Солнечный день

ФРАНТИШЕК СТАВИНОГА И ЕГО КНИГИ

Когда читаешь книги современного чешского писателя Франтишека Ставиноги, приходят на память слова классика чешской литературы Яна Неруды: «Поэтично все, что вдохновляет человеческое сердце и порождает в нем возвышенные чувства». Для Неруды, у которого учились и учатся многие поколения писателей — и не только чешских (вспомним хотя бы имя чилийского поэта Нафтали Рикардо Рейеса Басуальдо, известного нам под псевдонимом Пабло Неруда), — не существовало мелких тем и незначительных героев. Доходчиво, без прикрас и вместе с тем впечатляюще рассказывает он о жизни простых, внешне ничем не примечательных людей, в знаменитом цикле «Малостранские повести», включающем новеллу «Фигурки». Как бы подчеркивая преемственность литературных традиций, вслед за чешским реалистом XIX века Франтишек Ставинога называет одну из своих книг «Фигурки из угольной пыли». Интерес к жизни тех, кого именуют «солью земли», — к человеку труда, характеризует не только этот сборник, но и все творчество современного прозаика.

Франтишек Ставинога (род. в 1928 г.) относится к числу литераторов, определяющих лицо чехословацкой прозы наших дней. Литературный дебют писателя состоялся в зрелом возрасте, когда ему исполнилось уже сорок лет. За плечами был богатейший жизненный и трудовой опыт, многолетняя работа на шахте имени К. Готвальда близ шахтерского города Кладно, сотрудничество в заводской, районной и областной печати. Поэтому не удивительно, что, хотя его приход в литературу совпал с периодом общественно-политического кризиса второй половины 60-х годов, он и в этой сложной ситуации обнаружил политическую зрелость, четкость идейно-нравственных позиций.

Если в 60-е годы имя Ф. Ставиноги можно было встретить лишь на страницах местной печати (кладненская заводская газета, журнал «Кладненское пламя», «Свобода», «Шахтер и энергетик»), то уже в середине 70-х годов он печатается в центральных газетах и журналах: «Литерарни месичник», «Творба», «Кветы», «Праце» и др. Начав свой писательский путь с заметок, репортажей, фельетонов, Ставинога в 1968 году публикует свою первую книгу, сборник рассказов, — «Не любить — наказуемо». Затем последовали цикл новелл «Песенки на тему» (1974), за который он был удостоен премии Чешского литературного фонда, и сборник «Фигурки из угольной пыли» (1976). Увенчалась успехом и попытка обращения к более крупным жанрам: одним из лучших произведений писателя считается балладная повесть о советском солдате «Как надо умирать» (1975). Оригинальностью писательского видения отмечены роман «На кого работает время» (1979) и повесть в новеллах «Звезды над Долиной Сусликов» (1981).

Уже сами названия книг, во многих из которых есть что-то от притчи, говорят о неординарном подходе писателя к действительности и вместе с тем о его стремлении обратиться к так называемым «извечным» проблемам с позиций современности.

Высоко ценя в любом писателе — известном и начинающем — творческую оригинальность, Ставинога не раз говорил о том, что каждый художник обладает своей неповторимой творческой манерой, «собственным ключом» и все дело в том, чтобы суметь открыть этим ключом «свой замок». С высокой требовательностью подходит он к искусству слова, приравнивая писательское мастерство к труду других умельцев: «У нас в Моравии, — говорил он как-то в беседе с молодыми литераторами, — старики так толкуют о хорошем часовщике, портном, о тех, кто может ладно коня подковать: он, мол, выбрал доброе ремесло. И писать должно так, как пекарь печет свой хлеб и мать расчесывает свое дитя, — с любовью и верой в необходимость своей работы. И с некоторой дозой критического отношения к собственной гениальности».

Как известно, у каждого писателя есть своя заветная тема, своя «песня». Есть своя тема и у Ставиноги. Долгие годы работы на шахте, многолетнее общение с горняками — суровыми, мужественными людьми, чей повседневный труд всегда сопряжен с огромным риском для жизни (этим в значительной степени и объясняется интерес писателя к проблеме героического), — наложили отпечаток на все его творчество. О чем бы ни писал Ставинога, к какому бы периоду чешской истории ни обращался — будь то буржуазная Чехословакия, вторая мировая война или годы после освобождения страны, — тема шахтерская всегда присутствует в его книгах. И, читая страницы, посвященные добытчикам «черного золота», сразу видишь, что речь идет о прочувствованном, пережитом, о том, с чем связан писатель самыми неразрывными узами.

В рассказе «Лжесизиф» (сборник «Фигурки из угольной пыли») есть эпизод, где говорится об участии писательницы Марии Майеровой в праздновании Дня шахтеров. После этого, пишет Ставинога, герой сразу же купил ее роман «Шахтерская баллада». Этот эпизод, само упоминание имени известной пролетарской писательницы, чья жизнь и творчество были крепко связаны с горняками, свидетельствует о верности писателя прогрессивным традициям чешской социалистической литературы первой половины XX века. С другой стороны, этот факт говорит о том, что книги Майеровой о пролетариях буржуазной Чехословакии в наши дни, когда особенно возрос интерес художников к человеку труда, к производственной тематике, как бы обрели свою вторую жизнь. Не только шахтерская тематика, но и майеровская непримиримость ко всему, что мешает современному труженику отдать свои силы на благо народа, правдивость конфликта, яркая индивидуализация характеров сближает книги Ставиноги с произведениями основоположницы чешской пролетарской прозы.

Перед нами проходит целая галерея «фигурок», человеческих характеров из шахтерской среды, правдиво, с большой теплотой выписанных Ставиногой. И каждый из героев, каков бы он ни был — заслуживающий симпатии, уважения или порицания, — не безлик, каждый достоин внимания и особого разговора. Запоминается, например, характер Лжесизифа (рассказ «Лжесизиф»), сорок лет проработавшего в шахте. Используя образ героя древнегреческой мифологии царя Коринфа Сизифа, по преданию дважды обманувшего богов и за это обреченного ими на тяжелый, но бесполезный труд, Ставинога одновременно полемизирует с этим мифом, подчеркивая жизненную необходимость, важность шахтерского труда. Герой привлекает своим мужеством, преданностью, даже одержимостью шахтерским делом, умением преодолевать, казалось бы, непреодолимые трудности, незаметно, скромно творить великое дело на благо людям. Жизнь Лжесизифа, как и многих других горняков, которые столь самозабвенно трудятся, подвергаясь всем превратностям работы в шахте, становится своеобразным символом шахтерской судьбы, достойной легенд и мифов. Однако писатель далек от того, чтобы возводить своему герою монумент, — прежде всего его персонаж живой человек со своими слабостями и недостатками, над которыми автор постоянно подтрунивает.

Доброта, сочувствие, внимательное отношение к человеку, готовность поддержать его в тяжелую минуту — все эти качества Ф. Ставинога чрезвычайно ценит в людях. Они-то и помогли герою рассказа «Через страдания — к радости», цыгану Ройко Боды вновь обрести себя, найти свое счастье в жизни. Однако никакое человеческое участие, доверие, поддержка не могут принести пользы «негодяю из негодяев» Иржи Бернату по прозвищу Кустик, из рассказа того же названия. На примере судьбы туповатого бессовестного и наглого человека, любителя разжиться за чужой счет, Ставинога показал историю человеческого падения, процесс разложения личности. Важную нравственную проблему поднимает писатель и в рассказе «Как делаются деньги». Погоня за мещанским благополучием, за «престижностью» способна разрушить человеческую душу, разбить счастье.

Каждый из рассказов сборника «Фигурки из угольной пыли» — самостоятельное произведение, но между ними существует глубокая внутренняя связь. Подобно «Малостранским повестям» Я. Неруды, которые, словно плитки мозаики, складывались в целостную картину жизни главного героя Яна Неруды — одного из старейших районов Праги — Малой Страны, рассказы Ставиноги создают летопись жизни тружеников шахты Болденка. Создание прозаических циклов — тенденция, наметившаяся в современной литературе, — характерна и для творчества Ф. Ставиноги. Рассказы и новеллы, образующие циклы, обычно объединяются художниками либо по тематике, «сквозному» герою, месту действия, либо их единство обусловлено проблематикой, образом рассказчика, авторским отношением к действительности (вспомним книги В. Шукшина, В. Астафьева и многих других).

Ф. Ставинога создает свои прозаические циклы, используя разные принципы. Так, сборник «Фигурки из угольной пыли» при всем разнообразии сюжетов и персонажей отличает внутреннее единство, являющееся следствием определенного писательского отношения к жизни и к людям, четкости художественного мировосприятия. В книгах «Песенки на тему» и «Звезды над Долиной Сусликов», циклах новелл, объединенных тематикой, героем, местом действия, особенно явственна роль автобиографического героя-рассказчика (не случайно повествование ведется от первого лица), единство нравственной позиции персонажей, чьи характеры раскрываются в процессе постижения окружающей действительности в отношении к непреходящим жизненным ценностям.

Неподдельной искренностью подкупает книга «Песенки на тему», в которой писатель пытается дать осмысление пережитого народом, используя художественный опыт десятков лет и разных поколений художников. Жизнь героя, в прошлом деревенского паренька, от лица которого ведется повествование, прослеживается на протяжении нескольких десятилетий. Из этого цикла в сборнике представлены две новеллы: «Песенка первая» и «Песенка четвертая», в которых рассказывается о нелегком детстве паренька, совпавшем с трудными временами буржуазной республики и второй мировой войны.

Как бы продолжением этой книги является цикл «Звезды над Долиной Сусликов», также носящий автобиографический характер. И здесь повествование построено на личных воспоминаниях героя, ставшего уже взрослым человеком. В новеллах, включенных в русское издание, читатель встретится с героем-рассказчиком в один из ответственнейших моментов его жизни: когда он становится отцом. С мягким юмором, легкой иронией повествует Ставинога о заботах и радостях начинающего папаши, о проблемах воспитания детей, о человеческом счастье, о нелегком писательском труде.

Проза Ф. Ставиноги разнообразна не только в жанровом отношении (рассказ, новелла, повесть, роман). Широк диапазон идейно-художественных поисков писателя, круг тем, к которым он обращается.

Движение истории, путь, пройденный чешским народом за последние пятьдесят лет, отражены в сложной эволюции характера Гинека Адамца, сына столярных дел мастера Карела Адамца, — главного героя романа «На кого работает время». Рассказывая о судьбе Адамца-старшего, Ставинога начинает свое повествование с времени экономического кризиса на рубеже 20—30-х годов и доводит до наших дней. Художественно убедительно показывает он процесс становления личности в условиях буржуазной республики во время оккупации фашистами Чехословакии и освобождения страны советскими воинами, исторического Февраля 1948 года и общественно-политического кризиса конца 60-х годов. По-разному складываются в этих условиях судьбы сыновей Адамца. В судьбе младшего из братьев, Гинека, прошедшего сложный путь от простого деревенского парня, затем рабочего до директора шахты, как бы заключен ответ на вопрос, поставленный в заглавии романа: «На кого работает время». Да, утверждает писатель, время работает на таких, как Гинек Адамец, как сирота Вашек из рассказа «Нужно ли возвращаться?» (сборник «Фигурки из угольной пыли»), с детских лет батрачивший на хозяина. Народная власть открыла голодному и забитому мальчугану новую правду, помогла получить специальность, стать уважаемым человеком, коммунистом.

Когда началась вторая мировая война, Гинек Адамец, ровесник писателя, был еще совсем юным. Приблизительно к тому же поколению принадлежит герой повести «Как надо умирать» русский солдат Григорий. Продолжая традиции писателя-коммуниста, яростного борца с фашизмом Юлиуса Фучика, Франтишек Ставинога почти во всех своих книгах обращается к событиям военного времени, художественное осмысление которых определяет одну из магистральных линий развития современной чешской литературы. Это и не удивительно: борьба с фашизмом, Победный Май 1945 года в корне изменили судьбу народа. И чем дальше уходят эти дни, тем очевиднее становится, сколь велика была их роль в жизни общества, в процессе духовного возмужания человека.

Именно так и подходит Ф. Ставинога к изображению семьи крестьянина Пагача, приютившей раненого русского солдата. Страшная нужда, работа от зари до зари ради куска хлеба, страх перед фашистскими карателями, наведывающимися в их дом в поисках партизан, — такова жизнь семьи Пагачей, в которую и приводит Григория пятнадцатилетний Мартинек. Если глава семейства — старый Мартин Пагач, инвалид, участник первой мировой войны, — с первых же минут проявляет сочувствие к тяжело больному партизану, то хозяйка, женщина суровая, озлобленная, не сразу свыкается с мыслью о необходимости помочь этому человеку. Сдержанно и вместе с тем убедительно показывает Ставинога, как постепенно забота о Григории меняет этих людей; иными становятся отношения между ними. Пагач, человек опустившийся, пьяница, которым все дома пренебрегали и помыкали, вдруг проявляет несвойственную ему настойчивость, решимость и обретает уважение близких. Мягче, добрее становится хозяйка, лучшие человеческие качества — душевную щедрость, теплоту, готовность к самопожертвованию — обнаруживают их дети: дочь Милка и младший сын Мартинек, которые отдают больному каждую свободную минуту. Делясь последним, что у них есть, они не думают о последствиях, которыми чревато пребывание в доме русского партизана.

Старший, внебрачный, сын Пагачовой, давно уже вставший на путь предательства, неожиданно вернувшись домой, спешит донести фашистам на близких, обрекая их на смерть.

В одном ряду с образом фашистского прихвостня стоят те, у кого он находится на службе, — эсэсовцы, гестаповцы, жандармы, говоря словами Фучика, всякого рода «людишки», омерзительные своей патологической жестокостью, трусостью, эгоизмом. Изображая биттнеров, веберов, курски, махачей и им подобных, во всем их человеческом ничтожестве и обреченности, Ставинога прибегает к сатирической типизации, иронии. Чем отвратительнее выглядят они, тем более величественным предстает перед нами образ советского солдата, в который автор вложил всю любовь и признательность чеха к подвигу советских воинов.

Григорий — центральный персонаж повести, вокруг которого сосредоточено действие произведения. Шаг за шагом, из отдельных эпизодов, постепенно перед читателем вырисовывается судьба Человека. Когда к Григорию возвращается сознание, словно кадры в фильме, проходит перед ним вся его недолгая жизнь: Москва, учеба в консерватории, будущее музыканта… бои, плен, побег из концлагеря, поиски партизан, гибель товарища — советского солдата Дмитрия Михайловича Яшина по прозвищу Митя Сибиряк.

Поставив своего героя в экстремальную ситуацию, Ставинога выдвигает важную нравственную проблему, сформулированную в названии повести: поведение человека в ответственные, решающие минуты жизни. Люди, подобные Григорию, утверждает писатель, умеют не только достойно жить, но, если понадобится, и достойно умереть (не случайно таким контрастом последним минутам жизни Григория, его героической смерти, звучит сцена самоубийства гестаповца Биттнера). Воспевая величие человеческого характера, писатель прославил мужество и стойкость антифашистов, подвиг воина-освободителя.

Ф. Ставинога назвал свое произведение «балладной прозой». Действительно, величественный и исторически конкретный подвиг русского воина, воспетый чешским писателем, обретает еще и надвременное значение, ибо во все времена славились воины-освободители, во все эпохи были в почете герои, отдавшие свою жизнь за свободу и правду. Именно теперь, когда с дистанции времени все отчетливее вырисовываются масштабы подвига антифашистов, об их жизни и борьбе складываются баллады, легенды. Не случайно один из своих лучших рассказов (сборник «Фигурки из угольной пыли»), повествующий о таком человеке, Франтишек Ставинога именует «легендой» («Легенда о шахтерском Геркулесе»). История дядюшки Ондржея органически вписывается в широкую панораму истории чешского народа. Это рассказ о «славной жизни и мужественной смерти» человека, прошедшего суровую школу жизни в период буржуазной республики и второй мировой войны. Кем бы ни был дядюшка Ондржей — помощником пекаря, кузнеца, цирковым актером, шахтером-забойщиком, — он никогда не мирился с несправедливостью, всегда давал отпор угнетателям. В годы войны член нелегальной партийной организации, он активно участвует в борьбе с фашизмом и умирает как герой.

О встрече с партизанами, о романтических подвигах мечтает Мартин из повести «Как надо умирать»; стать защитником свободы мечтает и четырнадцатилетний Либор из рассказа «Солнечный день» (сборник «Не любить — наказуемо»). Выданные тайным агентом гестапо, мальчик и его мать погибают. Рассказ построен на контрасте: мрачное, жестокое время фашистской оккупации — и светлая, солнечная атмосфера послевоенной действительности. Светлым, пронизанным солнцем днем остаются в жизни героя-рассказчика, отца мальчика, его воспоминания о погибших — жене Элишке и сынишке Либоре.

Оптимистическое начало, вера в торжество правды звучат в произведениях Ф. Ставиноги даже тогда, когда речь идет о трагедии, об утрате самых близких, о смерти. Этот оптимизм исторически оправдан, и проистекает он из безграничной веры писателя в торжество справедливости, в духовную стойкость человека. Свойственный литературе сегодняшней Чехословакии, этот оптимизм определяет творчество писателей всех поколений — от совсем молодых, только вступающих в литературу, до признанных мастеров слова.

Франтишек Ставинога — в расцвете творческих сил, и надо думать, он еще не раз порадует своих читателей новыми книгами.

А. Машкова

РАССКАЗЫ

Перевод В. Петровой

Редактор Л. Новогрудская

© František Stavinoha, 1968, 1975, 1976, 1981

Из сборника «Не любить — наказуемо» (1968)

СОЛНЕЧНЫЙ ДЕНЬ

I

Элишка

Окно моей спальни обращено на восток. И хотя на нем закреплено тяжелое проржавевшее жалюзи, летом я никогда не опускаю его на ночь. Фундамент моего дома достаточно высок, и прохожие с шоссе не могут ко мне заглянуть.

А я не представляю себе более прекрасного пробуждения, чем пробуждение от лучей восходящего солнца.

Шестьдесят — это годы, когда человек способен утешаться даже малыми житейскими радостями, которых лет двадцать назад он и не замечал. Насладиться этим в полной мере мешает лишь сожаление, что подобная философия приходит, когда ты уже достиг определенного возраста.

Однажды (как давно это было!) я все-таки осознал неизбежность собственной смерти, и это меня тогда потрясло.

В зрелом возрасте я стал понимать, что в нужный момент природа начинает готовить человека к уходу из жизни и если человек умирает от старости, то покидает мир без сожаления. Были моменты, когда я умер бы не колеблясь, когда сто раз, так ни на что и не решившись, я испытывал свою душу и руки, стараясь убедиться, хватит ли у меня сил, чтобы свести счеты с собственной жизнью. Я и поныне не уверен, что тогдашние мысли достойны осуждения.

Были минуты, которых я стыжусь гораздо больше.

Сейчас, когда по прежней моей теории природе пора бы начинать исподволь готовить меня к мысли о скромных похоронах под звуки духового оркестра пожарников и при участии моих бывших учеников (если, конечно, кто-то из них все-таки явится), подобная картина представляется мне достаточно комичной. Моя воспитанница Ирена будет плестись за гробом, притворно хлюпая носом, а после похорон они с мужем, удачливым журналистом из Брно, поспешат перестроить мой домик и превратят его в очаровательную дачу. Мою красивую старинную мебель сожгут во дворе, стены размалюют крикливыми зигзагами, а на месте маленькой цветущей альпийской горки соорудят зловонный гараж.

На их плохо скрываемые планы я пока еще в силах ответить словами моего бывшего ученика Бржетислава Плетихи, который с истинным наслаждением шокировал меня чудовищным винегретом из прописных школьных истин: «Того, бог даст, не будет, чтобы чешский король, на погруженное в воду тело которого действует выталкивающая сила, равнялся квадрату гипотенузы!»

Когда я проснулся, золотые солнечные зайчики уже плясали на стенах моей комнаты. Я поглядел в окно и по солнцу определил приблизительное время.

С прибывающими годами мне жаль каждой прожитой напрасно минуты. По солнцу было самое меньшее семь часов. Я быстро пожарил яичницу из нескольких яиц — завтракаю я сытно, зато вовсе не ужинаю и в обед ем мало.

Позавтракав, я уложил в рюкзак скатанное одеяло, горбушку хлеба и бутылку пива и, взяв удочку, отправился на реку.

Сколько себя помню, я всегда любил этот спокойный и ласковый, впрочем временами коварный и бурный, горный поток. За долгие годы нашего знакомства он не раз менял свой облик. В половодье, когда льют затяжные дожди, он несет ил, песок и мелкие камни, обдирая дно в иных местах чуть не до твердых пород, сглаживает острые выступы небольших прибрежных утесов, подмытые берега рушатся и, подхваченные водой, оседают в других местах. Хотя река меняется, но в своей вечной изменчивости остается прежней. Она дает мне уверенность, а я ей — свою бесполезную любовь.

Меня считают отменным рыболовом, но моя удочка — это лишь камуфляж, ее назначение — скрыть мою потребность даже в дождливый осенний день просто так бывать у реки и, вслушиваясь в тихий говор шлюзов у плотины, предаваться воспоминаниям.

Будь я без удочки, знакомые из городка сочли бы меня эдакой Викторкой[1] мужского пола, а этого бы мне не хотелось, и потому одно чудачество я прикрываю другим.

Река не обидит. В ней нет бессмысленной человеческой жестокости. И если даже в припадке весеннего неистовства она унесла у какого-нибудь бедолаги хлевушок с козой (о боже, куда подевались все эти белые козочки с добродушными и бесовскими мордочками, которых мои ученики пасли на косогорах?), то во сто крат вознаградила его другим: приработками на электростанции и щедростью рыбных богатств.

Под плотиной вода выбила глубокую вымоину. С пятиметровой бетонной стены я, изогнувшись ласточкой, кидался в реку на радость Элишке и отпугивал огромную одинокую форель, которая и сейчас приходит сюда, хотя вымоина уже не так глубока.

Теперь мои мускулы дряблы, живот выпирает, а рот обезображен металлическим блеском вставных зубов. Из любви к жизни и врожденного эстетизма я слежу за здоровьем и внешним видом.

Подтянутый мужчина шестидесяти лет.

Где мне взять силы для изящного полета в омутовую стынь, туда, где некогда следовало черпать силы для подвигов, которых я не совершил, когда это было так необходимо, и которые вместо меня совершила Элишка?

Я миновал улицу нового района, за последние годы он добрался от западной части города до самого моего дома. Дом выстроил еще мой отец, городской вахмистр, где-то в начале века, купив на отшибе участок земли, что подешевле.

Улица, в обрамлении домов-коробок, была тиха. Рабочие на стекольную фабрику уже прошли, а дети еще нежились в постелях, пользуясь каникулами.

Мне встречались лишь домашние хозяйки с утренними покупками.

На углу Шрубаржовой улицы примостился мой персональный табачный киоск. Я остановился и купил пачку трубочного табаку.

— Доброе утро, пан учитель, — сказал продавец. — На рыбалку? Везет же людям! — добавил он с завистью.

Он всегда был необуздан и несдержан на язык. Как-то во время войны я застал его за опасной акцией: на деревянном заборе лесопилки Бубликовых он малевал вполне однозначное заявление:

«ГИТЛИР ДУРАК, ХОТЯ ВСЕ РОВНО ВЫ ЕТО ЗАЧИРКНЕТЕ!»

Я отвесил ему пару оплеух за грамматические ошибки и сообщил об опасной деятельности его отцу. Но мальчишка не извлек никакой пользы из преподанного ему урока. Через три года он сбежал в Словакию к повстанцам и потерял там обе ноги. В двадцать лет унаследовал после матери табачный киоск и ужасно растолстел.

Купив табаку, я перешел на солнечную сторону улицы.

Проехал грузовик с хлебом, и шофер, тоже мой бывший ученик, дружески помахал мне рукой.

Шрубаржова улица упирается в ручей, что бежит от реки к стекольной фабрике. Я перебрался через него по зыбким деревянным мосткам и против течения ручья зашагал к плотине.

Река приветствовала меня тихим шумом. Двухнедельная сушь так изнурила ее, что вода едва плескалась, с трудом переливаясь через деревянную обшивку плотины.

На деревянном настиле навзничь лежала Незнакомка, предоставив воде омывать свои великолепные плечи.

Я мечтал об этом. О том, что она здесь будет. С самого начала каникул я мечтал о том, что она будет здесь.

Она появляется у реки вот уже несколько лет, всегда в середине первого месяца школьных каникул, и исчезает, когда убраны последние снопы на окрестных косогорах.

Она красива.

Нет, не впадайте в ошибку, это не сластолюбивый лепет старикашки, вообразившего себе бог весть что.

Незнакомка прекрасна иною, в моих глазах значительно более эстетичной красотой. У нее статная фигура с тяжелыми материнскими грудями и великолепные широкие бедра. Лицо с аристократически правильными чертами отмечено следами давней трагедии. У нее красивые руки и красивые ноги. У нее красивые седые в голубизну волосы.

Она красива, потому что одна.

Она красива, потому что похожа на Элишку и, словно не внимая времени и событиям, продолжает ее жизнь.

Христиане, буддисты и, по всей вероятности, мормоны тоже имеют свои святыни.

Элишка — святыня моей души, и даже если ее когда-либо задела хоть краешком тень, она все равно озаряет меня своим лучезарным светом.

Родители Элишки были преуспевающими владельцами мануфактурного магазина на площади. В прохладном, по тогдашним понятиям роскошно обустроенном помещении бесшумно порхали несколько приказчиков. За кассой царила мать Элишки, отцветающая красавица. Отец — пан Кейзлар — в магазине появлялся изредка. Он восседал в конторе за домом или ездил по торговым делам. Клиентуру составляли местные сливки общества.

Элишка изучала французский и английский, а также мужчин. Они летели на ее зрелую, совершенную красоту, словно бабочки на огонь. Опалив их головы и сердца, Элишкины теплые зеленые глаза снова становились холодными и надменными.

Сынки городских богачей изнывали от любви к ней и, хотя это нынче покажется диким, совершали попытки самоубийства. Их сестры ненавидели Элишку, сладко завуалировав свою ненависть восхищением, ибо она разрушила не один досконально продуманный брачный союз.

Я познакомился с Элишкой на теннисной площадке. Теннис в конце двадцатых годов был у нас в городке в большой моде. Всякий пожелавший быть на виду и преуспеть в жизни не мог обойти теннисных кортов.

Элишка играла хорошо, но для меня тяжеловато. На первый раз я дал ей выиграть несколько сетов. Она заметила это и сказала по-английски в своей бесстрастной манере:

— Даже самый лучший теннисист не всегда выигрывает.

Она любила говорить по-английски или по крайней мере пересыпать речь английскими выражениями. В ее устах это никогда не звучало снобистски.

— Please, прошу, — ответил я косноязычно с бонвиванским поклоном, потому что ничего лучшего мне в голову не пришло.

Под язвительное перешептывание остальных дам и враждебные, неприязненные взгляды присутствующих мужчин я попросил разрешения проводить ее.

Эта инициатива стоила мне пятнадцати лет бездонного счастья и бездонного отчаяния. Пятнадцати лет супружеской жизни с Элишкой.

Она спокойно расторгла помолвку с сыном владельца лесопильни Бублика и предложила мне, опьяненному счастьем, вступить с ней в брак. Элишка крепко держала в руках и своих родителей тоже. Они никогда не выказывали явного недовольства ее замужеством с небогатым учителем. Я не слышал от них кривого слова. Они просто-напросто весьма учтиво меня игнорировали.

В свадебное путешествие мы отправились в Карловы Вары. Стоял октябрь, и ветер трепал унылые лоскуты тумана на холмах вокруг курорта. В парках одиноко мокли пустые скамейки. Мы прогуливались по безлюдному променаду с псевдогреческой колоннадой и вкушали в первоклассных ресторациях яства, каких я никогда ни до того, ни позже не едал.

А по ночам мы любили друг друга.

Я задыхался от страсти к ней и боялся проявить это слишком явно. Элишка не выносила показных проявлений чувств. Она предпочитала англосакскую сдержанность и невозмутимость.

Обнаженная, сверкая своей молочно-белой теплой кожей, она являлась ко мне по ночам, словно сойдя с полотен Рубенса.

Она любила Шекспира, этого непревзойденного интерпретатора человеческих страстей, знала наизусть целые пассажи из его произведений, и, несмотря на это, все живые чувства и ощущения словно бы проплывали мимо, совсем не трогая ее. Я бдел по ночам рядом с ее пылающим телом и не помню других мгновений в нашей жизни с ней, когда она была бы мне ближе.

По сей день для меня остается загадкой, почему Элишка отдала предпочтение мне, незначительному учителишке, перед множеством лучших партий. Нет, не похоже, чтобы она мечтала о высоких чувствах или о чем-то подобном. Позднее я обнаружил, что ее отношение ко мне определить словами невозможно. Она не стремилась к роскоши, и бедность ее не огорчала. Элишка равнодушно позволила своим родителям обставить нашу квартиру со всеми доступными удобствами, переложив на меня и пани Пшеворову заботы по хозяйству.

После свадьбы по желанию Элишки мы переехали в домик, доставшийся мне после отца.

Поначалу я стремился улучшить свое материальное положение. Но моя неспособность к этому и Элишкино безразличие к моим заработкам и общественному положению способствовали тому, что позднее я отказался от предложенного мне места директора городского училища. Я никогда не был хорошим педагогом в общепринятом смысле этого слова. Мне необходима была власть, твердая рука — то ли родителей, то ли директора. Против детской жестокости я был безоружен.

С замужеством образ жизни Элишки почти не изменился. Она продолжала ослеплять своих поклонников на теннисном корте. Вечера проводила в доме родителей, куда я, можно сказать, почти не имел доступа.

Я нетерпеливо ожидал ее, сидя над омерзительными тетрадями своих деревенских подопечных, а она возвращалась спокойная, без тени волнения и принимала меня в своей комнате.

Время текло размеренно, я был рядом с ней. Пока на свет не появился Либор.

II

Часам к десяти кудрявые барашки на небе сменились сплошным маревом. Хотя я уже десятилетия наблюдаю небо, от меня всегда ускользает момент, когда резкий и для в моего возраста даже неприятный зной начинает отступать, побежденный надвигающейся грозой.

Четко очерченные тучи неустанно меняют форму. В них бушует страшная внутренняя сила, тем более грозная, что взрыва так и не происходит.

Тучи разметал налетевший ветер, они мчатся за горизонт, и в конце концов от них остаются лишь раскиданные там и сям невинные клочки облаков.

Незнакомка пошевелилась на своем омываемом водой ложе и села. Ветер, не согретый солнцем, стал холодным. Незнакомка поднялась и уверенным шагом двинулась по верхнему скользкому краю плотины на другой берег. Она исчезла в зарослях вербняка, но я знал, что она вернется. Она любит солнечные дни, пожалуй, не меньше, чем я. Я знал, что надвинувшиеся было тучи не заставят ее уйти. Домой, если у нее есть дом. К мужчине, если у нее есть мужчина. Или к семье. Когда я хочу помучить себя (а делаю я это с наслаждением), то представляю себе, что мужчина у нее есть. Муж. Двухметровый, атлетического сложения, с могучей грудью и сильными ногами, лет пятидесяти. У него добродушное интеллигентное лицо сенбернара. Он любит ее надежной, слегка ироничной любовью. Иногда бывает грубоват, но, компенсируя это, носит ей конфеты.

Однако в глубине души я верю, что она одинока, и это меня утешает.

Я положил удочку в траву. Если здесь, у реки, Незнакомка, мне с уловом не везет, и это мне безразлично.

III

Либор

Либор родился на целых четырнадцать дней позже, чем предполагал доктор Медек. Впрочем, это была не единственная его профессиональная ошибка, но Медек своей репутации врача не придавал никакого значения. Гораздо большее значение он придавал своей репутации местного пошляка и раздувался от гордости, если удавалось вогнать в смущение дамочку, попавшую в его толстые лапы.

Мне его ошибка стоила четырнадцати бессонных ночей. Я боялся за Элишку, в то время как доктор Медек невозмутимо потягивал водку, в которую домашним способом превращал больничный спирт.

Элишка переносила беременность столь же стоически, сколь и семейную жизнь со мной. Она вдруг перестала выходить из дому, теннисную ракетку сменила на английскую литературу в оригинале, а потом, когда доктор Медек порекомендовал Элишке отправиться в родильный дом, спокойно вернула ее обратно на полки.

До того, как родился Либор, я никогда не видал новорожденных. Такими, каким впервые передо мной предстал Либор, я воображал себе новорожденных южноамериканских сапотеков[2]. Красную старческую рожицу, контрастирующую с белизной пеленок, я никак не мог связать с собой.

Я обескураженно передал ребенка обратно Элишке. Она, улыбаясь, с нежностью приняла его. Это было первое явное проявление чувств, которые я когда-либо у нее наблюдал.

Маленькая монахиня — сестра милосердия — пришла за Элишкой, ласково кивая головой в огромном белом чепце. Я сунул в ее крохотную ручку букет цветов, предназначенный для Элишки, и вежливо откланялся Элишкиным родителям.

Я уходил разочарованный. После первой, двухнедельной разлуки с Элишкой я радовался, предвкушая эту встречу. В отсутствие Элишки я почти уверовал в существование ее чувства ко мне, пусть даже по неизвестным причинам глубоко от меня сокрытого. Позабыл и об ощущении собственной неполноценности. Моя первоначальная влюбленность быстро сменилась страстью, становившейся с каждым днем все болезненней.

Эти две недели я был просто неспособен думать о чем-либо ином, кроме Элишки, а нашел ее обуреваемой нежностью к маленькому индейчику. Окажись она на Чукотке, и то не была бы более далекой от меня.

В ресторане отеля «Синяя звезда» в маленьком зальце меня ожидали коллеги. Обязательное, стандартно радостное торжество по случаю рождения продолжателя рода при таких обстоятельствах обернулось для меня отчаянной возможностью напиться. Как человек неопытный в пьянстве, я во время застолья пил все, что попадало под руку, и отведал — сверх того — безобразного пойла доктора Медека. Он постоянно носил его с собой в плоской карманной фляге.

На следующий день я проснулся в полдень в гостиничном номере, весь перемазанный рвотой, во рту мерзкий вкус, будто я отужинал содержимым выгребной ямы и запил это серной кислотой.

Переживание было столь впечатляющим, что с того дня я не притрагиваюсь к алкоголю.

Через десять дней Элишку выписали из родильного дома. К этому времени сияющая от счастья пани Пшеворова навела в нашей квартире сверкающую чистоту. В углу спальни появилась кроватка, сохранившаяся с Элишкиного младенчества, готовая теперь принять нашего с ней сына.

Через полгода маленький краснокожий старичок превратился в здорового, вечно орущего младенца. Вскоре в своей обычной сдержанной манере Элишка дала мне понять, что моя роль в ее спальне окончена.

Не могу сказать, что факт отлучения от ложа был мне так уж неприятен. Я настолько жаждал Элишку, что готов был жить рядом с ней в пожизненном целибате, ценой одной лишь уверенности, что она меня любит.

Без этой уверенности тоже.

Моя страстная влюбленность никак не сказалась на Элишкином отношении ко мне. Она все так же смотрела своими влажными зелеными глазами куда-то сквозь меня и тем не менее стала иной. Перемену совершил Либор. Тот факт, что Элишка — обыкновенное человеческое создание со всеми положенными ему нормальными эмоциями, очень и очень обнадеживал меня. Я искал путей к Элишке через нашего сына.

Это оказалось не таким уж трудным, когда Либор из грудничка превратился в неуклюжего ползунка. Я полагался на тайную мечту всех матерей иметь необыкновенно здоровенького ребенка с исключительным интеллектом. По опыту общения с матерями своих учеников я пришел к выводу, что каждая родительница подвержена idée fixe, будто ее дитя шутя станет перескакивать через два класса и, получив специальное разрешение, сдаст экзамены на аттестат зрелости, намного опередив своих сверстников.

Однако у меня не было никакого опыта общения с детьми дошкольного возраста, а что касается педиатрии, то в этой области я сведущ еще меньше. Я взялся лепить вундеркинда, как говорится, не зная броду, на свой страх и риск.

Но сначала я изображал потребность в отцовских радостях и могу сказать, это мне удавалось. Я подбрасывал мальчонку высоко вверх, делал с ним достаточно сложные и, пожалуй, даже рискованные упражнения, чтобы он свыкся с различными положениями в пространстве. Разрешал до одурения прыгать на моем животе, пока наконец моя брюшная мускулатура не стала тренированной, словно у боксера на ринге.

В три года малыш вполне прилично повторял, как попугай, английские идиомы, ездил на детском велосипеде, похудел и поздоровел. Он стал изумительно походить на свою мать крупным лицом, его замечательно правильными чертами, и по-мальчишески неуклюжими, но такими же спокойными движениями. В пять лет он уже знал все то, чему учат первоклашек.

В школе Либор быстро осознал свою исключительность.

Нельзя не любить ребенка, какими бы нездоровыми ни были взаимоотношения в семье. Со временем я полюбил Либора уравновешенной отцовской любовью, но моя страсть к Элишке не убывала ни на йоту.

Сомнительность моих педагогических опытов с Либором обнаружилась лишь в средней школе. Я перегрузил его, обкормил знаниями. Забыл или, лучше сказать, вовсе не знал, что десятилетний ребенок, даже если его умственное развитие соответствует уровню взрослого человека, по состоянию своей души все равно остается ребенком. В первом и во втором классах гимназии поведение его было еще терпимым. В третьем он стал считать посещение гимназии чем-то для себя вредным и абсолютно излишним. Стоял сорок третий год, и мир вокруг Либора был болен и безумен.

Европа стала подобна Риму времен Диоклетиана[3]. Так в духе своего классического образования я квалифицировал раковую опухоль, поразившую мир. Под гнетом своей с Элишкой семейной жизни я вовсе не замечал стремительного бега событий, которые нас ко многому обязывали.

Я давал своим ученикам учить стихи

В ужасе стонет Европа,

взрывами бомб объята…

и оплакивал смерть Масарика[4] только потому, что о нем плакали другие, впрочем, этот мудрый старый господин был мне тогда еще симпатичен.

Я не был мобилизован и не мог прочувствовать оскорбительной горечи разоруженных солдат, жестокости бескровного поражения, тяжело переживаемого народом. Чужие солдаты стучат коваными башмаками по площади нашего городка, а я даю Либору уроки латинского и не замечаю того, что мысли мальчика витают где-то далеко и он совсем не вслушивается в мои слова. Осуждать войну и слать проклятья извергам я считал уделом героев, но сам был не их десятка. Не был я и циником. Я был самым заурядным человеком в границах его возможностей.

Я рос во времена первой мировой войны и стал очевидцем того, что все забывается. Теперь у меня появилось то, что принято называть опытом. Теперь я знаю: нет, забыть невозможно, если память о преступлениях до сих пор живет в жертвах и их палачах.

Летом сорок второго Либор при достаточно драматических обстоятельствах познакомился с Бруно Витковским.

Был первый солнечный день после затяжных ливней. Мы, все втроем, отправились к плотине, просто так, без всякого намерения искупаться.

Река вздулась, течение ее было стремительным, и Элишка, время от времени снова возвращавшаяся к английской, в подлиннике, литературе, улеглась на одеяло и погрузилась в чтение. Либор с возрастом стал избегать ее сдержанных нежностей, и хотя ее это огорчало, владела она собой великолепно.

Окрестные берега были безлюдны. Либор какое-то время раздраженно пускал по воде против течения плоские камушки, но вскоре добился у нас разрешения поплавать в излучине у плотины, где течение было не таким бурным. В свои двенадцать лет он отлично плавал, и, пожалуй, причин запретить ему искупаться у нас не было. Впрочем, он как две капли воды походил на свою мать, и было трудно в чем-нибудь ему отказать.

Что стряслось, я осознал, когда все уже было кончено.

Я человек ординарный, не герой, не трус, но тем не менее у меня хватило бы храбрости кинуться на выручку родному сыну, если он тонет в реке, хорошо знакомой мне с детства. Но я никогда не был тем, кого называют человеком действия. В роковых ситуациях мои рефлексы до ужаса замедленны. Лишь когда все приходит в норму, я начинаю запоздало мечтать об исключительной решительности и находчивости.

В ту же минуту я понял, что стряслось, увидав, как Элишка с напряженным лицом тщетно борется с течением, пробиваясь к Либору. Бурный поток перекинул мальчика через плотину, и он беспомощно барахтался, не в силах прорваться сквозь ревущую стихию падающей воды.

С противоположной бетонной стены могучим, точно рассчитанным прыжком взметнулся незнакомец. Сильное тело разорвало воду в метре от плотины. Одним рывком незнакомый пловец схватил тонущего мальчика за плечи, легко перевернул на спину и, энергично работая ногами, потащил наискось по течению к берегу. Он, словно бы шутя, с небрежной легкостью проиллюстрировал зрителям пособия по спасению утопающих.

Незнакомец уложил обессилевшего Либора на траву и тут же вернулся, чтобы галантно помочь Элишке выбраться из воды.

Это был стройный, не очень высокого роста темноволосый мужчина лет тридцати. Открытое, приятное лицо украшали здоровые белые зубы некурящего.

Он глубоко дышал, а окончив представление, широко улыбнулся и черными, бездонными глазами стал с видом знатока изучать Элишку. И в эту минуту я почувствовал к нему ненависть.

Тогда я счел это вполне объяснимой враждебностью слабака к опереточному герою. Я, ошеломленный, стоял, как статист в счастливо окончившейся драме, и лишь многим позже понял, что это была инстинктивная ненависть в общем-то порядочного человека к воплощенному злу.

Незнакомец отпустил Элишкину руку и протянул свою.

— Витковский, Бруно Витковский, — представился он, не переставая улыбаться. Он говорил с сильным акцентом, тешинским или остравским, кратко, с ударением на предпоследнем слоге.

Элишка доверительно взяла его за плечо и попросила присесть к нам на подстилку. Он согласился, деликатно отметая мои смущенные изъявления благодарности. И как нечто само собой разумеющееся принял приглашение отужинать в нашем доме. Я чувствовал его скрытый интерес к Элишке и казался себе несчастным и униженным.

Я стал ревновать.

Сейчас мысль о какой бы то ни было Элишкиной неверности мне смешна. Сейчас я знаю, что Элишка была создана для материнства, со всеми прекрасными достоинствами и недостатками такого предназначения, и что мужчина как партнер был ей не нужен. Я не видел, как Элишка шла на казнь, но глубоко убежден, что она была спокойна и до последней минуты сохранила свою особую неприступность и сдержанность. В то время Либора уже не было на свете, и я знаю, что ей было абсолютно все равно, как и когда оборвется ее собственная жизнь.

И еще один эпизод может довершить портрет Элишки-матери. Еще до романтического появления Бруно Либор стал доставлять нам немало хлопот. Он не отличался упрямством — для этого он был слишком умен, — но любил полную свободу. В его поведении были крайности и противоречия.

Одного за другим он отложил Карла Мая[5], и Грея[6], и Лондона, пренебрегши нашим мнением, что Достоевский — малоподходящий писатель для двенадцатилетнего мальчишки. В случае необходимости он читал тайком, но всегда взахлеб. Он приводил меня в замешательство вопросами социального и этического характера, на которые в те времена панической вакханалии понятий невозможно было дать ответ. Мне не удалось превратить его в осла, от чего предостерегает родителей, подобных мне, Плутарх[7].

С другой стороны, Либор сумел найти задушевных друзей среди своих не столь сложных сверстников и исчезал где-то, бродя с ними до изнеможения.

Незадолго до истории на реке Либор получил тяжелую травму, которая чудом не имела более тяжелых последствий.

Возвращаясь из школы, он и его одноклассник, сын нашей прислуги пани Пшеворовой, набрели за околицей на брошенную телегу. Оглобля, все еще устремленная в небо, словно ствол пушки, навела Либора на мысль о цирковом номере. Он вырвал из какого-то забора доску и, балансируя ею, как канатоходец — шестом, успешно передвигался по оглобле взад-вперед. Пшевор-младший, драчливый и честолюбивый мальчишка, не хотел отстать от Либора, но, не отличаясь самообладанием и устойчивостью, добравшись до конца оглобли, которую он своим весом придавил к земле, потерял равновесие и отчаянно закачался. Либор подскочил помочь тому удержаться, но коварный Пшевор, который подозревал Либора в умыслах, свойственных ему самому, проворно соскочил на землю.

Оглобля, освободившись от тяжести, резко пошла вверх и ударила Либора окованным концом в подбородок.

Либор рухнул с перебитой челюстью и сотрясением мозга.

В больнице челюсть ему скрепили металлическими скобами, вырвав два здоровых передних зуба, чтобы за время лечения он не погиб голодной смертью.

Внешне несчастье с Либором не слишком отразилось на Элишке. Она ходила со мной в больницу, и я наблюдал, как она, пользуясь беспомощностью сына, нежно притрагивалась к его лбу или руке. Элишка говорила с ним тихим, успокаивающим голосом и сообщала о весенних переменах в природе.

Самой несчастной выглядела пани Пшеворова. Когда Либора привезли из больницы домой, она заставила своего сына, пока что старательно обходившего наш дом стороной, проведать больного и попросить прощения у его родителей.

Мальчишка с виноватым лицом смущенно топтался в нашей комнате, но вся эта томительная процедура прошла бы гладко, если бы в комнату не заглянула Элишка.

Пшевор-младший по настоятельному приказу пани Пшеворовой потянулся с поцелуем к Элишкиной руке, как в те времена в подобных ситуациях было принято. Реакция Элишки меня потрясла.

Она схватила мальчишку левой рукой за воротник свитерка у самой глотки, а правой принялась хлестать по лицу. Она наносила удары ритмично и жестоко, но без явных следов волнения. Била так мстительно, словно всю жизнь занималась истязанием малолетних. Меня объял ужас при мысли, с кем же я, собственно, живу под одной крышей и ем за одним столом?!

Пани Пшеворова взволнованно сморкалась и, несомненно, считала наказание в высшей степени справедливым.

IV

Длительная засуха отгрызла у реки кусок левобережного ложа, превратив его в покрытый галькой берег. Излучина, где Либор когда-то чуть не утонул, давно изменила свой вид. Она исчезла в бесконечных рукавах русла.

Сейчас река совсем иная, нежели во времена, о которых я вспоминаю и в которых живу, и тем не менее она столь непреодолимо прежняя, что я уже тысячу раз тщетно давал себе обещание больше сюда не приходить.

Я спустился по обрывистому, каменистому берегу к воде и несколькими свободными взмахами переплыл на другую сторону. Вот уже в который раз я ловлю себя на мысли, что безотчетно ищу пристанище Незнакомки. И тогда, осознав свои тайные намерения, я тут же возвратился обратно, на свой берег.

Я не имел ни малейшего поползновения облекать свою Незнакомку в плоть.

Вернувшись на свою подстилку, я поел хлеба.

Неподалеку копошилась, скидывая одежонку, компания безнадзорных ребятишек. Оглушительно визжа, они убедились, что вода холодна, и снова оделись.

Несколько крестьян из сельхозкооператива прошли по тропинке вдоль реки, возвращаясь с лугов, и опять наступила тишина.

К моей плотине вот уже много лет никто не заглядывает. А если и заглядывают, то редко. Внизу, за городом, после войны построили купальню с бассейном для любителей плавания и для детей. В летний сезон там открывают ларьки с закусками и прохладительными напитками. Из репродукторов гремят шлягеры. К верхней плотине, кроме меня и Незнакомки, забредают изредка парочки тесно прижавшихся друг к другу влюбленных да какой-нибудь рыболов-любитель.

Юго-восточный ветер сумел все-таки защитить солнце, и лишь на горизонте, с запада, разок-другой угрожающе пророкотал гром. Сплошные стены туч вдруг раздвинулись. Восточная часть неба осталась покрытой симметричными грядами кудрявых облаков, а солнце пекло теперь с удвоенной силой.

Вместе с солнцем вернулась Незнакомка. Я неожиданно увидал ее сидящей на противоположной стороне плотины. Она закинула голову назад и расчесывала мокрые волосы. Видимо, она купалась где-то выше, против течения.

Всякий раз мое сердце сжимается от сожаления, когда я вижу, что моложавое, яркое очарование Незнакомки помечено признаками неотвратимой старости и смерти.

Уж не попросить ли мне у доктора Медека что-нибудь успокаивающее? Медек каким-то чудом еще не спился. Этот старый, несомненно, бессмертный пошляк и вечный кандидат на delirium tremens[8] от души бы надо мной посмеялся.

После этого я, быть может, не смогу вспоминать Элишку.

V

Бруно

Бруно Витковский принял Элишкино приглашение в тот же вечер. Двубортный тропикл-костюм он носил с врожденной элегантностью, более соответствующей салонам мировых курортов, чем нашей квартире. Ел с аппетитом, красиво и дружески беседовал с Либором. Обычно трудно сходившийся с людьми и недоверчивый к взрослым, мальчик не спускал с него глаз.

Элишка с пани Пшеворовой приготовили роскошный ужин. Вынужденная роль благодарного хозяина была для меня более чем утомительна. Ревность, этот рак души, с ужасающей неспешностью начала распинать мою грудь и кровью бросаться в мозг.

Элишка держала себя с Бруно так мило и женственно, как никогда и ни с кем прежде. Я с изумлением отметил, сколь остроумно и непринужденно она беседует на любые темы: о мировой литературе, о театре, что у нее широкие взгляды, цельные и ни в коей мере не наивные, что она разбирается в последних событиях на фронтах и на лету схватывает соль анекдотов о нацистских главарях, способна от души посмеяться, в то время как я по-идиотски грызу ногти.

Элишка расцвела, и ее зеленоватые глаза горели огнем, которого мне так и не удалось разжечь.

Я пришел к убеждению, что Бруно, а никак не я, тот самый настоящий, достойный Элишки мужчина. Все случаи ревности, известные из истории или литературы, по сравнению с тем, что испытывал я, казались мне не стоящим внимания фарсом.

Вечер удался на славу. Бруно держался тактично и никоим образом не пользовался своим положением отважного спасителя. Даже Либора не отправляли спать до полуночи.

К следующему месяцу Бруно Витковский у нас уже прочно прижился. Являлся когда хотел и всегда бывал сердечно принят Элишкой и Либором. Он носил Элишке ценные для военного времени подарки. В феврале сорок третьего года Либор провел с ним каникулы в Радгошти.

В эту спокойную неделю, когда наша супружеская жизнь по крайней мере не страдала от присутствия чужака, я опять попытался сблизиться с Элишкой. Я был обуреваем idée fixe, что столь сильное и постоянное чувство, как мое, не может остаться безответным. Я с лихорадочной поспешностью стремился воспользоваться отсутствием Либора и Бруно, более того, после тринадцати лет совместной жизни как-то раз весьма нелепо домогался своих супружеских прав.

Элишка отвергала меня спокойно и решительно. Я заметил на ее лице возрастающее чувство отвращения, но прежде, чем я это осознал, раздался звонок.

Я выскочил в переднюю. В дверь ввалился доктор Медек. Прежде он бывал у нас довольно часто, но после появления Бруно прекратил свои визиты к нам. Он не выносил Бруно и при первой же встрече с ним, в своей обычной, самой неделикатной форме, ничуть не таясь, дал ему это понять.

— Карличек, — сказал мне доктор, — дело дрянь. Коза доится кровью.

От его мохнатой бараньей шапки и красной физиономии тянуло холодом.

Дурацкая присказка об изможденной козе еще больше возмутила меня. Доктор повторял ее где надо и не надо.

— Мне необходимо спрятать его, — продолжал доктор. — Не знаю, надолго ли. Увидим. Я-то ведь снимаю квартиру. Это не подходит. Кроме тебя, не знаю ни одного порядочного человека. А те пьянчуги из «Синей звезды» — дерьмо!

И продолжая молоть свое, он втащил в переднюю исхудалого, с пепельно-серым лицом парня в теплой шинели. Правая рука замотана шарфом. Из-под шарфа выбивается обтрепанная марля. С ног, обернутых конской попоной, на пол натекли огромные лужи. Выглядел он лет на двадцать, но ему можно было дать и все сорок.

— У парня обморожение второй степени, ножевая рана на ладони и высокая температура. На этот раз я не ошибаюсь.

Доктор достал жестянку, служившую ему табакеркой, и, продолжая говорить, свернул вонючую цигарку. Первую сунул в рот своему пациенту и тут же ловко свернул вторую для себя.

У меня в голове мелькнула сумасшедшая мысль, что доктор Медек наконец-то использовал spiritus rectificatus[9] по его прямому назначению.

В висках стучала взыгравшая кровь, и голова моя, как обычно в напряженной ситуации, была абсолютно пустой.

Я упорно тер ладонями глаза и щеки, чтобы заставить себя думать. Видение возможного для меня и Элишки смертного приговора заползало в мозг, словно змея.

— Это… это… видимо… это невозможно… Элишка… вероятно… лучше его… лучше об этом… сообщить…

— Немчуре, да? — Доктор Медек вылупил покрасневшие глаза. Лицо утратило пьяное добродушие. — В таком случае можешь поцеловать нас обоих в задницу! — искренне посоветовал доктор Медек. — Пошли! — сказал он своему подопечному и вытолкнул его в открытую дверь на улицу. — Дурак! Сволочь! Зас...ц!

Последующих ругательств я не услышал, потому что он с силой захлопнул за собой дверь.

К чести доктора Медека будь сказано, этой минуты он мне никогда, даже намеком, не припомнил. За его легкомысленным отношением к окружающему миру скрывалось глубокое понимание жизни. Он не страдал преувеличенными представлениями о ценностях человеческой натуры, и потому неприятные сюрпризы не могли застать его врасплох.

VI

Либор и Бруно вернулись с гор веселые и загорелые, словно не было никакой войны. Всетинские горы и Бескиды[10] кишели партизанами, в городке почти не было штатских. На заборе Бубликовой лесопильни все прибавлялось угрожающих объявлений, сообщающих о розыске «бандитов».

Бруно уже с откровенной дерзостью ухаживал за Элишкой. Являлся, не считаясь с тем, дома ли я. Коллеги в школе провожали меня сострадающими взглядами. Меня мучила ревность так, что в минуты просветления я начинал подозревать, уж не свихнулся ли я. Ночью меня преследовали непристойные видения. Я неустанно сравнивал Бруно с собой и выносил себе самые жестокие приговоры. Бруно представал предо мной самоуверенным, образованным молодым человеком, желанным для любой женщины, а особенно для Элишки.

Вскоре выяснилось, что этот демон-искуситель с мужественным лицом и широкими плечами, обтянутыми спортивным свитером, заурядный мерзавец и агент гестапо.

Мучительная бессонница довела меня до полного упадка сил. Я засыпал на занятиях и получал выговоры от директора. Как-то я поймал маленького озорника на том, что, отвечая мне урок, он, на потеху всему классу, бубнил «Отче наш» вместо химических формул.

Дома я то и дело нервничал и был постоянно раздражен. Либор от меня совсем отдалился и все больше льнул к Бруно. Я был чужаком в своем собственном доме, с горестно отвергнутой любовью и воспаленным воображением.

Элишка принимала визиты Бруно, а со мной держалась с ласковой приветливостью сестры милосердия. Бруно с Либором частенько отправлялись в продолжительные походы. Элишка не возражала, потому что мальчик был счастлив обществом Бруно.

Я абсолютно не сомневался в Элишкиной неверности и принялся дурить себе голову мыслями, что сначала убью Бруно, а потом себя.

Конечно, я не знаю достоверно, почему Бруно совершил то чудовищное преступление. Могу лишь предположить, что взыграло его оскорбленное самолюбие и это было местью за то, что он так и не добился своего. Теперь я не верю, что у Элишки была потребность любить кого-нибудь, кроме сына.

В те времена, когда я знал Бруно, он был потенциальным преступником, а в мирные дни, вне всякого сомнения, стал бы бандитом. Бруно, так же как и я, и многие другие, подпал под очарование Элишки и, так же как и я, искал к ней пути через Либора, а не найдя, отреагировал соответственно своей сути. Он был болезненно мстителен и не упустил случая потешить себя смертельными судорогами своей жертвы. Но это стало для него роковым.

Прогулки и походы Бруно с Либором прекратились в августе сорок четвертого. В Словакии, неподалеку от нас, началось восстание[11]. Выходить за границы нашего небольшого городка становилось все более опасным, даже днем. С наступлением темноты городок и окрестности опоясывала густая сеть патрулей. За переход моравско-словацкой границы объявили смертную казнь.

В отеле «Синяя звезда» гестаповцы застрелили неизвестного человека. Я шел с занятий, и незнакомец с пистолетом в руках едва не сбил меня с ног. Из-под арки отеля в него палили из автоматов несколько гестаповцев. Человек бежал явно из последних сил. Он упал и, уже лежа, не целясь, несколько раз нажал на курок.

Я ворвался в двери первого попавшегося дома и прислонился к лестнице. Меня рвало.

Трое подростков, сыновья возчика Пржикрыла, напали на офицера вермахта, убили его и скрылись в неизвестном направлении. Оккупанты схватили где-то, скорее всего на моравско-словацкой границе, трех совсем посторонних юношей, публично повесили, объявив, что это ребята Пржикрыла.

В ту пору моя ревность достигла своего апогея.

Я начал шпионить за женой в поисках неопровержимых доказательств ее неверности, но не находил их. Я рисовал себе бредовые живые картины, как застигаю прелюбодеев на месте преступления, убиваю Бруно, а меня уводят в наручниках…

Однажды среди ночи я ворвался в Элишкину спальню и грубо растолкал ее.

Она, разбуженная от глубокого сна, щурилась, с трудом привыкая к яркому свету люстры.

— Затемнение! — сказала она деловито.

Я, находясь на грани безумия, ринулся в ванную комнату и притащил оттуда огромный оцинкованный бак для белья.

— Признавайся, что спишь с ним! Признавайся! Иначе утром… нет, сейчас же! Я выбегу на улицу! Я буду бить по этому баку, как в барабан, и всем все расскажу! Всему городу! Я! Я сам! — орал я под аккомпанемент оглушительного грохота.

Элишка лежала в своей постели, натянув до подбородка одеяло. Поняв наконец, о чем речь, она принялась разглядывать меня, как редкостную птицу.

Я рухнул на ковер, рядом со своим трагикомическим инструментом, и разразился истерическими рыданиями.

Элишка встала и подняла меня своими сильными руками.

— Разбудишь Либора, — сказала она успокаивающе. — Ступай ложись. Ступай.

После этой сцены мне почему-то полегчало и сомнения мои слегка поколебались. Возможно, Элишка ни в чем передо мной не виновата.

Бруно стал реже бывать у нас. Что происходило тогда под моей крышей, было для меня полной загадкой. Бруно, если и появлялся у нас, запирался с Либором в его комнатке, а меня замечал лишь в случае, если сталкивался со мной нос к носу и этого невозможно было избежать. Элишку устраивало, что мальчик в опасное время сидит дома, а я, кроме своей ревности, ни о чем другом думать не мог.

Сейчас я могу лишь предположить, что Бруно пообещал рано созревшему и не по годам развитому мальчишке помочь перебраться к повстанцам в Словакию. Где-то в лесу он передал его своим сообщникам, которых выдавал за партизан, а те потащили Либора в гестапо.

Исчезновение сына нас с Элишкой как-то сблизило. Всю первую ночь, когда мальчик не вернулся, мы оба не спали. Элишка не скрывала отчаяния перед возможными последствиями. Я сидел рядом и, чтобы как-то успокоить ее, до утра нес всякую чепуху, вспоминая его прошлые отлучки.

Сам я очень тревожился за Либора. Время действительно было не самым подходящим, чтобы четырнадцатилетний мальчишка мог позволить себе проводить ночи вне дома.

Утром Элишка позвонила Бруно в банк, где он служил. Он тут же примчался и без особой горячности стал убеждать ее, что все не так уж и страшно, отговорив нас сообщать об исчезновении в официальные инстанции.

Чешский жандарм, с которым я просто по-людски поделился об исчезновении мальчика, держался неопределенно и расточал пустые слова утешения.

На третий день после исчезновения Либора в класс ко мне ворвалась пани Пшеворова.

Я вел урок чешского языка. Чтобы как-то отвлечься, я вызвал одного ученика и велел прочитать стихи. Он, запинаясь, читал, остальные занимались кто чем мог.

Появление пани Пшеворовой было неприятным сюрпризом, но ее вид сразу же страшно меня встревожил. Пани Пшеворова, жена инвалида-железнодорожника, была плаксивой, измученной работой женщиной, но никогда не была истеричкой.

Рассыпавшиеся седые волосы облепили ее обезумевшее лицо, широко раскрытые глаза остекленели. Не добежав до меня, она споткнулась о ступеньку кафедры и упала.

Дети, радуясь возможности прервать нудный урок, весело хохотали.

Пани Пшеворова приподнялась и, не вставая на ноги, вперившись остановившимися глазами мне в лицо, стала тащить меня за рукав. Она была не в состоянии произнести ни слова и лишь издавала нечленораздельное хрипенье, будто ее душили, и все тащила и тащила меня куда-то. Задыхаясь и судорожно вцепившись в мой рукав, она волокла меня по городским улочкам все вперед и вперед, натыкаясь по дороге на равнодушных немецких солдат, умоляя помешать чему-то, что было, видимо, выше ее понимания.

Мы мчались вдоль заборов к вокзалу, к реке.

На третьем мосту, ниже вокзала, где-то на полпути к нынешней новой плотине, мы увидали глухо молчащую толпу.

На площадке под мостом, на левом берегу реки, вокруг молодой липки застыли немецкие солдаты с автоматами наперевес.

На липке висел мой Либор.

Из-под красного свитера, который пани Пшеворова связала ему к рождеству, выбился и трепетал на ветру подол его рубашки. Над грязным снегом белели босые ноги Либора.

Неподалеку стояли, покуривая, два немецких офицера.

Их вид был столь чудовищно невозмутим, что неизвестно, сколько времени прошло, пока до меня дошел смысл происшедшего и то, почему я нахожусь здесь.

Я слышал лишь оглушительный стук своего собственного сердца и ощущал необозримую пустоту в голове.

Моя первая более или менее четкая мысль была об Элишке.

Элишка ничего не должна узнать! Не должна ничего узнать, пока не будет в безопасной изоляции. Подальше от этого зверья. У меня не было никакого плана и никого, к кому бы я мог обратиться. И думать об этом я тоже не мог.

Я понимал одно: встреча Элишки с убийцами нашего сына означает еще одну неотвратимую смерть.

Элишкину смерть.

Я ринулся домой. Не пойму, почему в ту страшную минуту я задержался в передней, стал стаскивать с ног мокрые ботинки. Не знаю. Я был непригоден для того времени, в котором жил. Это не моя вина, но я не верил, что можно хоть что-то изменить, тем более силой.

Вполне возможно, если б мой помутившийся рассудок не приказал мне рабски исполнить этот многолетний привычный ритуал, то тех нескольких секунд хватило бы, чтобы предотвратить самое страшное…

Из дверей нашей кухни, пошатываясь, в какой-то странной оцепенелости, пятился Бруно Витковский. Из его груди торчала ручка длинного кухонного ножа, глаза были удивленно раскрыты.

Элишка сидела на низкой табуретке возле плиты. Ее бесстрастное, бледное лицо походило на физиономию восковой фигуры из паноптикума. Она была спокойна.

Я схватил ее за плечи и в отчаянии потащил к двери.

Она вырвалась и свободной рукой ударила меня по лицу с такой силой и жестокостью, что на какой-то миг у меня отключилось сознание. Меня словно молнией озарила страшная мысль, что нет такой силы, которая может заставить Элишку бороться сейчас за свою жизнь. Меня же пожирал страх!

Страх перед гестапо, перед смертью, перед всем, чему я до сих пор не желал верить, убеждал себя, будто меня это не касается.

Я выбежал из дому. Спотыкаясь, я бежал, проваливаясь в оседающие сугробы. Поскорее прочь, в поле, вверх по откосу к старой сушилке, которую когда-то выстроил там мой отец. Я зарылся глубоко в подгнившую солому и дрожал, как в тот раз, когда вокруг моей головы с тонким посвистом проносились пули, предназначенные тому неизвестному.

Пробирающий до костей холод привел меня в чувство. Сколько прошло времени, я не знал, но почему-то мне стало легче.

Вновь пробудившийся страх за Элишку погнал меня вниз в город.

Дом был пуст, двери нараспашку. Я машинально побрился и зачем-то надел темный костюм.

Гестапо в нашем городе занимало виллу еврея-нотариуса Полачека. Зловещее предназначение этого импозантного здания выдавала лишь усиленная охрана у его кованых ворот, сработанных в форме четырехугольников. Смеркалось, и улица была пустынна. Эти места все старались обойти стороной.

Я показал постовому документ. Он не обратил на меня никакого внимания.

Откуда-то, не помню откуда, но мне было известно, что кабинет шефа гестапо находится в бывшей библиотеке нотариуса. Я инстинктивно направился туда. Шел быстро и уверенно. Вооруженный охранник не успел меня остановить. Я поспешно распахнул тяжелые двери с высоко посаженной ручкой — нотариус Полачек был тощим верзилой, и во всем доме по его распоряжению дверные ручки были прикреплены высоко.

В библиотеке, удобно развалившись на стуле, сидел Лудва Кршенек и придурковато таращил глаза на гестаповца за письменным столом.

Лудва Кршенек, рабочий с мельницы, лет тридцати пяти от роду, был известный в округе забулдыга и забияка. До войны он разгромил не один трактир. Устроители танцулек его боялись и всячески старались избегать его присутствия. Зато ни одна батрачка перед Лудвой не могла устоять, женщины к нему так и липли. Во время войны танцульки прекратились, Лудва остепенился и женился.

Сейчас он сидел тут и с невинным видом пялился на этого выродка. Плечи у мундира гестаповца были подбиты ватой, сквозь редкие волосы просвечивал голый череп. Гестаповец с внушительным видом настойчиво задавал Лудве какие-то вопросы. Три помощника настороженно стояли рядом с начальником.

Лудва придурковато молчал.

Гестаповец встал и навис над столом.

— Also?! Итак?! — В голосе гестаповца уже звучали металлические нотки.

Лудва приподнялся на стуле и, сидя на одной ягодице, издал непристойный богатырский звук. Этим он сказал все.

Лучшего и более однозначного ответа быть не могло.

Подручные палача с готовностью подскочили к Лудве.

Но тот был уже в своей стихии! Лудва действовал!

Натренированным в трактирных драках движением он схватил тяжелый стул и принялся наносить удары. Рассчитанно и точно. Привычные, меткие удары. Треснуло оконное стекло. Кто-то уже свалился на пол, послышались стоны.

Но на этот раз Лудва вступил в рукопашную не с ревнивыми деревенскими батраками, а с профессиональными убийцами.

Грохнуло несколько выстрелов. Из коридора послышался топот.

Совсем рядом со мной затрещал автомат.

Я выскочил из открытых дверей и кубарем скатился с лестницы. На улице несколько автоматных очередей взвихрили снег. Боль пронзила мне лодыжку и тупо засела в кости. Завывая от боли, я свернул за ближайший угол и заковылял к дому доктора Медека.

— Ну-ну, — произнес доктор Медек без тени удивления. — Ну, входи.

Элишку я с тех пор больше не видел.

Какие-то скоты, натянув на нее бумажную рубаху, отрубили ей голову.

VII

Солнечный день

Тени вербняка удлинились, и предвечернюю тишину прорезал резкий свист «кукушки» с местной железнодорожной ветки.

Незнакомка на том берегу стала собираться.

Прямо на купальник надела жемчужно-серую юбку. Ее прекрасную полную грудь скрыл джемпер.

Еще минуту-другую она задержится здесь на теплой от солнца плотине и станет ловить последние лучи. Потом уйдет по дороге в направлении бывшей мельницы Печивы.

Я сматываю удочку, а пустую сетку заворачиваю в одеяло.

Заходит багряное солнце, предвещая еще один солнечный день.

Суббота. Завтра приедет Ирена со своим преуспевающим писакой и двумя неугомонными мальчишками.

Я люблю их, но иногда они меня раздражают.

Впереди у меня еще одна тихая ночь.

Я вернусь домой, лягу на свою старую кровать и, не слышимый никем, сотворю молитву:

«Благодарю тебя, боже, за еще один дарованный мне солнечный день. Дай мне проснуться завтра, ибо нет человека, который не любил бы солнца.

Дай мне, хотя бы во сне, еще раз увидеть Элишку. Но пусть это будет не осенью.

Пусть это случится летом, сверкающим солнечным днем, и трава на откосе пусть золотится солнцем»».

Из книги «Песенки на тему» (1974)

ПЕСЕНКА ПЕРВАЯ

Мамино происхождение и ее первый брак давали моему отчиму пищу для постоянных ехидных намеков, которые мама научилась не слышать. Во втором браке она вообще многому научилась, а также от многого отучилась, например от мечтательности. Лишь от одного ее не смогла отучить не слишком счастливая жизнь с моим отчимом, во всяком случае не так-то быстро: мама любила петь. Так она и запала в мою память — не лицом, не фигурою, а молодая, поющая.

Она напевала почти всегда, словно для любого случая жизни у нее была припасена песня. Песенка с сюжетом. Песенка с необычными героями, за судьбой которых я, еще не умея читать, просто с жадностью следил, мало заботясь о том, отчего ее песни грустны или веселы. Это были песни о страшной жестокости, о великой любви, о святых великомучениках и особах светских. Вот, скажем, святая Женевьева:

…в мужья себе взяла

графа Зигфрида,

и не думала она,

что ждет ее беда…

Этот Зигфрид так разозлился на святую Женевьеву — по какой причине, я уже не помню, но думаю, речь шла о подозрении в измене, — что приказал слугам свою супругу Женевьеву —

…даму пренесчастную,

но прекрасную, —

в густой лес завести…

в том глухом лесу убить, а в доказательство того, что приказ исполнен, выколоть глаза, отрезать язык и принести ему. Но среди слуг оказался верный Женевьеве человек, который все подстроил таким образом:

…слуги псу язык вырвали,

шелудивому глаза вынули…

Граф ничего не заметил. Видимо, не слишком часто глядел в глаза своей жене. Женевьева тем временем бродила по дремучему лесу, питалась яичками, которые птички приносили ей прямо в пещеру, и счастливо дожила до того времени, когда стала святой.

Из светских песен матушка охотнее других пела печальную песенку про неверную жену угольщика Гинека, которая встречалась со своим возлюбленным, пока ее муж Гинек

…рук не покладая,

отдыха не зная,

день-деньской работал

до седьмого пота…

Дело зашло так далеко, что злая жена решила бросить своего хорошего мужа, и ребенка тоже. Решение было нелегким, и мы узнаем, что она

…младенца качала,

а сама рыдала…

Кончилось все из рук вон плохо. Изменница, чей характер и чувства не отличались ни постоянством, ни прочностью, в конце концов раскаялась и написала мужу письмо:

…ах, забудь и прости

и меня не ищи,

белый свет мне не мил,

меня любовник сгубил… —

и бросилась в колодец за домом.

Там, в колодце на дне,

где вода студена,

навсегда нашла покой

его грешная жена…

Угольщик Гинек отнюдь не был торговцем углем. Эта песня перешла к маме из бабушкиного, маминой мамы, репертуара, а та была в родстве с углежогами, что жгли древесный уголь в лесах.

Герои маминых песен-историй большей частью кончали плохо. Так, в одной из них бедный, но благородный юноша полюбил девушку из богатой усадьбы. Ее родители отчаянно противились тому, чтобы влюбленные соединились. Девушка, рыдая, умоляла их, упрашивала, грозя наложить на себя руки, но родичи продолжали стоять на своем. Юноша, видя такое, решил пойти по свету, чтобы добыть славу и богатство. Когда он, в блеске славы и сверкании мундира, возвратился к любимой, было уже поздно. Девушка исполнила свою угрозу, и ему ничего не оставалось, как отправиться на ее могилу.

…Что мне слава,

жизнь к чему мне,

коли нет моей любимой!.. —

воскликнул он и, чтобы доказать свою безутешность,

саблю вынимает,

в свою грудь вонзает!..

Вот так печально закончилась история двух влюбленных.

Во всех маминых песнях любовь была до гроба. Такой же была и ненависть.

Родители девушки прокляли настырного офицера. В наказание их усадьба сгорела дотла, и они пошли по миру.

Любовные трагедии не слишком интересовали меня. Но мне нравились мелодии, задушевные и простые, и я мурлыкал их вместе с мамой.

Намного интереснее были «криминальные» истории с их изменами, подлостью, отвагой, коварством и убийствами. Особенно хороша была история про красавицу Юлиану.

Как-то Юлиана стирала в Дунае платок, и ее заприметили четыре господина, которые тут же предложили ей уехать вместе с ними.

Девица Юлиана была не прочь, однако ответила господам по существу:

…с вами рада б я удрать,

да братца некуда девать!..

Но девица Юлиана была уж очень хороша собой, и господа поспешили дать ей такой совет:

…братца можешь ты убить,

страшным ядом отравить…

Девица Юлиана ничего против не имела. Ее скорее беспокоило, как бы это дело половчее обстряпать. Господа с готовностью шепнули:

…ты в зелен лес ступай,

змею в кустах поймай,

изжарь-свари в печи

и братца накорми…

Братец же, хоть был еще ребенком, почему-то встревожился, и приготовленное блюдо показалось ему подозрительным. Сидя за столом, он справляется у сестры:

…ну какая ж это рыба?

Ни хвоста, ни головы!..

Но сестрице до того хотелось отправиться в путешествие, что она сказала, будто хвостик съела сама, а голову выкинула. И братец, поверив, приступает к трапезе. Змеиный яд действует на него как-то странно:

…проглотил один кусок

и взялся за правый бок,

а как съел второй кусок,

то взялся за левый бок,

после третьего куска

не смог он сделать ни глотка.

Когда ему стало совсем худо, он попросил коварную Юлиану:

…беги постельку мне стелить,

на свете мне недолго жить…

Эта песня всегда доводила меня до слез. Я очень сожалел, что на этом дело кончается. Братец прощается с жизнью, а преступная сестра остается безнаказанной. Я поклялся себе, что бы ни случилось, никогда не поступать так со своим маленьким братцем и клятву, как видите, не нарушаю по сей день.

Мама пела всегда и везде. Так, в разгар сенокоса, когда кончались дрова, я брался за тачку, а мама закидывала за спину корзину, и мы вдвоем отправлялись в господский лес за хворостом; мама пела:

…как мило здесь в лесу,

цветочки пьют росу,

душа полна блаженства,

ах, рай, ах, совершенство!..

Мне было бы гораздо милее лежать у реки и жарить на солнце свое мокрое от пота тело, а я вместо этого должен был собирать хворост. К потному лицу липла паутина, кусались муравьи, и дела было столько, что не оставалось ни минутки, чтобы поглядеть на белочек.

Но мама не унывала:

…в тени прохладной леса

ты можешь отдохнуть,

хрустальный чистый ветер,

глубоко дышит грудь…

Ничего себе отдых! На обратном пути мама кряхтела под огромной вязанкой хвороста, а я толкал скрипящую тачку, накинув на шею поводья. И думал о том, что подобные песенки придумывают господа, покупающие дрова за деньги, так же как картошку и капусту. Они и понятия не имеют, что такое тяжелая тачка, которую надо тащить по растрескавшейся от жары полевой тропинке. Я мечтал, что, когда вырасту, никогда ноги моей в лесу не будет.

Мама знала, о чем я думаю:

…птичка-невеличка,

что в лесу порхает,

бедных и богатых

песней оделяет… —

пела она, утешая меня.

Мама пела постоянно: когда стряпала, когда молотила зерно, когда ворошила сено, пока у нее не начинало першить в горле от пыли. Пела, когда сбивала масло, когда купала ребятишек, когда шила. Пела в церкви, набожно и восторженно, в то время как я, безбожник, орал:

— Иисусе, Иисусе, овсевышний, оисцелитель!

И размышлял: что же это за ремесло такое — оисцелитель? А может быть, звание, ведь он же Всевышний! Ритм песни вынуждал хор верующих сокращать междометия, соединяя их с последующими словами, и возникали новые — овсевышний, оисцелитель, — значения которых я не понимал.

Мама могла петь и работать одновременно. Мне было хорошо, если она пела. Хуже было, если она мечтала.

Я так никогда и не узнал, о чем она грезила. Может быть, о моем отце, который окончил в городе училище и поначалу, пока нужда не загнала его на каменоломни, был практикантом в строительной конторе? Быть может, о том, что мы могли бы жить в городе, не изнуряя себя полевыми работами, а картошку и капусту покупать за деньги? Что я мог бы носить матроску с накрахмаленным воротником и брючки, а не грубые полотняные, ниже колена штаны, которые мне на вырост покупал отчим? Может быть, она видела меня с красивым кожаным ранцем на спине, а не с брезентовой, ею сшитой сумкой? На ногах у меня крепкие ботинки, а не разбитые опорки отчима, зимой утепленные его портянками, теми, что остались еще с первой мировой войны. Или вспоминала, как она танцевала с папой под каштанами «На Павлинке»? Не знаю! Но о родном отце мне мало что известно. И о его родителях тоже. От бабушки, маминой мамы, я слышал, что мой отец родился невесть от кого, он был внебрачным. Бабушка частенько говаривала, что папаша у моего отца был, да сплыл. Мать любила мужа без памяти, и были они городские.

У меня сохранилась одна-единственная папина фотография. На ней он, мама и я. Я сижу между родителями на круглом резном столике, мама такая хрупкая и неправдоподобно молодая. У отца волосы разделены на прямой пробор, у него вислые усы и веселый взгляд. Губы, раздвинутые в легкой улыбке, открывают крупные здоровые зубы.

Иногда, вспомнив отца, я старался выудить у мамы хоть что-нибудь. Но узнал не так уж много. Мама в таких случаях приходила в смущение, лицо заливала краска, словно я затронул нечто недозволенное, какой-то давний, полузабытый грех. Она обрывала песню и не пела до самого вечера, а то и несколько дней. Я отвык расспрашивать об отце и постепенно совсем о нем забыл.

Возможно, мама думала о своих девичьих годах в деревне, где они жили с бабушкой, дедом-кладовщиком и дядюшкой Яном в доме мясника Стржигавки. Дед с бабушкой считались людьми обеспеченными, они покупали картошку и капусту за деньги. Об этом ли, о другом ли — не знаю, знаю только, что мама грезила. Руки ее вдруг бессильно опускались, взгляд застывал и становился отсутствующим и далеким. Вся она замирала, и работа останавливалась.

Отчим продолжал трудиться, словно не замечая этого. Его движения становились иными, ритм убыстрялся, он выходил из себя, бесился, но лишь иногда бросал на маму косые взгляды, которых она в те минуты совсем не замечала. Она как будто уходила из нашего измерения и времени. Уходила с бесконечного картофельного поля в какой-то иной мир, ее просто не было с нами. Частенько случалось, что, пребывая в этом таинственном состоянии души, она пускала из-под длинных юбок струйку, как будто выключалась не только душевно, но и физически. Я узнавал об этом позже, по мокрому пятну на сухой земле, которое через несколько минут испарялось на солнце. Отчим не любил, когда мама так вот уходила в себя. И в такие минуты вкалывал со все большей энергией. Его мотыга яростно сверкала на солнце. Значительно опередив нас, он разгибал спину, выпрямлялся, и лицо его принимало свирепое и вместе с тем оскорбленное выражение. Он глубоко, со свистом втягивал воздух своими поросшими волосами ноздрями и тихо предупреждал:

— Скоро стемнеет.

Мама вздрагивала, будто грубо разбуженный ото сна ребенок, смущенно краснела, опускала платок на лоб, бралась за дело и не останавливалась, пока не догоняла отчима. Отчим, присмирев, продолжал работать, теперь уже в своем обычном темпе, без передышки. Но так и не мог угомониться и все причитал о пропавшем зря времени нудно и громко:

— Другая работает с охотой…

— Другая не пялится на небо…

— Другая старается…

— Другая имеет совесть…

Мне казалось, что отчим сравнивает маму с какой-то незнакомой женщиной, с какой-то придуманной батрачкой, которая работает без устали и без остановки, подгоняемая неведомой силою, будто механическая веялка. Сам он был именно таким. И хотя все мы в его глазах выглядели паразитами и прихлебателями, хорошо все-таки, что он был именно таким. Им владела неотвязная страсть, непреодолимое желание вырваться из вечного плена батрацкого полунищенства, уйти от постоянного страха перед тем, хватит ли до весны корове сена, корма для овец и коз, пока их не выгонят на пастбище, хватит ли картошки в подполе до нового урожая. Его сжирали видения стихийных бедствий, бурь, длительных ливней, засухи, града, которые могут уничтожить урожай. Любое уклонение от ежедневной изматывающей работы он считал леностью, а леность — самым смертным из всех грехов. Он верил в жестокого, ветхозаветного Бога, который карает за малейшее прегрешение. Иисус же, тот самый, кого мама на рождество воспевала в просветленных надеждой песнопениях, ему служил орудием мести, карающей десницей. Работая, отчим постоянно угрюмо напевал под нос о том, что на Страшном суде:

…приидет Иисус с крестом,

станет суд вершити.

Кто в него не веровал,

того станет страх колотити,

кто его оскорбляет,

того Господь покарает.

Мамина же песня, хоть и на ту же тему, напротив, оставляла надежду:

— Услышь, о душа, сей глас!

Обратись к Богу сей час.

Бог тебя призывает:

прииди, пока не пробил твой

смертный час!

Я в те поры охотнее верил в маминого милосердного, терпеливого Бога, но, чтобы застраховать себя от вечного проклятья недоброго Господа отчима, признавал немного и его. Главное, я боялся его осуждения и, надеюсь, только поэтому избежал вечной геенны огненной.

Забота обо мне отчима и мамина тихая вера ни на минуту не давали нам предаться греху всех грехов — лености, и мы, благодаря отчиму, не испытывали настоящего голода, какой я наблюдал в семьях моих однокашников, чьи родители не имели ни земли, ни работы. У отчима даже перед самой уборкой оставалось хоть немного зерна, которого хватало нам на хлеб до нового обмолота, а в бурте — последняя мерка картофеля. Тяжко вздыхая, он вытаскивал из жилетки от воскресного костюма пять крон на сахар или керосин. Я ходил в лавку пана Шайера за фунтом сахару, пол-литром керосину, фунтом соли. Но все же у нас было чем светить, было чем подсластить, было чем посолить.

Мы молились и вкалывали. Вкалывали и молились. Я все больше работал, а мама молилась. Отчим успевал и то, и другое. Такой удел был не для мамы, и мама была не очень подходящей женой для отчима.

Иногда я задумывался: что, если б отчим женился на девушке-работяге из такой же бедняцкой семьи, как он? Менее мечтательной, менее певучей, но трудолюбивой, которая разделяла бы его надежды хоть под старость вырваться из этой страшной круговерти нищенских забот о хлебе насущном. Он был бы, наверное, счастливее. На девушке, что, как и он, страстно бы мечтала прикупить земли, чтобы не сажать лишь самое необходимое, поставить новую хату, которая не требовала б постоянного, нескончаемого ремонта, завести счет в кассе, что ввело бы их в среду имущих и обеспечило под старость.

Подобных девушек и в нашей, и в окрестных деревнях было, без сомнения, предостаточно. Но мало было таких, которые пошли бы за моего отчима. Прежде всего из-за того, что был он уж очень неказист: маленький, жилистый, тощий мужичонка с сильно сутулой спиной, которая с годами все больше походила на горб. Длинные обезьяньи руки с ладонями, изуродованными тяжкой работой. Тонкий птичий нос с торчащими из ноздрей волосами. То и дело раздражаясь, он громко, со свистом втягивал воздух. Выступающий вперед подбородок и большие, круглые, выцветшие голубые глаза, один из которых нет-нет да и закатится к переносице. Редкие, серые нестриженые волосы.

Косоглазие придавало ему вид хитрюги карлика, который не побрезгует совершить какую-нибудь пакость. Это впечатление было обманчивым. На самом деле я не знаю более порядочного, с сильным характером человека, нежели мой отчим. Он никогда не совершал того, что считал греховным, и точно так же чтил законы светские. Он нещадно сек меня, тоже во имя божье и для моей пользы, хотя сам я имел о собственной пользе совсем иные представления.

И еще. Невест отчима, вероятно, отпугивала его преувеличенная набожность и некоторая ущербность. Сверстники постоянно подтрунивали над ним, и он слыл чем-то вроде деревенского дурня.

Нашлась все-таки одна девица из не слишком зажиточного дома, которая в свое время стала подумывать о моем отчиме как о возможном женихе. Он провожал ее в церковь и из церкви, она позволяла ему пялиться на нее косыми глазами, и по-видимому, они даже целовались. Девица проверила, достаточно ли горячо он молится перед едой и после еды, и вот наконец родители пригласили ее кавалера на воскресный пирог. Не забывайте, что это были двадцатые годы и край, где церковь с незапамятных времен имела немалое влияние. Религиозность служила мерилом порядочности, порукой морали и нравственности. Но и очень набожные люди не терпели чрезмерной религиозности. Даже твердость в вероисповедании не мешала им высмеивать святош и ханжей.

Случилось, что кто-то из мужиков первым в деревне купил мотоцикл. Эдакий страшенный дьявол, на пять кубиков. Мотоцикл марки «Чехия». Его называли также «бемрландка». Говорили, будто он может увезти сразу четырех мужиков и с ним не так-то просто управиться. Прокатиться на «мотоциклетке» значило для деревенских парней то же, что у диких племен пройти посвящение в мужчины. Мотоцикл стал местной сенсацией.

Все молодые парни, кроме моего отчима, уже сдали этот экзамен. В ту пору он считался старым холостяком и особой общительностью не отличался. Я по крайней мере не могу себе представить его участником буйных развлечений деревенской молодежи.

Каким-то образом отчима все-таки заставили сесть на мотоцикл, раскачали, включили первую скорость, подтолкнули и бросили на произвол судьбы.

Испытание мужества проходило за деревней, на лугу, принадлежащем зажиточному крестьянину Лыпачу по прозвищу Дарвин. Это была целина, которую Дарвин, из-за того что почвы там были кислые, никогда не возделывал.

Мотор ревел, и мой будущий отчим мчался со скоростью пятнадцать километров в час. Чем дольше он ездил, тем больший ужас его охватывал. Он не имел ни малейшего понятия, как остановить это рычащее орудие дьявола. Вскоре отчим обнаружил, что если повернуть руль и так его держать, то железное чудовище не потащит его прямиком в ад, а будет носить кругами. И он носился и носился по лугу, и когда проскакивал мимо ликующей толпы, то зрители слышали его мученический, отчаянный вопль:

— Как?!

Это отчим тщетно пытался выяснить, как остановить мотоцикл.

Если б они даже хотели помочь ему, то все равно бы не смогли, и отчим все колесил бы и колесил по своему бесовскому кругу на этой дьявольской машине. Это было его последним испытанием, он решил, что вот-вот отдаст богу душу! Но отчима мотало так долго, что у него онемели и разжались руки, он бросил руль и окончил свой путь в траве. Его нашли почти бездыханным от пережитого ужаса, косящий глаз зашелся к переносице, губы беззвучно творили молитву.

Дома чудом спасшийся отчим долго благодарил Господа, не спал и размышлял. В результате этих раздумий появилась униженная просьба к крестьянину Лыпачу, чтобы тот разрешил ему водрузить на месте, где бог оказал ему свою милость, крест с распятием. Бедолага отчим додумался до того, будто бы Господь отметил его особым вниманием за покорность и богобоязненность и соблаговолил вырвать из когтей дьявольских. И отчим, вообразив себя если не избранником божьим, то по крайней мере близким к этому, решил сооружением креста проявить свою благодарность богу.

Зажиточный крестьянин Лыпач, прозванный Дарвином по той причине, что, окончив школу и имея аттестат, внушал мужикам, будто они произошли от обезьяны, как-то вечером в местном трактире вдоволь посмеялся над отчимом. В ответ на его просьбу он широким жестом разрешил поставить на лугу не то что крест, а хоть кафедральный собор. Отчим поставил чугунное распятие. Оно стоит там по сей день, и по сей день это место называют «У Мацечкова креста».

«Цирковой» номер внес приятное разнообразие в трактирные посиделки, и история эта со временем превратилась в легенду, которая обрастала все новыми подробностями.

Совсем иначе, чем отчим, оценила происшествие его невеста. Особая милость бога, ниспосланная жениху, была ей ни к чему. Наоборот, она из себя выходила от унижения и насмешек, когда на глазах у всей деревни отчим волок на тачке чугунный крест на Лыпачев луг. Он же явно гордился, считая себя избранником божьим, коему за благочестие ниспослана особая милость.

На ближайшем свидании невеста заявила, чтобы он к ней больше не ходил.

Вот почему моему отчиму не оставалось ничего другого, как жениться на маме.

К тому времени мама уже почти два года вдовствовала. О том, как она познакомилась и вышла замуж за моего родного отца, я почти ничего не знаю. А если и знаю, то единственно из обрывочных разговоров взрослых. Бабушка, мамина мать, которая жила в деревне, в доме мясника Стржигавки, любила поболтать с товарками о жизни и смерти: кто родился, кто умер, кто вышел замуж или женился; повспоминать, как это было и все такое прочее. Но из комнаты она чаще всего меня выставляла. Побольше я узнал только позднее, когда бабушкины подружки состарились или поумирали, а сама бабушка перестала выходить из дому. Мама посылала меня отнести бабушке продукты и уголь. Дядя Ян был ни на что не годен. Он сиживал с утра до вечера перед мясной лавкой Стржигавки, раскачивал велосипедную стойку и без устали предлагал:

— Тебе не нужен пшшт-пшшт?

Бабушка, положив на подоконник подушечку, выглядывала на улицу, и всегда находился кто-нибудь, у кого было время с ней посудачить. Она была туговата на ухо и говорила слишком громко, забывая, что мне не все можно слушать. В отличие от мамы бабушка вовсе не была мечтательна, а скорее болтлива, а с нами, внуками, даже груба. Жила не по средствам. Любила хорошо поесть, покупала себе конфеты и водочку. В подпитии обцеловывала моего сводного братика Богумила, он был поласковей, чем я. Вот тогда-то я и услышал, что бабушка жалеет маму, зачем та вышла за этого горбатого святошу, что у нее были прекрасные женихи, но она ими легкомысленно пренебрегла, что маме приходится морить себя работой, а этот скупердяй не купит ей даже фартука, что она, бабушка, предостерегала ее, да кой толк давать советы! Вот теперь испытала на собственной шкуре, да поздно.

На самом деле все было совсем иначе: это бабушка навязала маме отчима. После папиной смерти мы с мамой перебрались из города к бабушке и прожили там до маминого второго замужества.

Деться маме было некуда. Денег никаких; отец был, так по крайней мере утверждала бабушка, пижон-белоручка, вовсе не заботящийся о том, как обеспечить семью. Чтобы женщина пошла работать, в те времена и думать не думали. Да к тому же мама ничего не умела, знала только домашние дела. На фабрике при ее мечтательности, если бы место там для нее все-таки нашлось, с ней бы непременно случилась какая-нибудь беда. Смерть отца лишила маму, кроме любви, еще и материальной основы. Отец, как я понимаю, вовсе не был белоручкой. Потеряв место в строительной конторе, он пошел работать в каменоломню. В каменоломне его убило сорвавшимся камнем.

Когда приутихла страшная боль неожиданной утраты, маме пришлось признаться себе, что ей нас не прокормить, что выход один — выйти замуж. Чем скорее, тем лучше. В этом ей усердно поддакивала бабушка.

До сих пор бабушка с дядей Яном жили спокойно, у них были на счету в банке вполне приличные сбережения, которые дядюшка вскоре отличнейшим образом промотал с цирковой танцовщицей. У бабушки — пенсия за деда, у дяди Яна — неплохое жалованье в канцелярии. Это были господа: картошку и капусту покупали за деньги. Мы с мамой оказались им в тягость.

Мамины надежды на замужество были не бог весть какие. Мир охватил кризис, деревня стала расчетливой. Если у невесты нету денег, то она по крайней мере должна тянуть лямку, как рабочая лошадь, а то и битюг: после положенных родовых шести недель сразу отправляйся молотить и работай с утра до ночи, не отставая от остальных:

от-до-хни-ка,

го-ре-мы-ка,

от-до-хни-ка,

го-ре-мы-ка.

Баба обязана была быть неутомима в работе и неприхотлива, как китайский кули.

Таких качеств за моей хрупкой, мечтательной мамой никто не знал. Появился как-то претендент, он был не крестьянином, а железнодорожником. И потому ему нужна была не батрачка, а скорее кухарка и прислуга. С этим моя мама, пожалуй бы, справилась. Но он явился свататься, когда ее не оказалось дома. Бабушка пустила меня побегать по кухне, обкаканного, орущего, чумазого как чертенок. Мне было два года.

Железнодорожник оказался слабонервным, подобного зрелища не выдержал и трусливо ретировался. И мама вышла замуж за отчима.

Я называл отчима не «отец», а «дяденька», как постороннего человека. Не думаю, чтобы это его так уж сильно огорчало. Он никогда не требовал от меня другого обращения, а мне оно и в голову не приходило. Насколько я себя вспоминаю, я занимал по отношению к нему оборонительную, иногда даже враждебную, позицию, которую, подрастая, сменил на ироническую и насмешливую. Такое же отношение выпало на его долю и от деревенских соседей. Они высмеивали его внешность, приступы набожности, бессильные вспышки раздражительности и даже неудачи в хозяйственных начинаниях. Лишь многим позже, став взрослым, я подавил свои насмешки. Пришло чувство благодарности, ведь он принял нас с мамой в тяжелые времена и делился с нами куском своей краюшки, хоть и круто посоленной попреками и стенаниями. В те времена еда для нас была дороже золота. Мы жили под гнетом его неукоснительных указаний, которые я столь же неукоснительно исполнял, но ни на волосок больше, и вечной угрозой ремня или кнута.

Не утверждаю, что я был горьким сиротинушкой. Скорее я был таким, каким меня в своей вечной раздражительности — в чем была и моя немалая заслуга — честил меня, не стесняясь в выражениях, отчим:

Ублюдок.

Пащенок.

Иуда Искариот.

Дьявол в человеческом образе и подобии.

Змей, из пекла изгнанный.

Он предрекал мне в такие моменты страшное будущее, утверждая, что я окончу свой век:

заживо сгнив от лености,

под забором, как собака,

черти живьем уволокут меня в пекло,

за решеткой,

на виселице, но ни один из этих посулов покамест не исполнился.

Подобной бранью он поливал меня большей частью с глазу на глаз. При маме отчим никогда меня не обзывал, И с мамой никогда не бывал груб, более того, думаю, он по-своему ее любил. За ее песни, за хрупкость и какую-то исключительность, чужеродность, которая так не вязалась с нищетой и деревенской грубостью. Но тем не менее не отказывал себе в удовольствии вершить на ее глазах праведную расправу надо мной. Он безжалостно порол меня, на что, по его убеждению, имел — как мой опекун — святое право.

К маме отчим был добр как только мог и умел и никогда не поднял на нее руку. И своего родного сына Богумила он тоже никогда не бил, если не считать одной-единственной порки, страшной в своей жестокости, которая едва не стоила отчиму жизни, а меня едва не сделала убийцей.

Если о моем братишке здесь еще не заходила речь, то отнюдь не потому, что я его не люблю. Наоборот, в редком согласии с мамой я охранял его от отчима, который очень быстро пожелал использовать мальчика как рабочую силу. Трудовой вклад Богоушека поэтому долго ограничивался лишь тем, что он присматривал за курами, гонял их, не давая рыться в посевах, да сбором шишек на растопку.

Богу мил родился года через полтора после маминого замужества. Мне было четыре года, и появление на свет братишки не могло, конечно же, запасть в мою память. Я начал замечать его только позднее, когда мне доверили роль няньки, пока мама с отчимом работали в поле.

Кроме рабочей силы отчим видел в своем сыне наследника своего хозяйства и восприемника своей исключительной набожности и боголюбия. Братик очень быстро начал лепетать «Отче наш» и другие молитвы и слушал с интересом всевозможные россказни про святых. В свои пять лет Богумилек был настолько свят и глуп, что молился без понукания, по собственной воле.

В том возрасте, когда дети начинают фантазировать и привирать, он начал рассказывать изумленным родителям о своих чудесных встречах с небожителями. Возможно, что-нибудь действительно привиделось ему во сне, но за подобные видения отчим прощал ему постоянное ночное «плавание» в постели, за что я был не менее постоянно бит. Порка за мокрую постель была для меня столь же само собой разумеющейся, как для других детей завтрак. Отчим не мог вынести этого детского порока. Но бабушка, которая знала все про всех, утверждала, будто сам отчим мочился чуть ли не до женитьбы.

Я никак не мог понять, каким образом братику удается предупреждать столь очевидную порку. И очень им восхищался. Однажды утром, поднявшись на обмоченном соломенном тюфяке, я воздел перед собой руки и, гласом трубным, пророческим, вылупив в святом экстазе глаза, провозгласил, будто только что беседовал со святыми. В том числе святым Христофором, патроном моего отчима. Но отчим ясновидчески обозвал меня лжецом, еретиком и пащенком и высек с еще большим рвением, чем обычно.

Это была первая порка, полученная мною хоть и косвенно, но все же по вине братца Богумила. Вторую братец подстроил еще более бесхитростно.

Богумил любил рыться в нижнем ящике комода, куда мне доступ был заказан. Самый последний ящик служил для книг. Там хранилось «Священное писание в картинках» — большая красная книга в очень красивом, тисненном золотом переплете. Книга, которую мне разрешалось читать лишь по воскресеньям; и я читал ее с огромным удовольствием, опуская истории Ветхого завета, где жил мстительный и жестокий Бог отчима, но буквально проглатывая приключения Давида и Саула. Восхищался битвой Давида с Голиафом, благоговел перед тремя героями, друзьями Давида. Один из них, Ишбаал, своим копьем одним махом уложил восемь сотен врагов. Я ликовал вместе с народом Израиля, когда, не замочив ног, он перешел Красное море, и скорбел над падением Иерусалима.

В книге были превосходные гравюры назарейской школы: мускулистые греки в касках и коротеньких юбочках. На картинке, где изображался Всемирный потоп, ангелочки, усевшись пухленькими попочками на облака, лили воду из кувшинов, а земляне, воздев в отчаянии руки, защищались от воды.

На предпоследней странице книги была «Семейная хроника» с рубриками: «Супруги», «Наши дети» и «Знаменательные случаи из жизни нашей семьи». Рубрика «Супруги» имела загадочный подзаголовок:

СУПРУЖЕСТВО ЕСТЬ ТАЙНА ВЕЛИКАЯ.

Ниже рукой отчима было записано его имя, имя мамы, местность, где они родились, когда и где крещены, первое причастие и конфирмация. Дата маминой свадьбы с отчимом и две строчки пустые, без подписей, отмеченные крестиком, для даты их смерти.

Рубрика «Наши дети» имела подзаголовок не менее загадочный:

ВЕНЧАЮТ СТАРЦА СЫНОВЬЯ СЫНОВЕЙ ЕГО, И СЛАВЯТ СЫНОВЕЙ ОТЦЫ ИХ. На первой строке имя:

БОГУМИЛ МАЦЕЧЕК,

и больше ни буковки.

Еще в ящике находились несколько католических календарей, в которые под соответствующей датой отчим вносил:

СЕГОДНЯ ПОКРЫТА ПЕСТРУХА.

Там же хранилась книга, тоже в красном переплете, но не такая красивая, как «Священное писание». Ее название не слишком привлекало меня:

ДОМАШНИЙ МЕДИЦИНСКИЙ СПРАВОЧНИК Д-РА КАРЕЛА ПУРА.

На нее я не обращал внимания.

Эту книгу заприметил мой братик, пролистал и с большим интересом стал рассматривать главу «Размножение».

Это случилось однажды дождливым воскресным днем. Отчим с мамой отдыхали в «парадной» комнате. В доме стояла такая тишина, что я, осмелев, читал приключенческий роман об индейском вожде с поэтичным именем Белое Облако. Мне уже исполнилось двенадцать, и моя жажда познания увела меня от библейских историй к кровавым драмам и «Девчонкам с ранчо X.». Но мой добрый братец жаждал поделиться со мной своим открытием. Вдоволь наглядевшись на подробное изображение мужского и женского тела, он призвал меня на совет, пытаясь выяснить, что же все это означает.

В этом вопросе я был столь же несведущ, как и мой младший братец Богумил. Мы долго ломали головы над странными рисунками и еще более странным текстом. Отчим застиг нас, когда мы пытались дойти до смысла загадочного предостережения:

ОПАСАЙТЕСЬ ВСЕХ ИЗВРАЩЕНИЙ.

Внезапно ужасающая оплеуха повергла меня на пол.

Когда туман в моих глазах рассеялся, надо мной возник отчим. Бледный от бешенства, трясущимися руками он сдирал с себя ремень. Годами выработанный рефлекс кинул меня к дверям. Но там, застыв, стояла мама, и потому твердая пестунская рука отчима успела схватить меня, она секла и секла, и даже мама на этот раз не пыталась хоть как-то вступиться за меня, потому что отчим между отдельными ударами, задыхаясь от бешенства, выкрикивал:

— Ты только погляди, чему этот выродок учит Богоушека!

Мама заглянула в открытую книгу, покраснела и прикрыла глаза, ибо в глубине души была целомудренна. Ей и в голову не могло прийти, что все это мог натворить Богумилек. При его-то набожности! И я страдал молча, отчего отчим свирепел еще больше. Он усматривал в моем молчании упорство закоренелого негодяя. А я твердо стоял у мученического столба и презрительно ухмылялся. Ведь мои друзья индейцы называли меня Летящее Облако.

Мой братишка, надо отдать ему справедливость, не был единственным побудителем моих невольных героических поступков. Этому также способствовала корова Пеструха, для отчима едва ли не богиня изобилия, порука его нищего благосостояния. Ее постоянная потребность набить брюхо намного превышала все наши пожелания и возможности. Для меня же она была просто тупой скотиной, из-за которой я вынужден был подниматься ни свет ни заря, чтобы успеть накормить ее еще до школы. Ради бездонной утробы Пеструхи мы с мамой целое лето сушили сено и в июльский зной таскали его на чердак, окучивали и копали свеклу, а зимой носили из колодца по обледеневшей тропке воду в бадейках, и коромысло больно врезалось в шею. Ведь корове нельзя пить холодную воду, и пойло должно быть теплым.

Корову надо было пасти и по самым большим летним праздникам, даже в богородицын день. За это я ненавидел Пеструху еще пуще. Она же особенно мстила мне накануне жатвы, когда начинали немилосердно жалить оводы. Корова каким-то образом поняла, что пробежка по хлебам избавляет от докучливых насекомых. И, услыхав их первое жужжанье, она, задрав хвост, как сумасшедшая мчалась в драгоценное жито, я волоком тащился за ней на животе и боялся выпустить из рук веревку, ведь потом корову не так легко было поймать. Я лупил ее рукояткой кнута, зная, что меня ожидает основательная порка, потому что отчим своим недреманным быстрым оком замечал каждый новый след в несжатых хлебах.

Когда приходило Пеструхино время, она начинала беситься. Ни с того ни с сего поддавала мне рогами под зад, и я почти чудом не остался калекой. Или, гонимая инстинктом продолжения рода, втянув ноздрями воздух, мчалась в деревню, во двор к Лыпачу, где сама становилась в случной загон, а потом, умиротворенная, возвращалась домой. Каждый раз, зареванный и несчастный, я бежал за ней, не понимая причины такого ее поведения.

Пеструха была всеядна. Она не раз портила мои драгоценные книжки, топтала и жевала расстеленное мамой для отбелки белье на лугу и, улучив момент, стаскивала с мамы фартук. За такое поведение полагается кнут да кнут.

В одной незабываемой порке были повинны они оба: и Пеструха, и мой братец.

Дело было осенью. Богумилек пас коз. Мы с отчимом неподалеку кончали взлущивать стерню, поднимая тонкий слой почвы. Сильная, ухоженная корова играючи тащила плуг сама. Для более глубокой вспашки отчим кооперировался с другими мужиками. Пеструха была буйно-пуглива, и отчиму приходилось ее водить.

К Богумилу пришли товарищи. Они развлекались, взрывая карбид. Ведь и Богумилек был не более чем обычный мальчишка. Но для меня это не меняло дела: мальчишка ли, будущий ли благочестивый монах — так или иначе, что бы он ни натворил, хорошая порка в любом случае всегда ждала меня.

Мальчишки брали жестянку, насыпали в нее карбид, закрепляли крышку веревкой и в отверстие мочились. Выделившийся газ вскоре разрывал веревку, крышка сдвигалась, отлетала, и раздавался отличный взрыв.

Один из таких «снарядов» зацепил Пеструху за рог. Послышался легкий звон, но пугливой корове и этого было достаточно. Она взбрыкнула всеми четырьмя и пустилась, задрав хвост, наутек вместе с плугом и своим вечным и неизменным балластом в моем лице.

Вскоре, споткнувшись, я упал и поехал на животе со скоростью коровьего галопа. Я быстро сообразил, что на сей раз если уж не убить, то искалечить меня она может вполне. Дико пляшущий плуг несколько раз больно саданул меня в бок, на меня с головокружительной быстротой надвигался близлежащий лес с зарослями молодого граба и малинника. Приятного мало, и я отпустил корову. Потом мы с отчимом бегали за ней по лесу, пока не догнали. Ярмо — вдребезги, постромки оборваны. Безнадежно изломанный плуг мы нашли еще раньше.

Отчим, взбешенный причиненным разором, привязал меня к Пеструхе, чтоб я не убежал. Я же его при этой экзекуции искусал как мог. Он в ярости хлестал кнутом, но не корову, как сделал бы настоящий мужик, а своего пасынка. И так всю дорогу, пока мы не добрались наконец до дому.

Мама увидала странную процессию: гордо вышагивающая корова с остатками ярма, лихо сдвинутого набекрень, растерзанный, подскакивающий от каждого удара кнута, мальчишка, которого волочит искусанный и подвывающий отчим. Мама забилась в переднюю комнату и там долго плакала. Мне ее рыдания не больно-то помогли, и легче от этого не стало. Отчимова ярость сразу вызвала у мамы состояние почти полной невменяемости, и потому он, не поскупившись, врезал мне еще раз.

Мой братик Богумилек, ничтоже сумняшеся, продолжал и дальше развлекаться взрывами.

Но больше всего побоев я, конечно, навлек на себя непреходящей страстью к чтению, супротивностью и по-детски открытым проявлением неприязни к отчиму. И хотя мой сводный братик, без злого умысла и не желая этого, стал причиной избиений, так же он, сам не желая и не ведая, стал причиной того, что поведение отчима резко изменилось и навсегда прекратились его безобразные выпады и порки.

Богумилу было уже восемь, а мне, соответственно, двенадцать. Нормальное развитие событий, казалось, должно было бы еще на много лет вперед обеспечить меня воспитательными экзекуциями отчима. Но тут неожиданно противоестественной набожности Богумилека воспротивилась его мальчишеская суть. И чем дальше, тем больше.

Отчим либо не замечал мелких проказ Богоушека, либо объявлял, будто сие зло исходит от меня. Но одно преступление мой братец совершил со столь наивной откровенностью, что сомнения в идентичности преступника быть не могло. Кроме того, это преступление было непосредственно связано с его религиозным пылом. И посему я не мог считаться даже его духовным наставником. Меня можно было упрекнуть в чем угодно, только не в набожности. Это признавал и сам отчим, с его своеобразным чувством справедливости.

Поступок Богоушека был настолько безобразен, что отчим, позабыв о его привилегиях наследника мужицкого престола, избил мальчонку с такой основательностью, что еще немного и отправил бы его на тот свет.

Мечтой отчима был новый дом. Прочное теплое строение из обожженного кирпича под красной черепичной крышей. Символ незыблемости семейного очага и наглядное доказательство его фантастического усердия, бережливости и набожности. Мечта эта, естественно, никогда не осуществилась. Нет, не совсем так: ее осуществил Богумил, но много, много позже.

А пока отчим с сизифовым долготерпением латал нашу старую халупу из необожженного кирпича, стены которой сочились сыростью и каждую зиму покрывались инеем в палец толщиной: на дровах приходилось экономить.

Но больше всего хлопот доставляла отчиму толевая крыша с прогнувшейся вязкой. Любой дождь затапливал комнату. По углам стояли бадейки, посреди — лохань. В конце осени отчим лазил по крыше, подклеивал толь толем же, но, как только начинались дожди и оттепель, нас все равно заливало.

Когда разразилась война и продовольствие поднялось в цене, отчим стал еще придирчивее заглядывать в мамины горшки. Излишки он продавал голодным, бедствующим горожанам, пока наконец его накопления не достигли головокружительной суммы в две тысячи крон.

Он спрятал это богатство в нашей семейной библии, в «Священном писании в картинках», и был счастлив. Вот накопит денег и поставит если не новый дом, то хотя бы заново покроет крышу. Более разумные соседи отговаривали его, увещевали не бросать денег на ветер. Новая крыша на мокрые стены из кирпича-сырца! Но отчим стоял на своем.

Богумил, уже завязнув коготком во время своего экскурса в запретную для нас область биологии, за что я так дорого поплатился своей шкурой, часто возвращался к ящику с книгами, алкая дальнейших познаний. Его разрывала внутренняя борьба между набожностью и мальчишеским любопытством, и чем дальше, тем больше брало верх светское любопытство. Во дворе он отыскивал спаривающихся кур и наблюдал за ними с большим интересом, чтобы получше разобраться в таинственных намеках д-ра Карела Пура из «Домашнего медицинского справочника».

И вот наконец в своей жажде познания он наткнулся на сбережения отчима, спрятанные в «Священном писании».

Богоушек, мгновенно вспомнив о собственной исключительности, с благодарностью отбарабанил несколько молитв и пришел к выводу, что этот клад является проявлением к нему особой божьей милости. Он был в те времена министрантом[12] у священника Шикулы и даже проявлял желание стать преемником своего духовного отца в его сане слуги божьего.

Отчим, который исполнял тогда обязанности служки, заливаясь краской от смущения, что посмел замахнуться на такое, поделился со священником помыслами сына. Священник смутился, окинул взглядом церковный неф и промямлил, что, дескать, изучение богословия стоит больших денег, поглядев на отчима так, словно видит его впервые. Отчим тут же позабыл о мечтах сына.

Богоушеку и в голову не пришло отдать часть своей находки родителям и брату. Он полагал клад своей неделимой собственностью и обошелся с ним в духе своей натуры, истратив деньги на приумножение славы божьей.

Вместо школы он отправился в город, в бывшую еврейскую мануфактурную лавку, и приобрел там у нового хозяина — «аризатора» значительное количество парчи. Это был залежавшийся товар, не имеющий сбыта даже во время войны, и новый владелец тщетно пытался его кому-нибудь сбагрить. Он с исключительной любезностью обхаживал Богоушека и низко ему кланялся.

Богоушек отыскал в лесу метровое бревно и обтянул его парчой. Оно стало служить ему вместо алтаря. Оставшуюся ткань разрезал на куски, завернулся сам наподобие священника и велел завернуться нескольким мальчишкам, будто они церковные министранты.

И было великолепное богослужение, и пташки небесные пели, славя Господа!

Потом Богоушек с ребятами снова отправился в город, накупил самокатов, мячей, игрушечных автомобильчиков, складных ножей и других прекрасных вещиц. Он раздавал их и чувствовал себя беспредельно счастливым. Остаток денег закопал в лесу, в картонке от ботинок.

А несчастный отчим тем временем попеременно то вешался, то резался. Первым подозреваемым стал, естественно, я. Мне было учинено несколько допросов с пристрастием. Я становился поочередно всеми известными мне индейскими вождями, претерпевающими пытки у мученического столба, но ни в чем не сознался, потому что сознаваться мне было не в чем.

Мы жили теперь под знаком непреходящей трагедии. Мама не спала по ночам. С одной стороны, от расстройства, с другой — потому, что отчим выл и причитал все ночи напролет.

Так продолжалось два месяца.

Как-то раз в школе меня остановила учительница Гапалова, мать трагически погибшего Иржечка Гапала. Своим тихим голосом она попросила передать отчиму, чтобы он наведался в школу.

Я обрадовался: мой братец тоже влез в какую-то историю. Что он мог совершить кражу, посягнув на мечту о новом доме, мне в голову не пришло. Иначе я был бы нем как могила.

От учительницы изумленный отчим узнал, что, с одной стороны, наследник мужицкого трона в школе появляется редко, с другой же — напропалую сорит деньгами, и немалыми.

Случись такое со мной, я счел бы берега Рио Бечва[13] чертовски горячими для копыт моего коня. В крайнем случае я поостерегся бы явиться на глаза отчиму прежде, чем с него слетит самая страшная безумная злость. Однажды я таким способом избегал порки целых три дня. Кормился незрелыми фруктами и тем, что приносили товарищи. Ночевал в стогах или на чужих сеновалах. Вернулся довольно быстро, из-за голода и ради мамы, за которой по вечерам подсматривал в окно. Маму мой побег настолько ужаснул, что она превозмогла свое обычное равнодушие и спасла меня от самого страшного: порки веревкой, вымоченной специально для этой цели в бочке с кислой капустой.

Но совсем иное дело мой братец Богумил. Он послушно прискакал, вроде бы из школы, и попал прямо в руки обезумевшему отцу.

Последние два месяца отчим жил в состоянии крайнего напряжения. Загадка неизвестного преступника не давала ему спать, он не мог работать, пропал аппетит. Отчим подозревал всех, даже маму, считая, что деньги она положила в сберегательную кассу на мое имя. По три раза в день он угрожал ей самоубийством, и я мечтал, что свою угрозу он наконец исполнит. Но отчим из леса всегда возвращался обратно, никогда не забывая там веревки, на которой собирался вешаться. Эта веревка гуляла по моему телу, если я ненароком оказывался поблизости. Мне приходилось обходить отчима стороной, как брыкучего коня.

Что деньги мог украсть Богоушек, отчиму в жизни не пришло бы в голову. Узнав правду, он ополоумел. Рухнула мечта о добром сыне, продолжателе рода, о его набожности, любви к богу и послушании. Вместо херувима на свет явился вор, обокравший родного отца. Негодный сын-изверг. Чудовище, еще более страшное в глазах отчима, нежели я, ублюдок, бог знает чей отпрыск.

Отчим в своем расстройстве даже не подумал о библейском блудном сыне. К возвращению Богоушека он приготовился по-своему.

Придя из школы, он не сказал маме ни слова. Мрачно отшвырнув тарелку с обедом, ушел в чулан и там намочил в бочке с кислой капустой конопляную коровью веревку. Отчиму было известно, что, пропитанная капустным рассолом, она невыносимо жжет рассеченную кожу. Бог его знает, где он почерпнул эти «педагогические» познания. Видимо, и его воспитывали подобным же образом.

Когда Богоушек объявился дома, отец без единого слова сгреб его в охапку. Только бледное до синевы лицо отчима, чего не смог скрыть даже загар, да упорно убегающий к переносице глаз свидетельствовали о его чрезвычайном волнении.

У мамы расширились глаза и кастрюлька выскользнула из рук.

Сердце мое колотилось намного быстрее, чем если бы наказание ждало меня. Мокрая веревка в руке отчима казалась мне телом зловещего змея, и меня охватило предчувствие беды, даже для нашей семейки необычайной и жуткой.

— Беги!!! — заорал я в отчаянии Богоушеку. Но братик непонимающе озирался вокруг. Белокурый, невинный и красивый, в маму, он глядел на нее, а мама на него. А на них обоих, но только все понимая, во все глаза смотрел я.

Отчим рванул Богоушека к дверям, и они исчезли.

Мы с мамой уставились друг на друга, не способные ни выдавить слова, ни сдвинуться с места. Вдруг со двора послышался отчаянный вопль Богоушека.

Мы с мамой кинулись из дому.

Богоушек визжал высоким, болезненным голосом, и кровь стыла в жилах от этого звериного воя. Он не успел закалиться, мой младший братик, не прошел моей «индейской школы». Это было первое в его жизни наказание. Учитывая степень накала и безумие, охватившее отчима, последствия для правонарушителя вполне могли оказаться непредсказуемыми.

Вопли доносились из сарая, где заперся отчим с Богоушеком. Мама молотила кулачками в ворота и кричала:

— КШЫШТОФ!!! КШЫШТОФ!!! РАДИ БОГА СВЯТОГО, КШЫШТОФ!!!

Я уперся в ворота плечом, ржавая петля поддалась. Богоушек лежал на току. Извиваясь от боли, он судорожно сучил ногами, которые уже покрылись кровавыми рубцами, и уже не кричал, а лишь хрипел. От боли он обмочил штанишки.

А отчим все сек и сек своего сына точными, сильными ударами, посвистывая волосатыми ноздрями, уже не отдавая себе ни в чем отчета.

В этот момент я испытывал к нему неукротимую детскую ненависть. Я поглядел на маму. Любая другая женщина бросилась бы на мучителя своего ребенка и выцарапала ему глаза. Но мама не была борцом. Кусая кулачки, она застыла на месте. Из ее широко распахнутых глаз градом катились слезы.

Мне не оставалось ничего иного, как самому восстановить справедливость.

У меня в тайничке был припрятан топорик, который за пару украденных яиц я выменял у Йозифека Бечвара, скорее любителя бродяжничества, нежели охочего пожить на природе. Это был отличный топорик — с рукояткой, украшенной медными кнопочками и витиеватой поковкой. Я долго верил Йозефику, будто это настоящий индейский томагавк. От неустанной точки топорик стал острым как бритва. Я умел обращаться с томагавком, упражнялся долгими часами на пастбище в бросках. Топорик уверенно входил на три пальца в глубину елового бревна.

Я перемахнул через загородку и вынырнул с оружием в руке.

Я уже был не безотцовщиной, живущей постоянно под страхом избиения. Я был Летящим Облаком, мстящим за несправедливость.

Отчим ничего не замечал. Он расшибал свое горькое разочарование об измученное тело Богоушека. А я впился глазами в его забубенную, смятенную сатаной и двухвостыми дьяволами голову и отыскал место, куда опустить свой томагавк. Я видел в этом сгорбленном тяжким трудом мужичонке своего главного врага. Причину всех наших мук. Нашего с утра до ночи рабского, нечеловеческого труда, виновника того, почему мы с мамой живем не в городе, не ходим в красивой одежде и не покупаем картошку и капусту за деньги. Я размахнулся, чтобы нанести ему смертельный удар.

Но мама, как всегда, находилась там, где, по моему мнению, ее присутствие было совершенно ненужным. Она прикрыла отчима своим телом, я запутался в ее юбках, томагавк утратил нужное направление и скорость и, не нанеся никому вреда, врезался в ворота сарая.

Единственное, чего я достиг своим выпадом, было то, что отчим наконец очнулся и прекратил избивать Богоушека. Он взглянул на меня, потом перевел взгляд на маму и вытащил мой томагавк из ворот сарая. Взвесил его в руке, как всякий другой инструмент, а потом равнодушно, не проявив никакого интереса, швырнул в солому. Подтянув штаны, он, казалось, в чем-то немного усомнился, косой глаз его почти вернулся в нормальное положение. Экзекуция была остановлена. Отчим схватил свою веревку и до самого вечера скрывался в лесу.

Нет-нет. Он не повесился. Но с тех пор ни меня, ни Богоушека уже никогда и пальцем не тронул.

Через много лет — я к этому времени давно уехал из дому — пришла телеграмма от жены Богумила:

ПРИЕЗЖАЙ, С МАМОЙ ЧТО-ТО ПРОИСХОДИТ.

Недобрая телеграмма. Горло у меня перехватило от предчувствия беды. Мама вот уже несколько недель мне не писала. За будничными заботами я почти не заметил этого. Сейчас беда стучалась в мою дверь с пронзительной остротой.

Первым же скорым я отправился в Моравию.

Богоушек встретил меня с необычайной теплотой, что само по себе ничего хорошего не предвещало.

Мама с отчимом жили в просторной горнице, в новом доме брата. Они оба были старые и непривычно опрятные, уже не работали от зари до зари в поле, и у них сразу появилось много свободного времени. Картошку и капусту теперь покупали за деньги. Богоушек, вопреки всем ожиданиям, выучился на кузнеца, жил хорошо, и они с женой Милкой примерно заботились о родителях.

Когда я вошел, мама лежала в постели лицом к стене. Отчим сидел рядом. Вокруг запястья обмотаны четки, он плакал тяжелыми мужскими слезами и рассказывал:

— Мама пришла с покупками как обычно. Достала из сумки и принялась складывать в чугун все подряд: муку, масло, горох, стиральный порошок, сахар, ячменный кофе, молоко. Потом все это помешала, словно бы привычно стряпала обед. А вскоре перестала разговаривать, ни с того ни с сего легла и не хочет больше подниматься…

Отчим опять заплакал и стал расталкивать маму в тщетной попытке разбудить. Он стал очень старым и исхудал, голова почти без волос, руки трясутся.

Мне было жаль его. Тяжелые воспоминания давно выцвели, остались лишь сочувствие и благодарность за то, что в те далекие времена он дал нам кров и пищу.

— Оставьте ее, — сказал я, — она уже ничего не слышит.

Отчим стал снова трясти маму.

— Вставай, — просил он, — приехал Бена. Твой Бена.

Но мама погрузилась в свой долгий, последний сон, и у нее не было желания возвращаться. Она лишь чуть приподняла голову, посмотрела на меня отчужденным, далеким взглядом и снова легла.

У меня было чувство, будто я беспокою кого-то странно неживого.

Я, попятившись, оставил горницу и закрыл за собой двери.

И те двери захлопнулись для меня навсегда.

ПЕСЕНКА ЧЕТВЕРТАЯ

В лавке пана Шайера можно было купить почти все. От конфет из патоки до конских хомутов. В пыльной лавке нестерпимо воняло мышами; когда кто-то входил, над дверью звякал колокольчик.

Пан Шайер большую часть дня простаивал перед своей лавкой, заложив руки под фартук. Если мимо проходил мужик или баба, он низко кланялся и здоровался непривычно, совсем не по-деревенски: «Моепочтение, слугапокорный, извольтепосетить моезаведение!» Мужики и бабы, оробев, отводили глаза и отвечали гулко: «Пошлигосподи» и «Дайгосподиздоровья». Подобная вежливость их смущала, и, если действительно нужно было что-то купить, они предпочитали послать в лавку своих отпрысков. Или являлись, когда пан Шайер уезжал по торговым делам в город, а в лавке хозяйничала пани Шайерова. Эта не кланялась никому. Швырнув на прилавок купленное, она сгребала деньги и исчезала за сатиновой занавеской.

Пани Шайерова была немка, по-чешски говорила плохо и неохотно.

Пан Шайер велел переделать обычное окно в своей лавке на витрину. Такие я видывал в городе. Он регулярно и тщательно раскладывал и менял товар в витрине, обученный этому у своего бывшего хозяина, оставляя лишь гипсовый, выкрашенный коричневой краской для полов каравай хлеба, который весело блестел на солнце. Каравай находился в витрине постоянно. Рядом с выставленным товаром пан Шайер клал картонки с собственноручно написанным текстом, восхваляя предлагаемое. В иных случаях имен прилагательных было несколько. Так, рядом с цикорием стояло, например: «Цикорий Каро — вкусный, полезный». Кнутовище сопровождала надпись: «Упругое, гибкое кнутовище», рядом с гипсовым караваем лежала картонка: «Хлеб наш насущный — самый лучший».

Кроме магазина Шайера, в деревне была еще до Освобождения кооперативная лавка, заведовал ею пан Фалтын. Пан Фалтын был коммунистом, дьяволом в человеческом образе, как называл его мой отчим. В кооперацию я ходить не смел, чтобы отчим не лишился места церковного служки. Но при каждой встрече я старательно разглядывал пана Фалтына: может, и правда на ногах у него копыта. Но на обеих ногах у него были лишь стоптанные башмаки. И если он действительно носил на себе какое-нибудь дьявольское знамение, то прятал его очень ловко.

Пан Фалтын был также членом сельского схода. Соседи уважали его за рассудительность и за то, что он много читал. У Фалтынов росли три парня и несколько девчонок. Со средним, Миреком, мы вместе ходили в школу. Я относился к Миреку Фалтыну, можно сказать, необычно. Еще мальчишкой он рассуждал совсем как взрослый человек. Как и каждый пацан в моем возрасте, я нуждался в примере. Мирек в значительной степени сыграл в моей жизни роль, которая в нормальных семьях отводится отцу. Я испытывал потребность в общении с ним и обращался к нему слишком часто. Время бежало, мы подрастали, мое восхищение и запоздалая наивность частенько вызывали у Мирека нескрываемое раздражение.

Пани Фалтынова была улыбчивая, несколько крикливая особа. Если б у меня не было мамы, я охотно взял бы в матери ее, потому что она пекла плюшки, вкус которых не забывается. О своем муже она говорила, что он отвечает ей в субботу на вопрос, заданный в понедельник. Пан Фалтын действительно был немногословен. И только если на сельском сходе кто-нибудь обзывал его «большевиком», он оживлялся. Бросал на говорившего взгляд из-под очков и говорил беззлобно: «Когда вас припечет, побежите к большевикам!»

Иногда пан Фалтын вступал с учителем Гепалой в споры о политике.

Учитель был «народовцем»[14] и принимал идеи коммуны. В школе он подбивал нас покупать карандаши и тетради только в кооперативе у Фалтына, но никоим образом не в онемеченной лавке пана Шайера.

Пан Шайер торговал и колбасой, что очень не нравилось мяснику Стржигавке.

До третьего класса я учился у пана заведующего Ванека. У пана заведующего была странная привычка: он целыми днями жевал венгерскую колбасу. За колбасой к пану Шайеру посылал первого ученика Кржепелку, который уже в первом классе носил очки. Однажды Кржепелка в школу не пришел, и заведующий Ванек послал за колбасой меня. Это он сделал зря.

Я купил у пана Шайера на пять крон колбасы и медленно потащился обратно в школу. Причин спешить у меня не было. Пан заведующий Ванек выработал собственную систему обучения, мало схожую с общепринятой. Он отводил на обучение отдельным предметам не уроки, а целые дни. По собственному разумению целый день учил арифметике, чтению или рисованию. Я был не бог весть какой математик и поэтому на занятия не торопился.

Колбаса источала в моей руке острый и аппетитный дух. Я обнюхал ее, отколупнул ногтем кусочек и разжевал. Вкус был замечательный, совсем иной, чем у той вонючей баранины, что варили дома, когда резали какую-нибудь овцу, уже собравшуюся подохнуть от старости.

Тут-то оно и стряслось. Гонимый неодолимым желанием, я съел, нет, сожрал всю колбасу на целых пять крон. Вместе со шкуркой. Остался лишь пряный вкус во рту. Опомнившись, я сообразил, каковы могут быть последствия, и стал отчаянно искать выход.

— Свалилась в ручей и уплыла, — дерзко твердил я пану заведующему Ванеку, когда он спросил про колбасу.

Пан заведующий Ванек не вчера родился и хорошо меня знал. Он наклонился ко мне:

— Дыхни! — велел он. — Да ты ее съел! — определил он безошибочно. — Ну тогда беги домой и принеси деньги!

Дело оборачивалось еще хуже, чем я ожидал. Я-то ждал обычной порки. Пять крон были для нас большие деньги. Собственных пяти крон у меня никогда не водилось, даже по церковным праздникам. Деньги, вырученные летом за чернику и грибы, я должен был отдавать отчиму. Иногда мне удавалось припрятать несколько геллеров.

Я понуро волочил босые ноги по дорожной пыли, пред моим внутренним взором возникали то бескрайние просторы прерий, то, ремень отчима.

Возле лавки пана Шайера я как-то само собой всхлипнул.

Пан Шайер стоял перед дверью, заложив руки под фартук.

— Чего ревешь? — спросил он от скуки.

— Колбаса свалилась в ручей и уплыла, — повторил я свою версию.

Пан Шайер понимал, что колбасу ценою в пять крон у меня не вырвал бы из рук даже Ниагарский водопад, не то что наш ручей. Он нагнулся и провел обследование тем же способом, что и пан заведующий Ванек.

— Ну-ну, — сказал пан Шайер, не удивившись. — А куда же ты направляешься?

— Домой! Велели принести деньги. Дяденька меня убьет. — Я называл отчима дяденькой. Так же, как называл соседей.

— Погоди, — сказал пан Шайер и исчез в лавке.

Через минуту он вышел, держа в руках сверток с колбасой. Он сунул мне в замурзанную руку колбасы еще на добрую крону просто так.

— Сыпь, — сказал он. — Да смотри у меня, опять не стрескай!

Такой неожиданный поворот дела вызвал во мне наплыв благодарности. Я поцеловал пану Шайеру руку значительно искренней, нежели священнику.

Это была моя первая близкая встреча с паном Шайером. Вторая случилась только через несколько лет, в волнующие дни Освобождения.

Если б не его жена, никому бы в деревне и в голову не пришло считать пана Шайера немцем, тем более доносчиком или коллаборационистом. Шайер, как и остальные деревенские, до самой смерти представлял бы себе виселицу в виде двух сбитых бревен, формой напоминающих букву Г, на каких вешали разбойников. Война не слишком коснулась нашей деревни. Партизаны у нас скрываться не могли; мы находились слишком близко к городу, и потому немцы нас не трогали, если не считать коммунистов, которых схватили сразу же, в самом начале войны. Сам пан Шайер был из городских, но до войны жил не лучше простого мужика. И потому деревня приняла его дружелюбно. Так велось до тех пор, пока пани Шайерова не стала, вопреки своей обычной молчаливости, покрикивать на скверном чешском: «Кута прешься, хамский отротье!» После пятнадцатого марта[15] из витрины у Шайеров исчезло все, что там было выставлено. Пани Шайерова сама занялась торговлей. Она выкинула гипсовый хлеб, а на его место водворила бюст Гитлера, тоже из гипса, и по обе стороны украсила его горшками с геранью. Заказала новую вывеску с непонятной надписью: Joseph Scheier. Gemischtwarenhandlung[16].

Она заставила пана Шайера носить какую-то полувоенную одежку на немецкий лад. Куртку, галифе и высокие сапоги. Пан Шайер стыдливо прикрывал эту срамоту фартуком и уже больше перед лавкой подолгу не выстаивал.

Богатый мужик Валишка, по прозвищу Ворон, отец печально прославившегося второгодника Валишки, больше всех кляузничал пану Шайеру на своих врагов из числа деревенских хозяев. Он донес и на Поборжила, что тот прячет зерно. Но на Поборжила он донес уже городскому жандарму, который сотрудничал с немцами. Поборжил полез на гестаповцев в драку, и его застрелили. Пану Шайеру старый Валишка нашептывал, думая, что у того шуры-муры с гестапо. Ничего не добившись, Валишка шел к другим.

Когда от Остравы послышался гул советских орудий, Валишка рассудил, что пан Шайер может быть ему опасен. За несколько дней до прихода Красной Армии Валишка ушел в лес, в округе собрал такое же отребье, как и он сам, и стал изображать партизанского командира. Взял с собой и своего сына, бывшего второгодника. Подонок Валишка сидел чуть ли не в каждом классе по два года. В сорок пятом ему стукнуло уже девятнадцать. После окончания школы я его почти не встречал, я учился в городе на переплетчика, а вернувшись, горбатился до темноты у отчима по хозяйству. Валишка, как я теперь понимаю, попросту становился обыкновенным бандитом. Он не прочел ни одной книги, и говорить с ним было не о чем. Он только и знал, что бахвалился своими успехами у девчат, которые, как он утверждал, были все от него без ума, и я избегал его как только мог.

Я столкнулся с ним нежданно-негаданно только в дни прихода Красной Армии.

Мы с отчимом работали в поле — окучивали картофель. Война не война, отчимов режим был строже великогерманского. Империи рушились, жестокий труд оставался. Стояла необычно солнечная весна, солнце пекло, и земля была будто каменная. С нас лил пот в три ручья. Я на минутку разогнул спину и тут же опять принялся за работу, чтобы поспеть за неумолимым отчимом.

По косогору шагал Валишка.

Одет он был не по погоде и чудно́. Потертое кожаное пальто и немецкие сапоги с жесткими голенищами, на голове — отцовская папаха, иссиня-черная чуприна падает на лоб, через грудь — лента с патронами, на плече — немецкий автомат. Черт его знает, где он достал это оружие.

— Чего пялишься, дубина, — сказал он вместо приветствия.

— И почему ты не оседлал вашу Искру? При таком параде да при оружии тебя кто хочешь испугается! Даже она!

У Валишков была злая, кусачая и брыкучая кобыла Искра. Уже старая. Но подонок Валишка до сих пор боялся ее как огня.

— Пошли в деревню, балда, — сказал он. — Там русские. Расправимся с коллаборационистами.

Мне такое не слишком нравилось. Про Валишков в деревне на этот счет кое-что поговаривали, а других коллаборационистов я не знал. Но мне так хотелось послать ко всем чертям, хоть ненадолго, эту вечную, изнурительную работу и поглядеть, что происходит! Настал конец войне, которого мы с таким нетерпением ждали. Красная Армия пришла позапрошлой ночью.

Наша изба стояла в добром получасе ходьбы от дороги, отделенная от деревни лесистым холмом, и Валишки были нашими ближайшими соседями. Красноармейцев я еще никогда не видел.

Я бросил мотыгу в ботву.

— Не ходи, никто там тебя не ждет, — загудел отчим. Он злился потому, что мама и брат Богоушек не работали в поле, они боялись немцев и не выходили из дома. Но давно прошли те времена, когда я безропотно слушался отчима.

Мы с Валишкой затрусили к нашему дому. Я хотел переодеться, чтобы как подобает встретить освободителей. На работу я надевал страшенные шаровары, наследство отчима, из которых быстро вырос. Мамины заплаты покрывали их сверху донизу, и определить их первоначальный вид было трудно.

Возле хаты к нам пристал мой пес Тарзан, это было страшилище, потомок овчарки учителя Гепалы и легавой суки лесника. Я спас щенка, когда лесник тащил его и двух других новорожденных щенят топить.

Я стал швырять в Тарзана камни, чтобы отогнать, но он был чрезвычайно тупым созданием и продолжал красться следом за мной на почтительном расстоянии, шевеля своими длинными ушами, унаследованными от легавой мамаши. На Валишке похрустывала сбруя.

Проселок соединялся с шоссе посреди деревни. На некоторых домишках, на школе и на ратуше весело трепетали трехцветные флаги. Я остановился и стал смотреть. Давно я не видел чехословацкого флага!

Навстречу нам двигалась толпа мужиков. Ее вел старый Валишка, по прозвищу Ворон, мужики были одеты наподобие молодого Валишки, но смешными вовсе не выглядели. Они выглядели зловеще.

— Вон отец, — сказал подонок Валишка с гордостью. — Пошли с ними, — добавил он.

Толпа остановилась перед лавкой Шайера, не доходя до нижнего конца деревни. «Gemischtwarenhandlung» замазано дегтем, растекающимся от жары. Лавка и витрина были заколочены досками. Ворон пнул ногой железную калитку и повел свою орду по кирпичной дорожке в дом. Не раздумывая, он сбил замок с дверей. Шайеровы скрылись в лавке, приперев двери большой бочкой из-под керосина.

Несколько мужиков поднажали на двери. Зазвенели стекла, двери распахнулись, бочка сдвинулась, и мужики ввалились в лавку.

Шайеровы скорчились в уголке за прилавком. Толстая пани Шайерова тряслась всем телом.

Когда фюрер «пал», вытащила его бюст из витрины и поставила у себя в доме в передней комнате. Вместо горшков с цветами здесь уже были свечи, и она молилась перед этим устрашающим алтарем за фюрерову душу, в блаженном предположении, что она у него была.

А сейчас толстуха пряталась и дрожала, как овца.

Валишка-старший направил автомат на пана Шайера и коротко приказал:

— Двигай с нами!

Пани Шайерова схватила с прилавка большой колбасный нож и швырнула в Ворона. Тот откачнулся, папаха слетела с его головы.

Ворон пустил в жирную грудь пани Шайеровой короткую очередь из автомата. Она рухнула на пол, не издав ни звука. Юбка задралась, открыв резиновую подвязку, глубоко врезавшуюся в толстую ляжку.

— В самообороне! Только в самообороне! Все видели! — сказал он. Мужики молчали.

— А ты, ты давай с нами! — крикнул Ворон пану Шайеру. — Тебе это так легко не пройдет. На тебя пули жалко!

Пан Шайер стоял бледный, как собственная посмертная маска, и тяжело дышал. Он послушно вылез из-за прилавка, Ворон поволок его к дверям. Все высыпали на улицу.

Пана Шайера вели Ворон и незнакомый дядька с прыщавым лицом. В нашей деревне я его никогда раньше не видел.

На улице к нам присоединился Тарзан, калитка захлопнулась у него перед носом. Пес бежал непривычно тихо, бочком, на свой собачий манер, повизгивал, замыкая наше унылое, страшное шествие. Пан Шайер шел навстречу своей судьбе.

Шагах в ста от лавки Шайера стоял сдвоенный деревянный столб для электропроводки. Задуманной электрификации помешала война, и столб стоял просто так. Поперечное бревно-распорка превратило столб в подобие буквы «А».

Валишка-старший остановил толпу, по-командирски выбросив руку вверх. Он схватил пана Шайера и столкнул его в канаву. Пан Шайер поднялся было и стал нелепо отряхивать колени.

— А оно не прогнившее? — поинтересовался прыщавый и взглядом показал на поперечное бревно.

— Этого дохляка выдержит, — ответил Ворон. Они явно обо всем договорились заранее.

Кто-то накинул на бревно пеньковую веревку. Прыщавый куда-то исчез, но через минуту возвратился со стремянкой. Он расставил ее над канавой и завязал веревку петлей.

Петля висела, слегка раскачиваясь. Было страшно.

— Полезай, — приказал Ворон пану Шайеру.

Пан Шайер стоял, ничего не понимая. Широко открытые глаза его горели на белом как мел лице. Потом он стал послушно карабкаться по лесенке.

Мужики смотрели. Готовилось самое настоящее убийство, и не было никого, кто вступился бы за пана Шайера. Все, кто был на ногах, находились на верхнем конце деревни. Встречали красноармейцев. А здесь собрались одни дружки Ворона. Кроме меня! Но я в тот момент был настолько потрясен жутким зрелищем, что просто онемел. Да и чем я мог помочь пану Шайеру? Кто я? Подросток, которого никто не станет слушать.

Мне хотелось отчаянно, по-звериному рычать, визжать от страха и отвращения, кусать и царапать эти тупые, бандитские рожи.

И вдруг я безотчетно кинулся на Ворона. Он удивленно оттолкнул меня рукой. Я вцепился в эту руку. В бешеном неистовстве я ухватил два пальца Вороновой лапы своими крепкими зубами и стиснул с нечеловеческой, невесть откуда взявшейся силой.

Ворон заорал от боли и саданул меня по уху прикладом автомата. Подскочил прыщавый и несколько раз пнул меня ногой. Остальные только глаза таращили, мое поведение всем казалось ненормальным.

— Парень-то рехнулся, — сказал Ворон и подул на искусанную руку. Прыщавый опять ударил меня ногой. Я видел все словно в тумане, от удара прикладом голова моя гудела, а из глаз сыпались искры.

— Ну как? — продолжал Ворон. — Докончим дело, что ли? — И подтолкнул пана Шайера вверх по лестнице. Мужики молчали.

Единственный, кто ответил, был мой Тарзан. Он уселся в дорожную пыль и завыл.

Тарзан выл словно обезумевший. Так выл бы и я, если бы это могло спасти пана Шайера.

С верхнего конца деревни спускалась небольшая группа красноармейцев. Они стояли лагерем неподалеку от деревни. Их стройные кони паслись в обычно тщательно охраняемом от потравы клевере.

Солдаты говорили на мягком русском языке, шутили с девушками.

Пожилой худощавый солдат раздвинул толпу. Наверное, полюбопытствовал, почему так страшно воет собака. На носу у солдата сидели круглые очки в стальной оправе. Его можно было принять за учителя, которому пора бы выходить на пенсию. То, что пожилой солдат увидел, наверняка не пришлось ему по вкусу. Не понравились ему и эти странно одетые вооруженные мужики.

А пан Шайер под импровизированной виселицей и вовсе.

— Что тут происходит? — спросил солдат по-русски.

Все молчали.

Я уже опомнился и собирался сказать, что пан Шайер никакой не коллаборационист. Наоборот, он добряк, который просто так, за здорово живешь, может дать человеку колбасы на целых пять крон.

Но меня опередил Ворон.

— Герман… — осмелел он. — Германская свинья, — сказал он и как доказательство показал руку с окровавленными пальцами.

Солдат оглянулся. Свидетельства Ворона, вид которого не вызывал симпатии, ему, видимо, было мало. Мужики не осмеливались произнести ни слова. Ведь перед ними стоял представитель армии, которая разбила фашистов.

Красноармеец решил все сам. Он видел уже много повешенных, и картина эта была ему явно не по душе.

— Расходитесь по домам, — сказал он, сделав всем понятный жест. — Война окончилась. Все давайте по домам. Ты тоже, — обратился он к пану Шайеру и слегка толкнул ногой стремянку.

Мужики стали расходиться, но пан Шайер не пошел. Он опустился на край канавы и уставился в пустоту.

Я тоже не пошел домой. Мы с Тарзаном пустились вприпрыжку за красноармейцами, и нам было хорошо.

Из сборника «Фигурки из угольной пыли» (1976)

ЛЖЕСИЗИФ

Мой отец сорок лет рубал уголек, руки у него были словно коряги и ладони, покрытые рельефной картой заскорузлых мозолей, растрескавшиеся, как корова.

Такое определение звучит по меньшей мере чудно́, но у отца все было как корова.

Взопрел, как корова.

Упился, как корова.

Взмок, как корова.

Со смены возвращался усталый, как корова.

Иногда в воскресенье он водил маму в трактир «У козла». И, повязав галстук, сразу становился франтом, как корова.

«Как корова» — понятие не всегда негативное. Когда он с мамой отплясывал под оркестр, а танцевать отец любил, то музыканты играли, как корова.

Я бы не очень удивился, узнав, что, ухаживая за моей матушкой, он говаривал ей: «Юлинка, ты красива… как корова».

Все сорок лет отец вкалывал на Болденке. Начал в семнадцатом, перед самым концом первой мировой. Тогда, наверное, был еще жив французский угольный магнат Болден, по которому и нарекли шахту Болденкой. Двадцать восемь лет, вплоть до сорок пятого, мой отец рубал уголь и зарабатывал ровно столько, чтобы как-то прокормить жену и троих детей, и отдавал маме всю получку до последнего геллера. К «Козлу» хаживал только вечером в субботу и позволял себе две кружки пива да пачку самых дешевых сигарет.

Во время войны за столом прибавилось ртов: тетя Йозефка с маленьким Пепиком — ее мужа, папиного брата, убили гестаповцы.

Единственный срыв, случившийся с отцом до победы в сорок пятом, носил патриотический характер. В апреле сорок пятого один молодой инженер подбил отца загнать сто вагонеток с углем в завал. Когда фашисты начнут драпать, завал разберут, а сто вагонеток угля достанутся республике. В те времена на Болденке забои были — как кафедральные соборы: туда въезжали на лошади. Эти хитрюги умели считать вагонетки по рывкам. Прибавишь еще одну, и все. Стоп. Дальше лошадь не пойдет.

Раз уж такое дело, уголь для республики, отец охотно согласился.

Немецкий комиссар был старый практик и рьяный нацист. До последней минуты радел за каждую тонну. Спустившись в шахту, он обнаружил, что завал — вовсе никакой не завал, а «липа»: стену из обломков можно просветить надзоркой.

Оказалось, за стеной — пустота, а вагонеток — навалом!

— Кде есть глафный майстер? — заревел комиссар на побледневшего инженера.

Инженер молчал. Он заговорил только в гестапо.

Отцу выбили последние зубы. Это было не очень трудно: они и так шатались — и он сам вынимал их, один за другим.

После войны отец вставил себе искусственные. В веселую минутку он брал в руки вставные челюсти и клацал зубами у меня перед носом.

— Глянь-ка! А у меня зубов полон рот! Больше, чем у тебя. Только вот не знаю, каким раньше жевать.

Он убрал зубы в буфет, где лежали мамины скромные украшения.

Отец теперь много зарабатывал. Больше, чем уходило на еду и одежду. То были времена карточной системы. Он стал отдавать маме толстую пачку стокроновок, чем очень гордился, а чуть потоньше оставлять себе. Счастливая мама и из того, что он ей давал, смогла откладывать пару тысяч. Отец уже не ограничивал себя во времени, проводимом «У козла», и перестал подсчитывать свои траты. Являлся домой пьяный — как корова, — и, если мама выражала недовольство, он, случалось, поднимал на нее руку. Мама не поддавалась, и родители частенько дрались по ночам под настойчивый стук в стенку разбуженных соседей.

Мне в ту пору было двенадцать, и, проснувшись от глубокого детского сна, я часто наблюдал за родителями. Говорят, будто дети в таких ситуациях обладают обостренным чувством справедливости и стоят на стороне слабейшего, но я, вопреки всем правилам, брал сторону отца. Почему — не знаю, мама была ко мне добрее. Я родился у них третьим, когда отцу было под сорок. В этом возрасте нервы у родителей уже не такие крепкие, как у молодых, но они еще не обрели снисходительности и терпимости стариков. Оплеухи невыспавшегося и замордованного работой отца были тяжелыми.

Мама отличалась бойцовским характером и с пьянством отца мириться не желала. Являлась за ним в трактир, одним движением руки сметала со стола рюмки и начинала вовсю поносить отца, трактирщика, собутыльников. Все потешались. Дома отец лютовал, ломал мебель и засыпал не раздеваясь. К счастью, мы жили уже втроем, две моих старших сестры были замужем.

Наши дела стали совсем никудышными, когда по старости ушел трактирщик Рычл — он продавал пиво «У козла» с незапамятных времен, — а в трактире воцарилась некая Гамоузова. Горняки теперь называли трактир — «У голого зада». Лучше не вмастишь.

Пани Гамоузова была особа с сомнительным прошлым. Она быстренько превратила этот обычный шахтерский трактир в бордель, какие бывали во времена первой республики[17]. Наняла девицу по имени Ружа, не обремененную высокой нравственностью, и поселила ее под крышей в небольшой комнатушке. В этой «скворечне» Ружа занималась деятельностью, не имеющей ничего общего с работой подавальщицы, что приносило ей, однако, значительно больший доход.

Бедняга мама ни сном ни духом не предполагала, какие перемены произошли «У козла». Она уже давно не бегала за отцом в трактир. Ей опостылела эта вечная срамота, и к тому же она поняла, что из трактира отец все едино приплетется домой, отоспится и жизнь опять худо-бедно, но пойдет дальше.

И все-таки однажды ее терпение лопнуло. Отец наладился в трактир после получки в среду и в четверг вечером еще не вернулся. Такого до сих пор не случалось. Он возвращался в тот же день, спал часок-другой и отправлялся на шахту.

В четверг к полуночи мама уже была на грани отчаяния. Она ведь тоже не стала моложе. Несмотря на небывалые отцовские заработки, маме пришлось найти работу, потому что чем дальше, тем чаще ей приходилось краснеть от стыда и говорить в лавке, что она заплатит в получку. Мама при мне никогда не сказала об отце ни одного кривого слова, но на этот раз, подняв меня среди ночи, схватила за руку и поволокла за собой со словами:

— Идем, поглядишь, куда твой папочка таскает деньги!

Наверное, у нее ничего дурного в мыслях не было, просто воспитательная акция, а возможно, она впала в истерику.

В трактире дым стоял коромыслом. На столах лужи, вместо пепельниц — глубокие тарелки, полные доверху пеплом, окурками и объедками колбасы. На свободном столе под аккомпанемент астматической гармоники плясала Ружа, в бюстгальтере, поясе с резинками и чулках.

Мой отец стоял рядом, пьяно ухмылялся и совал Руже в чулки стокроновые бумажки.

Более подходящей минуты мама не смогла бы выбрать и специально. Обе Ружины ноги были утыканы деньгами. И так до самого живота.

Такого мама не ожидала. Остолбенев, глядела она на эту картину, быть может еще пытаясь убедить себя, что все это скверный сон. Потом ринулась к Руже, стащила ее со стола и уже на полу отвесила пару звонких оплеух. Получила свою долю и трактирщица, примчавшаяся к той на помощь.

Потом мама перевела дух, окинула заведение испепеляющим взглядом и, как была в раже, рванула меня к дверям.

Невозмутимый гармонист исполнил нам вслед песенку про двух девчонок, что, сцепившись, до тех пор волтузили одна другую, пока не разорвали юбчонки.

Мы кинулись прямехонько в участок, а на следующий день мама устроила великий скандал в национальном комитете. Трактирной деятельности Гамоузовой и Ружи был немедленно положен конец.

Отец из трактира отправился прямо в забой. Домой идти побоялся, и не без причины. Когда в пятницу после полудня он, поникший и невероятно усталый, все-таки притащился домой, мама очень решительно и очень спокойно заявила, что с ним разводится.

Ее спокойный и решительный тон отца испугал. Несколько недель он мотался по квартире, выстаивал у окна и даже заговорить с мамой боялся. Иногда посылал меня с кувшином за пивом, бутылочное он не любил, но сам в трактир не шел.

Не знаю, в какой степени помогла мамина угроза и в какой сказалась его собственная усталость. Он был уже немолод, от постоянной работы лопатой ныла поясница. Частенько болел желудок: жевал деснами, а желудок протестовал. Он так и не привык к новым зубам, вставляя их лишь по праздникам, когда шел с мамой на шахтерский бал или на праздник в День шахтера. В бронхах у него свистело от постоянного курения. В худшие времена он выкуривал по шестидесяти сигарет в день. Курение стало его страстью, куда более сильной, чем пьянство. Он пил, по своему разумению любил поразвлечься и подчас переходил границы дозволенного. Но алкоголиком не был.

Отец и сам теперь замечал за собой, что уже не может не спать несколько ночей подряд, да при этом еще работать. И работа его была такая, что любой спортивный рекорд против нее — сущий пустяк. Работенка, когда ему, человеку высокого роста, всю смену приходилось корячиться, согнувшись, словно дверная ручка в дурдоме, когда пот льет градом, а кожа на руках растрескалась, будто остывшая вулканическая лава.

Болденка была очень старая шахта. Пройденные угольные пласты не позволяли внедрить современную технику. Все оставалось по старинке, но отец был опытным шахтером, чем очень гордился, как и своей рабочей честью. Никогда, исключая тот злосчастный четверг, он не прогулял ни единой смены и почти никогда не хворал.

Время от времени Болденка убивала товарищей отца. Опасность погибнуть не очень волновала его. Он знал, что такое шахта, и понимал, что шансы у всех равные. Такое случалось не чаще, чем при других профессиях, там, где велика степень риска. Люди знали, что играют со смертью.

Но отец старел и с возрастом стал осознавать, что шахта может отомстить ему за пьянку. Пьянство не было его жизнью, его жизнью была шахта. Когда другие предприятия выкидывали своих рабочих на улицу, как ненужную ветошь, она кормила отца.

Не думаю, чтобы отец любил шахту, как любит свою работу, скажем, художник, скульптор или хороший ремесленник. Нельзя любить хищного зверя, который только и ждет момента, когда ты сделаешь неверный шаг. Но укротить зверя можно и можно заставить служить себе. Это отец мог, это была его работа, его судьба, иного он не знал и к иному не стремился.

В то время, когда кладезь маминой доброты к отцу иссяк, иссушенный историей в трактире, отец часто сиживал на скамеечке у печки, курил и сплевывал в ящичек с углем. Однажды он взял в руки великолепный кусок антрацита, сверкающе-черный и легкий. Он иногда приносил в своей сумке этих «собачек». Маме на таком угле отлично удавались булочки.

Отец взял «собачку» в руки и, полагая, что он один, стал говорить сам с собой:

— На кой все это нужно, — философствовал он, — еще куда ни шло, чтоб зола была, посыпать в мороз дорогу!

Такое могло походить на вздохи Сизифа. Казалось, будто перед внутренним взором отца проходят бесконечные составы с углем, который он вырвал из недр земли своими изуродованными руками-корягами с неестественно вывернутыми большими пальцами и черными ногтями, составы с углем, которые исчезли в бессмысленном беге ушедших лет.

Но мой отец не был Сизифом. Уж это точно. Достаточно было взглянуть на него, когда сын моей сестры, его внучонок, возбужденный катаньем на санках, протягивал замерзшие ручонки к живому огню.

Такое настроение и серьезная размолвка с мамой, невыносимо затянувшаяся после той истории, необычная тишина дома нет-нет да и возвращали мысли отца к временам, когда за стол садились трое детей, а кормить их было нечем. Но сейчас он как-то сник, замкнулся.

Я тогда уже учился в техникуме, а отец лишь головой качал над моими отметками. Оценка моих полугодовых успехов ставила под угрозу всю дальнейшую учебу.

— Учись, сынок, — сказал отец, — чтоб не пришлось целую жизнь надрываться как лошадь.

Он сказал это мудро и печально.

Меня в то время мучили какие-то жестокие любовные переживания. Кроме того, вставали в памяти трактирные «художества» отца. Тишь да гладь дома тянулись почти два года. Мама, видимо, оставила мысль о разводе, но к отцу с тех пор относилась с какой-то брезгливой холодностью. И все это действовало мне на нервы. Я был в том возрасте, когда на провинности родителей реагируют очень остро.

— Умно говорить может каждый, — сказал я с безотчетной жестокостью молодости. — Но не многие умеют жить по-умному.

Когда-то за подобное нравоучение я схлопотал бы оглушительный подзатыльник. Но отец был уже не тот. Он аккуратно сложил мой табель и неуверенно пожал плечами.

Покончить с семейной «благодатью» помогла шахта.

Отца на старости лет завалило. Вернее, затопило. Отец был слишком опытным шахтером, чтобы дать себя завалить. Но что касается волнений и страхов, которые мы с мамой пережили, нам было все едино: что завалило, что затопило…

В нашу дверь позвонил какой-то парнишка, забойщик с Болденки, и безо всякого предисловия выпалил, что нашего отца завалило. Не каждого забойщика можно считать настоящим забойщиком, проработай он в шахте хоть сто лет. У парня были неточные сведения.

Случилось же вот что: отец с напарником наткнулись при проходке подготовительного штрека на подземное озерцо, которое ни на одной карте шахтного поля обозначено не было. Они пробивали штрек пикой отбойного молотка, каждую минуту ожидая, что наткнутся на старые выработки и получат сигнал начать отработку целика. И вдруг, прорвав тонкую стенку угля, хлынула вода, заливая штрек.

Сбитый с ног напарник инстинктивно поплыл. Это был сильный, молодой парень, он понимал, что жизнь его висит на волоске. Ему удалось выбраться. Израненный, полуживой, он через силу выдавил: «…там остался… товарищ…»

Отец, не умеющий плавать, тут же сообразил, что против воды бессилен. Он никогда не плавал и воды боялся. Вскарабкавшись на вентиляционную трубу, он вцепился в нее руками-ногами и, как говорится, стал ждать у моря погоды.

Озерцо было невелико. Течение ослабло, вода ушла в нижний ходок, но во впадине забоя поднялась так высоко, что, лишь подняв лицо к самой кровле, отец мог с трудом дышать.

Дышать и ждать. Дышать и клясть шестьдесят ежедневных сигарет, потому что воздух здесь был, естественно, не как под липами.

На Болденке поднялась лихорадочная суматоха. Были немедленно включены все имеющиеся переносные насосы. Инженеры мгновенно высчитали их мощность и установили: чтобы пробраться к отцу, воду можно откачать в лучшем случае за пять часов. У затопленного участка наготове стоял врач. Горноспасатели, привычные к подземному аду, где чувствовали себя как дома, кляли все на свете. Вносили предложения, одно нереальнее другого.

Директорская машина рванула в Прагу и привезла трех водолазов из отряда «Белый кит». Водолазы по очереди возвращались ни с чем. Выработка, затопленная грязно-мутной водой, казалось, не имела конца. Отца не нашли, входа в выработку не обнаружили.

Один насос отказал, второго под рукой не оказалось.

Мы с мамой томились в помещении заводского комитета, с нами вместе сидел председатель. Он молчал. Председатель, сам шахтер, понимал, что иногда лучше обойтись без слов. Лишь изредка он растерянно ронял что-нибудь утешительное. Мама кусала кончики пальцев и не замечала ничего вокруг.

Горло мне сжало неведомое до сих пор чувство, а в голове кружили хаотические видения. Вот папа лежит окровавленный, под страшным грузом камня, ноги-руки у него невероятно изломаны.

А тем временем мой отец висел, вцепившись в вентиляционную трубу и целиком положившись на милость, которую ему все-таки оказывали легкие, размышлял о том, что в конце-то концов не он первый, не он последний.

Через шесть часов воду откачали, и отца вынесли на божий свет.

В больницу он шел сам, отказавшись от носилок.

— Ну-ну, — сказал он маме. — Все в порядке. Немножко отмок, и то дело. В общем, искупался, как корова.

К следующему Дню шахтера отца наградили медалью. Награда его очень обрадовала, и он явно воспрянул духом. На торжественном вручении присутствовала писательница Мария Майерова, большой друг шахтеров. Этим отец гордился еще больше, чем своей «железякой». Он видел настоящую, живую писательницу, и она пожала ему руку. В первый раз в жизни он зашел в книжную лавку и купил «Шахтерскую балладу». Дома он удовлетворенно лег на диван, одолел две страницы и уснул сном праведника. Кроме газет, он сроду ничего не читал, к тому же у него был профессиональный хронический конъюнктивит, буквы расплывались, но от очков он категорически отказывался.

Медаль отец сунул в буфет в кружку, к новым зубам, обручальному кольцу и маминым украшениям.

В пятьдесят седьмом, во время регулярно проводимой диспансеризации, рентген обнаружил у отца что-то в легких. Из поликлиники ему через диспетчеров передали, чтобы после смены он явился к врачу.

Отец предчувствовал недоброе. Здоровье давно пошаливало, но он все никак не отваживался пойти и провериться. Через несколько дней ему сообщили, что на какое-то время надо лечь в больницу и что с шахтой придется проститься.

Болел отец недолго. Пенсию ему оформили через девять месяцев. Отцу исполнилось пятьдесят пять. Под землей он проработал сорок. Руки вскоре очистились от мозолей и стали вдруг необычно мягкими и чистыми.

Он прибился к стайке пенсионеров, что постоянно торчали у нарядной, сплевывали на тротуар и сморкались по-шахтерски, зажав одну ноздрю пальцем. Они вели бесконечные разговоры о давно заброшенных подземных штольнях, о том, куда и как ходили под землей, продолжая жить своей, неведомой простым смертным жизнью во тьме. Старики в тысячный раз перемалывали разные шахтерские историйки и щекотали друг друга, как в те времена, когда клеть с тихим шорохом опускала их под землю.

Однажды мы, несколько ребят и девчонок, в порядке общественной нагрузки побелили нарядную и вымостили перед ней тротуар; пенсионеры заплевали нашу еще не оконченную работу, и это всех разозлило, особенно девчонок.

Они прибили к двери нарядной красивый плакатик:

ТОВАРИЩИ ПЕНСИОНЕРЫ, МЫ ХОТИМ,

ЧТОБЫ ОКРУЖАЮЩАЯ СРЕДА БЫЛА ЕЩЕ

ПРЕКРАСНЕЕ. НЕ ЗАСОРЯЙТЕ ЕЕ ПЛЕВКАМИ.

Старики преодолели искушение наплевать на плакат и нашли для своих посиделок другое место, не столь обремененное юной любовью к прекрасному.

Отцу эти «сидячие воспоминания» очень быстро осточертели. Большинство пенсионеров были старше его, а он не чувствовал себя таким уж списанным. Отец купил садовый участок, вернее, клочок земли, и принялся выращивать цветы и овощи.

Розы и кольраби росли, как корова. Отец проводил на участке целые дни. Ему нравилось там не случайно. Близко проходила железнодорожная ветка, по ней двигались составы с полными вагонами угля, а мимо садовых участков с автобусной станции возвращались шахтеры с Болденки. Молодые, веселые парни. И те, постарше, которые знали отца еще по работе в шахте.

Отец, посиживая на лавочке, как будто ненароком бросал через проволочную ограду:

— Ну, ребята, как там у вас делишки?

— Ни встать, ни пос...ть! — отвечали они всегда одинаково, но для отца это было не только грубоватой рифмой. Он понимал, что с ним делятся, что еще не исчез его второй, подземный мир, что еще крутятся приводные ремни на вышках Болденки и железные тросы насвистывают свою изменчивую песнь.

В шестьдесят восьмом Болденку закрыли, и она прекратила свое существование. Двадцать пятого апреля тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года на-гора выдали последнюю вагонетку угля.

Мой отец умер в том же шестьдесят восьмом, в начале декабря. Ушел тихо, словно собрался незамеченным сбежать в трактир.

Я же хотел одного. Хотел до отчаяния. Чтобы из всего, что ушло с ним, остался он сам. Только он. Мой отец.

ЛЕГЕНДА О ШАХТЕРСКОМ ГЕРКУЛЕСЕ

Дядя Ондржей был всего на два года старше моего отца, но умер прежде, чем хоть что-то о нем успело запасть в мою память. Все, что мне о нем известно, я знаю лишь из отцовских рассказов. А то, чего не знал отец, мне рассказал шахтер-пенсионер, товарищ Чермак, чудом уцелевший в ту пору.

Своим старшим братом мой отец гордился особенно. Больше, чем другими, а у него их было предостаточно. Отец рос во времена, когда восемь ребятишек считалось для шахтерской семьи делом обычным. Мой отец и другие его братья жили привычной шахтерской жизнью, единоборствовали с судьбой и с шахтой, случалось, попадали в завалы, умирали от увечий и горняцких болезней или доживали до пособия; дядя Ондржей жил и умер так, что и жизнь его, и смерть, овеянные дыханием героизма, навсегда остались в сознании всех, кто его знал. Ведь героизм таких, как он, когда-то и определил ход истории нашей современности.

Гордость за своего брата была совсем иная, не похожая на ту, какую испытал мой отец, когда после окончания техникума мне вручили наконец диплом. Серьезней и глубже. Похоже, мой отец сожалел, что ему не дано ничего иного, как выколачивать из шахты деньгу́, чтобы прокормить семью, а позже, когда жизнь полегчала, просаживать в пивных небывалые деньги.

Про дядю Ондржея отец рассказывал мне, уже выйдя на пенсию. Со стариковской скрупулезностью он мог подробно говорить о давних событиях, но не помнил, погасил ли минуту назад свет в кладовке. Отец то и дело возвращался к своему детству, и его разговоры постоянно сворачивали на Ондржея, самого старшего из братьев, появившегося на свет в начале века.

Я слушал эти рассказы с преступным равнодушием юнца, чей удел бессмертие, и единственная забота которого — впечатление, производимое на девчонок, да спортивные успехи. Для меня это были истории из третичного периода, хотя тетя Йозефка, дядина вдова, была жива и обитала тогда в шахтерском поселке Габешовне. Мы виделись с ней редко, она в нашей шахтерской семье не обвыклась, даже прожив с нами почти всю войну. Была она робкая недотрога и моей шумной и резкой маме пришлась не по вкусу.

И только благодаря тому, что рассказы о тех временах постоянно повторялись, я знаю о своем дяде Ондржее хотя бы эту малость.

Ондржей был самым старшим из босоногой ватаги моего деда, и о его юности ничего необычного сказать нельзя, кроме того, что еще мальчишкой он отличался зверским аппетитом. Для шахтерского сына в этом не было бы ничего сверхъестественного, если б Ондржей, как о нем сообщали позже ярмарочные афиши, уже в «нежном возрасте пятнадцати весен» не обладал исключительной физической силой.

Это пристрастие Ондржея к еде навело моего деда на мысль, что четырнадцатилетнему Ондржею ни к чему быть шахтером. Такая профессия в данных социальных условиях, при бездонном желудке, обрекла бы его на голодную смерть.

Дед определил мальчика учеником к пекарю, исходя из самого простого расчета, что здоровый парень играючи овладеет трудным ремеслом, да еще при этом наестся досыта.

Ондржею, однако, профессия пекаря, при всем бесспорном уважении к ней, не слишком пришлась по душе, чему в значительной степени способствовала брюзгливость шефа и необходимость нянчить его сопливых отпрысков. В те времена это входило в обязанности подмастерья так же, как и работа по ночам. Ондржей хронически не высыпался. Единственное, что удерживало юного Ондржея более года в городе, — это косматенькая гуцульская лошадка, приблудившаяся откуда-то из Прикарпатской Руси, на которой он развозил изделия своего хозяина.

И суленая сытость тоже была не бог весть какая. С самого начала Ондржею удавалось наедаться до отвала опекишами — неподошедшими или подгоревшими изделиями из хозяйской пекарни. Но пекарь быстро заметил, что бездонная утроба ученика отрицательно влияет на результаты откорма поросят. И он разделил дневную продукцию брака на две неравные части.

Бо́льшая часть отводилась поросятам.

Дом был старый, кишел тараканами и крысами, хозяин поднимал Ондржея стуком по железной трубе, проходящей через стену его спальни в каморку Ондржея при пекарне. Будил с безжалостным постоянством в час ночи, ставить тесто. Ондржей мотался вокруг квашни, опьяненный теплом, сном и кислым запахом опары, мечтая о том, что никогда не станет пекарем, а будет знаменитым борцом.

Конец пекарской карьере Ондржея положил сам хозяин. Однажды, когда Ондржей по приказу трубы не сумел вовремя проснуться и выбраться из-под белого от муки тряпья, хозяин вытянул сонного мальчишку дубовой палкой.

От столь грубой побудки Ондржей моментально проснулся, вскочил на ноги и врезал хозяину по физии с такой силой, что тот рухнул на пол как подкошенный. Ондржей так разукрасил ему фото, что в тот памятный день жители шахтерского поселка тщетно ждали утренних булочек и того самого фирменного хлеба, который сам пекарь рекламировал следующим образом: «Гароузков хлеб — вкусен-ароматен, каждому приятен».

Поздновато, пожалуй, — когда ему было уже около шестнадцати — Ондржей пошел учеником к кузнецу на Болденку.

Это уже был, как говорится, совсем другой коленкор. Рабочее братство суровых парней, поощрявших мальчишку к борцовским подвигам и гордившихся им, подходило тому намного больше. Да и ремесло, требующее смекалки, физической силы и сноровки, пришлось ему по душе. Кончилась изнуряющая ночная работа.

Однако и здесь заработки были не ахти какими, и он так и не мог утолить вечного голода. Ондржей, будущий кузнец и знаменитый атлет, решил эту проблему, столковавшись с неким цирковым сезонником, который зимой таскал с болденского отвала куски угля на продажу. Он был тертый калач и, пощупав у Ондржея бицепсы, засомневался, действительно ли парню шестнадцать. Тем не менее сделал вывод, весьма лестный для Ондржея:

— Ты прославишься, — сказал он смущенному претенденту на цирковую славу.

По весне этот «деятель» возобновил свое знакомство с бродячим цирковым и ярмарочным людом и продемонстрировал кое-кому из хозяев аттракционов свою находку.

Вот так случилось, что имя юного Ондржея появилось на ярмарочных и балаганных, намалеванных от руки афишах, изобилующих восторгами:

ЧУДО-РЕБЕНОК С ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО РАЗВИТОЙ МУСКУЛАТУРОЙ!

Дело в том, что владельцы балаганов, нимало не заботясь об истине, беззастенчиво утверждали на некоторых афишах, будто Ондржею семь лет.

«Непобедимому» это было абсолютно безразлично. Главное, что после каждого выступления он получал пару монет и мог облегчить жизнь отцу и не объедать сестер и братьев.

Мир изнуряла первая мировая война, и иметь еду означало избавиться от многих забот.

Вскоре Ондржей уже смог позволить себе для шахтерских семей невиданную и доступную лишь средним классам роскошь: он купил, из вторых рук, подержанный велосипед и объезжал по воскресеньям ярмарки, городишки, где отмечались престольные праздники и давали цирковые представления.

Восемнадцать ему исполнилось в год окончания первой мировой. Но он не порадовал австрийских военных лекарей видом своей богатырской грудной клетки и не дал им возможности послать столь редкостный экземпляр пушечного мяса на бойню за «государя-императора и его семейство».

В том юном возрасте Ондржея больше заботила родная семья, нежели семейство трясучки-императора.

Как бы неправдоподобно это сейчас ни звучало, но факт остается фактом: роман Ондржея с барышней Йозефкой, единственной наследницей швейной фирмы «Тейлор. Для леди и джентльменов» длился целых одиннадцать лет. Одиннадцать лет ждали влюбленные, пока не дождались, что вздорного папашу-портняжку, физиономию которого посещала улыбка, лишь когда он снимал мерку с уважаемых господ заказчиков, хватил удар.

Отец Йозефки, вечно удрученный и не слишком удачливый предприниматель, ни в коей мере не горел желанием выдать свою единственную дочь за голодранца — борца с медведями, ибо Ондржей в тяжелые времена не брезговал и таким занятием. Портняжка предпочел бы жениха из средних классов, государственного служащего предпенсионного возраста, а еще лучше адвоката или врача с хорошей клиентурой. Но стойкость чувства, проявленная забитой и, более того, меланхоличной Йозефкой к этому голодранцу, приводила портного в такое бешенство, что он не колеблясь пускал в ход деревянный портновский метр.

Избитая, всхлипывающая Йозефка покорно удалялась в свою девичью каморку, а ночью сломя голову мчалась к любимому Ондржею и орошала его могучую грудь потоками слез.

Они встречались на старых, зеленеющих березняком терриконах и клялись друг другу в вечной любви. И клятву эту, несмотря на все невзгоды и препятствия, исполнили до последней точки. Их любовь благополучно преодолела даже время, когда Ондржей проходил военную службу, хотя на это папенька рассчитывал более всего.

Не будем лицемерить, это прочное чувство сыграло немалую роль в том, что неврастеничный портняжка отправился на тот свет раньше положенного ему срока. После него осталась пришедшая в упадок, кругом в долгах фирма, у которой, несмотря на гордое иностранное название, почти не было заказчиков, да вдова, такая же забитая и задавленная, как двадцативосьмилетняя полусиротка Йозефка. А Йозефка теперь навряд ли вышла бы замуж, если б не ее многолетняя любовь с Ондржеем, человеком исключительно порядочным и честным.

Они поженились в двадцать девятом, в тридцатом у них родился сын Йозеф, мой двоюродный брат. В шахтерском поселке Габешовна они получили казенную квартиру, где спокойно прожили до самой второй мировой войны.

Последующие десять лет отнюдь не были годами райского блаженства, но и не самыми худшими в жизни семьи моего дяди. Ондржей через какое-то время получил место ремонтника в шахте — это давало возможность побольше заработать, — позже стал слесарем на подъемном оборудовании и овладел специальностью по сшиванию стальных канатов. Но ввели сокращенный график рабочих дней, в шахту спускались всего три-четыре дня в неделю, и в конце концов начались увольнения. Ондржей, женившись, прекратил свои ярмарочные выступления, но стал подрабатывать у городских кузнецов. Он не пренебрегал работой подручного, знал крестьянское кузнечное ремесло, не брезговал ни терриконом, ни тачкой, собирал и продавал уголь в городе.

Когда дело дошло до увольнений, Ондржея выкинули одним из первых. На Болденке кроме профессии и работы он приобрел еще и хорошую жизненную школу; красивый, рослый, с открытым, горячим характером и острым умом, скорый на решения, он вел за собой шахтеров к активным столкновениям с хозяевами и был у тех бельмом на глазу. Вступить в коммунистическую партию до войны Ондржей не собрался, по крайней мере, насколько мне известно, тогда он об этом и не помышлял; он вступил в партию во время второй мировой войны, в период самых страшных гонений, когда партия перешла на нелегальное положение. А это уже говорит само за себя. «Этот независимый анархист вылетит первым», — заявил печально известный во времена первой республики горный инспектор Сикора, когда на Болденке за плотно закрытыми дверьми отбирали для увольнения большевистских подстрекателей.

Ондржей оказался на улице. Дома у него был четырехлетний сын и не отличающаяся здоровьем хрупкая жена. Вторыми родами она разрешилась мертвым ребенком.

Ондржей сколотил бригаду таких же, как он, уволенных и отправился в Бельгию.

На Болденке никогда условия не были легкими. Но, вернувшись из Бельгии, Ондржей рассказывал, что там на шахтах рукоприкладство мастеров было делом обычным — и что это еще не самое худшее.

Ондржей боялся своего горячего нрава и своей физической силы. Боялся сгнить в тюрьме на чужбине, далеко от жены и ребенка. Он вспомнил о своем другом ремесле, борцовском. Сделал негостеприимной шахте ручкой и добрался до дому с цирком, несколькими сотнями крон в кармане и развеселой пестрой дворняжкой, что прибилась к нему возле какого-то цирка.

Все последующие годы, до самой оккупации, дома Ондржей почти не бывал. Он бродил с места на место с цирками и балаганами, работал подсобным рабочим, был «Таинственной маской», ухаживал за дикими зверями или в клоунском наряде гнусаво выкрикивал:

— Госпотин нашалстфо, ваше нахалстфо, я путу фам расскасать кароши анектот!

Тогда в борцовском мире уже гремело имя чешского борца Густава Фриштенского. Ондржей встречался с ним в своих скитаниях, и знаменитый борец обратил внимание на могучего кузнеца. Но Ондржей не захотел работать с ним. Это был уже не тот шестнадцатилетний парнишка, которого можно выдавать за чудо-ребенка. У него есть профессия, жена и сын. Бродячие цирки были нужны ему лишь для того, чтобы как-то выйти из жесточайшей нужды. Он посылал своей хрупкой Йозефке деньги и открытки из дальних городов и тискал в душных цирковых фургонах чужеземных артисточек. Иногда он, вольнонаемный, мог вернуться домой, но только в тех случаях, если путь бродячего цирка проходил неподалеку.

Последнее возвращение его совпало с оккупацией.

Болденка опять стала щедрой. Войне требовался уголь. Однако Ондржея хорошо помнил его прежний начальник и работы по специальности не дал. Пришлось пойти в откатчики, на низкооплачиваемую должность. Со временем он попал в бригаду забойщиков, тут заработки были получше. Кончилось бродяжничество с цирковыми фургонами, кончилась постоянная погоня за куском хлеба. Но явились другие заботы, более серьезные.

Ондржей многое повидал на свете. Кое-что ему стало ясно давно, до многого дошел сейчас. Он еще в детстве понял, почему бо́льшая часть опекишей идет хозяйским свиньям, а меньшая — пекарскому подмастерью.

Ондржей научился видеть невидимое, слышать неслышимое, читать мысли, угадывать намерения.

Он ждал, он знал, что к нему придут.

— Слышь-ка, Ондржей, — сказал ему как-то в шахте приятель Эда Чермак. Сказал таким тоном, что Ондржей, хорошо знавший Эду, тут же, на шахтерский манер, присел на корточки.

— Ну, выкладывай, что там у тебя? — спросил он с деланным равнодушием.

— Ты всегда был настоящим парнем, — бросил вроде бы невзначай Чермак.

— Это еще не известно, — смутился Ондржей, вспомнив свои похождения в цирковых фургонах.

— Но я-то знаю, да и другие тоже, — возразил ему Чермак.

— А в чем, собственно, дело? — Ондржей от простукивания перешел прямо к сути.

— А дело в том, — сказал Чермак, — что в этой нашей яме гробят больно много взрывчатки для победы немецкого рейха. Попусту переводят то, что сгодилось бы еще кое-где.

— Ну, и как ты себе это мыслишь? — добивался Ондржей. — Взрывчатка ведь под строгим контролем.

— А мы себе это так мыслим, — сделал Чермак ударение на слове «мы», — спалим меньше, чем штейгер впишет в книжечку. Нашу взрывчатку ждут не дождутся в другом месте.

— А что штейгер? — поинтересовался Ондржей.

— В порядке. Наш человек. Если тебе по этой причине меньше перепадет в получку, он тебе кое-что припишет, — объяснил Чермак.

— Я тебя про деньги не спрашивал, — отрезал Ондржей, еще недавно из-за денег исколесивший пол-Европы. И поднялся, разминая отсиженные ноги.

Так он стал членом нелегальной коммунистической ячейки. Партийная организация, из года в год уничтожаемая гестапо и фашистской службой безопасности, продолжала работать. Многие ее члены были казнены или томились в концлагерях. Партия, загнанная в глубочайшее подполье, искала новые связи и на Болденке, искала соратников. Одним из них стал Ондржей. Его жена Йозефка ни о чем не догадывалась. Он держал себя дома все так же: был, как и раньше, спокойным и добродушным. Лишь иногда, ложась спать, он вдруг ни с того ни с сего начинал уверять Йозефку, что любит ее по-прежнему, не меньше, чем когда они скитались по терриконам. Бывало, что Ондржей делился с ней своими мечтами о том, какая настанет жизнь после войны, или вдруг говорил, что, если, мол, с ним что-то стрясется, она должна воспитать Пепика так, как его воспитал бы он сам.

Йозефка в полусне обещала, но не связывала эти слова ни с чем иным, кроме его работы. Он был теперь забойщиком, и Болденка каждый год перед рождественскими праздниками, тем более когда работы было особенно много, взимала с шахтеров свою кровавую дань…

Гестапо лютовало вовсю, особенно в период гейдрихиады[18].

Агенты торчали в пивных, на фабриках, в привокзальных залах ожидания…

Болденскую ячейку выдал некий Голуб, бывший горняк из Пршибрамска.

Один из шахтеров-нелегалов, привыкший под землей к извечному чувству локтя и шахтерского братства, как-то в разговоре заметил, что в Новой Европе даже на шахтерское товарищество надежды нет. Как это было и что случилось потом, уже никто и никогда в точности не узнает. Голуба после войны повесили. Прежде чем испустить дух, он признался, что болденскую ячейку выследил, не зная ничего определенного, просто шестым чувством врожденного шпика.

О готовящейся акции гестапо болденские товарищи узнали слишком поздно. Чермак постучался в окно казенной квартиры Ондржея, когда машина с четырьмя гестаповцами уже сворачивала к шахтерскому поселку Габешовне.

Трое гестаповцев с пистолетами в руках ворвались в крохотную кухоньку. Один скомандовал:

— Хальт! Руки вверх, стать лицом к стене. Только без глупостей! Мы стреляем без промаха, и делаем это охотно!

Эта реплика была вызвана недобрым взглядом Ондржея, брошенным исподлобья.

Фашисты предполагали, что схватят шахтера, отощавшего от тяжкого труда и скудного военного пайка, а встретились сразу с двумя, один из которых был могуч, как гладиатор.

Гестаповцы вытащили перепуганную, ничего не понимающую Йозефку из постели и перевернули вверх дном скромную квартирку. Пнули пару раз заспанного Пепика, попавшегося в этой суматохе им под руку.

Ондржею и Чермаку надели наручники. Ондржей мрачно разглядывал свои кулаки, он был похож на балаганного силача.

Гестаповцы приказали им выходить.

Стояла морозная январская ночь.

Около гестаповской машины возился замерзший шофер. Он тщетно пытался завести заглохший и застывший мотор.

Гестаповец, тот, что был повыше и потолще, раздраженно оттолкнул его и попытался сделать это сам.

Мотор раза два простуженно чихнул и умолк.

Потом поочередно сменили друг друга еще двое, шофер старался помочь им из кабины стартером, но безуспешно.

За дело снова взялся шофер, но после нескольких безуспешных попыток истерически взвизгнул и стал дуть на обмороженные пальцы.

Толстый гестаповец наблюдал за ним со все возрастающим раздражением.

— Ты что, скотина, воображаешь, что мы тут до утра мерзнуть будем? — рявкнул он в конце концов, вплотную подступив к посиневшему от стужи шоферу.

Тот лишь беспомощно пожал плечами.

— Я могу помочь господам, если, конечно… — неожиданно покорным тоном вдруг произнес Ондржей.

— Ты? — удивился толстяк. Но, окинув взглядом Ондржея, который в своем коротком зимнем пальто казался еще внушительнее, утвердительно кивнул головой.

Ондржей протянул свои скованные руки.

— Постой! — сказал гестаповец поменьше ростом. — Лучше с ним не связываться, опасно!

— Не дури, — просипел тот, повыше, — не замерзать же нам здесь. — И он достал свой пистолет. — Снимай с него это!

Ондржей и в мыслях не держал такого: заводить господам машину, не питал он иллюзий и относительно того, что ждет его в гестаповском застенке. Для него это была последняя возможность употребить с пользой силу своих могучих рук.

Он вырвал ручку из рыла машины и, не разгибаясь, саданул ею по роже вооруженного гестаповца.

Изогнутая ручка была не самым подходящим оружием. Ондржей не удержал ее в руках. Второму гестаповцу досталось по физии просто кулаком. Ондржей разукрасил ему фото, как когда-то своему хозяину пекарю. Но это был уже не юнец, взбешенный тем, что его грубо разбудили. И врагом его был не пекарь. Ондржей бил, чтобы убить.

Третий гестаповец, опомнившись наконец от оцепенения, разрядил в широкую грудь Ондржея всю обойму своего пистолета.

Вот как погиб мой дядя Ондржей, брат моего отца, кузнец, шахтер-забойщик, цирковой борец, подпольщик, коммунист.

Таков конец легенды о шахтерском Геркулесе, не слишком отличающейся от преданий об античных греках. Конец легенды о его прекрасной жизни и героической смерти.

Согласно учебным пособиям и словарям, легенда — это предание о жизни священных особ, а иногда, утверждают они, это похоже на вымысел, выдумку, потому что кажется нам невероятным и невозможным…

Вторая мировая война дала слову «легенда» и другое значение, не отмеченное словарями. Но самое главное — в наших новых легендах нет никакой надобности что-то придумывать.

ЧЕРЕЗ СТРАДАНИЯ — К РАДОСТИ

Я только что вернулся со смены и разогревал себе на газовой плите обед, когда задребезжал дверной звонок.

Я открыл. За дверью стоял цыган Ройко Боды. Выглядел он, прямо скажем, не лучшим образом. Смуглое лицо было синюшным, глаза с красными прожилками налились кровью. Был он какой-то подавленный и отрешенный.

— Мастер-штейгерко, — произнес он своим извечным нищенски просительным тоном, — что же мне делать, золотой мой? Три недели уже в шахте не роблю, кушать ничего нету, и все-то время я пьяный. Меня посадят! Ей-боженьки, я повешусь! Глянь-ка, штейгерко, как руки трясутся.

И он протянул мне свои руки, почерневшие от глубоко въевшегося в кожу угля, с трауром под обломанными ногтями, чтоб я сам мог убедиться, как они у него дрожат.

О том, что Ройко уже давно не спускается в шахту, я знал лучше, чем кто бы то ни было. Ройко Боды работал на моем участке. Пока была жива его жена, он не прогуливал. Наоборот, Ройко Боды трудяга, каких мало. Он жил в микрорайоне с женой, тремя детьми, в хорошей трехкомнатной квартире с коврами, секционной мебелью, телевизором и проигрывателем.

Дети чистенькие, здоровые, никогда не пропускали уроков.

Нельзя сказать, что при жизни жены Ройко был таким уж трезвенником. В дни получки ему словно шило вставляли в зад, еще до конца смены он убегал к подъемнику и с наивными отговорками — болит, мол, голова — добивался, чтоб его подняли наверх. Получив в кассе деньги, Ройко вдрызг надирался крушовицким пивом. Подняв над головой руки, он рыдающим голосом пел цыганские песни и чардаши, пока буфетчик не вышвыривал его из кантины[19] на улицу.

— Золотой мой штейгерко, почему бы мне не выпить на заробленные деньги, — говаривал он, но домой всегда возвращался вовремя.

Пани Бодыева была женщина крутая. Черная, как тьма в забое. Ройко по-своему, на цыганский манер, горячо любил ее и боялся как ребенок. На другой день он снова врубался в породу, да так, что от его смуглой спины валил пар.

Незадолго до рождества он начинал ходить за мной хвостом: «Золотой мой, я бы в воскресенье смену заступил, ведь скоро рождество, мне денежку треба».

Он никогда не отказывался пойти на воскресный штейгерский обход, который по предписанию нужно обязательно делать вдвоем. Кое-кто из начальников охотно уступал ему такую честь.

Это происходило в те времена, когда Болденка уже доживала свой век и участки были небольшими. Если оставалось время, Ройко доставал из-за пазухи зачитанную книжонку из серии «Вечера под лампой». Роман назывался «Через страдания — к радости» и был донельзя потрепанный и засаленный. Ройко усаживался поближе к свету и читал, тихо шевеля губами и забывая о времени. Где-то на середине книги была картинка, изображающая красавицу, а под картинкой — текст, комментирующий изображаемое:

ДЕВУШКА УЛЫБНУЛАСЬ И ОТКИНУЛА СО ЛБА ЗОЛОТЫЕ ВОЛОСЫ.

Добравшись до картинки, Ройко останавливался, ответно улыбался девушке и продолжал чтение.

Пани Бодыева стала вдруг ни с того ни с сего полеживать и в конце концов попала в больницу.

Ройко дома хозяйничал как умел. Не платил за квартиру, газ и электричество и снял со сберкнижки все скромные накопления, сколоченные пани Бодыевой с тех пор, как были отданы долги за обустройство квартиры. За двумя младшенькими присматривала старшая, тринадцатилетняя, Эржика, приученная матерью к порядку и экономии. Эржика чувствовала себя сейчас хозяйкой и маминой заместительницей. Она бранила отца за пьянство и за то, что забросил детей. Грозилась всевозможными карами, какие падут на его голову, когда мама вернется. Ройко пару раз жестоко избил ее.

Узнав, что жену выписали из больницы, он приготовился к встрече по-своему. Позапирал окна и двери, открыл в кухне газ, улегся на пороге головой к общему коридору и стал орать во всю глотку:

— Люди добрые, помираю, спасите меня, я отравился! Робятки останутся без папочки!

Соседи закрыли газ и посмеялись: опять Ройко-цыган дурит.

Пани Бодыева пробыла в больнице восемь месяцев. Ее выписали с диагнозом — рак.

Вскоре она умерла.

Откуда-то из Восточной Словакии приехала сестра пани Бодыевой, чтобы посмотреть, как Ройко ведет дом. Всплеснув руками, она исторгла пулеметную очередь цыганской брани и увезла детишек с собой.

Ройко остался один.

Где-то через месяц после смерти пани Бодыевой мне понадобилось посреди смены подняться наверх. Я ошибся в количестве взрывчатки, и до конца работы мне не хватало несколько килограммов. Пока кладовщик готовил для меня взрывчатку, я воспользовался случаем и заскочил в кантину выпить кружечку пива.

Ройко колотил кулаком по столу, плакал тяжелыми мужскими слезами и причитал:

— Эй-гей-гей! Померла моя жи-и-инка, теперь я вдо-о-о-вец. Эй-гей-гей! Положили ей на гроб, эх, из можжевельника венец, эй-гей!

Он влепил мне слюнявый поцелуй.

— …Пью, эх, штейгер ко, пью! С горя-тоски!

Глаза его были мутны и полубезумны от двадцати кружек пива и полны врожденной цыганской тоски.

Бывают минуты, когда суровый авторитет штейгера летит ко всем чертям и сводится к одним лишь эмоциям.

— Что ж, — сказал я неуверенно, — по крайней мере есть причина.

Тогда Ройко еще спускался в забой. Только после получки день-два колобродил, но потом являлся на работу, приниженный и робкий, бледный до синевы от недосыпа.

— Все, штейгерко, больше не пью! Как хотите наказывайте, если упьюсь хоть один разок!

Ройко из вежливости старался говорить по-чешски, но произносил слова неправильно и коверкал на свой лад.

Дела его шли все хуже, и он неудержимо катился вниз. Продал мебель. Телевизор, приемник и проигрыватель спустил за гроши. А потом и квартиру тоже. Собрав рваный портфель, он перебрался в общежитие, которое частенько становится последним прибежищем для опустившихся. Ройко пропьянствовал весь свой отпуск, и теперь, из-за прогулов, все явственнее назревал вызов в районную прокуратуру.

Сейчас Ройко Боды стоял передо мной и протягивал мне руки с трауром под ногтями. Они и вправду тряслись.

Я был не только его начальником, но и членом заводского комитета. Ройко всегда относился ко мне с доверием. Даже Королева Элишка говорит, что с виду я человек солидный.

И вот теперь, совсем потеряв голову, Ройко пришел ко мне советоваться.

— Входи, Ройко, — сказал я.

Я мог себе это позволить: Королева Элишка еще не вернулась, она гуляла с малышкой, а Элишка-младшая была в школе. В такие минуты хозяином в доме становлюсь я. Я вовсе не хочу сказать, что Королева Элишка воротит от кого-нибудь нос. У меня на шахте есть всякие знакомые. Как-то раз, когда мы с Элишкой сидели в загородном ресторане «На выровне», ко мне решительно подошел бывший горе-шахтер с Болденки, по прозвищу «Кустик». Он совсем опустился. Не работал, ночевал на терриконе в угольной вагонетке, повернутой в сторону от северного ветра, и внешность его соответствовала образу жизни. В надежде на кружку дешевого пива он, согласно правилам хорошего тона, подал руку сначала жене, а потом мне. Королева Элишка непринужденно с ним беседовала, но под столом незаметно и старательно вытерла руку после неприятного прикосновения. В ней всегда жила чистоплотность медицинской сестры. Элишка никак не могла узнать в нем того элегантного джентльмена, которого не так давно угощала праздничным обедом за своим собственным столом. Но об этом позже.

Королевой Элишку прозвал мой покойный отец, и отнюдь не с презрением. В Элишке есть нечто саркастически-возвышенное, и с годами это нечто все явственней дает себя знать. Ежедневное соприкосновение с человеческими страданиями, говоря поэтично, очистило ей душу. Уж не знаю, как она обнаружила у отца неприятную шахтерскую болезнь, которую большая часть горняков приобретает из-за того, что сидят они на холодном трубопроводе. Навряд ли отец советовался с ней по столь деликатному поводу. Он маялся годами, но ни слова никому не говорил. И вдруг по ее королевскому повелению оказался в больнице под ножом хирурга, профессора Малека. До самой смерти отец был благодарен Королеве Элишке.

— Жизнь с ней, сынок, у тебя будет трудная, — говаривал он — и ухмылялся при этом так, что брало сомнение, о чем это он.

Ройко в нашей кооперативной загарнитуренной квартире выглядел достаточно экзотично. Королева Элишка наверняка с трудом превозмогла бы желание сунуть его в ванну и дать отмокнуть. Он смущенно топтался в дверях, миндалевидными и скорбными, словно у затравленного оленя, глазами робко окидывал стены с развешанными картинками и потирал вспотевшие ладони.

— Ну так что? Как делишки? — начал я разговор известной шахтерской формулой. — Есть хочешь?

— Не могу кушать, — ответил Ройко сдавленным голосом.

— Садись, — предложил я, пользуясь своим положением и отсутствием Королевы Элишки.

Мне пришлось силой усадить его в креслице.

— Слушай, что я скажу, — заявил я менторским тоном. — По хорошей же дорожке тебя понесло. Куда ты катишься, думаю, тебе самому понятно. На сегодняшний день тебе лучше всего обратиться к врачу. Нужно, чтобы тебя посмотрели специалисты и отправили на лечение. Как быть с прогулами, потом что-нибудь придумаем. Главное для тебя — перестать надираться. В больнице отдохнешь, тебе посоветуют, как жить дальше, и начнешь все по новой. Я имею в виду, естественно, не пьянство. По статистике вдовцами остаются шестьдесят мужчин из ста, — придумал я на ходу, — если бы каждый рыдал и пил, не хватило бы пива всех пивоварен, вместе взятых. Завтра явишься и покажешь направление на лечение. А теперь — давай двигай!

У меня создалось впечатление, и это подтвердилось, что Ройко ждет от меня решения, более того — приказа. Все, и точка!

Назавтра Ройко действительно ко мне явился и принес запечатанный конверт, где лежало направление на лечение от алкоголизма.

— Все бы ничего, штейгерко, да вот нету у меня денег на дорогу. Всего-то делов три полста — и порядок, — вздохнул Ройко со знакомой мне униженной, нищенской интонацией.

С тяжелым сердцем я достал из ящика старую коробку из-под шоколада, куда Королева Элишка кладет деньги и где ведет учет необходимых хозяйственных расходов. Эта коробка вот уже много лет служит нам портативной сберкассой. Я вытащил из нее три бумажки по пятьдесят крон. Просить из профсоюзных мне не хотелось: с одной стороны, не больно приятно, с другой — это задержит срочную акцию по отправке Ройко в лечебницу.

— Слышь, Ройко, — заявил я отечески назидательным тоном, — если сегодня вечером я поймаю тебя в «Итрженке», то тогда уж берегись. Ишь ты! Руки кверху — и чардаш!.. Так набью морду — сам себя не узнаешь!..

— Ладно, золотой-серебряный, ладно, — ответил Ройко. — Слышу.

И ушел, оставив меня размышлять над вопросом, как я объясню Королеве Элишке, почему одолжил сто пятьдесят крон цыгану на дорогу в лечебницу.

Я позвонил туда на следующий день.

— В вашу лечебницу поступил сегодня утром Ройко Боды, Раймунд Боды, цыган по национальности? — орал я в гудящую трубку.

Прошло какое-то время, пока девушка на другом конце провода поняла меня.

— Да, — ответил свежий голосок. — Вы, наверное, имеете в виду человека, который передрался с половиной больных и укусил пана доктора? Да, если это он, то мы его сегодня утром приняли.

Выдалось несколько теплых летних дней. Я, когда у меня бывала утренняя смена, совал в сумку плавки и побольше еды и прямо с шахты отправлялся на пляж. Там полоскался до четырех, когда у Элишки-младшей заканчивались уроки, после чего мы уже полоскались с ней вместе.

Как-то на пляже лежал и грел свое брюшко и доктор Ого-го. Он приветливо пригласил меня на свое одеяло, где расположилась также и его жена, художница, весьма приятная и умная женщина. Она ездила с шахты на шахту и в пыльных сортировках, ламповых и эстакадах черпала для своих картин сюжеты, находя там красоту и очарование.

Сейчас доктор Ого-го уже не работает, он вышел на пенсию, они с женой купили где-то в Рудных горах дачку и если живы, то и по сей день перебраниваются весьма язвительно и остроумно.

Доктор Ого-го, а если по-настоящему, то доктор Пецин, очень опытный врач, воевавший в годы войны на Восточном фронте. Он очень не любит попадаться на шахтерский «крючок», когда после весело проведенного воскресенья некоторым горнякам неохота спускаться в забой и они, симулируя болезнь, являются к нему за больничным. Доктор прописывал симулянту безвредное лекарство, заставлял у себя на глазах проглотить порошок и запить водой, после чего, сияя, провозглашал: «Вот видишь, теперь ты, парень, ого-го, ступай работай!» Так и прозвали его шахтеры — Ого-го.

На первый взгляд доктор Ого-го казался сумасбродным старикашкой, который получает удовольствие от того, что говорит тебе гадости.

Когда я, приняв его приглашение, опустился рядом на одеяло, он с минуту отсутствующе взирал на небо, а потом тоном трогательного сожаления к самому себе произнес:

— Я уже старый, никому не нужный лекарь… Я теперь на Болденке лишний… вместо меня лечит пан мастер…

Я не знал, о чем речь, но мне не понравилось, что его супруга довольно усмехается.

— Какой мастер? — спросил я в недобром предчувствии.

— Является в кабинет Ройко Боды, цыган, — не обращая внимания на мой вопрос, продолжал доктор Ого-го, — и заявляет, что ему, дескать, нужно направление в клинику, лечиться от пьянства, ему, мол, «мастер-штейгерко велел». «Какой мастер?» — спрашиваю я, чтобы узнать фамилию конкурирующего врача. «А тот самый, — говорит цыган, — рябой, у которого на правом глазу бельмо, а левый вовсе не видит». Приказ начальства есть приказ начальства, вот я и выдал цыгану направление на комиссию!

Что касается моих глаз, то доктор Ого-го все выдумал. Действительно, около правого глаза у меня есть иссиня-черная угольная отметина, память о первых шагах на Болденке. Тогда меня поставили подрывником. И работали мы только с бикфордовым шнуром — другой техники не было. Один раз шнур оказался с браком. За те несколько секунд, что оставались до взрыва, мой напарник, значительно старше и опытнее меня, успел надежно спрятаться за прочным укрытием деревянной крестовины. И хоть на глазу у меня никакого бельма нет, зато осталась вечная памятка о том дне в виде иссиня-черного полумонокля от засевшего в коже угля. И — чего уж тут греха таить — побитая синими порошинами правая сторона спины. Своими профессиональными отметинами я гордился, пока не обнаружил, что сами шахтеры таких вот «меченых»считают отнюдь не героями, а скорее растяпами и неумехами.

Здорово доктор Ого-го меня «купил», по-нашенски, по-шахтерски.

Чтобы как-то сгладить взбучку, страстный картежник доктор Ого-го позвал меня перекинуться в картишки с директором бассейна.

— Картишки — суть нищета духовная! — бросил я презрительно доктору, желая хоть как-то отыграться.

Через три месяца из больницы вернулся Ройко. И сразу же разыскал меня в шахтерской бане. В руке он сжимал деньги.

— Штейгерко, вот они, твои три полста, — закричал он, увидав меня.

— Привет, Ройко, — сказал я. — А откуда у тебя деньги?

— Деньги есть, — ответил Ройко. — Мне дали в профсоюзе. Пять сотенных для начала.

— Оставь их себе, Ройко, — сказал я. — Вернешь, когда заработаешь.

Скорее разочарование, появившееся на лице Ройко, чем мысль о моей редкой победе над Королевой Элишкой, заставило меня эти деньги все-таки взять.

Из лечебницы Ройко привез документ, в котором было сказано, что, если не считать инцидента в день приезда, он вел себя примерно. И вообще отнесся ко всему, что с ним стряслось, со всей серьезностью. После первой же получки он явился ко мне и сунул в руку почти всю свою зарплату.

— Возьми, штейгерко, и спрячь у себя. Я пропью. А у меня долги, алименты. Меня уже разыскивают.

Меня не слишком обрадовала роль кассира, но Ройко не отставал.

Я помог ему выхлопотать два свободных дня без оплаты, чтобы он съездил в Словакию, к детям. На отпуск он еще не имел права. Вернувшись, Ройко доложил, что дети в порядке, что родня с ним, с Ройко, обошлась круто и ни одного из детей ему не отдала. Не верят. Ройко предпринял эту попытку просто так: жил он в общежитии и все равно не мог взять к себе детей. Поэтому он и не настаивал.

Перед рождеством на эстакаде появилась симпатичная цыганка. Ламповщицы на Болденке, которые всегда все про всех знают, говорили, что она разведенка и мать трехлетней дочки.

Незадолго до этого в шахтерской бане Ройко вдруг начал натягивать на свои круглые ягодицы элегантные дамские штанишки, отделанные тонким кружевом, правда уже не новые. И это было, доложу я вам, зрелище. Шахтеры отпускали по такому поводу смачные реплики. На всеобщей памяти Ройко работал в забое без исподнего. И эти панталончики навели меня на мысль, что с ним происходят небывалые перемены. Деньги он больше мне не отдавал, но и не пил. По крайней мере сверх меры.

Как-то раз, когда в забое никого не оказалось поблизости, ко мне подошел Ройко:

— Я бы, штейгерко, порубал уголек и в воскресенье тоже. Скоро рождество. Денежку треба.

В праздники я столкнулся с ним в городском автобусе. На нем была сверкающая белизной рубашка, пестрый галстук за тридцать крон, глаза скрывали темные солнечные очки в крикливой оправе, хотя на дворе стоял сырой зимний день. Короче, вид у него был такой, что им осталась бы довольна даже Королева Элишка. На коленях у Ройко сидела маленькая девчушка, с глазами черными, как антрацит, лучший болденский уголь. Ройко вез ее в кино, на детский сеанс.

— Я уже не пью, штейгерко, — дернул он меня за полу плаща. — Со мной все в порядке, — добавил он шепотом.

И вдруг, прижавшись своей темной, морщинистой физиономией к личику ребенка, сказал:

— Ну что поделаешь, если эта малышка такая миленькая и такая черненькая.

Ройко был прав. Эта маленькая цыганочка действительно была очень черненькая и очень миленькая.

КАК ДЕЛАЮТСЯ ДЕНЬГИ

С Королевой Элишкой я познакомился в больнице, где у меня из спины извлекали куски угля после той злосчастной истории со взрывом. Дело могло кончиться и похуже, но от серьезных последствий меня спасла молниеносная реакция опытного напарника. Он не стал раздумывать и мгновенно исчез за прочным укрытием, а я тоже не растерялся и бросился вслед за ним. Разлетевшиеся осколки с острыми, как бритва, краями впились мне в правый бок и спину и осыпали иссиня-черными порошинами лицо, отпечатав полумонокль возле правого глаза, там, где я не успел загородиться рукой. Угольная шрапнель не причинила моему бренному телу серьезного увечья. Но оставила «вечный след» на моем лице да прозвище «Рябой штейгер».

Подобные истории не всегда заканчиваются столь невинно. Тогда у всех на памяти еще была история Тонды Навратила, который, перестилая пути, уперся в бог весть кем забытую взрывчатку самой пикой отбойного молотка. Взрыв навсегда лишил его зрения.

Тонда был членом бригады, которая боролась за звание Бригады социалистического труда. Это звучит, пожалуй слишком официально, по-газетному. Скажу лучше, что Тонда был из бригады замечательных парней. Таких не часто встретишь. Через несколько лет я стал у них штейгером и вел хронику[20] и накануне Дня шахтера отправился навестить Тонду. Все уже знали, что Тонду бросила жена. Но по нему этого не заметишь. Тонда не сдавался. Он все делал сам, только по воскресеньям приезжала сестра помочь прибраться и постирать.

Мы об этом предпочитали помалкивать, так же как и о том, что сделали все возможное, чтобы помочь Тонде. Нашли даже в газете сообщение о каком-то профессоре из Советского Союза, который изобрел оптическое приспособление. Мы радовались как сумасшедшие, впрочем преждевременно! Специалисты определили, что глаза Тонды абсолютно не реагируют на свет. Это был приговор. И никто больше не заводил о том речь.

Что там ни говори, а Тонда все-таки не сдался. Он получил на шахте настоящую закалку и делал невозможное…

В больнице я пробыл всего десять дней. Но их с лихвой хватило на то, чтобы я обратил внимание на девушку с замечательной плавной походкой, строгой с виду и по манере держать себя. Она была хирургической сестрой. И во время операции молча подавала врачу его страшные блестящие инструменты.

Первые извлечения оказались довольно болезненными. Угольные осколки проникли в глубь мышц, раны были глубокими, и доктор не без труда удалял из меня высококачественное болденское топливо.

— Сейчас будет больно, — предупреждал он.

Я лежал, вцепившись в металлические края операционного стола, и старался придать своему лицу каменное выражение.

— Только не жалейте меня, доктор, — «швейковал» я. — «Ради государя-императора»[21] я выдержу все! Хоть рвите мое тело на мелкие кусочки.

— Оно у тебя, парень, и так уже разорвано, — отвечал доктор.

Сами понимаете, я терпел, конечно, не ради «государя-императора», а из-за операционной сестры Элишки.

Я часами просиживал в коридоре в кресле, оцепенев от напряжения и выпрямившись, потому что не мог прислониться к спинке своей израненной спиной, и предавался мечтам о том, как увижу эту не слишком разговорчивую девушку. Вот она выплывает своей величавой походкой и следует от одних белых дверей к другим. Иногда я по нескольку часов ждал ее и отказывался перекинуться в картишки. Окружающие быстро сообразили, в чем тут закавыка. Намекам и остротам не было конца, и это заставило меня один раз все-таки в карты сыграть… Я был не бог весть каким картежником, просто кой-чему научился на нудных лекциях инженера Прокеша в техникуме. Инженер Прокеш и сам на своих занятиях клевал носом и потому не заметил бы, даже если бы мы гоняли в футбол.

В карты я сыграл настолько бездарно, что больше меня не звали.

С Королевой Элишкой я впервые заговорил в пустом больничном коридоре. На мне были широкие казенные кальсоны, завязанные внизу тесемками. Сия малопривлекательная одежда плюс синий в полоску больничный халат делали меня похожим на турка в национальном костюме.

— Сестричка, — обратился я к ней сдавленным голосом, будто в горло мне засунули клок марли.

Она окинула меня взглядом, словно увидела какую-то странную голенастую птицу, и рукой с длинными, тонкими пальцами сделала отрицательный жест, молча указав на двери комнатки, где находились дежурные сестры. Я перевел себе этот жест так: «Со всеми имеющимися пожеланиями, жалобами и вопросами обращаться по другому адресу».

Я замер с полуоткрытым ртом и растерянно провел рукой по передней поле своего «халата». Больничные кальсоны, сшитые, естественно, не по мне, то и дело расходились на самом неподходящем месте, и я испугался. Этот испуг остался у меня навсегда. И сейчас, как только я попадаю в холодное пламя Элишкиного взгляда, меня начинает мучить ощущение, что после смены я плохо вымыл уши или у меня на непристойном месте отлетела пуговица…

Но парящая в облаках девушка уже исчезла за дверью операционного зала. И даже не оглянулась.

Я уполз в свою палату, значительно уменьшившись в размерах, и старательно следил, чтобы шлепанцы не слишком хлопали меня по пяткам. Как будто она могла это услышать.

Когда я вернулся из больницы, наш заводской доктор Ого-го осмотрел мою залатанную спину и, как и следовало ожидать, провозгласил:

— Ну вот, видишь! Теперь ты у нас парень ого-го!

Я снова стал спускаться в шахту. Все пошло по-прежнему, я включился в обычный рабочий ритм. Рапорты, отчеты, встречный план добычи и страх перед контролерами из отдела техники безопасности. Мне пришлось выслушать утомительную лекцию инженера Томанца по прозвищу «Уменятутоднинедотепы» на тему: «Взрывные работы и техника безопасности во время взрывных работ». Как сделать, чтобы нам не поставляли брак, или как определять его заранее — вот этого из его лекции я так и не узнал.

Но «ого-го!» мне вовсе не было. Я все время думал о той девушке из больницы.

И все пытался разгадать тайну ее серых глаз и отрицательного жеста. С упорством всех влюбленных я размышлял, как мне с ней познакомиться поближе, пытаясь вместе с тем убедить себя, будто она мне вовсе не нужна.

Да! Она была мне до такой степени не нужна, что в один прекрасный сентябрьский день я, весь дрожа от волнения, стоял у ворот больницы и ждал появления Королевы. Свой гоночный велосипед я надраил до блеска и делал вид, будто возвращаюсь с тренировок. В те времена я довольно успешно выступал за шахтерскую «Спарту» и вполне мог выйти на областные соревнования. Я влез в новые джинсы, приобретенные на сертификаты, напялил футболочку в обтяжку, которая подчеркивала ширину моих плеч и закрывала битую угольком спину. Отметину у глаза я, естественно, закрыть не мог.

Бессонными ночами и во время нудных воскресных дежурств я мечтал о том, как удачливый спортсмен, ведущий за руль элегантный велик, он же шахтер, имеющий среднее техническое образование, в модных джинсах и облегающей футболочке, исправит то, что напортачил нескладный верзила в больничных кальсонах.

Она вышла в компании двух девушек и вовсе не казалась ни высокомерной, ни недоступной. Девушки смеялись, видимо обменивались больничными сплетнями.

У меня мгновенно созрел план. Значительно быстрее, чем план отступления перед непредвиденным взрывом, там, под землей.

Я втащил свой велик на тротуар и передним колесом легонько прошелся по ноге Королевы.

— Пардон, — сказал я тоном завзятого светского льва и, прислонив велосипед к ближайшей стене, стремительно ринулся стирать с ее загорелой ноги следы дорожной пыли.

— Перестаньте! — резко сказала она. — Уже все в порядке. — Потом пригляделась и воскликнула, словно сделав открытие: — Вы? Что это вы таскаетесь со своим драндулетом по тротуару?

Справа от меня идет Королева Элишка, я левой рукой веду свой надраенный велик и гордо вышагиваю к ее дому, осчастливленный двумя обстоятельствами: она меня помнит, она разрешила себя проводить!

Мы подошли к какому-то забору, и тут яркая афиша, оповещающая об эстрадном концерте ко Дню шахтера, навела меня на счастливую мысль:

— Вы в воскресенье на стадион не собираетесь? — храбро спросил я. Стадионом у нас называют заброшенную площадку, скорее, поляну, где проводятся шахтерские праздники.

На плакате в традиционных костюмах, словно сошедшие с рисунков Лады[22], маршировали горняки и в такт шагам весело наяривали на духовых инструментах. За пятки их хватала пестрая дворняжка. Под картинкой длинным рядом выстроились имена эстрадных звезд и популярных певцов.

Она внимательно изучала афишу и молча раздумывала.

— Пожалуй, пойду, — сказала она наконец, выдержав мучительную паузу.

Я отчаянно желал, чтобы о воскресном концерте она узнала только что от меня и раньше на него не собиралась.

В воскресенье был День шахтера, и высокое сентябрьское небо, каким иногда уходящее лето одаривает нас, было великолепно.

Мы бродили по битком набитому стадиону, и она разрешала держать ее за руку, тонкую и сильную. Только для нас играли шахтерские духовые оркестры, только для нас. Мы смеялись над остротами конферансье и неотразимыми выходками пана Ярского.

Рядом с нами сидели две пятнадцатилетние девчушки и, мечтательно вздыхая, ожидали появления длинноволосого кумира, имя которого стояло на афише одним из первых. Программа близилась к завершению, солнце — к закату, и последний конферансье откланялся, но популярный бард так и не появился. Толпа стала расходиться. Ветер заигрывал с бумагой, а из близлежащего леса, то и дело пошатываясь, выбирался какой-нибудь подгулявший шахтер, отметивший свой праздник значительным количеством пива.

Но две девочки не трогались с места, видимо надеясь на чудо.

— Может, он ногу сломал, — сказал я им, чтобы как-то развеселить.

— Ага, — съехидничала та, что покрасивей. — А может, чего-нибудь объелся!

А нам с Элишкой было безразлично, явился или не явился этот кудрявый девичий идол.

Еще до рождества мы поженились.

Я получил от работы кооперативную квартиру. Из постоянного фонда. Это значит, что я вношу десять процентов от общей суммы, точнее, часть пая, около двух тысяч, и подписываю обязательство проработать на шахте десять лет. Я уже отбыл военную службу, и отработать десять лет было мне нипочем. Шахта кормила не одно поколение моего роду-племени, и я сросся с ней душой и телом. О другой работе, может и полегче, я не помышлял.

Пока я ждал собственную квартиру, мы с Элишкой жили у моих родителей. Мой отец — он уже вышел на пенсию — Элишку полюбил сразу. По своему шахтерскому обычаю он каждому давал прозвище и ее окрестил Королевой Элишкой. Отец любил ее нежной отцовской любовью пожилого, умиротворенного человека, видимо вознаграждая себя за двух моих замужних сестер, которые редко наведывались домой. Мой отец всегда был «девчачьим папой».

Возможно, он любил Элишку еще и потому, что в свое время она помогла ему избавиться от хронического горняцкого недуга. По ее доброжелательному, хотя и не терпящему возражений, приказу он стал меньше курить. Маме этого никогда не удавалось добиться.

Вскоре после рождества Королева Элишка сообщила мне, что она в положении. Gravidita, как говорят медики.

Отец воспрянул духом, будто в жилы ему влили свежей крови. Дома будет внучонок! Постоянно, каждый день, а не на время, в гостях! Это было исполнением его тайной мечты. Зимой он не мог заниматься своим садиком вблизи болденской железнодорожной ветки. Телевизор, кроме передачи «В мире» и концертов духового оркестра, его не интересовал. «Шахтерскую балладу», которую отец когда-то купил под впечатлением встречи с писательницей Марией Майеровой, он давно уже знал наизусть, а вообще-то книги его не слишком занимали. Кроме того, у него ослабло зрение. В тесной городской квартире он не находил себе места. Слонялся из угла в угол, мешая маме, толкался у плиты и каждую минуту хватался щепать лучину на растопку.

И вдруг у него появились другие интересы. Он присматривал за Королевой Элишкой, прикидывая, насколько увеличился в объеме ее живот. На шахтерский манер отпускал соленые шуточки, обмерял ее складным шахтерским метром.

Пока Элишка был в роддоме, меня обуревала сильнейшая любовь к ней. Она была здорова и спокойна, но я, вопреки этому, терзался страшными видениями тяжелых родов, непредвиденных осложнений и мертвого плода. Я от корки до корки, включая выходные издательские данные, изучил толстую публикацию «Наш ребенок» и по сей день помню, что в книге 414 страниц, на обложке — рисунок Пабло Пикассо, ответственный редактор — Дана Каливодова. А Элишка-младшая, между прочим, уже без пяти минут барышня.

Успокоительные сентенции доктора пани Климовой-Фюгнеровой меня несколько угомонили. Но, несмотря на это, я все-таки приставал к персоналу больницы, названивая им по телефону отовсюду, откуда только можно: из шахты и даже с электростанции…

Узнав о благополучном разрешении от бремени, я сразу стал домогаться права проведать роженицу. В лихорадочной спешке купил пять кило апельсинов и огромный букет. Но даже Королева Элишка, которая и в акушерском отделении была своя, никакими привилегиями не пользовалась. Сестричка, чопорная не менее, чем когда-то сама Элишка, милостиво приняла кучу апельсинов и цветы, пообещав, что позовет роженицу к стеклу, когда та будет в состоянии подойти. Но не сейчас, а только завтра.

Назавтра вместе с остальными приговоренными я стоял у враждебно матовой стеклянной переборки родильного отделения и ждал Элишку, мать моего ребенка. Я увидал лишь ее силуэт. Она стала вдруг тоненькой, но казалась умиротворенной. Лишь походка у нее изменилась, стала быстрой, нетерпеливой. Элишка подсунула под запертую дверь записочку:

ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. Я В ПОРЯДКЕ, ТЫ ТУТ НЕ НАДОЕДАЙ, А ЛУЧШЕ БЕГИ И НАПЕЙСЯ.

ПРИВЕТ

Я выпросил у одного более опытного папаши клочок бумаги и карандаш:

НИКОГДА ЕЩЕ НЕ ЛЮБИЛ ТЕБЯ БОЛЬШЕ, ЧЕМ СЕЙЧАС! ВРАЧИ — СУПОСТАТЫ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО РОДА, ОСОБЕННО АКУШЕРЫ, — прочла Элишка по ту сторону баррикады, и это было правдой. Кроме реплики в адрес врачей. Но я бесился, что меня не пустили. Полагаясь на знакомых, я ждал протекции.

Через несколько дней я привез Королеву Элишку с Элишкой-младшей домой. Королева Элишка была бледна, она вдруг стала такой маленькой, такой хрупкой. С крохой обходилась без опаски, с профессиональной решительностью медички, но цацкалась с материнской нежностью. Я даже почувствовал себя, как говорят шахтеры, отброшенным «на запасный путь».

Как назло, в магазинах не было никаких колясок, кроме голубых. Я с удивлением узнал, что колер коляски должен отвечать не цвету младенца, а его полу. Королева Элишка обстоятельно пояснила, что голубой коляске соответствует мальчик, одетый в голубое. В коляске другого цвета может находиться только девочка, облаченная в розовое.

Элишка-младшая была, вне всякого сомнения, девочкой, но других колясок, кроме голубых, не продавали.

Отец с ехидным шахтерским юмором предложил Королеве Элишке таскать ребеночка привязанным за спиной, как индейская женщина, а чтоб усилить впечатление, курить собственноручно свернутые сигары; это Королеву Элишку неожиданно возмутило. Она довольно легко выносила папин грубый юморок и умела ему соответственным образом подыгрывать. Но к своим материнским обязанностям относилась очень серьезно. Тут кончались все шуточки.

Отец, чтобы исправить дело, так долго бегал по окрестным магазинам, что коляску наконец нашел. «Ландо» великолепного кремового цвета, как он говорил, было ничуть не хуже, чем у принцессы Клам-Мартиника.

Мое отцовство имело на Болденке соответственный резонанс. Про Рябого штейгера ходило множество историй, положенных на музыку шахтерскими трубадурами. Одна из них сообщала, как я отправился с коляской на прогулку, поставил ее перед кантиной и, пропустив пару пива, в полном порядке вернулся домой. С коляской. Но младенец, когда моя жена его наконец распеленала, оказался вовсе не нашей девочкой, а чужим мальчиком.

— После этой поучительной и печальной истории невольно напрашивается вывод, — закончил свое выступление знаменитый юморист местного масштаба Олда Шиманек, — что возвращать домой следует исключительно того же младенца, которого мы из дому взяли, ибо его мать не согласится ни на какой, пусть даже самый выгодный, обмен!

Радость моего отца от постоянного общения с внучкой была недолгой. Когда Элишке-младшей исполнилось пять месяцев, мы переехали в новую квартиру.

У Королевы Элишки окончился декретный отпуск, и мы жили на одну мою зарплату. Жили неплохо. У нас и после взносов за мебель денег оставалось достаточно. Мы купили все необходимое: холодильник, небольшую стиральную машину и еще кое-какое барахлишко. Купили отличный палас в большую комнату и радовались как дети. Мы скинули обувь, взялись за руки и просто так, от счастья, шлепали босыми ногами взад-вперед по шелковистому ворсу.

Так мы прожили два года. На третьем году нашей совместной жизни волна молодоженского счастья стала постепенно опадать. Во всем был виноват современный Молох, видение отполированного, сверкающего лаком автомобиля. Такого, каким уже могли гордиться наши знакомые. Мираж летних поездок к морю, явное доказательство наших возможностей и кредитоспособности. Нам было хорошо, но мы делали все, чтобы стало плохо. Нам захотелось пролезть — или, как говаривал мой отец, — продраться, обдирая бока, сквозь опасные пустоты под землей.

Нет ничего удивительного, что этой заразной болезнью захворал и я. Я был молод и бессмертен, у меня хорошая жена и прелестный ребенок, сил хоть отбавляй, хватит на троих. Я желал обеспечить свою семью всем, что считал необходимым. Теперь чем дальше, тем больше самым необходимым в жизни мне стал казаться автомобиль. Все остальное у нас уже имелось. Я заразил этой чепухой Королеву Элишку настолько, что теперь и она готова была утверждать, что «в начале мироздания был четырехтактный двигатель». Элишка, всегда такая уравновешенная, спокойная и деловитая, жила словно в бреду. Она спала и видела, как садится в машину, элегантно хлопает дверцей, небрежно переключает скорость и исчезает, сопровождаемая завистливыми взглядами соседок.

Я, конечно, знаю, что теперь автомобиль, не то чтобы очень «расшибаясь», могут приобрести рабочие, зарабатывающие многим меньше, чем я. Сейчас эта телега у нас есть, и мы вовсе не испытываем перед ней священного восторга. Но в той ситуации, в какой мы тогда находились, начать копить на машину было безрассудно, и за это могли поплатиться не только мы, но и маленькая Элишка.

Мы начали экономить с того, что отвергли первоначальный замысел не отдавать малышку в ясли. По ранее принятому плану Королева Элишка должна была вернуться на работу только через три года, когда ребенка возьмут в детский садик. Королева Элишка вышла почти на год раньше.

За прошедшие два года в ее больнице произошли многочисленные перемены. К худшему. Умер бывший Элишкин шеф, профессор Малек, а на его место пришла довольно брюзгливая докторица Гайкова, которую Элишка не знала. Место хирургической сестры было занято. Элишке пришлось идти в палатные, работать в три смены. Я тоже работал в три смены. Замотанные и злые, мы виделись раз в неделю. Маленькую Элишку поднимали чем свет и сонную таскали хмурыми утрами в ясли. Ребенок часто хворал, подхватывая все детские болезни. Загнанная Элишка, которой приходилось оставаться из-за Малышки дома, мрачно комментировала:

— Интересно, притащит она из яслей проказу?

Никогда, даже в эпоху нашей автомобилемании, Королева Элишка не была плохой матерью. Но нагрузки ей хватало выше головы. Изматывали работа в больнице, ночные смены, а днем — куча домашних дел.

От меня большой помощи дома ждать не приходилось. Чтобы сократить до минимума срок покупки желанного автомобиля, я, по моим подсчетам, должен был довести месячный заработок до пяти тысяч крон. Если мы станем откладывать ежемесячно по три тысячи, то за год это будет тридцать шесть. Плюс ссуда.

Сейчас я посмеиваюсь над этими расчетами. Но тогда для меня это был вопрос чуть ли не жизни. Выбить на Болденке пять тысяч в месяц можно, но для этого нужно лезть в самое пекло, и дело это нешутейное.

На «Северном крыле» был участок, который шахтеры прозвали «Конго». Близость подземных вод превратила Конго в место для штрафников. «Пойдешь в Конго», — говорили прогульщикам и тем редким лодырям, которых ловили во время смены похрапывающими на широких досках.

Кожа у шахтеров, работавших в «Конго», покрывается безобразной сыпью от сырости и жары, а после смены мучит такая жажда, что они, правоверные поклонники пива, хлещут запрещенную для питья воду из канавы, будто это чистейшее пльзеньское. Бочки с питьевой водой в забой привозили. Но ее почти всегда не хватало. А по причине пресловутой болденской неразберихи в те времена ее к тому же всегда доставляли с опозданием. Дело в том, что «Конго», особенно его главные пласты, имеет еще одну особенность: почва там пучится. Она прет вверх буквально на глазах. К первой половине недели вагонетки проходят уже с трудом. В пятницу и в субботу почти совсем не проходят. Эта живая почва, к тому же постоянно подмокающая снизу, поднимает рельсы с такой быстротой, что в ночную смену брать уголь было практически невозможно.

В третью смену заступала бригада дорожников, которым на этом участке надбавка к зарплате была обеспечена до конца жизни. Но они не справлялись. Случалось, и днем останавливали добычу, потому что вагонетки цеплялись за трубы и железные крепления, а когда пытались ликвидировать аварию, то для перестилки путей инженер Томанец организовывал добровольные бригады из коммунистов и членов Союза молодежи.

Сами понимаете, на такую работу никто не рвался. Еще холостяком, по общественной линии, я несколько раз там работал. И всегда давал себе страшную клятву больше в эту гиблую трясину в жизни ни ногой.

Почва под рельсами была каменистая и болотистая, тягучая глина прилипала к лопате, как щенок к титьке. Работать, выпрямившись в рост, было невозможно. Всю смену я вкалывал сгорбатившись, как дверная ручка в дурдоме. Лопатой почему-то в кузов машины попасть никак не удавалось: стояла она на старой, еще не углубленной дороге, под самыми трубами. Лопата ударялась о трубы, ручка с налипшей на ней каменной крошкой натирала ладони в кровь. Работали нагишом, одежда только мешала. Глаза заливало по́том, резкий свет голых ламп обжигал. Сделаешь шаг — и резиновые сапоги погружаются в чавкающую жижу. Участки, которые удавалось пройти, моментально заполнялись водой. Закрепляя рельсы к шпалам, мы вздымали могучие фонтаны грязи, она била в лицо, заливая и без того воспаленные глаза.

Мы вкалывали, не разгибая спины. Нормы были жесткие. С нами вместе работали и профессиональные дорожники. Но добровольцы были обязаны давать норму, чтобы дорожники могли заработать свое. Это был их хлеб насущный. А заработки не бог весть какие.

Теперь я влез туда сам. Но не по зову совести. Влез из-за денег, рехнувшись от видения полированного чудовища.

Домой приползал изломанный и обессиленный. В ванной тайком от Элишки мазал руки ее питательными кремами. Если бы меня за этим занятием прихватил отец, то он не упустил бы случая подпустить шпильку в адрес кисейных барышень.

Очень скоро этот сумасшедший дом начал давить мне на мозги, но отступить я не мог. В каком-то помрачении рассудка изучал скупо прибывающие цифры в сберегательной книжке и продолжал тянуть лямку, хотя был уже всем этим сыт по горло. Моя спортивная закалка во многом содействовала тому, что эта накопительская истерия продолжалась. Я был молодой и сильный, хотя мне не хватало упорства и навыков старых шахтеров. Но вместе с тем не было у меня и особого морального побуждения — голодных детей за столом, как когда-то у моего отца.

Я все-таки решил бросить «Конго» и стал искать другие возможности подзаработать. Подвернулась расчистка шахты под клетью, надо было опорожнить зумпф.

Эта работа «светила» реже, чем перестилка дороги в «Конго», но была отнюдь не более приятной. В стволе со временем накапливается множество мелкого угля, обрывков каната, кусков крепежки, цепи и всякая всячина. На очистку обычно набирают рабочих из матерой шахтерской братии: слесарей, ремонтников, авральных подсобных рабочих, а если таковых не хватает, то из добровольцев.

Шахтерские «волки» достаточно недружелюбно, если не сказать больше, косились на непонятно почему усердствующего штейгера и с язвительной задушевностью желали ему хороших заработков.

На очистке работали попеременно три бригады по два человека. Менялись после загрузки двух машин, а это значит тридцать минут работы без роздыху. Я караулил каждое движение, каждую лопату с угольной пылью, отходами породы, брошенную в вагонетку моим напарником. Мне приходилось не только идти, как говорится, ноздря в ноздрю, но и опережать его, чтобы ребята не говорили, будто им приходится потеть за штейгера. Здесь было еще тяжелее, чем в «Конго», потому что работать приходилось в прорезиненных целиковых спецовках. Несгибающаяся ткань в кровь натирает кожу на всем теле.

Выгребная яма не вентилировалась, а если и вентилировалась, то недостаточно. Там сосредоточились все подземные отходы и газы и отвратительно воняло застоявшейся мочой многих поколений горняков. Тридцать минут, не более, — такова была возможность пребывания в этой зловонной дыре, плюс тяжелейшая физическая работа. Этого, что и говорить, хватало выше головы, во всяком случае мне. Я выбирался оттуда, разинув рот и с трудом переводя дыхание, сопровождаемый саркастическими репликами «волков» о «твердом хлебушке».

В отличие от работы в «Конго» оплата здесь была почасовая, вполне приличная, по восьмому разряду. Вкалывали по воскресеньям и по праздникам. За смену я выколачивал двести крон.

Кто заработал в шахте за восемь часов такие деньги, понимают, с чем это едят.

Еще одну возможность приработка мне давала подмена других штейгеров, заболевших или ушедших в отпуск. Я работал за двоих. Иногда мне удавалось оттрубить в шахте по сорок смен за месяц и перекрыть установленный лимит заработка на тысячу крон.

Мы с Королевой Элишкой больше не шлепали босыми ногами по новому ковру. Он стал обыденкой. И друг для друга мы тоже стали обыденкой.

Начали срывать раздражение один на другом. Элишка уже не дожидалась меня после дневной смены. У нее хватало своих забот, и она перестала вести со мной длинные задушевные разговоры.

Во дворе Болденки меня как-то остановил председатель завкома:

— Ты когда объявишься на собрании? — поинтересовался он.

Действительно, я уже несколько месяцев не заходил в заводской комитет.

— Все времени нет, — выкрутился я поспешно.

Длилось это полгода. Нельзя сказать, что оба мы не понимали, к чему такое может привести. Но говорить не хотелось. Каждый замкнулся в себе. Нас давило отчуждение, словно каменная плита или сплошная стена падающей с большой высоты ледяной воды. Но наша мечта о блестящем Молохе не отступала. Деньги! На сберкнижке уже лежало девятнадцать тысяч, сто двадцать две кроны. Сто двадцать две кроны остались от моих холостяцких накоплений. Мы строго, более того, с упорством, достойным лучшего применения, придерживались выработанного нами графика.

Как-то к нам зашел отец, понянчиться с внучкой. Думаю, то, что происходило между нами, он заметил давно, но молчал, не желая вмешиваться. У молодых свои завихрения.

В тот вечер нервы у нас были напряжены до предела. Малышка Элишка при всей своей живости и сообразительности никак не желала проситься на горшочек. Раздраженная мать, которая металась от работы к стирке, от стирки за покупками, от покупок на кухню, наверное, в первый и уже наверняка в последний раз шлепнула девочку по мокренькому задику. Малышка заревела и с жалобными слезами кинулась к деду.

Отца словно плетью хлестнули.

— Ты почему ее бьешь? — злобно накинулся он на Элишку, Королеву Элишку, которую с первой встречи просто боготворил. Элишка молчала. Даже наши дела не смогли ее настолько озлобить, чтобы она позволила себе огрызнуться на моего отца. Она знала, как я его люблю. И сама относилась к нему с нескрываемой симпатией.

С минуту стояла мучительная тишина. Отец прислушивался к чему-то в себе. И вдруг заметил мои руки.

— Ты что, больше в штейгерах не ходишь? — спросил он.

— Хожу, — ответил я мрачно.

— Так почему у тебя такие страшенные лапы?

— Работаю по воскресеньям в «Конго», на дороге, — признался я.

Что такое «Конго», отец знал хорошо. Он вкалывал там несколько лет.

— На что тебе столько денег? И почему Элишка пошла на работу? — выпалил он то, что мучило его вот уже несколько месяцев.

— Копим на машину, — признался я в надежде, что отца, всю жизнь ходившего пешком, тоже ослепит лучезарное видение.

Отец приподнялся на стуле.

— Ты болван, — сказал он с чувством, — вол рогатый! Для того я дал тебе образование, чтобы ты маялся, как корова, из-за пары центнеров дурацкого железа? Ты что, голодаешь? Детям не на что обувку купить? Одеял нету? Картошки? Приходи ко мне, я не бедствую, могу подбросить. Но не на телегу! — Голос у отца пресекся. — На телегу не дам и медного гроша!

— Мне ничего не надо, — неуверенно оборонялся я. — Если б хотел, давно бы пришел. Мы к вам и Малышку не приносили, чтоб вы не догадались.

— А я и не собираюсь тебе давать, — свирепо отрезал отец.

— Кому-то и там надо работать, — попытался я перевести разговор на высокогражданственные, общественно важные причины, чтобы как-то объяснить свою исключительную любовь к труду.

— Надо, — допустил он. — Но не каждому и не по всякой причине. Прежде чем влезать в дерьмовую затею, не худо и мозгами пораскинуть. Здесь у вас тоже дерьмом несет! — И он потянул носом, хотя наша квартира всегда была стерильно чистой. — Не худо бы подумать, — продолжал он, — что ты у меня один-единственный сын и я хочу дождаться внука. Автомобиль не утешит тебя на старости лет и не родит тебе внуков.

И, схватив шапку, отец, не попрощавшись, хлопнул дверью.

— Послушай, — сказал я в тот же вечер Королеве Элишке, — может, нам на эту машину на…

Я специально избрал именно это грубое слово. Оно точно определило мое теперешнее отношение к «железной мечте».

— Пожалуй, — ответила Королева Элишка. — По правде говоря, я и сама давно об этом думаю.

На следующий год у нас родился второй ребенок.

Как вы и сами понимаете — девочка.

Даю слово, мы вовсе не хотели сделать отцу назло.

КУСТИК

Большого желания распространяться об этой истории у меня нет по той причине, что я сыграл в ней роль самозваного вершителя чужих судеб. Более того, я выгляжу чуть ли не аферистом. Единственное, что может послужить мне оправданием, — это мое полное неведение, чем вся эта петрушка может окончиться и что все я натворил по глупости. Когда я осознал всю меру и возможные последствия своей несерьезности, было уже поздно что-либо изменить. В те поры я безо всяких оснований безмерно гордился собой, полагая, что разрешу любое недоразумение ко всеобщему удовольствию.

Я уже, кажется, упоминал, что у себя на Болденке занимался всевозможными общественными делами. Нес определенные нагрузки в общественных организациях, приходилось мне выполнять поручения и по сугубо личным, более того — конфиденциальным просьбам. Ко мне обращались со всякими своими бедами шахтеры и бабенки, что работают наверху. Я выбивал квартиры и пенсии, хлопотал о прибавке к зарплате и разрешал семейные конфликты. Тюкал одним пальцем на своем стареньком «Континентале» заявления, случалось даже замолвить словечко в дисциплинарной комиссии за некоторых незлостных прогульщиков, разумеется в тех случаях, когда была хоть искра надежды, что я расшибаюсь в лепешку не зря. Я был свидетелем на свадьбе у Быстроглазого Штефана и полез не в свое дело, когда, не посоветовавшись с доктором Ого-го, уговорил цыгана Ройко лечиться от алкоголизма. Кроме того, я вел хронику Бригады социалистического труда.

Не знаю, какую роль сыграли моя активность и общественная деятельность, а какую добродушная, как у сенбернара, физиономия, какое из этих обстоятельств заставило Королеву Элишку сделать роковой выбор — или, как она сейчас язвительно заявляет, безрассудный шаг — и выйти за меня замуж.

На моей совести несколько ко всеобщему удовлетворению решенных дел, среди которых были и супружеские примирения. Причиной таких конфликтов, как правило, оказывалась какая-нибудь бабенка, работающая наверху, которая, позабыв о своем муже, вот уже двадцать лет вкалывающем до седьмого пота, чтобы притащить домой побольше денег, с оголтелостью немолодой жены стареющего мужа влюблялась в сопливого смазчика.

Ряд подобных успехов так повлияли на мое самомнение, что оно стало болезненно расти, и когда ко мне обратился Ирка Бернат со своей просьбой, отказать ему я попросту не смог.

— Топай сюда, штейгер, — сказал он мне, повстречав в кантине. — Ты один можешь мне помочь.

Знака вопроса в конце фразы не было. Она прозвучала так, будто все штейгеры и общественники, какие только имелись на Болденке, а среди них, естественно, и я, с самого утра только и делают, что, дрожа от нетерпения, ждут случая совершить что-нибудь эдакое для Ирки Берната.

Впрочем, сам он ни для кого ничего никогда не делал.

— Ну, что там у тебя? — спросил я без энтузиазма. Ирку Берната я не очень жаловал. А если точнее, то относился к нему с брезгливостью.

Ирка Бернат неспешно поднялся, церемонно подошел к буфетчице, взвешивающей колбасу, и попросил у нее кусок чистой бумаги. Возвращаясь, он не менее церемонно бумагу смял и тщательно вытер следы пива на моем столе. Окончив действо, Ирка достал из кармана аккуратно сложенную страничку с объявлениями из газеты «Лидова демокрация»[23], разложил ее на столе и ткнул пальцем в обведенное красным карандашом брачное объявление:

УЧИТЕЛЬНИЦА 33-х ЛЕТ, РОСТ 167, ХОЧЕТ ПОЗНАКОМИТЬСЯ С МУЖЧИНОЙ, КОТОРЫЙ СТАЛ БЫ ДЛЯ НЕЕ ОПОРОЙ НА ЖИЗНЕННОМ ПУТИ ПОСЛЕ СМЕРТИ ЕЕ ДОЛГО И ТЯЖЕЛО БОЛЕВШЕЙ МАТЕРИ.

ПАРОЛЬ «ДОВЕРИЕ»

— Ирка, не идиотничай, — сказал я без тени смущения. — Кому ты собираешься стать опорой и кому ты хочешь внушить к себе доверие? И вообще, при чем тут я?

— Штейгер… — продолжал Ирка своим липучим тоном. Цыган Ройко Боды и тот мог бы поучиться у него, как надо клянчить. — Штейгер, ты напишешь ей ответ. Да, ответ напишешь ты!

— Ошибочка вышла! — отрезал я. — Ничего такого я писать не стану. Что же это получается? Ты сам не можешь изобразить эту чепуховину?

— Это не чепуховина. Это жизненно важный шаг, — ответил Ирка Бернат с таким напускным пылом, что у меня возникло непреодолимое желание съездить ему по физиономии. Я забрал свое пиво и сел за другой стол.

Жизненно важных шагов Ирка Бернат сделал уже столько, что ими можно было измерить экватор. Ирка Бернат был негодяй из негодяев. В том, что на нашей шахте появилась поговорка «На Болденке худо-бедно прокормится любой», была его немалая заслуга. Что касается Ирки Берната, то поговорка не совсем отвечала действительности: Ирку Берната Болденка кормила хорошо. Он ничего не умел и не желал ничего уметь. Ему нельзя было доверить даже самой простой работы. Во всяком случае, самостоятельной. Штейгеры с отвращением спихивали его один другому, как спихивают дохлую мышь. О его тупости, лености и наглости ходили легенды. Он сменил множество профессий. Работая у насосов, уснул сном праведника и дрых так крепко, что чуть не затопил получастка. Поставленный к клети, он, не проверив запоров, упустил скип с незакрытым люком, тот вырвал несколько направляющих и погубил работу полутора смен; в результате — всеобщее негодование, а к концу месяца — штурмовщина. И вот Ирку Берната перевели на мой участок. В соответствии с его репутацией я определил его дежурным на пересыпке угля — где обычно работают пенсионеры с пониженной трудоспособностью. Ирка Бернат остановил нижнюю ленту и в ту же минуту уснул. Верхняя лента засыпала его углем до самых плеч, и он едва не задохнулся. В конце концов его стали ставить вторым там, где нужны были двое. Посыпались жалобы, люди способные и сознательные стали уходить с карьера. Их доводы были обоснованны: за тунеядца и захребетника Ирку Берната вкалывать не желаем! А Ирка Бернат все оставался и душил всех нас, как когда-то королевских подданных душила «железная корова»[24].

Короче говоря, Ирка Бернат был та еще находочка и ценный подарочек к именинам. Такие словечки отпускали в его адрес шахтеры.

Ирка Бернат — случай чертовски трудный. Многие считали, что он далеко не такой дурак, какого из себя строит. Бернат обостренным чутьем тунеядца угадывал, где и в чем его выгода, и умел мгновенно, находчиво и достаточно тонко отреагировать, когда, по его мнению, ему чинили кривду. А такое случалось, с его точки зрения, почти всегда. Он умел подсчитать, сколько ему следовало получить в зарплату, и горе, если недоставало хотя бы одной кроны.

Но самой яркой чертой в характере Ирки Берната была зависть. Завидовал он всем и каждому, от директора Болденки до последнего смазчика. Ничего, мол, не делают, а живут припеваючи. Это являлось для Ирки главной целью. У него была навязчивая идея, будто сам он работает больше, чем ему положено и чем кажется окружающим. Тут я снова сошлюсь на шахтеров, вот их краткая оценка: «Ирка Бернат позавидует, даже если у тебя обнаружат рак». И это не преувеличение. Действительно, Ирка Бернат несколько раз при мне заводил разговор насчет некоторых больных, которые ничего не делают, и живут припеваючи, и вокруг них танцуют медики, а он, лично он, должен вкалывать и платить взносы за страховку. Даже когда здоров.

Кроме вышеприведенного, что само говорит за себя, Ирка Бернат был пьяницей. Тихий, хроник, довольно редкого типа, «не просыхающий», но и не бросающийся в глаза. Он пил постоянно, тайком и никогда не доходил до такой степени опьянения, чтобы ввязаться в пьяную драку, не заплатить по счету или после пьянки прогулять смену. А если последнее и случалось, то не столь часто, чтобы Ирка Бернат не смог рассчитывать на укоренившуюся и само собой разумеющуюся снисходительность коллектива. С каждым, дескать, может случиться.

Если подытожить, то Ирка Бернат был паразит и тунеядец, но вел себя так, что вроде бы не нарушал ни уголовное, ни трудовое законодательство. Говоря официальным языком, он жил обычной жизнью и не нарушал кодекса, а если сопоставить с тем вкладом, что он вносил в копилку общества, то жил он отнюдь не плохо. Имел обеспеченное Конституцией право на труд и зорко следил, чтобы не подставить свой бок под удар Болденке, то есть не дать возможности шахте расстаться с ним, что она сделала бы с превеликой радостью. Надо сказать, зарплата его, соответствуя качеству работы, не была головокружительна, но положенное, по самому низкому, пятому разряду работы под землей, ему обязан был начислить даже самый строгий мастер. Это, конечно, не густо, но, пока была жива мать, тихая и обремененная заботами почтовая служащая, Ирка Бернат паразитировал на ее заработке и жил безбедно. После ее смерти он обеспечил себе опять же паразитическое существование, совершая жизненно важные шаги, вкладывая в это предприятие как основной капитал свою внешность. Выглядел он замкнутым, битым жизнью человеком лет тридцати-сорока, с интересным, мечтательным лицом, привлекательно седеющими висками, на нем безукоризненно сидел любой готовый костюм, и всегда находилась какая-нибудь разведенка, что хотела бы познакомиться с мужчиной, который стал бы для нее опорой на жизненном пути. Для Ирки же главное, чтобы она была материально обеспечена, как, скажем, заведующие мясными лавками или пивными. Лучше, чтоб бездетная. Ну а если имеются дети, то чтоб обязательно взрослые, уже покинувшие родительский дом и материально от нее независимые.

Все это, прежде чем сделать очередной «жизненно важный шаг», Ирка Бернат тщательно выяснял. И прежде чем жаждущая опоры сожительница обнаруживала, что за гладкой, красивой физиономией и трогательно седеющими висками не слишком старательно скрываются душевная и моральная пустота и чистейшей воды эгоизм, проходили два-три месяца райской жизни.

В длинном ряду «жизненно важных шагов» Ирки Берната появлялась даже совсем молоденькая стюардесса чехословацкого аэрофлота, которая поначалу забрасывала своего легкообретенного кумира иноземными алкогольными напитками и тряпками, а потом вернулась в отчий дом, который чуть не взорвала в результате неудачной попытки отравиться газом.

Тут несчастный отец стюардессы наконец-то решился на радикальное, хотя и запоздалое, вмешательство при помощи ремня, что возымело на влюбленную девицу исключительно успокаивающее действие.

Когда Ирка Бернат потребовал от меня услуги, выражающейся в составлении ответа на объявление, сего вечного жениха знали уже широко окрест все дамы, жаждущие опоры и предлагающие верность до гроба. Они живописали его исключительное ничтожество, беспримерную леность и бесчувственность, его омерзительную привычку притаскивать вечером к совместному ложу ящик с пивом и напиваться до немоты, храпеть и абсолютно игнорировать какие бы то ни было проявления супружеских чувств. Кроме всего перечисленного, у него бывали, правда редкие, приступы пьяного буйства. При всей своей красоте он в конце концов становился противен любой женщине. И еще они рассказывали о его принципиальном нежелании легализовать отношения, оставляя за собой лишь ни к чему не обязывающее право жить по формуле «и в девках, и замужем».

В последнее время Ирка Бернат стремительно катился по наклонной вниз. Теперешняя подруга, шагающая с ним вместе по жизни, владелица маленького «фиата» и обшарпанного чемоданчика с самым необходимым, выдерживала его почти год. Это можно объяснить тем обстоятельством, что была она по профессии механиком рентгеновской аппаратуры, постоянно находилась в разъездах и дома не задерживалась. По-своему она была личностью незаурядной и в прошлом вскружила голову не одному суровому мужчине. Сойдясь с Иркой Бернатом, она поклялась себе, что этот будет последним. Жизнь уже подготовила ее к фингалам под глазами и долгам в пивной. Она была согласна в день получки являться на шахту за его зарплатой, чтобы иметь хоть что-то на жизнь. Не боялась ничего, кроме одиночества, но вскоре поняла, что и в безбрежном океане, после кораблекрушения, ухватившись за бревно, она не могла бы чувствовать себя более одинокой, чем в совместной жизни с Иркой Бернатом. Итак, влюбленность с первого взгляда, от которой не убереглась даже ее огрубевшая душа, быстро улетучилась. Быть может, именно в ту минуту, когда я оказывал Ирке Бернату вышеуказанную сомнительную услугу, она уже укладывала свой скромный чемоданчик и заводила старенький «фиат». Подленькая суть Ирки Берната нанесла удар под дых даже ей, такому опытному борцу за пылающий семейный очаг.

Да и он сам, Ирка Бернат, этот пошляк из пошляков, не слишком ее удерживал. Он требовал, чтобы его содержали и прислуживали, как наследнику трона, чего последняя подруга, по причине запоздалого прозрения или в силу своей профессии, не смогла ему дать. Скорее всего, он стремился сейчас обеспечить свое будущее. А так как подцепить новую подругу, а вернее сказать, сожительницу, поблизости ему становилось все труднее, он кинулся изучать объявления. Насколько мне известно, такое с ним стряслось впервые.

По сей день не могу понять, почему я поддался на его приставанье и нудные просьбы и сел писать ответ. Не желая влезать в подобную аферу, я сопротивлялся довольно долго. Мне было отвратительно мистифицировать кого-то, пускай незнакомого человека, даже под чужой подписью. Видимо, меня понуждал к тому привычный образ сухой, строгой учительницы в благословенном возрасте старой девы, эдакого целеустремленного педагога, привыкшего воспитывать; надежда, что такая наставит наконец Ирку Берната на путь гражданской истины, не ожидая от брака высокого накала чувств. Вполне вероятно, этот пресловутый ответ я написал еще и потому, что не столь совершенно познал сущность Ирки Берната, как это случилось позже, когда под бременем собственной вины я стал его с пристрастием изучать.

И свершилось: в один прекрасный день я уселся за свою машинку и состряпал из ничего не говорящих полуправд трактат об одиночестве, совпадающем с одиночеством адресата (смерть матери). Пожелания те же: «Надеюсь, уважаемая барышня, что, невзирая на великое множество предложений, на мое письмо Вы все-таки соблаговолите ответить. Остаюсь уважающий Вас…»

Подписался сам соискатель.

Я, изнывая в тоске от вынужденного соучастия, стремился как можно меньше переходить на личности, письмо умышленно отстукал официально-сухое, ибо надеялся таким образом подавить к нему интерес заявительницы.

Увы, этого не случилось. Через неделю или около того Ирка Бернат принес мне ответ:

«Уважаемый пан Бернат, из присланных мне писем ваше заинтересовало меня более всего. Видно, что у Вас доброе сердце и что Вы, как и я, одиноки. Я учительница с правом преподавания в двенадцатилетке, но так как я получила после матери в наследство домик в деревне, то преподаю в небольшом городке поблизости, в школе-девятилетке. Не знаю, правильно ли я поступлю, если попрошу у Вас фотографию, хотя у меня самой нет ни одной последнего времени. Обещаю сфотографироваться и выслать Вам. Я верю в Ваши вполне серьезные намерения. Остаюсь с уважением Ваша Иржина Гайкова, Червенице, 296, окр. Тржемешин».

Меня прошиб пот. Отвлеченная личность обернулась вполне реальной Иржиной Гайковой, педагогом с правом преподавания в двенадцатилетке. Червенице, 296, окр. Тржемешин. И она, эта Иржина Гайкова, хочет вступить в брак. И выбрала, точнее, я выбрал для нее, Ирку Берната, во вполне серьезные намерения которого барышня Гайкова хочет верить.

Я был убежден, что, как только барышня Гайкова увидит на фотографии мечтательные глаза и серебряные виски доброжелательного пана Берната, она, как овца, охваченная вертячкой, очертя голову ринется в брак. И потому я категорически отказался поддерживать впредь с барышней Гайковой какую бы то ни было переписку и, сославшись на Королеву Элишку, заявил, будто моей супруге такое поведение начинает казаться подозрительным. В действительности я попросту врал. Королева Элишка в своем величии никогда не опустится до того, чтобы проявить интерес к тому, что я тюкаю на своем музейном экспонате, пока я сам не навяжусь.

Но Ирка Бернат не отставал. Он вытянул из меня еще одно письменное заявление, где я обещаю барышне Гайковой, естественно от имени Ирки Берната, поддержку на совместном жизненном пути. В этом письме я целомудренно умолчал, что задуманный жизненно важный шаг отнюдь не первый и нельзя с уверенностью утверждать, что он станет последним. Хотя именно в этом Ирка Бернат меня с горячностью убеждал, ссылаясь на свой уже немолодой возраст и пародонтоз, который поразил его десны в результате некалорийного холостяцкого питания. Кроме того, он плакался, что его никто не любит — и это соответствовало истине — и что такой жизни с него хватит. Он просил не лишать его последнего шанса по той единственной причине, что сам он не может состряпать это дурацкое письмо.

Короче говоря, письмо я написал.

«С дружеским приветом, Иржи Бернат», — приложил он к моему произведению свою подпись и неотразимую фотографию. И вот непоправимое стряслось. Получив еще одно письмо от барышни Гайковой, Ирка обрел такую уверенность в себе, что составил сам, по моему образчику, ответ, дал мне его лишь подправить, а точнее, просто исправить грамматические ошибки. Более того, уже по собственной инициативе он придумал трогательную историйку о том, что, стесняясь своего скверного почерка, предыдущие письма выстукивал на машинке в платном бюро. Барышня Гайкова попеняла ему за излишнюю скромность и робость, ибо уже по его подписи сразу определила открытость его характера, а написанное от руки последнее письмо полностью подтвердило ее предположение. Барышня Гайкова с нескрываемой радостью приняла приглашение Иржи Берната приехать к нему в гости на предмет установления более короткого знакомства.

На основании этого крайне спонтанного согласия Ирка Бернат набросился на меня с требованием позвать его и барышню Гайкову к нам домой на обед. В ресторан с ней идти ему не хотелось бы, а у него нет никого, кроме меня. Нет лучшего друга, чем я, кто мог бы оказать ему столь пустяковую услугу.

Ирка Бернат не стал объяснять мне более подробно своего неожиданного отвращения к общественному питанию. Но я и без этого знал, что он боится показываться на людях со своей новой знакомой. Ведь может найтись кто-нибудь из шахтеров, кто откроет ей глаза, описав яркими красками его художества и человеческую суть. Кроме того, подозреваю, не последнюю роль здесь играла надежда, что я не подам ему счет за обед. Я уже слишком далеко влез в неприглядную историю его сватовства и не стал отказывать ему в самозваном приглашении. Но, откровенно говоря, у меня у самого появилась внутренняя необходимость увидать жертву своей опрометчивости.

Королева Элишка приняла предстоящий визит к сведению, сделав лишь одно замечание по существу; оно касалось предполагаемой требовательности приглашенных к меню. Она сочла, что будет вполне прилично, если работающая мать двоих детей и жена не слишком трудолюбивого мужа предложит гостям такое здоровое и простое блюдо, как цмунда[25]. Как и всем прочим отрицательным проявлениям характера Королевы Элишки, этому ехидному заявлению тоже была уготована недолгая жизнь. Моя добрая женушка кроме кулинарных талантов и умения принять гостей обнаружила еще и наличие у нас праздничного столового сервиза, который в те поры не познал приступов хозяйственного пыла наших дочерей и был еще полным. Элишка приготовила немыслимо изысканную вырезку под винным соусом, который подавался отдельно, и выделила из семейного бюджета некоторую сумму на покупку двух бутылок вина. Ирка Бернат, играя роль меланхолического, непьющего господина моложаво-среднего возраста, деликатно дегустировал вино, не опрокидывая в себя рюмку разом.

Неестественная торжественность этого обеда привела меня в отчаяние. Меня бросало то в жар, то в холод, будто я подхватил грипп, но надежды на компрессы и возможности пропотеть, напившись чая с малиной, у меня не было.

Что же касается барышни Гайковой, то исполнились мои самые худшие предположения.

Внешность и манеры барышни Гайковой решительно опровергли мои наивные представления о ней как о сухопарой, строгой старой деве учительнице.

Барышня Гайкова была женщиной, как говорят, что надо: высокого роста, с отлично развитыми формами, если не сказать — пышненькая. У нее были красивые округлые бедра, сулящие радости и щедрое продолжение рода. Правильное, с чувственным ртом, доброе, тонкое лицо, обрамленное короной светло-каштановых волос, не пугало чрезмерными капризами и отличалось интеллектом. Нежные, материнские и трогательно наивные руки. Теплые карие глаза жадно ласкали двух наших дочек.

Я чувствовал себя подлецом, который завел слепца в трясину.

Я, видимо, так бесцеремонно пялился на барышню Гайкову, что высокомерная Королева Элишка это заметила. Возможно, в данном случае я подпал под обаяние личности, мгновенная, впрочем преходящая, притягательность. Но что было, то было. На какой-то момент я поддался желанию иметь рядом с собой матерински добродетельную пышненькую барышню Гайкову… вместо Королевы Элишки, саркастичной и отлично владеющей собой, профессиональный цинизм медички которой иногда действует мне на нервы.

Ирка Бернат, деликатно потягивая вино, гладил наших девочек по светлым кудряшкам и производил впечатление джентльмена, не бросающего слов на ветер.

И пока я не сводил глаз с барышни Гайковой, барышня Гайкова, явно уже влюбленная в Ирку Берната, не сводила с него своих глаз.

Визит отрадно близился к счастливому концу. Мы с Королевой Элишкой обещали ответить им визитом на визит, как только барышня Гайкова продаст в деревне дом, матушкино наследство, и переберется к пану Бернату.

Что касается меня, то я с удовольствием схватил бы этого негодяя за горло и вытряс из него несчастную, ленивую и вероломную душонку, хотя это как-то не вязалось с ролью радушного хозяина. Более того, опасаюсь, что и барышня Гайкова такой поворот в моем поведении вряд ли смогла бы понять. Я сердечно пожал ей руку и выразил сожаление, что визит окончен.

Больше барышню Гайкову я никогда не видел.

— Этот человек мне не нравится, — сказала Королева Элишка, когда после ухода гостей мы убирали со стола. — Кроме киношной физиономии — ничего. Ф-фу! — дунула она по направлению к люстре.

— Тебе не обязательно спешно брать его в мужья, — сказал я. — Подожди, когда эта девица ему надоест.

Со временем я перенял у нее манеру вести задушевные беседы.

— Отлично, — ответила она. — Я заметила, когда ты глядел на барышню Гайкову, у тебя чуть глаза не вывалились. Нет ничего лучше, чем взаимное понимание.

Наблюдательности Королеве Элишке не занимать.

Развитие отношений барышни Гайковой с Иркой Бернатом с немилосердной быстротой мчалось по предполагаемому пути. Барышня Гайкова влюбилась в этого скользкого типа со всем упорством и снисходительностью многолетней претендентки на тепло семейного очага. Она никогда не стала законной пани Бернатовой, но весьма быстро лишилась капитальца, вырученного от продажи домика, унаследованного от матушки. Все получилось так, как я предвидел в своих самых черных предположениях. Со сберкнижки исчез остаток вклада, барышня Гайкова, к которой благодетельные соседки обращались не иначе как «девушка», забеременела, а ее друг и опора на жизненном пути под впечатлением невиданного счета на книжке уже давно работал спустя рукава, заботясь лишь о том, чтобы на него не обратила свои взгляды районная прокуратура. Пани Гайкова очнулась от розовых снов, лишь став матерью. С чувством ответственности за ребенка в ней появились решительность и способность трезво оценить Ирку Берната и дальнейшие перспективы развития его натуры. В один прекрасный день пани Гайкова, завернув младенца в теплое одеяло, исчезла в неизвестном направлении. Надеюсь, дела ее идут хорошо и о моей причастности к перипетиям ее короткой совместной жизни с Иркой Бернатом она не знает.

Ирка Бернат получил от нее привет в форме решения суда об алиментах. Счастливого отца подобная несправедливость и ненависть окружающего мира, где никто, кроме него, ничего не делает, хотя все живут припеваючи, настолько потрясли, что он окончательно опустился. Работу бросил, перестал платить за квартиру, за что был выселен. Продал и пропил мебель и перебрался в общежитие, откуда его выкинули за регулярные прогулы на работе. Потом он бродяжничал, питался объедками в харчевнях и подачками случайно встреченных знакомых. Оброс седой щетиной и грязью, производя ложное впечатление ветхозаветного пророка. Ночевал в подвалах, а какое-то время — в перевернутой вагонетке на заброшенном болденском терриконе. Шахтеры прозвали его «Кустик», так как ютился он в кустах.

В те сложные времена, в конце шестидесятых годов, никто им не интересовался.

Как-то раз мы с Королевой Элишкой столкнулись с Иркой Бернатом в загородном ресторане «На выровне». Неудивительно, что даже моя приметливая жена не узнала в нем того изысканного джентльмена, которого потчевала за своим столом вырезкой под винным соусом.

С той поры я Ирку Берната больше никогда не встречал. Вполне вероятно, что его вымыли, постригли и побрили на государственный счет. И что цели своей: ничего не делая, жить на широкую ногу — он так и не достиг.

НУЖНО ЛИ ВОЗВРАЩАТЬСЯ?

— Вашек!

Ответа нет.

— Вашек!!

Тишина.

В последнее время этот ублюдок все чаще куда-то прячется, не помогает никакая порка. И пламя упорного молчаливого сопротивления под ударами кнута скорее возгорается, нежели утихает.

Мужик тяжело вздохнул, тяжким вздохом покорного, многострадального христианина, и направился к сараю. Возле хлева, усомнившись, приостановился. Там на стенке из красных кирпичей, заиндевевших от дыхания животных, висели два бича. Молодые березки для кнутовищ мужик долго приглядывал во время воскресных прогулок, когда обходил свое небольшое хозяйство. Он выискивал среди благородных стволиков самый подходящий, светло-коричневый и упругий, без сучков. Наметанным глазом он уже издали определял нужную березку и в нетерпении продирался через малинник. Он чувствовал себя обиженным, если оказывалось, что стволик неровный, на расстоянии он попросту не разглядел его. Зато, когда наконец попадалась подходящая, именно такая, какую он искал, мужик, покраснев от волнения, ходил вокруг нее, испытующе обследовал, прикидывал так и эдак и, несколько раз тряхнув, смотрел, как ведет себя самая верхушка. Потом торжественно сгибал деревце, осторожно прижимая стволик к земле, и доставал из кармана короткого кожушка огромный складной нож. Тонкая кора березки без сопротивления лопалась, рассеченная сильным ударом, и открывала белую плоть ядреного и терпко духовитого дерева. Осторожно, чтобы не испортить стволик, мужик обстругивал тонкие ветки. Теперь березка была уже кнутовищем. Мужик раз-другой полосовал воздух, проверяя упругость и силу удара и прикидывая, что будет, когда сыромятный кожаный ремень на конце кнутовища обременит его и уравновесит. Громко ли будет щелкать бич, когда он погонит своих волов по деревне?.. И волам тоже, думал крестьянин, наверное, нравится щелканье бича. Мужик своих волов никогда не бьет. Они тащат телегу, груженную тяжелым слежавшимся навозом, шагают ритмично, равномерно перенося с боку на бок тяжесть тела. Их копыта шлепают подорожной пыли мягко и успокаивающе.

На этот раз оба бича висят на своем месте, на кирпичной стенке хлева, среди деревянных ярм. Мужик, правда, чувствует знакомый прилив ярости, чем-то напоминающий сладострастье, он, почти против воли, получает наслаждение, избивая мальчишку, хотя в этом никогда или почти никогда себе не признается. И если все-таки думает такое, то пытается объяснить экзекуции, совершаемые над этим чужим пащенком, своим благородным стремлением сделать из этого ублюдка человека. На самом же деле судьба мальчишки, которого он привез как-то осенним днем в свой дом из сиротского приюта, ему безразлична. Ему все равно, закончит ли мальчишка свой век в тюрьме или помрет от воспаления легких. Впрочем, по душе ему скорее первое. Была война, самая жестокая и самая продолжительная, какую когда-либо знал мир. Судьба четырнадцатилетнего паренька из приюта никого не занимала.

Мужик сам не ведал, не мог объяснить, почему взял мальчишку. Не знал также, за что возненавидел его. Подобные рассуждения выходили за рамки его понимания. Мальчишка был здесь, как были здесь коровы и, волы, двор, сад, поле — и жена, чье бесплодное лоно он тысячу раз проклял.

Он жил здесь, как жила и старая собака, которой уже было разрешено лежать под столом, и мужик вовсе не собирался избавляться от мальчишки. Он мог бы давно сдать его обратно в приют, оголец был ему, в общем-то, не нужен. С работой они с женой и старым батраком Яном управлялись сами. Но мужик привык к тому, что тот здесь, привык к его безрадостному существованию, привык к тому, что жена хоть и не часто, но давала мальчишке поесть, и к тому, что он обретается тут как некий злой дух. Иногда мужик начинал бояться, что мальчишка сожжет дом или отравит коров. Таким упрямым и страстно ненавидящим взглядом смотрел тот на мужика, своего мучителя, во время очередной порки. Мужик видел в этом взгляде извечную ненависть бродяг, голодранцев и цыган, которых так неумолимо влекло чужое имущество; сами они его не имели и заводить не хотели. Возможно, с такой же страстью, как ненавидел чужого мальчишку, он любил бы родного сына. Кровь от крови. Наследника его земли, дома и скотины. Но об этом крестьянин старался не думать, все равно это ни к чему не приведет. Поздно! Легче взять в руки бич.

Крестьянин приоткрыл ворота хлева. Окинул взглядом спины животных и оба бича на стене. Из хлева на мороз вывалилось облако пара и тут же замерзло. Крестьянин обтер лицо, как от налипшей паутины, и закрыл хлев.

— Вашек! — крикнул он снова.

Из сарая послышался хруст нарезаемой соломы. Мужик распахнул настежь скрипящие на морозе ворота. Мальчик бросил рукоять соломорезки и замер, настороженно выжидая.

— Ответить не можешь, что ли? — сказал мужик.

Что-то в тоне крестьянина сняло с мальчика напряжение. Но он так и не ответил. Он ждал.

— К тебе тут… — Мужик, сглотнув слюну, умолк. — К тебе тут мать приехала. Так-то вот. — В голосе явственно звучала язвительность.

Мальчик стоял выжидая. Слово «мать» ничего не говорило ему. По отношению к себе он слышал его впервые и просто не знал, как это понимать. У других детей есть матери, и это все, что было ему известно.

Мальчик вдруг испугался. Испугался этой чужой взрослой женщины, мысли которой были ему неизвестны.

Он настороженно пригнулся и в мгновение ока обратился в бегство — придется бежать мимо мужика, другие ворота на зиму запирали на тяжелый засов.

Мальчик рванулся к светлому прямоугольнику приоткрытых ворот, но мужик, поднаторевший в этой постоянной охоте, успел-таки ухватить его за ворот. Мальчик вырывался, но крестьянин был еще не стар. Сильными пальцами он вцепился в шею мальчишки и, остро затосковав по бичу, оттолкнул огольца от ворот. Но ничего не поделаешь, та баба сидела в кухне и ждала.

Когда мужик, рванув мальчишку за руку, поволок его от пристроек к жилой части дома, тот уже шел не упираясь, хотя знал, что ничего хорошего его не ждет. Беги не беги, рано или поздно тяжелая рука с бичом настигнет его, это лишь вопрос времени и подходящего случая.

В кухне было тепло, это первое, что мальчик успел почувствовать. Тепло ласково охватило тело, он впитывал его всем своим существом, вдыхал, приоткрыв рот. Воздух был сухой, без пробирающей до костей промозглой сырости хлева, где мальчик проводил ночи на тощей подстилке из тряпья и соломы. Тепло виновато, что он не воспользовался моментом и не задал стрекача, когда мужик, отпустив его руку, отошел от двери.

— Та-ак. Вот он, получайте, — сказал мужик и подтолкнул мальчика к столу.

У стола сидела хозяйка, мосластая высокая крестьянка, а напротив нее — неопределенного возраста женщина с грубо размалеванным лицом и запавшими щеками. На ней была убогая, военных времен, городская одежонка. Женщина сидела закинув ногу на ногу, как сидят обычно уличные женщины. С ее полотняных башмаков на деревянной подошве натекали на пол лужи от тающего снега.

— Вашек, сыночек! — закричала женщина и, театральным жестом прижав мальчика к груди, оставила на его губах липкий поцелуй.

Мальчика передернуло от охватившего его брезгливого отвращения. Это было страшнее опоясывающего жгучего прикосновения бича, хуже, чем предчувствие неминуемой бессмысленной порки, когда загодя начинала бить нервная дрожь и дергались мышцы спины. Это был страх перед неведомой мукой, многим худшей, нежели порка. Эта женщина была его матерью. Он не помнил, видел ли он ее раньше, но больше увидеть не хотел никогда.

Мальчик вырвался из ее рук и, прежде чем насторожившийся мужик успел что-либо предпринять, был уже далеко.

— Так-то вот. Сами видите, — сказал мужик. — Толку из него не будет. Одно мученье с ним. Вот.

— Так уж оно водится на белом свете, — ответила мать мальчика и смахнула грязным платочком несуществующую слезу.

Мужик для порядка заперхал.

— Хотите его забрать?

Женщина в изумлении заерзала на стуле.

— Что вы, хозяин… этого я не могу. Тысяча благодарностей, хозяин. Ведь вы о нем печетесь. Здесь он хотя бы ест досыта, — заныла она и кинулась целовать мужику руки.

Мужик с неодобрением задергал пальцами.

— Ест-то он досыта… пани, — сказал он, — но чтоб работать, так уж тут не переломится… Крест он на мне тяжкий. Не слушается… иногда приходится… того… так-то вот.

— Не поучишь — не спасешь, — с готовностью подтвердила мать мальчика. — Нет ли у вас, хозяин, щепотки мучицы… — вдруг, как нищенка, заканючила она.

Мужик откашлялся.

— Дай, Анна, — кинул он бабе и повернулся к гостье: — У самих нету… Так-то вот.

Баба с минуту погремела чем-то в чулане и вернулась с мешочком муки. В другой белело яичко.

— Пошли вам господь во сто крат, хозяин, — забормотала мать мальчика.

Вскоре она скрылась с глаз мужика, за холмом, покрытым снегом. Женщина шла, как ходят городские, непривычные к глубокому снегу. Запахом дешевых духов, размалеванной физиономией и манерой держаться она напомнила мужику те предвоенные времена, когда, удачно сбыв на городском базаре скот, он заходил в дом терпимости. Давненько он там не бывал. Поросят сейчас можно продать и без базара, а его давно уже не посещало желание подсластить свою злосчастную супружескую долю. Мужик ухмыльнулся и отошел от окна.

Он вспомнил про мальчика. Новое кнутовище, принесенное в минувшее воскресенье из лесу, он еще не опробовал. Теперь мальчишка отдан ему навсегда, хочешь карай, хочешь милуй. Родная мать и та от него отказалась. Мужик уже предвкушал, как вознаградит себя за вынужденную сдержанность. Но совладал с собой. Ему не хотелось гоняться за щенком по заснеженным полям на потеху соседям. Иные из них уже проявляли к пащенку излишний интерес. Он дождется, когда мороз загонит того в сарай. И мужик крикнул жене, чтоб собирала ужинать.

Пришел работник Ян. Сел есть. Сидел тихо, отогревая ноги в мокрых от снега опорках. Летом Ян ночевал на сеновале, зимой спал на старой кушетке в кухне. Ян был безропотный хромой работяга. Со всеми полевыми работами управлялся в одиночку, кроме тех горячих месяцев, когда мужику приходилось нанимать еще кого-нибудь. С Яном мужик обходился сносно. Ян работал за харч еще у его отца. Он был неотделим от дома, от земли. Не проявлял упрямой вздорности и уж никак не годился ему в сыновья. Случалось, Ян подсовывал мальчику остатки своей еды. Он был стар и ел мало.

Мужик хмуро поднялся и поплелся в хлев. Он хотел свести счеты с мальчишкой, прежде чем батрак пойдет к скотине и баба начнет вечернюю дойку.

Предположение, что холод загонит мальчишку в тепло, оказалось верным.

Мальчик примостился на соломе между двух лежащих волов. Он грелся от их равномерно дышащих тел, упираясь спиной в желоб. Когда мужик вошел, взгляд мальчика был не выразительней взгляда животных.

Первый выстрел бича мальчик воспринял равнодушно. Вол, перестал жевать и, отдуваясь, поднялся на ноги.

Мужик потетешкал в руке кнутовище и для пробы рассек пустоту, удивившись слабости удара. Потом он ударил снова. На лице и шее мальчика полосами выступила кровь. Мальчик стоял и равнодушно, словно не понимая, зачем все это, глядел на своего мучителя. Потом неторопливо протиснулся в дверь, потеснив изумленного мужика, и вышел в морозную ночь.

Мальчик тащился по глубокому снегу, сам не зная, куда и зачем. Он шел по знакомому лугу, на котором летом обычно пас коров, и вскоре набрел на полузанесенную тропку, что ведет в деревню. Добрался до пригорка. Под пригорком спокойно спала деревня. Сюда он когда-то ходил в школу. Кое-где из окошек сквозь затемнение пробивались узкие полоски света.

Мальчик остановился. В избах было тепло, это мальчик знал. Сухое, доброе тепло, но там живут люди. Людям он не верил.

Через деревню проходила дорога, она бежала по другим деревням дальше, в тот самый город, откуда мужик привез его, но там в приюте не хотят кормить больших мальчишек, и его опять отдадут, когда мужик явится за ним.

А эта женщина! Он больше не желает видеть ее. Никогда! На что она ему? Он не испытывает к ней ничего, кроме обиды; может быть, эта обида и помогает ему переносить обжигающую боль бича?!

Мальчик смотрел на утонувшие в снегу по самые крыши избы в долине и на косогорах и ничего не чувствовал. Он запахнул на груди ветхое пальтецо и, не зная, куда и зачем идти, опустился в снег.

Очнулся мальчик от громких возгласов и жгучего вкуса самогонки. Он был уже на ногах, его поддерживали два парня и вливали ему в рот что-то такое, от чего он захлебывался кашлем.

— Господи боже, — сказал один, — да это же паренек придурковатого Кунеша. Он его из приюта привел. Ишь, чего надумал — посылать парнишку в такой мороз. Мог ведь замерзнуть. Пошли, милок, не то захвораешь.

Неподалеку от дома они отпустили его — дескать, отсюда доберешься сам.

Мальчик потихоньку забрался в хлев и укрылся тряпьем и соломой.

Неимоверно прекрасная весна тысяча девятьсот сорок пятого года была для мальчика обычной. Весна как весна. На дворе стало теплей, и в хлеву, стекая по кирпичным стенам большими слезами, исчезал иней. Коровы беспокоились. Впервые выгнанные на пастбище, они буйно взбрыкивали и поддевали одна другую рогами. Крупной и спокойной Белухе в этом весеннем турнире обломили рог, но мальчика не наказали. С того дня, когда он едва не замерз на холме возле деревни, мужик стал побаиваться его. Он внезапно заметил, что у паренька широкие плечи, сильная спина, короткие крепкие ноги и угрожающе пустой взгляд серых глаз. Взгляд этот из-под низкого лба под черной как смоль челкой обжигал его. Мужик боялся, что мальчишка подожжет дом и зарежет его, как подсвинка, ночью в постели. По ночам он боялся спать, обдумывая, как бы ему избавиться от парня.

Мальчик заметил перемену в поведении мужика, но особого значения этому не придал. Мужик был ему безразличен, как и все окружающие, — и взрослые, и сверстники. Никто им не интересовался, да и сам он тоже ничем не интересовался. Когда был поменьше, ему хватало дружбы с животными, их тепла и апатичного спокойствия. Подрастая, парнишка стал понимать, что у животных иной мир и мирская суета и жестокость им не понятны. Он прекратил свои беседы с ними. Коровы его никогда не обижали. Их бока были теплыми, а мальчик так нуждался в тепле.

Эта весна все-таки принесла нечто новое. Мальчику опять велели ходить в школу. Из школьного помещения ушли солдаты, говорившие на отрывистом непонятном языке. Поселились другие. Их лица шелушились от солнца и ветра, у них были веселые глаза. Вскоре и эти оставили школу, и мальчик проводил за партой долгие дни.

— Итак, дорогие дети, снова наступил мир, — сказал учитель. — Завтра вы явитесь за своими аттестатами и вступите в новую жизнь. Каждый из вас найдет свое место там, где сможет быть полезным нашей новой республике. Своей Родине.

Мальчик учителя не слушал. Он не знал, что такое Родина, он многого не знал. Он жил в стороне от событий, и его никто ни от чего не освободил. Спал он по-прежнему в хлеву, а миска с холодными объедками все так же стояла в сенях, под лестницей, ведущей на чердак.

— Но прежде, чем вы решите, какой путь вам избрать, — продолжал учитель, — послушайте, что вам скажет один человек. Он специально приехал, чтобы побеседовать с вами.

А человек этот уже стоял рядом с учительским столиком и нетерпеливо потирал руки. Когда учитель закончил, он взял слово.

Человек говорил и говорил. Он говорил о Родине, о национальных чувствах, о народе. Потом неожиданно перешел на народное хозяйство, подорванное нацистами.

— Что необходимо республике, чтобы всем нам хорошо жилось? — спросил он. — Ну, дети? Конечно, уголь! Уголь — это кровь в жилах нашей республики! — ответил он сам, потому что крестьянские дети называли молоко или хлеб. — Уголь, дети! Не будет угля — не будет топлива, не поедут поезда, электростанции не дадут тока. Уголь, дети, — это свет, уголь — это будущность нашей республики. Молодая республика ждет уголь и надеется, что именно вы, молодежь, дадите ей уголь. Неподалеку отсюда, ребята, менее чем в сорока километрах, расположен угольный бассейн. Вы наверняка проходили это на уроках географии. Там ждут молодых парней, ждут, что они придут на помощь. Вас обеспечат жильем, едой, со временем выдадут горняцкую форму. Горняцкая профессия станет почетной и уважаемой.

Учитель был несказанно удивлен, нет, он просто поразился, что этот хмурый, молчаливый мальчик с невеселым взглядом первым поднял руку. Учитель был неплохой человек; если б не грозные военные годы — а у оккупантов к нему был счет и, надо сказать, отнюдь не малый, и потому он опасался за свою семью, — то он давно присмотрелся бы к мальчику повнимательней. А сейчас этот мальчик, единственный из всех, поднял руку. Остальные смотрели равнодушно. Они были детьми крестьян, их родина — деревня, здесь их хозяйство, их дворы. Ну́жды той, большой, Родины, которую называют «республика», их не волновали.

Но и мальчика заинтересовали отнюдь не патриотические призывы вербовщика. Единственное, что он понял из его долгой тирады, что где-то, далеко отсюда, есть место, где его накормят и дадут ночлег. Чужой человек казался добрым и говорил ласково. Может, он не станет избивать его бичом…

— Боже ж ты мой, пан Брабец, кого это вы мне привезли? Пришлось чуть не скребком отскребать! Грязь с него так и течет, и одежку пришлось новую дать.

— Известное дело, пани Томашкова, к нам на шахту золотая молодежь не побежит, — ответил ей вербовщик пан Брабец, он же директор создаваемого интерната для горняцких учеников.

— Парень ко мне привязался, пойду, дескать, да пойду с вами. Я ему говорю: «Тогда беги собирай вещички. Спроси разрешения у родителей, а завтра приедешь, вот тебе адрес». Он на меня вылупился, будто с печки свалился, и отвечает, что собирать ему нечего, а говорить некому. «А кто, — спрашиваю, — тебе денег на дорогу даст?» Он опять молчит и только смотрит. «Другой, — говорю, — одежонки у тебя нету?» То тряпье, в чем он в школе был, я бы и на пугало огородное не напялил. Парень молчит. Но стоило мне сдвинуться с места, он за мной, я шаг шагну, и он тоже. Вот и пришлось взять его с собой, хотя мне надо было ехать в Пржибылов. А впрочем, там тоже живут одни зажиточные, вряд ли кого уговоришь пойти на шахту. Поехали мы с мальчишкой вместе. За билет мне никто денег не вернет, я на это и не рассчитываю. Заплатил из своих командировочных, а сами знаете — они у меня жидковаты, как спитой чай! Вот вам и все радости, — вздохнул пан Брабец, но никак не потому, что жалел истраченных на мальчишку денег.

Пан Брабец работал на новой работе не за страх, а за совесть. Перед войной он был коммивояжером, рекламировал мыло и косметику. Во время оккупации немцы его мобилизовали и в порядке трудовой повинности послали на Болденку. Он привык к шахтерам. А после Освобождения, когда возникла необходимость открыть интернат для горняцких учеников и для этой цели использовать бревенчатые бараки, в которых при немцах держали мобилизованных, новый заводской комитет предложил заняться этим ему: человек он бывалый, знающий, что к чему. Такому, как говорится, палец в рот не клади! И пан Брабец нашел женщин, они бараки вымыли-выскоблили и продезинфицировали. Он где надо постучал кулаком по столу и выпросил кой-какую мебелишку да постельное белье, брошенное второпях удравшим вермахтом, и вот пожалуйста, интернат готов.

Интернат готов, а учеников нет. Тогда пани Брабцева завернула своему муженьку четыре ломтя хлеба с салом, сунула в потертый портфель, помнящий еще довоенные путешествия предприимчивого коммивояжера, и пан Брабец отправился по селам и деревням набирать на шахту горняцких учеников. Свои поездки он завершил в тысяча девятьсот сорок пятом, к концу учебного года с весьма скромными результатами: уговорил пятнадцать ничем не примечательных подростков, большей частью сирот или сыновей не слишком радивых родителей.

Среди лучших сразу выявился ученик Вацлав Томанец, тот самый, который так привязался к пану Брабецу, что даже не стал ждать, пока ему выдадут в школе документы.

Мальчик, впервые за четырнадцать лет своей жизни услышавший доброе слово и получивший сытную пищу и приличное жилье, стал выказывать пану Брабецу, пожалуй, даже слишком назойливую благодарность. Он ходил за ним по пятам и наперед угадывал его желания. Через три месяца мальчишка поразил пана Брабеца, молча выложив на его письменный стол восемьдесят четыре кроны в послевоенном пересчете.

Пан Брабец поднял очки на лоб и отодвинул пепельницу с вонючей самокруткой из самосада.

— Что такое, — спросил он, — что-нибудь разбил?

Ответа не последовало.

— Ну давай выкладывай, в чем дело?

— Долг, — ответил наконец горняцкий ученик Томанец. — Вы же за меня платили.

— Я? — удивился пан Брабец и тут же вспомнил. Он ведь не часто выступал в роли мецената.

— Ага, — подтвердил мальчик, — за поезд.

— Ах вот оно что! — продолжал пан Брабец. — А ты откуда знаешь сколько?

— Знаю, — ответил мальчик. — Я посмотрел.

— Мм-м, — промычал пан Брабец. — Значит, посмотрел, говоришь. Ну, коли посмотрел, оставь их себе. Моя старуха давно простилась с этими восемью десятками. А теперь ступай, у меня дел навалом.

Мальчик ушел, но денег не взял.

А пан Брабец, так и не сдвинув со лба очки, все смотрел ему вслед и непонимающе крутил головой. Потом сгреб деньги, аккуратно сложил и убрал в бумажник. Он пытался вспомнить, приносили ли ему командировочные во времена его коммивояжерства хоть раз такую радость. Но так и не смог.

Через три года в лесу у Болденки вырос из кирпича и стекла солидный интернат. Старые помещения превратили в складские. Горняцкие ученики, количество которых в трех классах возросло до двухсот, расчистили часть прилегающего к интернату участка и соорудили вполне приличную спортивную площадку с футбольным полем. Пан Брабец стал теперь настоящим директором настоящего интерната. Набирать и агитировать он уже не ездил; хватало хлопот с двумястами горластых парней. Пан Брабец вступил в коммунистическую партию. Он многое понял за три года директорства и строительства интерната и вовсе не собирался менять свое нынешнее положение на полунищее существование коммивояжера. Надо, однако, признать, пан Брабец отнюдь не превратился в брюзгливого, надменного директора. Он как был, так и остался острым на язык, говорливым коммивояжером, веселым паном Брабецем, которого любили даже самые неподдающиеся сорванцы.

В сорок восьмом, через четыре месяца после Февраля[26], горняцкие ученики Болденки торжественно открывали новый стадион. Не обошлось, естественно, без речей с трибуны о светлом будущем шахтерской смены.

Пан Брабец скинул пиджак, повесил на барьер, галстук его затрепетал на ветру. Он размахнулся и торжественно послал мяч на поле. Начался первый матч команды учеников с командой «Баник, Угельны долы». Пан Брабец не заметил, как и где обронил с отворота пиджака партийный значок. Напрасно он искал его в траве за сеткой ворот. Напрасно ощупывал лацкан пиджака. Значка он так и не нашел, ибо значок уже давно находился в кармашке трусов вратаря, горняцкого ученика Вацлава Томанца.

Если бы Вацлав Томанец, тогда ученик третьего года обучения, ставший позже главным инженером на Болденке, по прозвищу «Уменяздесьоднинедотепы», попытался объяснить причину своей первой и последней в жизни кражи, то так и не смог бы этого сделать. И сейчас он, на своем посту замдиректора одной крупной шахты, не слишком разговорчив. Его, пожалуй, побаиваются. Он сам — крепкий профессионал и не терпит безразличия, нерадивости и равнодушия к работе. В шестьдесят седьмом Томанец был среди тех, кто дальновидно выступал за открытие нового угольного бассейна, а годом позже сохранил ясность в оценке политических событий, подойдя к ним с классовых позиций. По этой причине была подстроена коварная расправа над ним, в результате которой инженера Томанца на какой-то срок понизили в должности. Были вытащены на божий свет и перемывались, а вернее, извращались, его конфликты с теми, кто делал из Болденки дойную корову. Тогда, в шестьдесят восьмом, большую лепту в травлю инженера Томанца внесла его манера служебных взаимоотношений и исключительно суровое осуждение любого, пусть хорошо замаскированного громкими словами, разбазаривания и разворовывания общественной собственности. Да и внешность инженера, не слишком вдохновляющая кое-кого из подчиненных, способствовала тому, что клевете на инженера Томанца, как ни странно, в то время поверили.

Одет он был всегда с исключительной тщательностью, словно собирался с визитом к министру. Никто не предполагал, что эта тщательность в одежде и бескомпромиссная защита общественных интересов проистекают отнюдь не из карьеристских устремлений, что это скорее проявление благодарности обществу со стороны некогда беспризорного оборванца, которому дали теперь возможность занять в этом обществе определенное положение. Сироте, знавшему лишь побои и голод! Представьте, ему ставили в вину даже необычное сочетание черной шевелюры со светло-серыми глазами! Находились и такие, которых строгость инженера Томанца никак лично не ущемляла, но и они приписывали ему все смертные грехи. Так же как некогда его хозяин, крестьянин, опасавшийся, что беззащитный мальчишка спалит дом или ночью перережет ему горло.

Должен признаться, хоть мне это неприятно, что к прозвищу инженера Томанца «Уменяздесьоднинедотепы» я имею прямое отношение.

В тот раз я совершил грубый промах, нарушил технику безопасности, в результате чего был тяжело ранен шахтер. Это случилось в первые годы моего штейгерства, когда мне еще приходилось напрягать память и зрение, чтобы не заблудиться в лабиринте подземных переходов. Я не говорю уже о том, что со своей работой справлялся с трудом. Мой отец говорил тогда, что тот пострадавший шахтер, человек немолодой и опытный, должен был сам все проверить, а не полагаться на мальчишку, у которого еще молоко на губах не обсохло. Мнение отца на всякий случай я от инженера Томанца скрыл.

С меня и так хватило. В тот раз инженер Томанец показался мне, хотя был ненамного старше, высокомерным и абсолютно лишенным чувства сострадания.

Последовало безжалостное разбирательство печального происшествия, и мне влепили дисциплинарное взыскание, в результате чего на несколько месяцев понизили в должности. Это означало, что я буду вкалывать как простой шахтер. Теперь, по прошествии стольких лет, не могу сказать, что этот урок не пошел мне на пользу. Но тогда у меня было горькое ощущение учиненной против меня кривды. До того как должность главного инженера занял инженер Томанец, подобные срывы у штейгеров администрация старалась всячески замять, чтобы, как говорится, сберечь честь мундира и не выносить сор из избы.

После того как с меня «сняли стружку» и я вышел из кабинета, в штейгерской меня обступила толпа шахтеров. Осуждая, они тем не менее проявляли живой и сочувственный интерес к моей судьбе.

— Хуже некуда, — ответил я на общий вопрос, чем кончилось дело.

— А что инженер Томанец? — спросил один из ребят, единственный, кто без предубеждения относился к внешне суровому и мужественному инженеру Томанцу и верил в его великодушие.

— Этот? — сказал я горько, помня его уничтожающий взгляд. — Этот глядит, будто собирается сказать: «У меня здесь одни недотепы».

Так, если учесть пресловутый шахтерский обычай давать прозвища, эта фраза прилипла к инженеру Томанцу, хотя ничего такого, сами понимаете, он никогда не произносил. Он просто смотрел мне в глаза, и я читал в его взгляде укор. Впрочем, мне и это могло тогда показаться.

Потом, когда меня снова поставили штейгером, инженер Томанец о моем «грехопадении» никогда не напоминал. Вел себя, как и полагается инженеру Томанцу, по прозвищу «Уменяздесьоднинедотепы». Корректно и по-деловому. Он никогда не проявлял фальшивой задушевности, и, когда приходил в шахту, невозможно было понять, поздоровался ли он, кинув «Бог в помощь», или выругался, споткнувшись на рельсах. И никогда не разглагольствовал о своей порядочности.

Но в тот раз, на футбольном поле болденского интерната, он сделал вид, будто не замечает, как бедняга директор близоруко шарит руками в траве, как тщетно выворачивает карманы и ощупывает отвороты своего пиджака. В те времена он, сделав огромный скачок, стал из нищего, полуграмотного оборвыша горняцким учеником, и его уже рекомендовали в техникум. Пан Брабец им гордился и хвастался его успехами перед функционерами, курирующими подрастающую шахтерскую смену. Им гордились воспитатели и учителя интерната и ставили в пример другим. Но паренек не реагировал на их похвалы. Он просто делал то, что люди, которым он доверял, хвалили, о чем говорили: это хорошо. Учился ремеслу, нес комсомольские и общественные нагрузки. Играл в футбол, выжимал штангу, был счастлив: ему теперь есть во что верить! По воскресеньям он надевал форму горняцкого ученика и шатался с остальными ребятами по городу от витрины к витрине. Ему некуда было ехать на рождественские каникулы, и он оставался в интернате. Как-то раз пан Брабец пригласил его к себе домой, но он отказался столь решительно, что тот больше никогда об этом и не заикался.

Но все-таки парень уже понял, что такое «дом», и заметил, какую роль он играет в жизни других ребят. Он понимал, что дом — не просто крыша над головой, не интернат. Возвращаясь памятью в детство, он вспоминал ночи, проведенные в сырости теплого хлева, добродушных, флегматичных животных и летние выпасы. Это были недобрые воспоминания. Но мальчик в дружеской обстановке интерната стал, казалось, забывать про обжигающую боль бича. Сейчас, когда прошло три года, он уже мог посмотреть на себя со стороны: заброшенный мальчонка, все мысли которого — лишь бы поесть досыта да избежать побоев. Теперь он вытянулся, стал сильным, и с тем мальчишкой у него не было уже ничего общего. Он уже не мог вспомнить лицо мужика и вспоминал лишь побои и постоянные выкрики: «Не будет из тебя толку, ублюдок! Крестьянин не получится, не станешь ты пахать мою землю, не станешь водить моих волов, только хлеб мой даром жрешь, и все тут!» Он понимал, что все так и есть, мужик прав, но подозрения мужика в намерении убить его были напрасны. Мальчишке казалось, что мужик имеет на него право и поступает так, как должен поступать. А он должен как-то наесться да удрать от бича. Всем своим существом мальчик ощущал, что где-то, вне этого двора и поля, есть иной мир, добрый, истинный. Но не знал, где этот мир искать. Мальчик понимал, что он растет. Что однажды станет мужчиной. И он ждал. Молча, ибо не было никого, с кем бы он мог этим поделиться. Потому-то без колебаний прильнул он душой к первому же человеку, который рассказал ему об этом новом мире.

И то, что он стащил партийный значок на спортплощадке болденского интерната, как бы поставило точку на его прошлом. Но у него вдруг появилась потребность побывать там, где прошло его детство. Он ведь не мог рассказывать ребятам о своих мальчишеских проделках, о том, как мама всплескивала руками, а отец поспешно расстегивал ремень. Другие ребята хохотали, возвращаясь к воспоминаниям о детстве, а этот мальчик молчал. На память ему приходили лишь окрестности того дома да глубокая выбоина, где могла пройти лишь телега, запряженная волами, а возничий шагал поверху. Крупная земляника, которая летом наливалась в овраге. Березовые посадки, зеленеющие на горизонте за деревней, куда мужик ходил вырезать кнутовища. Вспоминал блестящие, словно лакированные, плоды каштана, их появление предвещало зиму, которой он боялся. Он помнил, как прятал каштаны в свой тайничок в хлеву и огорчался, что они горькие и терпкие и их невозможно есть, они высыхали, и блеск исчезал… Он вспоминал работника Яна, человека робкого, но щедрого добродетеля, который, случалось, делился с ним своим куском хлеба, вспоминал спокойное тепло, исходившее от ухоженной скотины. Он завидовал ее сытости.

Остальные ребята не смогли бы его понять, а расскажи он об этом, подняли бы на смех. Одни его считали нудным зубрилкой, которого не привлекают сомнительные кабаки и тайное разглядывание бесстыдных фотографий. Другие же одобряли за молчаливость, целеустремленность и спортивные успехи. Те, первые, утверждали, что он молчит, потому что ему нечего сказать, и что он вообще-то глуп.

Как видите, мнения об инженере Томанце расходились, более того, были диаметрально противоположны, еще когда он был горняцким учеником, то есть намного раньше, чем он стал инженером на Болденке.

…Но мальчишка не обращал внимания ни на тех, ни на других и смотрел на мир внимательными, широко раскрытыми глазами. Уже позади тревожный тысяча девятьсот сорок восьмой год. У горняцкого ученика Томанца не было тогда сомнений, с кем идти, ведь он был плоть от плоти сыном своего класса. Он научился читать, обрел любовь к чтению и как губка впитывал знания. Поначалу кое-как, бессистемно, но чем дальше, тем сознательней и сильнее полюбил книгу. Он верил им, этим людям, что три года назад дали ему пищу и сухую постель. Которые приняли его как ровню. Он верил в товарищество грубоватых искренних шахтеров и добродушных болтливых интернатских уборщиц, но сам не отваживался прийти и сказать: я хочу вступить в ряды коммунистов, я — с вами, вы меня накормили, дали крышу над головой. Он боялся, они могут усомниться в нем: он, дескать, еще так неопытен…

Вот и поглядывал на значок, что был прикреплен к отвороту клетчатого пиджака директора интерната пана Брабеца. В ту минуту мальчик еще не совсем отдавал себе отчет, почему так поступает. Но пытался оправдать свой поступок: это же только значок и директору наверняка дадут другой.

На следующей неделе по шоссе, что ведет на Лоуны, мчался восемнадцатилетний паренек в форме горняцкого ученика. Мчался на новеньком сверкающем велосипеде, купленном на им самим заработанные деньги. Под отворотом пиджака у него был партийный значок. Паренек весело насвистывал, напрягая мышцы, сильно и быстро работал ногами, пригнувшись, бросался вниз с пригорков, упоенный радостью быстрого движения, и ветер швырял ему в лицо пестрый галстук.

Паренек проезжал по деревням, вспугивал своим звонком гогочущих гусей. Он ехал не останавливаясь. Что для молодых ног какие-то сорок километров?! Разве это расстояние? Его обуревало жадное, нетерпеливое любопытство: что ждет его там, что он увидит?!

Каменистая дорожка взлетела на знакомый пригорок над деревней. Сюда паренек когда-то ходил в школу. К деревне можно было подъехать, сократив дорогу, по узкой ложбине, здесь проходила лишь телега с упряжкой.

Паренек соскочил с велосипеда. Поискал землянику, но ее время еще не подошло, и земляники в траве было не видать.

Под пологим спуском показался наконец дом.

У парня заколотилось сердце. Воспоминания, четкие и острые, пронзили мозг. Он остановился и какое-то время боролся с искушением уйти, чтобы больше никогда не возвращаться. Но все-таки не спеша сел на велосипед и спустился вниз по косогору.

Ворота оказались незапертыми. Одна створка висела на петле, и паренек, прислонив к ней свой велосипед, медленно вошел во двор.

Двор, сарай, хлев и жилая постройка казались ему теперь неправдоподобно маленькими. Крохотные окошки залеплены грязью. Собачья конура пуста. Все здесь выглядело таким заброшенным, что в первую минуту он решил, что все перемерли. Гонимый этим впечатлением, он, прежде чем войти в дом, заглянул в хлев.

Под притолокой пришлось согнуться. Он не сразу разглядел в темном хлеву пустое стойло, где раньше были волы. Сейчас там прел старый слежавшийся навоз да у желобов уныло висели цепи. В коровнике вместо восьми, как когда-то, лежали две коровенки. Потревоженные приходом паренька, они, отдуваясь, поднялись. На брюхе и ногах — лепешки засохшего навоза. Паренек погладил корову по спине, но это прикосновение не вызвало никаких воспоминаний.

«Корова, — подумал он, — обыкновенная глупая корова».

Зловоние неубранного и непроветренного хлева в этот знойный летний день было неприятным.

— Кто тут?

Паренек стремительно обернулся.

В дверях стоял мужик с вилами в руках.

— Это я, — ответил паренек. — Я — Вашек.

— Черт! — воскликнул изумленный мужик. — Вашек… та-ак. — Он близоруко прищурил глаза. — Поглядеть пришел… вот оно что. Это ты правильно удумал. А я решил, что опять они… загонять в кооператив… вот. Мое добро понадобилось этим оборванцам… Я у ворот велосипед увидал…

Мужик, продолжая говорить, вышел из хлева. Паренек шагал следом.

— С землей, это… уже не управляюсь. Сам видишь, — бормотал мужик, словно бы извиняясь перед мальчишкой. — Волов пришлось продать… вот так-то. Коровы плохо доились… поставки не справлял… Ничего уже не поспеваю. Ян в сорок шестом помер… весной. Мы его в сарае нашли… Это что, твой велосипед?

— Мой, — сказал паренек. И вдруг что-то озарило его, и он переместил партийный значок с внутренней стороны отворота на внешнюю.

— Значит, велосипед купил… так-то… — бормотал мужик. — Ян в сорок шестом помер… весной… Все там будем… Сам уже не управляюсь. Баба моя тоже прихварывает… так. — При свете яркого дня он принялся разглядывать паренька. — Из тебя уже мужик вымахал, — сказал он. — И одежа хорошая… справная. — И вдруг уперся старческими слезящимися глазами в отворот его пиджака. — Ты что… к ним подался?

— Да, — ответил парень.

Мужик застыл на месте, его лицо, заросшее седой щетиной, посинело.

— Ах ты, пащенок, — перемогаясь, просипел он, — пащенок… И после этого ты прешься ко мне в дом?

Он схватил вилы, которые поставил было к дверям хлева, и пошел на парня.

Парень, не торопясь, сдавил ему руку. С минуту они стояли, уставившись друг другу в глаза. У мужика они выражали растерянность, сознание своей немощности, проигрыша. Паренек смотрел и удивлялся, как он мог еще минуту назад, глядя с холма на дом, вспоминать, что когда-то боялся этого выжившего из ума старика с неестественно выпирающим животом.

Мужик бросил вилы. Они зазвенели, стукнувшись о растрескавшиеся от мороза плитки двора. Паренек поднял вилы и незабытым движением всадил в кучу навоза, подняв стаи зеленых мух.

Потом схватил свой велосипед, разбежался и, оттолкнувшись, вскочил в седло.

Он покатил совсем не в ту сторону, где находилась Болденка и его интернат, но этого даже не заметил.

Быть может, он размышлял, как незаметно вернуть директору интерната партийный значок.

Или о том, что зря возвращался сюда.

Не всегда нужно возвращаться в прошлое.

Из книги «Звезды над Долиной Сусликов» (1981)

ПРЕДСТАВЬТЕ, Я ОТЕЦ!

Каждый человек с чего-то начинает. Начинают ученые и певцы. И даже известные всему миру спортсмены и гроссмейстеры начинают. Эйнштейн, между прочим, когда-то тоже был начинающим и не мог одолеть таблицу умножения. И, между прочим, Шаляпин, как это вам ни покажется невероятным, в колыбели лишь слабо попискивал. За примером не надо далеко ходить: хотя мне стукнуло уже пятьдесят, в рецензиях не слишком информированных критиков я представлен пусть и подающим надежды, но чересчур молодым, начинающим писателем.

Мне, честно говоря, подобные оговорки малоприятны, однако приходится принимать их безропотно. Иначе я бы их, несомненно, дезавуировал.

Я был начинающим сыном и стал начинающим отцом. Начинания в качестве сына стерлись в моей памяти. И потому я чувствую себя более компетентным в роли начинающего отца.

Выучиться на отца загодя практически невозможно. Любой мужчина, который попросил бы у проходящей мимо мамы с коляской хоть на несколько дней одолжить ему младенца, чтобы отработать приемы кормления, купания и баюкания вышеуказанного дитяти, наткнулся бы на крайнее недоверие. Я не исключаю возможности, что театр действий он покинул бы в сопровождении сотрудника милиции как предполагаемый похититель детей.

Каждая мамаша неутомимо и бдительно стережет колясочку с ребенком до той минуты, пока не встретит другую мамашу. Тут наступает живой обмен опытом, информацией и восторженной похвальбой, и это предоставляет младенцу широкие возможности: от полета из коляски вниз с откоса до права быть похищенным чужеземцем в плаще с капюшоном. Учтивому, прилично одетому и трезвому гражданину ни одна мамаша свое дитя не доверит. Поэтому не остается ничего иного, как ринуться в отцовство без специальной подготовки и плыть по течению как бог велит.

Опасайтесь завести дочь. Как этого избежать, не знаю. Это единственный пункт, где я абсолютно беспомощен. Вопреки статистике и наличию таких женщин, как мадам Кюри и Валентина Терешкова, именно от вас все ждут сына. Не поможет ни логика, ни истинная или притворная феминизация. Отец, родивший дочь, в общественном мнении, как правило, неполноценен.

С появлением на свет ребенка появляется и необходимость приобрести коляску. Младенец не способен передвигаться самостоятельно, его надо возить. Цвет коляски должен соответствовать не цвету ребенка, но его полу. Принцип таков: мальчику полагается голубая коляска и одевают его соответственно в голубое. На коляску иных цветов может претендовать только девочка, облаченная, кстати, во все розовое.

К моменту рождения нашей Малышки в продаже были коляски исключительно синего колера. Ее мать подобный цвет напрочь отвергла.

— Меня станут считать эксцентричной особой, хотя я с этим не согласна. Ты — экстравагантный литератор. Но я-то ведь всего-навсего твоя жена, — заявила она скромно. — Нехорошо дразнить общественность, игнорируя укоренившиеся традиции.

Мое предложение носить ребенка в полотняном мешке на спине, как носила своих детей моя мама, жену сверх ожидания возмутило. К вопросу своего материнства она подходила с исключительной серьезностью и потому с раздражением обвинила меня в безответственном отношении к родительским обязанностям, ретроградстве и неприятии прогресса.

— В таком случае мне лучше выдавать себя за уборщицу из мексиканского посольства, а чтоб усилить впечатление — начать курить на улице собственноручно свернутые сигары, — кричала она, решив со всей категоричностью пресечь на корню какие бы то ни было попытки облегчить мои отцовские обязанности.

Организациям, торгующим детским транспортом, традиционность расцветок абсолютно безразлична, и потому мы все-таки откатали свою дочь, впрочем безо всякого для нее ущерба, в голубой коляске.

С появлением Малышки мы перестали считать нашу новую квартиру верхом современного благоустройства, какой она могла показаться лишь двум взрослым людям, у которых в прошлом шумная жизнь в общежитии, а в настоящем, кроме ночной тишины, еще и достаточное количество свитеров и шерстяных носков.

Нам самим не мешало то обстоятельство, что по квартире гуляют упорные, необоримые сквозняки, оптимально отвечающие мечте моей жены о свежем воздухе, а также содействующие моему прогрессирующему ревматизму. Правда, запустить змея в нашем доме, пожалуй, не удалось бы, зато занавески всегда колышутся. Мы довольно быстро стали сожалеть о ненужных издержках на покупку холодильника, потому что продукты вполне можно было хранить в ванной комнате. Одним особенно морозным утром в голове у меня возник прожект напустить полную ванну воды и зарабатывать деньги продажей льда некоторым соседям, частенько устраивающим «гавайские» вечеринки, для чего им необходимо огромное количество охлажденных напитков. Это стабилизирует нам неустойчивый семейный бюджет. Однако в ванне со льдом я, увы, не сумел бы писать свои книги.

Ванная комната давала нам весьма разнообразные возможности для использования. На сквозняке над ванной хорошо сохли пеленки. Работая, я прямо на машинку, словно под диктовку, брал многочисленные экспрессивные выражения, которые были явственно слышны с соседского поля брани, но для определенных гигиенических операций эта комнатушка была столь же удобна, как, скажем, навес для соломы в чистом поле.

Правление кооператива на наши жалобы реагировало так, будто дом находится между двух поясов в тропиках, но склочные квартиросъемщики все-таки имеют совесть жаловаться на холод.

После рождения Малышки я официально потребовал измерить в квартире температуру. Каким-то неуловимым чудом комиссия намерила около 18°, что, по ее мнению, опасности для жизни не представляет, но если я паче чаяния, сказали они, посмею купить и подключить еще один радиатор, то он будет немедленно демонтирован за наш же счет. Приветик! Миру — мир!

Мы и сами, естественно, не желали миру ничего иного, нежели мира, и потому мерзли. А наш нестабильный семейный бюджет серьезно торпедировали счета за электричество. Малышку мы отваживались купать лишь в тесном окружении электронагревательных приборов.

Для нас не было тайной, что новорожденный младенец сразу же после появления на свет претерпевает нечто весьма похожее на энергетический кризис. После теплового комфорта 37° дитя оказывается вдруг в атмосфере со значительно более низкой температурой, и ему очень трудно теперь уже самостоятельно поддерживать постоянную температуру своего собственного тела. Для преодоления кризисной ситуации младенец наделен мудрой природой некоей особой жировой субстанцией, которую его организм якобы перерабатывает в тепло. Обо всем этом мы узнали из книги «Мы ждем ребенка», но отнюдь не питали иллюзий, будто этих запасов топлива хватит нашей Малышке до самого замужества.

Вопреки большим счетам за электричество наш ребенок физически не развивался. Вскоре девочка стала проявлять признаки хронического насморка, кашля, ангин и полное отсутствие аппетита.

Мать такого ребенка, жестикулируя одной рукой подобно актеру Горничеку, показывающему по телевидению, как играли в немом кино, другою рукой пытается запихнуть в рот ребенку хоть ложку изысканного блюда собственного изготовления. Но ребенок отрицательно мотает головой. Мнение отца, выросшего в тридцатые годы в краю суровых валашских лесов, что человек может обойтись без пищи тридцать дней, никакого воздействия не имеет. Мать замученного лекарствами младенца не внемлет этим прописным истинам, хотя они освободили бы ее дитя от обязанности регулярно принимать пищу. Мать скорее склонна завидовать тучности чужих отпрысков.

В возрасте двух лет наша Малышка выглядела так, будто ее вывезли из голодающих стран Востока, а ее мать знала наизусть адреса всех детских лечебных заведений в округе Большого Живно. Насморки, кашель и ангины перешли в хронический бронхит.

Один чересчур прямолинейный, а с точки зрения матери Малышки, даже грубый детский доктор, который жил у нас в микрорайоне, но, вопреки этому, имел дома пятерых здоровых и на диво прожорливых ребятишек, объявил нашу Малышку городским заморышем, которому дальнейшее проживание в панельном доме всенепременно обеспечит пожизненную астму.

— Убирайтесь с ней из города, друзья, — сказал он, пожалуй, даже ласково, — ничего хорошего ее здесь не ожидает. Такой уж это организм. Ей и так в жизни не слишком повезло, ибо она похожа на вас. Девочке нужен садик, качели во дворе, кролики, собачонки. Игры на воздухе. Повторяю, игры. А не таскание за ручку и фотографирование рядом с тортом. Избегайте центрального отопления. Закаляйте ее. Пускай, играя, замерзнет до посинения, но обязательно вовремя обогреется! Топите дом живым огнем. Ступайте! Топите! И не обременяйте педиатров!

Это был, несомненно, мудрый врач, но он не дал нам совета, как отапливать городскую квартиру живым огнем.

Наша семья как ячейка общества никак не являлась социально неблагополучной. Но помышлять о приобретении недвижимого имущества было бы в достаточной степени проявлением судорожного оптимизма. Впрочем, он в равной мере обуял нас обоих, когда бессонными ночами мы прислушивались к свистящему кашлю нашей Малышки.

Располагая достаточно комичной суммой, мы в начале семидесятых годов этого века отправились искать волшебный домик, который можно топить живым огнем и где наша Малышка избежит пожизненных хворей и начнет предаваться обжорству.

Осмотр, казалось бы, подходящих объектов вселил в нас уверенность, что при нашей наличности мы могли бы купить небольшую развалюху, продав в комиссионке весь свой гардероб, без которого только сможем обойтись, плюс нашу квартиру на семи ветрах всякому, кто пожелает ее купить.

Один из владельцев недвижимости узнал во мне по фамилии и фотографии на обложке автора прочитанной им как-то книжки. Столкнувшись лицом к лицу с простодушным литератором, он моментально взвинтил цену и велел оплатить налог по продаже. Он жаждал продать нам свою ветхую халупу без ванны и санузла, как теперь деликатно называют сортир, за сто пятьдесят тысяч. Такую сумму я видел в последний раз в одном гангстерском кинофильме, где банда фальшивомонетчиков в свободное от основной работы время печатала купюры дома.

Мы, поблагодарив, удалились. А владелец остался подпирать плечом свое недвижимое, чтобы до прихода следующего покупателя оно не рухнуло.

Таким образом, я систематически ставил себя в смешное положение, до той самой минуты, когда моя жена без особого волнения сообщила, что нашла подходящий вариант, к тому же за приемлемую сумму. Кроме того, оно, недвижимое, удачно расположено в одном окраинном районе, в свою очередь раскинувшемся на косогоре у долины. Долина эта служит нашему городу, удушаемому выхлопами и дымом, можно сказать, легкими, ибо лежит на запад от металлургических заводов, а среднегодовое количество восточных ветров незначительно. Словом, без особых претензий на овации моя жена обнаружила некое подобие легочного санатория, где наша Малышка впервые за свою короткую жизнь отдышится, а по ночам станет тайком опустошать кладовку. Свой почти фантастический рассказ жена подтвердила, показав мне адрес нынешней владелицы и сообщив примерную стоимость дома. У меня хоть и перехватило дыхание, но ненадолго. Надо было шевелить мозгами. Мы уже знали, что между ценой окончательной и указанной в действительности зияет пропасть глубиной с Мацоху[27]. Заслуживал, однако, внимания факт, что дом официально оценен.

— Да, — сказала обладательница этого дома-сказки, — оценен. Официально. Вот, пожалуйста, бумаги. — Она с минуту рылась в ящичке разбухшего секретера. — Но, — продолжала она, — дело в том, что мне нужна квартира. Дешевая квартира первой категории. Я вдова, и мне не под силу ни таскать из подвала уголь, ни заниматься домом. Не хочу, чтобы дом рухнул. Но у меня и в мыслях нет наживаться на чужой беде!

Вот ведь какие люди еще водятся на свете!

Я повесил объявление, что мы передадим свою кооперативную квартиру тому, кто предоставит нам однокомнатную государственную с самой маленькой квартплатой, какая только бывает.

Государственная однокомнатная отозвалась неожиданно быстро. Моей жены, к счастью, не было дома. Иначе она бы очень страдала! Она тяжко переживает, что не может помочь в беде всем одиноким старикам в мире. Жена и без того редко приходит в восторг от моего остроумия, но манеру вести переговоры иногда просто не выносит.

Когда я открыл дверь, в квартиру ворвалось чудовищно размалеванное существо в весьма облегающих джинсах. Принадлежность существа к женскому полу я определил, кажется, правильно. Оно ужом проскользнуло под моей рукой и, молнией промчавшись по квартире, открыло на полную катушку все водопроводные краны и опробовало ватерклозет, после чего закурило полуметровую сигарету.

— Берем, — высокомерно заявило существо и выпустило дым мне в физиономию.

— Однокомнатная есть? — выдавил я робко.

— Будет, — заявило существо.

В тот же вечер я посмотрел однокомнатную. Мне следовало бы предварительно поужинать, потому что после этого осмотра меня несколько дней мучила тошнота.

В квартире под грязным тряпьем лежал ужасающе исхудалый старик. На табуретке и на полу возле кровати валялись лекарства, которых хватило бы на пол-аптеки. Старик скорее хрипел, нежели дышал.

— Кого это опять сюда принесло? — просипел он, уставившись на дверь выпученными слезящимися глазами.

— Эта наш дедушка, — не отвечая старику, сообщило мне существо. — Мы перевезем его в богадельню, и квартирка ваша. Неплохо, а? — похвалилось оно.

Дедушка с удивительной живостью приподнялся и сел. Сплюнув, он библейским жестом вытянул вперед костлявую длань.

— Никогда! — воскликнул он. — В богадельню вам удастся перевезти лишь мой труп!

Сказал и, обессилев, опустился на тряпье.

— Ладненько, — сказало существо примирительно. — Он все равно скоро умрет.

Футурум, который оно употребило во время переговоров в нашей квартире, мне стал теперь понятным.

В последующие недели, находясь в положении сказочного героя — «иди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что», — я сделал небольшую пробежку по нескольким однокомнатным квартирам.

В одной была высокая лестница без лифта, в другой — окна на север, что не годится для цветов. В третьем месте я наткнулся на запутанный правовой узел, достойный меча Александра. Как это часто случается в критических ситуациях, решение оказалось рядом. Один мой приятель, у которого была сварливая теща, а жил он в ее домике, в отчаянии сбежал вместе с женой и двумя детьми в однокомнатную квартиру. За нашу кооперативную он обнял меня как брата и благодетеля и откупорил бутылку коньяка, хотя на дворе стоял уже декабрь, а он припрятал ее к рождеству.

Оставался пустяк: найти сумму, которая соответствовала бы цене за дом.

Я, естественно, не мыслю себе жизни без дома, родины, удостоверения личности, работы, любви и денег на сегодняшний ужин. Но считаю, что самое худшее — не иметь друзей.

Наша старая шахта тем временем отработала свое, а наш зеленый от постоянного «нервака» инженер не выдержал и переметнулся с сурового производства на работу в Управление. И мое время тоже подошло. Меня перевели на другую шахту, и со мной перешли несколько товарищей. Один из них на новом месте стал председателем заводского комитета.

— У меня душевное расстройство на почве переживаний, — заявил я в завкоме, чтобы произвести должное впечатление.

— Прекрати молоть чепуху и говори прямо, чего тебе надо, — сказал председатель, неохотно снимая очки. Нам всем удавалось не слишком стареть, но слабели глаза под воздействием сквозняков и постоянных переходов от кромешной тьмы к яркому свету. — У меня полным-полно всяких дел.

Я выложил аккуратной кучкой на его стол свои заботы, и он ответил, что для таких случаев имеется заводской денежный фонд. По сей день не пойму, как ему удалось точно угадать то, что я хотел услышать.

Официально это выглядело так: предприятием мне была предоставлена сумма, соответствующая третьей части стоимости дома — одной трети продажной стоимости — так или похоже говорится на красивом архаическом нотариальном чешском языке.

Еще я взял ссуду в кассе, и мы с женой приободрились.

Менее закаленные индивидуумы, влезши в такие долги, потеряли бы сон и аппетит. Но моя жена шутя и играя высчитала, что вносить плату за кооперативную квартиру или эту же сумму в счет долга суть одно и то же. И потому долг не так уж выразительно изменит неустойчивый экономический цикл нашего с ней хозяйства.

В священном экстазе моя жена провозгласила, что ради здоровья нашего ребенка готова ходить с молоточком и мешком на отвал за углем, как это делалось в наших краях во времена домюнхенской республики[28]. Но ей, мол, такое пока ни к чему, ибо у нее есть образование, она счетовод, а счетоводы нужны везде. Если бы ходить за углем предложил я, жена объявила бы это идиотской шуткой.

Дом в Долине Сусликов прилепился под косогором, в самом низу. Он походил на пришедшую в упадок усадьбу английского дворянина, чье благородное имя осквернено, а стада покосил ящур. Сверху дом выглядел как обычное, несколько унылое строение, уютное, ну, скажем, как бетонный бункер. Но в долине, в пяти минутах ходу от всклокоченного городка, было покойно, что столь необходимо при патологических изменениях моего серого вещества. По долине гулял почти чистый западный ветер, и, несмотря на то что месяцем нашего переезда из микрорайона был студеный январь, я грезил о цветущих черешнях в садочках, об узеньких проулочках, украшенных первомайскими флажками и зелеными березками, мечтал о нежных чайных розах на грубом фоне штукатурки и прочей поэзии. Я представлял, как Малышка качается во дворике на качелях, которые я сооружу сам, своими собственными руками, как это делали мой отец и дед для своих детей. Ведь и деды их дедов тоже качались на качелях. Я видел, как на буйном разнотравье сада девочка возится с тремя изумительно теплыми кроликами вместо понурых городских собак и без передышки кричит: «Мама, папа, хочу есть!»

Моя жена тоже возвратилась к счастливым временам детства, когда на пороге родного дома она обувала огромные деревянные корабли, чтобы перебраться через кучи куриного помета к тому самому пресловутому деревянному строеньицу с вырезанным в дверях сердечком…

Она заявила, что никогда больше не купит ни одного яйца в лавке, и подвигла меня заложить небольшую птицеферму. Вскоре она действительно притащила откуда-то огромную курицу, хотя, весьма возможно, это был петух, с когтями как у грифа и гребешком зеленоватого цвета.

Мы окрестили ее Каролиной.

У Каролины имелись два довольно серьезных недостатка. Несмотря на исключительную прожорливость, из нее за несколько лет не выскочило ничего, что хотя бы отдаленно напоминало яйцо. Так как мы Каролину боялись, то позвали как-то бабку Ленцову, и она быстро и гуманно с ней покончила. Мясо Каролины годилось в пищу не более, чем маринованные дубовые доски. Это был второй, и последний, Каролинин недостаток.

С несомненной безответственностью мы недооценили чувства, возникшие у нашей Малышки к курице, первому живому существу в ее короткой жизни, которое девочка могла потрогать своими маленькими ручками, ибо Каролина была так стара, что не могла удрать, как другие куры: она в муке и страхе позволяла гладить себя, коматозно закатывая глаза, подернутые мутной пленкой.

Как мы ни скрывали от Малышки бесславный Каролинин конец, она все-таки оплакивала ее. Утешить ее было невозможно, она постоянно вспоминала глупую птицу, особенно перед сном, пока в качестве компенсации я не принес ей щенка. Это была девочка колли. Мы назвали ее Клеопатрой. Очаровательный клубок золотистой шерсти, из которого изящно выглядывала удлиненная ежиная мордочка.

Звезды, которые я зажег этим подарком в глазах нашей Малышки, никогда не горели с такой яркостью даже в расположении Южного Креста, ни тем более над Долиной Сусликов. Но вдруг мы обнаружили, что глазки нашего ребенка странно расширились и исторгли два ручейка, обильно огибающих маленький островок вздернутого носа.

На вопрос, почему она ревет, мы получили потрясающий ответ:

— Жаль, что наша Каролина умерла. Она бы так хорошо играла с собачкой!

Мы, вконец растерявшись, пытались внушить Малышке, что Клеопатра, в сущности, все-таки хищница и дружбы с ней Каролина, скорее всего, не пережила бы. Впрочем, вскоре стало очевидным, что собака столь дегенерирована постоянным генетическим отбором, что, живи она на свободе, запросто могла бы погибнуть по причине своей исключительной терпимости, а Каролина, скорее всего, выклевала бы ей глаза.

Из щенка Клеопатра превратилась в складненькую и в достаточной степени обидчивую даму, в обществе которой не полагалось повышать тон. Тем не менее это было единственное живое существо в нашем Триасе[29], как назвали мы наше жилище, хотя бы иногда послушное моим желаниям.

Мы льстили себя надеждой, что живой огонь оздоровит наше семейство и объединит вокруг пылающего очага, что мы станем читать нашему дитяти родившиеся в голове ее отца сказки, содержание которых отвечало бы чрезмерной впечатлительности нашей Малышки, то есть начисто исключало бы откармливание Бабой Ягой детей на предмет заклания. Такие посиделки должны были бы стать неким подобием тех длинных зимних вечеров в доме моих родителей, когда мы читали вслух трогательные рассказы Квидо Марии Выскочила[30] из католических календарей. Идиллия продолжалась до той самой минуты, пока я не осквернил этого великого писателя, сделав вольный перевод «Иисус Мария — Гоп-Гоп».

Но более всего нас с женой «обрадовало», что рядом, по соседству, проживал известный уголовник Франтишек Коула. В течение нескольких вечеров мы сидели, вооружившись старым отцовским ремнем, в ожидании нежелательного визита. Но Коула, оказывается, успел измениться к лучшему. Он женился, возил по улочкам коляску, в которой сидел его замурзанный сын, уже теперь похожий на маленького мафиозо. Отец нянчился с ним с примерной нежностью и о своем уголовном прошлом вспоминал как о периоде невинных забав, свойственных переходному возрасту.

Наш дом в том виде, каким он нам достался, не вызывал впечатления ни тепла, ни уюта.

Чуть более избалованную жену, чем моя, в таком жилище я мог поселить разве что в кандалах, по приговору суда. Но у меня была именно моя жена, и она, закатав рукава, принялась за дело.

Огромную роль в ее трудовом энтузиазме сыграла образность, с которой я живописал ей будущий вид нашего жилища. Кроме того, фантазия нашептала мне, будто я унаследовал от своего отца не только его талант краснобая, но и его же золотые руки.

Отец умел все. Тачать сапоги, покрывать крышу… В детстве я иногда, по принуждению, помогал ему, и это родило уверенность: коли мне, хоть и изредка, приходилось подавать ему мастерок или обувную колодку, значит, я, имея достаточную подготовку, способен овладеть всеми ремеслами.

Я совершал в этой области всевозможные попытки, что имело один существенный минус. Нанесенные при этом самому себе увечья не оплачивались по больничному. Вскоре выкристаллизовались два варианта: либо я свои рукодельные таланты окончательно растерял, либо у меня их вовсе не было.

Несделанных дел прибавлялось, ширились и всевозможные литературные задумки. Нереализованные наброски по сей день громоздятся в моих «авгиевых конюшнях».

А Малышка росла и требовала все больше времени и внимания.

И вдруг счастливое течение нашей жизни нарушилось. Меня, совсем некстати, прихватила хворь. Впрочем, не знаю, когда и какая хворь бывает кстати. Заболевание позвоночника исключило поднятие тяжестей, то есть то, чем я почти четверть века более или менее кормился. Кроме того, эта болезнь изощренно терзала меня и во всем ограничивала. На какое-то время недуг сделал решительно невозможным и сидение за пишущей машинкой.

Что же касается нашего Триаса, то все сроки для приглашения мастеров-профессионалов давно истекли. Уже заливало чердак, и необходимо было латать крышу.

Настелить десяток черепиц и заштукатурить стену — с таким делом я, даже при моих весьма умеренных технических талантах, совладал бы и сам. Но взобраться при коварстве моего позвоночного столба на крышу, водосточный желоб которой отделяет от плиток двора расстояние в 9 метров, я просто-напросто не отважился.

Могло статься, что с крыши меня пришлось бы снимать пожарникам или — того хуже — моя попытка окончилась бы на камнях двора, куда бы я загремел, перебив ноги-руки.

И я пригласил здоровенного кровельщика. Он опустошил наш холодильник и уничтожил скромные запасы пива. Он называл мою жену «мадамочкой» и весьма непринужденно похлопывал ее по заду. Мне он дружески «тыкал» и брал под сомнение мою сексуальную активность.

— Такой доходяга, мадамочка, — утверждал этот бодрый парнище, — по ночам годится, аккурат чтобы в темноте что-нибудь опрокинуть, а сказать, что это кошка! Но не больше! Ха!

У меня было огромное желание спустить его еще засветло с лестницы, но мне было запрещено поднимать тяжести, а этот тип весил не менее центнера. Кроме того, у нас здорово протекала крыша.

«Мадамочка» льстиво улыбалась и предусмотрительно прижималась спиной к стене.

Этот очаровательный трудяга свою работу закончил ровно через час и потребовал три сотни.

Когда туман в моей голове рассеялся, я дал ему, точнее, подарил одну сотню, сопроводив советом, чтоб он исчез раньше, чем я раздумаю. Позже мы прослышали, что этот грабитель-одиночка уже ободрал как липку не одного пенсионера в Долине Сусликов и бог весть где еще. Это была единственная сотня, о которой мы с женой когда-либо пожалели.

Из-за своей продолжительной болезни я потерял контакты с товарищами по шахте. Было самое время их наладить.

За двадцать пять лет я ни разу не встретил на шахте скрипачей, настройщиков роялей, а также звонарей. Всеми остальными ремеслами наши ребята владели. Включая ремесло могильщиков — этим делом занимался горняк-пенсионер Демеш. Но этого мне пока не требовалось. Ребята привели наш дом в полный порядок — естественно, за разумную плату. А к моей жене относились с почтительной застенчивостью. Нахваливали ее кулинарное искусство и вообще по-всячески подло льстили.

Ни с того ни с сего начала вдруг проявляться и стародавняя добрососедская солидарность, присущая жителям Долины Сусликов. Нашими соседями были главным образом шахтеры и горняки или пенсионеры этих же профессий. Когда бы я ни взялся рушить садовый забор или стенку хлева, тут же появлялись два-три советчика. Они не только давали высококвалифицированные советы, но и сами сразу брались за дело. Если перед нашим Триасом появлялась куча угля, откуда ни возьмись возникали вдруг люди с лопатами, и через минуту уже слышался ритмичный металлический скрежет, совсем как на шахте.

Единственно, кого я никак не мог найти, это слесаря-сантехника. Иные из моих приятелей с шахты, владеющие этим ремеслом, как на грех все лето были заняты на собственных стройках или помогали строиться своим родственникам. Они готовы были взяться за дело только через несколько месяцев, а в доме не было ванной. Моя жена отказывалась посещать городские бани или мыться в цинковой ванночке посреди кухни, чтоб я из врожденной лени и нелюбви к активной деятельности не возомнил, будто такой способ соблюдения личной гигиены способен удовлетворить ее насущные потребности. Кроме того, в городских банях частенько не бывало воды, а бани без воды, утверждала она, ни к чему. Строительные и водопроводно-канализационные работы в нашем городке проводила только районная стройконтора. Но она принимала заказы на сумму от пяти миллионов и выше. В таких капиталовложениях наш дом не нуждался. Я осмотрелся и среди новых соседей обнаружил Йозефа Сатрана, по прозванию Палец. Кроме всех тех ремесел, которыми владел мой отец, этот разбирался еще и в ремеслах современных, как, например, автомеханика и слесарное дело.

По соседству с Палецем жила в эдаком пряничном домике та самая бабушка Ленцова, которая отличалась добрым сердцем и страстью к кроссвордам. Это она была косвенной виновницей того, что мы назвали наш дом Триасом, так как от нее узнали, что ранний период мезозойской эры из пяти букв называется Триас. Напротив бабушки Ленцовой, в прекрасном саду, где цветущие деревья стояли словно запорошенные белейшим снегом, находился дом исключительной красоты, и принадлежал он мастеру портняжного искусства и бальных танцев Леошу Коничеку.

Палец меланхолично преследовал мою жену жадным взглядом, но по заду не хлопал.

В течение двух дней, пока он ставил ванну, жена изощрялась в приготовлении деликатесов.

У моей жены есть достойная всяческой похвалы привычка выяснять у людей, как им нравится ее угощение.

Палец был не таким уж большим знатоком тонких галантных комплиментов. Он выражал свое удовлетворение, пожалуй, на шахтерский лад:

— Ох и хорошо, д-девушка. Это получше, чем нажраться с-сажи!

После таких слов хозяйка с неудовольствием наблюдала, как ее дурно воспитанный муж утирает от смеха слезы и держится за живот.

Плату, в силу существующей традиции почти символическую, этому уникальному мастеру мне пришлось нести прямо домой. Он отказывался от денег не только по доброте душевной. Думаю, за эти два дня он успел влюбиться в мою жену. Палец любил всех женщин, проживающих в Долине Сусликов. Включая Гизелу, законную супругу цыгана Шимона, пока тот в ревнивом опьянении не вогнал Палецу в спину свой неразлучный нож.

ТЕТУШКА ИЗ ЧЕРВЕНОГО КОСТЕЛЬЦА

Как и предсказывал тот самый грубый педиатр, наша Малышка в благоприятном климате Долины Сусликов быстро ожила. Она завела кучу друзей, которые быстро обучили ее выбивать мячом стекла соседских окон, нарушать границы землевладений, перелезая через садовые заборы, а дома опустошать холодильник. Из ватаги ребят особо выделялась четверка братьев Давидковых в возрасте от двух до семи лет. Дома у них оставалась еще годовалая сестренка, которую они не брали с собой по одной-единственной причине, что она не овладела еще бегом с препятствиями в той степени, как это необходимо. У их матери при всем желании не хватало времени цацкаться с детьми. Именно потому-то Давидковы были абсолютно здоровы и постоянно голодны. Мальчишки звонили к нам в дверь и вместе с Малышкой, встав в кружок, сразу заполняли кухню.

Я до сих пор иногда как только урву на это капельку времени, предпринимаю попытки доставить своей жене хоть немножко радости. Но никогда не могу дать ей такой полноты счастья, какую доставляет четверка братьев Давидковых. Убежден, этого не в состоянии сделать ни один взрослый мужчина. Моя жена усаживается на карачки — в Моравии садятся именно на карачки, а не на корточки — посреди этого веселого балагана, держа в руках самую большую, какая имеется дома, миску, полную сливовых кнедликов. Дети открывают рты, как птички — клювы, а вместе с ними и наша, еще недавно страдавшая отсутствием аппетита, Малышка. И моя жена, обретя вдруг инстинкт ласточки, сует им поочередно кнедлики и бывает безмерно счастлива.

Я, с помощью товарищей и соседей, соорудил рядом с кухней некое подобие столовой. Теперь плюс к кухне мы получили жизненный простор, который нам до сих пор и во сне не снился. Наконец-то у меня появилось место для письменного стола. И я купил его. Достаточно дорогой и массивный. Этот серьезный предмет домашнего обихода я поместил в комнате, которую держал запертой, и создал на столе настоящий литературный бедлам.

Заболевание моего позвоночника оказалось хроническим, и на шахте мне пришлось принять место, отвечающее состоянию здоровья. Постоянная работа нашлась лишь в ночную смену. Наверху трудно подобрать что-либо для человека без квалификации хозяйственника, которому к тому же запрещено находиться на холоде, сквозняке, в сырости, а также таскать тяжести. Постоянная работа в ночную смену нарушила мой привычный распорядок литературной работы. Я уже не мог писать, как писал, выходя во вторую смену. Когда я работал в первую, то утро посвящал семье и дому. Сломался весь режим, и мой мозг начал благополучно отупевать. Писал я теперь чем дальше, тем хуже. Когда я дошел до тяжелого невротического состояния, то сделал вывод, что мне не хватает самой малости — полноценного ночного сна.

Как-то вскользь я пожаловался, и мне предложили оформить стипендию.

В словаре слово «стипендия» объясняется как денежная помощь, назначаемая обществом. В моей ситуации это было равноценно прекрасной сказке про двенадцать месяцев, посвященной исключительно писательскому труду.

Но денежная поддержка, которую я получил благодаря моей предыдущей общественно полезной деятельности, не смогла принудить меня хоть немного изменить собственную манеру работать. Время бежало, а я не только не знал, как закончить свой поддерживаемый обществом литературный труд, но, что главное, как приступить к нему. Имея за душой нуль без палочки, я уселся за книгу, которую под впечатлением неких социально-политических событий вынашивал несколько лет, но все как-то не отваживался изложить на бумаге. Кроме того, я довольно плохо представлял себе, насколько мне, ставшему неврастеником в результате десяти месяцев постоянного недосыпа, такая стипендия поможет войти в норму, ведь, что касается литературного творчества, я автор весьма недисциплинированный и спонтанный.

О чем буду писать, я представлял себе весьма туманно, как бывает, вероятно, глубокой осенью на набережной Темзы. Правда, время от времени в моей голове — обычно это случалось перед сном — мелькали очень четкие, более того, объемные картины и даже отдельные кадры, включающие острейшие диалоги. Однако вдруг ни с того ни с сего лента обрывалась, начиналась другая, не менее четкая и блистательная, но, увы, не имеющая никакой связи с предыдущей. Все это немного напоминало сумбур в голове у человека, идущего из кино, где он, уснув во время фильма, пробуждался ото сна, только когда жена будила его, потому что он слишком громко храпит…

Твое собственное творчество ставит перед тобой сверхзадачу придать подобным сомнамбулическим видениям возможно более четкие формы и строй в соответствии с законами избранного тобой жанра. Короче, превратить их в захватывающее повествование, от которого придут в восторг читатели и критика, а издательства завалят просьбами отдавать последующие рукописи им, и только им.

Но моя манера писать подобна эпилептическому припадку, и невозможно предвидеть заранее, во что это выльется. Одним из самых острых камней преткновения у подобной творческой манеры является факт, что автор не может знать всех сфер приложения человеческой деятельности. Со временем я создал сеть профессиональных советчиков, и для меня было бы идеальным знать наперед, из какой области мне понадобится совет. Но моей работе, естественно, чужд какой бы то ни было осознанный футуризм. И вот возникла все-таки ситуация, когда бег моей истории застопорился и зашел в тупик из-за моей полной неосведомленности о некоем лекарстве, содержащем ядовитые вещества.

Самое простое было закрыть пишущую машинку клеенкой и пойти выяснить к пану аптекарю. Он знает, чем я занимаюсь, и к моим странным вопросам относится терпимо, охотно на них отвечая.

Короткая разведка показала, что мой знакомец фармацевт уехал в отпуск в Югославию, к Адриатическому морю, и вернется только через две недели.

Две недели — четырнадцать дней — для стипендиата равняются четырнадцати тысячам световых лет.

Я обратился к его коллеге и, как принято выражаться в литературе, потерпел полное фиаско.

Сей верный хранитель фармацевтических тайн, увидав в моих руках упаковку, раздраженно заявил, что это дефицит и его изготовление в домашних условиях категорически запрещено. Мне не оставалось ничего иного, как бесславно ретироваться.

Теперь я был выспавшимся, материально поддержанным, то есть обеспеченным стипендией, но работа двигалась как-то не слишком. Поддержка общества душила меня, как гаррота[31]. Слишком долго меня кормил каждодневный труд за определенную мзду, чтобы я мог так сразу отучиться изо дня в день, вынь да положь, выдавать на-гора свою долю работы. Если я этого не делал, то в душе полагал, что пробездельничал день за счет государства.

Итак, я отсиживался за письменным столом у пишущей машинки, гонял в голове исключительно яркие, хотя и бессвязные, обрывки событий, с треском вырывал из машинки лист за листом, подкладывал под себя измятую бумагу, вскакивал и бежал прогуляться просто так или придумав какую-то цель — словом, со мной происходило все то, что случается обычно с абсолютно исчерпавшим себя литератором. Не последнее место занимал во мне страх, как бы в эту гнетущую ситуацию не вклинился какой-нибудь значительный юбилей, который вдохновил бы тетушку из Червеного Костельца нанести нам небольшой, эдак двух-трехнедельный, визитец. Спать она могла единственно в той комнате, где находился не только мой письменный стол, но и телевизор, а тетушка способна пялиться на экран от начала и до самого конца всех передач.

На целевых прогулках мне не приходило в голову ничего, кроме тетралогического подозрения:

1. Меня постиг творческий кризис, которого я так опасался.

2. Ни с того ни с сего я необратимо спятил.

3. Я никогда не должен был садиться за письменный стол и помышлять о литературном творчестве.

4. Все еще может наладиться, если я навсегда откажусь от своих литературных амбиций, учитывая пользу, которую это решение принесет чешской словесности, издательствам и редакторам.

В подобных сознательных рассуждениях протекало мое стипендиатское время. Точнее, оно ниспадало каскадами. Кроме того, меня преследовала навязчивая идея, будто я, поддержанный пособием, обязан сдать книгу до окончания стипендиатского срока, хотя о такого рода обязательствах мне никто не намекнул ни словечком.

Результат был прямо пропорционален качеству работы. Я сдал роман, который законам этого жанра соответствовал лишь иногда, как лишь иногда корень мандрагоры бывает похож на тело человека. И, естественно, сей факт критика не оставила без внимания.

Этот ляп я мог объяснить не иначе, нежели пунктом вторым приведенной выше тетралогии.

Мы обладали таким множеством «живого огня», что легко могли впасть в пироманию. Наша Малышка явно преуспевала. Более того, учась в первом классе, она притащила запись в дневнике о том, что «подбрасывала лапшу из супа на высоту двух метров».

Я не мог понять, как учительнице удалось с такой точностью это определить, но за такое сообщение готов был расцеловать ее: значит, наше дитя перестало быть кашляющей тихоней, патологически привязанной к родителям. Малышка преуспевала так стремительно, что во время очередного набега на чужие владения сломала ногу. Я был чрезвычайно горд, что мой ребенок способен нанести себе увечье, явно свидетельствующее о его жизнеспособности. Я достал забытую спортивную коляску, укутал Малышку в одеяло вместе с загипсованной ножкой, победоносно демонстрирующей ее активность, и принялся возить дочку по улочкам Долины Сусликов.

Один. Мы с женой в каком-то молчаливом согласии стали теперь отдавать предпочтение одиночеству. На прогулках и за трапезой. Перестали таскать Малышку в город, к тетке и дяде Выкоуковым, чтобы иметь возможность пойти вместе в театр или кино.

Постепенно мы прекратили встречи со всеми старыми приятелями. Каждый сам по себе опасался, что сомнения в максимальном удовлетворении нашим браком написаны у нас на лбу.

Первоначальный восторг жены пред моей литературной деятельностью куда-то испарился.

Вполне возможно, что причиной ее охлаждения, или в лучшем случае принудительного восхищения, стали мои неврастенические припадки при печатании под диктовку. Жена была хорошей машинисткой, выучилась печатать еще в молодости у профессионалов. Моя капельная метода по принципу протекающего корыта за ее пулеметной стрельбой угнаться не могла. Столь нервная диктовка привела к тому, что в скором времени жена была уже неспособна сделать двадцать ударов без опечатки, чем, с одной стороны, обильно питала мою неврастению, с другой — прогрессирующую убежденность в ее глобальной бестолковости. Меня, кроме всего прочего, стали посещать приступы копролалии, что означает болезненные позывы к непристойным выражениям.

В конце концов жена как-то встала из-за машинки и с исключительным спокойствием заявила, что по профессии она не более чем служащая предпенсионного возраста и помогать творческой деятельности писателя столь колоссального значения не пригодна. Даже как подсобная рабочая сила.

Разубеждать ее в таком решении было, с одной стороны, бесполезно, с другой — ниже моего достоинства. Я квалифицировал ее отказ как удар под дых.

Это было безосновательным отступлением от нашей неписаной, но само собой разумеющейся договоренности о том, что свои судьбы мы соединили не из низменных побуждений, нечестных и эгоистических, как метко говорится в суде во время бракоразводных процессов, но в высшей степени благородных. И она в соответствии с этим неписаным договором обязана, не затухая, гореть восторгом в отношении всяческих моих начинаний. И особенно литературных.

Что касается меня, то я был безукоризненным мужем и отцом. Более того, я относился вполне снисходительно к ее несовершенству в качестве секретарши. Никогда не прибегал к физическому насилию, и у нее не было необходимости звать на помощь соседей или, более того, милицию, как это делала ее соученица по средней школе, которая вышла замуж за агрессивного алкоголика. Моя жена обязана понимать, что взяла в мужья человека, с виду сурового и замкнутого, но вместе с тем храброго, нежного и внимательного, скрывающего под саркастической маской ласковую и добрую душу, благозвучную гармонию силы, мудрости и чувства, но который, давая любовь, пожинает равнодушие. И если она имела право на какие бы то ни было сомнения, то сомнения эти могли быть порождены лишь неуверенностью: а не слишком ли много во мне красоты, мужественности, силы и вулканического темперамента для одного мужчины?!

Помимо приведенных выше качеств, я внес в супружескую жизнь и свой драгоценный талант болтуна. И, наконец, среди окружающих бытует мнение, будто писанина дает невиданные заработки, что-то вроде годовой ренты богатого аристократа.

Один человек, который покупал на распродаже бракованные тарелки по одной кроне за штуку, малевал на них взбесившихся от страсти оленей или множество уродливых гномов и рахитичную девицу, выдаваемую им за Белоснежку, а потом, обвязав ленточкой, продавал эти тарелки по тридцать крон за штуку, так вот этот человек почему-то все втолковывал мне, будто за каждую книгу я огребаю полмиллиона. После трех кружек пива он согласился на четверть миллиона, но больше не уступил ни гроша. Уж он-то знает! Потому что его двоюродный брат, искусствовед, выпустил брошюрку по охране памятников и мгновенно разбогател. Удивительно! Но этот хорошо осведомленный человек чрезвычайно редко бывал трезвым и выглядел именно так, как может выглядеть субъект, малюющий на бракованных тарелках лесных зверей или толпу гномов с рахитичной девицей, которую может принять за Белоснежку лишь близорукий. И тем не менее этому субъекту многие люди верят. Среди них и я сам.

При таких обстоятельствах материальную неустойчивость нашего семейного бюджета могла вызывать лишь нерадивость и предосудительная расточительность хозяйки. Ибо для чего же еще она в таком случае соединила свою судьбу с моей? Или уже тогда она, коварная, продувная бестия, предполагала за мной возможность утопить ее в богатстве?! Да, не иначе!

Все это я знал, но из моей памяти напрочь испарились причины, почему же в таком случае женился на ней я. Более того, мне даже пришло в голову, что ей не следовало так легкомысленно пренебрегать теми благоприятными перспективами, о которых мне столько раз твердила тетушка из Червеного Костельца.

В разгар описанных мною событий тетушка из Червеного Костельца, эта редкостная женщина, заявилась-таки к нам, чтобы убедиться, не разбили ли мы огромную напольную вазу, подаренную ею племяннице в связи с печальным событием ее бракосочетания со мной.

Ваза давно разбита. Мне это удалось, когда я вступил в рукопашную схватку со шлангом пылесоса. Но я отдал вазу хорошему мастеру, он склеил ее, и теперь мы ставим ее порушенной стороной к стене. Тетушка этого не знает и, видимо, никогда не дознается. Моих книг она не читает, но не потому, что плохо видит. Она просто не страдает преувеличенной любовью к литераторам. Она обожает артистов, а именно Юрая Кукуру[32]. Выучилась у него нескольким словацким выражениям и пересыпает ими свою речь, как это делают графини, вплетая в свои разговоры французские остроты. Брак своей племянницы с пожилым чудаком, расточающим время, отведенное для жизни, в игре на клавишах пишущей машинки, она объявила большим нахальством с его стороны. По ее мнению, я должен посвятить себя исключительно молодой жене. Ведь моя жена могла выйти замуж:

a) за Чрезвычайного и Полномочного Посла Чехословацкой Социалистической Республики в Париже. Тогда она разъезжала бы в автомашине «рено» последней марки, а Диор не поспевал бы исполнять ее заказы;

b) за монтажника рентгеновских установок, который ездит в командировки в зарубежные страны, интересные с точки зрения твердой валюты. Этот окружил бы ее сертификатной роскошью;

c) за тракториста из родной деревни, который уже научился скидывать перед сном резиновые сапоги, загребает пять тысяч в месяц, помимо натуроплаты, и ждет ее по сей день;

d) за многих других, перечисление которых значительно увеличило бы листаж этого опуса, но никоим образом не прибавило мне уверенности в себе.

Моя жена ни одну из этих возможностей не использовала. Она была в высшей степени разборчива и потому вышла замуж именно за меня.

Перед тетушкой мы разыгрывали влюбленных, но тетушка полюбопытствовала, не изжога ли нас мучит. Эту видавшую виды особу мы не смогли обвести вокруг пальца. Она то и дело разглядывала свою племянницу против света и утверждала, что та бледна. Подчеркивала нашу разницу в возрасте и с большим знанием дела откровенно выведывала у нее, не испытывает ли она лишений в интимной супружеской жизни, пересыпая свои сомнения небезынтересными фактами из ее собственных отношений с покойным дядюшкой. Если верить этим фактам, могло показаться, будто бедняга дядюшка почил от чрезмерного увлечения той единственно стоящей областью супружеских утех, которых моя жена никогда не знала.

— У тебя, девочка, нет в жизни никаких радостей, — резюмировала тетушка свои наблюдения.

В конце концов она предложила посидеть с Малышкой, чтобы племянница могла хоть как-то развлечься. Одновременно милая старушка подвергла обстоятельной критике мою внешность и остатки былой красоты, сомневаясь, годен ли я в сопровождающие и не следует ли ей найти для племянницы кого-нибудь более подходящего.

Племянница сделала вид, будто тетушкино предложение провести вечер с нашим ребенком привело ее в сильнейший восторг. Это был бы прекрасный восторг, если б он не был таким истерическим. Подозреваю, что в ту минуту жена мечтала протанцевать со мной всю ночь с такой же силой, как пробудиться завтрашним утром с заячьей губой.

Был самый канун рождества. Лежал роскошный трехсантиметровый снег, и Малышка целый день каталась на санках с братьями Давидковыми. Страхи за ее слабое здоровье нас уже давно оставили. В тот день мы время от времени загоняли всю компанию к себе в дом, и нам удавалось накормить и переодеть их в сухое. Малышка росла, у нас оставалось множество детской одежды, которая отлично годилась мальчишкам и в порядке очередности переходила по старшинству от брата к брату. Из эмоциональной жизни Малышки ушла курица Каролина, и сейчас она любила старшего Давидека. Он чрезвычайно импонировал ей бойкостью нрава, отвагой, каким-то недетским рыцарством и весьма изощренными измышлениями любого озорства.

Мы уложили одичалую и взмыленную дочь спать и сразу же после телевизионной «Вечерней сказки» вышли из дому, чтобы успеть пригласить наших единственных друзей в единственное живенское ночное заведение — бар «Озирис».

Друзья с сожалением отказались. С одной стороны, они были не в состоянии так быстро обеспечить присмотр за детьми, с другой — выйдя из-под тетушкиной опеки, мы держались совсем как дипломаты двух враждующих государств, из которых ни один не имеет полномочий своего правительства первым объявить войну.

В баре «Озирис» было так же пусто, как бывает на вокзале около трех часов утра. Зарплату на шахтах и рудниках еще не выдали, и музыканты играли для одной-единственной пары. У кавалера были очень длинные и очень редкие волосы и какой-то дурацкий пиджак в клетку. В продолжение всего танго он извивался ужом и все время норовил обглодать физиономию своей дамы. Музыканты играли без энтузиазма и, вместо того чтобы работать, наблюдали за танцующими, видимо, их занимало, куда партнер сплюнет откушенный у дамы нос. В антракте то бас, то флейта, то гитара отпускали непринужденные реплики в адрес танцующих. На обтянутых черной тканью креслах развалясь сидели несколько местных плейбоев[33].

В этой скорбной атмосфере мы с женой оттанцевали два или три нудных танца. Осторожность, с которой мы прикасались один к другому, лишь окончательно подтвердила нашу уверенность, что уже исчерпано все. И от супружески враждебных и искренне дружеских, через простецко-моравские до понимающе-любовных отношений мы благополучно подошли к нулю. Наступил некий неопределенный период, когда стынет в жилах кровь, немеет язык и все эмоции истощены.

В баре «Озирис» мы продержались до двух часов ночи. Ни один из нас не решился сказать первым, что ему здесь скучно. Точнее, что ему не было бы скучно, если б он был здесь не с тем, с кем есть. Возможно, нам обоим синхронно пригрезился оптимальный выход: завтра к нам в дверь позвонит абсолютно незнакомый мне мужчина либо незнакомая моей жене женщина и трагически провозгласят, что того или ту любят так, что не могут без него-нее жить. Что же касается детей, все утрясется.

Домой мы приехали в такси. Жизнерадостный водитель заверил нас, что мы можем целоваться, он-де к этому привычен.

Малышка и тетушка против ожидания не спали. Наоборот, Малышка шаловливо скакала по чехлам и оживленно щебетала. Чересчур оживленно для столь позднего часа. Тетушка жаловалась, что Малышка с вечера сильно кашляла и что в целом доме она не могла найти липового чая. Липовый цвет у нас был, но на чердаке. Нам он уже давно ни к чему. А так как Малышка от кашля просыпалась, тетушка зашла к своей здешней приятельнице. И хотя у той липового цвета не оказалось, зато были большие запасы медикаментов, скопившихся еще с времен основания старейшей живенской лекарни, фасад которой украшали сграфитто, эскизы которых делал еще Микулаш Алеш[34].

Соседка дала тетушке лекарство, после которого Малышка перестала кашлять, но отказывалась спать.

Малышка действительно не выглядела сонной. Она кинулась мне на шею и начала сбивчиво нести какую-то чушь, подобную, вероятно, тем сказкам, которые пытался придумать Ярослав Гашек…

…Жил, мол, был мужик, он был королем и взял себе в жены подпаска…

Мы с женой насторожились. Малышка знала все свои сказки слово в слово. Как и все дети, она очень переживала, если мы, читая текст, делали отступления, переставляли слова или опускали союз, и нетерпеливо поправляла нас.

Жар. Высокая температура.

Сколько раз это случалось, когда мы жили еще в городском микрорайоне! Они сопровождали все ее ангины, воспаления среднего уха, насморки, кашель. Мы переглянулись, и наша взаимная неприязнь отступила.

Термометр, однако, показывал нормальную температуру, но мне приходилось удерживать Малышку силой. Она, не переставая, вертелась и крутилась и все несла, все несла чепуху, убеждая нас, будто в стеклянной двери дыра и через нее пролез черт. Она скороговоркой перечислила всех обитателей зоопарка, которые перебрались из Тройи[35] к ее кроватке. Зрачки расширены, как у актрисы от атропина. Руки дрожат. Малышка все пыталась показать, куда пробежал тот или другой дикий зверь, она рвалась из кроватки, спасаясь от нападения змеи, и в ужасе сбрасывала с животика несуществующих пауков, которых никогда прежде не боялась.

Потом она позабыла страх, и ее начали привлекать блестящие предметы. Заинтересовало обручальное кольцо матери. Она хотела схватить его, но промахнулась. Девочка видела все сдвоенным, как видят пьяные.

Это были не простуда, не жар, это было что-то многим худшее. Менингит.

Менингит! Такой диагноз поставил я сам, но не отважился поделиться с женой. Я помчался в «Скорую».

Врач оказался седовласым человеком лет шестидесяти. Он вызывал доверие, но лишь до того момента, пока не сказал, что не обнаружил у Малышки ничего подозрительного. Держался он с исключительным спокойствием. Посоветовал не волновать ребенка излишними страхами. Температура, дескать, у нее незначительная.

Он был прав. Если учесть ее поведение, то температура у девочки была, как у мороженого тунца.

Седины в наших волосах прибавлялось на глазах. Доктор оставил нас, сунув несколько таблеток ацилпирина. Моих опасений он вообще не слушал. Может быть, устал после ночного дежурства или был чем-то огорчен. Может быть, ошибка была в том, что о серьезности состояния ребенка говорил с ним я. Моя жена в пиковых ситуациях, которые невозможно разрешить собственными силами, ведет себя значительно спокойнее. Доктор мог счесть меня запоздалым отцом, который придирчиво гоняет врачей, если его любимчик пукнет на октаву тоньше. Доктор настойчиво рекомендовал мне успокоиться.

Мы были спокойны, как собственные гипсовые маски, но нашей Малышке это не помогло. Ее уже было невозможно удержать в постельке, окруженной зыбкими и явно жуткими видениями. Ее бормотание становилось все неразборчивее.

Я помчался звонить нашим друзьям. Оба они врачи и, если б находились дома, пришли бы среди ночи. Но он был на дежурстве в медпункте в тридцати километрах отсюда, а она с детьми отдыхала в горах.

Когда я вернулся, поведение Малышки радикально изменилось. Неестественная живость сменилась полнейшей апатией. Лицо приобрело цвет спелой сливы, глаза закрыты, а вокруг глаз тени, которые может нанести лишь последний гример… Ее мать надевала пальто.

Нам показалось, что прошло несколько веков, пока молодой врач в больнице окончил осмотр и вышел в коридор. Он деликатно выпроводил мою жену за дверь, видимо, чтоб она не рухнула в обморок. Мне он сказал, что у Малышки останавливается сердце, но он не знает почему. Сейчас ее уже везут в реанимационное отделение детской клиники в Праге. Мы пока не нужны. Доброй ночи.

Настало утро, но и оно не было добрым.

Еще через несколько веков врач пражской клиники строго спросил меня по телефону, где могла наша Малышка взять наркотики. Я в соответствии с истиной ответил, что самый сильный наркотик, который можно достать в нашем доме, — питьевая сода. Врач хотел знать точно, как прошли последние двадцать четыре часа. Это касалось пациентки. Какие лекарства мы ей давали? Мы очень легко вычислили, какое лекарство могла ей дать тетушка.

— Прочтите мне название, — приказал голос в телефонной трубке.

— Со-лю-тан, — прочел я по слогам. Трубка щелкнула раньше, чем я успел продиктовать по буквам.

Всего через каких-нибудь семьдесят часов мы узнали, что Малышка вне опасности. Что она задает кучу вопросов: где она, почему не дома, где мама с папой, почему на ней не ее рубашка с медвежатами, почему у доктора борода и усы, а если уж они у него есть, то почему седая только борода. По просьбе окружающих она исполняет песенку «Прыгал пес через овес» и какой-то шлягер про кондитерскую с сомнительной репутацией. С нами говорил пожилой профессор, которому этот шлягер весьма нравится еще с детства.

На исходе этих трех дней мы с женой, захлебываясь и задыхаясь, с трудом убедили один другого, что ни я, ни она не склонны к истерии. Из чего, само собой, вытекало, что мы останемся вместе, что бы с нами ни случилось. «Что бы ни случилось» могло означать — все, что угодно.

Это было еще одно, надеюсь последнее, испытание достоинств моей жены. При поспешности в переоценке ценностей с нами, как с первичной ячейкой общества, могло случиться всякое. Наш Триас мог взлететь на воздух или сгореть, как это случилось с домом нашего соседа Йозефа Сатрана. Мы могли заболеть неизлечимой болезнью. В нашу дверь мог позвонить совершенно незнакомый мне мужчина или совершенно незнакомая моей жене женщина и заявить, что того или ту он-она любит так, что жить без него-нее не может. Могла вернуться тетушка из Червеного Костельца. Ее исчезновения в то затуманенное страхом время мы не заметили, хотя ни в чем ее не винили. Тетушка сроду лечила кашель липовым чаем, отваром лука или мятными лепешками с медом. О воздействии таких ядов, как кодеин, кофеин, эфедрин или черт его знает что там еще, если их неправильно принимать, она и понятия не имела.

У нас могли вдруг поочередно или скопом разболеться зубы, издатель мог вернуть мне оплаченный стипендией эрзацроман, сопроводив советом побольше читать художественную литературу.

С каждым могло и может стрястись что угодно. Никто из представителей рода человеческого ни от чего не застрахован. Но чтобы мы с женой добровольно оставили друг друга, такого никогда случиться не может.

Итак, мы пришли к выводу, что хоть наше супружество, подобно многим другим, и потерпело крушение, но нам придется пройти вместе еще через многие испытания и мы будем делить и горести и радости, пока один из нас не уйдет туда, откуда нет возврата…

КАК НАДО УМИРАТЬ

Повесть

Перевод Н. Васильевой

Редактор Н. Аросева

© František Stavinoha, 1975

I

Мужчина, который щурился на Гришу при тусклом свете грязного фонаря, вызывал какие угодно чувства, кроме доверия. Человек бывалый сказал бы, что незнакомцу лет пятьдесят-шестьдесят. Но Гриша был очень молод и совсем неопытен, если не считать того опыта, какой он приобрел недавно, скитаясь с Митей Сибиряком: опыта травимого зверя, которому лишь ненадолго выпала возможность активно защищаться. Поэтому пока Гриша понял лишь одно: перед ним очень старый человек.

Гриша сознавал: в его положении необходимо как можно быстрее разгадать, что это за человек. От этого зависело ближайшее Гришино будущее. Несмотря на свою молодость и неискушенность, это свое будущее он оценивал весьма скептически. А так как времени на изучение чужого лица не было, Гриша постарался компенсировать это пристальностью взгляда.

Этот взгляд и тяжелый пистолет в его руке заставили старика в страхе отпрянуть. Гриша отметил про себя его опущенные, когда-то могучие плечи под накинутым поношенным пальто… Широкие заплатанные брюки. Лицо. С какими-то стершимися чертами. Мутные, слезящиеся глаза, выпученные то ли от испуга, то ли уж такие от природы. К массивному черепу липли прядки волос.

Внезапный испуг — вот все, что можно было прочесть на лице старика, злого умысла оно не выражало.

В подобном положении Гришка очутился впервые — один, без Мити Сибиряка, чье присутствие всегда ободряло его. У спокойного, деловитого Сибиряка Гриша научился не терять присутствия духа даже при худших обстоятельствах. Присутствия духа и надежды, равной уверенности, что Митя Сибиряк обязательно найдет выход. Эта надежда Гришу и теперь поддерживала, хотя Мити Сибиряка уже не было в живых. За время дружбы с Сибиряком Гришка перенял от него многое и накрепко запомнил твердое — хотя и не высказанное — правило: без надежды ты мертв, даже если пыхтишь, как транссибирский экспресс.

Сунув пистолет в карман куртки, Гриша сделал успокаивающий жест и пробормотал:

— Ничего…

В горле у старика захрипело. Грише показалось, он хочет что-то сказать — и не может. Гриша напряг слух, стараясь не упустить чего-либо, что позволило бы понять намерения этого человека, но не услышал ничего, кроме хрипа, прерываемого сиплым дыханием.

— Ни-че-во, — выдавил наконец из себя старик.

Гриша облегченно вздохнул. Не очень-то пространная речь, однако враждебности в тоне не ощущалось. Более того, слово-то было русское. Это успокоило Гришу настолько, что он даже не схватился за пистолет, когда старик приблизился и протянул к нему руку.

Гриша снова насторожился — в руке что-то было.

Появление старика на время заставило забыть страшный голод. У Гриши ничего не было во рту с тех пор, как они с Митей Сибиряком доели последний кусок козлятины. Сколько времени прошло? Вечность? Гриша не знал, потому что, зарывшись в гнилую солому, то и дело проваливался в обморочный сон. Просыпался от лихорадки — такой сильной, что зуб на зуб не попадал.

Холод и голод. Все прочие ощущения притупились. Пока он был еще способен на юмор висельника, вспоминал, как когда-то, в доисторические времена, в консерватории шутил Василий Петрович, преподаватель композиции. Намекая на слабые успехи студентов, предпочитавших бегать за девушками, он говаривал: «Старайтесь обуздать инстинкт размножения во имя инстинкта самосохранения».

Эх, Василий Петрович, первый-то инстинкт я уже, кажется, начисто утратил, невесело улыбнулся Гриша, лежа на гнилой соломе. Потом холод и голод вообще отняли у него способность мыслить.

Он был голоден и совсем окоченел. Ни рваная рана на ладони, ни острая боль в груди не доставляли ему таких страданий, как пронизывающий до костей холод и голод, который как кислота разъедал его внутренности. В лихорадке Гриша сдирал кору с ветхих, источенных древоточцем стен сарая и ел ее. Давясь, глотал древесную труху, от которой начиналась резь в желудке. И снова в изнеможении погружался в сон.

А старик принес еду. Гриша безошибочно узнал запах еды. Тот, кто плохо помнит, когда ел в последний раз, не может ошибиться.

Хотя старик и не внушал доверия, но выбора у Гриши не было. И он решил на ближайшее будущее поверить ему.

А ближайшее будущее оказалось сверх ожидания неплохим. Две ржаные лепешки, чуть подгоревшие, испеченные прямо на плите, еще теплые, и бидончик молока. Лепешки были завернуты в обрывок старой газеты, а бидончик висел у старика на мизинце, точно на сучке.

Старик подал еду Грише просто, как дает бедняк бедняку. Как дает человек, который знает, что такое голод.

Гриша ел. И если бы он в ту минуту мог хоть что-то испытывать, то лишь одно: никогда в жизни он не ел ничего вкуснее. Даже в детстве, в их маленькой московской квартире на Усачевке, когда тетя Дуняша готовила разные лакомства специально для него. Вообще тетя Дуняша любила его без памяти. Вечно лезла целоваться, а губы у нее всегда были липкие от сладостей, которых успевала отведать, пока готовила. Она ему и во двор выносила что-нибудь сладенькое. Гриша втайне бесился и втайне же разделял мнение своего отчима, Владимира Осиповича, что тетя Дуняша слегка чокнутая. Сам-то Гриша считал тетку чокнутой здорово: из-за ее вечных забот ребята прозвали Гришу «маменькиным сынком». Это прозвище больше всего угнетало мальчика. Но тете он ничего не говорил — очень уж обижалась. И еще побаивался, как бы, рассердившись, тетя не прекратила поставку сладостей, а это в его расчеты не входило. И он только изредка жаловался на тетю маме. Мама работала учительницей, да еще выполняла уйму общественных нагрузок, так что подчас и не знала, за какое дело прежде браться. А по вечерам проверяла стопки перепачканных тетрадок. И конечно же, только радовалась, что заботу о сыне взяла на себя тетя Дуняша.

У Гришиной ласковой мамы было героическое прошлое. Родилась она в донской казачьей станице. И прежде чем революционным вихрем занесло ее в Москву, еще девушкой принимала участие в Великой Октябрьской революции.

Если и удавалось упросить маму рассказать о своем детстве и юности, она избегала ярких разговоров о собственном героизме. Но Гришка многое додумал, дофантазировал сам.

Романтика казачьей жизни, где конь — брат, шашка — сестра, а привольная степь — дом родной, волновала мальчика и заставляла размышлять. Поначалу он не понимал, как могли бедные казаки послушаться богатеев-атаманов и стать на сторону белых. Мать объяснила Грише, что потом казачья беднота в большинстве своем пришла в революцию. Как пришел в революцию и мамин отец, который раньше о красных и слышать не желал, а потом, уже под виселицей, ударил ногой белогвардейца-палача и крикнул: «К черту, белая сволочь! Без тебя знаю, как надо умирать!»

Бог весть откуда мать знала про этот эпизод. Видеть это она не могла — тогда она сама погибла бы, — но жизнь революционеров непроста, а действительность превосходила самое буйное воображение. Гриша с величайшей охотой уверовал в эту историю о своем гордом и непреклонном деде. Выспрашивал у матери подробности, о которых та не знала — ведь ей самой рассказали о гибели отца другие люди. Зато она часто вспоминала о своем детстве в казачьих степях, о матери, братьях и сестрах. Об отце, человеке гордом и мужественном, но таком же казаке, как и все в станице, мама девочкой не раз отведала его казачьего ремня. Короткой, но яркой историей своей семьи Гриша очень гордился.

Тете Дуняше не нравилось, что ее Гришеньке «забивают голову разными глупостями». Гриша впадал в буйную детскую ярость и презрительно звал тетю Дуняшу просто Дуней, опуская «тетю», что пожилая тетушка воспринимала весьма болезненно. И нет-нет да и устраивала небольшую семейную сцену. Объявляла забастовку, отказываясь готовить, запиралась в своей комнате и начинала голодать. В таких случаях Гриша попрекал мать Дуняшей, не понимая, как это у красной революционерки и дочери казачьего героя этакая сестра. Вот тогда-то он узнал, что тетя Дуняша — сестра его родного отца Григория Даниловича, живущего в Сочи. Гришу удивили эти запутанные семейные отношения. Но он обрадовался, что тетя Дуняша не мамина сестра, и после настоятельных просьб матери решил в дальнейшем признать за Дуней законное звание тетки.

Гриша съел лепешку, запивая молоком. Это было вкусно. Он не мог подобрать достойного сравнения для этого вкуса, ведь то был вкус жизни. А жизнь Гриша любил, как можно любить ее в двадцать два года.

Минуту назад, еще не утолив голода, в порыве благодарности, он готов был обнять старика, и не только за еду. Но сейчас Гриша был почти сыт. К нему отчасти вернулись силы, сознание своего положения и долга солдата. Он вспомнил еще одно правило Мити Сибиряка — Гриша все еще оставался студентом и хорошо запоминал уроки. Правило гласило: если сегодня у тебя есть кусок хлеба — считай, что его половина. Завтра, когда взойдет солнце, ты снова захочешь есть. И то, и другое — непреложная истина.

Поэтому он завернул вторую лепешку в газету и сунул в карман. Молоко выпил все. Не мог оторваться, пока не выпил все до последней капли.

Старик тряхнул пустой посудиной, на лице его появилось что-то вроде понимающей улыбки, которая в свете фонаря смахивала на злобную ухмылку. Гриша не знал, что и подумать. А старик показал на карман Гришиной куртки, в котором исчезла вторая лепешка.

— Снез то[36], Иване! — сказал он.

Гриша не понял. Для него эта ржаная лепешка была бесценна. В первую минуту он испугался, подумав, что незнакомец требует ее обратно.

Старик подошел ближе и коснулся Гришиной куртки.

— Снез то, — повторил он. — Осушек[37], снез то.

Гриша настороженно отодвинулся. Вместе с лепешкой в кармане лежал пистолет. Пистолет образца двадцать четыре, девятимиллиметрового калибра. За то, чтобы добыть его, Митя Сибиряк заплатил жизнью. Это оружие да ржаная лепешка стали теперь его надеждой. Гриша не собирался отдавать ни того ни другого.

Заметив, что русский насторожился, старик сказал успокаивающе:

— Ни-че-во, — и пальцем показал на свой рот. — Ез[38]. Ез, Иване.

Гриша все еще не понимал.

— Ез, Иване, — настойчиво повторял старик. — Зитра пшинесу. Хлеба, млеко[39].

Старик поднял фонарь, чтобы увидеть лицо русского. Увидел, видимо, не то, на что рассчитывал. Помолчал, подумал. Вспомнил что-то и улыбнулся.

— Хлеб, — сказал он по-русски. — Зав-тра принесу. Зав-тра вье-чером. Ку-шай, снез то.

И он усердно показывал на карман, во избежание недоразумений, на собственный.

Гриша понял, широко улыбнулся. За такую улыбку когда-то многие девушки с Усачевки пошли бы в огонь и в воду. Но старик удовлетворенно что-то прохрипел, шутливо откозырял и повернулся к русскому сутулой спиной. Гриша успел заметить, что, выходя из сарая, он задул фонарь.

Гриша остался один. Все, что сказал и сделал этот неожиданно появившийся старик, явно свидетельствовало о его намерении помогать Грише и дальше. Он немного приободрился. И зачем бы старику приводить сюда немцев?! Уж коли он принес еду, значит, без сомнения, знал о Гришином пребывании в сарае. Выдать его он мог бы сразу.

После еды Гришу клонило в сон, но он запрещал себе спать: думал о том, что его накормили, значит, в этом мире, который вдруг стал для него болезненно искаженным и неправдоподобно изменившимся, есть кто-то, кто знает о нем и по-доброму к нему относится. Ему захотелось помечтать, как когда-то в детстве перед сном в их маленькой квартирке на Усачевке. Как мечтал, когда с ним случалось что-то прекрасное и неожиданное. В то далекое время он говорил себе: «Не буду спать. Еще немножечко подумаю об этом…»

Заснуть мешали и пульсирующая боль в раненой ладони, и жжение в груди. Но Гриша надеялся, что старик накормит его и позволит отлежаться в сарае, пока он не начнет вставать. Вполне возможно, что этот человек совсем не такой, каким кажется. А может, он и с партизанами связан?

Гриша знал, что находится где-то высоко в горах. Это он все-таки успел заметить, когда его вел сюда тот оборванный улыбчивый парнишка, за которого он, как за последнюю надежду, в минуту отчаяния ухватился на железнодорожной станции. Помогали же им в Словакии самые разные люди, совсем не похожие на героев!

Да, надо найти связь. Только тогда он сможет продолжать борьбу.

Несмотря на отчаянное положение, в котором он оказался, Гриша всем своим существом надеялся продолжать борьбу. Он, как, наверное, любой советский юноша в ту пору, был непоколебимо убежден, что великая битва русского народа не может обойтись без его участия. А его нынешняя беспомощность равносильна дезертирству.

До того часа, когда безумный ефрейтор напал на Советский Союз, Гриша воспринимал слова «родина» и «народ» не без усмешки, полагая, что это уместно в миросозерцании юного интеллектуала. Но, как только опасность стала реальной, когда в его страну вторглись обуянные идеей мирового господства полчища «сверхчеловеков», усмешек как не бывало. Неодолимая любовь к Родине заняла все помыслы Гриши. Забыты были мечты о собственном будущем, которым он так часто предавался, забыты влюбленности, от которых он столько страдал. Осталось лишь чувство кровного родства со своей страной, с народом, из которого он вышел.

Обо всем этом Гриша, разумеется, никогда не говорил. Никакие слова не казались ему достойными выразить патриотическое чувство, да и не нужно это было ему. Он хотел быть солдатом, как Митя Сибиряк и многие другие, которых он узнал с тех пор, как мама и тетя Дуняша проводили его на московский вокзал.

Митя Сибиряк был отличный солдат и хороший человек. Но сейчас Гриша считал, что при налете на полицейский участок они совершили ошибки, которые им обоим слишком дорого обошлись: погиб Митя, а сам он попал в такое отчаянное положение.

А налет этот организовал Дмитрий, и все из-за своего неуемного желания раздобыть оружие…

После разгрома отряда, отступавшего из-под заснеженных вершин словацких гор на моравскую сторону, они с Митей остались одни. Сначала уходили с небольшой группой, но какой-то перепуганный деревенский житель выдал ее немцам — а те немедленно бросили против партизан сотню карателей. Каратели напали на группу, укрывшуюся в старой пастушьей хижине, стоявшей над глубоким обрывом. Партизаны рассчитывали, что здесь им удастся отдохнуть и собраться с силами.

Петр, цыган, парень немного старше Гриши, стоял той ночью в карауле. Вдруг он услышал повизгиванье собак, которых каратели не могли унять, а потом заметил и какие-то тени на склоне под хижиной и тогда открыл предупредительный огонь. Он погиб первым. Эсэсовцы прошили из пулемета место, где он стоял, и первая же очередь скосила Петра.

Митя Сибиряк выскочил из хижины, едва началась стрельба. На бегу он задел Гришу ногой по лицу, чертыхнулся. Гриша бросился следом за ним без оружия — автомат он потерял, когда уходил от преследования, переправляясь через реку, едва затянувшуюся льдом у берегов.

Партизаны, оставшиеся в хижине, начали отстреливаться.

Митя, надежно укрытый, открыл по наступающим немцам яростный огонь. Гриша, как всегда в бою, держался возле него.

Отбиться от немцев не удалось: они окружили хижину и закидали ее ручными гранатами.

Так погибли:

Петр Варади, цыган, по прозвищу Черный Петр, — этот веселый парень очень любил петь.

Войтех Житник, коммунист, бывший поденщик и вязальщик метел из валашской деревни, восстание освободило его из нацистской тюрьмы в Зволене. Он хорошо знал округу и жителей, был в группе проводником.

Йозеф Хлапчик, шахтер из Остравы, мастак на грубоватые шутки, даже в адрес родной матери, а на самом деле нежнейшей души человек.

Юрай Поничан, лесоруб. Весельчак и бабник: ни одна девушка не могла устоять перед ним.

Борис Мартемьянович Маторин, сержант Красной Армии. Раньше был учителем, а перед самой войной — литератором. Говорил мало и только о том, что, когда наступит мирное время, он купит дачу, будет попивать чаек и писать роман о войне.

Когда добрались до обрыва, Митя Сибиряк отшвырнул было в ярости автомат с пустой обоймой, но тут же поднял его и взглядом приказал Грише: «Прыгай!»

Гриша заглянул в озаренную луной, местами заснеженную глубину и пожалел, что у него нет крыльев. Он не прыгнул — скатился по крутому каменистому обрыву, инстинктивно хватаясь за острые камни. Почувствовал резкую боль в распоротой ладони, мелкие камешки хлестали его по лицу. Спуск, точнее, низвержение показалось ему бесконечным. И только низкорослый дубняк приостановил его падение. Он лежал, не зная, жив ли. Опомнился от резкого рывка и пары крепких оплеух, отвешенных ручищей Мити Сибиряка.

Эсэсовцам, ошалевшим от успеха, и в голову не пришло, что кто-то мог спастись. Это была одна из тех операций, которые в немецких рапортах фигурировали как «блиц-акцион». Количество погибших эсэсовцев в донесениях, как правило, сокращалось, зато неизменно возрастала численность уничтоженного противника.

Потом Гриша и Митя Сибиряк, усталые и голодные, бродили по окрестностям. Предательство, повлекшее за собой гибель группы, подорвало доверие к местным жителям.

На третий день им удалось набрести на одинокую горную избушку, за которой они сначала долго наблюдали, лежа в снегу на опушке. Из трубы поднимался дым, но никто из избушки не выходил.

Голод заставил их рискнуть.

В избе они нашли больного старика и перепуганного полуголого ребенка. На плите в горшке булькало какое-то варево. Митя вытащил оттуда кусок козлятины. Часть они съели на месте, остаток спрятали в сумку. Как сумели, поблагодарили старика, который отрезал им еще ломоть хлеба, и скрылись, приложив к губам палец.

После еды оба немного приободрились. Митю больше всего угнетало то, что они безоружны. Прижимая к себе автомат, он мечтал о полной обойме.

Но что может сделать советский солдат и сибирский охотник во вражеском тылу без оружия?! Он словно заяц на открытом месте. Митя горько сетовал и строил планы налета на жандармский участок. Ведь жандармы — единственные среди местного населения, у кого есть оружие. К тому же жандармы хоть и боятся партизан, но и сочувствуют им. Пожалуй, есть надежда, что они не станут особенно сопротивляться. Встретить жандармский патруль во время обхода — а это было бы самое лучшее — им не удалось, не удалось и разыскать партизан.

От избушки, где они разжились козлятиной, спустились в долину, к довольно большой деревне. Митя, немного понимавший здешний язык, разузнал у того старика, что в деревне размещен жандармский участок. О немецком гарнизоне старик ничего не слыхал.

Примерно в часе ходьбы до деревни они наткнулись на сгоревший дом лесника. Обугленные стены хотя бы укрывали от ветра. Устроились на пепелище, а когда стемнело, двинулись на разведку.

Всю ночь наблюдали за деревней. Днем, сменяя друг друга, следили за ней с лесистого холма. Пролетели самолеты, узнали — наши. Это был привет с Большой земли, но им помочь никто не мог. Солдаты, которым доводилось лежать в снегу, без оружия, голодными и обессилевшими, вдалеке от своих, во вражеском тылу, за тысячи километров от дома, поймут, что они испытывали.

Примерно в девять часов утра Гриша увидел, как из одного дома вышел коренастый жандарм. Его же вечером, незадолго до темноты, заметил и Митя Сибиряк. Жандарма сопровождал второй, судя по походке и фигуре, помоложе. Установить, пустует ли участок днем, не удалось. Но если и пустует, все равно заперт. Немецкие солдаты не появлялись.

Напасть решили следующей ночью. Продвигались ползком след в след. Гриша отметил: никто не может красться так бесшумно, как сибирский охотник. Даже чуткие деревенские собаки ничего не услышали. Митя умело выбирал путь, Гриша был уверен в успехе. Он верил Сибиряку, как верит мальчик мужчине, который годится ему в отцы и не раз показал себя в бою.

В какой-то избе заплакал ребенок. Сквозь затемнение из окон проникали бледные узкие полоски света.

Обитая железом калитка жандармского участка вопреки ожиданиям оказалась незапертой. Входная дверь тоже. Ведущая к дому дорожка и ступеньки крыльца были покрыты льдом. Жандармы не утруждали себя уборкой.

За первой же дверью, ведущей в комнату слева, Гриша и Сибиряк услышали голоса и шлепанье карт. Митя Сибиряк локтем нажал на дверную ручку, просунул в щель автомат и направил его на двоих мужчин.

— Руки вверх! — сказал он по-русски, для верности добавил по-немецки: — Хенде хох!

В караульном помещении жарко топилась опилками железная печурка. Оба жандарма скинули мундиры, ремни с кобурами и пистолетами висели на спинке стула.

Оба подняли руки и встали, ошеломленные неожиданностью. Стул под тяжестью мундира, ремня и кобуры с грохотом упал.

Младший жандарм машинально нагнулся поднять стул. Его рука оказалась в опасной близости от пистолета.

Митя из всей силы пнул его в зад. От мощного толчка полицейский вылетел в открытую дверь и сбил с ног стоявшего в дверях безоружного Гришу. Обезумев от страха, полицейский кинулся на чердак. Гриша, подхватив кобуру с пистолетом, рванул по лестнице следом за ним.

Вдруг он ощутил удар по голове такой силы, что перед глазами у него закружились радужные расплывчатые круги, потом ослепительная вспышка сменилась кромешной тьмой…

Немецких солдат Гриша с Митей Сибиряком не обнаружили в деревне лишь случайно. Квартирующие здесь двенадцать фольксштурмовиков под командой ефрейтора Ганса Иоахима Вебера отнюдь не были нордическими героями. Отрезвленные войной «папаши» не годились ни для какой иной службы. Они коротали время, рассказывая солдатские байки да играя на губной гармонике, лишний раз высовываться на мороз их вовсе не тянуло. Военных подвигов начальство от них не ожидало, а в деревне их разместили для устрашения жителей.

Деревня же была вовсе не столь покорной и безучастной, как это показалось пережившим горький опыт предательства Грише и Мите Сибиряку, когда они наблюдали за ней с лесистого холма. В любой избе их бы накормили, а по меньшей мере в трех домах могли бы связать с партизанами. Однако и то правда, что местные жители стали осторожными. Подлость и предательство сделали мужественных валашских горцев недоверчивыми. Тени виселиц, восемь тысяч отборных живодеров в формах СС, СА, СД, своры полицейских собак, апокалипсическое нашествие, которое в ноябре прошлого года обрушилось на области между Рожновом и Верхней Бечвой, научили людей недоверию и осторожности. Правда, где-то за Зубржей «крестовый поход» К. Г. Франка[40] завершился. На территории Верхней и Средней Бечвы уже шли тяжелые бои, а это было не по вкусу нацистскому властителю, развлекавшемуся сожжением чешских деревень. С садистской ухмылкой он оглядел казненных на виселицах и уехал восвояси. Через шесть часов из Рожновской области поредевшие, но дисциплинированные и несломленные партизанские части перешли в Карловицкую.

Таким оказалось недавнее прошлое тех мест, где Гриша и Митя Сибиряк искали еду, оружие и связь со своими. Партизаны были не близко, но и не так уж недостижимы. Места, где они действовали, находились в стороне от недавнего нашествия фашистов. Но почти в каждом доме деревни, которую Гриша с Митей наблюдали со своего холма, осталась саднящая пустота после убитого, казненного или угнанного фашистами.

Накануне операции Гриши и Сибиряка немцам выпала редкая военная удача. Двое из них, отправившись утром к пекарю за хлебом, увидели около лавочки странную, невероятно оборванную личность, собирающую и поедающую втоптанные в снег капустные листья. Личность показалась им подозрительной, и они ее арестовали. Задержанный был не партизан, а хорошо известный всем местным жителям полоумный бродяга по прозвищу Святой Франтишек. Этот несчастный помешанный, религиозный фанатик, грязный и косноязычный, постоянно убегал из богадельни в районном городишке, и куда он направит стопы свои, было непредсказуемо.

Этого, конечно, не знал ефрейтор Вебер и страшно обрадовался такому улову. Похвалив обоих ретивых служак за бдительность, он тут же приказал двум другим, самым молодым и энергичным, доставить пленного в районный центр Жалов, где находилось гестапо. Учитывая важность задания, возглавить конвой решил сам.

Предварительный допрос задержанного вселил в ефрейтора немецкого гарнизона счастливую уверенность в том, что он совершил чуть ли не подвиг. Святой Франтишек ко всем вопросам оставался безучастен, но пытался убедить допрашивающего в своей священной миссии на земле. Его нечленораздельные речи Вебер истолковал по-своему: пленный не владеет никаким христианским языком, не говоря уж о немецком. Значит, он иностранец, а следовательно, опасный бандит.

Небольшая группа со злополучным Святым Франтишеком отправилась в город поездом — через деревню проходила местная железнодорожная ветка. У немцев, правда, имелся небольшой грузовичок, но не было бензина.

Ефрейтор Вебер, отнюдь не мыслитель, ветеран первой и второй мировых войн, поначалу уверовал в величие третьего рейха, однако опыт, приобретенный на Восточном фронте, быстро излечил его. Не удалось только вылечить обмороженные ноги. Великогерманский энтузиазм Ганса Иоахима Вебера посему сосредоточился на трех основных желаниях: пережить войну, не иметь неприятностей по службе и добывать шнапс. Теперь он надеялся упрочить свое служебное положение, а что до шнапса — тут его активно ублажал жандармский вахмистр в деревне Цирил Махач, весьма близкий ему по взглядам и по характеру человек.

Перед письменным столом начальника гестапо ефрейтор Вебер, щелкнув по уставу каблуками, отрапортовал о конвоируемом бандите.

Начальник жаловского гестапо Герман Биттнер, человек необычайно сложный, как и ефрейтор Вебер, в свое время уверовал в величие новой Германии, с той только разницей, что верил и по сей день. Нацистский рейх из мелкого почтового чиновника и прихлебателя генлейновцев[41] сделал его начальником одной из самых страшных институций рейха. Он стал владыкой над жизнью и смертью. Следует заметить, что кое-какие неудачи фюрера на фронте в последнее время все же порядком портили ему настроение и вызвали к тому же тяжелую неврастению. Господин Биттнер страдал мучительной бессонницей, головными болями, обостренной чувствительностью к резким звукам. По ночам он закладывал уши ватой, потел, ноги неприятно зудели, мучили сердцебиение и приступы страха. Особенно донимали его головные боли в области мозжечка, жестокие и упорные.

Господин Биттнер, как и положено неврастенику, вообразил, что у него опухоль в мозгу. Головные боли он снимал лошадиной дозой порошков, а страх смерти старался заглушить тем, что убивал других людей. Пока умирают другие, убеждал он себя, ему нечего бояться. Одним словом, господин Биттнер был из тех, кого позднейшие историки нацистских зверств назвали взбесившимися мещанами.

Начальник гестапо Биттнер взглянул из-под очков на задержанного, а поскольку он скучал, то немедленно начал допрос. В отличие от ефрейтора Вебера он неплохо разбирался в людях и быстро уразумел, что к нему привели не красного бандита, а сумасшедшего бродягу. В косноязычной же проповеди неутомимого Святого Франтишека безошибочно распознал элементы чешской речи.

— Болван! — заорал он на изумленного ефрейтора. — Или в вашей дыре больше нечего делать, кроме как гоняться за местными идиотами?! Вон отсюда, не то я вас пришибу! — кричал он, шаря по столу, чем бы запустить в незадачливого охотника за партизанами.

У ефрейтора Вебера давно сложилось свое мнение насчет господ из гестапо, и он не имел ни малейшей охоты задерживаться. Забрав свою небольшую команду и даже не отрапортовав, он исчез с глаз опасного соплеменника. Святого Франтишека оставил на улице на произвол судьбы.

В поезде ефрейтор Вебер, будучи сильно расстроенным, весьма затосковал по утешительному действию шнапса. Возвращаясь с солдатами со станции, он вспомнил, что жандармам приказано нести ночную службу. Образ желанной бутылки самогона преследовал его. Отослав солдат в казарму, он направился к вахмистру Махачу.

Ефрейтор Ганс Иоахим Вебер рывком распахнул дверь и оторопел под дулом автомата Мити Сибиряка. Однако ефрейтор был старый солдат и хотел выжить в войне. Свой автомат он всегда держал в боевой готовности. Мгновенно сообразив, что этот огромный исхудалый человек, точно такой же, как в его кошмарных снах, почему-то не стреляет — причины же ефрейтора не интересовали, — он нажал на спуск и дал по незнакомцу длинную очередь.

Так погиб Дмитрий Михайлович Яшин, рядовой Красной Армии, по прозванию Митя Сибиряк. Сын тайги, отличный солдат и хороший человек.

О смерти Мити Сибиряка и думал Гриша, зарывшись в полусгнившую солому, хотя после ухода старика дал себе слово вспоминать только о хорошем. Сонливость прошла. Он чувствовал, что у него сильный жар — в голове шумело, начало колоть в груди, и кашель мешал заснуть. Вероятно, мгновениями он терял сознание, хотя и старался с этим бороться. Заставлял себя вспоминать о маме, тете Дуняше, отчиме Владимире Осиповиче, о консерватории, Усачевке, о Москве…

Но все время возвращалась назойливая мысль: хороших, честных людей, таких, как этот вот старик, много, но часто верх берет зло, безумное и бессмысленно жестокое. И самое жестокое — смерть Мити Сибиряка, это больнее всего, и ничего уже не изменить… Гриша просто не мог представить, что мертв его единственный друг, настоящий друг, перед этой, проверенной войной, дружбой меркло все остальное в Гришиной короткой жизни. Думать об этом Гриша не мог и поэтому перестал сопротивляться душному мороку, заволакивавшему сознание.

Только теперь, когда все было кончено, ефрейтор Ганс Иоахим Вебер почувствовал внезапную слабость. Поднял стул, машинально поставил его рядом с другим, для чего-то вытер сиденье рукой и, тяжело дыша, уселся. Он настороженно прислушивался. Автомат положил на колени: постепенно он начал воспринимать не только опасность, но подробности окружающего. Над ящиком с опилками согнулся вахмистр Махач — его тяжело рвало.

Вахмистр Махач чувствовал себя, бывало, героем, когда разгонял голодных жен бастующих стеклодувов. Да, в этом он знал толк. Но от реальной опасности ему становилось дурно. При виде блюющего вахмистра ефрейтор Вебер почувствовал бурный прилив расового превосходства. Усилием воли унял дрожь в коленях и сказал тоном старого вояки:

— Na, mein Lieber, was heißt dieses Abenteuer?[42]

Все еще согнувшись над ящиком, вахмистр вылупил на него слезящиеся, непонимающие глаза; тогда Вебер спросил на ломаном чешском языке:

— Што сначит эта польшефистская кулянка стесь?

Казалось, вахмистр Махач не понимает даже родного языка, хотя за бутылкой самогонки и по-немецки говорил отлично.

Вебер потерял терпение. Отвергнув язык недочеловеков, блюющих, заслышав пальбу, он заорал по-немецки:

— Докладывайте! Как он сюда попал? Один? Сколько их здесь? Говорите! Что ему было надо? Давно завели с ним шашни? Отвечайте немедленно! Иначе петля или отправка в концлагерь в вагоне для скота!

Пулеметную очередь немецких слов бедняга вахмистр сумел понять весьма приблизительно. В мозгу у него немного прояснилось, только он никак не мог отделаться от навязчивой идеи перевести слово «Viehwagen», застрявшее у него в голове. Правильно растолковать именно это казалось ему жизненно важным. И вдруг его осенило:

— «Viehwagen» — это же вагон для скота, — изрек он все еще с нелепо вытаращенными глазами.

— Ja, gut[43]. — Вебер был доволен. — В вагоне для скота в концлагерь. А что такое Konzentrationslager, объяснять не надо? Na, also[44]…

Вахмистр Махач начал интенсивно соображать. И хотя это удалось не сразу, он довольно быстро смекнул, что речь идет о его жизни. Если признаться, что русских было двое, ему крышка. Немец вызовет гестапо. А уж гестапо никто на свете не убедит, что он не в сговоре с партизанами. Ведь застали-то вместе с одним из них. Он, правда, убит. Вон, лежит на полу, и даже крови немного, хотя немец дал по нему целую очередь. А второй бог знает где. Будь он тут, услышал бы очередь из автомата и подоспел бы на помощь товарищу. Может, и его убили… Да нет, идиот разводящий был без оружия… Удрал, а русский за ним, неизвестно куда… он уже не вернется… Этот, на полу, убит, а мертвые молчат. Может, все трое уже убиты. Оба русских и разводящий… Нет, не годится, их могут найти, и все всплывет наружу. Черта с два всплывет! Покойники молчат. С другой стороны, почему бы вдруг оба они умерли одновременно? Разводящий дурак, но силен, как горилла. А второй русский — худенький парнишка. Может, разводящий придушил его голыми руками… Хотя русский был вооружен. Пистолет. Его, вахмистра Махача, пистолет. Парнишка подхватил его на бегу с пола. Вахмистр видел, как он поспешно вытряхивал его из кобуры. А что, если русский вернется, или разводящий, или оба… один под конвоем другого… Ерунда. Тогда бы они уже были здесь. Они-то были бы здесь, а я в дерьме. Да, дельце дерьмовое. Решено, про второго русского говорить нельзя. Что бы с ним ни случилось, да и с этим олухом разводящим. Немец вызовет гестапо, убитого увезут, я подпишу протокол, и конец. Надо молчать…

Вахмистр Махач изо всех сил старался смотреть не на дверь, а в глаза немецкого начальства.

— Он был один, — сказал вахмистр. — Один как перст. Просил хлеба и оружие. Не стрелял. Вы ведь знаете, что он не стрелял. Наверное, патронов не было.

Вахмистр посмотрел на автомат убитого. Русский, крупный, сильный человек, лежал лицом к полу, его рука с нестрижеными ногтями в последнем усилии сжимала приклад автомата.

Ефрейтор Вебер нагнулся и осторожно, словно мертвый был еще опасен, освободил из его рук автомат. Привычным движением проверил обойму.

— Nichts, — сказал он. — Gar nichts[45]. — И испытующе посмотрел на вахмистра.

— Один он был, и автомат незаряженный, — усердно подтвердил вахмистр Махач. — Потому и не стрелял. Один. Голодный, с пустой обоймой. Иначе меня бы уже не было в живых, да и вас, может, тоже. Вломился сюда: «Руки вверх! Давай хлеба! Давай оружие! Давай-давай!» А тут и вы подоспели.

Вахмистр Махач чуть было не добавил «чего мне врать-то», да вовремя опомнился. Зачем выдавать свои тайные мысли. К нему уже вернулась его былая смекалка!

— Na, gut, — сказал ефрейтор Вебер. — Давайте звонить в гестапо.

Именно этого-то вахмистру Махачу и не хотелось. Он хоть и служил жандармским вахмистром — служба есть служба, — старался как можно меньше лезть на рожон и не поставлять человеческий материал такому учреждению, как гестапо. До войны Цирил Махач был ярым патриотом за кружкой пива, вполне искренне возмущался Мюнхенским соглашением[46] и заверял приходского священника, чешский народ, мол, не погибнет. Сам он для этого палец о палец не ударил и не считал своей заботой. Служба у оккупантов тоже была службой, и платили они неплохо. И Махач старался действовать в соответствии со своим пониманием дела. Он знал, что такое гестапо. От этого страшного слова в связи с его собственной персоной, да еще сказанного немецким ефрейтором, по-хозяйски усевшимся в его караулке, по спине у вахмистра пробежал морозец. А он-то надеялся, что, умолчав о втором русском, вообще избежит вызова в гестапо.

Ефрейтор Вебер повернулся и придвинул к себе телефон.

— Шнапс есть? — спросил он, несколько успокоившись.

— Есть, Herr Korporal[47], — угодливо отозвался Махач.

И пока Вебер звонил в жаловское гестапо, вахмистр усердно копошился у сейфа, добывая бутылку самогона, стаканчики толстого стекла и потускневший металлический поднос, дабы должным образом принять гостей.

Начальник жаловского гестапо Герман Биттнер, как и всегда в последнее время, провел отвратительную ночь. После ужина его расстроила фрау Биттнер наивным вопросом: что они будут делать, если Германия проиграет войну. Вопрос этот поразил комиссара. Фрау Биттнер отроду была die treue deutsche Frau[48]. Она истово выполняла исконную миссию немецкой женщины: Kinder — Küche — Kirche[49].

Упомянутый вопрос вывел Биттнера из себя. Да оно и понятно: господина Биттнера в последнее время приводили в ярость и менее значительные вещи.

— Что делать?! — заорал он в ответ на тихий вопрос фрау Биттнер и засмеялся истерическим, визгливым смехом. — Ты что, полагаешь, еще что-то можно делать, проиграв войну?! Если тебе это интересно, скажу: я буду болтаться на первом же дереве, а тебя сделают шлюхой в большевистском борделе, если только кого-нибудь соблазнят твои увядшие прелести и если какой-нибудь большевик не пристрелит тебя на месте. Вот что будет. Ясно? И вообще, откуда ты все это взяла, откуда в твоей дурьей башке такая чушь? Не познакомиться ли мне с твоими подругами в служебном порядке? Чтоб я больше об этом никогда не слышал! Мой тебе совет — заткнись!

Господин Биттнер приподнялся из-за стола и приблизил к самому лицу фрау Биттнер свое лицо — на лбу у него синие жилы вздулись, как раскормленные дождевые черви. Его желто-карие глаза через стекла очков впились в ее глаза.

— Никогда. Поняла, никогда! — повторил он. И фрау Биттнер уразумела. Чем дальше, тем лучше она понимала своего мужа и тем больше его боялась.

Она своего мужа знала, хотя о его служебной деятельности имела весьма смутное представление. Вопли в ответ на вопрос, который давно ее мучил, весьма красноречиво подтвердили: судьба рейха, а тем самым и их судьба приближаются к скверному концу. И потому она решила оставить свои невеселые мысли при себе.

Господин Биттнер с отвращением отодвинул тарелку с недоеденным ужином. Только теперь им овладела ярость — до него дошло, что фрау Биттнер задала свой идиотский вопрос перед сном, хотя ей строго-настрого запрещено было нервировать его вечером. К жене Биттнер с каждым днем испытывал все большее отвращение. То, что он ценил в ней прежде: молчаливость и собачью преданность, — теперь выводило его из себя. Господин Биттнер чувствовал себя так скверно, что его раздражала бы жена с любым другим характером, но этого он не сознавал и не давал себе труда над этим задуматься.

Выслушав мрачный прогноз супруга, фрау Биттнер тихонько удалилась в кухню, а Биттнер скрылся в ванную. Он испытывал болезненное отвращение к жене, да и ему было тяжко видеть или слышать кого угодно. Он влез в ванну и принялся чередовать холодный и горячий душ, как это предписывали ему в санатории. После шотландского виски это иногда помогало. Ненадолго ослабевало неврастеническое напряжение, отпускала терзающая головная боль. Приняв душ, он включил электрокамин и обсушился, созерцая в зеркале свое бледное лицо с темными кругами под глазами. Он чувствовал постоянное гнетущее давление в затылке и висках. Перед зеркалом Биттнер делал строгое, властное лицо, убеждая себя, что по лицу никто не прочтет, какие мысли роятся в его измученной голове. Он несколько раз надавил на затылок, наклонил голову, проверяя, прошла ли боль. Нет, после душа, разогнавшего кровь, она хоть и ослабла, но не проходила. Господин Биттнер знал: стоит ему лечь в постель, боль усилится, начнут зудеть ноги, и нервное напряжение станет невыносимым.

Он все же лег, натянул на себя пуховое одеяло с одним желанием — ни о чем не думать, спать и… никогда не просыпаться. Он почти мечтал о самоубийстве. В минуты просветления Биттнер это понимал. Он боялся смерти не только от руки мстителей, но и от своей собственной. Боялся умереть — и боялся жить. Его психическое состояние, за исключением мгновений, когда он видел, как умирают другие, становилось все более тяжелым.

Господин Биттнер не мог уснуть, хотя и принял сильную дозу снотворного. Началось обычное: испарина, зуд в ногах. Голову, словно по ней ступали острые дамские каблуки, пронзала боль. Извращенные мысли, агрессивные и неотвязные, вращались в бесконечной пустоте. Зло, творимое Биттнером в годы гестаповской карьеры, возвращалось к нему. Он слышал полные ненависти проклятия истязуемых, видел гнев мужчин и слезы женщин — ужасную картину великогерманского безумия, — ибо ведал, что творит зло. В партию Генлейна он вступил уже не юношей, ему было тридцать. В доме родителей, а потом работая в почтовом отделении он успел впитать немного христианской морали, гласившей: не убий! Господин Биттнер убивал столько раз, одним лишь мановением руки, что уже не знал счета своим преступлениями. Господин Биттнер научился убивать ради минутного удовлетворения, а теперь трясся, что убьют его или что наложит на себя руки.

Он ворочался с боку на бок, но сон не приходил. Снотворное принесло лишь отупение да неприятный привкус во рту. Внезапный приступ тошноты поднял к горлу все съеденное вместе с кислым желудочным соком. Биттнер отбросил одеяло, спустил ноги на разостланную перед кроватью шкуру и вскочил. Забегал по комнате, сильно нажимая пальцами, стал массировать больную голову. Этот массаж скорее напоминал истерические удары по голове. Господин Биттнер открыл окно. Тихий, мрачный от затемнения городок Жалов враждебно дохнул холодным ветром. Биттнер высунулся в окно, подставив голову под ледяные порывы. Немного полегчало. Он устремил взгляд на холм над городом, поросший сливовыми деревьями. Гонимые ветром тучи то и дело закрывали луну, которая казалась оледенелой. Игра света и тени вызвала у Биттнера лирические ассоциации.

…Импрессионизм. Биттнер не понимал, как он мог забыть о своем единственном спасении — импрессионизме. Еще почтовым чиновником он хаживал по холмам с этюдником и малевал темперой пейзажики под почтительными взглядами любопытных крестьян. Однажды кто-то сказал ему, что его картинки полны настроения, что это подлинный импрессионизм. Он ухватился за это возвышенно звучащее слово, уже тогда ему хотелось быть исключительным. С тех пор всякий раз, когда он прикасался к холсту, чувствовал себя избранным. Ведь и сам фюрер был художником, а в его величии никто не сомневался. Карьера в гестапо предоставила Герману Биттнеру другие возможности достигнуть величия, и он на время забыл о своих художественных склонностях. И вспомнил о них, когда волна величия фюрера, Германии и его собственного начала опадать. Он вернулся к живописи подобно тому, как самец лягушки за неимением другой партнерши кидается на рыбу. Жалкий суррогат — но комиссар Биттнер отчаянно за него держался. В бессонные ночи поднимался с потного ложа, чтобы рисовать. Принуждал себя, имитировал вдохновение и ждал великого мгновения. Величие не приходило, но Биттнер писал, писал, чтобы потом в ярости растоптать свои творения и швырнуть в огонь. Так, он слышал, поступали другие художники, тоже искавшие славы.

Поняв, что не заснет, Биттнер закрыл окно спальни и перешел в салон, где у него была своя мастерская. Подбросил в угасающий камин несколько березовых поленьев, зябко потер руки и из-за бархатной портьеры вытащил картину «Дождливый день»: унылый пейзаж, озаренный холодной луной, — все это он постоянно видел из окна спальни. Пасмурный день, холм, поросший осенним нагим терновником, на переднем плане часть жаловской улицы. Там, где дорога уходила в поля, виднелись две маленькие фигурки: немецкий офицер, сопровождающий даму и галантно поддерживающий над ней зонтик. Офицера можно было распознать по двум палочкам — ножкам в офицерском галифе. Именно эта контрастная мелкость фигурок должна была выразить величие, обаяние «белокурой бестии», покоряющей завоеванную страну.

Биттнер укрепил холст на мольберте и отошел, ожидая вдохновения. Оно не приходило. Офицерик с дамочкой были все такие же крохотные на фоне грозно-тусклого пейзажа.

Вдохновение так и не пришло, но зазвонил телефон.

Комиссар Биттнер оживился. После полуночи мог звонить только дежурный по гестапо. Вот оно, спасение. Комиссар Биттнер ничему не радовался так, как ночным акциям. Коварный прыжок, удар ночного хищника по ничего не подозревающей жертве. Одна из немногих нордических радостей, которые у него еще оставались.

Биттнер бросился в холл и схватил трубку.

— Господин комиссар, докладываю: звонили из Грахова — деревня в двенадцати километрах к северу. Немецкий солдат застрелил русского партизана. Сообщение поступило из полицейского участка, — говорил голос в аппарате.

Биттнер сразу вспомнил вчерашний случай, когда ему из этой же деревни приволокли слабоумного бродягу и пытались выдать его за партизана.

— Кто звонил? — спросил он, полный дурных предчувствий.

— Ефрейтор Вебер, господин комиссар.

— Gut, — ответил Биттнер и положил трубку.

Охотничий азарт спал. Этот кретин Вебер, конечно, опять устроил какую-нибудь глупость. Застрели он даже красного генерала, Биттнеру такое ни к чему. Биттнеру нужен живой пленник, мыслящее и чувствующее существо, из которого его молодчики могли бы выбить жизнь до самой последней искры. Тогда он хоть на миг насытил бы свое величие. Тело приказал бы сжечь и наконец-то испытал блаженно-мистическое упоение жертвоприношением. Какое удовольствие мог доставить один мертвый русский? С Востока их валили сотни тысяч, угрожая затопить всю Европу и смести маленького жалкого комиссара Биттнера, у которого от боли раскалывалась голова.

Головная боль снова усилилась. Поспешно одеваясь, Биттнер раздумывал, нужно ли о граховском случае уведомить штурмфюрера Курски, командира жаловской части СС. Если кто-то из людей Вебера действительно пристрелил партизана, а не лесника или крестьянина, на что они вполне горазды по глупости, то в окрестностях могли оказаться и другие, а это уже по части карателей. Если же Вебер выкинул очередную глупость, то у Биттнера могут быть неприятности. Эксперт по ликвидации красных банд, штурмфюрер Курски был хладнокровным убийцей, способным пристрелить даже своего соплеменника за один косой взгляд. И всегда умел это мотивировать. Репутация удачливого охотника за партизанами, которую он ловко создал себе в «верхах», делала Курски неуязвимым. Гестаповцев Курски не любил и открыто обзывал их лодырями и бездарями. Биттнер его боялся. И не собирался предоставлять ему доказательства собственного позора. Решил, что сначала заглянет в Грахов сам с несколькими гестаповцами. Если ефрейтор Вебер снова возжаждал уловить свою долю военного счастья и свалял дурака, он прикажет спустить с него шкуру.

Господин Биттнер позвонил дежурному, чтобы приготовили машину, и назвал подчиненных, которые поедут с ним.

Вахмистр Махач сидел в караулке у печки и ждал решения своей участи. Украдкой, но очень внимательно он следил за дверью: кто появится первым — гестапо или второй русский, разводящий, а то и оба. Он молился про себя, чтобы гестаповцы явились первыми и чтобы никогда в жизни ему больше не видеть ни молодого русского, ни своего разводящего.

Он подбрасывал опилки и усердно орудовал кочергой в печурке, всякий раз будто случайно отодвигая ящик с опилками, на котором сидел, чуть левее, за печку. Надеялся укрыться за ней от выстрелов, если русский появится первым.

Вахмистру Махачу все еще было худо. От одного взгляда на труп русского у него начинал трястись подбородок. Вебер прикрикнул на него, чтоб он не двигал ящик, и вахмистру пришлось отказаться от задуманного маневра. Он притих.

Ефрейтор Вебер сидел на стуле, на коленях автомат на изготовку, и степенно отхлебывал шнапс. Он уже успокоился, убедив себя, что один бандит с автоматом без патронов не может вывести из равновесия такого опытного старого солдата, как он. Бдительно следя за Махачем, ефрейтор начал мечтать о приятных последствиях своей военной удачи. Получит благодарность от начальства, а если повезет, то и несколько дней отпуска, а чего еще может желать человек в этой дерьмовой войне?! До родного Курвендорфа[50], как окрестили свои деревни его приятели, не так уж далеко отсюда. Обнимет свою Марихен, а коли дознается, что она там валялась с иностранцами, «ауслендерами» — как болтают солдаты про немецких женщин, — так он хорошенько набьет ей морду. Потом с ней, еще зареванной, выспится, потому как приехал домой, а куда же ему еще идти? Рад будет полежать в перинах. И в конце концов, какое в его возрасте имеет значение, с кем там развлекалась его Марихен?! Сейчас есть заботы поважнее, а самая важная — остаться в живых. Выбраться из этой вшивой войны целым и невредимым.

Размышления ефрейтора Вебера прервал ворвавшийся комиссар Биттнер с подручными. Размечтавшийся ефрейтор не сразу сообразил, кто это пожаловал. Гестаповцы оставили машину на шоссе, остальную часть пути переулками до полицейского участка из осторожности прошли пешком. Местонахождение участка они выяснили в окраинной корчме, где перепугали нескольких картежников.

— Разрешите доложить, — вскочил Вебер, взяв автомат к ноге, — в бою один на один я уничтожил красного бандита!

Вебер заранее хорошенько продумал, как докладывать, чтобы в нужный момент рапорт его прозвучал достойно и браво.

— Gut, — сказал комиссар Биттнер отрывисто, не проявив ожидаемого Вебером восторга. И остальные гестаповцы выглядели сурово.

— Ich melde gehorsam…[51] — усердно забормотал вахмистр Махач и, щелкнув кожаными крагами, застыл навытяжку. Но комиссар Биттнер нервно приказал ему «Maul halten»[52] — и Махач трясущимися руками принялся разливать самогон.

Биттнер с отвращением понюхал поднесенную рюмку.

— Schweinerei[53], — сказал он, отставил рюмку и тщательно вытер руки носовым платком.

Дома Биттнер держал несколько бутылок отличного коньяка, но в последнее время не притрагивался к ним: от спиртного его неврастения усиливалась. По той же причине надо бы бросить курить, но это ему не удавалось.

Вахмистр Махач машинально стирал со стола рукавом пролитый гестаповцем алкоголь.

Биттнер обратился к ефрейтору:

— Итак, что случилось?

— Я шел мимо участка, и мне не понравилась подозрительная тишина: вахмистр с разводящим всегда ругаются за картами, на улице слышно. Может, нюх старого солдата, господин комиссар, — врал ефрейтор Вебер, стремясь придать своей воинской доблести надлежащий блеск. Откуда он возвращался, Вебер предусмотрительно умолчал, чтобы не напоминать лишний раз о своем вчерашнем фиаско со Святым Франтишеком.

Биттнер сохранял каменное спокойствие.

— Тогда я вошел в караулку, — распинался Вебер, — готовый ко всему, как истинный солдат фюрера. Здесь, в этом помещении, я застал вахмистра с поднятыми руками, а этот, — ефрейтор показал на тело Мити Сибиряка, — держал его под прицелом. Прежде, чем бандит опомнился, я уложил его как бешеную собаку.

— Gut, — повторил Биттнер и вперил взгляд в вахмистра Махача.

Несчастный жандарм под этим неподвижным взглядом чувствовал себя как кролик перед голодным удавом. Он лихорадочно размышлял, какие последствия может иметь упоминание о карточной игре во время службы.

— Где разводящий, почему он не на дежурстве? — спросил Биттнер.

Вахмистр Махач тяжело задышал.

— Заболел, — промямлил он. — Горячка у него.

— Ко-рячка! Што есть корячка? — вмешался в допрос один из подручных Биттнера. — Сейчас посвать на служба! Millionen deutscher Soldaten liegen im Eis und Schnee und schützen das ganze Europa vor dem Bolschewismus, und Herr…[54] расфодячи — корячка. Sofort — oder…[55]

— Halt[56], — оборвал его Биттнер. Он не любил, когда подчиненные лезут в его служебные дела. Этот Колер был слишком ярым нацистом даже для гестаповца и давно уже метил на его место. Биттнер постоянно пребывал в единоборстве с этой подлой личностью.

Вахмистр Махач перевел дух. Он действительно не знал, где искать разводящего. Не прерви Биттнер своего подчиненного, вахмистр готов был бежать хоть в горы искать у партизан защиты от тех, кому он до сих пор верно служил.

Биттнер посмотрел на убитого. Бездыханное тело, из которого не вырвешь даже стона, не представляло интереса для начальника гестапо. Мертвые напоминали ему о собственном зловещем конце. Но что-то заставило его взглянуть в лицо мертвому врагу, такому же беспомощному, как те, кого он допрашивал в подвале жаловского гестапо, но непобежденному, ибо он ускользнул от него. В лицо врагу, который погиб, но пал с оружием в руках.

Кончиком сапога Биттнер повернул голову Мити. Лицо Сибиряка и в смерти было спокойно. Потухший взгляд устремлен вверх, в потолок караулки. Светлые усы мягкой тенью выделялись на восковых щеках.

Биттнер не мог вынести этого спокойствия. Он повернул голову русского лицом к полу. Взял его автомат, осмотрел и понял, почему Вебер так легко победил в лютом бою. Но ничего не сказал, сразу потеряв интерес ко всей истории. Только приказал Веберу вынести тело и повесить его для острастки посреди деревни.

Возбуждение прошло, и у Биттнера снова невыносимо разболелась голова. Он с трудом заставил себя подумать о том, что для проформы надо будет поставить в известность о случившемся командира карательного отряда, но не торопился с этим. Боль пульсировала в голове при каждом движении: в спешке Биттнер забыл принять порошки. Ему хотелось быть уже дома и спать. Спать и никогда не просыпаться.

Махач и Вебер остались одни.

Ефрейтор впал в уныние. По поведению Биттнера он понял, что его «геройство» не будет иметь никаких приятных последствий. В общем, он просто застрелил красного бандита, и, как оказалось, не очень-то важного. Вебер догадывался о желании начальства получить пленника живьем. Он-то знал излюбленные развлечения господ из гестапо! В конце концов, радоваться надо, что остался цел и невредим. Лежи он тут с простреленным брюхом вместо этого русского, на кой бы ему нужна была благосклонность спесивого гестаповца?

Ефрейтор Вебер взял бутылку с остатками самогонки и спрятал ее под шинелью так, чтоб бутылку поддерживал ремень. Небрежно козырнув вахмистру, он отправился в казарму приказать своим людишкам, чтобы забрали тело мертвого партизана.

Солдаты унесли тело русского и бросили его в сарай на кучу угля. Невесело было у них на душе. Они знали, что позорная инсценировка на рассвете перед согнанными жителями деревни будет предвестием их собственного конца. Они чуяли — грядет отмщение, которое положит конец жестокому истреблению людей, в котором они участвуют и посейчас, напрасно стараясь прогнать гнетущую мысль о том, что справедливость восторжествует.

Разводящий протекторатной сельской жандармерии Ян Гайда никогда не славился личной храбростью. Папаша отдал крепкого, сильного, вечно голодного парня на городские бойни в Жалове, в ученики мяснику. И вначале Ян преуспел, но долго там не выдержал. Ему не составило бы труда убивать ягнят и молочных поросят, но первый же бычок, которого нужно было оглушить молотом, нагнал на молодого скотобоя такой страх, что бедную скотину пришлось добивать мастеру. Ошалевший от страха подросток бестолково колотил животное молотом и ни за что бы его не забил. В тот же день несостоявшийся мясник заявил ругающемуся на чем свет стоит отцу, что этому ремеслу обучаться не будет.

— Что ты мелешь? — вопил старый Гайда. — Хочешь бросить ремесло сейчас, в начале войны, когда из всех углов нужда глядит? Зачем я отдавал тебя в ученье? Да чтобы ты сыт был! Чтобы ты, старший, помог прокормить остальных ребятишек! Вот она, твоя благодарность.

Старый Гайда и впрямь крепко рассчитывал на помощь Яна. Ведь его, жену и четверых детей кормила одна коровенка да семь мер каменистой земли. Старый Гайда был мужик работящий, но неудачник. Его трудолюбие не приносило ощутимой пользы. Земля родила слишком мало, халупа разрушалась, совсем скособочилась. Когда-то в армии старый Гайда научился сапожничать и теперь зимой прирабатывал починкой заляпанной навозом обуви и порванных хомутов. Вечный каторжный труд и бедняцкие заботы преждевременно превратили его в изможденного, сварливого старика.

— Чем же ты хочешь заниматься? Ничем? До смерти мне тебя кормить? — причитал старый Гайда, услышав решение сына. Знал, что его старший настолько же упрям, тупо упрям, насколько труслив. Боялся бодливой козы, а когда снимали яблоки, не решался лезть на дерево.

— Ничего мне от вас не надо, — отвечал старику сын. — Скоро мне семнадцать, сам себя прокормлю.

И пошел в дорожные рабочие. Скудного заработка едва хватало, чтобы утолить его ненасытный аппетит. Мечта о свежей ливерной колбасе и куске свинины, которые он мог бы приносить с бойни, рассеялась как дым.

Но папаша Гайда не успокоился. Он добился для своего первенца места в сельской жандармерии. В предпоследний год войны это был не лучший выход, но старому Гайде все труднее становилось прокормить свое босоногое потомство, а только это и занимало все его помыслы.

В отличие от отца молодой Гайда не мог похвастаться трудолюбием. Дорожные работы не очень-то пришлись ему по нраву. Место разводящего, которое с помощью вахмистра Махача устроил отец, он принял с благодарностью, ведь, помимо прочих выгод, он избавился от тотальной трудовой мобилизации. Мундир жандарма внушил молодому Гайде уверенность в себе. А жалованье позволило ему жениться на Ганче Секировой, дочери довольно состоятельного крестьянина, девице столь же тупой, как и он, хотя и более решительного характера. Он снял маленькую квартирку в общинном доме и жил спокойно до тех пор, пока в горах на границе между Моравией и Словакией не загремели партизанские выстрелы. Когда приходилось идти в патруль, разводящий испытывал приступы смертельного страха. У него в голове не укладывалось, как можно оставить уютный дом и податься в суровые зимние горы, чтобы воевать против немцев, которые лично ему ничего плохого не сделали. Во время ночных дежурств в караулке, когда они с вахмистром Махачем коротали время за картами, он не мог сосредоточиться на игре. То и дело он вспоминал донесения о налетах партизан на жандармские участки. Вахмистр Махач, завзятый картежник, честил его за это дураком и скотиной. Служба начала приедаться молодому Гайде. После дежурств он бежал в жаркие объятия своей Ганчи, под теплую перину, и сетовал на свою разнесчастную судьбу.

— Не бойся, Яничек, я тебя в обиду не дам, — утешала его довольная Ганча, гладила своего Яничека по волосатой груди и блаженно засыпала.

В тот вечер, когда Гриша с Митей ввалились в караулку, Гайде было особенно муторно. Дорогой на дежурство он, хотя еще не совсем стемнело, шарахался от теней под заборами и случайных прохожих. Зашел за вахмистром Махачем — в обществе начальства Гайда чувствовал себя увереннее. От матери Гайда унаследовал не только могучую фигуру и болезненную трусость, но и какую-то странную способность предчувствовать неприятности. Мать называла это «грызь в кишках», а проявлялась она «медвежьей болезнью». Свой недуг Гайда тщательно скрывал от вахмистра. В крайнем случае сваливал все на кислое молоко.

В тот вечер больше обыкновенного злился Махач по причине частых отлучек разводящего от карт и ругал его почем зря.

Когда в дверях караулки появился Митя Сибиряк с автоматом в руках, сбылись самые мрачные предчувствия разводящего. Он мгновенно подчинился приказанию русского, поднял обе руки вверх и одновременно вскочил со стула. Русский наметанным глазом оценивал ситуацию. У Гайды мелькнула нелепая мысль: услышит ли он еще грохот автомата, когда русский нажмет на спуск?

Вахмистр Махач такой живости не проявил. Руки он поднял тоже очень быстро, но, парализованный шоком, остался сидеть. Встал он лишь по приказу Мити — тот молча перевел на него дуло автомата. Тогда Махач встал столь поспешно, что перевернул стул.

Гайда вовсе не хотел дотянуться до пистолета, который упал вместе со стулом. Этого не сделал бы даже более опытный и храбрый боец. Гайда в ту минуту вообще ничего не хотел. Просто в помутившемся от страха разуме мелькнула нелепая мысль — поднять стул.

Митя Сибиряк шагнул в сторону, заняв более удобную позицию, из-за его спины показался Гриша. Но Гайда не заметил второго русского. Его обуял страх и навязчивая идея — поднять стул. И тут он получил мощный удар в зад, который отбросил его к двери, то есть в самом желанном для него направлении, что он необычайно быстро использовал. Об автомате русского он вообще не думал. Страх подстегнул его, напружинил мышцы и подготовил к отчаянному броску за пределы опасности.

По пути он налетел на второго русского, но не сообразил и этого. И побежал, не размышляя, прямо, а не вправо по коридору, к выходу. Гайда мчался по прямой, пока не уперся в деревянную лестницу, ведущую на чердак, одним махом взлетел на четвертую ступеньку и, задыхаясь, уцепился за перила. Потом он услышал шаги — кто-то пробежал к выходу, остановился и тотчас повернул обратно — но не к караулке, а к лестнице.

Душевное состояние Гайды было близко к тому, когда он, ошалев от страха, калечил на бойне скотину. Спотыкаясь, он одолел еще несколько ступенек и, добравшись до чердака, начал лихорадочно шарить в хламе в поисках какой-нибудь палки, которой он мог бы обороняться. Нащупал топорище от большого топора, каким пользуются лесорубы, крепко сжал его и, напрягая зрение, стал ждать того, под чьими шагами уже скрипели ступеньки. В полутьме чердака — через слуховое окошко проникал лунный свет — он увидел неясные очертания головы, поднял топорище и ударил.

В этот момент внизу грохнула автоматная очередь, но Гайда уже ничего не осознавал. В лихорадочной спешке он обхватил чье-то безжизненное тело и, движимый одним только страхом перед последствиями своего злодеяния, стащил его под лестницу, в небольшой погребок, прикрытый деревянной крышкой. Летом они с вахмистром держали там пиво. Сбросив тело в яму, он опустил крышку на его ноги, торчавшие из подпола. Потом вышел через дверь в западной стороне дома, которая запиралась лишь деревянной щеколдой изнутри.

Морозной ночью помчался Гайда домой, к своей Ганче, под теплую перину. Только там он чувствовал себя в безопасности.

— Не бойся, Яничек, я тебя в обиду не дам! — утешила сонная Ганча своего Яничека. Она и не слушала вовсе, что он там ей, всхлипывая, рассказывает… Зевнула во весь рот и снова уснула.

Гриша очнулся с ощущением, что ему очень худо. Не сразу в кромешной тьме определил он свое положение в пространстве. С трудом выкарабкался из погреба и, держась за стены, попытался сделать несколько шагов. Споткнулся обо что-то, зазвеневшее на бетонном полу. Нагнулся и поднял эту вещь: пистолет, оружие… Холодный металл разом вернул ему память обо всем происшедшем. Он гнался за кем-то с пистолетом, тот его оглушил… Митя… жандармы…

С пистолетом в руке Гриша крался вдоль стены. Сотрясение мозга вызывало тошноту, но желудок был пуст. В приступе дурноты Гриша наклонился, стараясь глубоко дышать. Ощупью добрел до конца коридора и увидел слабый проблеск света, пробивавшийся из-за плохо подогнанных дверей караулки. Там — Митя, внезапно вспомнил он. Взялся за ручку — дверь не поддавалась. Это вахмистр Махач сидел взаперти.

Несмотря на мучительную дурноту, Гриша насторожился. Он не знал, как долго пролежал под лестницей. Не знал, который час ночи и что случилось за то время, пока он, оглушенный, лежал в темной и тесной яме. Все это обострило Гришину настороженную бдительность. Митя Сибиряк был не из тех, кто заперся бы в теплом помещении, бросив товарища на произвол судьбы.

Гришу охватил страх. Страх перед катастрофой, страх перед временем, когда он не мог контролировать развитие событий.

Страх за Митю Сибиряка.

Луч света, пробивающийся из-под плохо пригнанной двери, и звенящая тишина в комнате, где он оставил Митю, до крайности встревожили Гришу.

Дулом пистолета он постучал в дверь караулки.

Когда немецкие солдаты унесли с собой тело русского, вахмистр Махач мало-помалу пришел в себя. Ему отчаянно захотелось подкрепиться самогонкой, и он очень жалел, что ефрейтор Вебер унес с собой последнюю бутылку. Но как ни сильна была охота глотнуть спиртного, вахмистр Махач не отважился сбегать домой (хоть и было недалеко) за новой бутылкой. Он рассудил, что гестапо немедленно поднимет на ноги все жаловское отделение СС. В отличие от начальника гестапо Махач знал, что русских было двое, и подозревал, что в окрестностях Грахова их бродит больше. Вахмистр Махач не был таким уж невеждой в военном деле. Он прекрасно ориентировался, что подобные операции, какими бы отчаянными они ни казались, прикрываются резервом. Выходить в морозную ночь, чтобы наткнуться на партизан или озверевших эсэсовцев, ему не хотелось. Поэтому он решил потерпеть с выпивкой до рассвета, когда кончится дежурство.

Вахмистр устроился возле печурки, радуясь, что не валяется на полу с простреленным животом. В его разум, одурманенный самогоном, картами и покойной жизнью, невольно начало закрадываться нечто вроде уважения к этим оборванным, голодным и непримиримым противникам германского рейха, которые скрывались в землянках здесь, на моравско-словацкой границе. Они жили и сражались, хотя для каждого из них в отдельности борьба, которую они вели, не сулила ничего хорошего. Стать борцом самому вахмистру Махачу и в голову бы не пришло. А когда-то, в далекие времена молодости, и он воодушевлялся патриотической идеей, благоговел перед Миланом Р. Штефаником и носил сокольский костюм в честь 28 октября[57]. Как давно это было! Вахмистр Махач прекрасно понимал, что его нынешнее нежелание приносить какие-либо жертвы во имя отечества — вовсе не следствие возраста и опыта. Он и будучи молодым уже понимал, что одно дело — аплодировать ораторам под развевающимися знаменами и совсем другое — сражаться, не жалея жизни своей, на фронте.

Но сейчас вахмистр Махач думал вовсе не об этом. Пылающая жаром печка нагрела караулку, и здесь было так уютно. Даже без самогона совсем не плохо, особенно если вспомнить недавнюю передрягу. Солидное брюшко вахмистра осталось целым. Война близилась к концу, а там и до пенсии недалеко.

Вахмистр Махач уснул.

Его разбудил резкий стук. Заспанный вахмистр поднялся. Забыв спросонок об опасности, открыл дверь и вытаращил сонные глаза на молодого русского, который, встревоженно и подозрительно оглядывая комнату, целился в него из его же собственного пистолета.

Проспав недолго, но крепко, вахмистр почти забыл о втором русском. Слишком много чего случилось за последние несколько часов. И если он хоть что-то думал на этот счет, то лишь то, что второй русский наверняка бежал и сейчас находится где-нибудь у черта на рогах, в землянке, в горах, у своих…

— Что… что такое? — растерянно пролепетал вахмистр Махач.

Гриша окинул караулку сухим взглядом.

— Где мой товарищ?

Гриша не проходил специального обучения по борьбе во вражеском тылу и не успел выучить язык народа, на чьей территории он воевал после побега из плена. И он употребил немецкое слово «камерад».

Вахмистр Махач быстро опомнился.

— Убит, — сказал он. — Не я… немцы…

Гриша понял страшное слово. Он уже заметил на полу темное пятно, наскоро засыпанное опилками. Слово это обрушилось на него страшным ударом, и Гриша поверил. Не было другой причины, объясняющей отсутствие Мити. Как это ни абсурдно, бессмысленно и жестоко, Митя Сибиряк погиб. Умный, смелый, не боящийся смерти Митя пал, смириться с этим невозможно! Но знал же Гриша, что в бою погибают. Митя был не первым близким человеком, которого Грише пришлось потерять в этой войне. Но Митя — самый дорогой, самый близкий друг… Гриша попятился и тихонько, словно здесь все еще лежало тело его друга, закрыл дверь. Так и случилось, что одной уже почти весенней ночью перед самым рассветом из помещения граховского жандармского участка выбрался юноша в рваном ватнике. Он шел, пошатываясь. В раненой руке, неподвижно опущенной вдоль тела, он сжимал жандармский пистолет. Шел Гриша тихой предрассветной деревенской улицей. Спотыкался на узкой обледенелой дороге, по обе стороны которой еще спали в избах люди, и чувствовал себя беспредельно несчастным. Никогда, даже очутившись полузамерзшим в фашистском плену, даже увидев себя и своих друзей за колючей проволокой лагеря для военнопленных, никогда не чувствовал он себя таким безнадежно одиноким. Безнадежность и одиночество, скорбь о погибшем друге заставили его на время забыть о себе, а ведь он был советский солдат и находился во вражеском тылу. Гриша отупел, а если и мог он о чем-нибудь думать, так только о Мите. Из памяти не шли его суровые слова: «Человек без надежды мертв»… Мити Сибиряка не было в живых, его надежды уже никогда не сбудутся. Грише казалось, что это конец и его собственным надеждам. В последнее время он так привязался к этому сильному и спокойному человеку, что смерть Сибиряка поколебала Гришину волю к жизни. Один за другим проносились бессвязные обрывки воспоминаний о Мите. Его рассказы о Сибири, о том, как Митя впервые ходил на охоту с отцом, о его встрече с медведем-шатуном, хозяином тайги, который не впадает зимой в спячку. О любви Мити к тайге, о стычках с браконьерами, когда позднее он служил в госохотинспекции…

Колыбелью Гриши была Москва, поэтому с таким удовольствием слушал он охотничьи истории Мити. Лишь однажды Гриша провел каникулы в Сочи, куда его пригласил родной отец Григорий Данилович. Узнав об этом, тетя Дуняша нахмурилась и обозвала Григория Даниловича великосветским гордецом… Гришина мама высоко подняла брови, но все-таки отпустила Гришу, который так и рвался в эту нежданную поездку. Родители развелись, когда сыну было семь лет, и с тех пор мальчик отца не видел. Да и совсем маленьким он виделся с ним довольно мало и поэтому быстро полюбил тихого и деликатного Владимира Осиповича, за которого вышла замуж его мать.

Родной отец Гриши работал в Сочи директором большой гостиницы. Он не показался Грише «великосветским гордецом», хоть и выглядел человеком на редкость элегантным. Костюм сидел на нем безупречно, рубашка из зефира дополнялась изящным галстуком. Отец угадывал все желания сына еще до того как тот успевал их высказать. Так же относилась к Грише и жена отца Надежда Ивановна, певица. Выйдя замуж, она оставила свою девичью фамилию. Грише это казалось немного странным, так же как и официальная приветливость, которую оба проявляли к Его двенадцатилетнему Высочеству. В сравнении с сердечной заботой тети Дуняши в этой приветливости ощущалось некоторое равнодушие, и Гриша чувствовал себя не в своей тарелке. Надышавшись целебным морским воздухом, пресытившись пляжем и купаньем — мальчик однажды чуть не утонул, когда пятибалльные волны швырнули его на прибрежные камни, — Гриша без сожаления распрощался с Черным морем.

Да, Москва была его колыбелью. Вот почему он любил слушать рассказы Мити Сибиряка о суровой таежной жизни. Совершенно случайно он узнал кое-что о его личной жизни.

Как-то раз — Словацкое восстание тогда было еще в самом зените — они сидели на бревнах за околицей в какой-то словацкой деревушке. Стоял погожий день начала ноября. На холмах за избами овцы дощипывали последнюю траву. Воздух был чист и прозрачен — скорее позднее лето, чем осень. Митя удобно вытянул длинные ноги, лохматой шапкой прикрыл глаза от лучей заходящего солнца и лениво начал рассказывать об осенней тайге. Гриша упорно и кропотливо чинил разбитый сапог. Шилом ему служил ржавый гвоздь, дратвой — навощенный шпагат. Митя из-под полуопущенных век наблюдал за тем, как тонкие пальцы Гриши-музыканта пытаются справиться с непривычной работой; наконец не вытерпел, отобрал сапог и послал Гришу в избу за сапожным инструментом. Он уже подметил, что местные крестьяне обычно сами чинят свою обувь. В каждой второй избе был свой сапожник. Гриша пошел кратчайшим путем через крытый ток. Только отворил он дверь амбара, как испуганно попятился, увидев на сене парочку. Бросилась в глаза белизна девичьих ног. Девушка испуганно вскрикнула, а с сена вскочил их боевой товарищ, разъяренный Юрай Поничан — известный бабник.

— Ты что, осел? А может, телок? Коли не то и не другое, какого черта делаешь в амбаре?! — в бешенстве накинулся он на Гришу.

Гришу эта история расстроила. Вспомнились горькие страдания вскоре после призыва. Студентка, в которую он влюбился незадолго до ухода на фронт, ему изменила. Он узнал об этом окольным путем, еще в учебном лагере. Написал ей, хотел все выяснить. Она ответила выспренними фразами о своей ошибке и предложила Грише дружбу на всю жизнь.

— Ох уж эти женщины, — печально и очень умудренно вздохнул он, вернувшись с шилом и дратвой к бревнам.

От Мити его настроение не укрылось. Он весело улыбнулся.

— Эх ты, старикан, — с ласковой насмешкой передразнил он Гришку. — Много воды утечет, пока узнаешь, что такое женщина. Женщина, парень, это как тайга. Знай успевай удивляться да учиться.

И мало-помалу Митя рассказал о своей любви к Марье, единственной в его жизни женщине. К женщине, которую он то любил, то ненавидел, а бессонными ночами готов был тысячу раз придушить своими сильными руками. О любви к той Марье, которая, быть может, теперь, когда Митя далеко от нее и от трех своих сыновей и за тысячи километров от родной тайги, уняла свое щедрое сердце, чтобы потом, истосковавшись, открыть его Мите, когда он вернется.

— Хорошая жена как добрый конь, — заключил свои размышления Сибиряк. — Можно испортить. Никогда, Гришка, не верь добродетельной женщине. Добродетелью она прикрывает нехватку жара, в котором ей отказала природа. Тигра не заставишь питаться травкой, а зайца — мясом и кровью.

Женщин Гриша почти совсем не знал, а вот Митей безгранично восхищался. И принял к сердцу это поучение друга, как и все остальные. Он даже не удивился тому, что Митя не всегда бывал таким благоразумным, каким он его знал. Представить себе Митю в роли Отелло Гриша просто не мог, да это ему и в голову не приходило.

И вот теперь он тащится по замерзшим бороздам от саней бескидских крестьян, которые возят с гор бревна к лесопилке у реки… Внезапно он осознал, что уже рассвело. Очертания изб постепенно выступали из тьмы. Над иными трубами несмело закурился дымок.

Гриша наконец пришел в себя. Засунул пистолет в нагрудный карман и прижал, чтобы он был всегда под рукой. Огляделся повнимательнее. Увидел, что стоит у самой околицы. Восток уже окровавился лучами восходящего солнца, в ту сторону убегали сверкающие рельсы. Последним домиком в деревне была станция. Маленькое здание из красного кирпича: зал ожидания, квартира железнодорожного служащего и уборная…

Вероятно, это было чудо: в зальце топили. Гриша еще с улицы расслышал грохот угля в железном ведре и стук печных дверок. Непонятно только, зачем топят, когда дверь нараспашку… Гриша разглядел женскую фигуру в шерстяном платке на голове, в лыжном костюме и в стоптанных домашних туфлях.

Веселые язычки пламени лизали обгорелую слюду в печной дверце.

Гриша был уже не в состоянии обдумывать свои действия. Огонь манил слишком сильно. Гриша вошел в зал ожидания и закрыл за собой дверь. Сел на лавку, привалился к грязной стене и мгновенно уснул.

II

Его разбудила немецкая речь. В первую минуту ему почудилось, что он опять в лагере военнопленных. Даже показалось, что он слышит лай собак в коридорах и храп Никифора, не терявшего цветущего вида ни на фронте, ни в немецком плену. В лагере Гриша довольно часто ссорился с Никифором — мешал спать Никифоров храп. Румяный белорус, как и все храпуны, уверял, что спит совершенно тихо.

На сей раз возле Гриши храпел не упрямый Никифор, а весьма неопрятный деревенский житель в поношенном грубошерстном пальто, с печально обвисшими усами на заросшей физиономии. Во сне он доверчиво положил голову ему на плечо. Засаленная шляпчонка сползла с его лысой головы. Когда Гриша испуганно дернулся, мужичок что-то пробурчал, натянул на голову шляпчонку и продолжал спать.

Зальце было полно. Три тетки в шерстяных платках и шнурованных ботинках жались к остывающей печке. Господин городского вида надменно изучал безнадежно изорванное расписание поездов на стене.

В противоположном углу четверо немецких солдат громко разговаривали на своем жестком языке. Перочинными ножами они разрезали на куски колбасу и ели с черным хлебом. Их ранцы с полным полевым снаряжением стояли на полу.

Наблюдая за всем этим из-под полуопущенных век, Гриша постепенно стряхивал с себя оцепенение. Теперь он старался определить свое положение среди всех этих людей, понять, достаточно ли он неприметен.

Старика, который снова захрапел, привалившись к Гришиному плечу, щеголем не назовешь: пальто, явно с чужого плеча, было кое-как залатано, местами зияли дыры. Воротник, засаленный до блеска, спереди был забрызган табачной жижей. В крайнем случае их обоих можно было принять за пьяных бродяг, скажем, за отца с сыном.

Гриша начал обдумывать — не присоседиться ли к этому старику, когда тот проснется? Старик, без сомнения, отсыпался после пьянки. Из храпящего рта, окаймленного серой щетиной, разило перегаром. Общеизвестная солидарность пьяниц могла бы сыграть на руку Грише. Дед наверняка и не стал бы ни о чем расспрашивать. Он, конечно, живет в какой-нибудь берлоге, не вызывающей подозрений. Гриша мог бы у него поесть, отоспаться, отдохнуть. По виду этого человека не скажешь, что у него имеются деньги на билет. Он, естественно, путешествует пешком. А в зал ожидания, скорее всего, забрел отдохнуть, благо он открыт для всех. О том же свидетельствовал и его жалкий багаж: джутовый заплечный мешок. Гриша жадно покосился на этот скромный багаж, стараясь угадать его содержимое. Такие люди, как этот старик, носят еду с собой. При одном взгляде на мешок у него засосало под ложечкой. Подумал даже, не прихватить ли мешок и спокойно выйти. Но дед храпел, навалившись на его плечо. У этих бродяг свой инстинкт, он может проснуться и поднять крик.

В углу по-прежнему галдели четверо толстомордых, вооруженных до зубов солдат. Как ни терзал Гришу голод, он понимал, что у него не хватит сил для бегства. Поднимут тревогу. А для него сейчас самое важное — не привлекать внимания, затеряться среди людей. Сжав зубы, он приказал себе быть терпеливым. Терпением подраненного волка, который платит жизнью за любую опрометчивость.

Снаружи донесся резкий свисток — приближался поезд. Гудки и перестук колес заполнили крохотный вокзальчик. Бабки у печки, подхватив свои узелки, помчались на перрон.

— Гра-а-ахов! — протяжно возгласил проводник. Дед, сидевший рядом с Гришей, вскочил с неожиданной бодростью, схватил свой мешок и выбежал, столкнувшись в двери с последним из немецких солдат. Солдат с бранью грубо отпихнул старика, тот упал, но проворно поднялся и припустил к поезду.

Гриша остался один. Проснувшийся было слабый прилив энергии схлынул. Он откинул голову к стене, ни о чем не думая; время от времени впадал в обморочный сон. Он даже не ощущал, как усиливается горячка. Печка давно погасла, но Гриша не чувствовал холода. Не чувствовал ничего. Он не знал, как долго это продолжалось. Пришел в себя от легкого похлопывания по плечу.

— Цо ту делате, пане?[58] — говорил чей-то голос.

Гриша с трудом разлепил веки и вперил отсутствующий взгляд в лицо какого-то парнишки. Не мальчик, но еще не мужчина. Даже не юноша. Просто парнишка, каким был вроде бы недавно, но бесконечно долгих пять-шесть лет тому назад, и сам Гриша.

Смеркалось, и Гриша мог лишь догадываться, как выглядит разбудивший его парнишка.

Он не понял вопроса, хотя слова звучали знакомо. Будь он не так болен, он легко понял бы слова «цо» и «делате», перевел их на родной язык. Сейчас он только непонимающе таращил потухшие от усталости глаза и напряженно старался разобраться в происходящем. Перед ним стоял парнишка тринадцати-пятнадцати лет в мужском пиджаке, который был ему велик и, видимо, заменял зимнее пальто. Соломенно-желтые, нечесаные и нестриженые волосы падали ему на глаза, он то и дело отбрасывал их со лба движением головы: нерешительная улыбка, кривые, выдающиеся, как у белки, зубы.

Гриша не знал, что и подумать. Одно ясно: этот мальчик, подросток, проявляет интерес к нему, и, судя по улыбке, без злого умысла. Надежда на спасение взбодрила Гришу — душевно и физически. Он сделал импульсивную попытку встать, но переоценил свои силы. Сильное головокружение заставило его опуститься на лавку. Закрыв глаза, он собирался с силами. Потом улыбнулся парнишке как можно шире и дружелюбнее.

— За то нич[59], — припомнил Гриша то немногое, чему выучился в Словакии.

— Цо ту делате, пане? — повторил вопрос парнишка, испытующе глядя на Гришу. — Матэ глад?[60] — добавил он.

Гриша не понял. Усиленно вспоминал какие-то обрывки словацких слов. Ничего связного в голову не приходило. Снова улыбнулся.

— Жадны влак нейеде, — сказал парнишка. — Ен вечер по десяти[61].

Гриша молчал, стараясь удержать на губах улыбку. Вдруг он закашлялся. Приступ удушающего кашля вызвал новое головокружение. Гриша опять попытался встать, надеясь побороть слабость, но истощенное тело ему не повиновалось, и он повалился прямо в объятия парнишки.

На Гришиной куртке не хватало большинства пуговиц, мальчик нащупал исхудалую грудь и еще что-то твердое. Пистолет! Настоящий, не деревянный, какие парнишка часто вырезал, когда пас овец, и не игрушечный кольт, в неслыханном приступе щедрости присланный сводным братом из рейха!

Мальчик разом все понял. В его воображении ожили легенды о преследуемых героях, которыми он тысячи раз восхищался и которым подражал в своих одиноких играх. Легенды тем более притягательные, что герои в них боролись за свободу против угнетателей, а ведь здесь борьба кипела совсем рядом. Задолго до того, как найти своего героя на граховской станции, мальчик решил принять участие в этой борьбе. Он не колебался ни секунды. Сын бескидского горца, мечтатель, он тем не менее хорошо знал, что прежде всего необходимо для жизнии борьбы.

— Хцете ит се мноу?[62] Матэ глад? — спросил он. — Подьте се мноу![63]

Гриша не отвечал. Только смотрел, и в его взгляде недоверие боролось с желанием верить.

— Kommen Sie mit?[64] — сказал парнишка на школьном немецком.

Гриша слыхал эту страшную фразу из уст врагов, но сейчас, сказанная парнишкой, она могла иметь только дружеское значение. Это было приглашение отдохнуть, а не приказ идти на смерть.

— Ja, ja, — горячо согласился Гриша. — Kommen Sie mit.

На совсем коротком жизненном пути Мартин — ему только что минуло пятнадцать — испытал два воспитательных метода довольно сомнительного свойства: постоянные оплеухи мамаши Пагачовой и чтение приключенческих романов. Что касается первого метода, тут вред не был уж столь очевиден. Здоровый, закаленный суровой жизнью в семье бескидского горца, парнишка перенес бы и худшее обращение, чем то, которое терпел от родной матери, тоже нежностью не избалованной.

Пока продолжалась война, взгляды смышленого мальчишки на приключения и на их географию менялись. Если прежде мечты Мартина о приключениях устремлялись к западу, точнее — к Дикому Западу, и такие географические понятия, как Оклахома, Невада, Техас, увенчивали своим звучанием полет его фантазии, то теперь он жадно глотал всю запретную информацию о подлинных битвах, связанных с такими названиями, как Москва и Сталинград. Когда в соседней Словакии вспыхнуло восстание, Мартин прямо-таки помешался на желании принять участие в этом чудесном приключении, по милости небес разыгравшемся совсем под боком. Мартин перестал ходить в школу — вскоре ее все равно закрыли и отдали здание для немецкой казармы. Вместо того чтобы корпеть над уравнениями и черчением, которые, кстати, ему не особенно давались, он целыми днями шатался по лесу в поисках партизан. Не нашел он никого, если не считать довольно миролюбивого дядьки, который турнул Мартина из леса с угрозой обо всем рассказать матери, которую хорошо знал.

Вопреки представлениям Мартина этот человек не был обвешан пулеметными лентами и ручными гранатами, а что еще хуже, был свежевыбрит. Мартин без пререканий подался домой, но в школу по-прежнему не ходил. Во-первых, она была закрыта для надобностей великого рейха — о каковом обстоятельстве Мартин дома умалчивал, — а во-вторых, он о школе и не помышлял. Родители Мартина все равно не знали о ее закрытии. Проживая в домишке, расположенном довольно высоко в горах, они слыхом не слыхивали официальных сообщений, а полнейшее равнодушие Пагачей к окружающему миру не нарушили даже вести о восстании. Пагачи жили своей невеселой жизнью, заботами о хлебе насущном и семейными сварами. Застарелое пьянство старого Пагача, инвалида первой мировой войны, осложнилось неприятностями с дочерью Милкой. Милка с успехом повторяла ошибки молодости своей матери. Родила внебрачного сына, зачав его от Йожина Враны. Этот Йожин Врана до войны кормился продажей мыла вразнос, то есть занимался презираемым горцами делом. Он был уже немолод и не годился на роль главы семьи, да и как жених немногого стоил. Милке он довольно неопределенно обещал жениться, как только вернется с трудовой повинности из рейха. Выросшая в суровых условиях, похожая на мать, Милка не очень-то полагалась на его обещания. Ребенка она принесла в родной дом, что явилось изрядной лептой в постоянные семейные неурядицы. Женщины в доме регулярно громко бранились, иногда даже дрались, взаимно попрекая друг друга нежеланным потомством. В минуты малодушия мамаша Пагачова прибегала к угрозам, что ее первенец, внебрачный сын Юлек, наведет в доме порядок, вот только вернется из рейха, куда отправился на работы, как и Милкин мямля жених.

Не удивительно, что Мартин не известил свое семейство о закрытии школы. Но в последнее время, во всяком случае в последние дни, он уже не бегал ловить проворную форель в чистом ручье или раков, которых раньше продавал в богатые дома Жалова. Совсем еще детской, чрезмерным чтением воспаленной фантазией Мартина целиком завладели приключения, которые теперь можно было найти не только в далеких экзотических странах, но и в непосредственной близости, приключения, таящие в себе смертельную угрозу. Мартин не был уже таким ребенком, чтобы не понимать, к чему могут привести его действия. Он знал, на что идет.

Однако эта до поры до времени скрытая опасность не слишком пугала Мартина. Он рвался совершать героические поступки. Из его кудлатой головы начисто выветрились герои вроде Уильяма Текса или Дикого Проповедника. Его героями стали реальные люди, которых можно было отыскать совсем рядом и, получив оружие, сражаться вместе с ними.

Налет партизан на граховский жандармский участок снова разбередил воображение подростка. Уже утром деревня знала подробности. В рассказах и пересудах нападение выросло до целого сражения. По слухам, на участок напало не меньше роты партизан, и вообще, в ближайшее время в округе будут уничтожены все жандармские посты. Единственным подлинным фактом была гибель одного из партизан. На другой день жители деревни убедились в этом собственными глазами, когда подчиненные ефрейтора Вебера согнали их на площадь, где по приказу начальника гестапо Биттнера они должны были смотреть на акт возмездия павшему врагу рейха.

Исхудалое тело Мити Сибиряка раскачивалось над искрящимся снегом, а застывшая улыбка на его лице нагоняла смертельный ужас больше на самих немцев, чем на крестьян, которые все как один в полном молчании сняли шапки.

Мартин был, в сущности, еще ребенком, чтоб его по-настоящему испугало это надругательство над мертвым. И все же он отвел глаза от повешенного, хотя пришел сюда добровольно, из мальчишеского любопытства. Горло ему сдавило спазмой, знакомой всякому живому перед лицом смерти. Но страха этот позорный акт у него не вызвал. Ему и в голову не пришло бежать в теплую безопасность родного дома. Наоборот. Прямо с площади он отправился в лес с единственной целью — во что бы то ни стало найти партизан.

В лесу он никого не встретил. По счастливой случайности, конечно, ибо штурмфюрер Курски, изучив по карте окрестности деревни, решил, что здесь партизанам укрыться негде.

Сказать по правде, и этот немолодой «эксперт» по ликвидации красных банд уже устал рыскать по неприветливому моравско-словацкому порубежью. На счету Курски числилось несколько сильно раздутых успехов: он был активным участником нацистского движения еще во времена «хрустальной ночи» и мог похвалиться золотым перстнем с черепом, подаренным самим Гиммлером. На перстне было выгравировано: «За особые заслуги». Но постепенно штурмфюрер Курски склонялся к мысли, что сделал достаточно для дела Гитлера, которое фюрер сам так основательно изгадил. И вот, пока штурмфюрер отдавал приказы, орал на своих наемников в горах района Троячки, в ближних окрестностях Грахова по лесу путешествовал юный искатель приключений, упорно пытаясь осуществить свои воинственные намерения и разыскать партизан.

А в самом Грахове, на станции, в относительной безопасности — под самым фонарем темнота всегда гуще, — дремал, немногим старше Мартина, настоящий партизан, советский боец Гриша.

Мартин, как обычно, в лесу никого не обнаружил. Разочарованный не более, чем всегда, он в сумерки отправился обратно в деревню, где надеялся пополнить сведения о партизанах, которых у него было маловато, чему он и приписывал свои неудачи.

К вечеру тело погибшего партизана исчезло с виселицы. Граховская площадь была безлюдна. Окна изб, слепые от затемнения, скрывали какую-то тайну. Мартин злился на всех взрослых, подозревая, что они знают больше, чем он, да не говорят; бесцельно болтался по темной деревне, пока не добрел до станции.

А на станцию стоило заглянуть. Там можно было заработать немного деньжат: иногда расчетливо-усердному Мартину удавалось поднести деревенской тетке узлы или помочь какому-нибудь пану, который волок в Жалов чемодан, набитый столь ценными в те времена съестными припасами.

Расписание Мартин знал назубок. Знал, что в это время никакого поезда не будет, следовательно, надежды на заработок почти нет. Но вокзал сулил и другую добычу: изредка Мартину случалось найти два-три окурка, что было весьма соблазнительно: юный Мартин уже покуривал. А добывать курево, даже при его сноровке, становилось все труднее. Проверив недавно свои табачные запасы, обычно флегматичный отец наорал на Мартина с такой злостью, что мальчик рассудил — игра не стоит свеч. Тем более необходимы случайные источники.

Отворив скрипучую дверь станции, Мартин испуганно попятился. Он-то ожидал, что в зальце никого нет.

А в левом углу возле погасшей печки сидел мужчина. Мартин вовсе не был трусишкой. К сожалению, не страдал он щепетильностью. Поначалу он решил, что спящий незнакомец — пьяный бродяга, а у них мальчику не раз удавалось ловко стащить курево или пару грошей.

Оставив дверь открытой, чтобы скрипом не разбудить спящего, Мартин подкрался ближе. Хорошенько рассмотрев этого человека, он отверг свое первоначальное мнение. Даже в скупом свете уходящего дня можно было разглядеть, что незнакомец не пьяный бродяга. Мартин не знал, кто этот человек, но инстинктивно отбросил свою первую догадку.

Весь вид незнакомца, его странное молчание на вопросы, странное одиночество на станции в часы, когда не бывает никаких поездов, возбудили у Мартина неясные подозрения. Он успел подхватить незнакомца, когда тот вдруг повалился, и при этом нащупал у него в кармане пистолет. Тут Мартину все стало ясно: перед ним — один из тех, кого он ищет. Один из тех, о ком горцы, понизив голос, рассказывают за затемненными окнами изб, с кем тайно уходят смельчаки. Юный Мартин, у которого героические образы из приключенческих романов прихотливо переплелись с суровой действительностью военных лет, безошибочно оценил положение и понял, что этот человек, вконец обессилевший, — несомненно, один из участников ночного нападения на граховский жандармский пост. Мартин слышал, что каратели прочесывают окрестные леса. Не знал он только, что, пока бродил по лесу, к ним на выселки явились немцы. Родителей, сестру Милку и маленького Йожинека согнали в одну комнату и перевернули в доме все вверх дном. Этого Мартин предвидеть не мог. Вне стен родного дома с ним могло случиться что угодно. Но свой дом считал надежным убежищем, а родителей, сестру, всю свою семью — защитниками, хотя и предпочитал убегать от них из-за вечных ссор и свар.

Утром Мартин видел отряд карателей, направлявшийся в горы. Он быстрехонько спрятался, но не испугался. Детское понятие о справедливости избавляло его от всякого страха. В глубине души мальчик чувствовал себя в безопасности — ведь он еще ничего не успел натворить. Ему и в голову не приходило, что, схвати его немцы в лесу, он погиб. Так прямолинейно понятая справедливость, почерпнутая из романов, могла плохо обернуться для Мартина.

Но к пониманию сложности жизненных перипетий Мартин пришел значительно позже той минуты, когда герой, о котором он грезил, буквально упал в его объятия. А тогда его беспокоило лишь одно: этот человек, явно не владеющий его, Мартина, родным языком, — тот гонимый, за кем охотятся свирепые враги. Он явно из людей светлых, героических и нуждается в помощи. Нельзя было терять ни минуты; торопливо пытаясь объясниться с незнакомцем, он вспомнил о единственном чужом языке, которому в протекторатной школе его обучали.

— Kommen Sie mit, — сказал он. И даже не удивился, когда незнакомец сразу собрался и доверчиво оперся о его плечо.

Мамаша Пагачова была не из тех нежных, все понимающих жен и матерей, какие создают дружную семью. Нежничать она просто не умела, да и условия жизни к тому не располагали. В далекие времена молодости, при императоре Франце Иосифе (о коем она учила в школе), ее сердце еще было способно на искреннее чувство. До того искреннее, что из Вены, где она служила в горничных у меховщика Эгермайера, привезла домой к своим родителям здорового сына.

Первая мировая война шла к концу, когда она явилась к родителям с плодом своего любвеобилия. Тут-то ей и пришлось забыть о всяких там нежных чувствах, в том числе и к хилому отпрыску венского меховщика, которого она любила как здоровая деревенская девка, выросшая в заботах о куче младших братьев и сестер.

После смерти родителей она решительно пресекла всякие поползновения своих единоутробных родственников на наследство. Попросту всех их разогнала, оправдываясь — если уж нужны оправдания — тем, что обеспечивает своего ребенка. Оба брата без колебаний отступились от наследства, состоявшего из бревенчатого дома и нескольких мер каменистого поля. Собрав свои немногочисленные пожитки, они отправились в Остраву, на шахты. Младшую сестру Хедвику, с непростительным упорством цеплявшуюся за родительское добро, Пагачова так отдубасила, что у той до смерти остался перебитый нос. После экзекуции настырная Хедвика, со страху перед ведьмой-сестрой, забрала из суда свою жалобу.

Так мамаша Пагачова стала полновластной хозяйкой унаследованного имущества. Оно было невелико, но рослая и энергичная девица, хоть и обремененная прижитым ребенком, умела работать. Сама пахала на коровенке, сама ездила в лес по дрова и повсюду таскала за собой маленького, безгранично любимого и избалованного Юлека, которого содержала в безупречной, совсем не деревенской чистоте.

Прошло несколько лет, но от мысли выйти замуж Пагачова не отказалась. Являлись женихи, согласные предать забвению ее грех. Но в большинстве своем это были вдовцы с ребенком, а то и не с одним, и это не нравилось мамаше Пагачовой. Она не желала делить Юлеков хлеб, достающийся ей с таким трудом, с чужими ребятишками. Мамаша Пагачова вообще не хотела больше никаких детей. Она была уже довольно взрослой девицей, а ее мать все рожала и рожала нежеланных детей. И когда впоследствии она и сама родила двоих, то и вовсе против собственной воли. Забеременев Мартином, она перепробовала кучу бабьих средств, как позднее оказалось, совершенно бесполезных.

Женихи являлись, получали отказ и уходили, а своенравная, трудолюбивая невеста не отрывалась от ежедневной надсадной работы.

Но вот появился Мартин Пагач, человек немолодой, ветеран первой мировой войны, которая оставила на нем весьма заметные следы. Во-первых, военные доктора ампутировали Пагачу левую ногу до половины голени, во-вторых, с поля боя он возвратился с весьма глубокими странностями, что мало приличествовало даже всему сумасбродному роду Пагачей. Мартина отправили в клинику для душевнобольных в Кромержиже.

Там произошло редкостное чудо: он попал к врачу, который сам был инвалидом войны и неплохо разбирался в своем деле. И свое отношение к пациентам не ставил в зависимость от их богатства. Через два года Мартин Пагач покинул кромержижскую клинику относительно здоровым человеком.

Прибрал, подлатал свою пустую избенку. Прежнее трудолюбие вроде бы вернулось к нему, но денег на покупку лошади — единственной его опоры в ремесле до войны — не было. Пагач ковырялся в поле, мастерил метлы, деревянные мутовки и грабли. Свои поделки грузил летом в тачку, зимой в санки и обходил далеко разбросанные дома на выселках. Так он прожил несколько лет, пока однажды в ноябре не завернул к довольно отдаленному дому своей будущей жены, а тогда незамужней матери Юлека. Юлеку было уже семь лет. Он корпел над задачками при свете керосиновой лампы и хныкал — не хотел делать уроки, ведь гулять было куда интереснее.

— Беги, Юлинек, беги, — сказала его крикливая мать со всей нежностью, что проявлялась исключительно к сыночку.

Мальчик убежал, а два человека, до того несшие свой тяжкий жизненный крест в одиночку, остались в сумеречной горнице вдвоем.

Довольный выгодной продажей товара, Мартин Пагач глядел на собеседницу поверх предложенной кружки молока. Рослая, крепкая, видно, много работающая женщина. От этой случайной близости в Мартине Пагаче пробудились давно забытые желания. С тех пор как вернулся с фронта, он не проявлял к женщинам ни малейшего интереса. Удивленный приветливым приемом этой одинокой волчицы, он вытащил из-за пазухи плоскую фляжку, изготовленную на жаловском стекольном заводе, с домашней сливовицей.

— У меня тут есть кое-что покрепче, — сказал он.

Она охотно принесла рюмки и слегка пригубила. Водка пока что пробудила в ней безадресную тоску по мужчине в доме. Пристальнее оглядела крепкую фигуру случайного гостя. Сильный мужик. Уже не молодой. Поредевший рыжеватый чуб, глаза смотрят словно из мутных омутов вечных слез. Да ведь мужик, мужик, который и новорожденного теленка примет, и свинью забьет. В поле управится и пустоту ночи заполнит. Слышала, что Пагач чудаковат, лечился в сумасшедшем доме. Слышала стук его протеза. Но он не был женат, не имел детей, которые объедали бы Юлека, и она решилась. Поэтому не слишком сопротивлялась, когда Мартин Пагач молча повалил ее на неразобранную постель.

Вскоре они поженились, на тихую, почти тайную свадьбу никого не позвали. У Мартина Пагача родственников не было, а братья и сестры его жены не объявились.

Мамаша Пагачова горько обманулась в своих ожиданиях. Ремеслом Пагач занимался по необходимости, очень быстро стал ленив: постоянная забота и трудолюбие жены вполне его устраивали. Он и до свадьбы пил горькую, хоть и не буянил. Привык к сливовице, без своей фляжки шагу не ступал.

В семье после свадьбы прибавилось забот: родилась Милка, зачатая в тот тусклый осенний день. Проходили годы, и мамаша Пагачова стала костлявой, сварливой и желчной. Мартин все чаще заливал горе плохо очищенной сливовицей, погружался в едкий туман вечного похмелья. Чем дальше, тем меньше помогал он по хозяйству, делал лишь самое необходимое, да и то под злобным напором жены, которая нередко гнала мужа на работу кулаками. Итак, мамаше Пагачовой в жизни не полегчало. Хозяйство по-прежнему осталось на ней. Кроме обожаемого Юлинека пришлось заботиться и о маленькой Милке. И этого ребенка, и родившегося за ней Мартина Пагачова любила куда меньше, чем первенца.

Мартина она нагуляла по случаю, а родила его и вовсе без всякого желания.

Старый Пагач обманул ожидания жены и насчет одиноких ночей. Чуть ли не сразу после свадьбы все заботы его о семье — жене и детях — ограничились лишь желанием хорошо поесть, заготовить сливы для сливовицы да увильнуть от любого дела. Энергичная жена работать-то его заставляла, а вот исполнять некие обязанности, пребывая в законном браке и защищенная тем самым от пересудов, не принуждала. Вскорости протоптала она дорожку к старой сушильне бойкого вдовца Малины, чьи ухаживания до замужества упорно отвергала из-за четверых детей. В жаркой сушильне мамаша Пагачова и вознаграждала себя за безрадостную супружескую долю, за каторжный труд.

Оказавшись снова в тягости, она постаралась всеми известными ей способами избавиться от нового бремени. Во-первых, ни к чему был еще один ребенок, еще один рот на кусок Юлинека, а во-вторых, как объяснить появление этого ребенка мужу, который давно уж к таким делам потерял всякий вкус. Однако потомство бойкого вдовца проявило невиданную жизнеспособность, и в положенное время живот у мамаши Пагачовой так увеличился в объеме, что о дальнейших попытках искоренить младенца нечего было и думать. Мамаша Пагачова стиснула зубы и приняла очередной удар судьбы. При таких-то обстоятельствах и явился на свет младший Мартин. В довершение беды, чем старше становился, тем больше походил на своего отца — такой же любопытный непоседа, с беличьей мордочкой. Младшего Мартина рано начали допекать злобный сводный братик Юлинек и скверные настроения матери, которая, получив суровый урок, навсегда отказалась от любовных утех в сушильне.

Старый Пагач и вовсе не интересовался мальчиком. Если он не валялся, одурманенный самогоном, где-нибудь возле амбара, то слонялся по дому, стуча протезом и справляя какую-нибудь работу, побуждаемый бедностью и бранью жены. О чуде появления на свет Мартина он не задумывался. Когда-то, еще перед первой мировой, работая со своей лошадью на лесоразработках, он, как и всякий юноша, мечтал о лучшем будущем, которое непременно наступит, думал он и о семье, о продолжении рода. Но война, бессмысленная кровавая бойня, оставила на его бедном рассудке неизгладимый след. Он частенько вспоминал про конопляную веревку, что валялась в хлеву и напоминала свившуюся кольцом змею. Уже не раз он завязывал петлю и глазами, смотрящими словно из мутных омутов вечных слез, подыскивал удобную балку. Но в последнюю минуту ему всякий раз становилось страшно. Тогда старый Пагач доставал из-за пазухи заветную фляжку и напивался до желанного забвения: мгновения просветления становились все реже.

Тем временем маленький Мартин вырос из платьиц, которые донашивал после сестренки Милки. К своему законному отцу он относился равнодушно, как и тот к нему. А к грубой и властной матери со временем в нем укоренилась неприязнь. А уж единоутробного братца Юлинека, жестокого и коварного любимчика, оберегаемого матерью, он просто возненавидел. Добрые чувства Мартин испытывал лишь к сестре Милке и любил ее — она одна пыталась защитить его от матери и Юлинека.

Как-то раз, из грубой материнской ругани поняв, что сестра ждет ребенка, он выбежал на луг и в отчаянии бичом посшибал все полевые цветы. Потом уселся на меже и громко разревелся. Вдоволь наплакавшись, Мартин достал из кармана горстку коричневатых окурков и свернул сигарету. От курева у него закружилась голова, но перехватывающий дыхание табачный дым вернул ему душевное равновесие.

С рождения Йожинека любовь Мартина к сестре немного охладела, зато он перенес ее на ребенка. Йожинек занял в доме его место — самого маленького и слабого. Мартин чувствовал себя обязанным оберегать малыша от своей матери, бабки Йожинека, которая с возрастом, изнуренная нуждой военных лет, становилась все более скупой. Она скупо отмеряла малышу каждый глоток козьего молока, хотя драгоценнейший объект ее забот, уже двадцатисемилетний Юлинек находился в рейхе и писал матери письма, которые оканчивал словами «хайль Гитлер».

Мартин выследил, где несутся куры. Воровал яйца, тайком доил на пастбище корову и коз, отдавая свою добычу Милке для Йожинека. Поэтому, несмотря на неприязнь бабки, маленький Йожинек рос здоровым ребенком.

Йожинек, мелкие кражи и случайные заработки да чтение приключенческих романов — таков был круг занятий Мартина до той поры, пока оккупационная администрация не закрыла жаловскую районную библиотеку. Мартин уже давно стал ее постоянным читателем. Похожие одно на другое, без конца повторяющиеся приключения ковбоев в дешевых тоненьких книжонках быстро перестали интересовать смышленого мальчика. Наконец, хотя далеко не сразу, он добрался до романов Зане Грея и Джека Лондона. Когда же библиотеку закрыли, а на дверях по-чешски и по-немецки он прочел объявление, подтверждающее сей акт, мальчик пустился фантазировать, тем более, что фантазия его питалась молвой о таинственных делах героических людей, скрывающихся в окрестных лесах. Он стал жадно прислушиваться к разговорам, с мальчишеской честностью разделять добро и зло в реальном, опаленном войной мире. Конечно же, в его раздумьях преобладала жажда приключений. Мартин, еще совсем не зная себя, не имел случая испытать, на что способен он сам. С оккупантами он встречался довольно редко, живя на отшибе, и поэтому все мировое зло он приписал прежде всего своему единоутробному братцу Юлеку, которого научился ненавидеть с ранних лет. В своей детской ненависти Мартин больше всего желал Юлеку погибнуть в рейхе во время бомбежки: мамаша Пагачова не скрывала своих переживаний и часто говорила про бомбежки, когда от Юлека долго не было писем. Будущее показало, что мнение Мартина насчет брата было весьма близко к истине.

Мартин по-детски желал добра и хотел карать зло. В таком настроении он и встретил на станции советского партизана. Ни секунды не колеблясь, он позвал незнакомца за собой.

За это «приключение», исход которого мальчик по своему простодушию не мог предугадать, он все-таки очень опасался. По слухам он знал о жестокости врагов, не знающих милосердия, но по-детски никогда не думал, что жестокость врага может обрушиться и на него. Справедливое возмездие в книгах всегда постигало только злодеев. В мечтах Мартин из всех перипетий всегда выходил победителем, и он жаждал мужской дружбы…

И вот долгожданный друг доверчиво опирался на его плечо и, глухо покашливая и спотыкаясь, брел рядом с ним по заледенелому снегу в горы. Друг этот ни в чем не соответствовал представлениям Мартина о герое: хрупкий, худой, чуть повыше ростом самого Мартина. Зато в кармане у него пистолет, а вот это уже кое о чем говорило. И к тому же этот человек был в опасности, кругом рыскали озверевшие каратели, а он сам едва переставлял ноги от слабости. Как мог Мартин поступить?

Безгранично веря, что в родной избе можно всегда найти защиту — ведь, к большому его огорчению, дома никакие опасности ему не грозили, — Мартин тащил своего нового друга к дому. Незнакомцу просто необходимо отдохнуть и набраться сил. По дороге он обдумал — присутствие партизана следует сохранить в тайне. Эта задача представлялась ему вполне разрешимой. Он знал столько потаенных уголков, например пустое стойло, оставшееся после второй коровы, которую мать вынуждена была продать, одна стена там, правда, обвалилась, но ничего… Туда никто, кроме Мартина, не заходил. Или местечко за огромной колодой для зерна, выдолбленной из цельного дубового ствола, там Мартин прятал книжки, которые мать беспощадно сжигала. Сарай, где хранили солому на подстилку скоту, куда он, с горящими от материнских оплеух щеками, укрывался, чтобы читать. А все эти убежища рано утром, спустя лишь час после того, как он ушел, якобы в школу, обыскали каратели… Знай Мартин об этом, он не был бы так уверен в своих планах. Ведь до сих пор ничего подобного на выселках не случалось.

Мальчик скорее волок, чем вел своего друга к дому — тому было совсем худо, хотя он только приглушенно покашливал.

Стемнело. Мартин весь взмок от волнения и от того, что ему приходилось поддерживать своего подопечного, безошибочно вел его знакомым проселком, через сосновый лесок, который местные жители называли Лойчик. Спустились к знаменитому ржавому болоту, здесь — рассказывали крестьяне в округе — утонул когда-то богатый крестьянин вместе с конной упряжкой. Снова поднимались в гору, проходили небольшими ложбинами, перелесками, оврагами — местность, типичная для валашских высот. Наконец Мартин, совсем уставший и немного напуганный тем, насколько изнурен его спутник, увидел щипец родного дома. Он не строил иллюзий насчет того, как мать встретит гостя. И потому, хотя бы на время, решил устроить партизана в сарае, на соломе.

Сарай стоял довольно далеко от дома. Собственно говоря, это были развалины старого жилища прародителей мамаши Пагачовой, некогда сгоревшего. Пагачи пользовались им лишь по мере надобности, когда запасы соломы не умещались в другом сарае, рядом с домом. Прошлая осень выдалась дождливая, соломы нагребли мало, поэтому в дальний сарай никто, кроме Мартина, не наведывался. Мартин считал это убежище совершенно безопасным.

Прежде чем оставить там своего друга, Мартин хотел было с ним поговорить, но тот рухнул, едва Мартин перестал его поддерживать. Мартин понял, что человек этот смертельно устал и ему надо выспаться. Сам он тоже порядком намучился за двухчасовой переход, когда практически тащил на себе взрослого мужчину. Пропотевшая рубашка на спине быстро высыхала. Мартина начало знобить. Старательно прикрыв скрипучие двери сарая, он пошел в дом. А мысли его все возвращались к случившемуся…

В избе, освещенной чадящей керосиновой коптилкой, мать встретила его, как всегда, ворчанием и тотчас погнала к колодцу за водой. Мартин с жадностью выпил прямо из ведра остатки тепловатой воды и без протеста принес свежую. Потом ласково улыбнулся Йожинеку, спящему в колыбели, проглотил ужин, повалился на лавку и тотчас уснул.

Добрая Милка сняла с него залатанную одежонку.

Утром следующего дня Мартин незаметно пробрался в сарай. Он боялся, что его новый друг, отдохнув за ночь, с рассветом ушел к своим в лес. Не дыша от волнения, отворил он дверь сарая и облегченно вздохнул. Незнакомец лежал, зарывшись в остатки гнилой соломы, и спал. Мартину хотелось объясниться с другом, не откладывать столь многообещающего разговора. Он подошел к спящему и потряс его за плечо. Испугался, когда незнакомец попытался встать, вернее, хоть немного приподняться. Мальчик испугался, потому что незнакомец на минуту открыл глаза и явно не узнал его. Глаза неестественно блестели, с губ срывались бессвязные слова на каком-то незнакомом языке. Вдруг он сделал такой жест свободной рукой, словно защищался, горло с заметно выступающим кадыком напряглось, и он зашелся удушающим кашлем.

Мартин опять испугался: из уголка рта у парня медленно стекала темная струйка, струйка крови.

Мартину стала понятна вчерашняя слабость незнакомца: его друг ранен. У него, наверное, прострелены легкие, оттого и кашляет кровью, рассудил Мартин. Он расстегнул на незнакомце ватник, и под ним оказалась не рубашка, а гимнастерка. На худой груди, однако, раны не было. Это немного успокоило мальчика. Тем не менее незнакомец кашлял кровью. Значит, хотя его друг и не ранен, во всяком случае, он опасно болен, может быть, смертельно. Когда-то давно Мартин видел, как умирал старичок Поруба. Из всех воспоминаний раннего детства смерть старика отчетливее всего сохранилась в его памяти. Старый Поруба был так же одинок, как и маленький Мартин. Они даже вместе играли — беспомощный ребенок и беспомощный старик. Потом старичок умер. Он не кашлял кровью, просто пришел его час, на лицо умиравшего легли такие же тени, как и на лицо незнакомца.

Такого оборота Мартин не предвидел. Он лихорадочно размышлял, как помочь человеку, которому он поклялся в дружбе на жизнь и на смерть. Ясно было только: одному ему не справиться. Если человек болен, и болен серьезно, ему необходимы тепло и еда, необходим уход. А этого без помощи взрослых Мартин сделать не мог.

Выбор у него невелик. Соседи никогда не были расположены к семейству Пагачей. Из домашних Мартин исключил мать и сестру: мать скорее всего набросилась бы на его друга с кулаками. Милка, когда-то решительная, как мать, теперь все больше всего казнит себя за то, что нагуляла ребенка, который уже начинал топать маленькими ножками по полу горницы. Милка была рада, что ее самое вместе с ребенком мать не выгнала из дому. В ссорах с матерью она теперь постоянно лишь оправдывалась. И Мартину не хотелось впутывать сюда сестру, некогда защищавшую его от матери. Оставался отец, старый Пагач, инвалид и горький пьяница, который только и делал, что, хрипло дыша, слонялся по избе. Скрипит, как дверца от козьего хлева, с горечью говаривала о нем мать. Сколько ни вспоминал мальчик, он не мог припомнить, чтобы отец сказал хоть одно путное слово. Пока Мартин был маленьким, он боялся этого сильного, всегда грязного человека, хотя тот ни ему, ни Милке не сделал ничего плохого. Когда он подрос и материны яростные оплеухи стали тяжелее, он стал по-другому относиться к отцу. Страх перед ним сменился презрением: почему этот сильный мужчина позволяет матери устраивать сцены и даже бить себя. Он презирал отца, который никогда и не пытался установить в доме свою власть — а это больше устроило бы Мартина. Ведь мальчик ничего не знал о тех фронтовых мытарствах, которые сломили старого Пагача.

К этому-то человеку — о том, что старый Пагач не его отец, мальчик и не подозревал — Мартин и обратился: другого выхода не было, и без обиняков выложил свою тайну. Он поторопился поговорить с ним в начале дня, пока отец был трезв.

— В старом сарае партизан, — сказал он. — Я сам его туда привел. У него револьвер, а изо рта течет кровь.

И Мартин с надеждой глядел в неподвижные глаза, смотрящие словно из мутных омутов вечных слез, и старался уловить их выражение. Он не ожидал, что его поймут, и готовился к вспышке гнева, как случилось недавно, когда он покусился на табачные запасы отца. Мартин боялся его гнева, не похожего на крикливую злобу матери. До кражи табака Мартин и не подозревал, что отец способен на такой внезапный взрыв, хотя старый Пагач заорал на мальчишку, которого по-своему любил, только потому, что хотел отучить от порочных привычек, которыми страдал сам и за которые про себя стыдился.

Выслушав мальчика, старый Пагач поставил корзину со свеклой, только что набранной из ямы, на глинобитный пол. Задумчиво погладил его по соломенно-желтой голове. Потом уставился в одну точку, словно рассчитывал на деревянных ступеньках, ведущих на чердак, найти решение этого вопроса.

Мартин ждал: он отдал бы половину своей юной жизни, лишь бы узнать, какие мысли бродят сейчас под этим крупным, уже облысевшим черепом.

— Партизан? — изрек наконец старый Пагач. — Партизан. Ну хорошо, сынок. Вечером сам загляну. Днем туда не ходи. Не ходи, коль не хочешь, чтоб все выселки про то узнали.

Он поднял свою корзину и заковылял к хлеву. В двери еще раз обернулся к остолбеневшему от счастья Мартину и предостерег:

— Не ходи!

Мартину очень хотелось побежать за этим человеком, кому он до сей поры не доверял. Побежать, крикнуть незнакомое в доме слово «батя»… Но он подавил свой порыв, услышав с досадой, как мать с Милкой опять злобно переругивались под громкий рев маленького Йожинека.

Внутренний мир папаши Пагача был не так уж убог, как можно было судить по внешнему виду этого опустившегося, по мнению ближних и соседей, ленивого и вечно пьяного старика. Потомок нелюдимых, угрюмых горцев, Пагач был только надломлен жестокостью войны, которая приглушила его волю к жизни. Страдания, перенесенные на фронте, вызвали душевную болезнь, обострившую ощущение бессмысленности жизни, смешной тщеты каких бы то ни было усилий.

«Наплевать», — злорадно думал старый Пагач, стоя вчерашним утром с поднятыми руками у стены в горнице. В доме в спешке громыхали каратели. Солдаты топали коваными сапогами на чердаке, дулами автоматов ворошили сено и резко перекликались. Щеголеватый офицер, поскользнувшись на крутой лестнице чердака, с грохотом скатился в сени. Милка, в страхе прижимавшая к груди маленького Йожинека, испуганно вскрикнула.

— Ruhe![65] — взревел немец, поигрывая автоматом.

Мамашу Пагачову визит незваных гостей никоим образом не вывел из равновесия. Эсэсовец толкнул ее к стене, однако она тотчас же покинула указанное место и продолжала готовить завтрак. Мамаша Пагачова никогда и никого не боялась. Эсэсовец оставил ее в покое, удовлетворившись тем, что она не выходит из дома.

«Наплевать», — думал старый Пагач, радуясь от души, что не испытывает страха под дулом автоматов; что ему совершенно безразлично, если эта нацистская гадина вздумает выпустить ему в спину обойму. Мужики сказали бы: старый Пагач умер как мужчина, не повесился на чердаке на коровьей веревке. И хоть человек он никудышный и старый пьяница, похороним его как положено, в освященной земле. Жил он плохо, зато умер достойно. И не подозревали бы они, эти работящие и порядочные соседи, что старый Пагач давно хотел умереть, что он устал жить и что эта сволочь в каске невольно оказала ему услугу.

Но каратели убрались из дома раньше, чем сварилась картофельная похлебка к завтраку. Даже скотину — корову, овец и коз, которых выгнали из хлева, — не перестреляли. Козы и овцы увязали в снегу тонкими копытцами и растерянно блеяли.

— Старый болван с ума сошел! Совсем рехнулся! Я его в сумасшедший дом упеку. Хоть отдохну наконец-то… Зарезать курицу теперь, когда она нестись собралась!

Мамаша Пагачова накинулась на мужа, растопырив свои скрюченные, похожие на когти пальцы, — весь ее вид красноречиво подтверждал, что она нацелилась расцарапать мужу физиономию и выдрать глаза. С каждым словом голос ее повышался, переходя в визгливую фистулу. О муже она говорила как о невменяемом, в третьем лице. Но теперь она уже только по привычке кричала насчет его рассудка. Поразивший ее поступок старого Пагача на этот раз объяснялся тем, что на свежезастеленной кровати лежал чужой.

Маленький Йожинек в ужасе обнимал колени матери — он боялся бешеных взрывов бабки.

Другие же члены семьи не обращали особого внимания на крики мамаши Пагачовой, хотя в ее голосе кипело больше злобы, чем обычно. Мартин и Милка глядели на беснующуюся Ксантиппу, и в них пробуждался незнакомый до сих пор стыд за мать. То, что сейчас происходило в их доме, было не обычной семейной сварой, к которым они привыкли: кому принести воды, кому нарезать корове соломы или сходить за дровами. Речь шла о более важном, они это чувствовали.

Им было неловко перед человеком, который тяжело дышал в темном углу на отцовской «скрипучке» — деревянный остов ложа был обтянут липовым лыком. При малейшем движении это ложе громко скрипело. С незапамятных времен «скрипучка» была постелью отца, на которой он выхрапывал свои пьяные сны и менять белье на которой мамаша Пагачова принуждала себя довольно редко.

Сперва и Милка подумала, что отец совсем рехнулся. В доме творились невиданные дела. Старый Пагач, не обращая внимания на визг жены и ее кулаки, вечером залез в комод и вывалил содержимое ящика на пол. Нашел, что искал — чистые и выглаженные полосатые наволочки на перины. Удовлетворенно прохрипев что-то, он снова принялся за работу. Неуклюжими, трясущимися руками снял со своего ложа грязное белье и постелил чистое.

Мать и дочь остолбенело смотрели на необычную деятельность отца и супруга. Мартин понимал, что к чему, но по известным причинам помалкивал.

Мамаша Пагачова первой опомнилась от изумления. Подскочила к постели, застланной по-солдатски аккуратно, которой любовался ее муж, и с яростью начала разрушать его работу. Действия мужа казались ей непростительным покушением на ее права, дерзким вторжением на ее суверенную территорию. После смерти своей матери только она решала в этом доме, когда менять постельное белье. В сущности, она решала все, хотя, как правило, сама все и делала. Странный приступ трудолюбия у супруга сначала удивил ее, а потом разъярил больше, чем его обычная лень и равнодушие. Она рывком расстегнула пуговицы на наволочке и яростно стащила ее с перины.

Реакция старого Пагача была столь же неожиданна, сколь и неслыханна. Резко дернув за руку свою грозную супругу, он повернул ее к себе и ударил по лицу. Ударил наотмашь, тыльной стороной ладони и с такой силой, что отшвырнул мамашу Пагачову в противоположный угол, на ее собственную постель. В голове у нее зашумело, потемнело в глазах, но ненадолго. Несколько растерявшись, она затем, как ни странно, пришла в полное восхищение этим человеком, которым она пренебрегала и которому изменяла. Пусть причины мужнего гнева совершенно непонятны, а ссора из-за смены белья попросту смешна — он предстал перед ней вдруг мужчиной. Мужчиной, умеющим настоять на своем.

Мамаша Пагачова, да и Мартин с Милкой так и остолбенели. Мартин, презиравший отца за его слабоволие и постоянные уступки жене, был теперь от него буквально в восторге. Мать он ни капли не жалел, потому что она его тоже никогда не жалела. Кроме того, он, единственный из всех, знал причину такой удивительной перемены в поведении отца.

Симулируя обморок, мамаша Пагачова краем глаза наблюдала за мужем. И впервые с тех пор, как она его узнала, пыталась понять причину его поступков. Она следила за ним хитрым взглядом и не без любопытства.

Старый Пагач не обращал на нее ни малейшего внимания. Лежа в неудобной позе на постели, она следила из-под опущенных век, как муж на своем протезе проковылял к двери. Закрыл ее он за собой тихо, как обычно, но не ушел спать в хлев, как бывало после семейных битв, которые он постыдно проигрывал.

Через четверть часа в сенях послышался стук его протеза. Дверь распахнулась настежь, но не от бешеного рывка пьяного, как боялись женщины, а оттого, что обе руки у старого Пагача были заняты: он поддерживал человека, которого тащил на спине. Старик весь согнулся под тяжестью этой ноши. Ноги незнакомца волочились по полу.

С почти материнской заботой старик уложил незнакомца в постель. Снял с него грязное рванье, раздел донага. Вытащил из комода собственное чистое белье, но одеть неподвижное тело оказалось не так-то просто. Тогда старик завернул его в чистую простыню и прикрыл периной.

За то время, пока мужа не было в избе, мамаша Пагачова загнала всех спать и сама плюхнулась в постель. Она все еще была сбита с толку странным поведением мужа. Ее кровать являлась запретным местом, куда тот уже долгие годы не отваживался сунуться. И сейчас, несколько растерявшись, она чувствовала себя там всего безопаснее. Притворившись спящей, она скорее угадывала, чем видела, что делается в темной горнице. Никто не спал — даже Милка, а тем более Мартин. Ему не сиделось на чердаке, где была его постель, и он, в одной рубашке, едва прикрывавшей его полудетскую фигуру, явился следом за отцом. Он чувствовал себя обойденным, отстраненным от дела, которое сам столь многообещающе начал. И счел горьким унижением, что отец запретил ему идти с ним в сарай. Но ослушаться он не смел, в последнее время даже приказам матери он всегда подчинялся. С другой стороны, он впервые почувствовал гордость за отца и даже облегчение. Он был уже не маленький. Знал, что без помощи взрослых ему вряд ли удалось бы спасти нового друга. И, испытывая благодарность к отцу, принявшему на себя заботу об этом человеке, только не хотел, чтобы его совсем отстранили от обретенного друга. Теперь он встал за спиной отца:

— Батя!

— Надень штаны, — сказал старый Пагач, — надень штаны, хорошенько затемни окна и зажги лампу. Да прикрути фитиль. Сбегай в курятник и принеси курицу.

— Какую? — Мартин просто опешил. Куры были для Пагачей священны. К ним нельзя было и близко подойти — ведь они несли яйца, которые в семье никогда не ели.

— Ту, что с перьями, баран! — сказал старый Пагач. — Да тихо, чтоб не раскудахтались!

Мартин молниеносно выполнил отцовский приказ. Вскоре он прибежал, прижимая к груди курицу, которая спросонок едва трепыхалась при свете керосиновой лампы.

Старый Пагач взял нож, достал из буфета глиняную миску и, не говоря ни слова, зарезал курицу. Держа в руке окровавленную, еще дергающуюся птицу, словно некую языческую жертву, он проковылял, стуча протезом, к постели мамаши Пагачовой и стащил с нее перину.

— Вставай, — приказал он. — Вставай и свари ее.

Мамаша Пагачова к тому времени уже немного опомнилась от шока. Наблюдая за таинственными действиями мужа, она собирала силы для ответного удара. Слишком долго была она неограниченной властительницей в этом доме, чтобы позволить посягнуть на свое единовластие. Грубо сдернутое одеяло — еще одна беспримерная дерзость пьянчуги, которого она кормила двадцать с лишним лет, — и Пагачова вскочила с кровати. При свете керосиновой коптилки она ясно разглядела человека, которого притащил старый Пагач и уложил в постель. Человек этот спокойно лежал в ее перинах, и исхудалое лицо его, напоминающее лицо замученного Христа, было обращено к потолку. Мамаша Пагачова никак не могла взять в толк, с чего это вдруг ее муж, ко всему безразличный пьяница, не подохший где-нибудь под забором только потому, что ей жалко было выгнать его из дома, возится с каким-то бродягой. И все-таки она догадалась, откуда этот незнакомец. У мужа не было дружков, которых он водил бы ночевать к себе. Пил он всегда один. И бесила ее вовсе не опасность, грозившая семье из-за теперешнего поступка мужа. Она просто не знала, что может ждать их всех, если обнаружат в доме партизана. Никогда и ничто, кроме детей и дома, ее не интересовало. Она не читала газет, а радио в доме не было. Никогда ни с кем она не вела разговоров — бабские сплетни ее мало занимали. Знала только, что идет война. В ее жизни это была не первая война. Мамаша Пагачова рассудила, что и эта когда-нибудь кончится, как кончились те, предыдущие. Ее война пока никак не затронула, кроме того, что ее Юлинеку пришлось покинуть теплое местечко и уехать в рейх. Война, по ее мнению, не имела права нарушать заведенный в доме порядок.

Пагачова вскочила на ноги как ошпаренная, со всклокоченными седеющими волосами, и бросилась на мужа. Он схватил правой обе ее руки и крепко стиснул.

— Уймись, — сказал он миролюбиво. — Уймись и свари курицу.

Милка, до сих пор смотревшая на все безучастно, решила предотвратить последствия, которые, как она недавно убедилась, могли угрожать матери. Нельзя сказать, чтоб она горячо ее любила, но чувство женской солидарности не было ей чуждо.

Взяв из рук отца зарезанную курицу, она сказала:

— Дай, я сварю.

Мамаша Пагачова вырвала у нее курицу.

— Ступай ложись, — промолвила она тоном скорее мягкого увещевания, нежели приказа.

После чего, набросив на себя юбку, уселась на табуретку у печки и, недоумевающе покачивая головой, принялась ощипывать курицу.

А недоумевала она потому, что меньше всего понимала самое себя.

Поначалу в намерения старого Пагача вовсе не входило надолго оставлять в доме партизана. Сам старый солдат, он полагал, что парень просто заблудился, отбился от своих, ослабел от голода и холода. Достаточно его накормить и дать отдохнуть. Парень соберется с силами, поблагодарит и уйдет. Пагач собирался даже показать ему приблизительно направление к тому месту в горах, где укрывались партизаны, что уже давно не было секретом для местных жителей. Слова Мартина о том, что «у партизана из рта течет кровь», старый Пагач воспринял спокойно. Во время бегства пораниться недолго, и если в обычной жизни лечат даже царапины, то в боевых условиях небольшим ранениям значения не придают.

Вечером Пагач зашел в хлев, засветив фонарь и прикрыв его старым мешком. Сначала он, как мог, подоил корову в помятый бидончик. Корову уже доила мамаша Пагачова, и потому молоко брызгало слабой струйкой: его было мало. Отказавшись от помощи Мартина, который не дыша наблюдал за его приготовлениями, Пагач вышел из хлева, прикрыл фонарь и, прихватив две лепешки, украдкой припрятанные от ужина, отправился в старый сарай. Тогда он еще не думал о семейном «перевороте», о том, чтобы заставить домашних слушать его. До сего момента Пагач был доволен тем, как развивались события. Надеялся, что в случае необходимости сумеет снабдить партизана продуктами, не слишком прогневив свою сварливую и скупую жену.

Но то, что он увидел в сарае при слабом свете старого фонаря, сразу же обескуражило его. Парень, лежавший на замерзшей гнилой соломе, — вернее, то, что от него осталось, — был едва жив — какое уж там собраться с силами и отправиться к своим. Совсем молоденький парнишка умрет через несколько часов, если ему не помочь, не перенести в тепло, не накормить досыта, причем не один раз, и не обеспечить должного ухода.

Парень болен, серьезно болен — это Пагач видел. Истощенное лицо, огромные, блестящие от жара глаза обведены темными кругами смертельной усталости. То и дело его душил надрывный кашель, а когда парень наконец очнулся и с трудом приподнялся навстречу старому Пагачу, его била лихорадочная дрожь. В свое время, в окопах, Пагач видывал такие же призраки, бледные тени людей, обессилевших от голода и горячки.

Воспаление легких. У этого мальчишки, оторванного суровой войной от материнской юбки, воспаление легких. Он умрет. Умрет, а не отправится весело, испив молока и съев ржаную лепешку, к своим, в горы, чтобы сражаться с фашистами…

Еще не доковыляв до избы, Пагач уже понял: он сделал слишком мало. Появление русского на его выселках поначалу ошарашило старика. Конечно же, он знал, что весь Советский Союз поднялся против Гитлера. Он даже следил за этой гигантской битвой и злорадно ухмылялся, что его эта бойня не касается. Сидит себе за печкой, в тепле, в обнимку с бутылкой самогона. Чем бы война ни кончилась, его судьба и так решена. Всегда он был одинок, одиноким и останется.

Вид молодого русского, измученного войной, как когда-то был измучен он сам, словно вернул старика к его молодости. Стертые временем, годами пьянства ужасы войны снова обрели отчетливость. Но теперь война уже не была личным потрясением: он видел ее в страданиях погибающего парня, с жадностью проглотившего его лепешку. Чужого парня, который хотел жить.

Пагач давно уже был не тем трясущимся от страха деревенским малым, чью душу и тело отдали в полную власть австрийским генералам. Старый ветеран, он перенес войну, душевную болезнь, несколько лет пребывания в сумасшедшем доме. До сего дня он никому ничего не дал и ни у кого ничего не просил. Не было на свете ничего, что стоило бы его труда, — вот он и не утруждал себя. Вернее, лишь в одном он все-таки сделал над собой усилие — отогнал назойливое искушение взять веревку и повеситься на чердаке. Смерть принесла бы ему столь желанный вечный покой, но в старом Пагаче все же тлела искра протеста: такой конец — напрасная жизнь, напрасная смерть.

Появление русского партизана раздуло эту искорку. Старый Пагач встряхнулся, как чуть не утонувшая собака. Пагач что-то почуял. И хотя поначалу он и не собирался в чем-то нарушить привычный образ жизни, помогая чужому, — все же согласился помочь Мартину. Но вид и состояние русского парня, его полная беспомощность заставили действовать, может быть, даже во вред себе. А помочь бедняге было нельзя, не обеспечив ему длительного пребывания в тепле и сытной еды. Парень был болен. Очень болен. Без помощи он умрет. Придется похоронить его в саду. А этого старому Пагачу не хотелось.

Картина эта так ясно представилась воображению старика, что он ужаснулся. Страх смерти, которого он не знал, вдруг вызвал холодный пот. Он всматривался в морозную непроглядную ночь, пораженный мыслью, что, как только он закопает тело этого парня, придет конец и ему самому. Тогда у него не хватит сил преодолеть тягу к той веревке. Конец. Напрасная жизнь, безобразная, презренная смерть.

Пагач почти бегом поспешил к дому. Он уже точно знал, что сделает, пусть даже ему придется придушить эту старую злобную волчицу. Но теперь, когда она лежала, странно притихшая и покорная, стало жаль ее. Двадцать лет она жила подле него, ругала, била, ни на минуту не оставляла в покое, но кормила. Он признавал, что проку от него было мало. Да он и не хотел помочь жене, чрезмерная суетливость которой его лишь раздражала. Ничто не мешало ей выбросить его, пьяного, на мороз — и дверь на крючок. Она этого не сделала, хотя никто бы за это не осудил ее. Работящая и сильная женщина, и если он питал к ней недобрые чувства, так только зависть: ведь жила она лучше, чем он.

И он жалел ее, когда она ощипывала курицу, яростно шмыгая носом — так остывала в ней злоба. Ради себя он никогда бы этого не сделал, но теперь тут был русский. И потому все изменилось в его жизни.

Пагач не очень-то умел ходить за больными. Привычка и опыт крестьянина, независимого жителя гор, — Пагач знал врачей только в военном госпитале да потом в сумасшедшем доме — подсказали ему, как помочь больному: тепло, покой и хорошая еда. Всю первую ночь Пагач просидел у его постели. Пытался влить куриный бульон в судорожно сжатый рот, это плохо удавалось. Больной сильно потел, метался в беспокойном сне, срывал с себя перину и простыню. Пагач снова прикрывал его, подбрасывал в печку буковые поленья, думал лишь об одном: несчастный парень не должен умереть. Напряженно прислушивался к словам, которые русский выкрикивал в бреду, словно он мог подсказать Пагачу, как помочь.

— Собаки, собаки, — хрипел больной. — Собака! Будь я проклят! Собака!.. Черт знает, что за народ?! Бога не знают, собак жрут!..

С незапамятных времен бескидские горцы лечили легочных больных собачьим салом. Собачью шкуру, еще теплую, чахоточные стекольные мастера с жаловского завода накладывали на грудь как компресс. Собака. Собачье сало. Собачье жаркое. Где взять старому Пагачу целебную еду и лекарство? Кур оставалось всего две, мамаша Пагачова больше не держала, чтобы с нее не требовали поставок. Придет и их черед, настанет черед и овцы или козы. Но сейчас, именно сейчас, поможет собака. Не помрешь, молодец, спасет тебя чех, что «бога не знает и собак жрет»!

Старый Пагач довольно ухмыльнулся, схватил нож и вышел из горницы. Во дворе выманил из будки старого, угрюмого, подозрительного пса. Из поленницы дров, уложенной возле собачьей будки, вытянул дубовое полено и ударил пса…

III

Гриша проснулся, обливаясь потом. Первым ощущением было, что весь он в грязи, в липкой грязи. Мягкая постель внушила ему сумасбродную мысль — он, больной, лежит дома, на Усачевке. Вот сейчас из ванной поспешно выбежит тетя Дуняша — на ее пухлом розовощеком лице огорчение — и положит ему на лоб холодный компресс. Грише было до одури жарко, так хотелось этого холодного прикосновения! Он нетерпеливо ждал, но тетя Дуняша все не шла.

Не было ни двери в ванную, ни гладкой, в желтых цветочках стены его комнаты, на которой висела лютня, подарок отчима к пятнадцатилетию Гриши. Владимир Осипович был учителем музыки. Он первый, к несказанной радости тети Дуняши, обнаружил у Гриши музыкальный талант.

Нет, не было здесь гладкой стены, на которой висела лютня и единственный спортивный диплом, который Гриша получил за свою короткую жизнь, довольно скромную по части спортивных достижений. Здесь низкая, когда-то побеленная известкой стена, растрескавшаяся и бугристая, словно рельефная карта. С того места, где стена переходила в темный деревянный потолок, на Гришу смотрели с застывшей приветливостью лица двух святых — мужчины и женщины. У мужчины в бледно-голубом одеянии пылало на груди пурпурное, в терниях сердце. Женщина устало улыбалась, глядя на дитя, лежавшее у нее на руках. Между образами висело довольно неумело вырезанное деревянное распятие. Подобные иконы, только не олеографии, Гриша видывал в московских картинных галереях и музеях. Но здесь, на фоне неровной стены и закопченного потолка, эти олеографии тревожили и раздражали.

Гриша испуганно приподнялся.

Ласковая рука заставила его лечь обратно.

Гриша перевел взгляд выше и различил лицо девушки, пожалуй, его сверстницы или немного постарше. Девушка была стройная, очень худенькая, даже угловатая. Она смотрела на Гришу спокойными карими глазами.

— Лежите, — сказала она. — Лежите спокойно.

И сильнее нажала на его плечо. Гриша попытался было что-то сказать, о чем-то спросить. В голове шумело от жара, во всем теле он чувствовал ужасную слабость. Уступил давлению мягкой руки, уронил голову на подушку. Не сразу рассеялось видение московской комнаты с тетей Дуняшей. Не было сил даже повернуть голову к девушке. Он только спросил:

— Вы кто?

— Милка, — ответила девушка. Лицо ее оставалось серьезным.

— Гриша, — сказал он, — Григорий.

Так он когда-то представлялся девушкам в Москве. И такое церемонное знакомство ему не показалось сейчас смешным.

Девушка встала со стула у изголовья постели и отошла к печке. Возвратилась с кружкой горячего душистого чая.

Гриша пил жадно, его мучила жажда, безграничная, неутолимая жажда. Надрывно раскашлялся, от кашля его вырвало.

Она вытерла лужу на полу, принесла еще чаю.

— Пейте, только медленно.

Льняным полотенцем обтерла Гришино лицо. Села на свой стул, спокойно продолжая шить.

Гриша тщетно пытался вспомнить, куда он попал. Борясь со сном, припоминал какие-то бессвязные обрывки недалекого прошлого. Пытался определить, где он находится. Темная комната с двумя маленькими окнами, разделенными на четыре стеклянных квадрата… А если повернуть голову — за одним окном виден заснеженный склон… То ли хмурое утро, то ли день клонится к концу… Солнца нет, нависли низкие тучи, скорее дождевые, чем снеговые. Второе окно почти целиком загораживала девушка.

Снаружи доносились голоса — один визгливый и злой, второй неторопливый и по-мальчишески строптивый. Где-то очень далеко лаяла собака. Где-то совсем рядом раздавался равномерный звук, происхождение его (на дворе резали солому) Гриша объяснить не мог.

Вообще он ничего не мог себе объяснить. Его успокаивала теплая полутьма человеческого жилья, ласковое присутствие незнакомой девушки. Гриша опять задремал. Пока что он совершенно не задумывался над тем, почему лежит в теплой и сухой постели, что у него крыша над головой и он не блуждает один под ледяным ветром, не валяется голодный, больной, полузамерзший на гнилой соломе. Пока что мозг, под влиянием болезни и высокой температуры, отказывался повиноваться.

Разбудил его мальчишка. Он с шумом ворвался в горницу и высыпал у печки охапку грабовых поленьев. Бросив дрова на пол, кинулся к Грише.

— Не спит? — спросил он у девушки.

Та опустила шитье на колени и приложила палец к губам. В колыбельке разревелся маленький Йожинек, разбуженный приходом мальчика.

Гриша так и привскочил. Голос этого парнишки, его нечесаные соломенно-желтые космы и беличьи зубы, виднеющиеся из маленького рта, разом воскресили в памяти все случившееся, словно он смотрел кинохронику. Вскочив с постели, он обнаружил, что совершенно гол, только грудь обернута какой-то противной жаркой шкурой.

Он сорвал шкуру с груди и сконфуженно завернулся в простыню, сдернув ее с постели.

Пистолет, где пистолет, оружие пропало! Он без одежды, и без оружия! — такова была его первая мысль. Голый, беззащитный, в чужом доме, среди чужих людей, с которыми и договориться-то не умеет… Лихорадочно соображал, куда эти люди, в чьем жилье он очутился, могли спрятать его пистолет.

Девушка встала, попыталась успокоить Гришу.

— Где мой пистолет? — крикнул он по-русски.

Она не поняла и все старалась его снова уложить.

Когда она поднялась со стула, Гриша увидел, что на спинке висят его гимнастерка, брюки, а под стулом стоят разбитые башмаки. Он рванулся к своему тряпью, сунул руку в карман куртки и с облегчением вздохнул. Пистолет был на месте. Почувствовав холодный металл, он успокоился. Вытащил пистолет и только после этого спокойно позволил себя уложить. Девушка опять заботливо обернула ему грудь омерзительной сырой шкурой, липкая изнанка которой теперь охладилась. Гриша сообразил, что девушка, должно быть, приписывает какую-то целебную силу противной шкуре, и не стал сопротивляться.

Пистолет он сунул под мышку, чтобы чувствовать телом его холод, это успокаивало.

Мальчик с беличьей мордочкой, который увел его с вокзала в горы, с любопытством разглядывал Гришу. У него было умное, любознательное, слегка плутовское лицо. Лицо ловкого, физически крепкого мальчишки, который привык рассчитывать только на себя и в жизни не пропадет. В детстве Гриша завидовал свободе таких вот мальчишек, не связанных докучной заботой тети Дуняши. Он улыбнулся мальчику. Только так он мог выразить свою благодарность, потому что уже представлял себе, кто этот мальчик и чем он ему обязан.

Улыбнулся и, утомленный волнением, снова заснул.

На сей раз крепким, целительным сном.

С появлением русского партизана ритм жизни в избе Пагачей существенно не изменился, во всяком случае внешне. Дом мирно стоял на отлогом склоне, обложенный с трех сторон вязанками хвороста, Мартин с сестрой и матерью почти весь год таскали его из леса — летом на спине, зимой в санках. Почерневшая труба спокойно дымила. Обитатели занимались обычной домашней работой. Носили воду в деревянных бадейках из дальнего колодца, согнувшись под коромыслом. Из дворика разносились окрест удары топора — Мартин колол дрова. Мамаша Пагачова каждое утро — в рубашке, седые свалявшиеся волосы в полном беспорядке — выходила на крыльцо. По привычке, хотя было лишь начало марта и на полях лежал снег, смотрела на небо. Зябко куталась в наскоро наброшенный шерстяной платок, раскорячившись над навозной кучей, мочилась. Потом отворяла курятник, щупала двух оставшихся куриц и, удовлетворенно кивнув, широко зевала.

Зато в самом доме произошли решительные перемены. Папаша Пагач уже не был нахлебником, которого только терпели. Наоборот, он теперь проявлял небывалую работоспособность. За те два дня, когда на его «скрипучке» лежал больной и измученный советский парень, старый Пагач изменился до неузнаваемости. Ускорился ритм его ковыляющей, неровной походки, оживились глаза, вечно смотревшие на мир словно из мутных омутов вечных слез. Он строго следил, как Милка, у которой к заботам о ребенке прибавилась еще забота о больном, кормила гостя, все еще очень слабого, мечущегося в горячке и кашляющего кровью. Милка мягко отстраняла отца и Мартина, когда те пытались по-мужски неловко ухаживать за спасенным человеком.

Лишь мамаша Пагачова хранила ледяное безразличие, по-своему проявляла пассивное сопротивление. И не протекторатные законы, не гестапо, не опасность налета вооруженных до зубов карателей заставляли ее с неприязнью относиться к опасному гостю. Свой дом она считала суверенной территорией, потому что здесь с незапамятных времен жил ее род. Войну и все с ней связанное она считала делом других, ее не касавшимся. Война никогда не занимала ее мысли. И если бы не отсутствие Юлинека и все более ощутимые трудности с продовольствием, война катилась бы себе где-то мимо ее дома.

Нужда волнами приливала и отливала с чередованием урожайных и неурожайных лет. Мамаша Пагачова затягивала потуже пояс юбки и, сжав зубы, налегала на работу.

Исхудавший, обессиленный горячкой парень, лежавший в постели мужа, был неприятен ей уже тем, что предстояло делиться с ним едой. Пока, правда, ел он мало. От куриного супа, а потом и от мелко порубленного мяса его вырвало в мучительных приступах кашля. Милка, с помощью отца и Мартина, влила ему в рот подогретое собачье сало. Больной мотал головой в невольном отвращении, но старый Пагач крепко держал его и не отпускал. Немного лекарства больной все-таки проглотил. Уже на другой день, возможно благодаря этой процедуре или действию собачьей шкуры, приложенной к его груди, кашель стал уже не таким страшным, надсадным.

Мамаша Пагачова опасалась, что, как только больной поправится и начнет регулярно есть, пойдут под нож и оставшиеся куры. А может, овца или коза. Да, вовсе ни к чему был лишний рот в этой семье. Пагачовой никогда никто ничего не давал. Каждый кусок для себя, для своих детей и ленивого, вечно пьяного мужа ей приходилось выжимать из каменистого поля да из тугого вымени коровы и коз. Она так никогда и не научилась быть щедрой, а гостеприимство считала барской прихотью.

В самом начале войны, когда нужда была еще не такой острой, мамаша Пагачова с криками выгнала из дому родную сестру, которая явилась к ней попросить немного еды. Сестра ушла с пустыми руками, та самая сестра, которую Пагачова в свое время столь решительными мерами лишила ее доли наследства. С той поры никто из братьев и сестер ни за чем к ней не обращался.

Но поразительная перемена, происшедшая в муже, да опухшая скула, все еще не позволявшая ей как следует открыть рот, удерживали мамашу Пагачову от протеста. Она только ворчала у плиты, чтобы старик Пагач пригласил для своего гостя кухарку из Вены. Таким присловьем она с незапамятных времен защищала свое не ахти какое кулинарное искусство, забывая, что сама когда-то служила в этом чужом городе. Правда, кухаркой ей быть не доводилось, она была только горничной, ничему там не научилась и готовила традиционные блюда горцев, в которых преобладали картошка с капустой. Ворчливый безадресный протест мамаши Пагачовой был лишь тенью ее прежней агрессивности. Эта суровая, никакими симпатиями — исключая сына Юлинека — не обремененная женщина поняла на старости лет, что, собственно, не знает своего мужа. Но от владычества своего в доме она отказываться не собиралась. Попросту выжидала, когда у старого Пагача пройдет приступ властолюбия, когда он поглубже заглянет в свою фляжку, чтобы в последующем похмелье стать беспомощным, как ребенок. Тогда-то мамаша Пагачова с процентами рассчитается за свое унижение.

Ей не давала покоя курица, с вельможной щедростью пожертвованная на алтарь любви к ближнему. Этой самой курицей мамаша собиралась отметить возвращение своего первенца, за чью судьбу в чужой, разрушаемой войной стране она дрожала два года. Уже больше года Юлек не показывался домой… В своих письмах между обращением «милая мама» и заключительным приветом «хайль Гитлер» он жаловался на грязных поляков, французов и прочий сброд, который должен заставлять работать во имя победы великого германского рейха; сообщил и о том, как за это его избили неизвестные негодяи. Клянчил посылки с продуктами, а у отчима своего, старого Пагача, с которым дома даже не здоровался, выпрашивал самогону, который можно выгодно обменять на курево. Мамаша Пагачова упаковывала пироги, бутылки со сливовицей и маринованное мясо в коробки из-под маргарина. Тяжелой, непривычной рукой выводила на посылках адрес, написать который — сам черт ногу сломит: «Herrn Julius Mitasch, Hirschstrung am Wald, Bayern, Großdeutsches Reich»[66]. Такой обратный адрес со странным для чешского глаза написанием ее девичьей фамилии, которую носил Юлек, он и указывал в своих письмах с обязательным приветом «хайль Гитлер» в конце. Больше, чем такой привет на чужом языке, с именем ненавидимого всеми фюрера, смущала мамашу Пагачову, рожденную от честного лесоруба Миташа, странно написанная фамилия. Впрочем, и это ее не очень беспокоило. Она не знала обычаев далекой и чужой страны, однако, если это гарантировало вручение Юлеку посылок, она готова была на любые жертвы.

Только вот курица, предназначенная для угощения долгожданного сына, безвозвратно потеряна, съедена без всякого аппетита незваным гостем. Мамаша Пагачова замкнулась в своем угрюмом протесте. Никому в доме, кроме нее, не было жаль курицы. Напротив, все так и крутились вокруг больного. Пагач, Милка и Мартин сменяли друг друга в ночных дежурствах. Даже маленький Йожинек, лишенный внимания взрослых, топтался возле дедовой «скрипучки», нет-нет да и порывался влезть к больному.

А на окрестных холмах уже робко заявляла о себе весна. После оттепели, когда проклюнулись нежные пушистые шарики на веточках верб, ударили предвесенние морозы. И только в полдень солнце растапливало твердую корку заледенелого наста и слизывало искрящиеся снежные кристаллики на межах. Приближалась весна, весна тысяча девятьсот сорок пятого года. Весна, которой суждено было стать незабываемой в мировой истории. Весна, которой должен был завершиться самый черный период в истории немецкого народа.

Советский парень, в горячке лежавший на постели в чужом доме, не знал об этой весне почти ничего. Шум в голове от высокой температуры временами утихал, но всякий раз, как Гриша пытался в эти ясные мгновения разобраться в своих делах, обдумать хоть бы ближайшее будущее, он впадал в беспокойный, хотя и укрепляющий сон, где в самых невозможных комбинациях чередовались фронтовые переживания с впечатлениями детства. Дед-казак с лицом Пугачева, гордо сам надевающий на себя петлю. Похожее на яблочко лицо тети Дуняши угрожает липкими поцелуями, от которых Гриша и во сне напрасно старается уклониться. И, стесняясь этих поцелуев, он падает в бездонные глубины, на крутых склонах с реальной четкостью всплывает суровое лицо Мити Сибиряка и звучит его резкий приказ: «Прыгай!»

Митя Сибиряк влепил Грише здоровенную затрещину, от которой он проснулся — оказывается, в беспокойном сне ударился о спинку кровати; проснулся, увидел беличью улыбку мальчика с соломенно-желтыми вихрами, почувствовал ласковое прикосновение руки тети Дуняши, только лицо ее непостижимым образом сделалось чужим, исхудало и помолодело — это Милка, успокаивая его, старается поудобнее подложить под голову подушку…

А он не хотел забот ни тети Дуняши, ни этой чужой девушки. Ведь все это лишь бред, он уже не маленький мальчик, который имеет право на ласковую заботу во время болезни.

Он вскочил с постели, силясь прогнать проклятую слабость, сковавшую тело и мысль, вытащил из-под подушки свой пистолет и начал выкрикивать испуганным спасителям какие-то невразумительные приказы.

Оружие в руках больного, чьих быстрых, горячечных слов они совсем не понимали, семье Пагачей вовсе не понравилось. Мало ли что может натворить больной парень в бреду.

Однако все чаще наступали минуты покоя, когда Гриша мог рассуждать почти здраво. Он не только замечал неприятные симптомы своей болезни — безудержный кашель и рвоту, прикосновение чего-то липкого к груди, когда ему прикладывали теплую собачью шкуру; урывками ему удавалось уже и подумать о своем положении. Всплывали картины недавнего прошлого, он оценивал все происшедшее и даже понемногу думал о ближайшем будущем.

В такие светлые моменты Гриша старался выстроить самое важное из пережитого в какую-то систему. Митя Сибиряк убит, сам он болен, очевидно, серьезно, но не ранен. Рука у него перевязана. Почему, не знает, но, видимо, ничего страшного. Он слаб, никогда в жизни не чувствовал себя таким слабым, даже когда взрывом бомбы на фронте его отбросило в соседнюю воронку, даже в лагере для военнопленных, где он был истощен голодом. И даже в том сарае, куда его привел мальчик после налета на полицейский участок и где от голода жевал кору и давился источенной червями древесиной, — даже тогда дела обстояли не так плохо. С другой стороны — он жив. Жив и находится у хороших людей.

Это Гриша почувствовал и успокоился. Он не мог припомнить, где видел старого, не внушающего доверия мужчину, сидевшего у его постели всякий раз, как он просыпался. Но теперь он и ему поверил. Нравился ему и мальчишка со своей беличьей улыбкой и доброжелательным любопытным взглядом. Постепенно Гриша вспомнил, как он едва брел, опираясь на плечо этого мальчика, по незнакомым местам и в неизвестном направлении. Худенькая, молчаливая девушка, так о нем заботившаяся, чьи прикосновения он путал в бреду с назойливой опекой тети Дуняши, тоже вызывала доверие.

Эти люди его приютили, рассуждал Гриша, спасли, в критический момент приняли как своего. Взяли в дом, поделились своим куском хлеба. В округе, где свирепствовали каратели, они рисковали жизнью.

Жизнью рисковали… Эта мысль заставила работать погружающееся в сон сознание и думать дальше: они рискуют жизнью, а ему нечего предложить им взамен. Он должен уйти к своим, надо поскорее выздороветь. Он солдат и не имеет права болеть…

Огонь! Огонь!

Приказы командиров, грохот орудий, справедливый гнев народа, его народа, помогли ему преодолеть слабость. Он солдат, он обязан сражаться! Вот единственный способ отплатить людям, которые его приютили. В эту страну, о которой он так недавно слышал лишь на уроках географии, вторгся тот же враг, который терзал и его родину. Терзал, потому что, Гриша знает, не терзает больше, а в панике бежит туда, откуда начал свой безумный «дранг нах остен». В памяти Гриши неизгладимо отпечатались названия: Винница, Шепетовка, Киев, Лидице, Орадур…

Завтра, завтра, едва взойдет солнце, он встанет, поблагодарит этих людей и уйдет. В горы, к своим. Завтра — надежда, завтра — бой. Завтра он станет сильным, преодолеет проклятую слабость, заставит утихнуть шум в голове. Дома, когда он болел, по утрам ему всегда бывало лучше…

От возбуждения его снова захлестнула волна горячки. Снова начали путаться мысли, мешаясь с бредовыми видениями. Кривозубый мальчишка вел его по шумящему лесу. В усатом рослом партизане, который встретил его распростертыми объятиями и приветом на русском языке, он с чувством безграничной радости узнал Митю Сибиряка. Неподалеку стояли знакомые партизаны: цыган Петр Варади по прозвищу Черный Петр, учитель Борис Мартемьянович в круглых очках на тонком носу, весело ухмылялся Юрай Поничан, известный бабский угодник. Мама озабоченно глядела на него поверх своих тетрадей. Завтра, Гришенька, сегодня еще нужно полежать. Отчим Владимир Осипович, с седоватой, клинышком, бородкой, выпроваживает ученика — что с ним делать, у него пальцы словно деревянные. В опере, больше чем в любом другом произведении искусства, важен идейный принцип, слышит Гриша бесстрастный голос профессора Лобанова. Поскольку вас, дорогой Григорий, это не интересует, я могу на экзаменах предложить вам насладиться множеством эффектных пассажей, которые Пуччини щедро рассыпал в своей «Тоске»…

Гриша проснулся весь в поту и улыбнулся про себя угрозе своего бывшего преподавателя. Нет, Василий Петрович, куда мне. Завтра у меня такой экзамен, эффектов которого никакой Пуччини не сумеет передать в музыке… Засыпая снова, Гриша отметил, что к нему возвращается чувство юмора, и счел это хорошим предзнаменованием.

На третий день пребывания у Пагачей Гриша поднялся со своего пропотевшего ложа. Вечерело, но света еще не зажигали. Гриша с трудом сел, спустил на пол босые ноги. Превозмогая слабость, упрямо пытался встать. И встал, сделал несколько неуверенных шагов, машинально придерживая руками полотняные подштанники — Милка, Мартин и мамаша Пагачова испуганно следили за его движениями. Милка с Мартином подхватили его под руки, стараясь снова уложить в постель. Старый Пагач, главный авторитет в доме, был в это время в хлеву, убирал за скотиной. Мамаша Пагачова угрюмо наблюдала за Гришей, оставляя свое мнение при себе.

— Одежда, где моя одежда? — крикнул Гриша с горячечным упрямством.

Он четко сознавал одно — что не одет, не может никуда уйти в слишком широких подштанниках папаши Пагача и в его же пропотевшей рубахе. Милка и Мартин не понимали, не могли взять в толк, чего он хочет. Видели только, что он бредит, болен, что идти ему некуда, а на улице мороз.

— Тише, ну-ну, тише, — успокаивала его Милка, как успокаивала ревущего Йожинека.

И, взяв больного под руки, им с Мартином удалось наконец усадить его в постель.

Грише надоела их навязчивая забота. Она ведь мешала ему поступать по-своему. Лица людей вокруг него расплывались, он никого не узнавал. Видел выступающие вперед кривые зубы Мартина, растерянную улыбку — таким Мартин не ожидал увидеть своего друга-партизана.

Обнаружив, что опять сидит на этой противной, ненавистной постели, Гриша впал в ярость.

Сунул руку под подушку, вытащил пистолет, единственное, что придавало ему уверенность.

Трясущейся рукой навел оружие на своих тюремщиков и хрипло крикнул:

— А ну давай!

Не понимая, чего он добивается, Милка и Мартин совсем пали духом. Милка схватила маленького Йожинека, который, почувствовав неладное, жалобно захныкал, и сунула ребенка бабушке.

Гриша воспользовался этим отступлением воображаемых противников, встал, резко оттолкнул Мартина и сделал несколько неверных шагов. Наткнулся на стул, упал и потерял сознание.

Так и нашел его старый Пагач, вернувшийся из хлева. Он высвободил пистолет из крепко сжатой руки русского и, опасаясь, что Мартин найдет оружие, куда ни спрячь, сунул пистолет в карман своего пальто. Уложив Гришу в постель, нагрел над плитой остывшую собачью шкуру и заботливо завернул в нее больного.

Если Юлиус Миташ, внебрачный сын мамаши Пагачовой, и верил, что кровь его наполовину немецкая, то лишь до некоторого времени. Наслушавшись сплетен от родителей, зловредные ровесники, дружно ненавидевшие избалованного и хитрого Юлека, вечно дразнили его подозрительным происхождением. Тогда он, нимало не жалея мать, вырвал у нее тайну. Впрочем, признание ее отнюдь не потрясло семнадцатилетнего Юлека. Напротив, он обрадовался тому, что немытый жалкий пьянчужка, которого он считал своим отцом и которого всячески третировал, совершенно чужой ему человек. Тогда Юлек уже заканчивал учение у парикмахера. Дома появлялся только по воскресеньям, да и столь краткие визиты пасынка заставляли старого Пагача держаться подальше от дома. Вылезал он из своей берлоги в хлеву, когда обожаемый матерью и весьма изобретательный по части мучительства ближних Юлек убирался в город.

Преимущества текущей в его жилах немецкой крови Юлек оценил позднее. В начале войны в витринах жаловских лавок стали появляться надписи: «Чешское, арийское предприятие». Тогдашний хозяин Юлека не мог выставить в своей витрине такого объявления. Хозяин не был арийцем.

Сообразительный молодой человек тотчас оценил свои возможности. Он вступил в фашистскую организацию «Вымпел» и начал усердно поставлять в выходящий под тем же названием листок не больно-то грамотные статейки о загребущем еврейском хозяине. В герое этих статеек старый парикмахер узнал бы себя, читай он эту газетенку.

Впрочем, бурная аризаторская деятельность Юлека некоторое время не приносила плодов. Его хозяин продержался дольше других евреев в городе — благодаря тому, что его фамилия была в конце алфавитного списка. Он почти не выходил из своей квартиры, и Юлек стал полным хозяином заведения еще задолго до того, как старый хозяин навсегда распростился со своим достоянием. Аризатором Юлек сделался без больших хлопот. Прижитый в Вене сынок мамаши Пагачовой стал хозяином городской парикмахерской. Когда ввели карточную систему, он быстро научился зарабатывать левыми махинациями.

Юлек занял просторную квартиру бывшего хозяина и мог позволить себе содержать смазливую барышню.

Он весьма ценил свое новое, словно небесами дарованное, положение. Уважал и великогерманские порядки. Так он счастливо дожил до сорок третьего года, когда объявился еще один претендент на парикмахерскую, имеющий больше заслуг перед жаловскими нацистами. И начал точить зуб на Юлеково предприятие.

Тут-то Юлек и вспомнил про свою немецкую кровь. В единственном жаловском кафе, которое в те времена посещали только немецкие офицеры, чиновники администрации да коллаборационисты, он подробно обсудил свои дела с одним более чем корыстолюбивым приятелем-нацистом.

— Венская кровь? — насмешливо захихикал опьяневший Курт Шмидтке, горбатый чиновник жаловского бюро по трудоустройству. — Mein lieber[67] Юлиус, да ты, видно, хочешь загреметь на фронт! Поверь мне, mein lieber, я никогда не любил свой горб, как сейчас, на четвертом году нашей победоносной войны!

Шмидтке пьяно хохотал. Юлек испуганно оглянулся. Он никак не ожидал подобных речей от своего немецкого приятеля — и все же был благодарен ему за совет. В своем неведении Юлек легко мог попасть туда, куда ему вовсе не хотелось.

Однако упорный претендент на аризованное Юлеком предприятие не сложил оружия. В соответствующем месте он намекнул: нынешний, мол, аризатор, этот сопляк, как раз в том возрасте, когда его чешские сверстники своим трудом в рейхе приближают долгожданную победу германского оружия. Претендент был неплохо информирован, так как пронюхал, что кто-то — и не просто так — помогает Юлеку избежать этой почетной обязанности.

Горбатый Шмидтке с лицемерным сожалением пожал плечами и предоставил своего удрученного протеже его судьбе.

Последний удар Юлеку нанесла мамаша Пагачова перед самым его отъездом в рейх. Это случилось на скромном торжестве по случаю крестин маленького Йожинека. Самого Юлека рождение племянника нисколько не интересовало: он жил в нервозном ожидании дня отъезда. В общении с домочадцами, кроме матери, он стал совсем невыносим.

Мамаша Пагачова по случаю торжества хлебнула вина из шиповника. В приподнятом настроении она даже на время простила дочери грехопадение, повторившее ее собственную ошибку юности. Мамаша вопреки обыкновению заговорила о своей молодости, проведенной в Вене, и, к ужасу Юлека, бесхитростно поведала, что госпожа Эгермайер, ее венская хозяйка, следовательно, без всякого сомнения, бабушка Юлека, была еврейка.

— Бог знает, что теперь с ней, — искренне припечалилась мамаша Пагачова. — Говорят, Гитлер-то евреев ужас как преследует…

Злополучный Юлек моментально смекнул, что это неожиданное открытие может значить для него, и сразу утратил всю свою столь дешево приобретенную самонадеянность предпринимателя и аризатора. Упав перед матерью на колени, он со слезами умолял никому не открывать эту страшную тайну.

Ничего не поняв, мамаша с готовностью обещала. Даже заверила своего вдруг присмиревшего сыночка, что скорее даст отрезать себе язык. Это немного успокоило Юлека, хотя он не забыл, что мамашины откровения слышали и Милка с Мартином. Им он никогда ничего хорошего не делал. И теперь боялся, как бы они не навредили ему.

А Милка и Мартин так же мало понимали причины внезапного отчаяния братца, как и их мать. Да если бы и понимали, то никогда бы не сделали подобной подлости. Они просто радовались, что невыносимый и заносчивый сводный брат уберется из дома и оставит их в покое.

Юлек был совершенно сражен этим нежданным ударом. Он довольно знал об участи евреев, чтобы представить свою собственную судьбу, если сведения о его происхождении дойдут до нацистских учреждений. После признания матери ему то и дело мерещилось, как он, по причине своей нечистой крови, впадает в немилость у немецких господ и как его вместе с другими несчастными, над которыми он раньше насмехался, гонят в концентрационный лагерь.

Мобилизация на работы в рейх, где его никто не знает, в данной ситуации была для Юлека спасением.

Он попал на шинную фабрику в маленьком баварском городке Хиршштрунг. Потребность в шинах все возрастала, фабрика приобрела военное значение.

Юлек быстро освоился на новом месте. Бойко предъявил начальнику цеха удостоверение фашистской организации «Вымпел» и вскоре был повышен, получив должность «форарбайтера», т. е. старшего рабочего. Он стал дальновиднее и о своей немецкой крови больше не заикался. Для полного спокойствия ему оставалось лишь избавиться от нескольких земляков, по стечению обстоятельств отправленных вместе с ним в Хиршштрунг.

После второго доноса, приведшего к трагическим последствиям для двух рабочих, не проявлявших должного энтузиазма к идеям фашизма, Юлек был в кровь избит их товарищами. Устроили ему «темную», чтобы он не узнал их и не выдал. Произошло это в сорок четвертом, предпоследнем году войны. Юлек еле выжил после жестокой экзекуции. Но не пожаловался своим господам, хотя уже захаживал в гестапо, как к себе домой. Гестаповцы не могли да и не собирались охранять его в жилом бараке, где всеобщая ненависть жгла его, словно раскаленным железом. За свои заслуги он давно получил поощрение, имел свою собственную, при данных условиях даже с комфортом обставленную комнатушку, возвышение над остальными рабочими благодаря собственным способностям в значительной мере утоляло его самолюбие. Но глухая угроза, таившаяся в его подозрительном происхождении, не давала ему спать, и, несмотря на страх перед рабочими, он всячески подольщался к нацистам.

В марте сорок пятого года Юлек очутился в тупике перед дилеммой. Американцы обратили внимание и на маленькую фабрику в городке среди баварских лесов. Хиршштрунг-ам-Вальд подвергся массированному налету бомбардировщиков. Фабрика и бараки для завербованных рабочих не очень пострадали. Только одна зажигательная бомба на территории фабрики подожгла склад материалов неподалеку от жилого барака. И все-таки этот налет потряс Юлека. Пока завербованные рабочие разных национальностей дружно и поистине солидарно радовались явно уже недалекому концу рейха, Юлиус Миташ, бывший удачливый аризатор, не менее удачливый «форарбайтер» и осведомитель гестапо, забившись в довольно сомнительное бомбоубежище, не сладил со своим кишечником. Не помогла ему и четверть арийской крови.

В наступившей после налета тишине Юлек выкарабкался из своего убежища под землей и в приступе страха, в безмерной жалости к себе, повалился на смерзшуюся грязь фабричного двора и начал биться в истерическом припадке.

Там его и нашли подчиненные рабочие. Людвик Поруба, сын граховского лесоруба и брат Ондржея Порубы, который стараниями Юлека исчез в нацистской тюрьме, вовсе не скрывал желания, воспользовавшись налетом, прекратить Юлековы мучения с помощью железного лома. Сделать это ему не позволили остальные, и отнюдь не из жалости: слишком много было свидетелей.

Людвик Поруба, которого товарищи заставили бросить лом, с лицом, побелевшим от лютой ненависти, наклонился над несчастным Юлеком.

— Слушай, змей, изгнанный из пекла, Иуда Искариот, тебе и после смерти не найти покоя! — процедил он сквозь стиснутые зубы с христианско-крестьянским красноречием. — Ты после смерти будешь мотаться по аду, как баран, не нашедший пастбища!

От библейских реминисценций Людвик Поруба перешел к языку общепринятому.

— В последний раз ты, доносчик, сволочь, вышел живым. При следующем налете тебя найдут с размозженной башкой.

У Юлека не было оснований надеяться, что этот налет был последним. Хотя бы потому, что фабрика уцелела. Страх перед бомбежкой, удвоенный страхом «ветхозаветной» мести за брата, подвигнул его на весьма решительный акт.

Не он первый в наступившей на исходе войны неразберихе решил самовольно отказаться от трудовой повинности, хотя и по совершенно иным причинам, чем другие. Материнский дом, которым он некогда пренебрег в своей аризаторской спеси, вдруг оказался единственным надежным убежищем, желанным оазисом покоя в этом жестоком мире. Юлек не видел иного выхода, он жаждал укрыться под спасительным крылом матери, не знавшей иного страха, кроме страха за своего Юлинека. На выселки в горах налетов не делают, и даже кровожадный Поруба, который, конечно, тоже может возвратиться домой, будет уже не так страшен, едва Юлек окажется в родном доме. Во всяком случае, Юлек не представлял себе, чтобы Людвик мог хватить его ломом на глазах у мамаши Пагачовой. О каком-либо ином справедливом возмездии после войны Юлек в те времена вовсе не думал.

Мамаше Пагачовой в последнее время плохо спалось. С одной стороны, мешал непрерывный кашель чужака, с другой — она все думала о переменах в обычном распорядке жизни в доме.

Новый нахлебник, правда, ел мало, его присутствие почти не отражалось на запасах в кладовой. Он не доел даже ту курицу, которой старый Пагач столь щедро пожертвовал ради него. Мамаша Пагачова все принюхивалась к остаткам курицы, опасаясь, что она испортится. Но подать этот деликатес на стол своим домашним она не решалась. Боялась мрачно-молчаливого, так резко переменившегося мужа. Не анализируя своих чувств, она была даже рада такой перемене: впервые она начала его уважать. Бессознательно стала тщательнее причесываться и одеваться. Перестала бродить по дому полдня в измятой ночной рубашке да в шерстяном платке. И опорожняться от «ночной воды» она теперь ходила в деревянный домик, специально для того предназначенный, как и остальные члены семьи.

В избе, целое столетие простоявшей на отлогом склоне под горой, впервые настало небывалое согласие. Появление незнакомца, мечущегося в лихорадке и в помрачении размахивавшего пистолетом, усмирило все свары.

Шла четвертая ночь пребывания Гриши в доме. С возрастом, а может, под воздействием наводящих ужас слухов про войну, которая неумолимо приближалась-таки к ее тихому дому, мамашу Пагачову начали мучить какие-то неясные предчувствия беды. Она плохо спала, одолевало беспокойство, мысли вихрем проносились в голове. Больше всего она тревожилась за сына, которому, судя по последним письмам, по обыкновению заканчивавшимся нацистским приветствием, жилось несладко. Мамаша Пагачова с обычной суровостью противилась своим страхам как умела. Ей все вспоминалось, что дурные предчувствия ее матери, давно почившей, никогда не сбывались.

В ту ночь беспокойство мамаши Пагачовой было сильнее обычного. Она пыталась даже читать почти забытые молитвы. «Богородице, дево, радуйся»… Но монотонное бормотание облегчения не приносило, ибо веру она давно утратила.

Ночью она одна оставалась в горнице с больным Гришей. Горница была невелика. После рождения маленького Йожинека мамаша Пагачова попросила своего бывшего любовника, бойкого вдовца Малину, владевшего всеми ремеслами, перестроить для Милки чуланчик, служивший раньше кладовкой. Вдовец оштукатурил стены и провел дымоход. Спальня для молодой мамаши была готова.

Беспокойный скрип Гришиной кровати и его тяжелое дыхание раздражали мамашу Пагачову. Быть может, впервые в жизни ей захотелось, чтобы с ней рядом лежал ее муж — хозяин, знать, что есть надежная опора, а не вечно пьяный, безразлично-чудаковатый калека. Хотя теперь, когда он так внезапно превратился в решительного, молчаливого хозяина дома, она, испытывая непривычное беспокойство, не отказалась бы даже от его ласки. То, что больше всего отталкивало ее от мужа, исчезло как по волшебству: в последние дни Пагач был абсолютно трезв.

Но он проводил ночи в самом дальнем углу хлева, устроив себе ложе из соломы, старых мешков и изношенной одежды. Мартину же с десяти его лет зимой и летом стелили на чердаке. Обожаемый Юлек был далеко, в чужом краю. Вот и осталась мамаша Пагачова без мужской поддержки как раз тогда, когда больше всего в ней нуждалась.

Она даже обрадовалась, когда кто-то постучал в окно около ее постели.

Она не испугалась. Подумала, может, муж, беспокоясь о подопечном, просится в дом. Недавнее посещение карателей ее не слишком встревожило, но с того времени, как Пагач притащил Гришу, она запирала на ночь входную дверь.

Мамаша Пагачова встала, накинула на плечи шерстяной платок и пошла открывать. При тусклом свете луны, затянутой легкими облаками, она не сразу узнала Юлека.

— Мама! — всхлипнул тот и рухнул в объятия матери.

Она обняла его, онемев от внезапного счастья. Дурные предчувствия сменились нечаянной радостью. Обхватив за талию невысокого, тщедушного Юлека, она почти внесла его в горницу. Торопясь, дрожащими руками нащупала на печи спички, зажгла керосиновую коптилку.

Юлек с облегчением сел к столу. Десятидневные скитания после побега с фабрики не прибавили сил. Он был голоден, продрог, хотя оделся в дорогу потеплее. Прежде всего он был счастлив, счастлив, что он снова дома.

Коптилка разгорелась, и Юлек с довольным видом огляделся. На постели в темном углу кто-то спал, явно не отчим.

Юлека словно кольнуло — он вскочил, чтобы поближе разглядеть спящего. Молоденький незнакомец спал тревожным сном, лицо заросло редкой светлой щетиной. Голова откинута, он тяжко дышал открытым ртом. Под веками беспокойно двигались глазные яблоки…

— Мама, — спросил Юлек с удивлением, — мама, кто это?

— Партизан, — ответила мамаша Пагачова в своей святой простоте. — Пагач его притащил на прошлой неделе. Вроде русский… Ох, боже! — вздохнула она, словно жалуясь сыну, что в избе хватало забот и без этого человека.

В первой своей радости она совсем забыла про больного. Юлинек вернулся! Она накормит его, постелет ему на своей кровати, сама ляжет на пол. Все хорошо, коли Юлинек дома, в безопасности. Пожаловаться на странное поведение мужа успеет после, общими усилиями они с Юлинеком поставят его на место…

Юлек яростно оттолкнул хлеб, поданный матерью. Ее невинное признание, подтвердившее худшие опасения, лишь укрепило его давнее убеждение, что мать — дура; у него перехватило дыхание. Юлек Миташ впал в отчаяние, куда более сильное, чем тогда, на дворе баварской фабрики, когда с ним началась истерика. Он с опасностью для жизни совершает побег из Германии, на каждом шагу его может схватить за шиворот любой немецкий солдат и отправить в концентрационный лагерь… Он спасся от налетов, от этого убийцы Порубы — и все для того, чтобы дома, под материнской юбкой, найти русского партизана! Человека, за которым, несомненно, гонится целая свора гестаповцев, который может погубить всех в доме, включая и его самого!

За такое — смерть! Эта мысль не отпускала Юлека ни на миг. Он боялся смерти. Он видел ее в полных ненависти глазах Людвика Порубы, слышал в свисте бомб. Он бежал от смерти, и в нем то вспыхивала, то угасала надежда, что он не умрет — ведь невозможно, чтобы вдруг и в самом деле умер он, Юлек Миташ, которому до последнего времени так везло, который умел так ловко лавировать в сложных хитросплетениях войны.

А вот новая, нежданная угроза его драгоценной жизни! Юлек ясно сознавал одно: нужно немедленно действовать, не ждать, пока на дом обрушится месть оккупантов и его сметут заодно со всеми. Он должен спастись, спастись любой ценой.

Забыв об усталости после долгой дороги, Юлек не говоря ни слова, выбежал из избы.

Мамаша Пагачова осталась на пороге в полном недоумении. Хотела окликнуть сына, но, одетая лишь в полотняную рубаху да небрежно наброшенный на плечи шерстяной платок, она замерзла и, непонимающе покачав головой, вернулась в горницу. Юлек всегда поступал по-своему. Мать давно пыталась раскусить его — его высокомерное поведение и пренебрежение к ней, глупой бабе. Он умный, умнее детей других односельчан, и в школе хорошо учился. Умел устроиться так, чтобы ему было хорошо. Это мамашу Пагачову вполне устраивало. Теперь, поди, вспомнил о каком-то важном безотлагательном деле, и не ей, глупой бабе, судить об этом. Юлек вернется, он ведь голоден и устал после долгого пути. Вернется к матери — где же ему еще поесть и отдохнуть!

Мамаша Пагачова выглянула в окно, чтобы посмотреть вслед сыну, которого не успела даже толком обнять. Увидела в свете месяца, как он спешит, с трудом вытаскивая ноги в брюках-гольф из глубокого снега — голенастая птица, да и только!

Юлинек торопился. Речь шла о жизни. Каждую минуту его могли застигнуть лай собак и грубые команды. Всем телом Юлек настороженно прислушивался, силился уловить самые отдаленные звуки. Он не слишком полагался на свое счастье и не мог поверить, чтобы всеведущий нацистский аппарат, столь блестяще организованный для охоты на людей, не имел сведений о том, что в их доме спокойно спит русский партизан. Не в лесу, не в недоступных горных районах, а у них, в его родном доме, стоящем на открытом, со всех сторон видном склоне.

Вокруг все было тихо, ущербная луна мирно сияла на мирных небесах. Юлек пробежал через сосняк, миновал ржавое болото в длинной ложбине. С холма над ложбиной открылась деревня Грахов, которую он три часа назад обошел стороной, чтобы никто не видел его возвращения. Но сейчас Юлек не пошел в обход, он двинулся прямо к шоссе, которое пересекал проселок, ведущий к первым избам.

С облегчением шагая по замерзшим колеям от крестьянских саней, он направился в жандармский участок. Усталости не чувствовал. Усталость, как по волшебству, прогнал страх, ужасная мысль, что он сам может угодить туда, куда охотно помогал попадать другим.

Вахмистр Махач и жандарм Гайда после недавней истории с партизанами замыкались в караулке. Вахмистр приказал своему подчиненному обколоть лед перед входом и починить замок, чтобы можно было запирать дверь. Гайда, недоучившийся мясник, оказался не слишком толковым слесарем. Пробившись несколько часов над капризным замком, он разрешил вопрос о безопасности участка, приладив на дверь деревянную поперечину, каковой и баррикадировал дверь каждый вечер. Граховские блюстители протекторатных законов теперь уже не проводили ночи в карточной игре. С наступлением темноты они гасили свет, чтобы даже искоркой не привлекать внимания всяких опасных элементов к своему жандармскому участку.

Вахмистр Махач теперь гонял своего подчиненного больше прежнего, удрученный опасениями: скоро ли гестапо заинтересуется, куда подевался его служебный пистолет. Подставку с карабинами он оттащил в самый дальний угол караулки, чтобы незваным гостям из окрестных лесов, упаси бог, не пришло в голову, что блюстители порядка собираются ими воспользоваться. Вахмистр теперь крепко надеялся на конец войны и заранее предвкушал, как воцарится мир, вернутся довоенные законы, а с ними — и пенсия. Еще он твердо рассчитывал, что первый недавний визит партизан, так некстати привлекший к нему интерес гестапо, будет и последним. Придя на дежурство, он укладывался на койку возле раскаленной печурки-времянки, оставляя под рукой из всего своего служебного снаряжения только карманный фонарик.

Поэтому, когда в час ночи служебный сон вахмистра Махача был нарушен отчаянным стуком в дверь, он ничуть не обрадовался. Севши на койке, он дрожащей рукой отер лицо, будто прогоняя остатки сна. Новый грохот в дверь вызвал в горле у Гайды придушенный всхлип.

Гайда сидел на табуретке, привалившись спиной к стене. Озаряемый слабым светом от печурки, он громко стучал зубами, вперив в своего начальника расширенные страхом зрачки.

— Чего вытаращился, болван? — молвил вахмистр Махач. — Ступай открой!

Но Гайда неспособен был в эту минуту открыть даже кроличью клетку. В отчаянии он только взмахнул руками и оцепенел.

Новый грохот в дверь разбудил деревенских собак, они забрехали.

Что бы там ни происходило, вахмистр Махач не намерен был поднимать всю деревню. Он встал с койки и отодвинул поперечину. Осторожно приотворил одну створку двери, широко развел руки, чтобы никто не усомнился в его миролюбивых намерениях, и приготовился встретить незваных гостей.

— Партизан! — крикнул кто-то из темноты.

Вахмистр Махач тотчас захлопнул дверь.

— Пан вахмистр, это я, Юлек Миташ! Откройте, ради бога, откройте!

Юлек загремел дверной ручкой. На соседнем дворе сиплым лаем отозвалась собака. Где-то неподалеку по-дурному закукарекал преждевременно разбуженный молодой петушок.

Вахмистр Махач хорошо знал первенца мамаши Пагачовой, удачливого предпринимателя и аризатора. Не без злорадства прислушивался он к разговорам односельчан о его карьере в рейхе. Считая собственное поведение в годы протектората безупречным, он хитро прикидывал, какой длины веревка увенчает карьеру этого наглеца после войны. И конечно же, трудно было представить, чтобы сей презренный коллаборационист мог иметь хоть что-нибудь общее с партизанами; Махач вздохнул с облегчением.

— Чего дурака валяешь? — неприветливо осведомился он, впуская Юлека.

— Партизан! Пан вахмистр! — Юлек схватил вахмистра за руку и затряс так, будто хотел разбудить его. — Пан Махач, в нашем доме партизан! Русский!.. Спит… — захлебывался словами Юлек. — Я не виноват, пан вахмистр, не виноват! Я сегодня пришел домой, а там партизан… Я ни при чем, я в Германии был, вы же знаете, что я был в Германии и не могу отвечать…

Вахмистр Махач и его подчиненный просто остолбенели. В голове у Махача не сразу прояснилось настолько, что он сумел предусмотреть все последствия этого сообщения для себя самого и утвердился в кое-каких своих подозрениях. Он вытер вспотевшие вдруг ладони.

— Давно он там? — спросил у Юлека.

— Не знаю, — ответил тот. — Погодите-ка, мать… она говорила… Пагач привел его в конце той недели…

— Правильно, — громко подтвердил вахмистр свою догадку.

— Что… правильно? — растерянно спросил Юлек.

— Дерьмо! — рявкнул вахмистр Махач. — Заткнись! Сядь!

Юлек расслышал в его тоне предвестие чего-то ужасного и без сил свалился на стул.

Ничем не мог этот пагачовский ублюдок, доносчик и коллаборационист, напакостить вахмистру Махачу больше, чем сообщением о советском партизане, который спокойно отсиживается в его, вахмистра, районе. Про себя вахмистр Махач исчерпал в адрес Юлека Миташа весь свой богатый запас ругательств, но ему от этого не полегчало. Те несколько дней, что прошли после нападения партизан на участок, вахмистр Махач прожил в постоянном страхе перед гестапо, сменяющемся надеждами на скорый конец войны. У него в голове не укладывалось, почему немцы, с их легендарной аккуратностью, не поинтересовались, на месте ли все оружие жандармского участка. Объяснять в гестапо, куда подевался его пистолет, Махачу хотелось меньше всего. Оба они с Гайдой в погоне за партизанами проявили весьма умеренное усердие, так же, как и жандармы, вызванные с соседних участков. Немцы тогда никого не поймали. За всю акцию заплатил жизнью один злополучный Святой Франтишек, который бесстрашно шагал прямо на автоматы карателей, не давая никому сбить себя со своего бесконечного крестного пути. К несчастью, он был пьян и в эсэсовцах, набросившихся на него, усмотрел посланцев сатаны. Начал отчаянно отбиваться, кусался, царапался, пинался… Эсэсовцам не потребовалось больших усилий, чтобы окончательно вышибить бессмертную душу Святого Франтишека из его хилого тела.

А второго русского и след простыл — как полагал жандармский вахмистр, его приняли в свои объятия бескрайние бескидские леса.

Махачу спокойнее было убедить себя в том, что русский давно среди своих, в теплой землянке. И, может, снова воюет по ту сторону гор, откуда докатываются слухи о действиях партизан. В худшем случае, рассудил он, лежит этот русский где-нибудь в лесу, окоченевший и немой. И никто уже не докажет, что вахмистр Махач в нарушение служебного долга умолчал о его существовании.

А теперь этот русский объявился, и худшего убежища он выбрать не мог. У вахмистра Махача, при таком положении дел, мелькнула даже мысль о крайнем средстве — пристрелить гнусного доносчика, как собаку, и навек заткнуть ему глотку. Да, но тут — Гайда! Пришлось бы обоих… И куда он денет два трупа? Все это было выше сил жандармского вояки. Ни с того, ни с сего застрелить, убить двух человек — этого он никогда не смог бы. Вахмистр Махач не убийца. Он старый жандарм, который дожидается конца войны и выхода на пенсию. А война еще далеко не кончилась. Правда, бдительность и внимание нацистов явно ослабели, но — остерегайся когтей издыхающей бестии! Вахмистр отнюдь не желал висеть посреди деревни, как пособник партизан. А этот пагачовский ублюдок полные штаны наложил от страха перед немцами. Махач знал о нем достаточно, чтобы понять: этот молчать не станет. Тяжко вздохнув, он поднял телефонную трубку — звонить в жаловское отделение гестапо, в тайне надеясь, что аппарат не сработает. Но, услышав в трубке резкий голос дежурного, распростился со всякой надеждой.

Начальнику жаловского гестапо Герману Биттнеру нужен был успех. К сожалению, уже не ради величия рейха, а лишь ради себя самого. Великая Германия в болезненных спазмах извергала из себя наспех проглоченные «жизненные пространства». Грезы о величии Германии защищали уже тринадцатилетние мальчишки, а сержант Красной Армии с обыкновенной фамилией Егоров пробивался с товарищами к Берлину, чтобы водрузить над рейхстагом красный флаг. Провидение преступно изменило фюреру. Подозрение Биттнера сменилось ужасной уверенностью: там, где стоит Москва, никогда не разольется море, которое навсегда сокрыло бы столицу большевиков от глаз цивилизованного мира.

Под словом «успех» Биттнер подразумевал уже не раскрытие большевистского заговора, о котором можно было бы по всей форме доложить в вышестоящие инстанции в счастливом ожидании, что его способности оценят. Биттнер подозревал, что, если бы он действительно добился сейчас такого успеха, никого там, «наверху», это бы уже не заинтересовало. Арестованных казнили бы поскорей, а сами высокопоставленные соплеменники продолжали бы паковать чемоданы да думать, как бы половчее улизнуть на запад. У комиссара Биттнера уже не было иллюзий.

С абсолютной утратой иллюзий явилась упорная жажда иного рода успеха, неосуществленные и неосуществимые мечтания о величии сменились мелочным желанием сколь возможно дольше остаться владыкой над жизнью и смертью других людей, порожденным, во-первых, долгой службой без продвижения в карьере, а во-вторых, неудержимым падением тех сил, которые из него, Германа Биттнера, мелкого почтового служащего и прихлебателя генлейновцев, сделали сверхчеловека. Биттнер горько пожалел о своем неврастеническом великодушии, когда он несколько дней назад отпустил слабоумного бродягу, которого приволокли к нему вместо красного бандита. Мог бы сейчас не ворочаться тоскливо в потной постели, а тешиться в подвале жаловского гестапо…

Комиссару Биттнеру нужно было сейчас хоть какое-нибудь человеческое существо, муки которого продлили бы его, Биттнера, власть и прогнали бы совсем не германское чувство отчаяния, как прогонял он порошками неотступную головную боль и бессонницу. А в последнее время и эти успокаивающие снадобья поступали с перебоями. Биттнер уже почти совсем лишился сна. Фрау Биттнер молча избегала мужа, словно бешеную собаку. После того как она в последний раз беседовала с ним — скорее это была не беседа, а его монолог, — жена уже не решалась высказывать опасения об их дальнейшей судьбе в случае несостоятельности предвидений фюрера. Так оба и проводили бесконечные дни в напряженном молчании. Теперь начальник гестапо ходил, на службу только ради самых неотложных дел, а таковых становилось чем дальше, тем меньше. Большую часть времени он торчал под душем или валялся на диване в купальном халате. Головная боль уже не отпускала его. В последнее время он часто ловил себя на том, что вспоминает далекие времена, когда у него болели зубы, а идти к врачу он боялся. Тогда он утешал себя мыслью о том, какое облегчение испытает после того, как страшный инструмент вырвет больной зуб; но никогда он на это не решился, позволив разрушиться всем своим больным зубам. Теперь то давнее неосуществленное желание, чтобы вмешался дантист, обернулось другим желанием: выстрелить себе в рот — и наступит избавление от мучительной головной боли и непереносимого нервного напряжения…

Импрессионистическое полотно, изображавшее германского офицера на журавлиных ногах, сопровождающего даму, перестало занимать Биттнера. И хотя он был недоволен своей работой — не растоптал картину, чтобы по примеру великих живописцев начать все сызнова. У него больше не было ни малейшей охоты начинать что-либо заново. Большую часть ночей и дней он проводил на своем прокрустовом ложе. Вскакивал, лишь когда из холла доносился телефонный звонок, чтобы потом, когда жертвы не предвиделось, разочарованно вернуться и снова лечь. Иногда он садился, растирал икры, пытаясь избавиться от неприятного зуда.

С особым нетерпением он ждал телефонных звонков по ночам. Если у Биттнера и теплилась еще какая-то надежда, то это была надежда совершить ночное нападение: смертоносный его, Биттнеров, прыжок ночного хищника даст удовлетворение, поможет хоть ненадолго забыть о собственных невыносимых страданиях. Для такого случая он держал в запасе последнюю порцию успокоительных порошков, чтобы насладиться всем этим не мешала невыносимая головная боль.

И вот прозвучал звонок, после которого Биттнер не вернулся в свою скомканную постель. Поначалу, услышав от дежурного, что снова звонил тот болван с граховского жандармского участка, он хотел было в ярости бросить трубку, но тут же насторожился и засыпал дежурного отрывистыми вопросами. Вопросы он чередовал с приказаниями.

Начальник гестапо чудесным образом ожил. Партизан, живой русский, которого можно было травить и затравить, наверняка раненый, иначе не валялся бы в вонючей мужицкой избе. Живой человек — есть возможность, пусть и в последний раз, испытать сладостное ощущение всесилия, на несколько часов отдалить «зондербехандлунг»[68] — «зондербехандлунг», на сей раз обращенное к самому Биттнеру: казнить себя по приказу измученного болью мозга.

Комиссар Биттнер поспешно одевался, мысленно проверяя свои распоряжения, отданные по телефону. Так, все правильно, ничего не упущено. Осуществить операцию силами одного гестапо невозможно, в его распоряжении лишь несколько человек. Неизвестно, контролируется ли партизанами дом, где лежит раненый. Стало быть, не обойтись без помощи этого заносчивого Курски, хотя Биттнеру претила сама мысль о привлечении эсэсовцев. Он согнал с лежбища даже этих старых хрычей под командованием ефрейтора Вебера, он не мог позволить себе провалить дело.

Биттнер с лихорадочной поспешностью застегнул подтяжки. Из всех желаний, извращенных его больным воображением осталось одно:

Взять русского живьем!

Мартин Пагач, пятнадцатилетний искатель приключений и, как ему казалось, достойный претендент на партизанскую славу, чувствовал себя обманутым. Ведь это он обнаружил и привел в дом русского, а никаких заслуг за ним не признают. Всю заботу о его новом друге с небывалой энергией взял на себя отец, которого временами подменяла тихая сестра Милка. Теперь Мартин торчал дома. Отказался даже от выдуманных занятий в школе. И все без толку. Его новый друг по большей части спал или метался в горячечном бреду, не замечая присутствия Мартина, не отдавая должное его заслугам. Старый Пагач строгим, прояснившимся и на удивление трезвым взглядом отгонял Мартина от больного. Так постоянное пребывание Мартина обернулось в доме тем, что он ходил за скотиной, колол дрова, нарезал солому для коровы, словом, занимался всем, чего до последнего времени ему успешно удавалось избежать. Мамаша Пагачова вовсю использовала эту непривычную привязанность Мартина к дому. Он не желал удаляться ни на минуту — опасаясь, как бы не исчез партизан, так удивительно явившийся в его жизни.

Мартин терпел все в надежде на скорое выздоровление друга. А тогда он потихоньку улизнет вместе с русским, который приведет его к тем, кого он так долго и безуспешно искал. Мартин боялся только, как бы мать не вспомнила про мешок недраного пера, подвешенный к чердачной балке. Сызмальства Мартина принуждали к тяжелому труду, и оттого он не любил никакой работы. Но драть перо он прямо-таки ненавидел. На всякий случай, чтобы мешок не попался на глаза мамаше Пагачовой, он засунул его в старый шкаф на чердаке.

Разочаровал Мартина новый друг. За все время пребывания в их доме он не проявил никакого стремления к героическим поступкам. Лежал пластом, завернутый в вонючую собачью шкуру, ничего не ведая об окружающем, в том числе и о Мартине. Правда, сегодня он вскочил с постели, размахивая пистолетом, и выглядело это все весьма воинственно. Но при этом выкрикивал какую-то бессмыслицу. Единственное, чего он этим добился, был рев маленького Йожинека. Маленький Йожинек боялся крика, которого хватало в повседневной жизни этой семейки. Потом друг Мартина бессильно повалился на липовый стол и как малое дитя позволил разоружить себя старому Пагачу, который и уложил его в постель. Мартин этого не понимал. Сам он никогда не болел, и жизненной энергии ему было не занимать.

Он настороженно следил, куда отец спрячет пистолет русского. Но папаша Пагач небрежно сунул оружие в карман своего пальто. Этой одежды он не снимал даже ночью в своем логове в хлеву. Мартину пришлось отказаться от благородной мысли вернуть пистолет законному владельцу.

Размышляя о несправедливости мира, Мартин уснул. От крепкого предутреннего сна его пробудило какое-то неясное предчувствие приближающейся беды. Предчувствие опасности, сильное и неотступное. Сердце Мартина заколотилось в небывалой бешеной скачке. Оно билось так сильно, что мальчик вскочил со своей постели на сене и заметался по темному чердаку. Тревога проникала сюда через слуховое оконце, вместе со слабым светом луны.

Мартин не понимал, откуда это жуткое ощущение, но угадал инстинктивно, что причина его — вне дома. Схватив стремянку, которой пользовался трубочист, он приставил ее к слуховому оконцу.

Выглянув, он сразу различил широкий полукруг зловеще пригнувшихся фигур. Мартин прекрасно знал каждый куст, каждый участочек родного склона. Немцы были уже у самого дома…

В следующее мгновение он понял, кто эти молчаливые тени.

Мартин набрал воздуха в легкие и закричал. Крик страха и предостережения, отчаянный рев молодого барана, когда на родное стадо нападает свора волков…

Мартин с грохотом скатился с чердака по деревянной лестнице, не переставая отчаянно кричать. Он испытывал страх не за себя, не за семью. Его полудетский ум не в состоянии был охватить всех страшных последствий для нее. Он трепетал за своего русского друга. Ему грозила опасность в первую очередь, ему грозила смерть!

И прежде, чем рухнули ветхие двери избы, он был уже возле Гришиной постели, готовый защищать его. Сейчас он прощал ему даже непостижимую беспомощность.

Первый, кого увидел Мартин в дверях, был низкорослый штатский; сзади его освещал сильный свет карманного фонаря. Он что-то тихо сказал по-немецки.

— Так, все в порядке, — с удовлетворением молвил комиссар Биттнер и, подняв пистолет, шагнул вперед. Мартин раскинул руки, защищая постель друга.

— Он болен! — крикнул мальчик в отчаянном и безнадежном стремлении спасти друга тем, за что сам же его упрекал. Выкрик Мартина был адресован не очкастому немцу: за спиной гестаповца мальчик разглядел съежившуюся фигуру, в которой узнал сводного брата. В ту минуту брат показался ему ближе, чем этот чужой человек с холодно поблескивающими очками. Еще четверо немцев в скрипучем обмундировании приволокли Милку с Йожинеком на руках.

Мамаша Пагачова еще не встала. Она лежала, окаменев от недоброго предчувствия, и силилась понять, что происходит. Под утро она крепко заснула и сейчас с трудом приходила в себя. И очень-очень медленно все отчетливее становилась ужасная мысль, что ее Юлинек совершил непростительную, непоправимую подлость. Эта мысль помогла ей окончательно проснуться. Медленно, словно желая как можно дольше оттянуть неотвратимо надвигавшееся несчастье, она опустила ноги на пол.

Один из эсэсовцев моментально встал около нее.

Другой, верзила в черном плаще и запачканной известью каске, схватил Мартина за воротник ветхой рубахи и сильно дернул. Ткань лопнула, воротник остался в руке у эсэсовца. Но этого было довольно, чтобы отбросить Мартина за дверь; кто-то ударил его по затылку, и Мартин упал в сенях на глинобитный пол, попытался подняться, но тут его снова ударили.

Мартин Пагач дождался приключения, но был выведен из строя еще до того, как начал сражаться.

Ослепительный луч света и последовавшая за ним тьма, а также мгновенный защитный импульс заставили Гришу полностью очнуться. Молниеносным движением он сунул руку под подушку — но ничего не нашел. Он схватил перину и швырнул в сторону слепящего света. Кто-то выстрелил.

— Не стрелять! — глухо крикнул Биттнер, яростно сдергивая с себя брошенную в него перину. Очки свалились, хрустнуло под ногами стекло.

Несколько эсэсовцев набросились на Гришу.

Никто не слушал приказов начальника.

Дом сотрясли автоматные очереди; им ответил один, второй выстрел из пистолета — и все смолкло…

Старый Пагач, жалкий пьяница, инвалид первой мировой войны, всю жизнь безуспешно боровшийся с самим собой, закончил свою последнюю битву. Он выстрелил в первого же эсэсовца, появившегося в светлом прямоугольнике дверей хлева, и попал — скорее всего, случайно — тому в лицо. Накануне вечером, сам не зная для чего, старик снял Гришин пистолет с предохранителя.

Второй эсэсовец поостерегся войти в темный хлев, откуда стрелял противник. В тишине, последовавшей за выстрелами Пагача, он прошил хлев длинными очередями из автомата.

И теперь старый Пагач лежал на полу хлева с простреленным горлом, и глаза его навсегда померкли в мутных омутах вечных слез.

Светало.

Посовещавшись с Биттнером, штурмфюрер Курски отдал несколько резких приказов. Дом поджечь, перестрелять все живое, что будет спасаться от огня. Как обычно. Еще не все кончено, мы еще сильны и войну выиграем. Схваченный русский принадлежит гестапо.

Так погибли: Йожинек Пагач, неполных двух лет, сын Милки Пагачовой.

Милка Пагачова — его мать.

Барбора Пагачова, мать Милки и бабушка ее сына.

Мартин Пагач, муж Барборы Пагачовой, инвалид и пьяница, которого соседи презирали за лень и пьянство, отец Милки Пагачовой и дед ее сына.

Мартин Пагач очнулся от невыносимого жара. Смертельный страх заставил его вскочить на ноги. Мартин живым факелом вылетел из горящего дома, в диком беге перепрыгнув через тело своей матери. Он не слышал ни выстрелов, ни хохота эсэсовцев. Движимый слепым инстинктом самосохранения, ринулся в сугроб и начал судорожно кататься по снегу, силясь унять боль в обожженном теле; уже загасив последний язычок пламени, потерял сознание.

Когда соседи решились подойти к месту трагедии, они нашли в снегу обгоревшего и почти невменяемого от пережитого ужаса Мартина и отправили мальчика в жаловскую больницу.

В тот же вечер связные партизанского отряда, действовавшего в районе Лыковец — Черный Камень, доставили сообщение, что на выселках возле Грахова был сожжен дом Пагача; в операции принимали участие жаловское гестапо и отряд эсэсовцев в количестве около сорока человек.

Пагач никогда ничего общего с партизанами не имел. Свирепая расправа немцев могла показаться бессмысленной, если бы соседи не сказали, что, видимо, в доме Пагача скрывался советский партизан.

Командиру отряда, майору Красной Армии Тащенко, было над чем задуматься. Отыскав на карте приблизительное местонахождение упомянутого дома, он с помощью комиссара отряда Беднара точно установил, что в свое время они исключили этот дом из зоны действий из-за его невыгодного местоположения на открытом склоне.

Утверждение связных, что в доме скрывался советский партизан, показалось майору правдоподобным лишь после того, как он сопоставил это с недавним нападением на граховский жандармский участок. Вплоть до последнего времени к его отряду присоединялись разрозненные группы партизан, отступающих из Словакии, подразделения которых потеряли много людей от холода, голода и в стычках с немцами. Майору было известно, что при налете на граховский участок погиб неизвестный русский. Сведений о других членах этой группы не поступало. Партизан, который, по сообщениям, укрывался в доме Пагача, мог быть из этой группы.

Еще той же ночью хорошо вооруженная группа из двадцати партизан под командованием старшего лейтенанта чехословацкой армии Яромира Коларжа выступила к Жалову. В тридцатикилометровый путь они отправились на небольшом грузовичке, который недавно захватили.

Партизаны, одетые в немецкие каски и шинели, вскочили в обитый жестью кузов. Трое втиснулись в кабину водителя. У всех были запасены диски для автоматов и гранаты. Старички ефрейтора Вебера, патрулирующие окраины Грахова, приветствовали их, вскинув правую руку.

Неподалеку от жаловского городского училища, в котором обосновалась карательная команда СС, старший лейтенант Коларж приказал остановиться. Коларж и сержант Бердников вышли из машины и осторожно приблизились к зданию училища. На окрик часовых не ответили, а сойдясь с ними вплотную, закололи.

Лавиной хлынули партизаны в эсэсовское логово. Большинство эсэсовцев было застрелено на месте, остальные, пытавшиеся бежать через окна, нашли смерть под пулями партизан, засевших за оградой. Штурмфюрер Курски, извлеченный из домика сторожа, был связан и вместе с остальными схваченными эсэсовцами отведен к машине.

После этой операции партизаны напали на резиденцию гестапо — бывший жаловский сокольский спортивный клуб. Однако вторая операция прошла уже не так успешно.

Под утро с базы Лыса — Черный камень радисты Тащенко послали в Киев донесение:

«Сегодня после полуночи по моему приказу под командованием лейтенанта Коларжа уничтожен карательный отряд СС в Жалове. Убито двадцать эсэсовцев, неизвестное количество скрылось. Семеро пленных эсэсовцев во главе со штурмфюрером Курски расстреляны. Три человека из нашего отряда легко ранены, убитых нет».

Далее следовал список участников операции и подпись командира.

Главный объект своего нападения — канцелярию гестапо и тюрьму, устроенные в жаловском спортивном клубе, — партизаны нашли покинутым.

В канцелярии обнаружили тело мужчины в штатской одежде. Партизан Папрскарж, родом из Жалова, узнал в мужчине начальника гестапо Биттнера. Голова его была разнесена выстрелом в рот, возле тела валялся пистолет.

Тюрьма оказалась пустой.

Только во дворе, на наспех сколоченной виселице нашли тело молодого мужчины, несомненно, партизана.

Тело сняли, предали земле с воинскими почестями, как обычно хоронили партизаны своих павших товарищей.

Успешно проведя операцию, комиссар Биттнер попросил у Курски шестерых эсэсовцев для сопровождения. У него еще не было ясности, как воспользоваться добытой жертвой. Всю дорогу из Грахова он наблюдал за пленным, стараясь угадать, как тот поведет себя под пытками, по части которых гестаповец Колер был настоящий мастер. Чем пристальнее вглядывался Биттнер в это исхудалое, апатичное лицо, тем более незначительной казалась его добыча. После перенесенного волнения у Биттнера раскалывалась голова. Невыносимо ныл каждый нерв, словно все тело было истыкано раскаленными железными прутьями. Желанного удовлетворения не наступало. Биттнер хотел только конца — конца этой идиотской операции, конца пленного, чья бледная маска скорее пугала, чем придавала ему уверенности в себе. Биттнер жаждал конца, конца всему. Беспокойно ерзая на сиденье, он нашарил в кармане последнюю дозу успокоительного порошка и трясущейся рукой всыпал его себе в рот.

Добравшись до канцелярии, он начал обычный допрос; он отлично понимал бессмысленность этой затеи и все же не отпустил на отдых ни своих подчиненных, ни выпрошенных на подмогу эсэсовцев. Боялся остаться один. И вот все торчали там, мысленно кляня друг друга, и тупо глазели на пленного, который сидел на полу, привалившись к стене. Казалось — он чувствует себя лучше их всех…

А Биттнеру действительно было очень плохо. Нервы не успокаивались. Он никак не мог сосредоточиться. Поглощала безмерная жалость к себе — несбывшиеся надежды, истерзанная болями голова… Жизнь обманула его!

К вечеру гестаповец Колер не выдержал и предложил поставить точку. Биттнер с трудом поднял голову и устремил непонимающий взгляд в тупую физиономию своего подручного.

— Что? Чего вы хотите, Колер? — пробормотал он с нелепой вежливостью.

Колер сделал недвусмысленный жест, обведя рукой вокруг горла.

— Да-да, — устало ответил Биттнер. — Да, Колер, это надо сделать. — Он глубоко вздохнул. — Погодите, Колер, мне нужно еще кое о чем распорядиться…

Биттнер поехал к себе на квартиру. Там приказал шоферу ждать. Он не спешил. Медленно, словно подчиняясь какой-то неведомой силе, он разделся и тщательно вымылся под душем. Затем надел свой лучший костюм, долго выбирал галстук и так же долго изучал свое лицо в зеркале. Нет, убеждал он себя, по этому лицу никто не догадается, что творится в голове начальника гестапо Биттнера. Потом обрядным жестом приколол на отворот пиджака нацистский значок и вышел к машине.

В канцелярии приветливо махнул гестаповцам. Да, можно начинать. Но во дворе, глядя на этого мальчика, спокойно поднимающегося по ступенькам помоста, он почувствовал дикую бессмысленность всего. Смерть побежденного победителя не приносила радости.

Биттнер не стал дожидаться конца.

Он медленно вернулся в канцелярию, постоял немного, тупо глядя в стену и ни о чем не думая. Его мозг, словно пожираемый дико кружащимися хищными рыбами, отказывался работать. Он вытащил пистолет, сунул дуло в рот и нажал на спуск. Эсэсовцы во дворе испуганно вздрогнули.

А Гриша в последние часы своей жизни и правда чувствовал себя хорошо. Он знал, что умрет. Он в плену — но на побег надеяться нельзя. К тому же он болен, тяжко болен. Сознание близкой смерти, несмотря на сильный жар и страшную слабость, невольно поддерживало его. Он ни разу не впал в забытье и не испытывал страха. В свой час правды он меньше всего боялся смерти. Собственная судьба, как ни любил он жизнь, совершенно его не беспокоила. Он знал, что его великая героическая страна побеждает и победит. И не было сейчас для Гриши ничего дороже, чем ощущение кровной связи со своим народом. Он испытывал то же самое чувство, как и тогда, на московском вокзале, когда мама с тетей Дуняшей провожали его.

И хотя он не мог бы, казалось, самостоятельно подняться на ноги, сознание работало ясно. На палачей он не обращал внимания — их тут не было.

И самого Гриши тут не было. Он несся на коне по широкой степи, целовал маму перед сном, бренчал с отчимом на пианино веселые мелодии Дунаевского. Сражался бок о бок с Митей Сибиряком, в словацких горах катилось эхо их выстрелов, и Митя торжествующе что-то кричал… А еще Гриша увидел своего преподавателя Василия Петровича Лобанова, с его саркастической усмешкой. И Диночку — свою первую и последнюю любовь. И мальчишек, мальчишек с Усачевки, они дразнились: «Маменькин сынок, маменькин сынок!» И сверкающую Москву в упоении первомайских праздников, гордую, непобежденную…

Это не были горячечные сны. Когда гестаповцы подняли его с пола, Гриша знал, куда идет. Позволил поддерживать себя, понимал — у него не хватит сил.

Но перед виселицей оттолкнул своих провожатых, чтобы идти самому.

Уже с петлей на шее испытал искушение пнуть ближайшего палача по примеру деда. Но потом отказался от этого намерения. От повторения гордый жест деда потерял бы всю значительность…

Гриша поднял голову, обнял взглядом звездное предвесеннее небо, раскинувшееся над страной, о которой недавно, совсем еще недавно, он знал лишь из уроков географии. Над страной, за чью свободу через несколько секунд он отдал свою жизнь.

Примечания

1

Викторка — героиня известного романа «Бабушка» классика чешской литературы Божены Немцовой (1820—1862). — Здесь и далее примечания переводчиков.

2

Сапотеки — индейский народ в Мексике.

3

Диоклетиан (243 — между 313 и 316) — римский император. В 303—304 гг. предпринял гонения на христиан.

4

Масарик, Томаш Гаррик (1850—1937) — первый президент Чехословакии (1918—1935).

5

Май, Карл (1842—1912) — немецкий писатель, автор приключенческих романов о Востоке и Диком Западе: «Винету», «Шатер Хенда» и других.

6

Грей, Томас (1716—1771) — английский поэт-лирик, яркий образец сентиментализма.

7

Плутарх (ок. 45 — ок. 127) — древнегреческий писатель и историк. Среди многочисленных дошедших до нас произведений особенно известны его «Моралии».

8

Delirium tremens — белая горячка (лат.).

9

Spiritus rectificatus — очищенный спирт (лат.).

10

Всетинские горы и Бескиды — северная полоса Карпатских гор.

11

Имеется в виду Словацкое национальное восстание, начавшееся 29 августа 1944 г. Партизанские бригады вели бои в горах вплоть до соединения с наступающими войсками Советской Армии. В нем приняли активное участие не только словаки, но и чехи, а также советские партизаны, антифашисты, бежавшие из гитлеровских концлагерей.

12

Министрант — отрок, прислуживающий священнику во время католических богослужений.

13

Бечва — название местной речушки.

14

Народовец (устар. чешск.) — патриот.

15

15 марта 1939 года началась оккупация фашистскими войсками чешских земель, которые были присоединены к Германии под названием «Протекторат Богемия и Моравия».

16

Йозеф Шайер. Торговля смешанным товаром (нем.).

17

Имеется в виду первая буржуазная Чехословацкая республика (1918—1938).

18

Рейнгард Гейдрих — гитлеровский протектор в Чехии и Моравии в 1941—1942 гг. Убит участниками Сопротивления.

19

Кантина — заводская столовая.

20

Хроника — дневник бригады, запись событий. Принята в Чехословакии на предприятиях, заводах, в учреждениях и т. д.

21

Слова из гимна Австро-Венгерской монархии. В Чехословакии употреблялись с большим сарказмом и насмешкой.

22

Лада, Йозеф (1887—1957) — чешский график и живописец. Прославился политическими карикатурами и иллюстрациями к «Похождениям бравого солдата Швейка» Я. Гашека.

23

«Лидова демокрация» — центральный орган чешской народной партии.

24

«Железная корова» — орудие пытки в Средневековье.

25

Цмунда — род запеканки из сырого картофеля, чешское национальное блюдо.

26

В феврале 1948 года рабочим классом Чехословакии под руководством КПЧ была пресечена попытка буржуазии свергнуть народно-демократический строй.

27

Мацоха — карстовая пропасть в Моравском Красе, к северу от чешского города Брно.

28

Домюнхенская, или первая республика. — С распадом Австро-Венгерской монархии в 1918 г. чешские земли и Словакия образовали Чехословацкую республику. В 1938—1939 гг. при попустительстве западных держав (Мюнхенское соглашение) Чехословакия была захвачена фашистской Германией.

29

Триас — самый ранний период мезозойской эры. Для триаса характерно обновление морской и наземной фауны.

30

Выскочил, Квидо Мария (1881—1955) — чешский поэт, прозаик, драматург, автор сентиментальных романов из жизни высшего общества.

31

Гаррота — обруч, стягиваемый винтом, — средневековое орудие пытки и смертной казни в Испании и Португалии.

32

Юрай Кукура — популярный современный словацкий артист.

33

От англ. play-boy — повеса, прожигатель жизни.

34

Микулаш Алеш (1852—1913) — известный чешский живописец и график. Сочетал традиции романтизма с декоративной стилизацией.

35

Тройа — зоопарк в окрестностях Праги.

36

Съешь это (чешск.).

37

Лепешка (чешск.).

38

Ешь (чешск.).

39

Завтра принесу. Хлеба, молока (чешск.).

40

Франк, Карл Герман — нацистский политик и генерал, с 1943 года — глава полиции в «Протекторате Богемия и Моравия», известный своими зверствами.

41

Имеются в виду последователи Конрада Генлейна — основателя и лидера судето-немецкой партии в буржуазной Чехословакии.

42

Ну, мой дорогой, что все это значит? (нем.)

43

Ну вот, правильно (нем.).

44

Итак?..

45

Ничего. Совсем ничего (нем.).

46

Мюнхенское соглашение 1938 года о расчленении Чехословакии, подписанное главами правительств Великобритании, Франции, фашистской Германии и фашистской Италии, было заключено в обстановке неприкрытого военного и политического давления на Чехословакию со стороны фашистской Германии. Мюнхенское соглашение стало важной вехой в подготовке второй мировой войны.

47

Господин капрал (нем.) — явная ошибка со стороны Махача: в германском вермахте не было такого звания.

48

Истинно немецкая женщина (нем.).

49

Дети — кухня — церковь (нем.).

50

Букв.: «Курвина деревня», намек на занятия солдатских жен в отсутствие мужей.

51

Разрешите доложить (нем.).

52

Заткнуться (нем.).

53

Свиное пойло (нем.).

54

Миллионы немецких солдат валяются во льду и снегу, защищая всю Европу от большевизма, а господин… (нем.).

55

Сейчас же — или… (нем.)

56

Стой (нем.).

57

28 октября 1918 года — день провозглашения Чехословацкой республики.

58

Что вы тут делаете, господин? (чешск.)

59

Это ничего (слов.).

60

Вы голодны? (чешск.)

61

Поезда больше не будет. Только вечером. После десяти часов (чешск.).

62

Хотите пойти со мной? (чешск.)

63

Пойдемте со мной (чешск.).

64

Пойдемте со мной (нем.).

65

Молчать! (нем.)

66

Господину Юлиусу Миташу. Хиршштрунг-ам-Вальд, Бавария, Великогерманская империя (нем.).

67

Мой милый (нем.).

68

От нем. Sonderbehandlung — «особое обращение», т. е. смертная казнь.

Content

Солнечный день

ФРАНТИШЕК СТАВИНОГА И ЕГО КНИГИ

РАССКАЗЫ

Из сборника «Не любить — наказуемо» (1968)

СОЛНЕЧНЫЙ ДЕНЬ

Из книги «Песенки на тему» (1974)

ПЕСЕНКА ПЕРВАЯ

ПЕСЕНКА ЧЕТВЕРТАЯ

Из сборника «Фигурки из угольной пыли» (1976)

ЛЖЕСИЗИФ

ЛЕГЕНДА О ШАХТЕРСКОМ ГЕРКУЛЕСЕ

ЧЕРЕЗ СТРАДАНИЯ — К РАДОСТИ

КАК ДЕЛАЮТСЯ ДЕНЬГИ

КУСТИК

НУЖНО ЛИ ВОЗВРАЩАТЬСЯ?

Из книги «Звезды над Долиной Сусликов» (1981)

ПРЕДСТАВЬТЕ, Я ОТЕЦ!

ТЕТУШКА ИЗ ЧЕРВЕНОГО КОСТЕЛЬЦА

КАК НАДО УМИРАТЬ Повесть

I

II

III

Примечания