осталась чистой. Ай Мин больше не понимала, что значит «контрреволюционность».

Воробушек хрустел огурцом и слушал.

— Как мне писать экзамены? — сказала Ай Мин. — Как мне…

— Да не волнуйся ты так из-за сочинения, — глухим, точно набухшая губка, голосом произнес отец. — Почему бы тебе не переключиться на литературу или на математику?

Она кивнула — но имела в виду не это. Ее пугала сама идея ответа, страх множественности значений каждого слова, того, что она не властна над тем, что эти слова значат.

Воробушек сказал, что собирается на завод — посмотреть, как там дела.

Он что, забыл какой сегодня год? И почему вид у него был такой, словно ему больно? Только теперь она заметила, что он в своей заводской одежде.

— Но папа! — сказала она. — Все говорят, что армия оттуда и пойдет, с Фэнтая.

Он кивнул, не слушая.

— Ай Мин, не ходи сегодня на площадь. Обещай мне. — Он поглядел на дверь, затем снова на дочь. — А мать твоя где?

— На радиостанции.

— Ой! — Он кивнул, но глаза у него были остекленевшие. — Ай Мин, у меня в Канаде есть друг, который мог бы за тебя заплатить. Я готов сделать все, что смогу. В июне я встречаюсь с ним в Гонконге…

— Какой еще друг? Ты едешь в Гонконг?

— …но сперва ты должна написать вступительные, и написать их хорошо. Без высоких баллов даже оплата тебе не поможет…

Он говорил как будто расстроенно. Это что, хитрость такая? — подумала Ай Мин. Чтобы она сидела, где сидит, жила в книгах, не обращала внимания на то, что творится с ее мыслями? И кто, наконец, этот друг?

— Я экзамены сдам с отличием.

Когда она это сказала, вид у Тихой Птички стал необыкновенно радостный, как у ребенка. Она постаралась собраться с силами и не поддаваться на невинную улыбку отца.

— Ты хорошая девочка, Ай Мин. Хорошая дочь. Мне как отцу очень повезло.

Воробушек ушел на завод. Ай Мин переоделась, натянув платье Ивэнь. Во дворе она сняла с веревки сушившиеся одежки Ивэнь и запихала их в сумку вместе с зубной щеткой, полотенцем, книгами и несколькими монетками, которые ей дала мать. Ай Мин запрыгнула на велосипед и поспешила прочь.

Город словно бы расслабился от жары. Она старалась как можно скорее добраться до Тяньаньмэнь, но на площади оказалось неожиданно тихо. Один из распорядителей, студент-физик, представлявшийся Кельвином, рассказал, что Ивэнь ушла с «батальоном» в западные пригороды, чтобы попытаться забаррикадировать дороги и не дать войскам дойти до площади. Ай Мин развернулась и отправилась обратно.

По мосту Мусиди проехать было невозможно: перекресток заполонили велосипеды, автобусы с проколотыми колесами, обгоревшие диваны, кричащие люди и груды дров. Когда Ай Мин наконец перебралась на ту сторону, то заметила битое стекло, резко отклонилась с курса и чуть не столкнулась с мопедом. «Извиняюсь, извиняюсь!» — мотоциклисты порхнули куда-то назад. Передняя шина ее велосипеда издала грустный присвист — и спустилась. Ай Мин спешилась и повела велосипед рядом с собой. От скрежета колес по бетону сводило зубы. Не видя от слез ничего перед собой, Ай Мин пристегнула идиотский, бесполезный велосипед — прощения которому не было! — к дереву, сняла с него сумку с одеждой и пошла дальше. Она была вся в поту. Подошел автобус, и Ай Мин села было в него, но автобус почти тут же остановился. Все пассажиры, и она в том числе, высыпались наружу: подошла армия.

Военные грузовики — докуда хватало глаз.

Ай Мин пошла к ним. Слезы, смятение, истерики. Грузовики были окружены народом.

— Братья солдаты! — кричал какой-то старик, хромавший перед Ай Мин. В синей заводской одежде не по размеру он был похож на обмелевшую реку. — Не становитесь позором народа! Вы сыновья Китая. Вы, кто должен был бы ценой своих жизней защищать этих студентов! Как вы можете вступать в наш город с ружьями и пулями? Где же ваша сознательность?

Некоторые офицеры попытались перекрыть голосом шум; по их словам, единственной их задачей было поддерживать мир. Все истерично пытались перекричать друг друга.

Древняя старуха решила лечь прямо на дорогу, перед грузовиками.

— И у кого это вы собрались улицы отбивать, а? — хрипло произнесла она. — Я не мятежница! Я тут жила, когда ваши прадеды еще под стол пешком ходили!

Мужчина в заводской одежде, который нес двенадцать завернутых в отдельные бумажки кексиков, принялся кидаться ими не глядя в борта грузовиков.

— Моя дочь на площади, — говорил он. — Единственное мое дитя. Взываю к вашему мужеству! Взываю, взываю…

Ай Мин нигде не видела Ивэнь — тут было в тысячу раз многолюднее, чем на Тяньаньмэнь. Она прижала к груди сумку с одеждой и так и стояла среди безумия — мучаясь от голода и жажды, дрожа от страха, стыдясь, что ослушалась отца. Какой-то солдат — ее ровесник — глядел на нее с осязаемым вожделением. Как я тут оказалась? — подумала Ай Мин. Это моя родина, это ее столица, но в Пекине мне не место. Где же Ивэнь? Если б я только нашла Ивэнь, я бы знала, что мне делать.

Минул полдень, но толпы все прибывали. Некоторые солдаты слезли с грузовиков и пристыженно стояли на дороге. Кто-то явно был потрясен, кто-то злился, кто-то плакал.

На пятом этаже завода все места были пусты. Воробушек сел на свое место, наслаждаясь абсолютной тишиной. Впервые за многие дни он испытал мир, и тишина у него внутри почувствовала себя свободной — сидела на столе, не в клетке, точно ручная птица. Несмотря на пустоту, чувство было такое, словно сослуживцы оставили по себе отпечатки: каждое рабочее место явно кому-то принадлежало. Быть может, через секунду вновь войдут Дао-жэнь, Старый Би и Фань, и растворится уже сам Воробушек, словно он всегда был наваждением. Свобода исхода его успокоила, он опустил голову на руки и уснул крепким мирным сном.

Когда Ай Мин наконец отыскала Ивэнь, сидевшую, прижавшись к двум другим девушкам, было уже почти десять вечера. Одну девушку звали Лили, другую — Фае. Они прильнули друг к другу и казались одним трехголовым телом. Отец Ивэнь заявил ей, что, пока она не перестанет участвовать в студенческих демонстрациях, дома ей не рады. Все это время Ивэнь ночевала в комнате Фае в общежитии.

Узнав, что все трое участвовали в голодовке, которую нынче днем официально объявили оконченной, Ай Мин уломала их пойти в ближайшую лапшичную.

Лапшу продавала заспанная женщина с сильным северо-восточным акцентом.

— Уберите деньги, — сказала она Ай Мин, когда остальные отплыли за столик. — Нет, нет, я серьезно говорю. Мне нечего вам дать, деточки, кроме этой лапши. Лапша хорошая, но мир она не изменит.

Ай Мин, смущаясь, ее поблагодарила.

— А на кого ты учишься? — спросила продавщица.

Ай Мин взглянула в ее морщинистое, полное надежды лицо.

— Я учу… э-ээ… историю Китая.

Женщина по-птичьи откинула голову назад.

— И какой с нее толк? Ну, зато ты, по крайней мере, знаешь, как мое поколение мотало туда-сюда при кампаниях Председателя Мао. Наши жизни все пошли псу под хвост… На вас мы возлагаем все надежды.

— А остальные девочки учатся на математиков, — заново попыталась Ай Мин.

— Вот этого-то нам и надо! — сказала продавщица, с силой стукнув палочками по железной кастрюльке. — Настоящие цифры. Как нам без настоящих цифр поправлять экономику, строить планы, понимать, что нам нужно? Барышня, не хочу никого обидеть, но тебе бы правда тоже задуматься о математике.

— Задумаюсь.

Она отнесла лапшу к ним за столик. Девушки смотрели настороженно, но при виде еды смягчились.

— Что вы теперь будете делать? — спросила Ай Мин.

Лили заглотила полный рот лапши.

— А что нам остается? В университет возвращаться я боюсь. Может, это ловушка, и они только ждут, чтобы там нас и арестовать. В семьдесят седьмом Вэй Цзиншэн получил семнадцать лет в одиночке за то, что всего-то один плакат написал.

— Нельзя отдавать им площадь! — Голос Ивэнь, казалось, исходил от пластмассовой столешницы. — Надо тут их остановить, на улицах, придется нам драться с военными. Мы не можем их пропустить.

— Площадь — наш штаб, — сказала Лили. — Потеряем площадь — потеряем все. Все. Ты хоть знаешь, что они сделали с протестующими в семьдесят седьмом? Это-то меня и пугает. Никто уже не помнит.

По сравнению со стульями столик был низкий, и все они вынуждены были податься друг к другу, точно заговор замышляли. Лили, Фае и Ивэнь все не умолкали, пересыпая речь военными терминами. Как они вообще могли говорить о том, чтобы дать армии бой? Ай Мин поймала себя на том, что ее мысли от нервов постоянно разбегаются; если она их не слушает, то и соучастницей считаться не будет. Ивэнь взяла ее за руку и так стиснула, что у Ай Мин от боли искры из глаз посыпались. По громкоговорителям в очередной раз запустили скрипучее объявление о введении военного положения: «В соответствии со статьей 89, пунктом 16 Конституции Китайской Народной Республики…» По улице прокатились волны шума: «Долой Ли Пэна! Долой Ли Пэна!» Но голос настойчиво полз из репродуктора: «В условиях военного положения запрещаются демонстрации, студенческие забастовки, забастовки на предприятиях…»

— Придется нам спать тут на дороге, прямо перед грузовиками, — сказала Фае. У нее были сонные глаза и скромный, безобидный подбородок, отчего ее слова прозвучали еще более шокирующе. — Мне плевать уже, что со мной будет. Плевать. Как будто у нас и без того есть будущее.

— Я так устала, — сказала Ивэнь. — Скажите, правда же, как будто целая вечность уже прошла с тех пор, как умер Ху Яобан и мы все несли цветы на площадь? Это двадцать второго апреля было. Мы всего-то хотели принести к Дому народных собраний венок. С этого все и началось, ведь так? А сегодня какое число? Двадцатое мая. Всего четыре недели с похорон прошло.

Неужели все и правда с этого началось? — задумалась Ай Мин. Неужели все было так просто?

Девушки за соседним столом запели старую, еще времен культурной революции, песню, и слова словно и убаюкивали студентов, и будоражили их.

— Все эти песни… — сказала Ивэнь. Рука у нее была маленькая и влажная. — Я же не понимала никогда. Я думала, это все было на самом деле.

— Это были просто слова, — сказала Ай Мин.

Лили прямо, спокойно поглядела на нее.

— Ну а что, кроме слов, у нас было?

Когда они доели, Лили с Фае пошли поискать друзей из Пекинского педагогического и так и не вернулись. Ай Мин с Ивэнь присоединились к другим студентам, что спали прямо на газетах. Ай Мин лежала на земле. С такого ракурса танки казались еще страшнее. Напуганная, она закрыла глаза, чтобы не видеть с каждым мгновением становившихся все ярче звезд. Самыми важными в ее жизни людьми были Воробушек, Лин, Большая Матушка Нож, Папаша Лютня, а теперь и Ивэнь — и они с ней выросли все равно что на разных планетах.

— Легко говорить, что, мол, пожертвуем жизнью ради родины, — тихо сказала Ивэнь. — В начале чувствуешь себя очень храбрым. Ай Мин, ты это имела в виду? Ты сказала, что это просто слова. Ты думаешь, что по-настоящему важные вещи сложней, чем слова; выйти из противостояния, например, стараться что-то изменить, взаправду что-то изменить. — Она указала рукой на тела и на танки. — Ай Мин, ты вот готовишься поступать, учишь историю. Что, если революция и насилие — это единственный способ?

Рядом с ними негромко переговаривались в своих неудобных грузовиках военные. Кузова были так тесно набиты, что даже сидеть солдатам приходилось по очереди. Ай Мин попыталась прочистить мысли. Все эти лозунги и песни передаются из поколения в поколение, подумала она; а если эти слова — не их, то не значит ли это, что и движущее ими чувство — с чужого плеча? Как насчет желаний студентов, их идеализма, их сознания собственной правоты — скольким взаимоисключающим желаниям оно служило? Некогда идеалистами были Председатель Мао, революционеры, героическая Восьмая пехотная армия. Унаследовало ли это ее поколение? Как вообще люди отличают, что настоящее — а что лишь иллюзия, или видят, где истина обращается в свою полную противоположность? Что их собственное, а что — лишь унаследованное, лишь повторение? Громкоговорители продолжали вспарывать воздух: «В условиях военного положения военнослужащие уполномочены применять все необходимые средства, включая силу…» Но разве и правительство не украло свои речи у кого-то другого? «Населению воспрещается фабриковать и распространять слухи, вести трансляции, произносить публичные речи, распространять листовки или призывать к общественным беспорядкам…» Будто слова сами по себе могут творить реальность, будто люди тут вообще ни при чем, будто слова сами по себе могут сделать кого-то преступником или сотворить преступления из воздуха. Разве не пытались хунвейбины уничтожить старый язык и вызвать к жизни новый? Что, если для того, чтобы научиться быть собой, нужно было сочинить новый язык с нуля? Она сказала Ивэнь:

— Думаю, мы раз за разом повторяем одни и те же ошибки. Может быть, стоит всегда сомневаться в идее, если она кажется нам оригинальной и только нашей собственной.

Ивэнь, положившая голову ей на плечо, кивнула.

Они пахли одинаково — лапшой, которую съели, и пыльной землей. Кем она была для Ивэнь? Сестрой, подругой, доверенной собеседницей, чем-то еще? Вот для чего в моей жизни, подумала Ай Мин, нет определений. Ей хотелось рассказать Ивэнь о своих чувствах, но она боялась разрушить все, что между ними было.

— Не спится, — сказала Ивэнь. — Расскажи мне что-нибудь.

Ай Мин ничего не шло на ум — никаких собственных слов. Мне восемнадцать, подумала она, а я до сих пор даже своих мыслей не знаю. Ей казалось, будто она потеряла где-то кусок себя. Она зажмурилась и продекламировала единственные пришедшие на ум слова — стихотворение в эпиграфе к сорок первой главе Книги записей: «Никому, конечно, не ведомо, что принесет нам завтрашний день. В час нового рассвета, когда настанет завтра, мы будем еще крепко спать. Но запомни мои слова: не все пройдет».

К тому моменту, как Воробушек приехал с завода домой, уже светало. Запись Гольдберг-вариаций 1981 года журчала у него в наушниках, и музыка казалась разом и долгой, и мгновенно краткой. В этой записи Гленн Гульд держал постоянный темп, пульс, так что все тридцать вариаций более внятно принадлежали единому произведению. Спустя несколько недель после того, как запись 1981 года выпустили, Гленн Гульд неожиданно умер в возрасте пятидесяти лет. Воробушек только много лет спустя узнал о смерти Гульда и убедил себя, что диктор по радио ошибся — и так хорошо убедил, что, когда несколько месяцев назад Кай в письме упомянул о смерти Гленна Гульда, Воробушек заново из-за этого расстроился. Каким человеком был этот знаменитый пианист? — думал он. Если бы Гульду на двадцать лет запретили играть на рояле, какие иные формы приняла бы его музыка?

Должно быть, не так давно прошел дождь. Воздух казался обновленным, лучи рассвета были жемчужного цвета — словно видение на фоне тротуаров.

Свернув на Чанъаньцзе, при виде военных грузовиков он чуть не упал с велосипеда. Их окружала беспокойная толпа — кто-то был в пижамах и ночнушках, а кто-то как раз шел на смену. Воробушек поспешно развернулся и ретировался на юг. В ушах у него продолжали звучать Гольдберг-вариации. Но при попытке подъехать к центру он натыкался на блокпост за блокпостом. Пекин, с его сеткой мостов и кольцевых дорог, строился в первую очередь с расчетом на то, чтобы оборонять сердце города — площадь Тяньаньмэнь и Запретный Город. Улочки поменьше патрулировали студенты, но на всех основных дорогах живыми баррикадами встали сами пекинцы — такой плотной толпой, что ни один военный грузовик не мог бы проехать, не встретив отчаянного сопротивления.

Воробушек пробивался по все более запруженным людьми улицам.

Пахло костром, хоть вроде бы ничего и не горело. От этого запаха Воробушку вспомнился У Бэй, пытавшийся устоять на крошечном стульчике, пока над ним издевались хунвейбины. «Учитель, ты пробудил чудовище! Ты бесконечно попирал его ногами, но теперь оно выползает из грязи». На баррикадах люди скандировали трудным контрапунктом: «Мы должны повернуться и проснуться! Мы должны жертвовать и служить революции!» И все же Гульд продолжал играть, разворачивая одну вариацию и медленно продвигаясь к следующей. К тому времени, как Воробушек дошел домой, было уже почти десять утра. В квартире было пусто. Он сел за стол и выпил чашку чая. В комнате стоял шум продолжавшихся демонстраций. По «Радио Пекина» больше не передавали музыку — репродукторы продолжали повторять о военном положении. Воробушек пожалел обо всех приемниках, которые сделал. Ему хотелось каким-нибудь образом перерезать все провода, заставить все голоса умолкнуть, пустить в эфир сорвавшегося с якоря города тишину, безмолвие.

Позже тем же днем он вдруг проснулся. Над ним нависло, медленно обретая четкость, лицо дочери.

— Пап, — сказала она. — Папа!

Ай Мин все повторяла, что в гостиной сидят представители Третьего проволочного завода. Воробушек встал. Ай Мин принесла ему тазик холодной воды, и Воробушек окунул туда лицо, думая, что его вывели в резерв и выгнали с работы. Вместо того он обнаружил в гостиной госпожу Лю и Старого Би, которые сидели на диване и ели арахис. Когда Воробушек спросил: «Вы что, только что со смены?» — они нервно улыбнулись.

Госпожа Лю выковыряла из диванных подушек завалившийся туда орешек. Когда же она крепко ухватила орешек в щепоть, то указала этой щепотью на Воробушка и изрекла:

— Мы со Старым Би наконец решили вступить в независимый профсоюз. Они в палатке на Тяньаньмэнь, знаете? Независимая ассоциация пекинских рабочих.

Она раздавила скорлупу и закинула орешек в рот.

Старый Би подался вперед.

— Скажем так — все мы устали сидеть на трибунах и только глазеть на схватку. Может и вы, товарищ Воробушек, тоже устали, а если так, надо нам держаться вместе.

Ай Мин вышла в гостиную вслед за Воробушком — он слышал, как глухо поскрипывают у него за спиной ее шлепанцы.

— Ладно, хорошо.

Старый Би и госпожа Лю по-прежнему не сводили с него глаз, словно все еще дожидаясь ответа.

— Вам нужно показать удостоверение члена трудового коллектива, — сказала господа Лю, — и зарегистрироваться под своим настоящим именем. Мы поймем, если вы вдруг не захотите. В конце концов, у вас же семья…

— Подождите. Я принесу.

Воробушек сходил в спальню, нашел удостоверение и положил его в карман. На комоде, у всех на виду, лежало нераспечатанное письмо от Кая. Должно быть, Ай Мин принесла. Она зашла в спальню вслед за ним, но не успела она сказать и слова, как Воробушек сообщил ей, что идет на Тяньаньмэнь.

— И я хочу, чтобы ты была дома, — резко, точно она уже успела его ослушаться, сказал он. Взял письмо и его тоже положил в карман.

— Но пап…

— Хоть раз в жизни, Ай Мин, сделай, как я прошу.

На улице он с чувством легкого головокружения подождал, пока Старый Би отстегнет свой велосипед, и следом за ними выехал из проулка. Госпожа Лю балансировала на багажнике велосипеда Старого Би, и ее старомодные тряпичные туфельки изящно торчали в воздухе. Она протянула к нему руку с сигаретой. Марка была хорошая — «Большие парадные ворота».

— Прошлой ночью Крошка Кукурузка ходил на баррикады, — сказала госпожа Лю. — Он говорит, на улицах два миллиона пекинцев. Сказал, что порвал свой партбилет.

Вкус сигареты оказался богатым и пышным.

— Слишком уж близко к сердцу они это принимают, — сказал Старый Би. — Все эти слезы и угрозы заслоняют проблемы посерьезней. Мы-то можем помочь студентам раскачать лодку, но кто теперь слушает старшее поколение?

Госпожа Лю выпустила облачко дыма.

— Не то слово. И на нашей улице был праздник — и посмотрите, как мы послужили родине. Ну, мы-то, хунвейбины, были высший класс и очень рассудительные.

Старый Би притворился, что не расслышал.

Они подъехали к большой палатке в северо-западном углу Тяньаньмэнь — временному штабу независимого профсоюза, куда вдоль бульвара уже тянулась очередь рабочих в заводской форме. Люди перекидывались шуточками, как полуденными перекусами. Два часа спустя, достояв до конца, Воробушек подписался под тысячами других подписей. Ему было слишком страшно бояться. Хихикающий волонтер, размахивая руками, уведомил его, что рабочие собираются в батальоны — некоторые отвечали за сбор припасов, некоторые должны были выступить против армии на блокпостах, а кое-кто вступил в Железную Кавалерию — мотоциклетную разведывательную сеть.

Воробушек отвлекся на шум вертолетов и сказал волонтеру, что будет делать все, что скажут, но мотоцикла у него нет.

— Ой-ей, — громовым голосом произнесла внезапно материализовавшаяся Фань. — Старина Воробушек, будьте практичней! Вы же уже все-таки не мальчик! На баррикады вы, как по мне, не запрыгнете, разве что с них сверзитесь!

— Сверзиться — тоже способ не пустить.

Фань издала рокочущий смешок и больно хлопнула его по спине раз и другой.

На соседней скамейке Старый Би и госпожа Лю курили одну сигарету на двоих, загипнотизированные рабочим радио. Новости читала девушка с личиком в форме сердечка, обладательница сопрано.

Воробушек вышел из палатки на площадь. Условия тут ухудшились, студенты выглядели оголодавшими и грязными. Повсюду валялся мусор, и лагерь просто-таки смердел. Люди один за другим пробирались к микрофону и представлялись учителями, интеллектуалами и главами студенческих союзов.

Воробушек долго за этим наблюдал. Их речи («Не преклонять колен!») становились все более пламенными, пока на волне неистовства («Никаких компромиссов!») и нахлынувших чувств и они, наконец, не попросили протестующих стоять твердо и все поставить на карту («Не отступать!»). Хляби небесные разверзлись, и хлынул дождь стеной. На съежившихся студентов рухнули тенты, и он услышал, как они вскрикнули: смех вперемешку со стонами и руганью. Транспаранты повисли, флаги прилипли к флагштокам, пара чьих-то забытых шорт и несколько мокрых футболок валялись под портретом Председателя Мао, как панцири черепах. Воробушек заметил стоявшую поодаль от остальных девушку с розовой повязкой на волосах и подумал, уж не соседская ли это дочка Ивэнь. Из-за дождя ее силуэт виднелся размыто, и у Воробушка было чувство, точно он смотрит в прошлое — или будущее, которому никогда не наступить. Он услышал за спиной шаги и обернулся. К нему бежала Фань — прыг-скок, прыг-скок — с ярко-синим зонтиком в руках, держа тот высоко в воздухе, как спортивную награду.

Его распределили на баррикаду у моста Мусиди — так близко к дому, что это было все равно что собственный двор сторожить. Воробушек и еще с десяток соседей обосновались на крыше городского автобуса с пробитыми шинами. Вокруг наперебой звучали песни двадцатых и тридцатых, и местные жители, включая Лин, раздавали нугу, чай и выпечку. Всю ночь он следил за Лин внизу в толпе. Она раздавала экземпляры неофициального приложения к «Жэньминь жибао», подпольно напечатанного сотрудниками редакции. На прошлой неделе Воробушек почти ее не видел. Лин невозможно было застать дома, всю свою энергию она пустила на «живой» диспут на «Радио Пекина». Журналисты и редакторы, включая Лин, твердо встали на сторону студентов и, прежде чем выпустить в эфир репортаж, больше не дожидались официального одобрения. Та Лин, которую он впервые увидел в комнате Кая, востроглазая студентка-философ, всего лишь тянула время — и вот она появилась, словно бы никуда и не исчезала. Строго говоря, по всему Пекину люди, которые вроде бы решили всю жизнь носить по десять слоев масок, теперь вдруг разом сбрасывали их все. Они и держались по-другому — гордо, даже радостно, в цвету.

Борясь со сном, Воробушек понял, что вспоминает, как раскачивался на поворотах автобус в Ухань, куда они с Каем поехали на поиски товарища Стеклянный Глаз, когда румяная девушка заснула у Воробушка на коленях, пока он играл «С птичьего полета». Он тоже тогда был безупречно счастлив. Музыка словно всех отскребла дочиста. Быть может, послания студентов сделали что-то похожее: упрощенные идеи запустили целый поезд желаний. Лозунг на банданах и футболках «Свобода или смерть» привел к голодовке и политическому тупику и даровал и волю, и желание изменить свою жизнь.

На вторую ночь Воробушку велели принести медицинскую маску, полотенца и носовые платки, потому что армия, как ожидалось, должна была применить слезоточивый газ.

И все же, и все же… На следующее утро солдаты Народно-освободительной армии завели свои машины и потянулись прочь из квартала. Измотанные солдаты махали им на прощание, кто-то плакал, а кто-то смеялся. Яркие цепочки цветов заполняли оставляемые ими улицы.

В субботу Ай Мин прибежала домой, запыхавшись и ликуя. Она рассказала, что студенты вступили в переговоры с правительством и согласились полностью освободить площадь Тяньаньмэнь.

— Ивэнь возвращается. — Она обернулась к Воробушку и прибавила: — И не придется тебе больше сидеть на этом сломанном автобусе и изображать из себя бойца.

Воробушек коснулся щеки дочери, и ему стало почти больно от того, какая та была мягкая.

— Так ты сегодня дома ужинаешь, Ай Мин?

— И даже готовлю. И ты пожалеешь, что спросил!

Лин вышла за продуктами. Новостей о решении, принятом студентами, пока не передавали, но в переулках все, казалось, уже в курсе, что произошло. Улицы дышали надеждой, какой она не помнила с первых лет Республики, словно все годы между теми днями и этими были лишь галлюцинацией или кружным путем. По дороге домой она встретила у колонки отца Ивэнь. Ивэнь не появлялась дома с начала голодовки, но все же ужасно похудела не она, а ее отец, товарищ Чжу. Завидев Лин, он сказал:

— Ох уж эти дети! Кладешь на них жизнь, а они тебе сердце разбивают!

Лин вручила соседу изрядный, только что купленный кусок говядины. Тот вскинул обе руки, отказываясь.

— Возьмите, — сказала она. — Студенты решили сворачивать демонстрации. Можете теперь встречать Ивэнь.

Вода перелилась через край ведра, и Чжу закрутил вентиль.

— Понимаете как, — сказал он, принимая подарок и жестом зазывая ее к себе. — Мы всем пожертвовали, только чтобы Ивэнь получила хорошее образование. Она наш единственный ребенок. Когда Ивэнь приняли в педагогический, я сидел с извещением в руке и плакал. Впервые за сорок лет я плакал! Я думал уж, меня сердечный приступ хватит. Ивэнь в обеих наших семьях первая, кто поступил в университет. Она всех умнее, кого я знаю. Я пытался ей объяснить, как ей повезло, что она живет в это время, что у нее есть возможности, которых у нас никогда не было. — Он покачал головой. — Но эти дети, они же думают, что все от них самих зависит. У них нет никакого понятия о провидении.

Он вынул из морозилки контейнер и дал ей. Это оказалась курица — уже замаринованная. Лин попыталась отказаться, но он и слышать об этом не хотел.

— Может, это в нас дело, — сказала Лин, продолжая разговор с того же места. — Мы-то слишком хорошо понимали, что такое провидение.

— А, — сказал он, — тут вы правы. Наши дети «стоят за себя», и теперь мы, родители, стоим на коленях и просим прощения! Но ладно, ладно, какая разница. Смотрите, — Чжу вынул из кармана маленький значок. — Я даже записался в Независимую федерацию жителей Пекина. И вам тоже надо бы. Они всякие разные инициативы обсуждают.

Поздно ночью по «Радио Пекина» объявили, что студенты передумали. Они решили все-таки остаться на площади до съезда партии, назначенного на 20 июня. Услышав эту дату, Воробушек аж дернулся. Ровно в этот день он должен был вылетать в Гонконг к Каю. По радио также объявили, что генсек Чжао Цзыян, которого уже отстранили от должности, снят со всех оставшихся постов и помещен под домашний арест.

В окошко маленького кабинета ему было видно сидевших во дворе Ай Мин и Ивэнь. Они, держась за руки, разглядывали что-то в небе. Звезды, подумал он, или вертолеты, может, одно от другого уже и не отделить. Его соната для скрипки и фортепиано, первая музыка, написанная им за двадцать три года, была закончена — больше он ничего не мог сделать. Он переписал ее набело, подписался и вывел дату — 27 мая 1989 года — и название, «Солнце над Народной площадью». Переписанную копию он положил в конверт — послать Каю. Он хотел послушать, как это исполнят, и помнил, как, несмотря на его протесты, Чжу Ли всякий раз играла его незаконченные произведения. Перечитав ноты, он никак не мог отделаться от чувства, что эту музыку написал кто-то совсем другой — или, точнее говоря, что написал ее он сам и еще кто-то, что это контрапункт между двумя живыми и бодрствующими людьми, молодым и старым, что жили в совершенно разных мирах.

Снаружи раздавались привычные голоса — дождь, смех, радио, сирены, добродушные перепалки — но здесь, в этой комнате, в молчании существовала музыка. В Шанхайской консерватории, как он помнил, висели картины с музыкантами, играющими на цине, цитаре с шелковыми струнами, вот только на цине не было струн, словно в момент наичистейшего творения музыки не было места шуму. Воробушек ни разу в жизни еще не издавал затяжного звука, музыке полагались и начало, и конец — как края столу. Жизнь между ними — на что она была похожа? Чжу Ли. Кай. Он сам. Двадцать лет на заводе. Тысячи радиоприемников. Брак и семья. Почти вся его взрослая жизнь: день за днем, год за годом, что придает человеку форму, придает вес.

Он будто со стороны увидел, как кладет карандаш и встает из-за стола. Как выходит прочь из этой комнаты, из этого переулка, из этого города, не оборачиваясь.

На следующее утро он проснулся рано, переоделся в форму и вернулся к работе.

3

Пока я ожидала в Шанхае, одна жизнь неожиданно отворила дверь в другую. Через три дня после нашей с Тофу Лю встречи он мне позвонил. Его племянница, что работала на «Радио Пекина», связала его с человеком, с которым я обязана была познакомиться: с Лу Ивэнь, близкой подругой умершей в 1996 году редакторши с «Радио Пекина». То была та самая Ивэнь, которая знала Ай Мин и ее родителей в 1988-м и 1989-м. Я почувствовала, что свершилось невозможное: я отыскала иголку в стоге сена.

Сегодня же, 6 июня 2016 года, я пришла к ней в квартиру на улице Фэньян, недалеко от Шанхайской консерватории.

Ивэнь оказалась высокой, поразительно красивой женщиной лет тридцати пяти. На ней были джинсы, футболка и сандалии, длинные волосы она завязала в свободный узел. Говорила она с гипнотической — во всяком случае для меня — страстностью. Она ни секунды не сидела на месте и, пока мы говорили, постоянно размашисто жестикулировала, словно рисуя на экране. Разговаривали мы по-английски. Закончив Пекинский педагогический по специальности «Китайский язык и история Китая», она полностью изменила свою жизнь и подала документы на электротехнику в Токийский университет. К собственному удивлению, она поступила, и вернулась в Китай только в прошлом году. Ивэнь была разведена и воспитывала дочь-подростка.

Ей было что мне рассказать. История — существо подвижное, вечное зеркало, что показывает наши жизни под неожиданным углом. На середине разговора я открыла ноутбук, показала скан нот «Солнца над Народной площадью» и немного для нее напела.

— Это музыка Воробушка, — тут же сказала Ивэнь. — Но как…

— А откуда вы знаете?

— Он постоянно это напевал. Я его по вечерам слышала, когда он поздно приходил с работы. В восемьдесят девятом мы жили в хутуне Мусиди, все квартиры там были маленькие и очень близко друг к другу, мы чуть ли не на головах друг у друга сидели. Воробушек по дороге домой проходил мимо моего окна. И когда он писал у себя в маленьком кабинете, мне тоже было слышно. Его музыка как будто в воздухе носилась. — Ивэнь подалась поближе к компьютеру. — Но каким чудом вы это заполучили?

— Друг для меня сыграл. Несколько лет назад. Ну, и я немного научилась читать ноты.

— Но где вы эти ноты-то достали? В восемьдесят девятом они были уничтожены. У Ай Мин только девять страниц осталось. Я сама видела, как их уничтожали.

Я рассказала, что Воробушек послал их моему отцу в письме от 27 мая 1989 года. И что я нашла их только недавно — в гонконгском полицейском отчете. Они были при отце, когда он умер.

Ивэнь вдруг расчувствовалась.

— Ай Мин думала, они навсегда пропали.

— А вы не знаете, где мать Ай Мин? Я пыталась ее найти, но адрес, который мне дали…

— Лин? Так она в девяносто шестом умерла.

Во мне поднялась волна чувств; я всегда подозревала, что Лин уже нет, но все же надеялась. Я немного помедлила, собираясь с мыслями.

— У Ай Мин была двоюродная бабушка, которая еще держала книжную лавку. Ей было уже очень много лет…

— Старая Кошка. Она в Шанхае. Ей в этом году сто исполнилось, и если спросите, в каком году она родилась, она скажет, что живет от начала времен. Я вам напишу ее адрес. Телефона у нее нет. В девяносто шестом, — продолжала Ивэнь, — Ай Мин вернулась из Штатов.

— Примерно в мае, — сказала я.

— Да, в середине мая. Она прилетела в Пекин на похороны матери. Положение было трудное. Американскую визу ей так и не дали, а китайского хукоу, разрешения на прописку, у нее уже тоже не было. Она рискнула и обратилась за ним в министерство госбезопасности, но ей отказали… Я ее несколько раз видела, пока она была в городе. Смерть матери оказалась для нее невыносима, Ай Мин была в скверном состоянии. Она мне сказала, что поедет на юг, жить у бабушки. Потом, примерно через год — получается, в девяносто седьмом или девяносто восьмом — она написала мне письмо. Сообщила, что переезжает в провинцию Ганьсу в Западном Китае. Просила меня поехать с ней. Я в то время как раз жила в Токио. Я ее спросила: издевается она, что ли? И на кой черт ей ехать в пустыню в разгар лета? Я просто хотела, чтобы Ай Мин одумалась, прислушалась к голосу разума. Но я ей наговорила… я очень сурова была в письме, слишком много высказала… и с тех пор я о ней не слышала. Это, наверное, было… в начале девяносто восьмого.

Даты совпадали с моими. Не выразить словами было, что чувствовала.

— Я была молода и не понимала. Из-за того, что творилось во время демонстраций, как это закончилось, как погибали люди, я стала циничной и озлобленной, — сказала Ивэнь. — Смерть Лин все изменила для Ай Мин. Вообще-то… когда Ай Мин в первый раз уехала в девяностом году в Канаду, я очень сблизилась с ее матерью, я восхищалась Лин и понимала, какая она храбрая. Я начала по-другому смотреть на жизнь. Это Лин меня поддержала и уговорила поступать в Токио. Лин всем нам подарила возможность начать жизнь заново, но ей самой такого шанса никто не дал.

Ивэнь встала и вышла из комнаты. Вернулась она с двумя вещами. Во-первых, с фотографией Лин, Воробушка и Ай Мин, снятой в 1989 году, где они стоят посередине площади Тяньаньмэнь. Во-вторых, с двадцать третьей главой Книги записей, которую Ай Мин переписала от руки и подарила Ивэнь на двадцатый день рождения.

— Я не знала, что связывает Лин с вашей семьей в Канаде. Знала только, что вы писали друг другу кучу писем. Но Ай Мин никогда мне подробно не рассказывала — даже когда в девяносто шестом вернулась.

— А Лин, она никогда вам не рассказывала? — спросила я.

Ивэнь смерила меня испытующим взглядом, словно это я могла дать ей на что-то ответы.

— Просто… такая тогда была жизнь, — наконец сказала она. — Люди теряли друг друга. Тебя могли сослать за пять тысяч километров без надежды на возвращение. У всех в жизни было столько таких людей — тех, кого услали. Такова была горечь жизни — но вместе с тем и свобода. Нельзя было жить наперекор тогдашней реальности, но все равно можно было сохранить тайные мечтания — только они и должны были оставаться тайными, страстно, предельно личными. Надо было что-то сохранять для себя, а чтобы это сделать, надо было отвернуться от реальности. Вы не здесь выросли, вам трудно объяснить. У людей просто не было права жить там, где они хотят, любить, кого хотят, работать, кем хотят. Все решала партия. Когда начались протесты, студенты ведь хотели очень простого. В самом начале речь шла не о том, чтобы сломать систему или свергнуть правительство — не говоря уж о партии. Речь шла о свободе жить, где сам решишь, заниматься тем, что любишь. Все эти годы наши родители вынуждены были притворяться. На то, чтобы увидеть будущее в ином свете, требуется время. Но мы тогда думали, что все может начаться с этой… первой части симфонии.

Какое-то время мы сидели в молчании. Тетрадка у меня в руках — почерк Ай Мин, глава двадцать третья — казалась разом и всамделишной, и невесомой, такой близкой — и такой далекой.

— А почему вы решили вернуться домой?

Ивэнь положила тетрадку на стол, рядом с фотографией, которую я ей подарила — Ай Мин, мама и я в девяносто первом.

— Первая часть закончилась. Ее больше не вернуть. Но, Мари, как бы вам так сказать… Может, она и отзвучала, может, с ней и покончено, но это еще не значит, что я ее больше не слышу.

Я только недавно начала слушать транскрипции и переложения Баха итальянского пианиста Ферруччо Бузони; эти пластинки были в коллекции моего отца, а теперь перекочевали в мою. Баха и Бузони разделяли триста лет, и все же я нахожу эти транскрипции тончайшей, полной безумной красоты работой. Зачем Бузони было транскрибировать Баха? Как копия становится чем-то большим, чем копия? Заключается ли искусство в сотворении чего-то нового и оригинального — или же просто в постоянном углублении и оттачивании чьих-то чужих наблюдений? Как бы ответил мой отец?

В 1989-м, покинув меня и мать, он ждал в Гонконге прибытия Воробушка. Я была совсем маленькой, когда он нас бросил; гнет сожалений, что он нес на себе, мне познать было не дано. Я страшусь представить себе его страдания — и все же те детали, что мне известны, никак не оставят меня в покое. Таблетки и выпивка, сказали потом моей матери. Подтачивающая депрессия. Азартные игры. Быть может, он чувствовал, что случившееся с Воробушком — каким-то образом его вина, что гонконгская виза, бумаги на выезд, билет на самолет подставили Воробушка под удар. Конечно же, все было совсем не так, но папа не мог этого знать, и он пришел к тому, что представлялось логичным объяснением. Он предал меня и мать и не знал, как вернуться, как снова стать тем, кем был. Воробушек, Чжу Ли, Профессор, его собственная семья — все они теперь были мертвы; невозможно было и дальше отрицать все те «я», которыми он пытался быть, все, что он потерял. Отец любил Воробушка почти всю свою жизнь, в этом я не сомневаюсь. Было совсем рано, еще темно, когда он подошел к окну своей комнаты на девятом этаже. Он вылез наружу. Никто не поднял головы, никто его не видел, он был совершенно один. Я понимаю, что он хотел не чувствовать больше, как разрывается его сердце, и неважно, какой ценой, хотел покончить с безмерностью своих эмоций. Быть может, он надеялся, что мы — его семья — забудем, но мы с мамой ждали в Ванкувере, цеплялись за человека, которого знали. Мама правда его любила — ту его часть, которую он ей показывал.

Возможно, и существует множество «я» и множество жизней, но это не делает ни одну из версий ложной. Я в это не верю. Будь он жив, я бы так ему и сказала.

Я знаю, что всю жизнь изо всех сил старалась простить отца. Теперь же, становясь старше, я больше всего на свете хотела бы, чтобы он сам сумел тогда простить себя. В конце концов, я убеждена, что эти страницы и Книга записей вновь возвращают нас к извечному желанию: понимать время, в котором живем. Вести записи, которые должно вести, и, наконец отпустить их. Вот что я сказала бы своему отцу. Что надо верить, что кто-нибудь когда-нибудь все запишет.

2

Понедельник и вторник слиплись для Воробушка в один бесконечный день.

Выработка упала почти до нуля, Старый Би и госпожа Лю места себе не находили, а Дао-жэнь точно раздирала радиоприемники на части вместо того, чтобы собирать, но Воробушек был рад, что можно отвлечься на работу, и даже умудрился превысить дневную норму. Музыка соединяла все его движения, скользила меж его мыслей, как простиравшаяся во все стороны лестница, пока сам он не стал одним лишь звуком. Вокруг него продолжались разговоры: сбившиеся воедино правда и слухи. Кто-то сказал, что Народно-освободительная армия замышляет путч. Госпожа Лю сообщила, что милиция арестовала дюжину членов Железной Кавалерии, которая переименовалась в Летучих Тигров. Старый Би сказал, что высокопоставленных армейских генералов поперли с постов и что нынче вечером в Пекин введут свежие батальоны НОА.

— Завтра, — сказала госпожа Лю.

— Да никогда, — сказала Фань.

Тем временем на площадь гонконгские предприниматели пожертвовали сотни новехоньких палаток, а студенты возвели статую — Богиню демократии. Прошлой ночью открыли новый форум — «Университет демократии на Тяньаньмэнь».

В среду Фань не вышла на смену.

К четвергу жара была уже под сорок градусов, и провода в руках у Воробушка шевелились, словно живые. По «Радио Пекина» высокопоставленный член исполкома говорил, что студенты «славные, чистые и добросердечные» и не представляют проблемы. Проблему представляли рабочие — в частности, лидеры независимого профсоюза, которые сформировали раковую клетку из «отбросов общества».

Но куда же делась Фань?

В пятницу Старый Би пришел с опозданием. Его обычно чистые и аккуратные волосы намокли от пота, и ему пришлось выкурить три сигареты «Большие парадные ворота» подряд, прежде чем он сумел рассказать, что случилось. Старый Би обрисовал толпы перед зданием госбезопасности на улице Цзянмэнь.

— Всю неделю хватали народ, — сказал он. — Так что я пошел туда выяснить, что с Фань. А эти сволочи меня спрашивают, зачем это я ищу контрреволюционерку! Политическую преступницу! «Беги домой, — они мне говорят, — пока мы и тебя не взяли». «Ах вот как? — я им говорю. — А за что же?» «Товарищ, вы нарушаете закон военного времени». «Да пошли вы на хрен», — я им на это. «Вы нарушаете Конституцию!» — Старый Би достал еще сигарету. — Но я ж, идиот, был в рубашке с удостоверением. Они все записали.

Госпожа Лю выхватила сигарету у Старого Би изо рта.

— Не стоило вам туда одному ходить! Вы совершенно собой не владеете.

Воробушек налил ему чаю.

— Завтра я снова туда пойду, — сказал Старый Би, отбирая сигарету обратно. — Всех не заарестуют.

Той же ночью Воробушек позвонил в Холодную Канаву. Большая Матушка запыхалась, пока бежала к соседскому телефону. Отдышавшись, она сообщила ему, что студенческие протесты распространились на Шэньчжэнь и Гуанчжоу. Когда он спросил, участвует ли она в них, Большая Матушка проорала: «Дэн Сяопин и все эти старые пекинские грабли должны уйти в отставку! Все это старичье — у них как будто одни мозги на всех!»

За спиной у Воробушка владелица телефона, госпожа Сунь, курила и притворялась, будто читает «Жэньминь жибао». Ее дети сновали вокруг нее, точно разлетающиеся искры.

На том конце линии Большая Матушка примолкла, и Воробушек решил, что она уже договорила.

Он уже прощался, когда Большая Матушка перебила его, чтобы сообщить — у нее есть новости. На прошлой неделе пришло письмо от тетушки Завитка и Вэня Мечтателя.

— Мам, — сказал он.

— Не перебивай! — заорала она. А затем, вздохнув: — Старею я. Теряю нить мысли.

Теперь же Большая Матушка пересказывала ему целые годы, спеша, будто бежала по узкому лучу. Еще в 1977-м Вэня чуть было снова не взяли. Если бы не его друг, киномеханик Бан, им было бы не уйти. Они перебрались подальше вглубь страны. В прошлом году до них наконец-то дошли сведения, что прошения Большой Матушки удовлетворили: в ходе начатых Ху Яобаном реформ обвинения с Вэня Мечтателя были сняты, и он больше не считался преступником. «Всего-то десять лет на это ушло», — горько сказала Большая Матушка. Завиток и Вэнь возвращались домой. В письме Завиток сообщала, что они уже прошли Внутреннюю Монголию и добрались до Ланьчжоу. Проведя почти двадцать лет в пустынях, они хотели повидать море и собирались остановиться в Пекине, прежде чем ехать дальше, в Шанхай и в Холодную Канаву. Большая Матушка уже дала им адрес Воробушка, хотя до вручения им официальных бумаг оставалось еще несколько месяцев. Пускай Воробушек ждет их зимой.

— Ты Завитка-то хоть узнаешь? — спросила мать.

— Всегда, — сказал Воробушек и переложил трубку к другому уху. — А они… все знают, что случилось?

Он испугался было, что непреднамеренно спихнул мать с луча равновесия, и она свалилась и канула в тишину. Но голос Большой Матушки, когда раздался вновь, был тверд.

— Она знает. Они оба знают.

На линию прорвались слабые отзвуки чужих разговоров — и тут же исчезли.

— Сын мой, ты что, писал музыку?

Воробушек, удивленный вопросом, честно ответил:

— Да.

— Ну и какую же?

— Сонату для скрипки и фортепиано.

Ему хотелось рассказать матери о совершенно другой записи, о шести сонатах Баха для той же пары инструментов. Всю свою жизнь Бах то и дело возвращался к этим шести сочинениям, шлифуя их и редактируя, переписывая раз за разом. Они были почти невыносимо прекрасны, словно композитор пытался понять, сколько выдержат эти простейшие из сонатных форм — экспозиция, развитие, реприза, и как можно уловить и удержать свободу и жизнь.

Голос матери звучал до абсурдного близко.

— И как ты ее назвал? Надеюсь, не просто номер поставил.

Воробушек улыбнулся в трубку. Он заметил, как госпожа Сунь пристально глядит на потолок — на необыкновенно крупного паука.

— Я назвал ее «Солнце над Народной площадью».

— Вот как?

Она рассмеялась, звучным, круглым смехом. Воробушек не смог не рассмеяться в ответ.

— Вот так, да.

— Придумаешь, как сыграть ее для Завитка и Вэня Мечтателя?

— Конечно.

— Веселое название, да? — сказала мать.

Он кивнул, сам поразившись вдруг охватившей его скорби. И вспомнил, как Чжу Ли как-то раз сказала: «К счастью, во все твои сочинения просачивается радость». Какая-то его часть всегда существовала наособицу и продолжалась даже после того, как он перестал слушать.

— Да.

На следующий день, в субботу, Ай Мин проспала до полудня. Было так жарко, что даже кровать будто таяла. Прошлой ночью они с Ивэнь допоздна пробыли на Тяньаньмэнь, где давал концерт рок-звезда Хоу Дэцзянь — голос его взмывал до самого портрета Председателя Мао, словно мечта, с которой все они прощались.

Теперь же Ай Мин, вся в поту и мучаясь тошнотой, уселась на постели; завывания электрогитар все еще пульсировали у нее в голове. Она чувствовала себя так, словно не спала вовсе. Стрекот вертолетов не умолкал, они вновь кружили над Пекином, раскидывая листовки. Ай Мин села. На календаре было 3 июня, май месяц канул без следа, растворился в истории. Сегодня Ай Мин перепишет двадцать третью главу Книги записей в подарок для Ивэнь на день рожденья. Вечером она, конечно, пойдет на Тяньаньмэнь — но уж домой вернется пораньше и отдохнет как следует.

Тем же днем Воробушек дома уснул таким глубоким сном, что даже репродукторы, упрямо вещавшие: «Внимание, внимание всем гражданам Пекина! Настоящим объявляется тревога! Просим не выходить на улицы и на площадь Тяньаньмэнь! Все рабочие должны оставаться на местах, а граждане — дома, во избежание опасности для жизни». Что же ему снилось? После Ай Мин часто об этом думала, потому что, когда Воробушек ближе к обеду вышел из своей комнаты, вид у него был спокойный и даже ликующий. В руках у него была кучка склеенных вместе и сложенных гармошкой бумаг. Он сел на диван рядом с Лин, не обращая ни малейшего внимания на бесконечные предупреждения из громкоговорителя. Быть может, Воробушек, как и Ай Мин, не верил, что войска снова введут в город. Он напевал себе под нос музыкальную тему — вариацию на мелодию, которую он напевал уже несколько недель. Прямо над ним висел новогодний календарь с двумя упитанными золотыми рыбками: удача плыла у него над головой, словно облака.

Ай Мин слушала, как он напевает. Музыка вовсе не была траурной — и все же в ней слышалась возвышенная, тревожная печаль, которую невозможно было четко уловить.

Лин читала вчерашнюю газету. Она все таращилась, как зачарованная, на одну и ту же страницу. Сидя рядом, родители Ай Мин казались сросшимися в бедрах, хоть Лин и отодвинулась чуть-чуть, словно бы давая место кому-то еще. Ай Мин внимательно изучала лицо отца. Его неудачная стрижка чуть отросла, и Тихая Птичка выглядел как человек, некогда бывший очень красивым.

Она потянула руки. После трех часов переписывания главы 23, в которой Четвертое Мая прибывает в Хух-Хото и начинает свой путь в пустыню, все косточки в пальцах у нее болели.

Гудевшие вертолеты сводили с ума, словно их единственной целью было действовать всем на нервы. Что-то резко треснуло сперва за окнами, затем за дверью. Они с Лин подпрыгнули, но Воробушек просто обернулся, точно с самого начала ожидал визитера. Хрипло крикнула женщина:

— Товарищ Воробушек! Товарищ Воробушек!

Когда никто больше не пошевелился, Ай Мин подошла к двери и открыла.

У женщины были узкий нос, на удивление большие глаза и маленький острый подбородок. А чем это было заляпано ее платье? Грязью. Подсохшей красной грязью. И под левым глазом у нее был свежий, сильно опухший синяк.

— Фань, — сказал отец.

— Воробушек, помогите нам… пожалуйста, — Фань трясло, точно от холода. — Старый Би, Дао-жэнь, надо принести их сюда…

Ай Мин отошла от двери.

— В них попали на Гунчжуфэнь. Надо торопиться. Армия на подходе! — Она уставилась на Ай Мин с неожиданным спокойствием — того сорта, что происходит из опустошительного ужаса.

— Гунчжуфэнь… — сказал Воробушек.

Лин смотрела на кипу его бумаг — она взяла их с дивана и разглядывала так, словно в комнате не было никого и не раздавалось ни звука. Воробушек подошел и сказал что-то ей на ухо. Лин встала.

— Ай Мин, — обернулся к ней отец. — Останься с матерью. Поняла?

— Да, — сказала она.

— Обещаешь быть тут?

Она кивнула.

— Ай Мин, пообещай мне, что не выйдешь из дому. Мне надо идти.

Почему он кричал? Или, может, он вовсе и не кричал. Он говорил тихо — но его голос так и гремел у нее в ушах.

— Да, папа.

Он растерянно прошелся по комнате, ища что-то взглядом. Пиджак? Удостоверение личности? Бумаги? Письмо? Что бы он ни собирался взять с собой, он это оставил. В последний раз взглянул на Лин, ободряюще ей улыбнулся — и поспешил за Фань.

Ай Мин проводила их до двери.

— Она его коллега, — сказала Лин. — Работает на заводе.

Ай Мин смотрела, как отцовский велосипед виляет вниз по переулку и тает в тени. Мелькнул ускользающий цвет — розовое платье, вспышка оранжевого фонарика. Дерганая вибрация от вертолетов не давала думать.

— Ай Мин, закрой дверь.

Она обернулась и увидела, что мать стоит рядом.

— Закрой дверь, — повторила Лин, закрывая дверь сама.

В руках у матери была та самая кипа бумаг, и Ай Мин увидела ряды нотных строчек — язык, читать на котором она так никогда и не научилась. Сверху виднелись три слова: «Для Цзян Кая».

— Он скоро вернется, — сказала Ай Мин.

Собственный голос показался ей глупым и плоским.

— Что ты об этом знаешь? Что ты вообще знаешь о своем отце?

Ай Мин, ошарашенная, промолчала.

— Ты знаешь, что он мог бы писать для Центральной филармонии, мог бы учиться за границей, мог бы прожить другую жизнь — если бы только был совсем другим человеком… — Лин легонько встряхнула бумаги. — Но он бы тогда с нами не остался, не выбрал бы нас, правильно? Будь у него выбор… — Страницы у нее в руках как будто приумножились. — Твой отец всегда был хорошим человеком — но доброта может быть и недостатком. Доброта может заставить забыть о важном. Сделать тебя глупцом.

Лин села на диван.

— Мама!

— Ну зачем он с ней пошел? — произнесла Лин. — Он что, не знает, что там творится? Он думает, что его жизнь ничего не значит? Правда верит, что может делать что угодно, как будто он невидимка?

Сперва выстрелы были прерывистыми, пугающими, но теперь раздавались ровно и постоянно, словно в ночи кто-то сверлил. Когда Ай Мин уже не могла больше этого выносить, она спряталась в кабинете в окружении своих книг: «Полного собрания писем Чайковского», «Лунь Юй», «Дождь на горе Ба». В раздававшихся вразнобой голосах во дворе звучало все больше ужаса.

Кто-то легонько постучал в стекло двумя руками. Розовая повязка на голове Ивэнь сверкала, как день. Ай Мин подняла раму.

— Выходи, — шепнула Ивэнь. Она смотрела на нее выпученными заплаканными глазами.

Ай Мин оглядела комнату. Пара маминых пластмассовых шлепанцев лежала перевернутая у сундука с книгами. Ай Мин сунула в них ноги. Она залезла на стол и вывесила в окно сперва одну ногу, затем вторую; почувствовала, как теплые руки Ивэнь хватают ее за лодыжки и настойчиво тянут вниз. И спрыгнула.

Почти уже выйдя со двора, Ай Мин поняла, что забыла закрыть окно.

— Ивэнь, Ивэнь, подожди, — прошептала она, оборачиваясь, чтобы вернуться.

Подойдя к окну, она заметила, что из дверного проема на нее движется чья-то высокая фигура. Ай Мин внушила себе, что это ей только кажется, и опустила стекло.

— Ай Мин! — услышала она. — Ай Мин, ты куда?

Ай Мин бежала, не останавливаясь.

— Ай Мин, вернись!

Эти затянутые дымом улицы не могли принадлежать ее городу. Ай Мин лавировала между кучами мусора: перевернутые стулья, неизвестно откуда взявшиеся кирпичи, ветки деревьев, брошенные машины, тележка, в которой сидели и молча таращились двое детей. За ними, на перекрестке Мусиди, виднелись перевернутые автобусы и дым по меньшей мере дюжины костров.

— Ивэнь, мы куда?

Но та лишь продолжала ехать вперед.

— Да как они могли, — сказала Ивэнь. Она каким-то образом была и спокойна — и в отчаянии. — Как они могли?

Крутила педали она с яростью, точно за ними гнались.

Во все стороны катили стайки велосипедов. Мимо, вихляя на поворотах, проехал в сторону Мусиди грузовик, полный молодых парней. Парни прокричали, что едут на баррикады. К облегчению Ай Мин, на Чанъаньцзе по мере приближения к Тяньаньмэнь становилось все меньше хаоса. Чем дальше они ехали по бульвару, тем глуше становились звуки боя. Перед ними встала площадь — палаточный город, приземистый и серый на фоне бетона, и Богиня демократии, сиявшая, точно порожденная игрой света иллюзия.

— Назад нельзя, — сказала Ивэнь. — На Фэнтай людей убивают. И на Гунчжуфэнь. Прямо на улице, на перекрестке. Ай Мин, я это видела. Сама видела. Сначала они просто слезоточивый газ пустили, но потом пошли настоящие пули, настоящая кровь, они за людьми по переулкам бегут…

— Гунчжуфэнь.

— Не знаю, не знаю.

Ай Мин продолжала шевелить ногами, велосипед летел вперед, но она почувствовала, будто падает.

— Мне надо назад. Мой отец на Гунчжуфэнь.

— Ты что, с ума сошла? — Ивэнь так горько плакала, что, наверное, ничего перед собой не видела. — Они по людям стреляют. Народно-освободительная армия по людям стреляет. Я видела, как в трех или четырех прямо передо мной попали. Пули, они как будто прямо в теле разрываются…

— Нет, военные не посмели бы. Это, должно быть, резиновые пули.

— Не посмели бы! — истерически выкрикнула Ивэнь. — Люди плакали: «Почему они в нас стреляют? Зачем они в нас стреляют?» А потом из-за баррикад им некуда было убегать. Из-за наших баррикад. Которые мы построили. Они не могли через них перебраться.

На площади у подножия Памятника народным героям по-прежнему были толпы студентов. Ивэнь затормозила.

— А что же теперь? — прошептала Ай Мин.

Ивэнь смотрела на нее в упор, но у Ай Мин было жуткое ощущение, что ее, Ай Мин, тут словно бы и нет. Она увидела пятна на платье Ивэнь — темные, как грязь, потеки крови. Чья-то чужая? — подумала она с колотящимся сердцем, ну конечно, чужая.

— Что мы наделали? — произнесла Ивэнь. — Что мы наделали?

Время от времени армейские грузовики трогались с места на полном ходу без предупреждения, не обращая внимания на людей на дороге. С каждым мигом солдат становилось все больше и людей тоже — пытавшиеся спастись врезались в тех, кто просто стоял и смотрел, или выглянул из дому, или шел на работу или с работы. Воробушек и Фань почти всю дорогу обратно до Мусиди бежали, и оба теперь не могли отдышаться. В переулках словно из-под земли выросли солдаты. Толпа не убегала прочь, но только металась туда-сюда, туда-сюда, как игрушка на ниточке. Электроавтобусы, некогда составлявшие баррикаду, превратились в груды обгорелого металла.

— Не дайте им пройти, — говорила Фань. — Они убийцы. Не пропускайте их на площадь.

Мимо проковыляли какие-то подростки с раненой девушкой на руках.

«Расходитесь по домам, — повторял голос из репродуктора, — расходитесь по домам». Кто-то кричал: «На помощь!»

Танки вновь двинулись вперед. Воробушек услышал глухой стук кирпичей о металл.

— Фашисты, фашисты…

Воробушек обернулся. Это что, была Фань? Он ее не видел. Как тихо и аккуратно появились у него за спиной солдаты — плечом к плечу, ружья наизготовку. Но они прошли мимо Воробушка, словно его вовсе не существовало. За ними на дороге лежала раненая женщина. Подбежали двое мужчин и потянули ее прочь. Солдаты принялись стрелять — прицельно в кого-то одного, в кого — Воробушек не видел.

Фань вопила:

— Скоты! Бесчеловечные скоты!

Дым валил, будто с деревьев.

Сквозь шум прорезался громкоговоритель:

— Расходитесь по домам расходитесь по домам расходитесь по домам…

— Малыш Го, ты где? Малыш Го!

— В него попали, попали! Кто-нибудь, помогите!

Фань поддерживала тяжело опершегося ей на плечо человека — высокого, крепко сбитого, в темно-синей рабочей одежде, и, когда Воробушек подбежал помочь, тот рухнул всем весом вниз, как шест. Воробушек чуть не упал и испугался, что раненый их всех повалит. Он уцепился за что-то — за что-то железное — и тут же отпустил, потому что обжег ладонь.

— Осторожно, осторожно, — как во сне бормотала Фань, словно переводила через дорогу маленьких детей. — Не дайте им добраться до студентов.

Рука Воробушка словно таяла. Опиравшийся на него мужчина произнес:

— Пожалуйста, не бросайте меня. Пообещайте мне, пожалуйста. Вы же не можете меня бросить.

— Я вас не брошу. Скажите, как вас зовут, — твердость в голосе Воробушка казалась фантастической и далекой. — Куда вас ранило? — Саму рану сплошь залило кровью.

— Она внутри, — уже плача, сказал человек. — Это они со мной сделали.

Подбежал кто-то с грузовым велосипедом, все кричали, коляска была скользкой от крови и толстого слоя грязи. Высокого раненого втиснули на борт рядом с той самой женщиной, которую Воробушек уже видел. Глаза ее были открыты и вопрошающе смотрели на него. Хозяин велосипеда начал жать на педали, они постарались ему помочь, подталкивая коляску с двух сторон.

— Куда? — прокричал велосипедист. — Куда?

— Езжайте на запад, в больницу Фусин!

— Нет, нет, лучше его в медцентр на Чжушукоу…

— Погодите, погодите, тут еще люди…

В коляску спешно погрузили еще два тела.

— Спасайтесь сами! — дрожа в лихорадке, простонал раненый. — Вы что, не видите, что они стреляют?

Воробушек подумал о своем велосипеде — велосипед ему понадобится, но где же он его оставил? Какой-то человек наливал в железную емкость бензин и плакал: «Скоты! Мясники! Долой компартию!» Дым рванулся Воробушку в грудь, наполнил горло, застил глаза. Его охватил гнев, который, как он думал, давно угас — или же вовсе прежде был ему несвойственен. Воробушку показалось, что в плотной толпе он заметил Фань — и он двинулся туда.

На перекрестке Мусиди Воробушек очутился на знакомых улицах, в окружении знакомых зданий и домов его соседей, отчего он непонятно почему почувствовал себя в безопасности. Шум был невообразимый — взрывались канистры с углекислым газом, кричали люди, вдоль проезжей части летали коктейли Молотова, которыми засыпали танки. Вдруг земля задрожала, отозвавшись на что-то поблизости. Если Воробушек закрывал глаза слишком надолго, шеренги людей исчезали — и, может быть, оказались бы стерты и ряды домов. Солдаты распевали слова Председателя Мао: «Пусть нас не трогают, и мы не тронем, а если тронут — мы не останемся в долгу». Воробушек пошел к бронированным грузовикам, около которых солдаты принимали одну за другой ледниковые, тающие позы: На колено. Огонь. Встать. Вперед. Оливково-зеленая форма и твердые своды касок до странного не шли к их молодым лицам. Слишком молодым — они выглядели не старше, чем много лет назад были Кай и Чжу Ли. Солдаты шли невозможно медленно, словно их тела были воздушными шарами, а ружья отлиты из свинца. До Воробушка донесся глухой удар — бронированный танк врезался в бетонный блок. Шум стал еще громче. Один танк погнал на то самое место, где Воробушек стоял мгновение назад. Ему показалось, что он еще там и смотрит, как танк все растет. Бегущие люди вдруг словно застыли. Все, что он видел, стало звуком — треск деревьев, размах винтовки, острие штыка. Он ощутил свист пролетающих мимо пуль — но треск выстрелов запаздывал, раздаваясь лишь секунду, две, три спустя.

Воробушек понятия не имел, где Фань. Он узнал закрытую железнодорожную кассу — перед дверью съежилась семейная пара. Громкоговорители на столбах продолжали гнать их по домам, по домам… но солдаты НОА выпрыгивали из грузовиков и просачивались в улочки и переулки. Мужчина был модно одет, с волнистыми волосами и узким лицом, а у женщины на руках был маленький ребенок.

— Надо идти, — настаивал мужчина.

— Нет, нет, — шептала жена. — Мы в ловушке, там стреляют.

Сверху доносился сюрреалистически звучавший сейчас мотив популярной песенки — кто-то не выключил радио или телевизор. Ружейный огонь пронзал переулок, вспыхивая искрами света. Воробушку хотелось защитить семейство, но он не знал, как поделиться с ними той ужасающей невидимостью, которой, как казалось, был наделен сам. Темные волосы женщины влажно блестели, и он увидел, как из-под этих волос стекает длинное кровавое пятно — как кровь ползет по одежде, по младенцу у нее на руках и капает на тротуар. Мужчина обливался потом. Его парадная рубашка стала мягкой, как старая газета.

— Дай ее мне, — взмолился он. Женщина отказалась и крепче прижала ребенка к себе. — Зачем они стреляют? — сломленно сказал мужчина. — Как они могут?

По Чанъаньцзе катили новые бронированные грузовики, точно опаздывали на назначенную дальше по курсу встречу.

— Не бойся, — сказала женщина неподвижному младенцу. — Мы почти пришли, не плачь. Мы почти пришли.

Грузовики затормозили, и из них высыпались очередные солдаты.

— Фашисты, фашисты! — кричал какой-то старик в шортах и белой майке.

Его тут же окружили трое военных. Воробушек заметил подростка с фотоаппаратом, вскинутым к лицу. Солдаты обернулись и выстрелили в него. Воробушек, крича, бросился к подростку. Солдаты продолжали огонь. Один шагнул вперед и со всей злобой вонзил штык пареньку в живот. Тот схватился за штык обеими руками, крича, пытаясь выдернуть острие. К тому моменту, как Воробушек до них добежал, солдата уже и след простыл, а студент свернулся на земле, истекая кровью и внутренностями. Ремешок от фотоаппарата, перекрутившийся вокруг запястья, шевелился, точно в галлюцинации. На солдат обрушился град кирпичей, и один военный упал; толпа мигом удвоилась и утроилась и окружила беззащитного солдата. Как в замедленной съемке, в один из грузовиков влетел горящий матрас. Кто-то скинул его сверху из окна, и матрас взрывался на лету.

— Зачем вы сюда явились? — рыдала какая-то женщина. — Вас сюда не звали. Вы что, не понимаете? Вас обманули. Все это вранье!

Пусть нас не трогают, и мы не тронем!

— Да как вы можете в нас стрелять?

— Мы больше не встанем на колени!

А если тронут — мы не останемся в долгу!

— Убийцы, убийцы…

— Позор вам, позор!

Воробушек присел на колени рядом с подростком, который уставился на него как на знакомого — как на единственного, кого он видел.

— Скажи, как тебя зовут, — велел Воробушек.

Он кричал и отчаянно старался остановить кровотечение — сперва руками, затем рубашкой. Мальчик сказал, что его зовут Гуотинь и что он учится в Народном университете. «Что они со мной сделали?» — удивленно спросил он. У Воробушка слов не было. Казалось, только вчера он гулял с новорожденной дочкой по двору на юге, нашептывая колыбельные: Ай Мин, Ай Мин, на небо смотри, а вниз не смотри. Куда хочешь смотри, а сюда не смотри… Но в этом году ему исполнилось сорок девять, и время, которое словно бы так долго невыносимо растягивалось, теперь сжималось обратно. Он взял паренька за руку и увидел, как к нему течет ручеек крови.

— Гуотинь, — твердо сказал он, — не бойся. Я тебя не брошу. Смотри на небо. Видишь, оно все наше…

Солдаты не оставили людям ни местечка, чтобы развернуться или отступить. Рев толпы сбивал Воробушка с мысли. Солдат, попавший в руки к толпе, молил о пощаде. Мальчик на земле умирал. Могло ли такое быть, что середина его жизни настала сейчас — запоздало обвиваясь вокруг, вновь его настигнув? Несколько минут спустя Воробушек встал, а безжизненное тело мальчика увезли на тачке. Улицы разом и кишели народом, и казались пустынными.

Пара, которую он до того приметил, теперь стояла на перекрестке. Их нащупали прожектора танков, и женщина с ребенком метнулась в переулок. Мужчина, застыв от ужаса, остался на месте. Любовь моя, в отчаянии закричала женщина. Любовь моя. На Воробушка, что побежал на строй солдат, разом обрушился весь уличный шум — и гудел фоном под всеми звуками у него в голове. Воробушек больше не чувствовал ни малейшего страха. Ему вспомнились слова Большой Матушки: «Запомни: если мы споем прекрасную песню, если мы верно вспомним все слова, народ никогда нас не бросит». В детстве он прятался в репетиционных консерватории, повторял каноны и фуги Баха, пока пальцы у него не немели. Тогда его вовсе не пугало, что его руки, глаза, разум отданы чему-то еще. Чжу Ли играла для матери вступительную арию «Ксеркса». Он написал: «Я приеду» — и отправил это письмо Каю. Он вспомнил битком набитые молодежью железнодорожные платформы, великий исход в село миллиона человек, бесконечный поток синих и серых курток. Он вспомнил, как нес Чжу Ли домой. Тяжесть ее тела, ее голова у него на плече. Увидел, как Кай сидит за роялем, играет так никогда и не законченную симфонию. Он сам поразился, сколько слов и музыкальных пассажей помнит. Все страницы склеились, и он понял, что никакой надежды дочитать до конца и не было. Фары грузовиков и прожектора танков слепили. Женщина больше не звала, и он понял, что отец семейства выбрался, что он в безопасности. Воробушек остановился и поднял руки так, чтобы солдаты видели. Его дочь, его жена… Что же они сделали преступного? Разве они не старались изо всех сил слушать и верить? Руки его были пусты — и всегда были пусты. Треск выстрела раздался с запозданием, и Воробушек услышал его слишком поздно, но этот звук точно захлопнул за ним тысячу дверей. Прожектора танка его нащупали, словно могли собрать воедино все несовместные части его жизни. Сколькими бы фарами на него ни светили, тьмы было не прогнать. Дневной свет слепил — но во тьме Воробушек продолжал жить. Что же они видят, подумал он, все еще вскидывая раскрытые ладони. Из всех тех, кого он любил и кто любил его, из всего, чему он был свидетелем, ради чего жил и на что надеялся, из всей той музыки, что он создал, — сколько из этого всего было видно?

Ай Мин лежала на бетоне у подножия Памятника народным героям и глядела в серое от дыма небо. Несмотря на тропическую жару, кто-то накрыл ее ноги тонким одеялом, а другое накинули ей на плечи. Продолжали прибывать растрепанные, в истерике студенты, выкрикивая, что в Мусиди войска стреляют, что больницы на западе города, от Фусина до Тунжэня, переполнены трупами и что счет раненых идет на тысячи. Улица за улицей, сколько бы пекинцев ни стояло на пути, Народно-освободительная армия пробивалась в центр. Ай Мин притянула Ивэнь поближе к себе.

— Надо уходить, пока еще не поздно. Пожалуйста.

Ивэнь вяло и растерянно погладила ее по волосам.

— Уже поздно, — сказала она. Она больше не плакала — как будто уже ушла. — Уже несколько часов назад… было поздно.

Шли минуты, и продолжали циркулировать слухи. Убитые на Фэнтай, на Мусиди, в квартале Сидань. Громкоговорители вновь ожили, только теперь их контролировало не студенческое вещание, а правительство: «Много дней подряд Национально-освободительная армия вела себя максимально сдержанно, но теперь она твердо намеревается решительно подавить контрреволюционный мятеж…» Ай Мин закрыла глаза. Да как вообще может быть одновременно так жарко и так холодно? На всем, куда падал ее взгляд, был налет чего-то нереального. «Граждане и студенты обязаны немедленно покинуть площадь. Мы не можем гарантировать безопасность нарушителям, которые понесут единоличную ответственность за все последствия…» Бетон вздрогнул, словно от взрыва, прямо под ними.

— Сколько времени? — спросила Ай Мин, не обращаясь ни к кому в отдельности, и горстка голосов ответила: «Три, две минуты четвертого, почти три».

Она не видела, как начался пожар на северо-западном краю площади, но теперь пламя высоко стояло в небе, бросая отсветы на выжидавших солдат. Огонь пожирал растерзанные палатки, самодельные столы и все бумаги независимого профсоюза.

— Надеюсь, списки сожгли, — сказала Ай Мин. — Надеюсь, они не забыли уничтожить все имена.

«Бунтовщики зверски атаковали военнослужащих Народно-освободительной армии. Призываем к сотрудничеству с НОА во имя защиты Конституции и безопасности страны…»

Из палатки выволакивали вопящего юношу с огромной винтовкой. Паренек рыдал: солдаты застрелили его старшего брата в спину.

— Мой брат умер! — кричал он. — Он умер, умер! Я их убью! Дайте я их убью!

Студент-распорядитель молотил винтовкой по бетону, пока та не сломалась пополам.

— Ты что, хочешь, чтобы и нас убили? — сказал он. Другой обнял мальчика за плечи и увел прочь.

Что тут можно было сказать? Пальцы Ивэнь медленно пошевеливались у нее в волосах, словно постепенно спускаясь вниз.

Теперь войска взяли их в окружение. Преподаватель Лу Цзяобо и музыкант Хоу Дэцзянь держали голодовку в поддержку студентов и теперь выбежали из палаток, мечась туда-сюда перед полком солдат в нескольких футах от площади. Они пытались выговорить отступление. Тем временем лидеры вещали о необходимости ненасилия и чистоте самопожертвования.

— Я не боюсь, — все шептала Ивэнь, дрожа всем телом.

Разразившись воплями, вышли прятавшиеся в Национальном музее солдаты — тысячи, со вскинутыми сверкающим строем примкнутыми штыками. По всему периметру площади, видела Ай Мин, стояли танки. Она испытала почти благодарность, когда фонари на площади один за другим погасли, громкоговорители отключились и эта вновь обретенная тишина окружила их, как тоннель. Слишком поздно было уходить, слишком поздно повернуть назад.

Студенты, сбившиеся в кучу на первом уровне Памятника, пришли в полный хаос, крича в мегафоны и пытаясь организовать в темноте голосование.

— Кто намерен остаться, а кто хочет уйти?

Хоу Дэцзянь завладел мегафоном.

— Студенты, мирная эвакуация еще возможна.

Он сказал, что войска согласились открыть коридор и выпустить их через юго-восточный угол площади. Никто не причинит им вреда.

— Позор! Позор, трусы!

Из-за шипения кругом Ай Мин почти его не слышала.

Несколько голосов выкрикнули, что армия повстанцев под командованием Чжао Цзыяна уже идет к ним на помощь.

Студент рядом с Ай Мин встал.

— Надо продержаться до шести утра. Американские войска вмешаются.

— Хоу Дэцзянь, позор тебе! Позор!

— Мы должны остаться. Из нашей жертвы родится новый Китай!

По северному периметру площади солдаты начали стрелять в воздух. От залпов сотен винтовок казалось, будто сам воздух взрывается. Попали в фонарь над ними. Юноша рядом с Ай Мин упал в обморок от ужаса. Его грубо привели в чувство.

Началось голосование. Каждый по очереди выкрикивал свое решение. Сама Ай Мин прокричала: «Уйти!» — а Ивэнь рядом с ней возразила: «Остаться!»

Голоса затихли. До Ай Мин доносились жужжание ламп в фонарях, уже погасших, но еще остывавших, и усталый, почти неслышный голос Ивэнь.

— Стоять твердо, стоять твердо. Как можно допустить, чтобы все это так закончилось?

Солдаты не мешкали. Ай Мин увидела, как строй с шелестом продвигается к ним.

— Мы уходим! — закричала стоявшая впереди девушка. — Проголосовали уходить.

Ее слова встретили с яростью.

— Это неправда!

— Мы хотим остаться!

— Большинство проголосовало остаться!

Ивэнь с трудом поднялась на ноги.

— Люди за нас умерли! — выкрикнула она. — И мы будем после этого сотрудничать с их убийцами? У нас что, совсем стыда нет?

Остальные кричали примерно то же самое, но выкрики перешли в усталый плач. Они сидели на площади уже больше пяти часов, и Ай Мин сломалась только сейчас — она вспомнила об обещании, которое дала отцу, и не понимала, как Ивэнь может быть готова пожертвовать своей жизнью и жизнями других. И за что? Чтобы удержать площадь Тяньаньмэнь, которая никогда им и не принадлежала.

— Строимся, строимся в шеренги по десять…

— Батальоны, стройся! На плечо!

Ай Мин взялась за руки с Ивэнь и со стоявшей рядом крошечной девушкой. На площади еще оставались тысячи, быть может, десятки тысяч студентов. Неуклюже поднялись знамена университетов, дрожа, точно уже падали. Ивэнь и Ай Мин попали не в свою колонну и в итоге шли под флагом Бэйда. Вот первый и последний раз, подумала Ай Мин, как я в рядах Пекинского университета. Все достижения, которых она когда-то жаждала, сейчас казались бесконечно далекими — то были устремления совершенно другого человека.

На площадь въезжали танки, земля гремела и тряслась. Вокруг раздались отчаянные крики, Ай Мин обернулась — и увидела место, где раньше стояла Богиня демократии. Статуя была легкая, почти воздушная. Солдатам, тупо подумала Ай Мин, чтобы ее опрокинуть, и танков не надо было. Они бы это и голыми руками смогли. От танков и вертолетов по-прежнему все сотрясалось, словно сам бетон рвали на части. Они что, парад теперь устроят? — подумала она. Между тем солдаты напирали с обеих сторон, сгоняя студентов в узкий живой коридор. Ай Мин увидела, как солдат бьет молодого человека перед ней дубинкой. Шедшая за ним девушка развернулась и плюнула солдату в лицо. Но все же шествие неумолимо двигалось вперед. Люди вокруг нее рыдали. Впереди колонны предводители студентов затянули «Интернационал»[18]:

Вставайте в бой, рабы!

Не говори, что у нас ничего нет,

Мы победим, весь мир мы обретем.

Солдаты стояли и таращились.

Студенты покинули площадь. Они с Ивэнь откололись от шествия и пошли домой. Оторопев, они пробирались окольными путями, держась подальше от стрельбы. К тому времени, как они добрались обратно в переулок, уже взошло солнце и небо было белым.

1

День за днем они ходили по больницам в поисках Воробушка, но наконец, спустя три недели, Ай Мин отказалась притворяться. Вместо этого она предоставила матери ходить по больницам в одиночку, а сама сидела в своей комнатке, неотрывно глядя на кипу бумаг, склеенных липкой лентой в книжку-гармошку. В развернутом виде сочинение Воробушка свисало по обе стороны стола до самого пола. В этой музыке, подумала она, записано то, что отец никогда собственными ушами не слышал, у него не было доступа даже к скрипкам — не говоря уж о роялях. Музыка существовала лишь в его воображении — а теперь и тут, в тишине, на бумаге. На обороте он вывел цитату: «Красота оставляет отпечаток на разуме. Не одно мгновение уже кануло в прошлом, и их не вернуть, но мы с тобой знаем, что они были». День прошел, и сумерки превращались в тьму. Кто-то постучал в стекло, и Ай Мин подняла глаза, ожидая увидеть мать, но это оказалась Ивэнь — до невозможности бледная и до невозможности красивая.

— Ай Мин, госпожа Сунь меня за тобой послала. Кто-то ищет твоего отца и позвонил на телефонную станцию.

Лицо Ивэнь кого-то — или что-то — ей напомнило. Но что? Ах, держать твои бы руки! Ах, пойдем, пойдем со мною…

— Ай Мин, дай мне руку. Пошли вместе.

Ай Мин принялась было складывать отцовское сочинение, но затем бросила и оставила его как было. Оконная рама царапала ее голые ноги, пока она лезла на улицу, и Ай Мин задумалась, не выросла ли до чудовищных размеров. Чего бы она ни касалась, все это казалось непропорциональным в сравнении с ее телом. Бетон снаружи под босыми ногами оказался теплым — жар, прожигавший тело и исчезавший в воздухе.

Они пошли к госпоже Сунь; районный телефон, как правило, стоял на окне ее квартиры. Теперь же его занесли внутрь. «Для безопасности», — как раз пояснила госпожа Сунь, таща Ай Мин за руку в комнату. Там теснилось чрезмерно много мебели, а еще дедушка Сунь, бабушка Сунь, племянник, сын и внуки семейства Сунь, но все они подались назад, подальше от Ай Мин, словно та была неприятным, дувшим с пустыни ветром. Появилась госпожа Сунь и решительно повела Ай Мин к телефону. Трубка в руках Ай Мин была скользкой, словно вспотела. Она поднесла ее к уху и сказала:

— Слушаю.

— Алло? — у звонившего был приятный, мелодичный голос. Шанхайский акцент у него был странный — как бы слегка выцветший. — Мне нужен товарищ Воробушек.

На стенах словно отросло пятьдесят пар глаз. Самый младший из внуков госпожи Сунь бочком подобрался к Ай Мин и обнял ее колени.

— Моего отца нет дома. Извините, а кто звонит?

Человек сказал, что его зовут Цзян Кай, что он звонит из Гонконга и что он пианист. С тем же успехом он мог общаться с ней шифром — его слова не произвели на Ай Мин ни малейшего впечатления.

— Когда ваш отец будет дома? — спросил он. — Мне очень нужно как можно скорее с ним связаться.

Она узнала это имя, но в царившей вокруг сутолоке даже это невеликое знание рассыпалось, точно ком земли в руке.

— Не знаю.

— Завтра? — с надеждой произнес Цзян Кай. — Я боялся… Я видел новости по телевизору… — Его голос то появлялся, то исчезал. — Вы не подскажете, когда я смогу с ним поговорить?

— Я не знаю.

— Вы госпожа Ай Мин? — спросил он. — Это Ай Мин?

— Да.

— Ай Мин, мне нужно поговорить с вашим отцом. Все ли в порядке? Пожалуйста, доверьтесь мне…

— Мы все больницы проверили, — сказала Ай Мин.

— Больницы?

— Я не знаю… — Она испугалась, что ее голос дрогнет и, что если она снова расплачется, то никогда уже не сможет остановиться. Телефонная трубка у уха казалась до нелепости большой. — Напишите лучше моей маме. Я не знаю.

— Что произошло? Я друг вашего отца, Воробушек преподавал у меня в Шанхайской консерватории. Я живу в Канаде, я могу помочь, пожалуйста, позвольте мне помочь.

Ее замутило. Письма, иностранные марки, проигрыватель, незнакомец в белоснежной рубашке. Имя «Кай» так часто писалось и говорилось, что она и не догадывалась, что все это время это был один и тот же человек.

— Вам лучше написать маме. Я не… я не могу. — Она уже плакала — от растерянности. — Он всегда хотел играть на рояле.

— Что? — последовала пауза, а затем: — Ай Мин, вы еще здесь? Пожалуйста, не вешайте трубку!

Он кричал, и Ай Мин была уверена, что Ивэнь и семейство Сунь слышат, как из телефона плещет паникой, и это осознание привело ее в ужас.

— Я не знаю, как скоро вы сможете с ним увидеться, — сказала Ай Мин. — Его здесь нет. Не знаю. Его здесь нет.

— Ай Мин… — произнес он.

— Мне надо идти.

— Пожалуйста, подождите…

— Мне жаль, мне правда очень жаль, что я не могу вам помочь. Мне жаль, что вы не можете ему помочь.

Она отвела трубку от уха и протянула в пустоту.

Госпожа Сунь выкатилась вперед. Глаза у нее были красные, точно она жмурилась. Она взяла трубку; Цзян Кай продолжал что-то говорить. Госпожа Сунь вклинилась в трескучий шум:

— Товарища Воробушка с третьего июня не было дома. Не расстраивайте его дочь. Бедняжка правда ничего не знает. Она еще ребенок совсем…

Ивэнь держала ее за руку. Кто это дрожал? Она или Ивэнь? Почему их всех так трясло?

Стена семейства Сунь разломилась на спорящие голоса.

— Ты что, не слышал, что на школьном дворе, недалеко отсюда, трупы зарывают? Школа на запах жалуется…

— Что за чушь! Да когда ты поймешь уже…

Ай Мин осторожно переступила через детей и обошла бабушку Сунь, поглубже вжавшуюся в кресло. В квартиру набилось еще больше народу, но они с Ивэнь протолкались наружу, через дверь и в переулок. Многоголосый шепот иголками впивался ей в одежду, руки и ноги. Чтобы его стряхнуть, Ай Мин побежала вперед, прямо на улицу, боясь, что, если она закричит, если издаст хоть звук, случится что-то ужасное. На улице она влетела в проходившую мимо пару; женщина врезалась в мужчину, а тот отшатнулся вбок и уронил пакет с фруктами. У нее за спиной Ивэнь уже извинялась, и мужчина раздраженно заорал им быть поосторожнее.

— А если бы мы… — начал было он, но не закончил. — Ты погляди, — сказал он, поднимая с земли свои сливы. — Они же все помялись.

Улица казалась сюрреалистически нормальной. Кто-то убрал искореженные велосипеды. Ночная смена подметала тротуары, бакалейщик опускал железные рольставни, на досках объявлений была развешана «Жэньминь жибао». Ай Мин остановилась почитать: «Пагубные последствия буржуазной либерализации и духовного разложения — вот каковы причины этого контрреволюционного мятежа». Затем следовал репортаж о героических жертвах Народно-освободительной армии. Но в других статьях писалось о тяжеловооруженных солдатах и расстрелах из автоматов, словно сама газета рассыпалась на разные голоса. Ай Мин отвернулась. Ивэнь рассказывала, что в Пекинском университете, в Цинхуа и в педагогическом премьера Ли Пэна объявили врагом народа и что десятки тысяч студентов выбрасывали партбилеты и комсомольские значки и разводили из них костры.

— Но власти победили. Все кончено, — сказала Ивэнь. — Все же закончилось, так ведь?

Ай Мин ничего не могла на это сказать. Говорили, что в иностранных газетах пишут о бойне на Тяньаньмэнь, но она-то была на площади и видела, как студенты ушли. Они что, не знали, что танки пришли снаружи? Они что, не знали про погибших родителей, рабочих, детей?

Она вспомнила, как ехала в апреле на велосипеде по проспекту Чанъаньцзе и широкая улица казалась дорогой не только к центру города, но и к самому сердцу ее жизни. Открытое, нехоженое пространство площади. Она подумала о записях Прокофьева, Баха и Шостаковича, которые Воробушек прятал под полом в Холодной Канаве, подумала про Большую Матушку Нож и Папашу Лютню, которые уже ехали в Пекин. Подумала о лице матери, некогда столь бесстрастном, а теперь — неспособном скрыть боль. Как могла это быть все та же улица? Как могли это быть все те же стены? Как могла бы она притворяться, что все так и было?

Они вернулись по переулку. Дверь была открыта. Ай Мин вошла, как во сне, думая, что это вернулся Воробушек. Все кухонные шкафы были раскрыты настежь. Ай Мин услышала какой-то шум в дальней комнате, в собственной спальне.

— Погоди, — сказала Ивэнь. — Не входи.

Ай Мин выдернула руку из руки Ивэнь и пошла. В родительской спальне комод был перевернут вверх тормашками.

До нее доносились голоса — мужской и женский.

Она завернула за угол и вошла. Все ее книги кучей валялись на полу. И мужчина, и женщина — оба в гражданском — были ей незнакомы. Женщина попросила бумаги о прописке Воробушка и его заводской значок. Говорила она почти ласково. Ай Мин покачала головой. Мужчина деловито рылся в бумагах. Он разорвал ее конспекты и принялся рвать музыку, что лежала на столе — сочинение ее отца. Рвал он устало, почти бездумно — во всяком случае, так показалось Ай Мин, — как будто просто складывал просохшее белье или мыл посуду. Ай Мин принялась звать на помощь. Прибежала Ивэнь и стала орать на незнакомцев, чтобы те убирались и оставили их в покое. Женщина велела им найти трудовую книжку Воробушка, потому что они еще вернутся. По совершенно не понятным Ай Мин причинам ушли они через окно — вылезли прямо в переулок. Ивэнь попыталась было собрать обрывки нот, но Ай Мин сказала: «Оставь, оставь». Она опустилась на пол на колени, вынула клочки из руки Ивэнь и принялась рвать их на все более и более мелкие. Она хотела, чтобы все это исчезло. Ивэнь кричала на нее, звала по имени, пыталась отобрать ноты. Только потом, когда Ай Мин перестало трясти, она увидела, что натворила.

Ивэнь спасала что могла. Но в конце концов им с Ай Мин удалось сложить воедино только девять страниц. Остальное произведение Воробушка пропало.

Лин беззвучно открыла входную дверь, скинула туфли и прошла в комнату Ай Мин. Луна светила тускло, ночь была совершенно тиха, дочь спала, свернувшись на боку и вытянув одну руку. Книга, которую Ай Мин читала еще несколько недель назад, «Полное собрание писем Чайковского», так и лежала, открытая, рядом с ней на полу. С визита сотрудников госбезопасности прошло уже три дня. Ай Мин прибралась в комнате и избавилась от оставшейся после агентов разрухи, но Лин все равно казалось, что она видит за столом их следы, словно выточенные на половицах.

Лин села на пол возле следов.

Ай Мин как будто слегка повернулась. Во сне страхи оставили дочь, так что она казалась моложе и больше похожей на ребенка, которым была прежде.

Лин отчаянно хотелось улечься рядом с ней, заснуть и избавиться от собственных мыслей. С самого четвертого июня ее сослуживцев по «Радио Пекина» одного за другим вынуждали писать обличения студенческого движения; нескольких сняли с должности. Жизнь продолжалась; она словно откатилась назад. Ее собственная капитуляция, знала Лин, лишь вопрос времени. На новых занятиях по политинформации, обязательных для всех, требовалось выражать поддержку партии. Если кто-то думал иначе, мечтал иначе, общество пеклось о том, чтобы таким не доставалось работы — и места. Как же быстро возобновилась прежняя жизнь.

Во всяком случае, ее сослуживцы все видели то же, что и она, и тоже неделями ходили на демонстрации. Но четвертого июня Лин пошла по больницам одна. Людей она там повидала всяких — клявших солдат на все лады, вопящих, плачущих. Предпринимателей в костюмах, партийных чиновников из райкомов и исполкомов, медсестер, строителей, рабочих. В больнице Фусин, на земле, во дворе и в сарае для велосипедов, лежали трупы. На стене висела пара длинных листов бумаги — список имен опознанных. Лин видела труп молодого человека, на запястье которого до сих пор болтался ремешок от фотоаппарата. Видела женщин своих лет. Тела лежали даже у входа. Подбежала медсестра, умоляя ее сдать кровь — в больнице, сказала она, донорская кровь кончилась, и люди умирали, когда их можно было еще спасти. «На Мусиди. В Сидане…» Люди вокруг Лин двигались слишком быстро — или слишком медленно. Она сдала кровь в комнате, где царила полная суматоха, а затем отправилась дальше — в детскую больницу, больницу при почтамте и затем в Пекинский медицинский центр. Раненых становилось все больше, и наконец их поток стал бесконечным. Она заглядывала во все лица и изучала каждый клочок одежды. Смотрела на ноги и на туфли, на рты, на глаза, на множественные пулевые ранения и растерзанные тела. Те лежали в моргах на соломенных матрасах и грязных белых простынях. Имелась и книга записей. Если имя погибшего было неизвестно, медсестры и врачи записывали пол и примерный возраст покойника, вещи, найденные у него или у нее в карманах, цвет пиджака или крой юбки. Выйдя из Народной больницы, она наткнулась на солдат. Те стреляли в гражданских бесцельно и без разбору, крича, что все прохожие — контрреволюционеры. Хулиганы. Лин, ничего не видя перед собой, поехала на велосипеде домой: она так обезумела от горя, что уже ничего не боялась. Когда она подошла к собственной двери, то взялась за ручку и не в силах была пошевельнуться; из самого сердца по ней расползалось ледяное онемение. Первые несколько дней она вообще почти ничего не чувствовала.

Теперь же, в спальне Ай Мин, она видела перед собой заявление, которое написала, но еще не подписала — в поддержку применения войсками силы против демонстрантов; видела его так ясно, словно держала в руках. В нем она выражала преданность Дэн Сяопину, премьеру Ли Пэну и Коммунистической партии. Она видела больницы. Подумала о Кае, Профессоре, Чжу Ли, Старой Кошке. Она видела десятилетия предательства и любви и целую жизнь, полную верности. Видела ложные поверхности, двумерные лезвия, что могли достать до самого сердца вещей и прорезали все насквозь.

Лунный свет скользил по лицу дочери, придавая ему вид угловатый, гладкий и холодный. Лин встала и вышла в проходную комнату. Проигрыватель Воробушка покрылся слоем пыли, которая ее раздражала, и она машинально взялась за тряпку и принялась тщательно протирать его со всех сторон. Закончив, она открыла крышку. Внутри оказалась пластинка с записью Гленна Гульда с Иегуди Менухиным — баховская Соната № 4 до-минор. Каковы были последние слова, что сказал ей Воробушек? Каков был его последний брошенный на нее взгляд? Их жизни, знала Лин, были связаны воедино. Она опустила иголку, и музыка ожила — уверенный поток рояля, лирическая точность скрипки.

После, сняв пластинку с проигрывателя и сунув ее на место в картонный конверт, Лин обнаружила письма. Все письма из Канады и Гонконга.

На следующий день новый директор радиостанции вызвал Лин к себе в кабинет. Он уведомил Лин, что тело ее мужа было обнаружено утром четвертого июня и что его уже кремировали.

— Тело? — переспросила она.

Потолочный вентилятор крутился так медленно, словно электричество в здании сочилось через воронку.

— Вы должны забрать прах из крематория. Вот у меня тут записан адрес. Если в течение трех дней прах не будет востребован, крематорий будет вынужден его утилизировать.

— Как умер мой муж? — спросила она.

Директор уставился на лежавшие перед ним бумаги.

— От инсульта.

Они посмотрели друг на друга. Лин хотелось закрыть глаза, но рассудок ей не позволил.

— А где именно у него случился инсульт?

Директор подвинул бумаги к ней.

— Дома.

Она уставилась на страницу, на строчку, ожидавшую ее подписи, не в силах отреагировать.

— Вообще-то, раз уж вы здесь, — продолжал директор, — у нас есть еще проблема. Ваша дочь зарегистрировалась на сдачу вступительных экзаменов в следующем месяце. К сожалению, поскольку она сравнительно недавно прописана в Пекине, мы столкнулись с некоторыми сложностями. Проверка политической благонадежности, сами понимаете… конечно же, я сделаю все, что могу, чтобы обеспечить ей место.

Он сложил ладони так, будто в них лежало нечто драгоценное.

— Судя по всему, ваш муж поддерживал связь с людьми, питавшими неприязнь к партии. Любые предоставленные вами сведения помогут нам в нашей работе. Некоторым уже предъявлены обвинения, и они задержаны. Это серьезная классовая борьба, и все мы должны внести в нее свой вклад. Партия вас не подведет. Партия понимает, что многие перспективные кадры заблуждались под влиянием горстки действительно опасных злоумышленников. Партия говорит так: кто сознается, того ждет снисхождение, кто будет сопротивляться — того ждет суровая кара.

Больше всего Лин потрясло то, что она даже не злилась. Злость тоже могла рассеяться; но пустота, пришедшая ей на смену, вполне могла оказаться вечной.

— Он уже умер, — сказала она наконец. Когда директор ничего не ответил, она спросила: — Чего вам еще от него надо? Я всю жизнь отдала партии. Всю жизнь. Чего вам еще от меня надо? Мне больше нечего сказать.

Она подняла глаза: выглядел директор пристыженным. Он молчал.

Она взяла ручку и подписалась.

А после того мир снаружи состоял лишь из пересекающихся плоскостей — угол за углом; снять их все, как шкурку с апельсина — и под ними окажется лишь еще такая же, только уже другая плоскость. Целая жизнь осмотрительности и жертв означала, что довериться Лин было некому. В крематории ей выдали картонную урну с прахом — деревянные у них закончились. Возможно, в картонке оказалась бы только еще одна коробка, а в той — еще и еще, и так до бесконечности. Дрожа, она развязала шнурок и подняла крышку. Пепел свалялся вокруг обгорелых кусочков кости, его мягкость и невесомость ее сломили. Она опустила крышку на место, привязала урну к велосипеду и поехала домой.

Все меняется, думала она, быстро крутя педали, словно надеясь убежать от самой себя. Слишком многое она повидала. Да, все еще могло измениться — не для нее, не для Воробушка, но для Ай Мин. Ее сердце было разбито, и с этим ничего уже было не поделать. Но для ее дочери за этой горой была еще другая гора, за этим морем — еще море.

Кода

В голове у меня сотня возможных финалов истории Ай Мин. Быть может, она просто хотела отделаться от прошлого и взяла себе новое имя и новую жизнь. Быть может, она ввязалась во что-то, о чем не могла нам рассказывать. Быть может, ей все-таки вышли боком поддельные бумаги. В последние несколько лет я была просто-таки одержима этим последним шансом — рассказывали о китайских иммигрантах, затерявшихся в лабиринтах миграционных центров; многие прибыли в Китай после демонстраций 1989 года на Тяньаньмэнь и так и не получили надлежащих бумаг. В начале девяностых Соединенные Штаты приняли Акт о защите китайских студентов, предложив ПМЖ тем студентам, кто участвовал в протестах. Однако это предложение действовало, только если они прибыли в Америку в период с 5 июня 1989 года по 11 апреля 1990 года. Ай Мин пересекла американскую границу в мае девяносто первого. Десять лет спустя, в две тысячи первом, когда задерживать на границах стали всех подряд, в ходе этих крутых мер всплыли и те, кто некогда не получил бумаг.

Порой в Ванкувере я навещаю квартиру, где мы жили с мамой и отцом. Я воображаю себе, что мы с Ай Мин встретимся там при самом невероятном стечении обстоятельств. Улица все та же, и дома практически не изменились. Порой человеческие жизни вновь сходятся вместе, порой им только и нужно, что место для встречи, везение, вера. Много лет назад Ай Мин мне рассказала, что ее мать долго еще стояла на перекрестке Мусиди, ждала Воробушка, вспоминала — еще долго после того, как его жизнь оборвалась.

20 июня 2016 года. В Шанхае у окна, рядом с которым стоял со скрипкой профессор Лю, горели две лампы. Его большие седые брови приводили мне на ум подснежники. Пианистка, госпожа Ван, в полуночно-синем шелковом платье, сидела за роялем, готовая начать.

Рядом со мной дочь профессора Лю, наш звукорежиссер, напряженно смотрела в экран ноутбука. Она стянула наушники, потерла лоб, снова их надела и на шанхайском наречии попросила начать саунд-чек. Музыканты сыграли вступление к Четвертой сонате Баха до-минор.

В комнате было человек тридцать — в основном музыканты и композиторы, кое-кто из которых знал Воробушка не один десяток лет назад. В первом ряду Ивэнь прижимала к себе дочь. Слева от нее сидела двоюродная бабушка Ай Мин, Старая Кошка.

Комната замерла. Профессор Лю вскинул скрипку. Соната Воробушка для скрипки и фортепиано, посвященная моему отцу, началась.

Сперва скрипка играла соло — медленно расходившийся нотный шов. Когда вступил рояль, я увидела человека, нарезавшего размеренные, изящные круги, увидела, как он ищет ускользающий от него центр, прекрасную сердцевину, что обещала конец скорбям, легкость свободы. Рояль выступил на первый план, и скрипка взмыла вверх — идущий по комнате мужчина и плачущая, взбирающаяся по лестнице девушка; они играли так, точно одно могло слиться с другим, точно они могли успеть вовремя и искупить все одним-единственным, все перекрывающим мгновением. И даже когда они играли одни и те же ноты, рояль и скрипка неизменно держались порознь, их манили разные жизни и разные времена. И все же и в своей раздельности, и в тишине они таили в себе друг друга. Когда-то давно Ай Мин переписала для меня стихотворение:

Мы тайно доверили друг другу

в тихом полночном мире,

Что желаем расти вместе на земле,

две ветви одного дерева.

Земля пребудет, небеса пребудут,

хоть обоим и настанет конец.

Волны звука плыли по экрану компьютера, все возвращающиеся, но вместе с тем непредсказуемые, повторяющиеся — но всякий раз новые. Я увидела, что Старая Кошка кивает. Шторы на окне все шевелились.

Здесь, в этой комнате, главным стал звук — тут были только Воробушек, Кай и Чжу Ли. Отсчет и обратный отсчет, финал, которому никогда было не стать настоящим концом. То, что еще не свершилось, только должно было настать, и книга оставалась незаконченной. Мы любили и были любимыми.

Ай Мин, подумала я, мы с тобой до сих пор здесь.

Вокруг нас распахивалась первая часть сонаты, клубясь как дым.

* * *

В Дуньхуане, на западной окраине Китая, Завиток, Вэнь Мечтатель и киномеханик Бан сортировали ксерокопии. Шел 1990 год. Ай Мин сидела напротив них за столом и смотрела, как чуть покачиваются три седые головы. Все они жили у киномеханика Бана и несколько недель отдыхали, ожидая, когда можно будет приступить к подготовке к дальнейшему путешествию. Летнее небо здесь было глубокого, серебристого белого цвета.

Киномеханик Бан, лицо у которого было как сушеная розовая слива, зарабатывал себе на жизнь тем, что подметал знаменитые пещеры Могао. Ай Мин нравилось про них слушать, так что она спросила, какая пещера его любимая. Киномеханик Бан рад был отвлечься. Он сказал, что некоторые пещеры Могао расписаны фресками с видениями рая, датируемыми IV веком.

— Но художник представлял себе рай лишь как подобие земной жизни, — сказал он. — Танцы, вино, книги, мясо и музыка. Рай дарит нам все то, что мы так и не научились должным образом распределять, несмотря на превосходную работу исполкомов и сельсоветов.

Грунтовая дорога за его кирпичным домишком уводила в пески пустыни Такла-Макан. Как раз этим утром мимо, покачиваясь, прошел караван верблюдов, возвращавшийся домой после семидесятивосьмидневного похода через пустыню Гоби; опустевшие горбы животных свисали, как вспоротые подушки. Ай Мин никогда в жизни не видела верблюда и решила, что с горбами у них что-то случилось. Киномеханик Бан так смеялся, что у него выпал слуховой аппарат. Ай Мин хотелось провалиться сквозь землю — ну или, на худой конец, кануть в ворота Цзяюйгуань, Врата Скорби, где Великая Китайская стена на западе подходила к концу. Когда-то она мнила себя ученой, но даже не знала, что горб верблюда пустел и становился мягким, как сдутый воздушный шарик.

Вмешалась Завиток с воспоминаниями о верблюде, которого знавала, когда ей было чуть за тридцать — когда отбывала срок на «Ферме 835». Верблюда звали Саша.

Киномеханик Бан вновь сражался со слуховым аппаратом — выглядело это так, будто он пытался заново пристегнуть себе ухо.

— О, — сказал он, когда наконец установил его как надо. — Кстати о рояле, который вы хотели, — я его нашел. Играет на нем старый правый уклонист, сослан в Дуньхуан в пятьдесят восьмом, раньше был физиком. В прошлом году у него наконец срок закончился, но до возвращения домой пока так и не дошло. Вот точно, как в старых книгах говорится: «Ныне нашему императору пришлось скитаться»[19]. Ну, как бы то ни было, мы прочитали ноты, эти девять страничек-то, и он сказал, что за несколько дней их подготовит. Как-то да скрепит вместе. По крайней мере, хоть какое-то впечатление о том, как это звучало, у нас будет.

— Киномеханик Бан, — сказала Завиток, — если ты сыграешь партию скрипки, то, думаю, как раз выйдет как надо. Сможешь это изобразить на эрху?

— Конечно-конечно, — сказал Бан. — Мы ж тут целый, на хрен, оркестр.

Ай Мин, Завиток и Вэнь Мечтатель путешествовали все вместе уже пять недель и успели одолеть две тысячи пятьсот километров — поездом, автобусом, на телеге, на мопеде и на своих двоих. Ее двоюродные дед и бабушка, которым было уже за шестьдесят, обладали выносливостью лам. Все их вещи умещались в один-единственный чемодан; об этом багаже заботились с наивысшим тщанием, и все же выглядел он таким потрепанным, словно прожил уже десять тысяч жизней. Завиток и Вэнь могли выжить на кипятке и редиске и питаться хоть солнечным светом и пыльным воздухом. Ай Мин не уверена была даже, что они вообще когда-нибудь спят — потому что всякий раз, как она открывала глаза, будь то в полночь, в три часа ночи или на рассвете, они неизменно бодрствовали.

Вэнь рассказывал ей о пустыне, о товарище Стеклянный Глаз и о ее собственном отце, Тихой Птичке. Завиток рассказывала о Большой Матушке Нож, госпоже Достоевской и Чжу Ли. Порой Ай Мин плакала без причины, даже если история была с хорошим концом. Порой, когда история была грустная, она ничего не чувствовала — даже биения собственного сердца.

Теперь же Завиток раскладывала по порядку страницы очередной Книги записей, потому что они выпали на землю и все перепутались. Ай Мин наблюдала за Вэнем Мечтателем. В его лице была угловатая четкость, какое-то невообразимое спокойствие. В солнечных лучах его седые волосы казались почти прозрачными.

Вэнь решил переписать последнюю главу от руки. Писал он курсивом и, вырисовывая иероглифы, почти не отрывал кисть от бумаги. Что-то в этом всем было циклическое и вечное, как вода.

Он поднял на нее глаза и отложил кисть. Слово, которое он только что написал, было 宇 (и), что значило и комната, и вселенная.

— Дитя мое, ты знаешь, куда хочешь отправиться?

Она вспомнила, как гуляла с отцом по Тяньаньмэнь и как сказала ему: Канада. Теперь же она сказала:

— Не знаю. Просто хочу оставить все это позади.

Вэнь грустно поглядел на нее.

— Но даже после такого когда-нибудь тебе, может, придется продолжить как-нибудь по-другому.

— Как? — спросила она.

Он не ответил. Взялся за кисть и продолжил писать. Невысокая стопка тетрадей, лежавшая рядом с ним, словно чуть приподнялась, как меха гармошки. Ай Мин изучала фотографию, которую он всегда держал рядом. Чжу Ли держала скрипку так, будто это инструмент, дерево и струны — а не ее мысли и не ее будущее — нуждался в защите. Что, если здесь мне и нужно остаться, задумалась Ай Мин. Что, если я не смогу выжить одна? Она казалась сама себе незнакомкой, словно тело ее было огромным домом, в котором она соизволила посетить лишь одну комнату.

— Как продолжить? — сказал Вэнь. — Твой отец тоже много над этим думал. Много лет он вообще не писал музыки. Председатель Мао дал нам определенный взгляд на мир — так же, как Маркс, Энгельс и Ленин. Все поэты и писатели, и все философы. Они соглашались насчет проблем — но никогда не насчет решений. Шостакович и Бах научили твоего отца слушать по-другому. Я каждый день думаю о твоем отце… Быть может, позже, когда он снова начал писать, он пытался слышать эти разные голоса одновременно со своим, чтобы музыка росла из сломанной музыки, чтобы истины, которые он постиг, не уничтожали мир, но становились его частью. Когда я был один, я часто себя спрашивал — разве можно одной ладонью прикрыть небо? Как можно так жить — и так мало видеть? Ай Мин… Я о стольком жалею. Все мне говорят, до чего ты похожа на Чжу Ли. Никогда не пытайся быть одним и только одним существом, одним цельным человеком. Если тебя любит так много людей — то как ты, если по правде, можешь быть лишь одним-единственным созданием?

Она ничего не поняла.

Вэнь дописал строчку. Глава сорок вторая, в которой Четвертое Мая добирается до края пустыни. Она так сильно постарела… а ее друг Да Вэй давно уже покинул этот мир.

— Дядюшка Вэнь, а как вы думаете, сколько всего есть глав?

— Однажды я задал жене ровно тот же вопрос. Она сказала мне: Вэнь Мечтатель, глупо и самонадеянно полагать, будто у истории есть конец. Возможных концов столько же, сколько и возможных начал.

Ветер пустыни кружил Ай Мин голову. Она привыкла ложиться рано, вставать поздно, дремать после обеда и перед ужином. Всякий раз, открывая глаза, она чувствовала, что голова у нее огромная, руки крошечные, а легкие сплющило. Как-то днем она проснулась и услышала голоса своих трех попечителей и Большой Матушки Нож, которая приехала к ним с юга и умудрилась раздобыть для Ай Мин фальшивые документы. Большая Матушка уже почти ничего не видела, и порой, когда она слишком много думала о Воробушке и о своих сыновьях, из ее зрячего глаза — который тоже теперь слепнул — катились слезы. Ай Мин никогда еще не видела, чтобы ее бабушка скорбела; она нежно утирала ей слезы, и тогда Большая Матушка ворчала: «Кто это там?» — «Я». — «А, ты».

— Итак, допустим, моя внучка перешла киргизскую границу, — говорила Большая Матушка. — А даль- ше что?

— Ты что, издеваешься? Если она дотуда-то доберется, дальше — делать щедрое подношение пресветлой Си-ван-му, повелительнице Запада, — это говорил киномеханик Бан.

— А как насчет того, чтобы устроить ей проезд через Стамбул? Она говорит, что хочет в Канаду.

— В Канаду?

— У Воробушка там есть друг. Музыкант, — Большая Матушка помедлила. — Был друг.

Ай Мин, не моргая, глядела на залитую ярким светом комнату. По правде говоря, будущее внушало ей ужас. Никогда ей не учиться в Пекинском университете, никогда не повторять за Ивэнь, не вступить в Коммунистическую партию и оттуда потом не выйти, не принести цветы на площадь Тяньаньмэнь. Ай Мин сдала письменные вступительные и набрала высокий балл, но когда пришли результаты, сказала матери, что не хочет — не может — остаться. Лин, казалось, была вовсе не удивлена. «Твой отец хотел, чтобы у тебя был выбор», — сказала она. Но что, если все это было ошибкой? Что, если ей просто не хватило смелости? На то, чтобы и дальше жить в Пекине, потребовалась бы смелость. Мать уже уволилась с радиостанции и переехала обратно в Шанхай, к Старой Кошке. Ай Мин боялась, что жизнь, которая вроде бы расстилалась впереди, вдруг замерла и повернула назад. Что она вечно будет нести ее назад.

Она думала, что плачет беззвучно, но в комнату вошла Завиток. Завиток была красива и грациозна, как писаное слово, но всякое слово было легко стереть. Когда-нибудь, подумала Ай Мин, не в силах совладать с потоком чувств, я открою глаза — и никого из вас не будет, а я останусь совсем одна. Завиток погладила ее по голове. Когда двоюродная бабушка смотрела на нее — что она видела? Неужели я правда лишь конструкция? Неужели когда-нибудь кто-то станет конструкцией в форме меня, моей копией?

— Я так боюсь, тетя Завиток. Я так боюсь быть одна.

— Обещаю тебе, Ай Мин, со временем станет легче.

Она заснула, а когда она снова проснулась, было уже темно. В ночи кружили голоса Завитка и Большой Матушки.

— А лагерь, из которого сбежал Вэнь…

— А я тебе разве не рассказывала? — сказала Завиток. — Он вернулся туда на него посмотреть, а тот исчез. Целый лагерь поглотила пустыня, как никогда и не было.

— А помнишь…

От того, как Большая Матушка заговорила было и осеклась, у Ай Мин зашлось сердце.

— Дом народного отдыха «Красная гора», — сказала Завиток.

Большая Матушка что-то пробормотала.

— Шанхай во время оккупации, — сказала Завиток. — Зеленая шапочка, которую ты связала Воробушку. Слова «Жасмина». Старая Кошка. Да Вэй и Четвертое Мая. Чжу Ли храпит у нас в хижине и спихивает тебя с кровати.

— Четыре вдовушки, твои соседки.

— Мальчик, который вел слепых музыкантов, рука к локтю, локоть к руке. И мы трое идем через всю страну.

— Столько детей, — сказала Большая Матушка.

Ай Мин услышала, как на стол поставили чашку.

— Вы же вернетесь жить со мной, да? Вы с Вэнем.

— Ты нас захочешь выгнать, да не сможешь, — ответила Завиток.

— Она была хорошей девочкой, — сказала Большая Матушка. — Храброй девочкой.

Завиток напевала обрывок мелодии — кусочек бесконечной сонаты Воробушка. Большая Матушка взяла слова из «Песни холодного дождя» и «Из дальних мест» и присоединилась, запев их под музыку Завитка. Мотивы были из песен и стихов, которые Ай Мин наполовину узнавала, песен, которые пел ей в детстве отец. Гармония была богатой — и вместе с тем надломленной, поскольку обе певицы успели уже так сильно постареть, и они столько всего любили и со стольким простились; и все же музыка и контрапункт к ней — оставались. «Судьбой тебе назначено вернуться, — пела Большая Матушка, — в вихрящейся пыли, неудержимо поднявшись, как туманы на реке».

Ай Мин сидела на постели. И слушала.

* * *

Ай Мин везла с собой маленький чемоданчик. В начале пути он был тяжелый и битком набитый, но мало-помалу пустел — по мере путешествия, которое заняло больше трех месяцев.

Пожилая дама, что некогда была переводчицей, встретила ее на киргизской границе и проводила до Стамбула.

Из Стамбула Ай Мин вылетела в Торонто.

В чемодан она положила одну смену одежды, зубную щетку, полотенце, мыло и термос с чаем; фотографию Чжу Ли, Кая и отца; письмо от Ивэнь. Она чувствовала себя Да Вэем, плывущим за океан, контрабандистом с фрагментом шифра. Отцу ее так и не выпало возможности пересечь границу страны.

Я все это сделала для родителей, подумала она, и для себя. Могло ли такое быть, что все в жизни с самого начала предначертано? Этого Ай Мин принять не могла. Я забираю эту запись с собой, подумала она. Я ее храню. Даже если все повторяется, все равно не в точности так же. Вэнь Мечтатель сказал: она могла бы взять имена погибших и спрятать их, одно за другим, в Книге записей, рядом с Четвертым Мая и Да Вэем. Она населит этот вымышленный мир подлинными именами и подлинными деяниями. Они будут жить дальше — опасные, как революционеры, и неуязвимые, как призраки.

В Торонто она дождалась, пока моя мама ей позвонит.

В Ванкувере я протянула руку и взяла у нее чемодан.

Книгу написать просто. А еще проще, если книга уже есть, если ее передавали из рук в руки в разных версиях, перестановках и вариациях. Никому не под силу в одиночку рассказать такую большую историю, и в моей собственной Книге записей, конечно, кое-каких глав не хватает. Жизнь Ай Мин, последние дни моего отца: день за днем, год за годом я пытаюсь увидеть чуть больше. В Шанхае Тофу Лю мне рассказал, что Бах перерабатывал псалмы и народные песни, Малер перерабатывал Ли Бо и Ван Вэя, Воробушек в своих сочинениях цитировал Прокофьева, а другие, как Чжу Ли и как мой отец, посвящали себя интерпретации музыки, которая писалась вовсе не для них. Вся Книга записей утеряна — но кое-какие предметы и сочинения сохранились. В Дуньхуане, где Ай Мин жила у Завитка и Вэня Мечтателя, в пещере, запечатанной около 1000 года нашей эры, нашли сорок тысяч рукописей. В 1900 году, когда землетрясение сдвинуло камни, настоятель храма, хранитель пещер, обнаружил клад — целые башни страниц, что сохранил сухой воздух пустыни. Вперемешку с китайскими молитвами лежали документы на санскрите, на тибетском, на уйгурском, на согдийском, на еврейско-персидском, сирийском и хотаносакском; парфянский отрывок, записанный манихейским письмом, тантрическое наставление, записанное письмом староуйгурским, просроченный счет за верблюда. Баллады, описи, циркуляры и пожертвования. Письмо жены к мужу, которое гласило: «Да я бы лучше за свинью пошла, чем за тебя». Карты звездного неба. Правила настольных игр. Извинения гостя за то, что напился допьяна и дурно себя вел. Стихи в честь любимого осла. Купчая на продажу брата. Вариации на дописанное произведение Воробушка, «Солнце над Народной площадью», звучат по всему Китаю. В торговых центрах, городских парках, частных домах, на персональных компьютерах, в ночных клубах; в наушниках на площади Тяньаньмэнь, в месте, которое китайские архитекторы некогда замышляли как нулевой километр, точку, определяющую все остальные. Быть может, никто не знает, откуда взялась оригинальная запись — или знает, что появилась она, как вирус в интернете. Возможно, рано или поздно имя композитора и вовсе забудется. Математика научила меня тому, что малое может очень быстро превратиться в большое, а еще — тому, что малое никогда не исчезает полностью. Или, другими словами, что деление на ноль равняется бесконечности: ничто из чего-то извлекать можно бесконечное количество раз.

На сегодняшний день мы с Ивэнь оставили бессчетное количество копий Книги записей — и в интернете, и даже в книжных магазинах Пекина, Шанхая, Дуньхуана и Гонконга. Когда я в Шанхае встречалась со Старой Кошкой, она показала мне свои тридцать девять глав Книги записей, переписанные Вэнем Мечтателем еще в 1950 году.

Старая Кошка мне рассказала, что однажды, в обозримом будущем эта библиотека, которая сама претерпела уже так много преображений, перейдет от нее к Ай Мин.

— Я еще с детства понимала, — сказала она, — что бескрайний вид открывается только с самых опасных высот.

Затем, словно обращаясь к кому-то другому, она прибавила:

— Лин, передай будущему от меня привет.

А затем Старая Кошка, которая даже в инвалидной коляске сидела в костюме и держала в нагрудном кармане сверкающую серебряную ручку, улыбнулась мне и сказала:

— Боги мои… До чего же ты похожа на своего отца!

Стоило ей это сказать, как я поняла, что и эти страницы — лишь одна из вариаций. Какие-то главы так и должны остаться неполными; нет им ни конца — ни начала.

Я продолжаю жить дальше, прощаться с родителями и искать собственную свободу. Я буду ждать, пока Ай Мин не найдет меня, и буду и дальше верить, что я ее найду — быть может, завтра или через дюжину лет. Она потянется за книгой на полке. Или включит радио и услышит мелодию, которую узнает — которую всегда знала. Она подойдет поближе. Сперва она не поверит — но затем вспомнит строчку, подслушанные на улице давным-давно слова, которые так и не были до конца ею забыты.

В час нового рассвета, когда настанет завтра, мы будем еще крепко спать.

Но запомни мои слова: не все пройдет.

Благодарности

Чарльзу Бьюкену и Саре Чалфант — мои любовь и благодарность. Меня поддерживали ваши уверенность и мудрость.

Спасибо Линн Генри из Knopf Canada, Белле Лэйси из Granta Books и Кристин Попп из Luchterhand Literaturverlag за их необыкновенную проницательность, щедрость и преданность этой Книге записей. Мне несказанно повезло, что я прошла этот путь вместе с вами.

Я благодарна за финансовую поддержку Университету им. Саймона Фрэйзера, Гуэлфскому университету, Наньянскому технологическому университету в Сингапуре и Совету по делам искусств и художественной литературы Квебека. Спасибо Катарине Нарбутович и Программе художников в Берлине DAAD, приветствовавшей меня не только как члена семьи, но и как состоявшегося художника. Начало «Не говори, что у нас ничего нет» было положено в атмосфере свободы и открытости, созданной для нас в Берлине.

Моим студентам и коллегам-преподавателям с магистерской программы по литературному мастерству в Городском университете Гонконга, которая была закрыта из-за внутренней и внешней политики, и моим гонконгским друзьям — спасибо вам за шесть прекрасных лет.

Несколько людей помогли — финансово, художественно и духовно — мне справиться с трудными временами. Спасибо вам, Эллен Зелигман, Чжан Илань, Дэвид Чарианди, Софи Макколл, Стивен Гэллоуэй, Сара Блэкер, Фануэль Антви, Юханна Скибсруд, Аманда Окопски, Прийя Базил, Сюй Си, Сара О’Лири, Анита Рау Бадами, Эли Кралджи Гарднер, Мишель Гарно, Дионн Бранд, Гилен Расин, Цици Дангарембга, Клаудия Крамачек и Тобиас Венцель.

Эмили Вуд и Джону Асфуру, и моей матери, Матильде Тьен, которая слишком рано покинула этот мир. Как писал Джон: «Когда смерть застанет меня на обочине стихотворения, я только об одном буду жалеть — что недостаточно долго держал тебя в объятиях».

Моему отцу и Кэтрин Луо — за их любовь и верность. Рави Хаджу — за все.

Не всех, кто поддерживал и улучшал эту историю, можно перечислить по именам. Моим дорогим друзьям в Шанхае, Ганьчжоу, Пекине и Дуньхуане — спасибо за то, что сопроводили меня в путешествии по этой Книге записей, и за попеременные воспоминания об истории. Запомните мои слова: не все пройдет.

Примечания

38 «Гляди, как ночь поворачивает на день…» — переложение текста Pink Floyd из песни «Set the Controls for the Heart of the Sun», который, в свою очередь, является переложением стихотворения «Без названия (iii)» поэта династии Тан Ли Шанъиня из «Поэзии поздней эпохи Тан».

49 «Между мною и тобою разливается река…» — «Поездка в Синьцзян», News Plus, Международное радио Китая, Пекин. 1 ноября 2013 г., радиоэфир.

Текст народной песни, переведенной с русского на китайский и записанной музыкантом Вань Лобинем, некогда мечтавшим учиться в Парижской консерватории. В возрасте двадцати пяти лет он познакомился с музыкой Синьцзяна и был покорен ею, не один десяток лет он странствовал по региону, собрав и адаптировав более 700 песен в восьми альбомах. Девятнадцать лет своей жизни он провел в тюрьме.

50 «Канула юность моя, как перелетная птица…» — «Поездка в Синьцзян».

61 «Я хотел бы быть мудрецом…» — Бертольд Брехт «К потомкам».

106 «Свадьба девицы вдали от родителей…» — переложение стихотворения Вэй Инъу «Моей дочери в день ее свадьбы с сыном семейства Ян».

107 «Когда ум возвышен…» — переложение стихотворения Вэй Инъу «Развлекая ученых в моей резиденции в дождливый день».

128 «Как же ты притворяешься, что не видишь этого острия, что пронзает тебе сердце?..» — из песни миссионера-иезуита, китаиста и музыканта Маттео Риччи (1552–1610). См. Rhapsody in Red: How Western Classical Music Became Chinese (New York: Algora Publishing, 2004), 59.

144 «Да этим детишкам инструменты и не снились!» — Ли Дэлунь, который привез пожертвованные музыкальные инструменты в штаб коммунистов в Яньане в 1946 г. и стал основателем, художественным руководителем и дирижером оркестра. См. Sheila Melvin, Jindong Cai в Rhapsody in Red, 176.

158 «Мы тайно доверили друг другу в тихом полночном мире…» — переложение стихотворения Бо Цзюйи «Песнь вечной печали».

204 «Томлюсь любовью я к утраченному раю…» — переложение стихотворения из «Чуских строф» «Дальний путь».

206 «Блуждают родные…» — переложение стихотворения Бо Цзюйи «Чувства при любовании луной».

211 «Лунный свет у моей постели…» — Ли Бо «Тихие ночные размышления».

212 «Улицы — наши кисти…» — Владимир Маяковский «Приказ по армии искусства», декабрь 1918 г.

212 «Желтая пыль, под тремя горами чистые воды…» — Ли Хэ «Видение неба».

224 «Не стоит нам бояться собственных голосов…» — взято из интервью Ай Вэйвэя Цинь-цинь Яп. См. Ai Weiwei, Beijing-Works, 1993–2003 (Hong Kong, Timezone 8, 2003), 41.

274 «…удаляет 16 % всех бесед в китайском интернете» — Дэвид Баммам, Брендан О’Коннор и Ной А. Синг. См. «Censorship and Deletion Practices in Chinese Social Media», First Monday, 17.3 (March 2012).

276 «Могу ли я сейчас проснуться, пересечь границу и очутиться рядом с ней?» — вдохновением послужило «Таким образом, теряя сознание, мы иньгуочжи («падаем в обморок и переходим на ту сторону»), а пробуждаясь, мы сингуолай («просыпаемся и возвращаемся сюда»). См. Perry Link, An Anatomy of Chinese: Rhythm, Metaphor, Politics (Cambridge: Harvard University Press, 2013), 9.

282 «И красоте смерть суждена!» Фридрих Шиллер.

292 «Береза, ель, тополь становятся прекрасны…» — отрывок из письма Шиллера Кернеру от 23 февраля 1783 г., озаглавленного «Красота есть свобода выбора обличья».

«…подвергнуть критике представителей буржуазии, которые проникли в партийный аппарат…» — Мао Цзэдун «Циркуляр 16 мая».

367 «Воды социализма вскормили меня…» — песня «Томление по Мао Цзэдуну» в обработке Ли Цзефу.

371 «Старый паромщик не мог понять, где именно тот гвоздь, на который нашло это дело…» — Шэнь Цунвэнь «Пограничный городок».

376 «Вот родина прекрасная моя…» — знаменитая патриотическая песня «Родина моя», слова Цяо Юй, музыка Лу Чи.

391 «Нет и не может быть срединного пути». Передовица газеты «Освободительная армия» («Цзефанцзюнь бао»): «Мысль Мао Цзэдуна — телескоп и микроскоп дела нашей революции», 7 июня 1966 года. — См. The Great Socialist Cultural Revolution in China (Peking: Foreign Languages Press, 1966), III, 11–17.

407 «…формой искупления, возвращающей индивида в коллектив». Слова Кан Шэна, палача и высокопоставленного сотрудника военной разведки Председателя Мао. — См. David Ernest Apter, Tony Saich Revolutionary Discourse in Mao’s Republic (Cambridge: Harvard University Press, 1994), 288. Кан Шэн сыграл главную роль в поддержке Китаем Пол Пота и «красных кхмеров» в Камбодже.

431 «Каждому мгновению жизни окружающего нас мира сопутствует движение нашей души…» — См. Philipp Spitta, Johann Sebastian Bach, His Work and Influence on the Music of Germany, 1685–1750, Volume 2 (London: Novello, Ewer & Company, 1884), 602.

445 «Говорю тебе, мир — я не верю…» — Бэй Дао «Ответ». См. пер.: Bonnie S. McDougall, The August Sleepwalker (New York: New Directions Publishing, 1990), 33.

Из «Троецарствия», глава 11. Ibid.

461 «Я принес в этот мир лишь бумагу, веревку да тень…» — См. The August Sleepwalker, 33.

506 «Никаких богов и императоров нам больше не надо…» — сокращенная цитата из «Пятой модернизации Вэй Цзишэна.

520 «Общество, в котором звучит только один голос, не есть стабильное общество» — слова Чжэн И во время демонстраций 1989 г.

535 «Правительство совершает недопустимые, на мой взгляд, вещи…» — переложение слов Лян Сяоюаня из документального фильма «Площади Небесного Спокойствия» (1995), режиссеры Ричард Гордон и Карма Хинтон.

554 «Никому, конечно, не ведомо, что принесет нам завтрашний день. В час нового рассвета, когда настанет завтра …» — Бэй Дао «Протяни ко мне руки, The August Sleepwalker, 55.

562 «Я сидел с извещением в руке и плакал…» — слова Чжу являются переложением интервью Ляо Иу с У Диньфу в «Отце с Тяньаньмэнь», The Corpse Walker, 2017.

625 «Вперемешку с китайскими молитвами лежали документы на санскрите, на тибетском…» — см. Colin Thubron, Shadow of the Silk Road (New York: HarperCollins, 2009), 94. Далее дополнено на основе данных Проекта Дуньхуан (The Dunhuang Project), являющихся общественным достоянием: «Подле груды китайских молитв россыпью свитков лежат документы на санскрите, на тибетском, на уйгурском, согдийском, хотоносакском и или-тюркском; письмо на еврейско-персидском, парфянский отрывок, записанный манихейским письмом, или-тюркский тантрический трактат, записанный письмом староуйгурским, несторианские писания. Баллады, описи, завещания и купчие. Личные письма, случайные связи. Некто сочинил эксцентричный диалог — перебранку вина и чая. Извинения гостя за то, что непотребно напился накануне. Некролог мертвому ослу».

Сноски

1

Перевод Б. Слуцкого.

2

Перевод А. Кривцовой и Е. Ланна.

3

В. Маяковский «Приказ по армии искусства».

4

4 Царств 20:1.

5

Лк 23:39.

6

Перевод С. Ромашко.

7

Перевод Б. Пастернака.

8

Из песни «Растет страна». Музыка С. Прокофьева, слова А. Афиногенова.

9

Слова из работы «Тезисы о Фейербахе» Карла Маркса использованы Прокофьевым в Кантате к 20‑летию Октября.

10

Перевод Б. Пастернака.

11

Перевод А. Ахматовой.

12

Ло Гуаньчжун «Троецарствие». Перевод И. Миримского.

13

Из письма к Э. Денисову от 28 июня 1948 г.

14

Маркс К., Энгельс Ф. Диалектика природы.

15

Перевод В. Алексеева.

16

Ло Гуаньчжун «Троецарствие». Перевод И. Миримского.

17

Письмо П. И. Чайковского М. И. Чайковскому от 19 января 1877 года.

18

Это подстрочник китайской версии «Интернационала», которая отличается как от оригинала, так и от привычных нам русских и английских переводов.

19

Троецарствие, глава 14.

Content

Мадлен Тьен
Не говори, что у нас ничего нет

Часть первая

Часть нулевая

Кода

Благодарности

Примечания

Сноски