Робин Слоун

Закваска

Copyright © 2017 by Robin Sloan

© Маша Малинская, перевод на русский язык, 2018

© Livebook Publishing, оформление, 2018

* * *

Едок номер один

Я собиралась, как обычно, поужинать питательным гелем, но обнаружила у себя на двери рекламный проспект — предлагали доставку еды из нового ресторана неподалеку.

Я только пришла с работы, и от стресса лицо у меня слегка подергивалось — такое со мной бывало, — и обычно в таком состоянии мне ничего нового не хотелось, тем более что меня ждала ежевечерняя порция Суспензии.

Но рекламка заинтриговала меня. Меню было напечатано темными внушительными буквами: каждое блюдо описывалось вначале по-английски, а затем еще раз — на незнакомом мне языке, буквами, похожими на кириллические, с множеством точек и завитков. Меню было короткое: предлагалось заказать острый суп, острый сэндвич или комбо (двойной острый), причем все без мяса.

Вверху пугающе огромным шрифтом было напечатано название ресторана — «Суп и Закваска на Клемент-стрит», внизу — номер и обещание быстрой доставки. Клемент-стрит была всего в паре кварталов от моего дома. Меню очаровало меня, и в результате тот вечер и вся моя жизнь круто изменили курс.

Я набрала номер, трубку взяли сразу же. Слегка запыхавшийся мужской голос произнес:

— Суп и Закваска на Клемент-стрит, подождете минутку?

Я согласилась, и в трубке заиграла песня на непонятном языке. Клемент-стрит была многоязычной артерией, она пульсировала китайским, бирманским, русским, тайским, а иногда даже шотландским. Но песня была на каком-то другом языке.

В трубке снова заговорили:

— Алло, здравствуйте! Что вы хотели бы заказать?

Я заказала комбо.

Я приехала в Сан-Франциско из Мичигана. В Мичигане я выросла и училась, там мое существование было в основном безмятежным и предсказуемым.

Папа работал в «Дженерал Моторс» администратором баз данных. Он любил свою работу и с самого детства окружал меня компьютерами. Его план сработал: я всегда хотела пойти по его стопам и даже не думала ни о чем другом, особенно с учетом того, что программирование стремительно развивалось и факультеты компьютерных наук изо всех сил заманивали к себе девушек. Приятно, когда тебя хотят.

И к тому же у меня хорошо получалось. Меня пленял ритм этой работы, я любила решать сложные задачи. Два лета подряд я была стажером в «Кроули Контрол Системс» — саутфилдской компании, которая делает софт для управления двигателями электромобилей «Шевроле». Когда я закончила университет, они ждали меня с распростертыми объятиями.

Все было четко расписано и идеально выверено; у меня было ощущение, что я кладу кирпичи — ряд за рядом, аккуратно, потому что переложить заново не получится. Компьютер у меня был старый, до меня им пользовались как минимум два человека, но база исходных текстов — интересная и современная. На столе возле компьютера я поставила фото родителей, а рядом — крошечный кактус (я назвала его Кубрик). Я купила дом в городке неподалеку, Ферндейле.

А потом меня пригласили на эту работу. Со мной связались через мой куцый профиль в линкедине — мне написала женщина, младший кадровый специалист в «Дженерал Декстерити» в Сан-Франциско, как было указано на ее странице, и спросила, можно ли мне позвонить. Я согласилась. Я прямо по телефону слышала, как она ослепительно улыбается. Она сообщила, что «Дженерал Декстерити» производит роботов премиум-класса для лабораторий и заводов. Им были нужны программисты со специализацией в управлении двигателями, а в Сан-Франциско таких трудно найти. Автоматический фильтр просканировал мое резюме и обозначил его как «многообещающее», а она согласилась с этой оценкой.

Я вот что думаю: все мое поколение — дети Хогвартса, и больше всего на свете мы хотим, чтобы нас распределили.

Я сидела в машине на крохотной парковке «Кроули Контрол Системс» на Десятой Вест МайлРоуд в Саутфилде. Мой мир треснул. Трещина была крошечная, с волосок толщиной, и все же этого хватило, чтобы впустить ко мне свет.

На другом конце провода кадровый специалист сулила мне сложные задачи, посильные только самым светлым умам. Она сулила щедрые вознаграждения и бесплатную еду — кстати, я ведь вегетарианка? Вегетарианка, и она каким-то образом об этом знала. Она сулила мне солнце. Небо над парковкой «Кроули» было серым и изношенным, как днище автомобиля.

И — кроме шуток — кадровый специалист сделала мне оффер. Денег было больше, чем зарабатывали мои родители вдвоем. Я только выпустилась, и вот меня опять хотят.

Я продала дом в Ферндейле, выплатив всего десять месяцев скромной мичиганской ипотеки, практически без потерь. Я даже на стены не успела ничего повесить. Прощаясь с родителями, я плакала. Колледж был меньше чем в часе езды, так что я впервые по-настоящему уезжала. Все мои вещи были свалены на заднем сиденье, а рядом, на пассажирском, ехал, пристегнутый ремнем безопасности, мой настольный кактус.

Я двигалась на запад — проехала по узкому шоссе сквозь Скалистые горы, миновала пустую пыльную Неваду и ворвалась в зеленые вертикали Калифорнии. Я сгорала от нетерпения. Юго-Восточный Мичиган совершенно плоский, чуть ли не вогнутый, а здесь я наконец вступала в трехмерное пространство.

В Сан-Франциско меня ждали съемная квартира и кадровый специалист. Она поджидала меня на тротуаре возле кирпичного офиса «Дженерал Декстерити» — миниатюрная, ростом от силы футов пять, но рукопожатие у нее было крепче некуда. «Тебе тут понравится!»

Первая неделя прошла отлично. Вместе с дюжиной других свеженьких декстров (так нам предлагалось называть себя) я заполняла анкеты для страховки, скупала акции по льготным ценам и прослушивала экскурсы в историю компании. Мне показали первый прототип механической руки, мощной, с тремя узлами-шарнирами, ростом почти с меня, — она покоилась в нише прямо посреди столовой. Можно было крикнуть: «Рука, новая команда! Приветствие!» — и она принималась дружелюбно махать тебе.

Я разобралась в устройстве софта под названием «АрмОС», с которым мне предстояло работать, и познакомилась со своим менеджером Питером — он пожал мне руку даже крепче, чем кадровый специалист. Корпоративный риэлтор нашла мне квартиру на Кабрильо-стрит в Ричмонде; плата оказалась в четыре раза выше, чем ипотечный платеж в Мичигане. Она сунула ключи мне в руку и буркнула: «Места там немного, но ты все равно редко будешь там появляться».

Основатель «Дженерал Декстерити», на удивление молодой мужчина по имени Андрей, провел нашу группу по Таунсенд-стрит до Центра освоения задач (ЦОЗа), приземистого здания, в котором раньше располагалась крытая парковка. На бетонном полу все еще виднелись масляные пятна. Теперь вместо машин здесь по тридцать штук в ряд стояли механические руки разных моделей, некоторые по одной, другие парами — правая и левая рядышком. Все они были в пластиковой оболочке корпоративного голубого цвета, с приятными очертаниями и легким намеком на бицепсы.

Все руки шевелились одновременно — сгибались, хватали воздух, толкались и тянулись куда-то. Это должно было впечатлить нас: руки работают!

Андрей объяснил нам, что сейчас все эти движения управляются человеческим мозгом и осуществляются за счет человеческих мускулов. Повторение — враг творчества, сказал он. Повторение — удел роботов.

Мы должны были закончить работу.

А работы была хренова туча.

Мой недельный инструктаж закончился в пятницу вечером — мы выпили пива и сразились в пинг-понг с механическими руками (они, естественно, победили). А затем началась работа. Не в понедельник, а прямо на следующее утро — в субботу.

Меня как будто засосало — хлоп! — в трубу пневмопочты.

Программисты в «Дженерал Декстерити» были совсем не похожи на моих коллег в «Кроули» — расслабленных мужчин средних лет, которые больше всего на свете любили что-нибудь терпеливо разъяснять. Декстры были какие угодно, только не терпеливые. Многих выперли из колледжа: в школьные годы они очень спешили попасть сюда, а теперь хотели поскорее все доделать и разбогатеть. Они были все как один костлявые трезво мыслящие молодые люди, призраки в японских джинсах и кроссовках из лимитированной серии. Приходили на работу поздним утром, уходили после полуночи или даже спали в офисе.

Это было отвратительно, но я и сама несколько раз не устояла перед мягкими диванами корпоративных цветов. Иногда ночью я лежала на диване, пялилась в потолок — обнаженные трубы, радужные переплетения проводов, перегоняющих данные по всему офису, — и чувствовала где-то в животе узел, который мне было не развязать. Мне было нужно по-большому, я шла в туалет, садилась и сидела там, ничего не делая. Датчик движения вырубался, выключался свет. Иногда я сидела так довольно долго, пока у меня в голове не возникал кусок кода, и тогда я плелась обратно на свое место, чтобы набрать его.

Когда я работала в «Кроули Контрол Системс» в Саутфилде, Кларк Кроули делал неторопливый обход раз в месяц, и его посыл был таков: «Отличная работа, ребята, продолжайте в том же духе!» В «Дженерал Декстерити» в СанФранциско каждый вторник и четверг в бизнессводках мы получали сообщение от Андрея: «Мы намерены изменить условия человеческого труда, так что выкладываемся по максимуму».

Я уже начала задумываться, умею ли я выкладываться по максимуму. У всех моих коллег в Мичигане были семьи и хобби, к которым они относились очень серьезно. У здешних призраков не было ничего лишнего: это были человекообразные генераторы САПР и кода. Я попыталась было соперничать с ними, но меня заклинило. Мой внутренний движок не запускался.

В следующие месяцы я физически ощущала, как внутри меня убывает жизненно важный ресурс, но пыталась не обращать на это внимания. В конце концов, мои коллеги впахивают по три года без отпуска, а я сдулась спустя всего одно лето в Сан-Франциско? Я же вроде как новый член команды, свежая кровь.

Но моя кровь не была свежей. У меня истончились и поблекли волосы и болел живот.

В квартире на Кабрильо-стрит я существовала в основном в состоянии ступора: мозг не работал, воздуха не хватало. Родители были где-то далеко, я их видела только в окне видеочата. Друзей в Сан-Франциско у меня не было, за исключением пары декстеров, таких же измученных, как и я сама. Квартира была маленькая и темная, жутко дорогая, а Интернет медленный.

Двенадцать минут спустя после моего звонка приехал заказ из «Супа и Закваски на Клемент-стрит». Его привез симпатичный молодой парень, чье лицо наполовину скрывал мотоциклетный шлем цвета кетчупа. Из-под шлема доносилась еле слышное «тынц-тынц-тынц», парень дергал головой в такт.

— Привет, друг, — пророкотал он с сильным трудно опознаваемым акцентом.

Величайшие из нас — те, кто может назвать другом совершенно незнакомого человека, причем так, чтобы это прозвучало не как пустой звук, а тепло и искренне. Так, чтобы ты им поверила.

Я выудила из кармана наличку и, расплачиваясь, спросила:

— А что это вообще за еда?

Его лицо засияло, как неоновая вывеска. «Это мазгская еда! Надеюсь, тебе понравится, а если вдруг нет, ты звони, мой брат в следующий раз приготовит вкуснее». Он зашагал к мотоциклу, но на полпути повернулся и сказал: «Но тебе понравится». И повторил, перекрикивая рев мотора: «Тебе понравится!»

У себя в квартире, на совершенно голом кухонном столе, лишенном всяких следов готовки и человеческого присутствия вообще, я развернула сэндвич, открыла суп и поглотила первый двойной острый в своей жизни.

Если целебные свойства супа фо, который восстанавливает силы и лечит, делают из обычной куриной лапши помои (а так оно и есть), то этот острый суп удивил, как если бы я собиралась попробовать помои, а они оказались отличной куриной лапшой. Это была амброзия. Сэндвич оказался еще острее — тонко нарезанные овощи, огненно-красный соус — настоящий пожар между двумя виртуозно приготовленными тостами.

Вначале развязался узел у меня в животе, а затем и мозг вышел из ступора. Выдыхая, я нечаянно громко рыгнула и от неожиданности рассмеялась вслух, в одиночестве сидя на своей кухне.

Я приподняла одинокий магнит на холодильнике, уронив на пол глянцевый лист со скидочными купонами на пиццу и благоговейно прикрепила на его место меню «Супа и Закваски».

На следующий день я снова позвонила на Клемент-стрит, а потом еще раз. Дальше я пропустила один день, чтобы не впасть в зависимость, но на следующий день снова сделала заказ. Несмотря на то что еда была жутко острая, именно ее жаждал мой травмированный желудок.

В течение следующего месяца я постепенно узнала о ресторане следующее:

— Его держали два брата.

— Беорег (приятный голос, идеальный английский) готовил и отвечал на звонки.

— Чайман (приятное лицо, наушники, из которых вечно сочится бодрый бит) развозил еду на мотоцикле.

— Когда я пыталась надавить на Чаймана и разузнать побольше о «мазгской кухне», он только смеялся и повторял: «Ее же все знают!»

— Беорег и Чайман готовили свои острые супы и сэндвичи в Сан-Франциско всего год.

— У них не было помещения для ресторана: они готовили прямо у себя в квартире, местоположения которой не раскрывали.

— Чайман сказал: «Да все в порядке. Мы просто не регистрировались. Но все в порядке».

— К комбо (двойной острый) всегда давали дополнительный кусок хлеба, чтобы макать в суп.

— Хлеб этот был главным секретом их предприятия. Беорег сам его ежедневно пек.

— И хлеб этот был просто божественный.

Каждый вечер я звонила им, а потом ждала, пока Беорег освободится и сможет принять мой заказ. Он узнавал меня и говорил не просто «Подождете минуту?», а «Привет, Лоис! Прости, подождешь? Одну секунду, я быстро», потом звучала музыка на непонятном языке — грустная, но приятная, — которая уже начала мне нравиться, а потом голос Беорега вызволял меня из чистилища, и я наконец делала заказ — всегда один и тот же. Когда Чайман приезжал ко мне на своем мотоцикле, я тепло здоровалась с ним, оставляла щедрые чаевые, а потом несла еду к себе, чтобы съесть ее, не садясь, медленно, с благодарностью (глаза мои слезились от острого соуса и счастья).

Однажды в пятницу после особенно выматывающего рабочего дня, когда все мои код ревью вернулись обратно, испещренные красным и с кучей злобных комментариев, а мой менеджер Питер робко поинтересовался моей скоростью рефакторинга («быть может, недостаточной»), я вернулась домой, полная тревоги о будущем, а раздражение и самобичевание боролись в моей душе за право испортить мне вечер. Я позвонила Беорегу и с тяжелым вздохом заказала себе ужин. Его брат появился у моих дверей и привез с собой кое-что новое — сверток поменьше, чем обычно, а внутри — огненно-красная похлебка и целых два куска хлеба. «Секретное комбо», — прошептал он. Суп оказался настолько острым, что просто вышиб из меня тоску, и я отправилась спать совершенно чистой и свежей, как тарелка, которую ошпарили кипятком и хорошенько отскоблили.

Будет ли преувеличением сказать, что «Суп и Закваска на Клемент-стрит» спасли меня? Ночами, вместо того чтобы снова и снова пережевывать свои промахи и прислушиваться к урчанию и бурлению в животе, я простонапросто спала. Постепенно мой курс выровнялся. Я взяла балласт в виде острого супа и ароматного хлеба и, может быть, парочки новых друзей, ну или как бы друзей, не знаю.

А потом они уехали.

Однажды в сентябре в среду я набрала номер, и Беорег сказал: «Подождете минуту?» — как будто не узнал меня. А потом он оставил меня наедине с грустной-но-приятной музыкой очень надолго, и я уже заподозрила, что он забыл обо мне. Но он вернулся, вежливо принял мой заказ и сказал, что брат скоро его доставит. «Пока», — шепнул он перед тем, как повесить трубку. Раньше он никогда не прощался.

Чайман постучал в дверь. Его симпатичное лицо выражало уныние, наушников не было, и вечер сразу показался гнетуще тихим.

— Здравствуй, друг, — тихо сказал он. Пакет с моим комбо безвольно свисал у него из рук.

Я прижала пакет к груди обеими руками, ощутила тепло супа.

— Что случилось?

— Мы уезжаем, — сказал он. — Ну, знаешь, визовые дела…

Это было неприемлемо.

— Мы не можем остаться. Я бы попытался, но Беорег говорит… Он не хочет всю жизнь прятаться. Хочет открыть настоящий ресторан, со столиками.

Чайман закатил глаза, словно само это желание — обслуживать посетителей в специальном помещении — было сумасбродством в духе Версаля.

— Мы будем скучать по тебе, — сказал он. — И я, и Беорег.

Пакет сморщился у меня в руках, да и в глазах защипало. Мне хотелось взвыть: «Не бросайте меня! Что же я теперь буду есть? Кому я буду звонить?» Но я выдавила из себя только: «Очень жалко, что вы уезжаете».

Он кивнул. Я тоже кивнула. Стоял август, и было очень холодно. Он сказал:

— Я должен тебе рассказать. У нас с Беорегом есть присказка. Когда он дает мне твой заказ — Чайман ткнул пальцем в пакет, который я держала в руках, — и говорит: «Это для Лоис, на Кабрильо-стрит», мы потом всегда хором добавляем: «Для едока номер один!»

Я не поняла, что это значит, но раньше мне никогда не доводилось быть номером один.

— Мы это от души. Потому что ты нам нравишься. Понимаешь?

Я понимала.

Уже оседлав мотоцикл, Чайман многозначительно поднял вверх указательный палец. Поверх шума мотора он крикнул мне: «Едок номер один!»

Стол любителей суспензии

Моя работа выглядела так: я по двенадцать часов в день просиживала в подвале перестроенной макаронной фабрики неподалеку от стадиона, где играют «Джайентс». Компьютер у меня был громоздкий, в нем все время громко жужжал вентилятор, охлаждая мощные графические процессоры. На моем столе стояла пара мониторов, лежала клавиатура и планшет со стилусом. Мышки не было. Трюк с планшетом мне посоветовал один из доброжелательных коллег-программистов в «Кроули» как средство борьбы с туннельным синдромом. Призраки в «Дженерал Декстерити» относились к нему скептически. Они и представить не могли, что их тела могут их подвести.

«АрмОС» состоит из двух частей. Контроль — это код, диктующий, как должна двигаться рука. Контроль считывает сверхточные данные и сокращает механические мускулы. Код довольно компактный и постоянно оптимизируется: любое улучшение Контроля — более быстрое считывание данных, более сильный захват — распространяется на любые действия рук.

Вторая часть — Таск, код, диктующий цель движения, восхитительная смесь эвристики и хакинга. Если контроль занимается лишь одним — движением в пространстве, — то Таск охватывает тысячи задач.

Модуль под названием Сборка отвечает за баланс, чувство веса и работу со слоями материала. По соседству с ним располагается модуль Стекло — шпаргалка с кодом, где хранятся размеры десяти тысяч самых популярных в научном мире склянок и пробирок.

Помимо Таска и Контроля есть еще Интерфейс — модуль, позволяющий пользователям контролировать руки и обновлять их по вайфаю с помощью веб-приложения (все жалели ребят из Интерфейса: у них была чересчур простая работа).

Питера, моего менеджера, недавно повысили, теперь он возглавлял отдел Контроля. Я работала в блоке, отвечающем за проприоцепцию. По-моему, это очень красивое слово — про-при-о-цеп-ци-я! — как, собственно, и процесс, позволяющий организму оценивать свое положение или положение его частей в пространстве. Это необходимое умение, оно куда важнее любого из пяти чувств. Когда человек движется, он смотрит вперед, а не вниз, на свои ноги, потому что точно знает — они находятся там, где положено, и делают то, что нужно. И это круто!

Неожиданным следствием этой работы стало то, что я регулярно зависала, размахивая руками в воздухе, и пялилась на собственные запястья, пытаясь понять, что и как в этот момент происходит. Я закрывала глаза, вытягивала руку, медленно поднимала ее и одновременно поворачивала. Что я чувствовала? Тяжесть своей руки, а еще… к ней примешивалось еще какое-то странное ощущение. Не прикосновение. Нечто другое. Проприоцепция!

Я частенько занималась этим — не только в исследовательских, но и в терапевтических целях, и вот однажды, открыв глаза, я увидела Питера: он стоял рядом и молча наблюдал за мной. Я взвизгнула.

Я наконец сходила в штатную клинику «Дженерал Декстерити» и там, между кабинетами стоматолога и массажистки, врач сообщил, что причина моей постоянной боли в желудке — стресс. Медсестра вынула из толстой стопки буклет. На обложке корпоративным голубым цветом было напечатано: «Меняя мир, не забывай и о себе».

Это Питер посоветовал мне перейти на жидкую пищу, которую предпочитали многие программисты, в том числе он сам. Она легче усваивалась, это было важно в условиях постоянного стресса.

— Попробуй Суспензию, — сказал он. — Отличная вещь.

Суспензия оказалась питательным гелем, который производила одноименная компания. Ее офис был всего в паре кварталов от нашего. Суспензия, по консистенции как густой молочный коктейль, была расфасована в блестящие зеленые тетрапаки. Она содержала все необходимые вещества, была богата пробиотиками, и от нее веяло безысходностью антиутопий.

Я оплатила пробный месяц, воспользовавшись скидочным купоном от Питера. Мне привезли Суспензию прямо в офис. Когда я пришла на склад забрать заказ, там обнаружился гигантский зеленый тетрапаковый зиккурат, сложенный на паллете. Я была не одинока. Суспензия оказалась на вкус как обожженный миндаль и действительно усваивалась легче, чем еда из столовой. Кроме того, она спасла меня от бесконечных метаний между салатом и паэльей.

Был и еще один бонус: социализация. Теперь в обеденное время я сидела в том углу столовой, где значительная часть моих коллег-декстров собиралась и потягивала серый питательный гель. Группа людей за моим столом стала моим первым шатким мостиком в мир рабочей дружбы. Питер был нашим вождем. Как выяснилось, Суспензия спонсировала его: ему продлевали самую дорогую подписку забесплатно, пока ему удавалось удерживаться в пятерке лучших из своей возрастной группы в разных спортивных соревнованиях (десятикилометровые забеги, триатлон, метание бревна), где он всегда появлялся в зеленой форме с эмблемой Суспензии. Он был подписан на самый новый, ультрасовременный состав и пил его три раза в день семь дней в неделю, несмотря на периодически проявляющиеся побочные эффекты.

Остальные в нашей группе пили Суспензию пару-тройку раз в неделю, а в другие дни юркали в столовскую очередь, чтобы под скорбным взглядом Кейт, шеф-повара, выбрать лучший кусок жареной курицы.

Кроме Питера, к нашей группе принадлежали Гарретт, бледный, вечно напряженный программист, который занимался интернационализацией; Беджамин из безопасности — его обязанностью было обеспечивать защиту от хакинга механических рук; Антон, ассистент отдела продаж, неизменно с полудохлой блютуз-гарнитурой в ухе; и Арджун, бойкий дизайнер интерфейсов, тоже родом из Мичигана, — именно он был первым из декстров, кого я отважилась назвать своим другом. Помимо встреч за Суспензией мы с Арджуном иногда после работы, в десять вечера, захаживали в бар чуть подальше по Таунсенд-стрит — выпить пива с картошкой фри. Питер этого не одобрял.

Во время одной из пауз за нашим столом (а пауз было много: мы были те еще задроты) я рассказала товарищам по потреблению Суспензии грустную новость о «Супе и Закваске на Клемент-стрит».

— Я не ем хлеба, — быстро сказал Питер.

— У тебя же от этой еды живот болел? — сказал Гарретт.

Но это было не так.

— Суп был очень острый, но какой-то… сбалансированный. И мне очень нравились ребята, которые там работают.

У меня свело челюсти, и я поняла, что выказала слишком много эмоций для этой компании.

— Так что теперь на ужин опять Суспензия, — сказала я и звучно отхлебнула из пакета.

В тот день я не могла заниматься ни проприоцепцией, ни «АрмОС», так что отправилась в ЦОЗ. Там на верстаках стояло множество рук в разных позах: одна держала несколько пробирок, как в лаборатории; другая — разобранный на части телефон, как на заводе; третья — открытую картонную коробку, как на складе, и т. д. и т. п. В руках были дрели, пылесосы, кое-где стояли просто голые многозвенные кисти. Тренировочный ярус щелкал, жужжал, повизгивал и хлопал, а надо всем этим периодически кто-то чертыхался.

Возле каждого верстака стоял инструктор, который сгибал и разгибал руку, демонстрируя последовательность действий: поднять и потрясти пробирку, взять и вставить в нужное место деталь телефона, закрыть и заклеить коробку (этим занимались сразу две руки под поскрипывание скотча).

Инструкторам хорошо платили, но у них был лишь временный контракт. Каждый лабораторный техник, рабочий фабрики или специалист по логистике должен был обучить одну руку безукоризненной последовательности действий в разных ситуациях, в том числе неблагоприятных. Когда рука обучалась правильному алгоритму, ее включали в «АрмОС», и в этот момент все руки в мире, произведенные «Дженерал Декстерити», научались выполнять эту задачу.

Не все инструкторы находились в этом здании. Помимо встроенных умений «АрмОС», можно было докупить дополнительные функции — некоторые гораздо более специфические, чем мы могли вообразить. Как засеивать чашку Петри конкретной бактерией? Как вставить в реактор топливный стержень? Как сшить футбольный мяч? Над некоторыми из этих задач работали целые группы исследователей. У ребят с ядерным реактором было всего трое клиентов, но очень богатых.

Я помедлила, наблюдая за руками. Я видела в их движениях результаты своей работы. При повороте сразу в двух измерениях их движения стали мягче, чем были несколько месяцев назад. Ради этого я провела кучу времени, пялясь в таблицы результатов ПКД‐2891.

Одна рука под руководством плотного бородатого тренера оказалась один на один с муляжом кухонного стола, на котором стоял только миксер и упаковка яиц. Бедняга! Мне стало ее жаль.

Рука достала из упаковки яйцо, поднесла его к миске, слегка ударила о бортик. В первый раз совсем слабо, во второй — посильнее, но все равно недостаточно, в третий раз — гораздо сильнее, чем надо. Скорлупа разлетелась, желток оранжевыми лентами заструился между пальцев, а затем по стенкам миски и по столу.

Я порадовалась, что работаю не в Отделе Силы. Даже спустя столько лет работы «АрмОС» все еще не умел вычислять нужный уровень силы для простых действий. Мы научились всему, чему только можно, а яйца разбивать не научились.

В тот день я вышла с работы раньше, чем обычно: на улице еще светило солнце. Я предварительно проделала кое-какие офисные трюки: оставила компьютер включенным, словно в разгар работы, художественно разложила на спинке кресла свою кофту, чтобы все видели, что я не ушла — ни в коем случае, — а просто вышла на встречу или поплакать в ванной. Обычное дело.

На самом деле я поехала домой. В груди будто узел завязался, и вначале я подумала, что это, возможно, проблемы с сердцем, но пока добралась до парковки на Кабрильо-стрит, поняла, что мне просто грустно.

Закваска с Клемент-стрит

Я оплакивала свою утрату, потягивая Суспензию, и подгружая какой-то мрачный сериал со своим тормозным Интернетом, когда кто-то постучал в дверь — легко и уверенно. Этот стук был мне знаком.

Это был Чайман, впервые без шлема. У него оказались светлые песочные волосы.

— Едок номер один! — крикнул он.

Позади него на ступеньках стоял еще один мужчина, тоже с приятным лицом и песочными волосами, но более смуглый и покрупнее.

Чайман обернулся к нему.

— Беорег, не стесняйся. Иди сюда.

Этот голос по телефону! Беорег, повар, мастер комбо, создатель моего уюта. Я чуть ему не поклонилась.

— Мы сейчас уезжаем, — сказал Чайман. За ними было припарковано шоколадного цвета такси. — Но Бео придумал сделать тебе подарок.

— Спасибо, — сказала я.

Беорег улыбнулся, но взгляд его был устремлен куда-то нам под ноги. Он передал мне нечто, завернутое в грубое кухонное полотенце. Это был глиняный горшок размером с большую банку арахисового масла, темно-зеленый, с такой же крышкой, покрытой блестящей глазурью.

— Что это?

Выглядела эта штука как урна с прахом предков, и мне совершенно не улыбалось стать его обладательницей.

— Это наша культура, — мягко сказал Беорег.

Нет, я решительно не…

— В смысле, закваска, — поправился Беорег. — Ну, знаешь, чтобы печь хлеб. Я принес ее, чтобы ты могла сама печь хлеб.

Я понятия не имела, что делать с закваской.

Чайман заметил мое смятение.

— Бео тебе все покажет, — сказал он и вытянул шею, чтобы заглянуть в мою квартиру. — У тебя есть кухня?

Кухня у меня была, и мы вошли в квартиру.

— Очень чисто, — сказал Беорег. У него был безупречный английский, и говорил он быстро, как герой телешоу на BBC — не исторической драмы, а какого-нибудь современного.

— Я никогда в жизни не готовила, — призналась я.

— Потому что ты едок номер один! — воскликнул Чайман. Он радостно указал на их меню, которое все еще висело на холодильнике.

— У тебя есть мука? — спросил Беорег.

Я чуть не рассмеялась.

— Нет. У меня вообще ничего нет, правда. Я не готовлю.

Он резко кивнул.

— Ничего страшного, я дам тебе все, что нужно, — и быстро вышел за дверь.

Чайман уже без спросу открыл холодильник и шарил по полкам. Он вытащил глянцевый пакет Суспензии и посмотрел на него как на дохлую мышь.

Беорег вернулся через пару минут, таща огромный деревянный чемодан, потертый и поцарапанный, словно из другой эпохи. Он открыл застежку и откинул крышку. Внутри были свалены грудой кухонные принадлежности.

Маленькие хорошенькие горшочки, широкие плоские сковородки, толстая связка деревянных ложек со стальными черенками, миски для миксера, аккуратно сложенные одна в другую и проложенные бумагой, дымчатые стеклянные сосуды с крохотными инопланетянами внутри (возможно, это были соленья) и яркие коробочки с надписями на арабском, иврите и незнакомых мне языках. Крохотные баночки с красным и желтым порошком — наверняка это были ингредиенты «секретного комбо». К торцу сундука изнутри была пристегнута кухонная доска, на ней виднелось множество порезов и щербинок, свидетельств активной работы кухонного ножа.

Беорег спросил:

— Ты знаешь, как делают хлеб?

— Конечно, — сказала я. — В общих чертах.

Я знала, что для хлеба нужна мука.

— Нет, вообще-то нет.

Я была едок, а не пекарь.

— Есть живой организм, культура. Кажется, в Америке это обычно называют «закваска». Берешь ее, смешиваешь с мукой, добавляешь воду и соль, и культура производит газ, от которого тесто поднимается и приобретает определенный вкус.

Беорег стоял рядом, держа в руке инструменты.

— У тебя были когда-нибудь домашние животные?

Я уныло покачала головой. Я умела заботиться только о себе, да и то так себе, вот разве что…

— А растения?

— Да! — сказала я. — У меня был кактус.

— Отлично! Эта культура — закваска, прости — это примерно то же самое. Она тоже живая.

Беорег приподнял крышку.

— Видишь?

Оно совершенно не выглядело живым. По правде говоря, скорее наоборот, оно выглядело врагом всего живого. На месте всего живого я бы переходила на другую сторону улицы, увидев эту субстанцию.

— Понюхай, — скомандовал он, и наклонил горшок ко мне. — Чувствуешь?

Я вдохнула совсем чуть-чуть, пару-тройку молекул, не больше, и попыталась уйти от вопроса.

— А чем должно пахнуть?

— Чуть-чуть похоже на банан. Очень приятный запах.

Я принюхалась еще раз, опять ничего не почувствовала, но закивала.

— Да, правда, приятно пахнет.

Обычно я использовала эту тактику на винных дегустациях.

Беорег просиял.

— Только ее надо кормить, ладно? Чтобы она не умерла. Я тебе покажу как.

Он выложил все на стол. Приземистый пакет муки с аккуратно подвернутым и зажатым прищепкой краем.

— Цельнозерновая мука, — сказал он. — Обязательно цельнозерновая.

Затем на столе появились маленькая мисочка и чашка с длинной ручкой.

— Отмерь двадцать граммов — это вот столько.

Он погрузил чашку в пакет, стряхнул излишки пальцем.

— Видишь?

Он высыпал муку в миску, потом налил в чашку столько же воды из-под крана.

— Столько же.

Беорег взял последний из инструментов, короткую деревянную ложку, и принялся мешать.

Чайман рылся в сундуке. Наконец он выпрямился, держа в руке коробку с диском.

— А еще ты должна поставить мазгскую музыку, — заявил он.

Я вытащила свой громоздкий ноутбук из «Дженерал Декстерити» и зашарила по торцу в поисках кнопки. Я никогда раньше не слушала на нем диски. В коробочке, которую дал мне Чайман, оказался белый диск, подписанный тем же загадочным шрифтом, который я видела у них в меню. Я вставила диск. Ноут заныл и защелкал, прочищая горло, а потом из его слабеньких колонок полился звук. Это была та самая песня, которая играла в телефоне, когда Беорег просил меня подождать, — грустная неповторимая песня на непонятном языке — на мазгском. Беорег и Чайман стали двигаться медленнее, в одном темпе. Поза Чаймана стала более расслабленной, взгляд Беорега смягчился.

— Это ее еда, видишь? — Беорег продемонстрировал мне, как вода и мука смешались в пасту неопределенного цвета. — Ее надо кормить каждый день. Один день можешь пропустить, ничего страшного, но не больше.

Эта затея все больше и больше смахивала на обязательство.

Беорег впервые посмотрел мне в глаза, его взгляд оказался неожиданно ищущим.

— Ты ее сбережешь?

Надо было мне тогда сдать назад. Надо было поблагодарить братьев еще раз за все их комбо (двойные острые) и проводить до такси, но вместо этого я сказала:

— Ну конечно.

Беорег снова просиял.

— Хорошо. И ты можешь с ней печь. Это очень приятно. Это настоящее счастье.

Его глаза блестели. Он протянул мне миску с пастой.

— Давай, покорми ее в первый раз.

Я зачерпнула ложкой немного пасты, подержала ее несколько мгновений над горшком, потом плюхнула туда.

— Перемешать?

— Да, смесь должна стать однородной.

Светлая паста виднелась на темном фоне закваски как мраморные прожилки, но постепенно все смешалось, и содержимое горшка приобрело неопределенно-серый цвет. Я все мешала и мешала, пока Беорег не сказал:

— Достаточно.

Он взял ложку, быстро сполоснул ее под краном и аккуратно положил возле чашки с длинной ручкой.

— Это все я оставляю тебе.

Он накрыл горшок крышкой с нежностью отца, который подтыкает ребенку одеяло.

Мне стало интересно, что еще хранится у него в сундуке.

— А что с супом? Его я тоже смогу готовить?

Беорег смутился.

— Это посложнее, но я могу написать тебе рецепт. Вот.

Он взял ручку, прицепленную к холодильнику, и написал на обороте меню свою почту — все тем же темным уверенным шрифтом.

— Напиши мне.

Они торопливо вышли из моей квартиры и сели в такси, продолжая махать мне и после того, как дверца с шумом захлопнулась. Машина унеслась в ночь, поскрипывая шинами, увозя их в аэропорт, на автовокзал, а может, и к какому-нибудь далекому затерянному причалу, где их ждала лодка.

А в квартире все играла музыка, нежная и грустная.

Спартанские палочки

Давайте я проясню свои отношения с готовкой.

Когда я была маленькой, в моей семье не готовили ничего особенного. Я помню гамбургеры из «Макдоналдса» и жареную полуфабрикатную курицу, меню у Дэнни (мы знали его наизусть, вдоль и поперек), ведерки попкорна в кино и такие же ведерки попкорна на ужин.

У нас не было ни семейных рецептов, ни гастрономических традиций, ни секретов, передающихся из поколения в поколение. В истории нашей семьи было много драм и переездов, наша ветвь прерывалась не раз и не два, как в жутких описаниях криминальной хроники: перелом руки в шести местах. Когда моя семья наконец собралась вновь, еда осталась за бортом.

Но было одно исключение: бабушка Лоис, в честь которой меня и назвали. Как и моя мама, она не снисходила до готовки, но периодически пекла хлеб. И не просто хлеб, а хлеб по рецепту из чикагской тюрьмы! Это была жутко жесткая и плотная буханка, очень сытная. Бабушка научилась ее печь, когда работала в пекарне, обслуживавшей исправительную колонию в Иллинойсе. У нас в семье была такая шутка: взять буханку, положить ее в коробку и красиво упаковать, чтобы было похоже на хорошенький свитер или игровую приставку — жестокий рождественский сюрприз. Сама бабушка Лоис, по-видимому, искренне любила тюремный хлеб — она обычно отрезала себе тонкие ломтики и поджаривала, а все остальные налегали на хлеб из ближайшей булочной.

В школьной столовой давали бизнес-ланчи, одно из блюд на выбор менялось каждый день, но я, конечно, никогда его не брала. Я предпочитала картошку фри, и снова картошку, и снова, и снова. Она так божественно хрустела, фастфудная картошка ей и в подметки не годилась! Я ела ее с солью, ломтик за ломтиком. Это была больше, чем еда, это была социальная валюта — она была нужна для свиданий и примирений. Четыре года я ела исключительно картошку фри. Организм подростка — настоящее чудо! Как ему удавалось извлечь из горелого крахмала достаточное количество витаминов и минералов, чтобы я нормально функционировала, да еще и росла — причем доросла до шести футов! — да еще отрастила грудь и попу? Я питалась чудовищно, теперь я это понимаю и преклоняюсь перед своим организмом.

В колледже я не сразу осознала, что этот период закончился. Летом перед поступлением книга, рекомендованная всем будущим первокурсникам, обратила меня в вегетарианство, а это означало, что я больше никогда не чувствовала себя сытой. Вооружившись распечаткой со своим меню на каждый день, я поглощала невероятное количество еды, примерно равное девяти нормальным приемам пищи, сплошь нечто коричневое и хрустящее. Возможно, вы думаете, что вегетарианцы едят овощи. Я вас разочарую: на моем подносе никогда не появлялось ни листочка зелени.

Я, раб компьютерных наук, сидела у себя и продиралась сквозь подборки задач, поглощая пиццу и нечто под названием «Спартанские палочки» — название было как-то связано с символом школы, но сейчас мне кажется, что спартанскими они были совсем не поэтому. «Спартанские палочки» представляли собой ту же пиццу, но без томатного соуса, отсутствие которого компенсировалось избытком и даже переизбытком сыра и острым гранулированным чесноком, оставлявшим ощущение злого химического ожога.

Так прошло еще четыре года. К концу этого периода я напоминала пухлую карикатуру на саму себя. На старших курсах я наконец осознала, что что-то идет не так: подростковые механизмы перестали работать, и мое несчастное тело, измученное нечеловеческим режимом питания, отращивало себе новые части из соли и кукурузного сиропа. Я попыталась заняться своим питанием, но мой подход был странным и заведомо провальным. Я перестала заказывать пиццу и стала закупать хумус огромными банками и килограммами есть молодую морковь.

Потом, уже в Саутфилде, мне каким-то образом удалось все наладить. До того, как стать едоком номер один, я была завсегдатаем салат-бара «Хоул Фудс». В моих салатах обычно преобладали крутоны.

В Сан-Франциско я переключилась на Суспензию, и теперь мой холодильник выглядел кадром из научно-фантастического кино: ровные ряды глянцевых пакетов, пополняемые каждые две недели.

В общем, это я к чему: я ни разу в жизни не пекла хлеб.

Клуб Лоис

Я взбиралась на холм за больницей, чтобы попасть на собрание Клуба Лоис.

Бывают вообще клубы у носителей других имен? У Рейчел точно нет. Может, у Персефон есть? Короче, у нас, у Лоис, есть свой клуб. Серьезно! У него несколько филиалов по всей стране.

Моя бабушка Лоис Ламотт была членом самого первого Клуба Лоис, в Милуоки. Потом она переехала в Детройт, поближе к дочери и внучке-тезке, там встретила в очереди в магазине еще одну Лоис, и вместе они основали детройтское отделение клуба. Они даже поместили объявление в газете! Я посетила одну из первых встреч клуба, и у меня до сих пор хранится отсканированная фотография: шесть седовласых женщин по имени Лоис склонились над запеленутым, как буррито, младенцем — тоже по имени Лоис. На лицах женщин застыло умиление, а вот буррито рыдает.

Единственное мое настоящее воспоминание о Клубе Лоис относится ко времени, когда мне было лет семь или восемь. Я помню сухой цветочный запах дома у чьей-то бабушки и дикий хохот — по крайней мере, на мой тогдашний взгляд: я была стеснительным ребенком. Я ретировалась в соседнюю комнату и стала играть в приставку. Еще одна Лоис — в упор не помню какая — увязалась за мной и минут десять стояла у меня за спиной и молча глядела в мерцающий экран.

Бабушка умерла, когда мне было десять, и все мои подростковые годы мама периодически ненавязчиво интересовалась, не думала ли я сходить на встречу клуба. Я не думала. Без бабушки Лоис это было просто немыслимо. Да и, по правде говоря, я не знаю, долго ли просуществовало детройтское отделение после ее смерти.

Поэтому, приехав в Калифорнию, я не то чтобы тут же кинулась искать Клуб Лоис. Это не было ни первой моей мыслью, ни второй, ни триста двадцать пятой. Это мама прислала мне ссылку. «Я тут на днях вспомнила про бабушкин клуб, — писала она, — и смотри, что нашла!» Это была ссылка на сайт клуба, где сообщалось о существовании филиала в СанФранциско…

Возможно, я бы не так рвалась познакомиться с остальными Лоис, если бы не проводила дни напролет в компании циничных призраков в «Дженерал Декстерити». По сравнению с этим потусоваться с горсткой одноименных пожилых леди показалось мне чудесной перспективой.

Встреча проходила в доме с темной черепичной крышей в довольно труднодоступном районе, куда надо было забираться по укромной лестнице, поднимавшейся от Парнассусавеню. Я прогулялась по Фарнсуорт-лэйн мимо Вудленд-Корт до тупика, упиравшегося в эвкалиптовые заросли на вершине холма.

На двери висела бумажка с надписью от руки: «Добро пожаловать, Лоис!»

Я улыбнулась. Тот, кто это написал, наверняка был очень доволен собой, и не без причины.

Дом был большой и хорошо обжитой, все полки и поверхности были заставлены и завалены книгами, коробками, фотографиями в рамках, старыми открытками, составленными в маленькие палаточные городки. Если мою голую квартирку поставить на один конец координатной оси, этот дом совершенно точно оказался бы на противоположном конце. Эта Лоис небось жила тут уже лет пятьдесят.

Все Лоис сидели в гостиной, совмещенной с кухней, восемь из них — вокруг длинного стола у большого окна с панорамным видом на западную часть города — парк «Золотые ворота», подальше — мой район и размытая серая полоса океана надо всем этим. Поседевшие с возрастом волосы женщин сияли в вечернем свете.

Если вы когда-нибудь захотите понять разницу между Детройтом и Заливом Сан-Франциско, просто сравните их Клубы Лоис.

Лоис-хозяйка, которую я для себя назвала Лоис с Вудленд-Корт, владела домом с 1972 года, то есть невероятно долго. Когда-то давно она открыла сырную лавку у подножия холма, и с тех пор ее вкусы не сильно изменились: ни на одном дружеском собрании я не ела настолько вонючего сыра! Вместе со мной его грызли (с разной степенью энтузиазма):

— Лоис из «Компака»: в золотые годы компании она руководила отделом маркетинга. Ее руки от запястья до локтя были унизаны массивными золотыми браслетами. Она была похожа на королеву валькирий амазонок.

— Лоис-Училка, она вела антропологию в Университете Сан-Франциско. Она показала на шпили церкви Святого Игнатия и сказала: «Я уже тридцать лет поднимаюсь на этот холм». Она была поджарая, как горная коза.

— Лоис Безупречная: она была невероятно стильная — настолько, что люди на улицах наверняка останавливались на нее посмотреть. Она невозмутимо носила брюки-галифе и чернильного цвета джинсовку, за которую любой из циничных призраков не задумываясь убил бы. Буквально убил бы ее на улице. «Только не ходите в этом мимо стадиона», — предупредила я ее.

— Старая Лоис. Она заслуживала клички поприятнее, но что ж поделаешь: она была правда старая, за девяносто. Казалось, она уже не очень соображала и ушла в себя, но глаза у нее были ясные, и когда я вошла в гостиную и представилась, она радостно возопила: «А я и не знала, что Лоис до сих пор выпускают!»

Компания была занятная и оживленная, Лоис явно хорошо между собой ладили: они собирались так уже два десятка лет. Я сидела, слушала их, улыбалась и отлично себя чувствовала, хотя потом, уже спускаясь с холма, я запереживала, что слишком мало говорила и показалась им скучной. У остальных Лоис были свои убеждения, они спорили и кричали друг на друга.

Они напомнили мне о бабушке Лоис, и я подумала о чикагской тюремной буханке: какая она была чудовищно жесткая. Единственная кулинарная традиция нашей семьи, и такая жуткая!

Но бабушка все время ее пекла.

Я шла по парку «Золотые ворота», и вдруг меня осенило: я ничего не знала о бабушкиной жизни! Я и бабушку-то знала плохо. Я глубоко вдохнула. Она переехала из Висконсина в Мичиган, а до этого жила в Чикаго и выступала с труппой экспериментального театра, ютилась в крошечной квартирке с еще тремя женщинами и не просто пекла этот жуткий хлеб, но и приносила его домой: он был бесплатный и довольно сытный. Когда она пекла этот хлеб позже, он наверняка напоминал ей о других местах и других временах. Четыре женщины спят на двухэтажных кроватях. Вечерние спектакли. Малиновые парики.

А я двенадцать часов в день сижу за компьютером и питаюсь Суспензией.

Я хорошо училась в колледже, легко и быстро нашла работу, рано купила дом, и поэтому считала, что семья может мной гордиться. Но вдруг меня как молнией ударило: какая у меня пустая квартира. Какая у меня пустая жизнь! Если бы бабушка Лоис приехала ко мне в гости — и тут вдруг я впервые почувствовала, как хочу этого, чтобы ко мне приехала бабушка Лоис, одна, живая, — так вот, если бы она приехала и посмотрела, как я живу, она бы не стала мною гордиться. Она бы загрустила и, возможно, немного забеспокоилась бы.

Мне нужна была более интересная жизнь.

Я могла бы для начала чему-нибудь научиться.

Я могла бы для начала разобраться с закваской.

Иисус Христос в английском маффине

Я сходила в пестрый книжный на Клемент-стрит и купила подержанную книгу под названием «Душа закваски». Автора звали Эверетт Брум, он был пекарь, и на обложке его руки, темные и немного глянцевые, баюкали буханку хлеба, которая тоже поблескивала.

Введение было аж на двадцать две страницы. Это был целый пекарский роман воспитания, он охватывал юность автора в Сакраменто, посещения дедушкиной булочной, крах его карьеры как скейтбордиста, увлечение наркотиком домашнего приготовления и, наконец, выпекание хлеба в лачуге у моря и преображение, настигшее там автора. Еще там были черно-белые фотографии: молодой человек с густой черной бородой и настолько ясным херувимским лицом, что борода кажется приклеенной. Целый разворот: Эверетт Брум стоит, прислонившись к самодельной кирпичной печи типа в деревенском стиле (хотя про стиль тут можно было говорить лишь с большой натяжкой). Она казалась просто горой валунов. На заднем плане маячили разнообразные атрибуты богемной жизни: гитара, сёрф, книга с надписью «КАМЮ» на корешке.

На фото, по его собственным словам, Эверетт Брум обучался готовить «без сухих дрожжей, без высушки, без мертвечины». Ну конечно, кто же захочет хлеб с мертвечиной. Вместо дрожжей Брум пел оду закваске: «…Влажная, живая, хрупкая, чувственная. Запах жизни. Я ощущал его у моря, в лесу, собирая грибы, в объятиях Лусии, моей тогдашней возлюбленной. И в моей закваске».

Спустя двадцать две страницы битвы трусости со смертью, туманов, окутывавших его печь, словно балахоны, хрупких ключиц Лусии и т. д. и т. п. Брум, наконец, все осознал. С фотографии на меня смотрел совсем молодой мужчина с пугающе широкой маниакальной ухмылкой, держа в воздухе, как трофей, буханку хлеба. Она была огромная, шириной с его грудную клетку, и выглядела, по правде говоря, просто великолепно.

Он переехал в Сан-Франциско, открыл «Булочную Брума» — у них уже целых три точки — и написал эту книгу. Он сбрил бороду, продал хижину и купил дом в богатом районе Ной Вэлли, женился на начальнике производства по имени Оливия. Теперь у них двое детей.

Вступление закончилось, и Брум перешел к сути дела.

Чтобы испечь квасной хлеб в первую очередь нужна закваска — она не совсем живая, но растет. Это колония организмов, которая состоит из дрожжей (это грибы) и лактобактерий. Закваска питается мукой (сахаром, который в ней содержится) и выделяет кислоту, которая придает хлебу вкус, и углекислый газ — он попадает в тягучее тесто, и хлеб получается воздушным, пористым, образуется так называемый мякиш с его дырочками и пустотами.

В первой главе Брум описывал, как приготовить закваску — это занимало около недели или больше. У меня-то закваска уже была, так что эту часть я пролистала.

Брум сожалел, что нам, его читателям, придется выпекать свой хлеб не на берегу моря, не в печи из грубого кирпича и без любовницы-аргентинки рядом. И все же, полагал он, мы тоже можем достичь определенного успеха, и вот что нам для этого понадобится:

— кухонные весы, чтобы взвешивать ингредиенты;

— скребок для разделки теста;

— нож для хлеба — чтобы делать надрезы (в идеале — с нашим фирменным знаком, совпадающим с татуировкой на запястье);

— камень для выпечки, который будет поглощать и опускать тепло, жалкое подобие брумовой кирпичной печи (хотя он, конечно, вынужден отметить, что никакие замены тут невозможны, и что, по правде говоря, ему нас жаль).

Я открыла компьютер, набрала адрес недорогого интернет-магазина и вбила в строку поиска название весов — ту самую модель, которую советовал Брум. Сайт тут же сообщил, что «пользователи, которые приобрели этот товар, также интересовались…», и выяснилось, что они интересовались тем самым скребком, хлебным ножом и камнем для выпечки. А также мукой «Король Артур» и солью «Кристал Даймонд», которые тоже рекомендовал Эверетт Брум. И наконец, книгой Брума.

Интернет: убедись, что ты вовсе не такой особенный, как тебе казалось.

Через два дня мне домой привезли утварь и ингредиенты. А еще курьер привезла фартук, который я заказала в другом магазине, с упором на ручную работу. Фартук был квадратный, из плотной джинсы — такой мог бы носить кузнец.

Это был мой первый фартук, и я была в восторге.

Я разложила инструменты, надела фартук. Все было на своих местах, и я была готова выпекать красивые глянцевитые буханки, как та, что была у Брума в руках на обложке.

Брум давал подробные инструкции. Обожаю их. Вся моя работа — это детальные инструкции. Очень четкие указания, расставленные в правильном порядке. На меня снизошло высшее спокойствие.

Я смешала ингредиенты, и тут начался полный хаос.

На фотографии в книге был аккуратный красиво уложенный шмат теста, а у меня вышла какая-то уродливая перекошенная масса.

В книге Эверетт Брум чистыми пальцами изящно касался теста, а мои руки превратились в варежки из противного липкого месива. Я стала махать руками над раковиной, надеясь таким образом избавиться от излишков теста.

В книге буханка лежала на красивом столе, а рядом в порядке лежали все инструменты. Я посмотрела на тесный замызганный стол в мерзкой жиже. Тесто было в раковине, на полу. Я словно оказалась на месте убийства, совершенного каким-то неаккуратным маньяком-глютеноненавистником.

С каждым шагом реальность все меньше походила на идеальную картинку из книги, и в конце концов я просто перестала следовать инструкциям Брума и стала делать что могла, стремясь лишь к одному — чтобы тесто лепилось и держалось одним комом. Поначалу оно было слишком жидкое, так что я добавила муки, потом слишком сухое, так что я добавила воды, и оно снова захлюпало, а потом еще муки — и оно все росло и росло, и похлюпывало.

Тесто начинало меня злить. Оно явно было против меня.

Согласно указаниям Брума, сейчас пора было оставить тесто в покое и дать закваске сделать свою работу — тесто должно было подняться. Я с удовольствием последовала инструкции. Я помыла руки, сняла фартук, поставила разогреваться духовку и развалилась в гостиной с бутылкой пива «Анкор Стим». Я достала ноутбук и поставила диск от Чаймана. Я знала все песни: я все их слышала, пока ждала ответа Беорега, каждый вечер.

Когда зазвонил таймер, оказалось, что тесто и правда увеличилось в объеме и еще как-то затвердело: его поверхность по-прежнему была мягкой, но уже не хлюпала. Она лоснилась. Я быстро подвернула тесто, открыла духовку (она была очень горячая — так и надо? Температура правда должна быть настолько высокой?) и плюхнула его на камень для выпечки. Я задвинула решетку внутрь и захлопнула дверцу, как тюремщик захлопывает дверь камеры за заключенным — чудовищно порочным и положительно неисправимым, обрекая его на вечное одиночество.

Я включила таймер, открыла еще одну бутылку и снова поставила диск Чаймана. На нем было семь песен, каждая почти по десять минут. Вся мазгская музыка звучала а капелла — густая гроздь голосов. Их язык звучал как славянский, но с частыми резкими паузами-всхлипами, со скользящими переходами от ноты к ноте, уводящими звук в какое-то другое далекое измерение.

Интересно, братья уже доехали? Я подумала, не написать ли Беорегу, но не знала что. Наши отношения были ограничены их меню. Если не «комбо, пожалуйста», то что же?

Спустя сорок минут, четыре песни и три пива прозвонил таймер. Я открыла дверцу духовки и выдвинула решетку, чтобы оценить ущерб.

Как ни удивительно, злорадный хлеб выглядел круглым и бодреньким, корку рассекали глубокие трещины. Конечно, он был не такой идеальный, глянцевый и фотогеничный, как хлеб с обложки, но, по правде говоря, он был… неплох.

В ожесточении меся тесто, я пропустила один из шагов — тот, где Брум предписывает вырезать на хлебе фирменный знак своей пекарни — какое-нибудь изображение, которое ты сам выберешь (знаком самого Брума было сердце, перечеркнутое буквой X; потом оно стало знаком булочной Брума и в этом качестве его частенько можно было увидеть в Сан-Франциско на футболках и авоськах). Я не пометила свое хлипкое творение, но завитки и трещины на хлебной корке сложились во вполне определенный рисунок. Не заметить его было невозможно. У моего хлеба было лицо.

Это, конечно, был обман зрения: Иисус Христос на буханке хлеба. Это называется парейдолия, когда лица повсюду чудятся. И все же я не могла сопротивляться этой иллюзии. Лицо было вытянутое и перекошенное, с широко распахнутыми глазами и открытым ртом, будто с картины Мунка. Из трещин получились морщины у него на лбу и вокруг открытого рта.

Я надела рукавицы и достала буханку, почти ожидая, что лицо вздохнет с облегчением, но его выражение не изменилось, потому что это, естественно, было не лицо, а просто хрустящая корка. Я положила хлеб на стол, вытащила телефон и сфотографировала его. Я уже собиралась послать фотографию Арджуну, но что-то меня остановило. Боль на лицемираже. Это не было забавным, это раздражало. Я удалила фотографию.

Брум в своей книге рекомендовал подождать, дать хлебу остыть, чтобы белки в нем связались, но я была голодная и не хотела сидеть и пялиться на эту рожу. Я взяла хлебный нож (которым интересовались покупатели, купившие книгу) и разрезала буханку посередине. Иллюзия рассеялась, как облачная фигура с дуновением ветра. Я посмотрела на разрез и на крошки и хихикнула. Мой хлеб не был похож на картинки из книги, он не так хорошо поднялся, и пузырьки внутри него были не такие кружевные, и все же он был… не так уж плох!

Я сделала еще один надрез, отломила большой кусок и стала дуть на него, перекидывая из одной руки в другую. Он был очень горячий, но я все равно откусила кусок, и на вкус он оказался точно как хлеб из моего комбо.

Конечно, закваска была от Беорега, с этим не поспоришь. Но с каждым куском — я так долго этого ждала! — я убеждалась: я испекла этот хлеб сама, и в нем не было ничего, кроме муки, воды, соли и закваски с Клемент-стрит. Ингредиенты в сумме стоили не больше доллара, а у меня теперь была огромная буханка хлеба — моего любимого, дарующего безмятежность. Жаль, у меня не было к нему острого супа. У меня даже масла не было, так что хлеб я ела просто так, безо всего.

Эта буханка была первым блюдом в моей жизни, которое я приготовила сама, без пошаговой инструкции на упаковке. Вся моя квартира была пропитана его запахом, который я знала и любила. Мне хотелось достать телефон, позвонить по всегдашнему номеру и крикнуть Беорегу, пока он не успел перевести меня в режим ожидания: «У меня получилось!»

Вместо этого я написала ему. Совсем коротко: «Смотри, что сделал ваш едок номер один!». Я набрала адрес, который он написал на обороте меню, прикрепила фотографию: я стою с гордым видом и набитым ртом, держа в руке ломоть хлеба. Мило? О да. Я отправила письмо.

Перекошенное лицо на корке было забыто, и я отрезала кусок за куском и ела, пока буханка не закончилась.

Как я делилась чудом

На следующее утро мне показалось было, что это был просто сон, но на столе со вчера оставался беспорядок, а в квартире все еще витал аромат — свидетельства и доказательства моей работы, воспоминание о вещи, которую я сделала сама. Я написала Питеру, впервые взяла отгул — я прямо слышала, как он ахнул на другом конце города, — перевела телефон в авиарежим и испекла еще две буханки.

В этот раз тесто получилось менее сопливым, да и вообще весь процесс выглядел не так катастрофически. Все шло гладко, несмотря на двойной объем работы. Ожидая, пока тесто поднимется, я посмотрела три серии своего мрачного сериала, а потом еще три, пока буханки пеклись.

Но стоило мне открыть духовку и выдвинуть решетку… Я ахнула. Первая мысль была: «У тебя микроинсульт. Возможно, от стресса». Я когда-то читала про мозговое нарушение, из-за которого люди не распознают лица. Может, у меня противоположное расстройство? Гиперраспознавание лиц? Я огляделась, пытаясь сконцентрироваться на случайных предметах. Буфет. Кран. Холодильник. Я вижу на них лица? Нет, не вижу. Вот розетка напоминала рожицу, но розетки всегда так выглядят.

Я снова взглянула на буханки, лежавшие на камне для выпечки, и снова увидела на корочке глаза, вздернутые носы и разинутые рты.

При более пристальном исследовании выяснилось, что эти лица отличаются от вчерашнего. Они не были неприятными. Их глаза весело косили, а рты круглились в неровной усмешке хеллоуинской тыквы.

Хлебный нож решил все мои проблемы: я порезала буханки на куски.

Все на свете всегда ново и удивительно, когда происходит с тобой: влюбленности, секс, карточные фокусы. Сколько столетий люди пекут хлеб? Сколько буханок они испекли? Беорег наверняка печет спокойно и невозмутимо, без истерического восторга. Но мне было все равно. Я была неофитом, и для меня чудо было еще нетронутым, я ощущала зов неведомой неумолимой силы — разделить это чудо с другими. Я сложила хлебные ломти в стопку, аккуратно перевязала бечевкой и отправилась на улицу прямо в пижамных штанах.

К обшарпанному дому на Кабрильо-стрит были приделаны две пристройки. Моя квартира была в нижней, а над ней жила моя соседка, Корнелия. Я постучалась к ней. Мы с Корнелией общались нечасто, поэтому когда она вышла, выражение у нее было настороженно-любопытное.

Я продемонстрировала хлеб, перевязанный бечевкой, и объяснила: «Я вот… испекла тебе». Серьезно? Неужели правда? Неужто бывают в мире такие невероятные творческие подвиги? А вот поди ж ты, бывают.

Корнелия впечатлилась моим подвигом несколько меньше, чем я сама, но все же и она заинтересовалась.

— Как это мило с твоей стороны, — сказала она, поднесла хлеб к носу и одобрительно замычала — а это именно то, что надо сделать, когда кто-то принес тебе в подарок вторую в своей жизни самодельную буханку.

— Я и не знала, что ты печешь, — сказала Корнелия.

Я ответила, что до вчерашнего дня я и сама не знала. Она приподняла бровь и посмотрела на хлеб, словно оценив его по-новому. Теперь она выглядела куда более впечатленной.

У меня оставалась еще одна буханка. Я отправилась в соседний дом. Тамошних жильцов я знать не знала, никогда прежде не видела и даже не задумывалась о них. Но никого не оказалось дома — а может, жильцы просто испугались вида женщины с безумными глазами, прижимающей к груди непонятный сверток, в пижаме и с кусками засохшего теста на футболке с корпоративной символикой.

Ну что ж, тогда в следующий дом. Там было три двери, я позвонила в ближайшую. Открыл сонный обрюзглого вида мужчина с бакенбардами. У него за спиной, в глубине квартиры, виднелся ноутбук с фильмом на паузе — похоже, про супергероев из двухтысячных, предположила я по соотношению цветовой палитры и внешности персонажей.

— Здрасьте, — сказала я. — Я живу тут рядом. Я пекла хлеб, и получилось слишком много, — я протянула ему сверток.

Он скептически посмотрел на меня.

— Да не, спасибо.

Мне очень хотелось, чтобы он все-таки взял мой хлеб.

— Я взяла закваску из «Супа и Закваски на Клемент-стрит». Знаете их? Там два брата работали? Суп, сэндвичи?

Любитель фильмов про супергероев медленно покачал головой, взгляд его стал подозрительным.

— Извините, мне надо идти.

Он закрыл дверь, и я услышала щелканье щеколд — одна, другая, третья.

Мне стало ясно: если уж хочется поделиться чудом (а мне хотелось!), надо делиться с людьми, которые меня знают.

Когда я развернула свои дары за столом любителей Суспензии, Питер опасливо отпрянул назад — прямо вместе со стулом.

— Я не ем хлеба, — напомнил он. Это прозвучало как заклинание против злых сил.

А вот у остальных адептов Суспензии никаких угрызений совести не возникло. Мы стали мазать толстые мягкие куски сливовым джемом, похищенным с роскошного стола с тостами, который устроила шеф Кейт.

Больше всех заценил хлеб Гарретт. Звуки, которые он издавал, поедая хлеб, были на грани приличия.

— Это ты сама сделала? — спросил он, разинув рот. — Это из какого-то полуфабриката? Он был замороженный?

Гарретт жил в крохотной квартирке в новом доме на Сэнсом-стрит, и кухни там не было. Зато был встроенный в стену тачскрин, подключенный к разным сервисам доставки, которые, согласно договору с владельцем дома, привозили еду меньше чем за пять минут. Гарретт был настолько далек от кулинарных вопросов, что на его фоне я выглядела Айной Гартен.

Я рассказала, как живая закваска придает хлебу текстуру и аромат. Глаза у Гарретта расширились от недоверия.

— Оно было… живое? — мягко переспросил он. С сомнением. Как и я сама, он никогда раньше не задумывался о том, откуда берется хлеб и почему он выглядит так, как выглядит. Вот они мы и наше время: мы могли подчинить себе суперсложных роботов, но самые простые вещи ставили нас в тупик.

Шеф Кейт обходила свои владения, дружелюбно болтая с обедающими. Наш стол она обычно обходила стороной, не в силах смириться с нашими пищевыми предпочтениями. Но сегодня Арджун подозвал ее, и она с мрачным видом подошла к нашему столу.

— Лоис теперь печет хлеб, — объявил Арджун.

— Я и не знала, что вы, ребята, едите твердую пищу, — сказала Кейт.

— Только Питер не ест.

— Это правда, — сказал Питер.

— Можно попробовать? — спросила Кейт.

Все взгляды устремились на Гарретта, который как раз только что умял последний кусочек. Он выглядел виноватым, но очевидно не сожалел о своем поступке.

— Вот уж не ожидала! Пекарь за столом любителей Суспензии. А остальные наворачивают. Во даете! — и в этом ее «во даете» явственно слышалось глухое одобрение. — Лоис, в следующий раз и мне принеси. Хочу попробовать твои изделия.

Вечером я пришла домой и — катастрофа!

Закваска засохла. В горшке была не слизь, а, скорее, засохшая корка с темной потрескавшейся поверхностью. Пахла она жидкостью для снятия лака и выглядела мертвой.

Я в панике замешала еды для закваски — муки с водой. Мне казалось, что кормить ее надо медленно, по чуть-чуть, как поят из бутылочки больного котенка. (Я никогда не поила из бутылочки больного котенка. Но однажды я вернула к жизни Кубрика, обрызгав его из пульверизатора. Вообще-то загубить кактус очень и очень непросто.) Я вливала и вливала мучнистую пасту в горшок и в это время разговаривала с закваской.

— Ну давай, — бормотала я. — Всего один день. Ты же должна легко такое переживать. В книге говорилось, что тебя можно оставить одну на неделю.

«Ты должна поставить мазгскую музыку», — сказал Чайман. Я поставила диск и несколько раз нажала на клавишу — пик-пик-пик, — прибавляя громкость.

Я кормила и лелеяла закваску, и она начала оживать: масса посветлела, на поверхности появился первый робкий пузырь.

Облегчение. А вместе с ним — раздражение: Чайман и Беорег одарили меня странной и могущественной субстанцией, которая к тому же требует постоянного ухода!

Я оставила закваску оживать, выудила из комода бутылку пино-нуар (я купила ее из-за ежика на этикетке) и удалилась в гостиную — сидела там, закрыв глаза, и потягивала вино. У него был слабый привкус грязи, в хорошем смысле. Я снова поставила диск Чаймана. Когда он опять закончился, я вылила в стакан остатки вина и поставила диск снова.

Эти семь песен были медленные и витиеватые, казалось, одна плавно перетекает в другую. Некоторые из них пели женщины, другие — мужчины, а одну — смешанный хор. Все они были в одном стиле — грустные, очень грустные, но как-то по-будничному, без надрыва. В них не было рыданий; они спокойно признавали, что жизнь печальна, но в ней, по крайней мере, есть вино.

Я внезапно почувствовала аромат банана и пошла на запах в кухню — там закваска уже выросла в объеме больше чем вдвое и вылезала из горшка, и по его стенкам спускались вниз пухлые усики. Я услышала похрустывающий, щелкающий звук — пок-пок-пок — и это были не просто пузыри, на поверхности закваски была пена!

Будет лишь совсем небольшим преувеличением сказать, что она выглядела счастливой. И я ее понимала.

Я пошла в спальню, стянула штаны и плюхнулась на раскладной матрас — пьяная, усталая и довольная. Даже больше того — счастливая. И гордая собой: я не просто испекла хлеб, я поделилась им с другими и завела новых друзей, и неважно, что все они — либо программисты, либо Лоис. Может, программисты и Лоис — это все, что нужно человеку.

Я уже наполовину уснула, когда из глубины квартиры донесся звук — шепчущий скрип, словно кто-то гнет доску. А потом еще раз, погромче. Мне словно вкололи дозу адреналина — я разом проснулась, взгляд заострился, ноздри расширились.

Вроде некоторые люди, заслышав ночью странные звуки, кричат в воздух: «Эй! Кто тут?» Мне это всегда казалось глупостью. Ведь если странные звуки исходят от кого-то страшного, этот кто-то наверняка уже нацелился на тебя. Лучше сидеть тихо, уравнивая шансы. Я вскочила и на цыпочках прокралась к двери, затаила дыхание, напрягла слух.

Звук продолжался. Он стал менее скрипучим, теперь это был высокий гудящий звук. Ммм-ммм-ммм. Мое сердце забилось где-то в горле.

Я прокралась в гостиную, обшарила ее взглядом — входная дверь, окно. Все было закрыто. Это единственное преимущество маленькой квартиры: ее всю видишь разом.

Звук постепенно становился более привычным, бытовым, но я все еще его не узнавала. Ветер гудит в какой-нибудь щели? Я расслабилась и пошла на звук — на кухню. Там он стал громче. Подошла к столу — еще громче. Звук исходил от горшка с закваской с Клементстрит.

Я заглянула в горшок. По поверхности закваски пробегала легкая рябь. В лунном свете она казалось гладкой и блестящей.

Ммм-ммм-ммм.

Даже совсем изблизи звук был еле слышен. Я приблизила лицо к горшку, пытаясь найти источник звука. Может, это какое-то движение внутри закваски — оттого, что за вечер она остыла? Или, может, звук идет из труб за стеной? Я протянула руку к горшку, собираясь поднять его и проверить, сдвинется ли вместе с ним источник звука. Стоило моим пальцам коснуться глины, как звук стал громче, оформился в ясную нежную ноту, а потом еще и еще одну.

Закваска пела.

Ее поверхность вибрировала, словно горшок вот-вот закипит. Загадочная субстанция в горшке кипела, оставаясь холодной, подрагивала и каким-то образом еще умудрялась мелодично напевать.

Мелодия была похожа на песни с диска Чаймана, песни мазгского хора.

Она постепенно замирала в темноте, потом стихла.

Воцарилась тишина, и в этой тишине я попыталась осознать, что серая субстанция у меня в горшке пела. Затем она стала издавать деликатные пукающие звуки и наконец замерла неподвижно. Я убрала руку, а потом сама отошла к противоположной стене.

Хотелось бы сказать, что это были сказочные, фантастические мгновения, но я была взвинчена и готова к битве — состояние, знакомое людям всех эпох, разбуженным ночью странными шумами.

Я снова подошла к горшку, заглянула внутрь и прошептала: «Эй!»

Поверхность закваски утратила блеск, она больше не пела.

Я взвесила все возможности. Наверное, звук мог появиться при утечке газа: как будто весело лопаются пузырьки в кастрюле, но тогда звук был бы взрывной. Что-то вроде «поп-пуфф» или «шпок». Ну, может, «буф» или «блуп». Или «пфф». Пукающий звук вполне вписывался в эту гипотезу. Я расслабила язык и голосовые связки и с силой выдохнула воздух из легких, пытаясь сымитировать эти звуки. Буф. Шпок.

Но закваска звучала не так, никаких «буф» и «шпок». Она рокотало тихо, но ясно и четко — «ммм». Только вот чтобы издать этот звук, нужны губы, а чтобы подобрать ноту — мозг. Замысловатое снаряжение.

Я посмотрела вниз, на закваску. Она выглядела совсем не замысловато.

Я закрыла горшок крышкой и вернулась в кровать, но заснула не сразу.

Всегда сложно, когда в лобовое стекло рационально мыслящего человека вдруг с разбегу вмазывается нечто необъяснимое. Я могла бы поверить, что со мной через липкую податливую субстанцию говорило привидение. Могла бы получиться целая история: я бы устроила спиритический сеанс, вызвала кухонного экзорциста и т. д. и т. п. Но я, естественно, не верю в кухонные привидения, ангелов закваски и демонов из духовки, так что нужно было найти этому феномену объяснение с физической или психологической точки зрения. Мне ничего не приходило в голову.

Следующий день — субботу — я провела, пытаясь придумать, как песня закваски могла оказаться частью сна, проникшей в реальность, — этакий психологический вариант ошибки смещения на единицу. Но песня еще звучала у меня в голове.

Я вытащила диск Чаймана и повертела его в руках. Название было написано от руки. Никаких лейблов, не было даже названия компании или штрихкода. Ни одной подсказки.

Я открыла ноут и поискала информацию про разные алфавиты. Нашла сравнительную таблицу шрифтов, но наверху страницы было предупреждение, что на Земле тысячи письменностей, некоторыми пользуется лишь горстка людей, и перечислить их все невозможно. В таблице я не нашла ничего похожего на шрифт на диске или в меню «Супа и Закваски».

На мое письмо Беорег не ответил.

На следующий день закваска не пела, особенно не блестела, не отвечала на мои вопросы. Я даже не пыталась печь. Вместо этого я пристально наблюдала за закваской, помешивала ее, сунула нос в горшок. Закваска молчала и пахла бананами.

В воскресенье я тоже не пекла. Решила оставить ее в покое.

Шеф Кейт

В понедельник я встала рано и испекла две буханки с улыбающимися херувимскими лицами. Я завернула их в бумажные полотенца и сунула в рюкзак.

А еще я взяла с собой в офис горшок с его нежным содержимым и поставила к себе на стол рядом с Кубриком. Я протянула наушники от компьютера к горшку, свесила их через край внутрь и поставила диск Чаймана на минимальной громкости.

Столовая была почти пустая, если не считать нескольких ранних пташек (а может, они и вовсе не ложились), которые тихонько сидели с ноутбуками и йогуртом. На кухне шеф Кейт и ее небольшая команда сортировали гору картошки, складывая самые крошечные экземпляры в пластиковые контейнеры. Из блютуз-колонки глухо звучало регги.

Шеф Кейт перешла в столовую к декстрам прямо из модного ресторана на Валенсиястрит: ее привлекли щедрые условия опционов и нормированный рабочий день. Для Андрея она стала ценным трофеем. Он был известный обжора, а кроме того, все знали о его мечте — чтобы руки-роботы работали наравне с поварами на всех открытых кухнях города.

Я помахала и приподняла запеленутые буханки в знак приветствия. Шеф Кейт разгребла капусту на столе, освобождая место.

Она поднесла буханку к носу, потом постучала пальцем по ее нижней части и прислушалась. «Очень хорошо». Она вытащила зазубренный нож и скомандовала мне порезать хлеб, а сама отправилась на поиски чего-то еще.

Раз в квартал Андрей уговаривал шефа Кейт взять к себе в услужение руки-роботы, и раз в квартал они совершали какой-нибудь чудовищный промах. Последняя рука стояла в углу выключенная, подпертая шваброй, ожидая, пока ее отвезут обратно в ЦОЗ. Мы научились всему, чему только можно, а яйца разбивать не научились.

Я последовала указаниям Кейт и отрезала два толстых куска. Кейт вернулась, неся соль и масло, и обильно намазала и посыпала оба куска. «Вот так». Ярко-желтое масло укрыло хлеб, как одеяло. Кристаллы соли блестели. Это показалось мне лишним.

Кейт подняла свой кусок, как будто говоря тост, и сказала: «Уж лучше ешь каждый день вот это, а не эту вашу сопливую дрянь».

Она откусила кусок.

— Ну ты даешь! — она прожевала, откусила еще и повторила. — Ну ты даешь! Ты могла бы его продавать.

Я ответила, что Арджун мне сказал то же самое.

— Арджун ничего в этом не смыслит. А вот я знаю, о чем говорю. Это настоящий хлеб. Ну ты даешь! А мне продашь?

Она испытующе посмотрела на меня. Это была не просто дружеская похвала «вау, ты могла бы его продавать», это была хладнокровная оценка человека, который провел много времени, размышляя о том, что является, а что не является коммерчески сообразным (прибыльным, выгодным).

Другими словами, это было серьезное предложение.

Я сказала, что да, продам.

— Какая у тебя производительность?

— Небольшая. Я могу за один раз испечь две буханки, то есть четыре штуки будут готовы, наверное, за пару часов.

— Мне нужно восемь как минимум. Вы, ребятки, много жрете.

Я сказала ей, что смогу испечь восемь. Я понятия не имела, как именно, но так я ей сказала.

— Приноси на следующей неделе, — сказала шеф Кейт. — Будет пробная неделя, с понедельника по пятницу, лады?

Лады, согласилась я, даже не прочувствовав до конца всю важность момента. Может, во мне еще жило ощущение повседневного чуда от процесса выпечки, а может, роль сыграл тот факт, что я никогда раньше не делала ничего, что могло бы вызвать такую искреннюю реакцию. А оказалось, что искренняя реакция — это круто. Весело.

— Я плачу Эверетту Бруму по пять долларов за штуку, и тебе буду платить столько же — твой хлеб столько стоит. Оплата в течение тридцати дней — принесешь мне счет.

Оплата! Счет! Я упивалась всем этим.

— Увидимся в следующий понедельник, — сказала шеф Кейт. — Рано утром!

Я вернулась к себе за стол, улыбаясь — или, если честно, идиотски лыбясь. Кажется, раньше за рабочим столом со мной такого не случалось. Закваска с Клемент-стрит тоже была счастлива — она весело пузырилась, — а на моем рабочем месте легонько пахло бананами и тихо пел мазгский хор, кто бы ни был этот самый мазг.

От: Бео

ПРИВЕТ, ЕДОК НОМЕР ОДИН! Твой хлеб выглядит отлично. Я очень рад, что ты его испекла. Он пахнет бананами, хоть чуть-чуть?

Мы с Чайманом вернулись в Эдинбург. Тут мы все теснимся в маленькой квартирке Шехри. (Это моя мать. В мазгском нет слов «мама» и «папа». Я даже не знаю почему.) Я готовлю на всех. Спустя год в Сан-Франциско это наконец произошло: я наконец стал готовить лучше, чем моя мать! Она этого, конечно, не признает, но я-то вижу, что она нервничает. У меня сейчас закипает партия острого супа с новым для нее (прикинь!) ингредиентом — с ПЕРЦЕМ ЧИЛИ! Я открыл его на Клемент-стрит. Думаю, сегодня вечером моя мать признает поражение. Пожалуйста, представь, как я злодейски потираю руки.

Пиши мне еще!

Джей Стив

Поручение шефа Кейт тлело у меня в мозгу. Это было знакомое чувство: я допустила техническую ошибку, не просчитала сроки. Чтобы печь столько хлеба, сколько она попросила, мне придется либо вставать в три и четыре часа подряд печь по две буханки, либо… обзавестись духовкой побольше.

Где-то в середине «Души закваски» Эверетт Брум вскользь замечал, что очень рад, что когда-то построил собственную дровяную печь из кирпича. Формат книги не предполагает подробного описания, писал он, но вы сможете найти единомышленников, готовых поделиться опытом, на «Глобал Глютен».

«Глобал Глютен» оказался форумом, где тусовались люди, о чьем существовании я раньше и не подозревала: углеводные задроты. Они спорили о пропорциях подкормки, уровне кислотности, желаемой температуре теста. Они обменивались рецептами и заквасками.

И, как и обещал Брум, на форуме обнаружилась тема, посвященная дизайну и строительству кирпичных дровяных печей. Здесь углезадроты делились проектами. Их печи были красивы и изысканны и напоминали миниатюрные базилики. Для каждой модели существовала своя «тепловая кривая»: печь разогревалась до восьмисот или более градусов, а потом медленно, часами, остывала. Углезадроты с большим жаром обсуждали изгибы тепловой кривой.

А еще в этой теме было несколько закрепленных сообщений — вечно актуальное. Одно из них повесили шесть лет назад, и сейчас под ним было семьдесят девять страниц комментариев. Сообщение называлось «Печь Джея Стива за двести долларов (версия 6)».

Я изучила тред. Там были фотографии, снятые на заднем дворе, предположительно принадлежавшем Джею Стиву: пятнистая коричневая трава, забор из сетки, пластиковая собачья миска.

А еще печь — некрасивая и не византийская, в стиле «Безумного Макса»: кривое квадратное сооружение, гора кирпича и металла. Если бы фотография попалась мне в каком-то другом контексте, я бы решила, что это останки крошечной хижины после большого пожара. Линии кривые, ржавчина, черные пятна копоти на кирпичах вокруг дверцы.

Под исходным постом Джея Стива (на аватарке у него стояла дружелюбная морда золотистого ретривера) было больше двухсот страниц комментариев, в которых углезадроты предлагали разные уловки — изменить размеры, взять другие материалы, но в одном все сходились: печь просто офигенная.

Я постучалась к соседям сверху, и когда показалась Корнелия в своем обычном наряде — спортивные штаны с въевшимся запахом марихуаны, — спросила, не одолжит ли она мне свою машину.

— Ее вожу только я сама, — сказала она. — Тебе надо куда-то? Я тебя отвезу. Какой сегодня день? Да, пора бы мне выйти на улицу.

Машина Корнелии была ее отличительным признаком; машину я видела раз в сто чаще, чем саму Корнелию. Раздолбанная зеленая «хонда» всегда парковалась прямо перед домом, а уезжая на работу, Корнелия выставляла на это место четыре дорожных конуса. Вот и сейчас она достала их из багажника и поставила на асфальт.

Лобовое стекло было все заклеено эмблемами всевозможных служб доставки, некоторые из которых уже закрылись. По дороге к ближайшему гипермаркету товаров для дома Корнелия листала одной рукой бесконечную карусель приложений — я чувствовала, что девяносто процентов ее внимания отданы этому занятию. «Не-а, — бормотала она, — не, не».

Корнелия была стратегом высокого класса на рынке доставки еды. Большую часть времени каждый день она проводила дома в спортивных штанах, работая над тем, чтобы запах марихуаны въелся поглубже, при этом безостановочно мониторя приложения. И когда спрос взлетал до небес — обычно в пятницу вечером, но иногда и во вторник, когда густой туман навевал мысли о том, чтобы остаться дома и поразмышлять о жизни над коробочкой бирманской еды, — Корнелия бросалась в бой и зарабатывала, бывало, по тысяче долларов в отчаянной гонке, достойной фильма «Буллит». В дождливую погоду она отбивала арендную плату за день.

В гипермаркете товаров для дома я пробиралась между рядами и грудами товаров, руководствуясь списком от Джея Стива. Я сгребла: тридцать шесть шлакоблоков; двести двадцать шесть обычных кирпичей (не огнеупорных: Джей Стив писал, что огнеупорные — материал «только для печей класса люкс»); по одной упаковке глины и песка; доску два на четыре дюйма, распиленную по моим замерам; щепки для растопки — их тут продавали в аккуратных коробках.

Когда я вернулась к машине вместе с тремя сотрудниками в фирменных поло, которые тащили три тележки, груженые материалами, багажник уже был открыт, а сама Корнелия стояла, оперевшись о машину, и листала приложения с довольным видом сытого кота. Пока я закупалась, она успела доставить два заказа и заработать пятьдесят долларов.

Она отвезла меня и мои покупки обратно на Кабрильо-стрит, причем машину ощутимо придавило к земле, а потом мы с ней перетаскали пакеты по одному за угол дома и сложили в кучу на заднем дворе.

— Зачем тебе все это? — пропыхтела наконец Корнелия.

Изо всех сил изображая уверенность в себе, я рассказала ей, что собираюсь построить у нас во дворе кирпичную дровяную печь.

— Ну ты… затейница.

Она завернула за угол дома. Я посмотрела на него. Это было неприглядное здание, нудный фасад, облицованный чем-то с закосом под штукатурку, разнообразили только два окна: мое на уровне глаз и Корнелии — повыше. Я знала, каким должен был быть мой следующий шаг: позвонить в управляющую компанию, объяснить, что я хочу сделать, возможно, предложить увеличить мой залог за безопасность (страховой депозит, залог за квартиру) на какую-нибудь доселе невиданную сумму и надеяться на официальное разрешение.

Но вечер только начинался.

В небе низко висел густой туман.

Я разогнала уличных кошек.

Выдрала сорняки.

И построила печь.

Это оказалось удивительно просто: во‐первых, посетителям форума «Глобал Глютен» коллективными усилиями удалось дистиллировать инструкции до икеевского уровня, а во‐вторых, печь — это просто коробка. Коробка для огня.

Я сложила шлакоблоки в стопку высотой мне до середины бедра — это была основа печи. Потом я выложила пол, стенки и потолок толщиной в три кирпича, оставив небольшое пустое пространство для двери. И наконец смешала глину и песок с водой, сделала раствор и толстым слоем промазала между кирпичами. Все это я сделала голыми руками, как настойчиво советовал Джей Стив. Весь оставшийся раствор я пустила на стенки и верхнюю часть.

Вся суть в кирпичах, объяснял Джей Стив. До этого весьма своевременного разъяснения я полагала, что в кирпичной дровяной печи хлеб выпекается благодаря огню. Ну а как еще? Так вот нет. Выяснилось, что процесс выпекания состоит из двух этапов: на первом огонь просто отдавал тепло толстым стенкам печи. Чем толще стенки, тем больше тепла они могут поглотить, а затем отдать. В такой печи хлеб печется не на огне, а на кирпичах.

Моя печь выглядела как перекошенный куб, наверху не было ничего, хоть отдаленно напоминающего изящные теплоотражающие купола, венчающие печи пороскошнее. Но Джей Стив стоял на своем: «В уродливых печах получается прекрасный хлеб».

И завершающий штрих — дверь, толстая деревянная заслонка (из дощечек два на четыре дюйма).

Солнце село, и по двору расползался густой холодный туман. Печь была готова, и я отступила, чтобы полюбоваться ею. Она выглядела как куча мусора. Это был успех!

Мне ужасно хотелось тут же ее опробовать, но, как предостерегал Джей Стив, нетерпение ведет к провалу. До того, как начинать печь, я должна была развести самый маленький огонь, потом посильнее и еще сильнее, пока, через несколько часов, в печи не установится максимальная температура (около четырехсот тридцати градусов), а из кирпичей не испарится вся влага. Если поторопиться и начать печь сразу на полной мощности, печь просто треснет. Станет еще уродливей и, главное, никогда уже не сможет печь по-настоящему офигенно.

Я сунула внутрь несколько чурбачков, сложила их в кривоватый треугольник, кинула внутрь горсть щепок и впервые разожгла огонь в своей печи. Вначале печь задымила, но затем появился первый язык пламени, проинспектировал свое жилище, признал его удовлетворительным и принялся потрескивать.

Возле мусорного бака валялись четыре древних садовых стула, оставленные бывшими жильцами. Сквозь их сиденья пророс дикий виноград. Я оборвала лозы, взяла один из стульев, подтащила его к печи, села и стала ждать.

Было холодно, градуса четыре. Я метнулась домой за одеялом, курткой и еще одним свитером, вернулась и все это на себя напялила, освободив одну руку, чтобы орудовать кочергой (длинной прямой палкой, которую я откопала на задворках дома), сведя при этом к минимуму площадь контакта кожи с воздухом.

Тут мне пришла в голову еще одна мысль, я неохотно скинула с себя груду одежды и вернулась назад — взять горшок с закваской с Клемент-стрит. Опасаясь холода, я пристроила его на стуле рядом с собой и укрыла теплыми вещами. Я подумала, что закваска должна присутствовать при этом: наше сотрудничество переходило на новый уровень.

В верхнем окне на фасаде дома зашевелились жалюзи, потом их подняли, окно с резким скрипом распахнулось, и в нем нарисовался силуэт Корнелии. До меня донеслось заинтригованное хмыканье, и силуэт снова исчез. Несколько минут спустя из-за угла появилась Корнелия. Она выпутала из зарослей винограда еще один стул, подтащила его к моему и села рядом.

— Так себе будет, если узнает управляющая компания.

Да, это было бы и правда так себе.

— Но ты можешь запросто заставить свою соседку молчать. Надо подкупить ее. Она наверняка только и мечтает съесть еще твоего хлеба.

— Серьезно?

— Ага.

Она подалась вперед, к печи, протянула ладони к теплу.

— А зачем тебе печь? Правда есть разница?

Я стала перечислять преимущества печи от Джея Стива, как запомнила их из сообщения на форуме. Не последним из них была ее вместительность: за 200 долларов, потраченных на сырье, и несколько часов работы — часы наблюдения за огнем не считаем, это уж точно не работа, — я удвоила свою производительность как пекаря. В эту печь помещалось четыре буханки. Четыре! И они будут получаться лучше. Это была кирпичная дровяная печь, такую же использовал сам Эверетт Брум и хлебопеки древних времен…

Я замолчала. Мы сидели молча и смотрели в огонь.

Через некоторое время Корнелия с легким ворчанием поднялась, пожелала мне спокойной ночи и побрела домой. Я снова увидела ее силуэт в окне. Она помахала мне, а потом силуэт исчез, и погас свет, но окно она оставила открытым, впуская холодный ночной воздух и запах костра.

Я уснула, не знаю, надолго ли. Когда я проснулась, огонь все еще ярко горел. От кирпичей больше не шел пар и не было слышно потрескивания — прокаливание шло полным ходом. Горшок с закваской слегка вибрировал, она росла внутри, хоть я ее и не покормила. Она реагировала на тепло? Я приподняла край свитера и одеяла и услышала, как она тихонько напевает в ночи.

Воздух был тяжелый и холодный; подняв глаза, я обнаружила сюрприз: жар от печи, поднимаясь ровным столбом, расчистил сквозь туман дорогу к небу. Я увидела звезды.

От: Бео

Ты спрашиваешь, что делает мазгов мазгами.

Я придумал три вещи:

Во-первых, наша еда. Большинство мазгов скажет, что главное — наша культура, закваска, и конечно, хлеб. Честно говоря, я не большой любитель. Я люблю острый суп, думаю, ты и сама заметила.

Во-вторых, пение. Ну это просто.

А в‐третьих, скрытность. Наши поселения есть в разных городах по всей Европе, но никто не знает об этом, потому что у нас нет вывесок или витрин. Ты никогда не увидишь наш прекрасный алфавит на улице.

И очень жаль.

Задача с яйцами

Я встала до рассвета, отнесла буханки на задний двор, развела огонь в Джей-Стиве, дождалась, пока он зарычит. Когда я поворошила внутри кочергой, передвигая уголь к задней стенке, сила жара внезапно показала мне, что духовка у меня дома — это вообще не духовка, а черт знает что. Огонь опалил мне волосы на руках. Я сунула внутрь четыре буханки, вернула на место маленькую деревянную заслонку, а затем сплясала короткую джигу.

Через сорок минут, надев предварительно толстые кухонные рукавицы, я выдернула заслонку.

Буханки увеличились и стали темно-золотыми. На трещинах и расселинах корки четко виднелись широкие улыбки.

Все были счастливы.

Простая математика — четыре вместо двух — поразила меня; я ощутила головокружительную силу технологий — по правде говоря, куда ярче, чем во время ознакомительной недели в «Дженерал Декстерити». Все было просто: до того, как я построила печь, я выпекала по две буханки, после — по четыре. Впервые в жизни я поняла, почему людей может интересовать капитал. Вот он, капитал!

Я закинула в печь первую партию из четырех буханок, потом вторую. Пришлось собрать все свое самообладание, чтобы не взрезать хлеб самой.

Еще не было и шести, а у меня уже было две партии хлеба, восемь грубоватых улыбающихся близнецов. Я больше не переживала из-за лиц. Я обернула буханки в бумажные салфетки, пообещала себе в следующий раз запеленать их во что-то более подходящее (интересно, во что?) — и толкнула дверь.

На улице еще не рассвело. К востоку темнели холмы, а внизу, на воде, фиолетовыми пятнами сиял свет.

В офисе было тихо, но не совсем безлюдно. Шеф Кейт на кухне, склонившись над ежедневником, составляла длинный ровный список дел. Двое ее помощников стояли у разделочных столов и шинковали толстые кочаны капусты и зеленый лук. На сей раз из колонки звучал расслабленный неторопливый хипхоп.

— Вот твой первый заказ, — сказала я, протягивая ей буханки.

Шеф Кейт осмотрела их по одной.

— Выглядят отлично, — сказала она. — Основательно. Но вот это — на корке, — она указала на лица на буханках. — Как ты умудряешься это делать?

Я рассказала, что в первый раз это вышло случайно, а потом я просто повторяла каждый шаг, один за другим. Формально это была правда, хоть и не вся.

— Вот крипота! Но прикольно. Ты счет принесла или как?

В тот же день, попозже, я распечатала счет на офисном принтере и принесла ей, еще тепленький. Пятьдесят долларов. Я зарабатывала больше за пятнадцать минут программирования, но это были особые пятьдесят долларов.

Это определенно была совсем другая работа.

В «Дженерал Декстерити» мои усилия были направлены на то, чтобы рутинная монотонная работа отмерла. Каждое новое усовершенствование «АрмОС» делало эту перспективу все более реалистичной и осязаемой. Стоило тренеру в ЦОЗе научить одну руку что-нибудь делать, как все остальные тут же научались делать это идеально — навсегда.

Другими словами, ты решал задачу один раз, а потом переходил к более интересным вещам.

В деле выпекания хлеба все было ровно наоборот: ты решал одну и ту же задачу снова и снова, потому что решение каждый раз уничтожалось. В прямом смысле: поглощалось и переваривалось.

Таким образом, эта задача была бесконечной. Возможно, смысл был в самой задаче, а не в ее решении.

Во вторник утром я испекла еще восемь буханок.

Теперь каждый день после работы вместо того, чтобы переместиться вместе с Арджуном в бар на нашей улице, я отправлялась прямиком домой. Я рассчитывала время до секунды, чтобы прийти прямо к автобусу, бежала от остановки на Калифорния-стрит к своей двери и врывалась в квартиру: мне столько всего надо было сделать! Замесить тесто, дать ему подышать, помесить еще, вылепить буханки — и все это перед тем, как лечь спать. А ложилась я теперь рано, полоска света еще лежала в изножье моего дивана. Это было странно, но приятно.

Среда: еще восемь буханок.

Моя работа в «Дженерал Декстерити» утратила четкие очертания. Стоило мне выйти из офиса, как мой мозг переключал передачу: все сложности «АрмОС» мгновенно изглаживались, испарялись у меня из головы, оставался лишь ручной труд.

Четверг: еще восемь буханок.

Шеф Кейт сделала из моего хлеба сэндвичи с сыром на гриле, и я видела, как люди ели их в столовой. Я видела наслаждение на лицах робототехников. Я видела, как Андрей, гендиректор «Дженерал Декстерити», положил себе на поднос один сэндвич.

Я принесла за стол любителей Суспензии несколько толстых кусков, щедро сдобренных маслом, как делала шеф Кейт. Питер, конечно же, сухо отказался, но Арджун с Гарреттом жадно схватили по куску. «Правда очень вкусно, — сказал Гарретт. — А онлайн можно заказать?»

Пятница: еще восемь буханок.

Иногда повторяющиеся шаги напоминали медитацию; иногда казались мне сизифовым трудом. Но в любом случае, здорово было использовать в работе руки, а не только кончики пальцев. Нос, а не глаза.

В пятницу днем шеф Кейт сказала мне, что мой хлеб «просто, блин, офигенный» (я взвизгнула) и попросила продолжить поставки.

От: Бео

Как я уже писал, в каждом большом городе в Европе есть мазгская община, но ее сложно обнаружить. Мазги любят жить в переулках или внутренних дворах, или на верхних этажах. Один мой дядя зовет нас «народом задворок», и что-то в этом есть.

Вот в чем дело.

Многим моим родственникам нравится жить скромно, потому что это освобождает их от честолюбия, снимает с крючка.

Я думаю, люди должны узнать больше о мазгах, особенно о нашей кухне. Думаю, нам нужны рестораны с вывесками и парадным входом.

Я много чего думаю.

Каталог явлений

Ритм моего дня был таков: вечером, вернувшись из «Дженерал Декстерити», я ставила диск Чаймана и кормила закваску с Клемент-стрит; ждала, пока она начнет пузыриться, увеличится в объеме и наполнит квартиру запахом банана. Затем я отделяла половину массы, вмешивала ее в тесто, вылепляла буханки и ставила их на кухонный подоконник, чтобы за ночь они медленно поднялись в природном холодильнике, который представлял собой Ричмонд Дистрикт.

Я шла спать, а для закваски день не заканчивался. Много раз — не каждую ночь, но часто — меня будили ее вздохи и ворчание.

Каталог явлений:

— крохотные мигающие пузырьки, которые появлялись не в произвольных местах, а возникали на поверхности закваски идеально ровно, в шахматном порядке, как турбины на площадке электростанции;

— микроскопические огоньки, словно светящаяся сахарная пудра;

— свечение, поднимающееся из глубины закваски, слегка приглушенное, как свет натриевых ламп на улицах города под низкими облаками, когда смотришь на них из окна самолета при посадке;

— тонкие линии, похожие на лабиринт, проступающие на поверхности закваски и разглаживающиеся, стоило мне приблизиться;

— разнообразные песни — все в стиле диска Чаймана;

— разнообразные запахи: в основе всегда лежал запах банана, но к нему примешивались разные другие фруктовые ароматы, а однажды — запах дыма, такой сильный, что я на секунду подумала, что Джей-Стив устроил во дворе пожар.

И еще этот глянец на поверхности. Этот момент, когда закваска перестает быть мутной и уплотняется, кажется более выдержанной.

Все это я наблюдала в темноте, как правило, после полуночи, и не всегда бывала одинаково бодра. Некоторые встречи были совершенно призрачные, я всерьез подозревала, что одна из них мне приснилась; другие были четкие и живые, как в первый раз.

Увидев микроскопические огоньки, я попыталась сфотографировать их на телефон, но на следующее утро обнаружила в галерее только несколько прямоугольников цвета болотной жижи. Контуры горшка были чуть темнее, чем стол, а огоньки, которые я видела своими глазами, оказались недостаточно яркими, чтобы сенсор камеры их поймал.

В другой раз я попробовала сфотографировать свечение, похожее на огни большого города, на сей раз со вспышкой. Вспышка отскочила от глянцевитой поверхности горшка, ослепив меня. Прошла секунда, у меня перед глазами плыл розовый туман. Закваска собрала скрытую энергию и блеснула в ответ. Еле заметная зеленоватая вспышка для меня была как сигнальная ракета посреди бескрайней бездны. Как послание с Альфы Центавра. Фотография получилась уродливая и инопланетная, как в тот раз, когда я решила сфотографировать свой рот изнутри, чтобы посмотреть на вскочивший там волдырь (да, я действительно это делала).

Когда закваска пела, я пыталась записать ее песни, но записи, как и фотографии, выходили невнятными. То ли мой телефон вообще ничего не фиксировал, то ли мое неровное дыхание заглушало все остальное. А может, просто звук был таким слабым? Ну и что с того, кому я ее поставлю? На каком сайте выложу? Запощу на «Глобал Глютен»? Новая тема на форуме: «У кого-нибудь еще закваска поет? Вот запись».

Я перестала вставать по ночам. Дребезжание крышки на горшке с закваской иногда будило меня, минуту я прислушивалась, а потом перекатывалась на другой бок и засыпала обратно.

В конце третьей недели шеф Кейт вызвала меня к себе на кухню.

— Хлеб твой мне очень нравится, но эти ребята не видят разницы, и это меня просто вымораживает.

Она презрительно махнула рукой в сторону столовой.

Я почувствовала укол стыда. Из чего состояла ее жизнь? Она только и делала, что готовила великолепную еду для самых неблагодарных в мире едоков. Никто никогда не выбирал ее супертворческие салаты, а вот картофельные крокеты уничтожали на раз.

— Он у тебя правда исключительный. Ты и сама знаешь, да?

Я подозревала, но все равно: шеф Кейт как будто дернула за невидимую струну внутри меня.

— Я думаю, тебе надо попробовать получить место на фермерском рынке. Эти рожи на твоем хлебе — просто крипота, люди такое любят. Знаешь, как работают эти рынки? Да нет, конечно, откуда тебе знать. Каждый месяц они проводят собеседование. Жюри все такие на понтах. Почти все невыносимые, но вот Лили Беласко ничего. Если им понравится твой продукт, они дадут тебе место на рынке. Если повезет, то на Лейк-Мерритт. Если нет — то в Колме. Если захочешь, наверняка сможешь пробиться.

Я сказала, что подумаю, и она замолчала.

— Я понимаю, — сказала она после паузы, — тебе нравится твоя работа. Понятия не имею, что ты делаешь. Нет-нет, пожалуйста, не объясняй. Но раз уж такое дело, должна тебе сказать: кормить людей реально круто. Ничего нет лучше!

Даже таких неблагодарных людей, как декстры?

Она начала было отвечать, но тут что-то отвлекло ее внимание, и вместо этого она закричала одному из поваров:

— Марио! Нужно еще бекона!

Потом снова повернулась ко мне.

— Поверь мне, если б денег, которые платят на фермерском рынке, хватало на оплату учебы детей, я б сейчас была там. Вместе с тобой.

Клуб Лоис

(продолжение)

Я написала Лоис с Вудленд-Корт что на следующую встречу клуба принесу хлеб.

«Я так рада, что ты придешь еще!! — ответила она. — Мы боялись, что напугали тебя. Лоиссорока иногда чересчур…»

Это было мило: у каждой из нас была своя система распознавания Лоис. Интересно, кем была для них я? Наверное, Молодая Лоис. Что ж, получше, чем Скучная Лоис или Лоис у Которой Болит Живот.

Кстати, живот у меня в последнее время не болел.

И вот Лоис с Залива Сан-Франциско принялись сооружать открытые сэндвичи, громоздя прошутто и инжир поверх мягких ломтиков козьего сыра, которые, в свою очередь, покоились на кусках моего хлеба. А потом все съели, все до крошки, с одобрительными постанываниями.

— Я пеку хлеб уже тридцать лет, — сказала Лоис-Училка, но так хорошо ни разу не получилось.

— У меня уникальная закваска, — сказала я.

Она фыркнула.

— Я свою заказываю по почте у «Короля Артура» — знаешь, компания, которая делает муку. Она каждые три месяца умирает, и я заказываю новую.

Лоис обменялись новостями.

Лоис из Компака занималась фандрайзингом в пользу центра исследований грифа-индейки. Лоис-Училка только что прилетела с научной конференции в Монреале. Безупречная Лоис скоро должна была приобрести винтажный синтезатор «Муг» по отличной цене. А старая Лоис все еще была жива.

Я рассказала Лоис про свои кулинарные приключения (они прерывали меня и говорили «хлеб просто потрясающий» и «Лоис, дорогая, у тебя к этому дар, серьезно») и про идею шефа Кейт.

— Обожаю фермерские рынки, — проворковала Лоис-Училка. — Тебе и правда надо туда.

Остальные Лоис согласно закивали.

Тут заговорила Лоис из Компака. Ее голос звучал, скорее, сурово, чем нежно.

— Ты любишь свою работу?

Я заколебалась, и это и был мой ответ.

— Я знаю, у меня по любому поводу твердое мнение — это правда, ничего не могу с этим поделать. А тут — особенно твердое. Я так долго собиралась сбежать из офиса. Слишком долго. Теперь я оплакиваю те годы.

От ее серьезности в комнате стало тихо.

— Если тебе это в кайф — а мне кажется, тебе в кайф, черт побери, у тебя отлично получается! — попробуй провернуть фокус с рынками. Посмотрим, что будет.

Остальные Лоис одобрительно забормотали. Все задумались, словно вглядывались внутрь себя, размышляя о том, что им стоило сделать пораньше.

— Спасибо, — сказала я. — Спасибо за совет.

Вино закончилось, так что Лоис с Вудленд-Корт с озорным видом откупорила бутылку портвейна. Вряд ли это случается на каждой встрече клуба Лоис, подумала я. Но если уж случилось, значит, встреча прошла хорошо.

— Завидую тебе, Молодая Лоис, — вздохнула Лоис из Компака.

— Нет-нет, она у нас Компьютерная Лоис, — сказала Лоис с Вудленд-Корт.

— У нас у всех есть прозвища? А у меня какое? — вмешалась Старая Лоис.

В комнате повисла пауза.

— Вы у нас Многоуважаемая Старшая Лоис, — сказала Безупречная Лоис. Сегодня на ней был приталенный твидовый костюм с ужасающе острыми стрелками на брюках.

Старая Лоис засопела.

— Мне не нравится. И потом, я думаю, она у нас теперь должна быть Лоис Пекарь.

— Хлеб был просто отличный, — подтвердила Лоис из Компака. Она закинула в рот последний кусочек инжира и выразительно посмотрела на меня.

— Посмотрим, что будет, — повторила она.

Закатное солнце окрасило дом в оранжевый и розовый, и Лоис очень похорошели. По пути из туалета я посмотрела на свое отражение в зеркале в коридоре. У меня давным-давно не было таких длинных волос, и они блестели в лучах солнца, кончики — как проволока внутри лампы накаливания. Лоис-Пекарь тоже отлично выглядела.

За Лоис начали приезжать машины. Первая — из удобной службы такси, Лоис из Компака помахала нам перед тем, как сесть, и ее браслеты блеснули на солнце. За остальными Лоис приехали друзья-товарищи. Муж ЛоисУчилки ждал ее, читая «Атлантик». Дочь Старой Лоис усадила ту на пассажирское сидение «тойоты», смеясь какой-то шутке. Девушка Безупречной Лоис приехала на грузовом пикапе «форд».

Над городом, в компании всех моих Лоис, я ощутила легкую дрожь. Неужели правда?

Я стала интересным человеком.

От: Бео

Я все время пишу «мазги», «мазгский», как будто бы это что-то конкретное. Вообще-то Леопольд, мой отец, датчанин. Мать Шехри была итальянка. По правде говоря, мы с Чайманом, если бы захотели, могли решить не быть мазгами. Так решила моя кузина, она сейчас шьет платья в Барселоне. Но у нас с Чайманом есть свои… привязанности. У меня это еда, у Чаймана — музыка, у нас обоих — Шехри, а она мазг целиком и полностью, что бы это ни значило. Мы оба все время пытаемся впечатлить ее и одновременно не разочаровать, а это не так-то просто совмещать.

Претенденты

Никогда в жизни я не видела столько маринованных огурцов.

Все мы, человек сто, выстроились в очередь с образцами своей продукции — словно с дарами королеве или новорожденному пророку. Коробки, корзины, бутылки и банки, банки, банки: некоторые без опознавательных знаков, другие с затейливыми наклейками, заблаговременно разработанными и напечатанными в предвкушении блестящего будущего на одном из многочисленных рынков Залива.

Не все они пригодятся.

Женщина передо мной прижимала к груди банку японских кислых слив, она таращилась в пространство, шевеля губами. Репетировала.

Женщина за мной выглядела более спокойной. Она принесла высокую бутыль оливкового масла с наклейкой, гласившей «Пиколайн». Рядом на картонном подносе стояли восемь крошечных стаканчиков для дегустации — голубые, в форме тюльпанов.

— Потрясающе, да? — сказала она, обшаривая взглядом помещение.

Здание Ферри-билдинг было не просто потрясающее, оно было легендарное.

Эту махину с колоннами построили на отшибе города сто лет назад, а затем, в середине прошлого столетия, скоростная магистраль, которая вилась вдоль Эмбаркадеро, отрезала ее от остального мира, словно неприступный бастион. Потом случилось землетрясение, а дальше все было как в сказке, когда стена рушится и заклятие спадает: люди внезапно осознали, какое сокровище все это время было прямо у них перед носом.

Здание перестроили и открыли заново. Оно стало еще лучше, чем раньше, а лучше всего — по воскресеньям, когда фермерский рынок выплескивался из ворот, заполнял площади, докатывался до пирса. Со всех сторон съезжались грузовики с фруктами, орехами, овощами, цветами, свежим мясом — со всеми богатствами Калифорнии. Над заливом сияло солнце, а большой серый мост обрамлял пейзаж, будто картину.

Это был величайший из всех фермерских рынков, и ни у кого из очереди не было шанса получить здесь место. Я выяснила это, поискав в Интернете информацию об отборе. Ты начинал на периферии и постепенно пробирался к центру, где бурлила жизнь.

Была среда, поэтому рынка не было, но и на неделе Ферри-билдинг был мощным центром гастрономической торговли. Нас выстроили в шеренгу на мостках над главным павильоном, где продавали сыр и шоколад, говядину и бобы, ножи, кулинарные книги и садовые перчатки. Полуденное солнце струилось сквозь люки, тут и там проделанные в крыше. Туристы и коренные жители Сан-Франциско толпились возле «Гринлайт Кофе», наблюдая за неторопливыми бариста.

В Сан-Франциско развитие предприятий, связанных с едой, идет по определенной траектории. Твой маленький бизнес — допустим, он называется «Гринлайт Кофе» — начинается с потрепанной тележки в самом дальнем углу какого-нибудь непопулярного фермерского рынка. Например, в Колме: это рынок мертвых. Через год или два, когда ты продемонстрируешь свою преданность делу, тебя приглашают на рынок в Ферри-билдинг. Вот он, твой шанс! Нужный человек замечает тебя (нужный человек, само собой, тут как тут, ходит и осматривает лотки) — и это трамплин: тебе выделяют отдельную лавку в стремительно моднеющем районе. Если дела в лавке идут хорошо — если заведение способствует великому делу джентрификации, если оно засвечивается в изданиях, посвященных еде или лайфстайлу, в идеале, в «Нью-Йорк Таймс» (местные газеты тебе тут не помогут), — тогда тебе разрешают открыть точку побольше с дизайном поярче в каком-нибудь Супер-Проходном Месте. Через несколько лет ты можешь открыть еще несколько точек, в том числе застолбить за собой постоянное место на Ферри-билдинг, и твое кафе будет купаться здесь в лучах полуденного солнца. Ты станешь местным любимцем, минисетью. А потом возьмешь и продашь свой бизнес «Старбаксу» за девятнадцать миллионов долларов. И помни: ты начал с тележки в самом дальнем углу. Здесь, в этой самой очереди.

Вот почему я стояла здесь под номером сорок три, и за мной было больше народу, чем передо мной. Отбор проходил раз в месяц. У нас было бы больше шансов, вздумай мы поступать в Стэнфорд.

Когда я продвинулась в начало очереди, распорядительница с блеском в глазах стала объяснять, как все будет происходить. Три минуты, сказала она. Всего три минуты. Предложи попробовать свой продукт, просто попробовать. Объясни, в чем он особенный. Будь красноречива, но скромна, но уверенна, но почтительна. Многое здесь от тебя не зависит: если ты готовишь соленья, а рынки и так от них ломятся, неважно, какие они у тебя прекрасные.

Женщина с японскими сливами уже зашла.

Буханка, которую я испекла утром, уже совсем остыла, и я вдруг пожалела, что не принесла ее в каком-нибудь термопакете. Но тогда она наверняка размокла бы. Как вообще хлеб хранят и перевозят? Я не знала об этом ничего. В этом был весь абсурд ситуации: я стояла среди мастеров своего дела, людей, которые солят сливы, выжимают оливки, выращивают кур, держат пчел. А мне просто повезло: мне подарили хорошее сырье («хорошее» — это слабо сказано) и дали инструкцию по применению — возможно, из жалости.

Закваска ждала меня на столе в офисе.

«Пахнет здорово», — сказала распорядительница, принюхавшись. Я вдруг пожалела, что не принесла саму закваску. Я бы научила ее петь по команде, поставила ее перед жюри и спросила бы их: вы когда-нибудь видели что-нибудь подобное?

Женщина объяснила, что сейчас жюри попробует мой хлеб и выслушает меня, но их решение будет объявлено попозже, днем. Если меня выберут, мне придется подписать некоторые соглашения, а еще она, ассистент, проведет логистическую проверку. Если нет — что ж, большинство людей в этой очереди уже не раз получали отказ. «Вы всегда можете попробовать снова», — сказала она. На отбор можно приходить раз в сезон, и люди приходят снова и снова, и раболепствуют, и ждут. Так было и с ребятами из «Гринлайт Кофе». Девятнадцать миллионов долларов.

Дверь открылась, и показалась женщина с солеными сливами со всеми оттенками досады на лице. Я попыталась поймать ее взгляд, чтобы приободрить ее, но она была полностью погружена в себя, неся свою банку к лестнице, которая вела в главный павильон — возможно, там она купит кардамонового мороженого, чтобы успокоиться.

Распорядительница с сияющими глазами открыла дверь в комнату жюри и пожелала мне удачи.

От: Бео

Сегодня вечером мы с Чайманом решили подсчитать все места, где мы жили: Брюссель, Будапешт, Турин, Авиньон, Эдинбург, Сан-Франциско. Шесть — обычный результат для пары мазгов. Не знаю, может, стоило посчитать Эдинбург дважды, раз уж мы снова туда вернулись. У Чаймана любимый город — Сан-Франциско («Сто пудов!» — кричит он), а я свой, наверное, пока не нашел.

Пантеон

Это была широкая комната с большим окном и ошеломляющим видом на залив, прямо напротив был остров Йерба-Буэна. За длинным столом в ряд сидели семеро судей — четыре женщины и трое мужчин. Они уютно устроились, укутавшись в шарфы и туники. Простые ткани, свободный крой. Кожа и волосы у них были разных цветов, но все они были округлые и самодовольные, как боги урожая, надерганные из разных пантеонов.

Все, кроме одной; она сидела в конце стола, и в ней было больше от Аида чем от Деметры или Диониса. У нее были сияющие прилизанные черные волосы, на ней — черная кожаная куртка поверх блестящей черной футболки. Может, это богиня смерти и заодно уличной моды?

— Добро пожаловать, — хором пробормотали боги. — Что вы нам принесли?

Они розовощеко улыбались, вокруг глаз собрались дружелюбные морщинки. Широколицые, золотоусые, они совсем не выглядели как суровые непреклонные судьи. Даже королева подземного мира улыбалась.

— Давайте попробуем, — сказали они.

На подносе среди ножей, ложек и чашек лежал, в том числе хлебный нож. Ритуальные инструменты. Я взяла нож с подноса и отрезала семь щедрых ломтей.

— Расскажите нам про свой хлеб, — сказали они. — У нас уже много пекарей. Но никогда ведь не знаешь заранее, правда, Жаклин? В Иннер Сансет вполне может пригодиться хороший хлеб. Да, Марко, ты прав, но дай ей сказать. Расскажите нам о нем.

— Он уникальный, — сказала я. — Поэтому я его и принесла. Главное в хлебе — закваска, правда же? Эта закваска особая, и я подумала, что вы ее оцените. (Немного лести. Они хорошо ее приняли — заворковали, защебетали, а те, у кого были усы, принялись их разглаживать.)

Я смотрела, как они едят — очень аккуратно, не торопясь. Они нюхали хлеб, сгибали куски и отламывали кусочки поменьше. Одна седовласая богиня подняла его над тарелкой и посмотрела сквозь него на свет, как будто это был не хлеб, а витраж в окне.

— Хлеб хороший, — сказали они. — Правда очень хороший. Но у нас уже есть хлеб, много хорошего хлеба на закваске. Ваш лучше? Может быть, он подойдет для какого-то конкретного рынка?

Бородатый бог вина и пиров спросил прямо: «В русле какой традиции вы печете?»

Его вопрос поставил меня в тупик. Я бы запросто соврала, но я не знала ни одной пекарской традиции. Я чуть было не сказала, что училась по книге Эверетта Брума, но вовремя остановилась: каждый первый пекарь, который заходил в эту комнату, наверняка учился по Бруму.

— Я вообще-то работаю в айти, — призналась я. — В «Дженерал Декстерити», может, вы?.. Ясно. Я принесла свой хлеб в столовую, и шеф Кейт… В смысле Кейт… — я осознала, что не знаю ее фамилии.

— Кейт Росси, — сказала богиня смерти. — Это она вас сюда отправила?

Из-под великолепной бороды донесся вежливый вопрос:

— Вы сказали, айти? То есть вы… айтишник?

Я объяснила, что я программист.

— И что вам больше нравится? Программировать или печь?

— А что, нужно выбрать что-то одно?

— Вполне возможно, что вам придется выбирать, — сказали они. — Когда-нибудь потом… Например, Лейк-Мерритт — очень бойкое место, требует от продавца полной отдачи. Как считаешь, она подошла бы для Лейк-Мерритт? Ой нет, нет-нет, это я просто для примера.

Богиня, сидевшая в центре, замотанная в голубую шаль, которая все это время хранила молчание, легким жестом заставила остальных замолчать. К хлебу она едва притронулась. В ее глазах не было ни капли милосердия, когда она посмотрела не меня и сказала: это все.

— Хорошо, спасибо, — сказала я.

— Спасибо, что принесли нам свой хлеб, — сказали они. — Спасибо, что пришли.

Я ждала результатов, наматывая круги вокруг здания, и только пару раз успела лизнуть нежный фисташковый рожок, когда меня позвали:

— Эй вы, с хлебом.

Я, с хлебом?

Это была королева подземного мира. Она стояла в тени колонн, поддерживавших необъятную крышу Ферри-билдинг, и курила. Выглядела она безупречно нонконформистски. Она ровно на пару сантиметров отошла от знака, запрещающего курение.

— «Дженерал Декстерити» делает роботов, да?

Я начала было отвечать, что да, автоматические руки-роботы для лабораторий и…

— Значит, вы программируете роботов и печете хлеб.

— Да, — сказала я.

— Интересно.

— Да?

— О да. Но местный народ подозрительно относится к технологиям.

Меня захлестнула волна радости. Это был намек?

— Думаете, я получу место?

Она подняла голову (я подумала, что это начало кивка, но ее голова так и зависла в воздухе, пока она молча меня разглядывала).

— Посмотрим.

Засольщики огурцов и другие производители фермерской снеди собрались вокруг Ферри-билдинг. Пробили гигантские часы, три гулких удара. Распорядительница с сияющими глазами стояла на помосте и зачитывала имена из списка, как герольд, оглашающий приказ королевы. Вообще-то так примерно оно и было.

Я оглядела толпу. Некоторые стояли с лицами, перекошенными от волнения, на грани слез или обморока, у других на лицах читался спокойный пессимизм.

— Гилрой, — объявила ассистентка.

Самый далекий рынок.

Она стала зачитывать имена и продукты.

— Соня Тарковски, чай.

В дальнем ряду раздался тихий возглас, и сотни глаз, блестящих от зависти или даже откровенной злобы, обратились к Соне.

Список продолжался.

Таня, Грэм и Дженна, сыр, кофе и хлеб (на хлебе я вздрогнула). Толпа редела, ставки росли.

Мы двигались на север и на запад, от Гилроя через Лос-Альтос к Колме (сосисочник, которого распределили туда, тихонько зарычал), от Оринды через Морагу к Лейк-Мерритт, все ближе и ближе к зданию, где мы все стояли.

Каждый, кого выбирали, подходил к столу возле лавки, принадлежащей целой торговой династии, чтобы получить пакет с информационными брошюрами. А мы, остальные, стояли и слушали, как рынки становятся все престижнее, а списки — все короче.

Я уже не питала никаких иллюзий. Меня не выберут.

Распорядительница подобралась к самому концу.

— На рынок Ферри-билдинг…

Толпа молчала, мы словно парили в нескольких дюймах над землей.

— На данный момент мы никого не приглашаем.

Все конкурсанты хором выдохнули, и в этом вздохе слышалось разочарование с примесью чистого, чистейшего облегчения.

Толпа распалась на части — ее больше ничто не удерживало, но распорядительница еще не закончила.

— И это еще не все, — объявила она.

Большинство не обратило на нее внимания, но несколько любопытных обернулись. Что бы это могло быть после Ферри-билдинг?

— На Мэрроу-Фэйр — сказала она, — мы выбрали одного кандидата.

Всем было пофиг, об этой ярмарке никто никогда не слышал.

— Лоис Клэри, хлеб на закваске.

Люди в толпе торжествовали или оплакивали неудачу, и никто не обратил внимания на объявление. Что еще за Мэрроу-Фэйр? Я уставилась на ассистентку. Я не знала, что и думать: меня заполняли радость и замешательство, а вокруг тихо сжималось кольцо страха. Ассистентка поймала мой взгляд и указала на столик, за которым ждала королева подземного мира.

Я была настолько сбита с толку, что даже не знала, о чем ее спрашивать. Это настоящая ярмарка? Стоит ли тратить на нее время? Где она вообще?

— Привет, пекарь, — сказала королева подземного мира. — Тебя не выбрали на главные рынки, так что я могу сделать оффер. Я Лили Беласко, руковожу Мэрроу-Фэйр.

— А что… что такое Мэрроу-Фэйр?

Она выудила что-то из кармана кожаной куртки. Выглядело это что-то как обглоданная куриная ножка, но взяв это в руку, я поняла, что это не настоящая кость. Сделано оно было из бежевого пластика, какого-то высокосортного полимера, на ощупь оно было теплое и гладкое, почти масляное. К одному его концу было приделано кольцо, чтобы вешать на брелок с ключами.

— Это ключ от ярмарки, — сказала Лили Беласко. — Мое предложение зависит от разных факторов. Я хочу, чтобы ты побывала у меня прежде, чем решить.

— От каких факторов?

— Я пришлю тебе адрес. Приезжай посмотреть, потом решишь.

От: Бео

Многие мазги работают на кухне, потому что (не хочу хвастаться, но все же) нам это правда хорошо удается. Во всех мишленовских ресторанах, где подают соленый мох и пену из репы, работают мазги, зуб даю! Раньше, когда мы жили в Эдинбурге, я тоже работал в отличном ресторане. Владелец только что узнал, что я вернулся, и спросил, не хочу ли я обратно. Но я отказался (вежливо). Я понял, что хочу открыть свой собственный ресторан, как в Сан-Франциско, только на сей раз без стольких предосторожностей, не так по-мазгски.

Лоис, ты первая, кто об этом узнает:

у меня будут столы.

Аламеда

Ровно в семь вечера я выскользнула из офиса, прихватив с собой глиняный горшок с закваской с Клемент-стрит. Вместо того, чтобы отправиться домой, я обошла по кривой Эмбаркадеро и дошла до Ферри-билдинг. На этот раз я направлялась не внутрь, в святилище гурманов, а на пирс снаружи. Я села на теплоход, отплывающий на маленький остров в дальней части залива, на остров Аламеда.

Мы плыли быстрее, чем я ожидала. Вскоре мы уже миновали краны Оклендского порта, похожие на выцветшие скелеты доисторических животных, — из их внутренностей торчали лебедки и поднимали цветные контейнеры с длинных грузовых судов, заполонивших переправу.

Мы причалили возле доков Аламеды. Я высадилась на широкой, почти пустой парковке, проверила горшок и направилась вверх по дороге — по адресу, который мне скинула Лили Беласко.

Раньше я никогда не была на Аламеде. Когда-то здесь была крупная морская база, но ее закрыли несколько десятилетий назад, и на ее месте остался лунный пейзаж, заросший сорняками и утыканный крупными военными постройками, в которых теперь угнездился малый бизнес, как крабы-отшельники в слишком больших раковинах. Я миновала перегонный цех, мебельный склад и производителя дронов — каждый из них располагался в отдельном ангаре.

Я остановилась свериться с инструкцией. «ИДИ ДАЛЬШЕ», — написала мне Лили Беласко. За старыми ангарами оказалась заброшенная взлетная полоса — асфальт потрескался, зарос высокими травами, густыми кустами с серо-зелеными листьями и ярко-белыми цветами.

Я пересекла пустырь, чувствуя себя нарушителем; но ведь вокруг не было ни заборов, ни предостерегающих знаков. Пустырь выглядел абсолютно бесхозным. Я миновала пивоварню в здании бывшего ангара — она называлась «Алгебра»; я пробовала это пиво в модных барах Сан-Франциско. Их главным продуктом было сезонное пиво двойного брожения.

На летном поле паслось несколько всклокоченных коз. При моем приближении они заблеяли и заныли, у них на шеях зазвенели колокольчики. Выглядело это все причудливо: козы вяло глодают траву на огромном асфальтовом пустыре, а за ними симметричные неповоротливые подъемные краны суют носы в грузовые суда.

Может быть, кранам тоже стоило бы повесить на шею колокольчики.

Среди коз выделялись две высокие фигуры. Одна из них — альпака — стояла в центре стада и спокойно меня разглядывала. Вторым был молодой мужчина с видом помятого скейтера.

Я помахала, словно подавая сигнал кораблю, и крикнула: «Добрый день!»

Он лениво помахал в ответ, но остался столь же безмолвным и зловещим, как альпака. Оба они отбрасывали длинные тени.

— Я ищу рынок, — крикнула я. Здесь, посреди асфальтового пустыря, это прозвучало довольно абсурдно.

Он медленно кивнул. Мы все еще стояли очень далеко друг от друга. У них с альпакой был очень похожий вид: настороженный и не то чтобы недружелюбный, но совершенно инопланетный. После долгой паузы мужчина показал в сторону старой диспетчерской башни.

Я снова помахала и направилась в ту сторону.

Дверь башни оказалась приоткрыта (кто-то подпер ее, чтобы не захлопнулась). Я сунула голову внутрь: помещение казалось давно покинутым — ни мебели, ни декора. Наверх вела винтовая лестница. Я поднялась и оказалась на выпуклой крыше башни с панорамным видом на залив и остров. Подоконник был украшен пивными бутылками с этикетками «Алгебры» — по всей окружности поверхности. Последние солнечные лучи просачивались сквозь бутылки, пуская по стенам пятна зеленого света.

Я спустилась по спиральным металлическим ступенькам обратно ко входу, а потом в подвал, на площадку, и обнаружила еще одну дверь; эта была заперта крепко-накрепко. Дверь была гладкая и серая, вся, кроме небольшого, размером с ладонь, участка, покрытого густой белой краской.

По форме этот трафарет напоминал обглоданную куриную ножку.

На двери не было ни ручки, ни звонка, ни молотка, ни домофона. Я попыталась постучать, но костяшки пальцев больно стукнулись о металл. Я побарабанила по двери ладонью. Безрезультатно.

Я вытащила пластиковую кость, полученную на рынке Ферри-билдинг, и приложила ее к трафарету. Из невидимых колонок раздался искусственный дребезжащий голос:

НИ СПЕРЕДИ —

НИ СЗАДИ.

И дверь открылась.

От: Бео

Пока мы с Чайманом жили в Сан-Франциско, мне иногда казалось, что мы с ним — как бактерия и грибок в закваске — образуем крохотное самодостаточное сообщество.

(В рамках этой аналогии я — бактерия, а Чайман — грибок. Не говори ему, что я так сказал.)

Чайман теперь почти не выходит из своей комнаты: он без передышки работает над своим альбомом. Он говорил об этом года два, но когда мы уехали из Сан-Франциско, что-то изменилось. Он занялся этим всерьез. Он следит за всеми крутыми исполнителями — ума не приложу, откуда он их всех берет, — и говорит: «От мазгской музыки их унесет». Он берет старые записи, режет их и редактирует. И конечно, добавляет бит. Он обожает бит.

А бактерия сама по себе.

Розовый свет

Я вошла в длинное узкое помещение с приглушенным светом — как в школе ночью. Простой бетонный вестибюль, сплошь двери по обе стороны. Из дверей в вестибюль заплывали снопы розового света. Казалось, будто из спортзала вытекает толпа выпускников, только тут было много спортзалов, и в каждом — выпускной бал, проходящий в полной тишине. На гладком полу краской сделали разметку, но краска растрескалась; ее указаниям уже очень давно никто не следовал.

Это место напоминало пустой космический корабль, а ведь есть правило: не входи в пустой космический корабль, пока не узнаешь, куда делась его команда.

Но на полу были указатели и посвежее. От самой двери тянулась косая дорожка, отмеченная желтым скотчем, а параллельно ей были расставлены чистые деревянные столы, закрепленные на металлических рамах и уставленные кухонной утварью и лабораторным оборудованием. На некоторых рядами стояли горелки, похожие на коптильни на гусеничном ходу. Тихонько жужжала вентиляция.

Да где же команда?

Все выглядело просто и немного топорно, но не стремно.

Я увидела следы ботинок на мокром полу. Вдоль маршрута, отмеченного желтым скотчем, тянулись провода, прикрытые пластиковыми коробами. Это была импровизированная конструкция, но не совсем безумная. Здесь было электричество. Здесь явно был план.

Я сошла с дороги из желтого скотча, чтобы исследовать одну из дверей с розовым бальным светом. В глубине оказалось квадратное помещение размером примерно с мою квартиру, на дальней стене той же облупившейся краской было написано «А3». По обеим сторонам комнаты на высоких полках стояли подносы с густой зеленью, залитые светом цвета фуксии. Что это было? Салат? Кейл? В этом странном свете зелень казалась черной. Следующий портал вел в комнату «А4», где росла брокколи. Или цветная капуста? Нет, брокколи.

Когда я обернулась обратно к вестибюлю, моим глазам потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть. Я слышала гул кондиционера, стрекотание невидимых электроприборов и бормотание. Голоса и смех.

Я вернулась на дорогу из желтого скотча, прошагала мимо других дверей и многочисленных комнат с обеих сторон, миновала шеренгу огромных жужжащих морозилок со стеклянными крышками. Дорога шла прямо между ними, как в магазине в отделе заморозки. Морозилки были полны упаковок и коробочек, на каждой — рукописная этикетка. Я поежилась.

Дорога резко свернула, огибая кучу огромных цветочных горшков, где росли деревья с темными густыми листьями — ветви их ломились от лимонов. Прямо над ними в потолке было мутное застекленное отверстие, впускавшее слабый солнечный свет.

А по другую сторону внезапной лимонной рощицы я обнаружила команду космического корабля — несколько десятков человек сидели за очень длинным столом, болтали и ели. Они передавали блюда соседям или втыкали вилки в еду, а на их запястьях и предплечьях сияли татуировки. Мужчины и женщины, в основном молодые, но попадались и седые, и лысые.

Примерно в середине стола поднялась фигура. Это была королева подземного мира в своей черной кожаной куртке, Лили Беласко.

— Пекарь, — воскликнула она.

Несколько человек обернулись и дружелюбно посмотрели на меня. Беласко кивнула мне, и я подошла, держа перед собой ключ-кость, как какой-нибудь амулет.

— Вы меня сюда пригласили, — сказала я. Это прозвучало как напоминание и, может, отчасти как обвинение.

Беласко сделала жест рукой, и мужчина с женщиной, сидевшие напротив нее, покорно раздвинулись, давая мне место. Я втиснулась между ними. Толстопузый круглощекий мужчина принялся накладывать еду на тарелку, а крошечная, как эльф, женщина потянулась к бутылке без этикетки и налила в банку для варенья темного пива.

— Это Лоис, — сказала Беласко всем в зоне слышимости, — очень талантливый пекарь.

Воцарилась тишина. Я подумала, что тут, возможно, все находящиеся в зоне слышимости — очень талантливые пекари. Беласко продолжала:

— А еще она делает роботов.

Женщина-эльф приподняла бровь, вдали послышался уважительный шепот.

— Лоис, это Гораций (круглощекий), он руководил книжным магазином в Ферри-билдинг, пока не присоединился к нам в качестве… В качестве кого, Гораций? Архивиста?

— Библиотекаря, — аккуратно сказал Гораций.

— И Орли (эльф), она продает сыр.

Я посмотрела в тарелку, которую сочинил для меня Гораций: бурый рис, зеленый лук, кунжут, какая-то блестящая зелень и завиток, который при ближайшем рассмотрении оказался… осьминогом. Я никогда раньше не ела осьминога. Я посмотрела на Лили Беласко.

— Что это за место?

Она отмахнулась от моего вопроса.

— Вначале поешь. Грейси как раз показывала нам свое новое приобретение.

Она повернулась к женщине, сидевшей рядом с ней, веснушчатой и ширококостной. Женщина прикрывала ладонью банку, которая стояла на столе перед ней.

— Чернобыльский мед, — сказала Грейси.

— Да нет, конечно, — усмехнулась Беласко.

Грейси кивнула.

— Он чистый, — объяснила она. — Пчелы убирают радиоактивность. Всю. Почти всю.

Она открыла банку и предложила мне попробовать. Беласко окунула туда ложку и подняла ее, оставив след, который, казалось, слегка светился. Она положила ложку в рот, посмаковала. Ее глаза засияли.

— Попробуйте, — сказала она, обращаясь ко всем за столом. — Давайте попробуйте.

Эльф Орли сунула ложку в банку. Гораций тоже окунул ложку, попробовал мед и издал довольный рокот, который по скамейке докатился до моих бедер.

Грейси подтолкнула банку ко мне.

— Давай, пекарь, попробуй.

Ее жест казался заботой, но в глазах блеснул вызов.

В каждой сказке о подземном мире есть правило: ничего не ешь! Не пробуй еду, пока не поймешь, что происходит и на что ты соглашаешься.

Я посмотрела на людей, сидящих за столом, и на блюда, курсирующие туда-сюда, влекомые течениями дружбы. На улыбающиеся лица и на серьезные, освещенные тусклым верхним светом, с розовыми отсветами из порталов по обе стороны вестибюля. Лили Беласко сидела напротив, ее темные глаза смотрели на меня. Вот так далеко я зашла.

Я зачерпнула меда.

От: Бео

В Сан-Франциско была одна старуха, русская, сестра квартирной хозяйки Шехри в Брюсселе — она жила там давным-давно, когда нас с Чайманом еще не было (пишу это и смеюсь: так начинается у мазгов каждая история — «один мой квартирный хозяин». Мазги — закоренелые квартиросъемщики). Так вот, эта женщина владела кучей зданий на Клемент-стрит. Она предложила нам квартиру, но там не было духовки, только плита, и когда мы попросили другую, она сказала: «От вас сплошные проблемы!» Но не смогла нам отказать, потому что много лет назад Шехри сделала что-то хорошее ее сестре.

Эта история очень в мазгском стиле, довольно-таки позорная.

Но зато нам с Чайманом все-таки досталась квартира с духовкой. Не очень большая, но мне там было хорошо — это туда ты звонила мне все это время.

Фаустофен

— Мэрроу-Фэйр — это новый вид фермерского рынка, — объяснила Лили Беласко. Пикник подошел к концу, и все, кто отведал чернобыльского меда, выглядели вполне нормально. Я шла вслед за Лили по дороге из желтого скотча — туда, откуда пришла. — Это эксперимент, место для новых идей, новых инструментов, новой еды.

— А кстати, что это за место? — спросила я.

— А, да. Раньше, когда морская база еще работала, здесь был склад вооружения. Тебе тут нравится, правда же? Здание такое длинное и узкое, как отражение Ферри-билдинг в воде.

Как Ферри-билдинг из подземного царства. Да, я понимала, чем это место привлекло Лили Беласко. Как Ферри-билдинг над землей, только под землей!

— Раньше здесь хранили ракеты, — продолжала она. — Поднимали их вот сюда, — она указала в небо, — и грузили, наверное, в самолеты, да? Не волнуйся, пол уже не радиоактивный.

Для места, где больше нет радиации, тут был какой-то странный свет.

— Это теплицы. Тут везде розовые светодиодные лампы! По-видимому, растения лучше поглощают этот сегмент спектра. Можешь спросить Кеньятту, он тебе больше расскажет.

Мы шли мимо разных торговых точек, и Лили то и дело указывала то на одну, то на другую.

— В этой кофейне рулит Наз Калил, первый бариста «Гринлайт Кофе». Вон там делают новый вид смузи, приглядись, прежде чем пробовать. Вон там, за углом — печенье из сверчков. Чувствуешь запах? Ммм…

Мы подошли к двери, через которую я вошла сюда, огни лимонной рощи остались позади. Я увидела голое сумрачное рабочее место.

— Вот мы и пришли, ты и твой робот будете тут.

Это было какое-то недоразумение.

— У меня нет робота. Я просто работаю с роботами.

Беласко нажала на выключатель на стене, и над столом засияли флуоресцентные лампы. Здесь все было так же, как на остальных рабочих местах, — стол, несколько подвесных полок, раковина, а кроме того рядом стоял стол для пинг-понга без сетки, один складной стул (сейчас он был сложен) и, наконец, слоноподобная хлебная печь, серая и суровая, размером с небольшой автомобиль.

Беласко открыто взглянула на меня.

— Для Рынка в Заливе нужно три вещи. Классный кофе, странный мед и хлеб на закваске. Наз с нами с самого начала, он поджаривает зерна кофе лазером. Грейси достает для меня мед. А ты могла бы стать моим пекарем. Но, как я уже сказала, здесь мне нужны новые инструменты, — она улыбнулась. — Мне нужен хлеб от робота.

— У меня. Нет. Робота.

Она невинно посмотрела на меня.

— Ну так добудь.

— А почему я не могу просто спокойно печь хлеб сама?

— Хочешь так — отправляйся в Колму. Здесь я хочу устроить совсем другое. Новые идеи не всегда… Ты видела муку из сверчков? Она выглядит как обычная мука. Если рассказать про нее, людям становится интересно, но чем ближе к открытию, тем больше мне хочется найти что-то, чтобы было просто «вау» — с первого взгляда. За «вау» будешь отвечать ты, пекарь.

Мне никогда раньше не предлагали отвечать за «вау».

— Достань робота, и это место твое. Эксклюзивная франшиза. У нас закрытые просмотры по утрам в среду. Смотри, ты прямо у двери, у тебя все расхватают. Достань робота.

Стоило мне задуматься над этой задачей, как мое недовольство рассосалось — так бывало уже сотни раз в «Кроули» и в «Дженерал Декстерити». Может, это как раз и есть мое слабое место: если задание предполагало хоть какие-то усилия, ощущение несправедливости сразу же испарялось, и я просто спокойно сидела за работой, пока она не заканчивалась. Наверное, меня этому научили в школе.

На поверхности слоноподобной печи на тонкой металлической плашке было выгравировано название производителя — «Фаустофен», Мюнхен. Я поискала его на «Глобал Глютен» (здесь был удивительно быстрый вайфай, сеть под названием «крестоцветные») и выяснила, что печь от «Фаустофен» считается нудным, но добротным орудием труда для промышленного производства.

Да, Фаустофена явно было недостаточно для «вау».

Я немного порыскала вокруг и обнаружила кладовку с запасами, в числе которых были мука и соль, причем не простая, а кристаллическая, «Даймонд Кристал», благодаря чему я тут же почувствовала свою принадлежность к кругу избранных. Я смешала муку с водой, подкормила закваску и посмотрела, как она шипит и пузырится. Было уже поздно, почти полночь, но спать совершенно не хотелось: меня подстегивало любопытство. Насчет «вау» мы что-нибудь придумаем.

Я замешала тесто и оставила его отдыхать.

Я стояла и смотрела на Фаустофена. Все инструкции были на немецком, но вряд ли же там что-то сложное? Оказалось, да, сложного хоть отбавляй. Десять минут я потратила только на то, чтобы понять, как зажечь Фаустофена. Когда мне это наконец удалось, в недрах печи раздался глухой звук, и я отпрыгнула назад.

Выкладывая тесто, я старалась отслеживать каждое действие своих рук. Я представляла, что я — робот из «Дженерал Декстерити». Я даже тихонько, как робот, урчала.

Из глубины коридора вдруг запахло рыбой и морем. Послышалось позвякивание стекла, вдали стал подниматься пар. Показалась удивительной красоты женщина в коротком медицинском халате, темнокожая, с еще более темными кругами под глазами. Она медленно шла по дороге из желтого скотча, неся в руке кружку, из которой шел пар, и шевелила губами, иногда с легкой улыбкой. Затем она вдруг быстро развернулась и кинулась обратно, к своему рабочему месту. Это чувство было мне знакомо.

В ожидании, пока поднимется тесто, я отправилась назад, к лимонной роще и кофейне. Наз, бариста, лавировал между россыпью кофейных зерен, которые медленно поджаривал лазер — запах уже начинал подниматься, — и ноутбуком, на экране которого виднелся длинный плейлист.

— Какие пожелания? — спросил он.

И только тут я осознала: вот он, местный саундтрек. Звуки эмбиента нарастали и ослабевали, словно далекие туманные горны на страже Золотых Ворот.

Или это все-таки были горны?

— Ее зовут Микроклимат, — объяснил Наз. — Она записывает туманные горны вблизи и издалека, с другого берега, а потом играет со звуком, добавляет голоса, барабаны, вот это все.

Так, значит, Наз здесь выбирает музыку.

— Акустика тут… — начал было он, но слов ему не хватило, и он просто в восхищении покачал головой.

Я взяла капучино и села на складной стул возле стола для пинг-понга. Благодаря акустике бункера до меня доносился не только плейлист Наза, но и звуки из других частей помещения. Тихое гудение, резкий скрип, бормотание и — иногда — смех. Здесь царило рабочее настроение, оно просачивалось сквозь щели.

Тесто поднялось, и я слепила буханку. По-хорошему, надо было бы дать ей постоять, но я не могла больше ждать. Я зашвырнула буханку на верхний противень Фаустофена и отдала этой громадине приказание печь.

Фаустофен, помимо регулятора температуры, был оснащен еще и контролем влажности, а я никогда раньше не пыталась проконтролировать влажность внутри печи. Я выставила ее наугад, решив посмотреть «Глобал Глютен» как-нибудь потом, и стала смотреть сквозь мутное стекло, как печется моя одинокая буханка. Я чувствовала, что мой опыт вышел на новый уровень: процесс, раньше скрытый от глаз, защищенный стенами толщиной в три кирпича, внезапно и решительно стал видимым.

Наз, наверное, переключил альбом: туманный горн умолк, его сменили электронные барабаны — их медленный ритм терялся в ширине и глубине зала, расплывался рокочущим стуком. Я представила себе подъемные краны в Оклендском порту — как они поднимают в воздух тяжеленные ноги и перешагивают через лежащий внизу аэродром.

В недрах Фаустофена моя буханка надулась. Корочка потемнела и потрескалась. На ней появилась рожица — на сей раз она улыбалась еле-еле.

Я огляделась. Мне нравилось это место — прямо у дверей. Мне нравился складной стул. Мне нравился стол для пинг-понга. Мне нравился розовый свет, крутой саундтрек и блуждающие по зданию духи.

Вряд ли достать робота будет так уж трудно.

От: Бео

Ты спрашиваешь про закваску.

У мазгов много историй о том, как она у нас появилась, и все они друг другу противоречат. Каждая семья хранит свою собственную закваску, всегда в керамическом сосуде, как тот, что я тебе дал. Иногда эти сосуды очень старые, но мой был новый, я купил его в Дейли-Сити.

Здесь в Эдинбурге, в маленьком мазгском районе, когда я гуляю с утра, из каждого окна до меня доносится пение закваски.

Модернизация

Я сказала Питеру, что мне нужна рукаробот, чтобы научить ее печь хлеб.

— Я не ем хлеб, — напомнил мне Питер.

Похоже, он говорил это на автомате.

— Я и не знал, что руки такое умеют, — сказал он.

— Они и не умеют. Но я что-нибудь придумаю.

Он сжал губы, и его челюсти задвигались. Это было его особое выражение лица — «мы над этим работаем». Оно означало, что он думает, как тебе помочь.

— Руки распределяет ЦОЗ, их всегда не хватает. Но если ты правда думаешь, что сумеешь… Хм. Это будет прорыв, правда же? Правда. Мы могли бы подкинуть эту идею Андрею.

Несмотря на свою сверхчеловеческую энергию и загруженность, наш гендир был вполне доступен для простых смертных. Он обедал в столовой вместе со всеми и каждый день садился за стол с новой тусовкой. Можно было легко определить, с кем он сидит: за этим столом всегда смеялись чуть громче, чем надо.

Мы с Питером пришли к самому началу обеда, взяли подносы и стали медленно курсировать между разными частями столовой — от салатов к смузи и вафлям. Мы кружили, как ястребы, ожидая, пока появится Андрей. Кружения Питера смотрелись довольно подозрительно: у него на подносе была лишь сиротливая упаковка Суспензии.

Как только появился Андрей, Питер подал сигнал, и я стала следить за Андреем. Он очень долго заполнял свой поднос — на каждом шагу останавливался, чтобы кого-нибудь поприветствовать, дать ценные указания или выслушать чей-нибудь отчет. Я никогда еще не видела его так близко. Пройдя по столовой, он оставил за собой шлейф бурных эмоций — на лицах вспыхивали улыбки, проявлялись гримасы. Он был как ходячий амфетамин. Мы с Питером притормозили возле паэльи. Мой пульс участился.

Наконец Андрей выбрал место за полупустым столом.

— Давай, давай! — скомандовал Питер.

Мы ринулись к столу — Питер ловко лавировал между декстрами, я врезалась в людей, — чтобы успеть занять последние свободные места за столом Андрея. На них же нацелилась пара хладнокровных призраков. Я зыркнула на них и издала предостерегающее шипение.

— Питер! — воскликнул Андрей. — И Лоис! — он оглядел стол. — Вы все знаете Питера и Лоис? Питер — глава Контроля, а Лоис занимается проприоцепцией. Очень крутая тема.

Андрей знал все имена и должности. Все! Поговаривали, что для запоминания он использует карточки.

Мы с Питером планировали начать с трехпятиминутного смол тока и лишь после этого перейти к делу, но глядя на группу декстров, к которой мы подсели, я внезапно осознала, что у всех за этим столом ровно такой же план. Кроме нас, в столовой были и другие ястребы.

— Яйца! — выпалила я.

Андрей приподнял бровь.

— Я хочу решить задачу с яйцами, — сказала я. — В смысле, с готовкой. Точнее, с выпечкой.

Андрей подцепил из тарелки с салатом завиток фенхеля и принялся задумчиво его жевать.

Питер изящным жестом надорвал язычок упаковки Суспензии.

Остальные декстры злобно косились на нас.

— Мы уже давно над этим работаем, — сказал Андрей.

— Да, но я знаю базу кодов Контроля и представляю себе задачу.

— Интегрированный подход, — вмешался Питер.

Я кивнула (мы это отрепетировали).

— Задачи и Контроль одновременно.

Тут Питер не сдержался.

— Но если получится, запишем в заслуги Контроля.

Мы уже готовы были воспроизвести весь сценарий: дальше по плану шла апелляция к опыту «Сканк Воркс», заранее условленное восхваление моего вклада в общее дело, — но ничего из этого не потребовалось. Андрей кивнул, достал телефон и набрал короткое сообщение.

— Хорошо, тебе выдадут отремонтированную руку. Теперь это твоя работа, Лоис. Питер, проследишь?

Питер утвердительно причмокнул.

— Отлично! Тогда за работу.

Я поблагодарила Андрея и сказала, что теперь пойду сяду еще куда-нибудь, чтобы все-таки поесть. Андрей рассмеялся (все рассмеялись вслед за ним, чуть громче, чем надо) и помахал мне.

Несколько часов спустя я перешла Таунсенд-стрит и зашла в ЦОЗ — навстречу своему роботу. Я прошла сквозь ряды рук, посмотрела, как они поднимают коробки и роняют стеклянные бутылки. Я прошла все здание насквозь, до рабочей зоны, расположенной у задней стены, где стояло несколько рук, все с красными стикерами с надписью «отремонтировано».

Рядом с ними за небольшим столиком сидела женщина — Дебора Палмер-Грилл, королева тренировочного этажа.

ДПГ прищурилась.

— Так, значит, ты собралась решить задачу с яйцами.

Я медленно кивнула.

— Мы тут много яиц поразбивали.

— Я попробую что-нибудь другое.

— Больше, чем ты можешь себе представить. Полные мусорные баки скорлупы. Полные!

— Я принесу вам буханку хлеба, — сказала я, демонстрируя больше уверенности, чем у меня было на самом деле. — Идеальную буханку, которую испечет вот этот… чувак, — я похлопала по ближайшей руке.

— Не этот, — сказала ДПГ, — он же новый. Тебе вон тот, дальний, — это Витрувианец‐три, ему уже год. Тебе надо заполнить эту анкету. Эту руку использовали в Центре по контролю заболеваемости, так что на твоем месте я бы хорошенько ее вытерла.

Рука прибыла ко мне на летное поле на грузовом поддоне, обернутая в пластик, как мумия в бинты. Курьер, который ее привез, ждал нас снаружи, и когда мы вышли из башни, на лице его блеснуло явное облегчение. Лили Беласко сама повезла руку дальше — она сидела за рулем автопогрузчика и хихикала.

От: Бео

Это странно — что закваска поет?

Когда я был маленький, мне это не казалось странным. Сейчас мне двадцать три (а тебе сколько лет?), и да, я понимаю, что обычные закваски так себя не ведут. Но я по-прежнему не считаю, что это самое необычное в нашей закваске (я не пытаюсь уйти от ответа, это правда).

Каждый раз, кормя закваску, я чувствую трепет: твоя закваска, моя, моей матери и ее матери — это все одно, и ему очень много лет. Бессмертие удивительнее пения, если хочешь знать мое мнение.

А Леопольд говорит, это просто какая-то странная фигня с пузырьками углекислого газа.

А еще Чайман дал мне официальное разрешение поделиться его новым треком — прикрепляю его.

Соборы

Ознакомительный период в Мэрроу-Фэйр оказался менее основательным процессом, чем я ожидала, учитывая, что мне дали место в бывшем оружейном складе чуть ниже уровня моря. Лили Беласко показала мне, где туалеты и запасные выходы — в нескольких направлениях, но не во всех, а затем вложила мне в руку фонарик. Она объяснила, что склад соединен с другими заброшенными зданиями, и не все из них отмечены на карте.

— Но радиации уже нигде нет, — уточнила она. — Честно.

Я решила сориентироваться сама. Главный вестибюль был хребтом Мэрроу-Фэйр, а лимонная роща под стеклянной крышей — ее центральной чакрой. Дальше из вестибюля открывались проходы и коридоры, уводящие из розового света в темноту. В ходе их исследования я обнаружила:

— камеру, где в полиэтиленовых пакетиках, полных черной грязи, буйно росли плотные скопления грибов с широкополыми шляпками;

— сверчковую ферму! Самих сверчков я не видела, но услышала оглушительный стрекот в темноте. Я развернулась и ретировалась;

— одинокое лимонное дерево, заброшенное и засохшее;

— приставную лестницу, ведущую в люк на крыше. Сунув туда голову, я нос к носу столкнулась с одной из коз, которые паслись на летном поле. Коза посмотрела на меня скептически (козы всегда на всех косо смотрят);

— исполинских размеров транспортную рампу, такую широкую, что по ней мог свободно проехать любой грузовик или что-то в этом роде с (ядерным?) оружием. Я поднялась по рампе и оказалась на задворках ангара «Алгебра», переливающегося в свете лампочек. Пивовары перекатывали кеги на подставках и перешучивались насчет последней игры «Голден Стейт Уорриорз».

Я прошла сквозь пивоварню, вышла обратно на летное поле и снова увидела коз, на сей раз вдалеке.

Я спустилась обратно, пересекла весь главный вестибюль и уперлась в гладкую бетонную стену — еще одна серая дверь с трафаретным рисунком, открывающаяся ключом-косточкой, — «НИ СПЕРЕДИ НИ СЗАДИ». Дверь вывела меня к сияющей воде, ночному небу и крошечному бетонному пирсу, возле которого стояла широкопузая лодка, а внутри — знакомые лица. На ней я вернулась в Сан-Франциско — лодка шла расслабленно и неторопливо, — а капитан рассказал, что каждый день курсирует между МэрроуФэйр и Сан-Франциско. Он выдал мне листок бумаги с расписанием, его именем — Карл и названием лодки — «Омебуши».

Первый рейс в расписании — в шесть утра из Эмеривилла.

— Это самый ранний? — спросила я.

— А вам надо раньше?

Я сказала, что, возможно, да.

Он отрывисто кивнул.

— Значит, нам с Буши придется поработать побольше. Я скажу Беласко.

Еще я встретила своего круглолицего соседа с пикника. Его полное имя было Гораций Портасио, он был библиотекарем Мэрроу-Фэйр, а также отвечал за еженедельную новостную рассылку.

На козырном месте, прямо у лимонных деревьев, через дорогу из желтого скотча, он устроил свою собственную рощу из темных книжных шкафов, а за ними — гору картонных коробок, наполненных тысячами меню из разных ресторанов — от выдающихся до никому не известных. Всегда, когда я проходила мимо коллекции Горация, кто-нибудь увлеченно листал меню, зарываясь в коробки с ожесточением диджея, выбирающего пластинку.

Я представилась еще раз и объяснила, что теперь официально здесь работаю. Гораций поднял палец (минуточку!), исчез в недрах книгохранилища, а затем появился снова, с шаткой стопкой книг в руках. Как он собрал ее с такой скоростью — в голове не укладывалось. Может, у него были заранее заготовлены тематические подборки для каждого? Он сел и принялся раскладывать книги.

— Вот тут у нас репродукция брошюры, которую издала гильдия пекарей, Лондон, примерно, хм, тысяча шестисотый год, очень мило. И «История еды». Она довольно современная, — с явным сожалением сказал он, — но там хороший кусок про выпечку. А тут у нас… А, точно… — он бухнул на стол целую папку. — Тут у нас записки Эдварда Брауна о «Книге Хлеба Тассаджара». Красивый почерк, правда? Только не вытаскивай отдельные страницы. Ну и конечно, тебе стоит прочесть Ибн Бутлана. Вот здесь его классический труд, «Такуинум Санитатис», напечатан около тысяча пятисотого. Там есть место, где он ратует за цельнозерновую муку, и я склонен подчиняться. Ну и конечно… — Гораций пролистал «Такуинум Санитатис» в поисках нужной страницы, нашел и повернул книгу ко мне. — Вот это, — сияя, сказал он, — первое печатное изображение моркови.

Книга выглядела очень старой, и мне не хотелось ее брать.

— Возьми-возьми, — воскликнул он. — Это же просто основополагающий документ.

Я глянула на текст под картинкой.

— Но я не читаю по-латыни.

Гораций умерил пыл.

— Ладно, эту можешь оставить, но остальные возьми.

На следующий день я приплыла из Сан-Франциско на «Омебуши», открыла дверь ключом-костью, загрузила транк в память своего отремонтированного Витрувианца‐3 и следующие шесть часов провела, обучая его замешивать тесто.

Я положила руки ему на локти и руководила его движениями. Это было фрагментирование задачи. Стоило мне остановиться и сказать «вот так», как Витрувианец издавал тихий одобрительный гудок и запоминал не только само движение, но и контекст — картинку на камерах, температуру и давление на сенсорных датчиках. Завершая последовательность, я отступала назад и говорила Витрувианцу: «Теперь ты».

Таким образом Витрувианец старой модели, в память которого я загрузила главную ветвь разработки, повторил все ужасы моих первых подходов к выпечке.

Вот только он был пять футов ростом и соответствующей силы, так что все мои ошибки приобрели куда больший размах. Например, миска пролетела через весь стол к стене, оставив за собой белый мучной след.

Но в итоге я все-таки научила его смешивать ингредиенты, и мы перешли к замесу теста.

Витрувианец принялся запускать куски теста в воздух, как артиллерийские снаряды. Он был сильный, так что улетали куски далеко. Один из них чудом не врезался в барную стойку в кофейне, а еще один мне так и не удалось найти.

Я решила, что пока мы остановимся на смешивании компонентов.

Когда утром следующей среды Мэрроу-Фэйр распахнула двери, наплыв посетителей был огромный. Они что, все ждали открытия на летном поле, толкаясь среди коз? Между восемью и девятью утра космический корабль превратился в… фермерский рынок на космическом корабле. Клиенты в массе своей выглядели очень богатыми. Клетчатые костюмы у богачей из мира IT, сумочки из мягкой кожи у тех, чье богатство постарше.

Все это напоминало частную экскурсию по какому-нибудь музею, организованную специально для его богатых меценатов. Посетители, не торопясь и тихонько переговариваясь, заходили через главную дверь поодиночке, парами или маленькими группами. Я пока не сумела научить Витрувианца хоть чему-нибудь стоящему, поэтому мое рабочее место стояло в темноте и тишине, и все проходили мимо.

Ко мне подошел Гораций.

— Пройдемся? — предложил он. — Всегда интересно посмотреть, что предлагают другие.

Мы прошли мимо Грейси с ее чернобыльским медом, мимо продавца пещерных грибов; неподалеку мужчина и женщина процеживали смузи, в котором плавало… что-то живое. Орли, эльф с пикника, стояла у прилавка, заваленного сырами — призрачно-бледными, коричневыми, будто кожаными, с голубыми, зелеными и даже малиновыми прожилками. Самые большие головы она порезала на куски под разным углом, и получившиеся куски казались крупными мягкими самоцветами. Еще один мужчина продавал бейглы автоматически оптимизированной формы — их наружная часть была гладкая, как компьютерная модель. Продавец, парень чуть младше меня, выглядел сомнительно.

Рядом еще один мужчина продавал рыброгозубов, которые всю жизнь жили в трубах с водой, протянувшихся по коридорам склада. Его сосед чистил рыбу и прямо на месте жарил такос, заворачивая рыбу в тортильи из сверчковой муки и накладывая туда же салат из капусты, выращенной под розовыми лампами. Мы с Горацием взяли по паре тако и сошлись на том, что сочетание просто безупречное. Мы добрались до станции, где пекли из сверчковой муки, и Гораций поприветствовал ее владелицу.

— Анита! Это Лоис, мегапекарь. У нее работает робот.

А мне он сказал:

— Попробуй Анитино печенье.

Печенье было светло-коричневое, с темными зернышками.

— В Испании есть наскальные рисунки, которым тридцать тысяч лет, они изображают сбор и потребление насекомых.

Он сунул печенье в рот.

Когда мы отошли от сверчкового стенда, я спросила:

— А кто все эти покупатели? Что если кто-то из них сейчас скажет: «Да, конечно, Анита, я, пожалуй, возьму дюжину коробок сверчкового печенья…»

Гораций придвинулся поближе, он явно был рад посекретничать.

— Думаю, тут у нас сегодня представители лучших ресторанов мира — из Сан-Франциско, из Нью-Йорка, Лондона и Токио. Кто лучше них оценит наш прогресс? Все, что найдут у нас, они привезут на ужин в свои рестораны. Может, они еще и мистеру Мэрроу отчитываются.

Мы дошли до лимонной рощи. Там покупатели окружили молодую женщину. Это ее я видела в первый вечер — она тогда шла по пустому вестибюлю с кружкой кофе и отсутствующим взглядом.

— …максимально питательный продукт, — говорила она. Бейджик у нее на халате сообщал, что зовут ее доктор Джайна Митра.

Женщина передавала по кругу тарелку, на которой лежало несколько кусков чего-то, на вид совершенно несъедобного. Каждый брусок, завернутый в серебристо-зеленую бумагу, был белый, как личинка. На вид они напоминали призрачные батончики из воздушного риса.

Покупатели стали расходиться, тихонько переговариваясь. Джайна Митра, слегка прикусив губу, проводила их взглядом.

— Здравствуйте, доктор Митра, — сказал Гораций. — Это Лоис, у нее есть робот.

Джайна Митра поздоровалась, все еще следя взглядом за удаляющими покупателями, и рассеянно предложила нам попробовать ее продукт.

Я взяла один брусок и изучающе понюхала его. Он пах грязью, но не в плохом смысле.

— Вы сказали, это максимально питательный продукт. Это что-то вроде Суспензии?

Взгляд Джайны Митры оживился.

— Нет, — сказала она с натянутой улыбкой. — Это Лембас, он гораздо лучше. А вы пробовали Суспензию?

Когда я рассказала, что некоторое время только ею и питалась, доктор Митра явно была удивлена.

— Лембас — это совсем другое. Я объясню, но вначале, пожалуйста, попробуйте.

Я откусила кусочек, ожидая скользкого химического оттенка, знакомого мне по вкусу Суспензии. Но Лембас оказался на вкус теплым и понятным. Его можно было бы сравнить с гигантским картофельным крокетом, но Лембас был лучше. Его структура выдерживала идеальный баланс между пористой и хрустящей. Я съела брусок целиком.

Джайна Митра улыбнулась.

— Вам нравится?

На вкус Лембас был отличный, да и текстура поначалу была высший класс, но, оказавшись у меня во рту, он как будто бы слишком быстро стал смешиваться с моей слюной. Я почувствовала, как он прилипает к зубам.

— Да, — сказала я, — вкушно, но шлегка липковато.

— Угу, — согласно пробурчал Гораций. Ему никак не удавалось разжать зубы.

— Это все новые энзимы, — мрачно сказала Джайна Митра. — Я запишу.

Она метнулась за стойку, напечатала что-то на ноутбуке и вернулась к нам.

— А шо это?.. Погодите, — я провела языком вдоль зубов. — Что это за вкус?

Взгляд Джайны Митры посуровел.

— Ничего. Это не должно быть симуляцией. Я думаю, вкус еды должен отражать ее суть, правда? А по сути это суперпитательная суспензия из клетчатки, изготовленная in situ комменсальным сообществом микроорганизмов.

Джайна Митра очень меня впечатлила.

— Она содержит все необходимые нам витамины, минералы и питательные вещества. И все в нужных пропорциях. Массу белка. Гору клетчатки. Гору.

Гораций вновь обрел дар речи.

— Доктор Митра, вы наследник Пастера! — воскликнул он. — Повелительница микроорганизмов! Да это бы впечатлило самого Бруно Латура! Кстати, у меня есть одна его книга, которую вам необходимо прочесть…

Джайна Митра повернулась к машине, стоявшей за ней, занимая большую часть ее рабочего места: гигантский стальной цилиндр с сияющим логотипом на груди, от которого тянулся узел трубок и проводов. Одна широкая трубка вела к большой бежевой коробке — выглядела та очень скромно и непритязательно, всем своим видом как бы говоря «кто, я?», как это часто бывает с биотех-примочками.

— Это мой биореактор, — сказала Джайна Митра, и в ее голосе ясно прозвучала гордость — и на слове «мой», и на слове «биореактор». Она посмотрела на меня, готовясь все разъяснить. — Как вы, возможно, знаете, Суспензия собирается из нескольких органических прекурсоров. Грубо говоря, их просто закидывают в блендер, — по ее голосу было ясно, что она не одобряет простого смешивания. — А мои Лембас-батончики производятся в цельном виде микроорганизмами.

Я указала на ее блестящий цилиндр.

— Прямо вот в этом баке?

— В реакторе. Да. В нем я выращиваю культуры, и в нем же они производят батончики.

Она открыла один из огромных ящиков, заполненный подносами с чем-то вроде неглубоких формочек для маффинов. На каждом подносе зрел Лембас-батончик: легкая пористая мякоть высилась, как строительные леса, а края влажно поблескивали.

— Форма напоминает мне бретонский пирог, — задумчиво сказал Гораций. — Почти такая же изысканная, как у куинь-амана.

— А мне они напоминают микробные соборы, — сказала Джайна Митра.

Я подумала, не следует ли из этой метафоры, что сама Джайна Митра — создатель всего сущего.

— А почему бы не оставить их жидкими, как Суспензия? — спросила я.

У нее была целая гора ответов:

— Не те ощущения во рту. Страдает гигиена полости рта. Исследования рынка показывают, что жидкие суперфуды ассоциируются у людей с безрадостными литературными антиутопиями.

Это был хороший аргумент.

— И я не предлагаю людям есть Лембас целый день, каждый день, — сказала она. — Это просто быстрый перекус, можно съесть в машине. А еще он решает проблему голода: как только мне удастся стабилизировать колонию микроорганизмов, мы сможем производить его буквально везде. Поверьте, у меня нет цели заменить Лембасом все это, — она обвела рукой Мэрроу-Фэйр. — Я хочу заменить им фастфуд и всякую гадость, которую люди едят, когда терпение заканчивается.

— Например, сэндвичи из Старбакса, — уныло сказала я.

— Да будут прокляты эти сэндвичи! — буркнул Гораций.

Джайна Митра снова подвинула блюдо к нам.

— Еще по одному?

Я провела языком по зубам и нащупала обломки микробных соборов, застрявшие между ними.

— Спасибо, мне пока хватит.

— Приходите попробовать следующую партию, — сказала она. — Я разберусь с этими новыми энзимами. Все почти готово. Почти-почти готово.

От: Бео

Прямо сейчас я готовлю острый суп, твой любимый. Чайман перетащил комп на кухню (Шехри сказала ему, что он превращается во фриковатого анахорета), сгорбился над столом и сочиняет. До меня доносится «тынц-тынц» из его наушников. А что до моей матери, она лепит домашнюю вермишель и что-то напевает.

С этого все всегда и начинается. У нас с Чайманом есть про это шутка. На нее вдруг находит — и через минуту она уже поет во весь голос, просто не может с собой совладать. Сейчас она напевает свою любимую песню про переезды и отъезды, печальную, но в то же время счастливую.

Она очень, очень в мазгском духе.

Лоис, фотография, которую ты прислала — робот с миксером, — вдохновила меня! Я стал чересчур самодовольным, мне нужно больше экспериментировать! Для начала я сегодня взял немного закваски и подмешал ей в еду щепотку перца чили.

Она тут же умерла!

Кстати, мои запасы перца чили скудеют.

Но я не сдамся! Если ты тоже настроена на эксперименты, мы могли бы сравнивать результаты. Кстати, советую тебе брать для закваски муку получше. Я знаю, что в Америке сложно найти хорошую муку, но разница будет огромная.

Эта новая темнота

В следующую среду я была готова. Стоило первым покупателям войти, как их взгляды упирались в Витрувианца, и они начинали одобрительно перешептываться. Останавливались немногие: на Мэрроу-Фэйр было много угощений постраннее хлеба из закваски. Но вот что они хотели увидеть. Вот где они хотели быть.

Теперь я понимала замысел Беласко. Я была талисманом. Я была «вау».

Некоторые лица были мне знакомы из мира «Дженерал Декстерити»: молодой техдиректор; несколько известных инвесторов; программист, который вел блог про вино.

Двое парней остановились возле Витрувианца — парочка призраков, которые работали со мной в «Дженерал Декстерити». Я узнала их по кроссовкам.

— Вот это мило, — произнес один. — Не ожидал увидеть тут вэ три.

— Ты только посмотри на него, — отозвался второй.

— Такая рухлядь, чувак! Старые моторы были очень медленные.

— Вообще-то, — сказала я (ух, как это было приятно!), — у Витрувианца‐три точно такие же моторы, как у вэ четыре, пэкадэ двадцать восемь девяносто один, только у вэ четыре шасси легче.

Призраки наконец обратили на меня внимание.

— Погоди, — сказал первый. — Я тебя знаю, да? Ты… ты в Маркетинге работаешь, да?

Мое лицо загорелось, но усилием воли мне удалось охладить взгляд до абсолютного нуля.

— Вообще-то (ух, как приятно) я работаю в Контроле.

Призраки выхватили из-за пояса ножи и совершили ритуальное самоубийство.

Точнее, медленно отползли, и больше я их никогда не видела.

Грушеподобный покупатель в клетчатой рубашке остановился полюбоваться вначале Витрувианцем, а потом и буханками с веселыми рожицами.

— А что это, хмм, что, собственно, с ними такое? — спросил он.

Я объяснила грушеподобному в шотландке, что продаю хлеб из удивительной загадочной закваски, случайно попавшей мне в руки. И что, по-моему, этот хлеб очень вкусный и стабилизирует эмоциональное состояние. И что я не знаю, откуда берутся рожицы.

А… и еще — что тесто месил робот.

Он приподнял буханку, потыкал в нее пальцем и прислушался. На несколько секунд на его лице появилось то же выражение, что и на буханках. Он полез за кошельком. Теперь я была официально в деле!

К десяти утра я распродала весь хлеб. Мне пришлось развернуть покупательницу, и в ее глазах я увидела алчный блеск. Она вернется в следующую среду — вдруг поняла я. Она придет пораньше.

Я выключила свет на своем рабочем месте и решила пройтись, погрузиться в оживленную торговлю. Может, мне нужен еще один Фаустофен? Сколько хлеба может поглотить рынок, который открывается всего раз в неделю? Может ли из этого вырасти настоящий бизнес, настоящая пекарня? Заработаю ли я свои девятнадцать миллионов долларов?

Весь вестибюль, от края до края, был опустошен, вылизан подчистую. Стол Орли опустел, ее сыры, похожие на драгоценные камни, люди унесли в свои склады. Местные агрономы удалились в свои теплицы, залитые розовым светом. Холодильник рыботорговца стоял пустой, в сверчковой пекарне на подносах остались только крошки. Даже запасы Наза были истощены. У него закончилось молоко, и теперь он мог предложить покупателям только чистый эспрессо.

Единственным продавцом, у которого раскупили не все, была Джайна Митра. Она стояла возле дороги из желтого скотча, держа в руках блюдо Лембаса и улыбаясь последним покупателям, которые проходили мимо ее рабочего места по пути к выходу. Ее соборы были великолепны… но неаппетитны.

А дальше каждый мой день разделился на две части.

Я вставала раньше, чем когда-либо, и успевала застать новую, незнакомую мне часть утра. Я слышала щебет неизвестных птиц — раньше их переговоры заканчивались задолго до моего пробуждения. Автобусы так рано не ходили, поэтому я купила себе подержанный велосипед, заплатив его хозяйке пятьдесят долларов наличными возле Вело Руж Кафе, и стала ездить по своему новому маршруту: от Кабрильо-стрит забирала на юг, потом проезжала сквозь парк «Золотые ворота», и велодорожка выводила меня к Маркет-стрит, в конце которой возвышалось запертое здание Ферри-билдинг.

В этой новой темноте я подвозила свой велосипед к пирсу, где меня поджидала «Омебуши». Карл предлагал мне кофе из огромного термоса и мы вдвоем пересекали залив, и когда маленькая упитанная лодка заползала под мост, я чувствовала себя астронавтом, отправляющимся в путешествие на обратную сторону Луны.

В этой новой темноте меня приветствовала Мэрроу-Фэйр. Механическое «НИ СПЕРЕДИ НИ СЗАДИ» теперь звучало уютно и привычно. По всему вестибюлю разносился утренний плейлист Наза, полный надежды и лени. Даже в такой час здание не пустовало, кто-то (и обычно не один) всегда проводил ночь за работой. Вокруг разносились ароматы, жужжали таймеры, стрекотали сверчки.

В этой новой темноте меня приветствовала моя команда. Фаустофен ухал огнем, Витрувианец с тихим звуком пробуждался к жизни и немедленно приступал к работе — аккуратно раскладывал свои рабочие инструменты в линию. Формовать буханки ему по-прежнему не удавалось, но я научила его мыть посуду, и это было уже кое-что.

В этой новой темноте закваска с Клементстрит приветствовала меня, как щенок, тявкая и пузырясь, радуясь, что жива.

Список явлений в этой новой темноте:

— рябь на поверхности — как будто она смеется;

— вспышки света, напоминающие сигнальные ракеты, свет меняется из зеленого в розовый;

— крохотная ложноножка поднимается, как перископ, выдвигается и задвигается, а потом окончательно отступает обратно;

— разнообразные песни: не только подражания диску Чаймана, но и новые звуки, которые она услышала в ангаре, в том числе тихий, но безошибочно определяемый туманный горн;

— разнообразные запахи: всегдашний банан смешивается с запахом копченого, словно от далеких костров, а иногда и с бензином.

В этой новой темноте я пекла так быстро, как только могла: забирала у Витрувианца тесто, формовала буханки, закидывала их в пасть Фаустофена.

А потом, пока Витрувианец замешивал тесто для следующей партии, а закваска в печи делала свое дело, я открывала ноутбук и работала — отвечала на письма и делала код ревью. Я на удивление продуктивно работала в эти часы. Вначале я предположила, что все дело в ритме этой работы: короткие вспышки внимания чередуются с принудительными паузами, но потом решила, что все проще (что дело в другом): я просто была счастлива.

Чаще всего я забирала хлеб и плыла на «Омебуши» обратно в Сан-Франциско, все еще в темноте, чтобы отдать хлеб шефу Кейт. Я пекла хлеб и по средам, во время открытия. Я говорила: «Рука, новая команда. Поздоровайся!» — и посетители махали в ответ. Буханки возникали из недр Фаустофена и тут же исчезали. Вау! Когда хлеб заканчивался, я похлопывала Витрувианца по плечу, выключала его, закрывала сосуд с закваской, отправлялась обратно к «Омебуши» и смотрела, как из середины залива над Оклендскими холмами встает солнце.

Закончив, я отправлялась на работу.

Во время обеда я сидела за столом любителей Суспензии, но сама уже много недель ее не пила. Я ела свой собственный продукт: хлеб с маслом и джемом или с ломтиками авокадо, поглощая его с удовольствием под сочувственным взглядом Питера.

Под напором Бео я добыла муку получше. Дешевая мне тоже вполне годилась, но на этом новом этапе требовалось что-то более изысканное. Всего в пятидесяти милях от моего дома, на запад от Дэвиса, на мельнице продавали муку из местного зерна. Она была более чем вдвое дороже «Короля Артура», так что я решила начать с маленькой упаковки и провести эксперимент.

Закваске эта мука очень понравилась: закваска стонала и упивалась.

Но на этом мои нововведения не закончились. Я сходила в магазин в центре Окленда, где продавали соль всех видов и цветов — черную, розовую и синюю. Каждая разновидность блистала в отдельной стеклянной емкости, цены были указаны за унцию, а рядом лежала карточка с ее биографией, написанной от руки: здесь соль с берегов Гуджарата, тут — с бретонских равнин, там — из окрестностей Портленда.

Я медленно попятилась к дверям. Пожалуй, обойдусь пока солью «Даймонд Кристал».

На Мэрроу-Фэйр я провела переговоры с Грейси, хозяйкой чернобыльского меда, и при следующем кормлении подмешала закваске крохотную дозу. На следующее утро она сияла ярче, чем когда-либо, а улыбки на буханках выглядели слегка кривоватыми. Я сделала фотографию и поделилась своими открытиями с Беорегом.

Я стала здоровее.

Россыпь прыщей у меня на шее исчезла. Мои руки стали сильнее от работы с тестом, ноги окрепли от велосипеда. Мой зад обрел доселе невиданную форму. Даже с учетом хлеба, который я ела каждый день (и причем немало!), я похудела на десять фунтов. Я чувствовала себя крепкой и целеустремленной. Оценив свое отражение в ростовом зеркале, я развернулась и сплясала.

Вечерами (а если быть точной, то, скорее, днями), падая в кровать, я чувствовала настоящую усталость. Не чисто интеллектуальное ощущение «ладно, пожалуй, на сегодня хватит», с которым обычно уходила с работы, а что-то более глубокое, физиологическое.

Неделя проходила за неделей в дымке счастливого истощения.

В этой новой темноте каждые две недели на столе для пинг-понга меня ждал конверт, а внутри — чек от «Пателко Кредит Юнион» от имени ООО «Рынок Аламеда Тест» с угловатой подписью Лили Беласко. Моя зарплата минус комиссия рынка. Сумма была не то чтобы сногсшибательная — примерно одна десятая моей зарплаты в «Дженерал Декстерити» за то же самое время, — но почему-то эти деньги ощущались иначе, они были более мои.

В этой новой темноте я стояла возле стола для пинг-понга, глядя на горшок с закваской с Клемент-стрит и своего напарника — бравого Витрувианца. И на мощного Фаустофена. Я оглядывала ангар, омытый розовым светом, вдыхала запах рыбы и чувствовала: здесь зарождается что-то интересное и, возможно, важное, и я — его часть.

От: Бео

Мы опять переезжаем!

Шехри приняла решение внезапно, а мазги не подвергают сомнению это чувство. Мы едем в Берлин, и это просто идеально. Хоть Берлин и больше Эдинбурга, мазгская община там поменьше. Видишь ли, я мыслю стратегически.

Я только что закончил паковать вещи. Жаль, мы не можем взять с собой духовку. Она тут очень хорошая — английская, старая и красивая. Я сказал нашей квартирной хозяйке, что она могла бы продать ее в Интернете. Кто-нибудь в Калифорнии тут же купил бы ее, а потом еще столько же заплатил бы за доставку через полмира.

Я пока никому не рассказывал про мой ресторан. Значит, потренируюсь писать или говорить о таком. Шехри точно забеспокоится: нам положено всегда быть на вторых ролях. Леопольд забеспокоится, потому что он всегда беспокоится. Но я хочу столы! Я хочу вывеску на немецком и на мазгском. Я хочу дверь с маленьким колокольчиком, который будет звонить, когда кто-то заходит.

У меня будет свой собственный ресторан.

У меня будет свой собственный ресторан!

Архив едока

Было утро среды на Мэрроу-Фэйр, покупатели разошлись, ворота опять закрыли. Пока я убирала свое рабочее место, ко мне подкрался Гораций, и по его молчанию — ни тебе бурлящей лавины малоизвестных фактов, ни водопада подробностей — я поняла, что что-то будет.

Он взял буханку, и, держа ее на расстоянии вытянутой руки, сурово вгляделся в нее.

— Ты сама вырезаешь эти лица, да? Ты у кого-то этому научилась? Взяла из какой-то книги?

Я вытерла руки о фартук.

— Нет, — осторожно сказала я, — не из книги.

— Я так и думал, — он понизил голос. — Я тут кое-что обнаружил.

— И что же?

— А ты как думаешь?

Он взвесил буханку на ладони, а потом взял ее под мышку, как футбольный мяч.

— Пошли.

Я начала было протестовать, но он уже зашагал прочь.

— Пошли! Тебе надо это увидеть.

Он провел меня сквозь лимонную рощу к библиотеке, но не остановился возле книжных шкафов, а прошмыгнул сквозь них — в проход, которого я никогда раньше не замечала (или, если и замечала, думала, что он ведет в один из несчетных темных коридоров).

Так и было, но этот коридор был уставлен книжными шкафами — это было продолжение библиотеки Горация.

— Ну естественно, — сказал Гораций. — Когда я сюда переехал, у меня было две тысячи погонных футов материалов, и хранить это все в условиях архива… было недешево. Мистер Мэрроу заманил меня сюда в первую очередь перспективой неограниченного пространства для хранения.

Последние слова он произнес с ощутимым наслаждением.

Он повел меня вглубь коридора, который и сам по себе был неширокий, а стеллажи и коробки по обеим сторонам дополнительно сужали проход. Лампы холодного белого света были оснащены датчиками движения и сами пробуждались к жизни, почувствовав наше приближение.

По пути Гораций барабанил пальцами по краям полок и по крышках коробок. Я читала ярлыки на коробках. Включился обратный отсчет, как в машине времени: 1992, 1991, 1990. Гораций нарисовал девяткам длинные изящные хвостики.

За нашей спиной лампы с датчиками движения постепенно гасли.

Мы двигались в световом пузыре по тоннелю памяти.

— Это была случайная добыча, — начал Гораций. — Я раньше любил рыскать по развалам, такое у меня было хобби. У меня не было какого-то одного интереса — меня интересовала поэзия рубежа веков, отвергнутые кандидаты в УЛИПО и осадные орудия Жиронды. Но эта коллекция даже мне была в новинку! Он был великий едок, понимаешь? Джон Элиот Синклер из Сан-Франциско. Родился в тысяча девятьсот тринадцатом году, умер в тысяча девятьсот девяносто восьмом, той мокрой-премокрой зимой, один в своем огромном доме на Сакраменто-стрит. А в промежутке он поставил себе цель — поесть в каждом ресторане, который откроется в городе. И… — Гораций глядел на меня с ошеломленным видом. — И он сохранял меню. Он сохранил все меню!

— Мне казалось, обычно меню не принято забирать с собой.

— Думаю, он был очень обаятельный. Или плевать хотел на правила. Или и то и другое. Скорее всего, и то и другое.

— И сколько этих меню?

— Не у него одного была такая страсть. После того, как я купил его архив (заплатив только за перевозку, и ни пенни больше), я стал думать — а на что это я такое наткнулся. Архивы великих едоков — теперь я их собираю. Вот, смотри.

Он резко остановился и снял с полки книгу, пухлую, как фотоальбом. Он опер ее о стеллаж и открыл. Внутри в пластиковых файлах лежали винные этикетки, старательно отодранные от бутылок и разглаженные, каждая — с сопроводительной запиской, написанной витиеватым почерком. Дальше ждали другие альбомы. Автобиография любителя вина занимала целых четыре полки.

Когда думаешь об архивах, о документах, которые кто-то собрал и изучает, первым делом в голову приходят поэты, писатели, политики, ученые. Но почему кто-то не может увлеченно собирать архивы едоков?

Гораций шел дальше, я следовала за ним, впереди зажигались лампы. Годы текли вспять, и в районе 1979-го я заметила следы реорганизации архива: документы переложили из старых коробок, пятнистых и бугристых от времени, в новые свежесобранные.

На полу рядом с одной из коробок стояла чашка из Назовой кофейни.

Гораций обернулся.

— Я пересматривал коллекцию Луизы Бук — она представляет особый интерес, потому что Луиза пересеклась с Джоном Элиотом Синклером в Сан-Франциско. Синклер любил стейкхаусы. У Бук был другой вкус: она предпочитала калифорнийскую кухню.

— Сырую репу, сбрызнутую оливковым маслом? Что-то в этом духе?

— Не уверен, что адепты калифорнийской кухни назвали бы это ее самым головокружительным взлетом, но да, в общих чертах ты права. Так вот, в архиве Бук я нашел… нет, это не то… да где же оно?

Он листал меню, огромные, как газетные листы, написанные вручную и откопированные каким-то древним способом на толстой коричневой бумаге с изящными иллюстрациями, напоминающими картинки из викторианских детских книжек. Все меню были датированы 1979 годом.

Одно из них называлось «Японское стихотворение о смерти». Другое — «Жалоба сливы». Мне попался крохотный рисунок — связка морковок с кудрявой ботвой — и еще один — красавец-гусь.

Гораций наконец нашел то, что искал.

— Вот, — сказал он, протягивая мне листок. — Декабрь тысяча девятьсот семьдесят девятого.

Меню называлось «Пир для безответно влюбленных» и открывалось блюдом под названием «хлеб с закваской а-ля маск», которое подавалось с копченой солью и костным мозгом. К описанию прилагалась картинка: продолговатая грубоватая буханка хлеба, а на ее корке — ошибки быть не могло! — ухмылялась рожица.

Название ресторана было написано крохотным шрифтом на обороте меню, словно хозяева не хотели, чтобы их обнаружили. Я прочла его вслух: «Кафе Кандид». И посмотрела на Горация.

— Ты про такое слышал?

Он заморгал.

— Да, Лоис. Слышал.

Он странно посмотрел на меня.

— Что, никогда? Правда? Ну, может… Кулинарные книги «Кафе Кандид»? Такие в простых черных обложках, очень изящные… Два миллиона распродано?

Попадались ли они мне в книжном на Клемент-стрит? Может, и попадались, но…

— Лоис. «Кафе Кандид» — это очень важное место. Это кладезь.

Он покачал головой.

— Ты наверняка слышала имя Шарлотт Клингстоун.

— По телевизору-то? Я просто особо не смотрю…

— Вот что я тебе скажу, — фыркнул Гораций. — Ты ужинала, сама того не зная, в ресторанах, основанных ее учениками. Я это знаю наверняка, потому что все рестораны основаны ее учениками. Это величайшая и самая могущественная кулинарная мафия со времен двенадцати учеников Апиция, которые… Погоди! Ты же читала Эверетта Брума?

Пекарь в татуировках, по его книге я овладела азбукой хлебопеков.

Гораций торжествующе поднял палец вверх.

— Он тоже происходит из клана Кандид!

Взгляд Горация стал предостерегающим.

— Лоис, как же ты не знаешь, в чьем мире живешь? В мире Шарлотты Клингстоун.

Он поднял меню с изображением ухмыляющейся буханки.

— И, видишь ли, это становится интересно. Как хлеб с такой… гримасой попал на стол к Шарлотте Клингстоун? Как он оказался у тебя больше трех десятилетий спустя? Вас с ней что-то объединяет.

Он умолк, словно давая мне переварить такую неправдоподобную гипотезу.

— В общем, это очень интригующий документ. Дающий пищу для размышлений.

Лампа над нами погасла. Мы слишком долго стояли на одном месте.

— Так часто бывает?

— Довольно-таки, — сказал Гораций. — Но мне это не мешает. Это дает мне время подумать.

Некоторые время мы молча стояли и думали.

— Тебе надо пробиться к ней, — сказал Гораций в конце концов.

Он был прав.

Свет снова зажегся, и я увидела, что Гораций стоит на цыпочках и машет руками.

— Нужно немного движухи, чтобы свет зажегся.

Он стал нормально.

— Возьми с собой меню, я тебе отксерю.

Мы пошли к выходу, постепенно возвращаясь в настоящее.

Беспорядок в коридоре и яркие стикеры на полках и коробках, трепетавшие, как перышки, когда мы проходили мимо, ясно показывали: этот архив не спал. Гораций явно что-то задумал.

— Что ты делаешь со всем этим?

— Следую по пути, на который меня вывел архив Джона Элиота Синклера. Я понял, что еда — это самая настоящая история. Все, что мы едим, повествует о хитроумии и творчестве, об угнетении и несправедливости, причем гораздо ярче, чем любой другой предмет или источник. Разумеется, существуют книги об истории еды. Но все же… в них помещается не все. Поэтому я пытаюсь написать книгу.

Он вздохнул.

— И даже если у меня не получится — архивисты всегда этим утешаются, — возможно, я создам базу для кого-то мудрее меня.

Мы пошли дальше.

— Знаешь, это же я дал рынку имя. Я предложил его Лили. Я сказал: «Этот человек, наш спонсор, он ведет огромную тайную работу, как костный мозг». Лили повторила ему мои слова, а дальше раз — и это место называют МэрроуФэйр, «Костный Мозг». А потом, возможно, к его досаде, он и сам стал мистер Мэрроу. Удивительное слово, да? От староанглийского «mearg» — глубинная суть. Потайная сердцевина! В ее недрах создается наша кровь. Думаю, в этом и видит свою цель мистер Мэрроу — создать свежую кровь.

Показался выход из коридора. На другой стороне вестибюля сияла розовым теплица.

— И как, ему удается? — спросила я.

— Это не так-то просто — поменять культуру, — ответил Гораций. — Но я думаю, здесь происходят интересные вещи. Прибыльные предприятия, смелые вкусы… Может, даже, — тут он выпрыгнул на свет, — моя книга.

Теперь я понимала, что стеллажи, стоящие снаружи коридора, в вестибюле, были лишь верхушкой айсберга. Гораций метнулся от одного к другому и вернулся ко мне со стопкой книг.

— На, — сказал он. — Читай, образовывайся.

Вот что было в стопке:

«Кулинарная книга "Кафе Кандид", «Новая кулинарная книга "Кафе Кандид"» (обе в простых черных обложках), «Калифорнийская кухня: история «Кафе Кандид», большая и глянцевитая, и наконец потрепанная книжечка в бумажной обложке «Надо возделывать свой сад: Шарлотта Клингстоун и создание Идеального Места».

На обложке последней книги была изображена спокойная женщина с широким лицом — она стояла в саду в свободных брюках. Я узнала ее. Я знала Шарлотту Клингстоун! Она была в жюри в Ферри-билдинг. Это она была главным божеством. «Это все». У меня не было сомнений: это она сказала нет.

От: Бео

Ты пишешь про свою семью, что у вас нет никаких традиций. Когда я только прочел это, мне стало грустно, но потом я подумал об этом и даже стал тебе завидовать. Лоис, ты только подумай! Всем плевать, есть у тебя в ресторане столы или нет. Ты можешь строить роботов, печь хлеб или делать что угодно еще. Тебя вообще ничто не сковывает. Ты… легкая!

Мы приехали в Берлин. Квартира побольше прошлой, но очень темная. Шехри говорит, это ничего. Я все еще не рассказал ей про свой ресторан.

Чайман просит передать тебе, что он скучает по твоему городу возле залива. А я скучаю по твоему голосу в трубке.

Клуб Лоис

(продолжение)

Я пропустила одну встречу клуба — не специально, просто я была так занята, что напрочь о ней забыла. Неделю спустя я написала Лоис с Вудленд-Корт письмо с извинениями и заверила ее, что не забыла о них. «Нам не хватало твоего хлеба!!!!» — ответила она. С каждым разом она использовала все больше восклицательных знаков.

Когда я вошла, неся шесть буханок — одну чтобы съесть на месте, остальные — в качестве подарков, — Лоис внезапно замолкли. Я ожидала, что меня встретят как героя, но вместо этого они странно смотрели на меня.

— Что?

— Ты просто… совсем иначе выглядишь, — сказала Лоис-Училка.

— Ты выглядишь просто чудесно! — сказала Лоис из Компака.

— Правда иначе? В смысле?

— Ты просто… — Лоис-Училка подбирала слова. — Ты в прекрасной форме. Ты что, занялась йогой?

— Ты ставишь нас в неловкое положение, — хихикнула Старая Лоис. — Мы тут все такие же, как всегда, без изменений. Хотя для некоторых из нас и это достижение…

Мне захотелось выбежать в прихожую и посмотреться в зеркало.

Чтобы заполнить паузу, я начала пересказывать им события прошлого месяца. Они не знали про Мэрроу-Фэйр, и я им все рассказала.

— А я могу туда попасть? — спросила Лоис из Компака. — Звучит великолепно.

Я сказала, что рынок открыт раз в неделю, в среду утром, что вход туда только по приглашениям, но скоро он откроется для всех.

— Так ты, значит, пойдешь в «Кафе Кандид»? — спросила Лоис-Училка. — Как здорово! Мы с мужем там были сто лет назад, на двадцатилетие свадьбы.

— Надеюсь, ты подкопила денег, — сказала Старая Лоис. — Я слышала, там недешево.

— Я же туда не есть иду, — сказала я. — А проводить исследование.

— Я слышала, как она выступала в Клубе Содружества, — сказала Лоис-Училка. — Шарлотта Клингстоун. Очень эффектная женщина.

— А я ее видела в документальном фильме, — вмешалась Лоис-хозяйка.

— А я с ней встречалась на благотворительном вечере, — сказала Лоис из Компака. — В пользу грифов-индеек.

Казалось, они никогда не замолчат. Их энтузиазм меня удивил. И по мере того, как они говорили…

— Она три года прожила во Франции…

…я поняла.

— Да, она там познакомилась с мужем.

Шарлотта Клингстоун представляла собой недостижимый идеал. Богемная, но успешная. Гражданин мира, но при этом чтит традиции.

— С первым мужем. А теперь она замужем за поэтом.

Кто не хотел бы для себя такой жизни?

— А, точно. У меня есть его книга, посвященная ей.

— Это первую. А вторую он посвятил ее сливам.

— Ее сливам?!

— Нет, серьезно, сливам. Возле ресторана, на заднем дворе, у них растет очень красивое дерево…

— Ее сливкам! — хихикнула Старая Лоис.

— Может, я завтра его и увижу, — сказала я.

— Да-да, — сказала Старая Лоис между смешками. — Хоть посмотришь на эти ее сливы.

Ведьмино логово

В Сан-Франциско мало зелени, улицы напоминают пустынные лунные пейзажи, а вот в Беркли зелень буйствует. По пути от вокзала в «Кафе Кандид» мне пришлось обходить гигантскую живую изгородь, которая разрослась и перекрыла тротуар. Газонов не было; вместо этого местные жители выставляли гигантские ящики для цветов, а также выращивали собственные лимонные рощи и заросли мясистых суккулентов, которые, казалось, светились изнутри.

На улицах было пусто, но я чувствовала, как на меня смотрят сквозь тонкие занавески. Один квартал за мной тенью кралась толстая белка.

В одном месте корни огромной ивы пробились сквозь асфальт, а ее листья погладили меня по волосам.

Я вытащила телефон, чтобы еще раз посмотреть адрес ресторана, но этого не понадобилось: «Кафе Кандид» было отмечено на карте, как правительственное здание или природный памятник.

Погрузившись в тихий торговый район, я увидела вершину холма — темный силуэт, который закат окрасил в розовый, — и крутой лесистый склон с домами, окна которых на солнце казались белыми.

Я нашла ресторан. Он был втиснут между компьютерным магазином и салоном мобильной связи, где продавали задешево телефоны неизвестного мне бренда. Оба магазина вписывались в окружающий пейзаж, а вот «Кафе Кандид» — не особенно. Но это, конечно, было обманчивое впечатление: «Кафе Кандид» стояло здесь уже несколько десятилетий, а вот содержимое витрин постоянно менялось.

Огромное темно-коричневое здание причудливой формы будто слегка заваливалось на соседние дома — их стены, очевидно, поддерживали его. Черепичная крыша резко кренилась вниз. Короткая труба выплевывала лохматые клубы дыма.

Это было типичное ведьмино логово.

Дом-ресторан стоял в глубине, окруженный приземистым кованым забором. Ворота были открыты. Мои каблуки громко процокали по крытому шифером двору. Дверь была массивная, из темного дерева, с кованой железной ручкой, подобранной к забору. На двери были вырезаны узоры, напоминающие лабиринт. Мне захотелось приложить палец и найти выход из него. Завитки лабиринта были гладкие и блестящие, так что, видимо, мне не первой пришла в голову эта мысль.

На двери не было вывески, и все же я не сомневалась: это «Кафе Кандид».

Я постучала — точнее, попыталась: звука почти не было, как если бы я постучала по матрасу. Я взялась за ручку, приоткрыла дверь и юркнула внутрь, пока щель не успела закрыться.

Внутри молодая женщина в льняном халате водила шваброй по сияющим доскам пола. В воздухе стоял густой пряный запах мыла.

— Прошу прощения, — сказал я. Она подняла глаза. — Я к Шарлотте Клингстоун. Я звонила сегодня утром.

Женщина кивнула и пригласила меня следовать за ней.

Она проскользнула в темную прохладную столовую. Столы и стулья были сделаны из того же дерева, что и пол и стенные панели — возможно, всю эту комнату вырезали из одного гигантского цельного куска дерева. Все было мягкое и гладкое, отполированное временем. Я увидела свое отражение-тень в досках пола.

Если верить Горацию, это была самая суть, сердцевина. Святая святых. Те, кто сейчас тихонько трудится здесь — режет овощи, моет полы, составляет расписание, непременно в льняных форменных халатах, — все они в свое время откроют собственные рестораны, станут почетными гостями на телевидении и авторами популярнейших кулинарных книг. Я проникла в самую сердцевину калифорнийской кухни. Здесь, как и на кухне у шефа Кейт, из блютуз-колонок играл хип-хоп.

Женщина в халате скользнула дальше, на кухню, и я шла за ней, пригнув голову, стараясь ступать след в след, боясь кому-нибудь помешать.

И тут я увидела печь.

Она была грандиозна: со светлым каменным куполом, темными блестящими кирпичными стенами и зевающей пастью, из которой вырывались языки пламени. Жар стоял такой, что казалось, его можно потрогать. Проходя мимо, я увидела, как женщина-пекарь с красным лицом и огромными руками сует в печь длинную деревянную лопату и сильным движением вытаскивает наружу сразу две буханки, на вид грубоватые, потемневшие сверху. Ее хлеб выглядел еще более по-деревенски, чем хлеб Эверетта Брума, и походил на его далекого предка из тьмы веков, когда жизнь требовала большей суровости. Женщина выложила буханки на стол, к другим таким же, и еще раз закрутила лопату в воздухе, на сей раз просто для собственного удовольствия.

— Супер! — я не собиралась произносить это вслух.

Она меня услышала, и по ее лицу расплылась порочная ухмылка.

На столе я заметила пластиковую бадью с закваской. На ней красовалась наклейка с именем закваски: «Дрожж Вашингтон».

Женщина в халате ждала меня у следующей двери. Я последовала за ней в темное помещение — по сторонам на вешалках висели пальто, на полу стояли ботинки. Мы миновали небольшую уборную и подошли к приоткрытой двери. Женщина в халате легонько постучала и, дождавшись отрывистого приглашения войти, оставила меня наедине с тем, что ждало внутри.

Комната была длинная и узкая. Она была расположена в задней части дома, из высоких окон открывался панорамный вид на задний двор и сад, слегка скрытый вуалью из зарослей стручковой фасоли — она карабкалась по стеклу, и ее листья смягчали свет, падающий в комнату.

Сквозь плети фасоли мне было видно, как по саду ходили люди и наполняли корзины овощами — умиротворенные прислужники в льняных халатах.

Шарлотта Клингстоун сидела за маленьким письменным столом в пятнистой тени от фасоли. Перед ней стоял ноутбук и лежала огромная гора папок и бумаг, а рядом — не один, а целых три телефона. Когда я вошла, она что-то набирала на одном из них. Она посмотрела на меня с раздражением.

Да, это несомненно была она: главное божество с Ферри-билдинг.

— Я звонила, — сказала я. — Я говорила сегодня по телефону с неким Лоренсом, и он сказал, что у вас найдется для меня время… Примерно сейчас.

— Лоренс очень любезен, — сказала Шарлотта. Она приспустила очки, и узнала меня.

— Я вас знаю. Откуда?

Я не ожидала, что она меня узнает, но, может быть, тот факт, что в качестве приношения ей и ее свите я принесла не соленья, сыграл в мою пользу.

Я сказала, что я Лоис Клэри, что приходила пробоваться на фермерские рынки в Бэй-Эриа, но меня не взяли.

— Боже, надеюсь, вы не из-за этого пришли, — в ее голоси смешались досада и нетерпение.

Она аккуратно положила телефоны один к другому. Мне стало интересно, есть ли у нее под столом кнопка тревоги, чтобы позвать на помощь в случае конфликта с отвергнутыми фермерами или манерными гурманами.

— Я пришла, чтобы кое-что вам показать.

Я подошла поближе и достала из сумки копию меню от Горация.

— Вот это.

Она надела очки и уставилась в меню.

— Боже мой.

— Вы это помните?

— Погодите-ка минутку, — ее глаза скользили по странице. — Я немало таких сделала, знаете ли. Тысяча девятьсот семьдесят девятый. Какая древность.

Ее лицо смягчилось.

— Ах да. Вспомнила.

Она посмотрела на меня.

— Откуда у вас это?

— Мой приятель, Гораций…

— Портасио. Ну конечно! Он целую гору всего собрал, я и не знала, что про меня там тоже есть.

— А еще у него есть все ваши кулинарные книги.

— Мои кулинарные книги есть у многих. Но этих меню теперь уже ни у кого нет, даже у меня, к сожалению.

— Я хотела задать вам один вопрос. Про одно блюдо.

— Пожалуйста.

— Этот хлеб из закваски а-ля маск, откуда он взялся? Что это за блюдо?

Снаружи в саду копошились прислужники.

— Самая интересная часть меню, да? — Клингстоун призадумалась. — И не такая уж очевидная. Вы пекарь, если я правильно помню? Да, понимаю, почему он вас заинтересовал. Ну хорошо.

Она встала, взяла под мышку одну из папок, в каждый карман кофты сунула по телефону, один оставила на столе.

— Тогда пойдемте, я объясню.

Она повела меня по лабиринту — мимо туалета, мимо пальто — обратно в кухню. В присутствии Шарлотты Клингстоун кухня преобразилась. На первый взгляд, ничего не изменилось, стук ножей продолжался в том же темпе, но вокруг нее в один момент возникло потрескивающее поле всеобщего внимания.

— Где Лоренс? — спросила она. — Найдите его, пожалуйста. Нам требуется его память.

Прислужники кинулись врассыпную.

Клигстоун подошла к мощной женщине-пекарю.

— Мона, — мягко сказала она (женщина просияла), — это Лоис. Она печет.

Взгляд Моны посуровел. Я вторглась в ее владения.

Клингстоун взяла одну буханку и слегка постучала по ней снизу.

— Чудно, — пропела она, затем вернула буханку на место и приспустила очки.

— Я всегда считала, что важность закваски преувеличена. Люди рассказывают безумные истории, ах, мне моя досталась от такого-то и такого-то, сестра Брунгильда приготовила ее в Гетеборге сто лет назад, — что-то в этом роде, но на самом деле все закваски примерно одинаковы.

— Согласна, — сказала Мона. Как будто у нее был выбор!

— Но, — продолжала Клингстоун, — одно исключение все-таки было. Много лет назад. Посмотри, — она протянула Моне мое меню. — Тысяча девятьсот семьдесят девятый год, видишь? Мы только начинали. Все происходило в доме Хэрриет Грейлинг, мы были ее безумные молодые друзья, устраивали в ее салоне грандиозные ужины, — похоже, Клингстоун вспоминала те времена с долей скептицизма. — Там была совсем другая кухня. Крохотная.

Она нетерпеливо оглянулась.

— Да где же Лоренс? Мне нужно, чтобы он кое-что вспомнил.

Еще пара прислужников со всех ног кинулись на поиски Лоренса.

Она обернулась к нам с Моной.

— Ее дом стал проходным двором, но Хэрриет не возражала, она наслаждалась. И однажды, кажется, летом, появился Джим Бескьюл, он был чей-то друг, не помню чей. Лоренс!

Еще один прислужник испарился.

— Он пожил в Европе, и там познакомился с женщиной. Они жили вместе в Брюсселе. Она, по-видимому, потрясающе готовила, пекла хлеб. Он влюбился. Потом она уехала, а у него кончились деньги. И тогда он вернулся — без гроша в кармане, все, что у него было, — это одежда и закваска, которую она ему оставила.

Прислужники, оставшиеся на кухне, подались вперед, чтобы услышать конец истории. История и правда была хороша. Или сказка?

— Джим Бескьюл целыми днями играл на гитаре и пел грустные песни — кажется, у него была своя группа, точно не помню. Мне нужен Лоренс! Но вот что было неожиданно: каждое утро он пек хлеб. Его научила та женщина. Хлеб был чудесный, но… — она умолкла и перевела взгляд с Моны на меня, ожидая вопросов.

— Но тут уж ничего поделаешь: на каждой буханке было лицо. Странное, угловатое… — она скорчила рожу — исступленную маску, которую я сразу узнала, — затем снова стала собой. — Нам было все равно. Мы тогда видели много чего и постраннее. Джим пек хлеб каждый день месяцев шесть. Мы платили ему что могли. Он откладывал, пока не накопил на билет обратно в Европу.

Мону история увлекла.

— Чтобы вернуть эту женщину?

— План был такой. Мы устроили ему прощальную вечеринку.

Шарлотта Клингстоун указала на меню — «Пир для безответно влюбленных».

— Тогда названия в этом духе нам сходили с рук, — она улыбнулась и словно забылась на минуту. — Кто-то… не помню, кто; да где же Лоренс, он всегда все это знает… Кто-то пытался поддерживать эту закваску, но она просто… — Клингстоун развела руками. — Мы говорили, что она умерла от разбитого сердца.

Открылась дверь, и в кухню ворвался один из прислужников, таща за собой худого лысого мужчину примерно того же возраста, что и сама Клингстоун. Под мышками мужчина нес по бутылке вина.

— Наконец-то! — воскликнула Клингстоун.

Волосы пушистым ореолом окутывали его череп.

— Что такое, милая?

— Ты был мне нужен, чтобы рассказать историю, но я уже закончила. Помнишь Джима Бескьюла?

— Я помню его хлеб, дорогая.

Клингстоун протянула ему меню, и, пока он читал, сказала мне: «Это Лоренс, мой муж. Но во времена этого меню он еще не был моим мужем».

Лоренс поднял голову и сухо сказал:

— Тогда я был всего лишь ее любовником.

— В общем, — сказала Клингстоун, — я сто лет не вспоминала про этот хлеб. Он был великолепен!

Было ясно: Мона предпочла бы, чтобы эту историю Клингстоун рассказала лично ей. Мона обратилась ко мне:

— Так ты пекарь? Работаешь у Брума?

Я проникла в святую святых, к самому источнику, и теперь она проверяла, достойна ли я. К ее любопытному взгляду присоединились взгляды Клингстоун и Лоренса, и мне захотелось их впечатлить.

— Я работаю на Мэрроу-Фэйр, — сказала я. — На рынке на Аламеде, вы о нем?..

На лице Клингстоун словно опустились подъездные ворота. Она начала было говорить, но вместо этого только пробулькала что-то невнятное, а по лбу ее заскользили тени недовольства.

— Мэрроу-Фэйр, — повторил Лоренс, словно пробуя это название на вкус. — Ты слышала о таком, милая?

— Да, — сказала Клингстоун. — От Портасио и остальных.

— От Горация?

— Он мой приятель, — сказала я. — Это он нашел это меню, — для Лоренса я решила пояснить. — Это рынок нового типа.

— Очень продвинутый, — вклинилась Клингстоун, и на губах у нее заиграли другие характеристики, которые она оставила при себе. — Его основатель считает наш ресторан устаревшим и даже немного смешным.

Я почувствовала вибрации, исходившие от прислужников. Если бы Клингстоун приказала им забить меня до смерти скалками и черствым хлебом, сомнений нет: они повиновались бы.

— Ну что вы, — забормотала я. — Ну конечно нет. В смысле я особо ничего про него не знаю, я просто пеку хлеб. У меня робот есть.

Мона посмотрела на меня с жалостью.

В одном из карманов у Клингстоун зазвонил телефон. Она посмотрела на экран и сказала: «Извините, опаздываю — звонок». Перед тем как удалиться обратно к себе в лабиринт, она на секунду задержалась и обернулась ко мне. Ее взгляд был холоден и не до конца понятен.

— Жаль, что я рассказала вам эту историю.

Лоренс проводил меня к выходу из «Кафе Кандид». Проходя сквозь столовую, он выудил из белой картонной коробки бутылку.

— Передайте Горацию, ему понравится. Извините Шарлотту. Хотя, вообще-то, нет, этот ваш Мэрроу-Фэйр, кажется, и правда так себе, — сказал он снисходительно. — Но все меняется, не правда ли? Ну неважно, мы не изменимся. Приходите как-нибудь на ужин. Если не ошибаюсь, на весну есть свободные места.

От: Бео

Так удивительно, что закваска уже однажды побывала в Сан-Франциско!

И особенно что ее привез не кто-то из мазгов.

Я даже немного возмущен: кто он вообще такой, этот Джим Бескьюл?

Чайман закончил свой альбом. Там семь треков, Чайман назвал его «Мазгские кассеты». Думаю, он никогда в жизни не видел кассеты. Шехри очень беспокоится: она не хочет, чтобы он использовал слово «мазгские», и мне это очень на руку. Я сказал ей про ресторан, а она и бровью не повела. Прости, Чайман!

Прикрепляю альбом. Какие-то песни мне нравятся больше, какие-то меньше (те, где очень много «тынц-тынц»), но вообще я очень горд, что мой брат сделал что-то свое.

Джим Бескьюл

Гугл открыл мне, что где-то в интервале между серединой 1970-х и настоящим моментом Джим Бескьюл стал виноделом в округе Мендосино. На сайте винодельни под названием «Трейдкрафт» я нашла его фотографию — мужчина лет шестидесяти с лишним, с щетиной на подбородке и кудрявыми седыми волосами до плеч. Возможно, на свете не один Джим Бескьюл, но эта фотография развеяла мои сомнения: он выглядел как человек, способный поселиться в ресторане в Беркли, где подают сырую репу.

Дорога была долгая, три часа. Я слушала радио, пока оно не перестало ловить, а потом переключилась на Чайманов альбом с ремиксами, где каждый следующий трек был чуть быстрее предыдущего. Когда темп стал невыносимым, а грустные мазгские голоса начали срываться на визг, я остановила воспроизведение и вернулась к началу: необработанные тембры со спокойным аккомпанементом лучше подходили к этим пейзажам.

Туман превратился в морось, которая скапливалась у меня на лобовом стекле. Я ехала еле-еле, периодически прижимаясь к краю дороги, чтобы пропустить грузовики — они с ревом проносились мимо, оставляя за собой шлейф выхлопных газов. Я еле-еле, постоянно переключая передачи, одолела подъем и выехала на шоссе, которое медленно вело меня к цели.

Бунвилль — это короткая полоска магазинов и ресторанов, сгрудившихся вдоль сто двадцать восьмого шоссе, там, где оно проваливается в золотистое лоно Андерсон-Вэлли. По обеим сторонам шоссе тянулись виноградники, кое-где попадались паршивенькие дегустационные залы. Местная пивоварня выращивала здесь хмель, и вдоль дороги по проволоке вились бледные побеги. Я проехала мимо толстомордого отеля, который возвышался над крохотным городком, подумала было остановиться, но решила, что лучше на обратном пути.

Мой телефон тут не ловил, но я заранее загрузила карту, так что меня вел навигатор. Я съехала с шоссе на грунтовую дорогу, испещренную лужицами, и через одну милю увидела деревянную вывеску «Трейдкрафт». Дорога провела меня сквозь сети эвкалиптов, затем спустилась и по широкому мосту пересекла быстрый ручей. Тум-тум-тум — застучали доски под колесами. Мотор слегка заворчал, когда я заехала на парковку, усыпанную гравием, где под дождем стояли еще две машины.

Винодельня оказалась длинным зданием, похожим на бревенчатый барак. Маленькая вывеска указывала на дегустационный зал. Там за барной стойкой сидела женщина средних лет, поглощенная романом Томаса Пинчона, который она отложила, завидев меня.

— Добро пожаловать в «Трейдкрафт»! Не лучшая погода для дегустации, правда? Вы одна или с кем-то?

Я сказала ей, что приехала одна и что мне нужно видеть Джима Бескьюла.

— Он пошел в отель — оставить пару чемоданов. Скоро вернется. Могу я предложить вам дегустацию, пока вы ждете? Меня зовут Барбара.

Я поддалась, стянула куртку и положила ее на сумку, в которой лежала буханка хлеба (в те дни я всегда носила с собой хлеб). Я попробовала три вида красного вина и два — белого, а Барбара тем временем аккуратно меня прощупывала и выяснила, что я живу в Сан-Франциско («Люблю этот город»), работаю программистом («Сейчас что, все работают с компьютерами? Похоже на то»), а еще пеку хлеб («Вы уже были в булочной напротив отеля? У них потрясающие сконы. Потрясающие!») и привезла буханку для Джима Бескьюла.

— Как это мило с вашей стороны! Думаю, он вот-вот вернется. Напоследок попробуйте вот это, «Трейдкрафт гевюрц». Это вино прославило Джима Бескьюла.

Она откупорила бутылку и налила каплю вина в узкий бокал. Вино тускло поблескивало, как ртуть.

— Вы слышали про ботритис? — она произнесла это слово очень четко, чуть ли не по слогам. — Его еще называют «благородная гниль». Это вино из заплесневелых ягод. В смысле, им нарочно дают заплесневеть. Это придает вину аромат — вы почувствуете.

Я отпила чуть-чуть. Вино было тяжелое, очень сладкое, но при этом едкое, с долгим послевкусием. Барбара налила себе почти полный бокал и, прикрыв глаза, поднесла его к губам.

Мы обе сидели, тихонько потягивая вино, когда я почувствовала порыв холодного мокрого ветра. Барбара открыла глаза.

— А вот и он!

Джим Бескьюл был невысокий и поджарый, в свои шестьдесят он вел себя как мальчик. Его подбородок зарос светлой щетиной, а волосы были собраны в аккуратный хвост.

Я представилась, и он пожал мне руку. Выглядел он откровенно озадаченным.

— Вы Джим Бескьюл, который пек хлеб в «Кафе Кандид»?

Его брови взлетели вверх.

— Не уверен, что я… Но я его, конечно, помню. Но откуда вы знаете?

Вместо объяснений я втащила сумку на стол, вынула буханку и шмякнула ее перед ним.

Он посмотрел вначале на меня, потом на буханку и улыбнулся. Буханка, само собой, улыбнулась в ответ.

Он повел меня из дегустационного зала в захламленную кухню, где в беспорядке стояли ящики вина, а также валялись круги сыра и висели связки сосисок, похожие на сонных летучих мышей. На деревянном столе стоял целый строй банок с разными джемами, а рядом лежала половина буханки, накрытая полотенцем с голубыми цветочками.

Бескьюл сдернул полотенце, и под ним буханка оказалась круглой, с толстой корочкой, блестящей на зависть Эверетту Бруму. На корочке не было лица, зато была замысловатая спираль.

— Узор — ваша работа? — спросила я.

— Думаю, вы знаете, что нет, — ответил Бескьюл.

Вот что он мне рассказал.

Готовясь воссоединиться со своей возлюбленной в Европе — по крайней мере, так он думал, — Джим Бескьюл оставил закваску у своих родителей в Санта-Росе и поделился с ними своими подозрениями: что закваске для процветания необходима музыка.

— В Брюсселе у нас ничего не вышло, — рассказывал он. — Эх! Она жила в маленькой квартирке с окнами в переулок. Выращивала на балконе травы. Она знала всех на свете и всем помогала, по мелочи, да и не только. Я был влюблен по уши! И конечно, придумал себе ее, пока был в Америке. А когда я вернулся, она уже встретила другого — какого-то потрясающего грека. У меня не было шансов. Так что некоторое время я скитался, занялся другими вещами.

— Какими?

— Да разными. Вернулся я только в тысяча девятьсот восемьдесят пятом, и оказалось, что у папы все еще жива моя закваска. Он все это время о ней заботился, — Бескьюл рассмеялся. — Ставил ей «Грейтфул Дэд»!

Так, значит, это благодаря отцу-фанату на корочке его хлеба проявилась хипповская спираль-завиток.

— Я до сих пор ставлю ей их каждый вечер. Пиратские диски.

Но как? Но почему?

— Вот моя теория, выработанная за годы самообмана. Эта закваска использует музыку как способ… синхронизации. Она помогает дрожжам, или чему там еще, делать правильные вещи в правильное время. Но будьте осторожны.

В смысле, осторожна?

Бескьюл сухо рассмеялся.

— Я пробовал и другую музыку, так, ради эксперимента. Знаете, эту классическую мелодию — «Полет шмеля»? — он просвистел первые стремительные такты. — Я оставил ее одну минут на пятнадцать, не больше. А когда вернулся, она вылезла из контейнера. Она была повсюду!

Он сурово оглядел меня.

— Вы что-то такое наблюдали?

Я призналась, что нет. Закваска с Клемент-стрит была паинькой.

— В общем, будьте осторожны. Музыка правда важна. После того случая я думал, что все-таки заморил ее. Она несколько недель еле-еле булькала. Теперь ставлю ей только «Грейтфул Дэд», от них ей хорошо.

Я проследовала пальцем за изгибами спирали, держа руку над буханкой.

— Вам не кажется, что это… офигенно странно?

Он пожал плечами.

— Я кое-что почитал. Как это все работает — это просто невероятно. Вы наверняка слышали про бактерий у нас в кишках, что они как второй мозг. В одной лаборатории — это недавнее исследование — ученые подключили дрожжи к Интернету. И можно залогиниться и изменить их ДНК.

Звучало это дико.

— Я имею в виду, в мире есть куча более странных вещей. Если хотите в этом убедиться, просто возвращайтесь сюда осенью и посмотрите на виноград.

— На тот, что с плесенью?

— Вы когда-нибудь слышали о виноградных клонах? Нет? Ну ладно. Приходите осенью.

Перед тем, как уйти, я задала ему последний вопрос.

— Кто она была? Эта женщина, которая дала вам закваску?

Он покачал головой.

— У нее было очень странное имя. Но красивое.

По пути обратно я остановилась у бунвилльского отеля. Я прошла по сумеречному холлу в маленький пустой бар, и когда появился бармен, он же распорядитель отеля, я заказала бокал гевюрцтраминера «Трейдкрафт».

Через открытую дверь я видела, как на кухне работают люди, готовят ужин. Я представляла, как сюда впишется робот из «Дженерал Декстерити» (обученный готовке!). Уничтожит ли это местную кухню или, наоборот, улучшит? Я не знала.

Я медленно потягивала вино, обдумывая задачу с яйцами.

Я думала, какую еще музыку могу поставить закваске. Существует ли альбом или песня, после которой корочка будет выглядеть просто… обычной?

Распорядитель (бармен?) вернулся и спросил, буду ли я ужинать. Я спросила, что у них на ужин, и он ответил: жареная курица и салат панцанелла с садовыми помидорами и крутонами из домашнего хлеба.

Я сказала ему, что мне надо возвращаться в офис.

От: Бео

Видела бы ты лицо моей матери, когда мы с Чайманом спросили ее про Джима Бескьюла! Она сказала, что не вспоминала этого имени уже лет тридцать.

В общем, когда он снова явился в Брюссель, Шехри была потрясена. Она отказала ему (она сказала нам, что ей было его жаль, но он был слишком маленький и совсем не умел готовить). Точнее, умел печь хлеб, но этому его научила она. И потом, был еще один мужчина, грек — еще до Леопольда (когда мы все это обсуждали, моего отца не было дома, и, думаю, это к лучшему).

Я ее понимаю — насчет готовки. Это очень важно для мазгов, особенно в начале отношений. Как их вообще начинать, если не можешь заманить другого своим острым супом?

От: Бео

Это был не эвфемизм!

Задача с яйцами

В последний год в колледже по настоянию преподавательницы, которая занималась историей сборочного конвейера, я решила сделать свой собственный проект: выяснить, когда в промышленном производстве впервые использовали компьютер. Целый семестр я копалась в библиотеках Ист-Лансинга и Анн-Арбора, нарыла несколько очень ранних упоминаний о компьютерах, но не сумела убедить ни Эвелин Симмонс, ни саму себя в том, что выполнила поставленную задачу. Тем не менее она поставила мне четыре и сказала, что я овладела важными навыками.

И вот сейчас эти навыки должны были мне пригодиться.

Я намеревалась решить задачу с яйцами!

Я почитала про анатомию и физиологию. Я закупилась учебниками по физиотерапии и дисками для студентов, изучающих хореографию. Я обнаружила программу производства некой компании «Анатомикс», которая умела точно воспроизводить изгибы тела, и обшарила все меню, от первого до последнего пункта. Гораций помогал мне в моих исследованиях: он тоже искал в Интернете и притаскивал мне каждый день по три исследования по кинезиологии — когда он шваркал их на стол, страницы были еще теплые после печати.

Иногда, сидя за длинным столом, читая и перечитывая эти статьи, попивая капучино чашку за чашкой, я задавалась вопросом: кто все это оплачивает?

Хозяин рынка, известный всем как мистер Мэрроу, был загадочной фигурой. Гораций предполагал, что наш хозяин был отпрыском местного старинного рода, который заработал свое богатство, окормляя Берег Варваров. Наз был настроен более параноидально, он был уверен, что мистер Мэрроу среди нас. «Может, это вообще Гораций!» От других я слышала, что мистер Мэрроу — это, конечно же, Энтони Бурден, стопудово Ферран Адриа и несомненно Сергей Брин.

Каждый день я приносила из кладовки упаковку яиц и ставила их перед Витрувианцем. Он брал яйца по одному и уничтожал.

Я представляла, как мистер Мэрроу смотрит на внезапно выросшие счета за яйца и вопрошает: «Да какого?..»

Витрувианец сделал сто подходов без видимых улучшений. В ЦОЗе его собратья так перевели тысячи яиц. (Что с ними происходило дальше? Мы ели их на завтрак в виде омлета? Надеюсь, что да.) Проблема была не в роботах. Проблема была в самой этой задаче, которая никак не давалась «АрмОС», хоть он и освоил множество других. Роботы на «АрмОС» могли собрать телефон, а яйцо нормально разбить не могли.

Но мне ли было их критиковать? Мой собственный опыт разбивания яиц был крайне ограничен: на последнем году колледжа я стала печь печенье из смеси, к которой надо было добавить только яйца и немного масла, причем в те времена я, естественно, не пыталась разбивать яйца одной рукой, как это должен был делать Витрувианец. И даже учитывая это преимущество — две руки — я разбивала яйца чудовищно неуклюже, щедро роняла скорлупу в смесь для печенья, а потом вытаскивала кусочки по одному.

Если я рассчитывала обучить этому искусству Витрувианца, вначале мне нужно было овладеть им в совершенстве самой.

Я открыла сайт с видео, ввела в поиске «как разбить яйцо», и сайт выдал мне тысячи ответов. Я открыла первое видео и посмотрела, как чья-то одинокая рука разбивает яйцо о край стеклянной миски, а потом раздвигает половинки — два пальца тянут в сторону одну, два — другую. Рука все это проделывала до неприличия изящно. Я попыталась повторить за ней, и пятно желтка растеклось по моей ладони.

Я ощутила солидарность с Витрувианцем. Мы с ним находились на одном уровне.

Но между нами была разница: я быстро училась.

Шмяк-хрясь-оп — уже через несколько попыток у меня получалось так же аккуратно, как у моего бестелесного учителя. Шмяк-хрясь-оп. Для этого есть специальный термин — «обучение по одному примеру». Ты один раз что-то видишь, а потом делаешь это сам. Программисты, которые занимаются искусственным интеллектом и автоматическим перемещением, говорят об этом с благоговейным трепетом.

Освоив искусство изящного разбивания яиц одной рукой за если не один, то три захода, я решила перейти к более сложной задаче: понять, как это работает. Я попыталась делать каждый шаг как можно более осознанно — вот мускулы, вот жилы, вот подушечки пальцев. Шмяк-хрясь-оп. Шмяк-хрясь — и снова пятно желтка на ладони. Я разучилась разбивать яйца так же быстро, как научилась. Шмяк… Но яйцо даже не треснуло. Пальцы у меня дрожали.

Целую неделю я каждый день повторяла эту последовательность. Кульминацией каждого захода было несколько идеально удавшихся попыток — яйцо разбивалось, и легкими движениями ладони я раздвигала половинки скорлупы. Но заканчивались все заходы одинаково: я была так поглощена самой идеей осознанности — проприоцепцией! — что то била и била яйца о край миски, не нанося им ни малейшего ущерба, то уничтожала их полностью, как Витрувианец. Наша эффективность была примерно одинакова. Я ничему не могла его научить.

После этого я сердито выбрасывала скорлупу, чувствуя себя расточительной дурой, а потом принималась в раздражении ходить туда-сюда по вестибюлю.

Я ходила и смотрела, как другие люди работают.

Наз словно играл музыку на своей кофемашине: щелкал портафильтр, шипел пар, булькало молоко, позвякивало блюдце. Анита, замешивая тесто из сверчковой муки, глядела в пустоту с отсутствующим видом, словно за нее думали ее руки. Вот к чему я стремилась. Да даже Джайна Митра: когда она перемещала образцы из своей микробной фермы в секвенатор ДНК, ее руки и ноги словно жили сами по себе. А сама она была где-то еще, с затуманенным взглядом и водоворотом мыслей. Он могла бы работать с закрытыми глазами.

Точно!

Я кинулась обратно на свое рабочее место, открыла компьютер и убедилась, что он синхронизирован с последними обновлениями «АрмОС». Это будет так просто! И так мощно.

До этого момента весь мой вклад в базу кода заключался в крохотных усовершенствованиях — кропотливой вышивке на плотном гобелене проприоцепции. А еще я написала панель отладки для интерфейса, но ни за что не призналась бы в этом.

А теперь я с чистого листа создала модуль. Короткий, в коде не было и ста строк, идеально выстроенный вокруг одного-единственного действия. Постепенно, шаг за шагом, я отключила координацию движений, а потом загрузила новый код напрямую в движок PKD2891. Большинство людей не подозревает, что так можно сделать: у всех у них были свои микроконтроллеры памяти, которых как раз хватало на следующий этап. Затем шаг за шагом я снова вывела в онлайн систему координации.

Я закончила свой новый модуль, назвала его, попыталась скомпилировать, получила уведомление о нескольких позорных синтаксических ошибках, исправила их и снова скомпилировала, перепрошила Витрувианца новым кодом и скомандовала: «Попробуй снова».

Он взял яйцо, легонько сдвинул, немного помедлил, а потом слегка ударил его о край миски. После этого в дело включился мой новый модуль. Датчик координации движений отключился. Рука не вырубилась, не ослепла, она просто как будто моргнула. Меньше ста миллисекунд, и в этот момент мой новый модуль сказал: «Давай».

В пакете контроля кода «АрмОС» я создала нечто новое — маленькую область без обратных связей или самосознания — и назвала ее «Уверенность».

Белок и желток вытекли в миску, а чистая скорлупа осталось в шестипалой ладони Витрувианца. Рука развернулась и аккуратно бросила скорлупу в маленькую плошку, которую я подготовила специально для этой цели (до этого момента она ни разу не пригодилась).

Я решила задачу с яйцами, причем самым простым способом на свете: не добавила код, а убрала! В момент моргания Витрувианца больше не смывало бесконечным потоком фидбека, он больше не должен был каждую секунду пересматривать и пересматривать любое свое действие.

Я сделала пулл реквест и даже не стала писать описания коммита — им будет достаточно названия модуля. Я ждала писем, мое сердце стучало.

«Повтори еще раз», — сказала я Витрувианцу.

Шмяк-хрясь-оп.

Мой компьютер пикнул. Это пришло сообщение от Питера, целиком состоявшее из восклицательных знаков.

Уверенность!

Слоновьи подмышки

Рассылка от Горация принесла расписание занятий — все должны были поделиться своими секретами. В понедельник аэропоника с Кеньяттой, во вторник дегустация сыра с Орли, в четверг жуководство с Анитой, а в пятницу — мастер-класс от Джайны Митры по секвенированию ДНК.

Мы пошли вместе с Горацием.

В полдень в центре лаборатории Джайны Митры собралась очень маленькая группа. Там был Наз, бариста, Клэй из Новых Бейглов и Кеньятта, один из фермеров-адептов розового света.

Джайна Митра протянула нам пластиковую тарелку.

— Кто хочет плюнуть?

Гораций поднял руку и деликатно сплюнул в чашку Петри.

— Хорошо, — сказала Джайна Митра. — У человека во рту живет целое сообщество организмов, нам может быть интересно узнать каких. Вам интересно, мистер Портасио?

— Ну еще бы!

— В последнее время биологи очень заинтересовались сообществами микроорганизмов. Раньше описать сообщество было очень трудоемкой задачей, а теперь… смотрите.

Ее машина была огромная, как холодильник, с блестящим черно-белым панцирем со скругленными углами. На фасаде красовалось название: «Иллюмина Гипер Цензус».

Джайна Митра нажала кнопку у нее на животе, и машина выдала нам лоток. Джайна Митра поставила туда чашку со слюной Горация, снова нажала кнопку, машина всосала лоток и зажужжала.

— Что это она делает? — спросил Наз.

— Вначале она денатурирует образец. Нагревает микробов, чтобы они… расслабились. А потом фрагментирует их и разделяет, используя крохотные шарики. Просто живодерня какая-то.

Я подняла палец.

— Но так же перемешаются все ДНК?

— Да, но им некуда деваться. У организмов много общих генов, но есть один уникальный. Шестнадцать эс. Как отпечатки пальцев, — Джайна Митра хищно улыбнулась. — Так что мы переберем все части всех тел, чтобы найти подушечки пальцев.

Мы все задумались об этом сравнении, пока машина гудела и жужжала.

— А пока она работает, — сказала Джайна Митра, — я покажу вам свою коллекцию.

Она провела нас в огромную холодильную камеру, заставленную подносами. На каждом стояли десятки крошечных скляночек.

— Вот поэтому я здесь, — гордо сказала она. — Мистер Мэрроу заманил меня подпиской на «Обзор микробиомных исследований». Она недешевая.

Гораций, которого к любым коллекциям тянуло, как магнитом, уткнулся носом в стекло.

— А что это у вас тут?

— Образцы окружающей среды. Национальный научный фонд посылает студентов со всего мира их собирать. Я сама ездила однажды летом. Это, конечно, полное безумие — можно выбрать самое невероятное место. Я ездила в Гренландию.

— Ты ездила в Гренландию… добровольно, — повторил Наз.

— Это была очень интересная поездка… В микробиологическом смысле. Я отсылала назад огромные баки, — Джайна Митра очертила нечто в воздухе, — полные льда и грязи. А… и еще дождевой воды.

— Получается, это каталог разнообразной грязи? — спросил Гораций. Его дыхание затуманивало стекло.

— В том числе. Тут чуть-чуть Великих озер, немного Большого тихоокеанского мусорного пятна, болота, вулканы. Некоторые образцы взяты из пещер, другие — из птичьих гнезд или из подмышек слона. Постоянно поступают новые. Последний, который я получила, — из одной сети фастфудов в Клируотер, Флорида.

Мы содрогнулись.

— И что, у многих лабораторий есть такая подписка? — спросила я.

— Где-то у тридцати, может, у тридцати пяти. Как я сказала, она недешевая.

— Но что ты со всем этим делаешь?

У нее вдруг стало голодное лицо.

— Это как сырая руда в генетике. Всех подписчиков внесли в список рассылки. Когда какая-нибудь лаборатория находит новый вид, она рассылает уведомление. Недавно они обнаружили на озере Моно организм с очень интересными биокаталитическими свойствами, я хочу попробовать изолировать его и… — машина низко и требовательно загудела. — О, вот и все, — Джайна Митра поставила ноутбук на стол возле Иллюмины Гипер Цензус.

— В общем, — сказала она, — будем надеяться, что слюна мистера Портасио не столь загадочна, как эти образцы.

Она отработанным жестом пролистала страницу в поисках результатов.

Гораций насупился.

— А я думаю, она у меня необычная и удивительная.

На экране возникла ломаная линия, на вид совершенно непримечательная. Это мог быть график цен на бирже или температурных колебаний где-нибудь на Среднем Западе. Затем появилась новая порция информации: подпись к каждому пику.

Джайна Митра стала зачитывать подписи вслух:

— Вейлонеллы… Превотеллы… Порфиромонады гингивалис, но не очень много. А, да, еще стрептококки. От них бывает фарингит, а еще их используют при изготовлении швейцарских сыров. У вас очень здоровая микрофлора ротовой полости, мистер Портасио.

Гораций явно был разочарован.

Кеньятта наоборот возбудился.

— Не понимаю, как вы используете эти данные, — сказал он. Его тон намекал, что вообще-то у него есть подозрения и он недоволен.

— Моя работа связана с комменсальными сообществами микроорганизмов, — ответила Джайна Митра. — Если вам нужно узнать, как себя чувствуют ваши растения, вам нужно посмотреть на них, правильно? Так же и я наблюдаю за своими колониями.

Кеньятта прищурился.

— То есть вы только читаете ДНК, а не редактируете?

Джайна Митра поджала губы.

— Разумеется, я экспериментировала с CRISPR. Но те колонии погибли, и…

— Да ладно! — с жаром воскликнул Кеньятта. — Так вот зачем вы тут? — он схватился за голову и заходил кругами. — Я-то думал, мы тут собрались ради новых идей. А это все, доктор Митра, звучит как все та же старая песенка про ГМО!

— Это не…

— Вас что, в «Дюпон» не взяли? А вы попробуйте им это предложить. Им точно понравится.

— У вас какая-то проблема с Лембасом, — сухо сказала Джайна Митра, — не знаю, в чем дело.

— Да весь этот подход, все, что вы делаете — сканируете, редактируете… Это такая гордыня, спесь… Простите, не хочу вас обидеть, но нам не нужно, чтобы вы над этим работали. Растения сильно опережают вас, доктор Митра. Вы что, правда думаете…

— Мистер Мэрроу поддерживает мой проект.

Кеньятта фыркнул.

— Интересно, что он скажет, если я предложу ему выбрать: или ваша лаборатория, или наши теплицы. Мы готовим половину еды, которая здесь продается.

Он начал было удаляться, но спохватился и вернулся, чтобы выдать свой последний довод.

— Меня не упрекнешь в излишнем консерватизме. Розовый свет, все такое. Но есть же разница, правда? Растения развивались миллионы лет. Они просто работают. А то, чем занимаетесь вы… Это неестественно.

Джайна Митра прицокнула языком.

— Не существует ничего естественного.

После секвенирования мы с Горацием отправились сквозь рощу к центру вестибюля.

— Это лимон Мейера, — сказал Гораций. — Назван в честь Фрэнка Николаса Мейера, голландца, который был агентом США. До Первой мировой он работал в Департаменте сельского хозяйства США. Когда Джайна Митра рассказывала о своих исследованиях, я вспомнил о нем. Он и его коллеги играли по-крупному. Они ездили по миру и собирали образцы, которые, с их точки зрения, могли послужить для подъема американской экономики. Мейер работал в Китае, он завез в Америку сою. И хурму! Вся хурма, которая растет сейчас в Америке, происходит от той. Ну и, собственно, эти лимоны, названные в его честь. Он умер в Китае, его столкнули с корабля, и он утонул в Янцзы.

Я с уважением посмотрела на лимоны.

— Он посылал свои образцы через Тихий океан, а испанцы завезли помидоры в Италию в шестнадцатом веке, а португальцы завезли в Индию перец чили. А до этого, возможно, все это принесла на Землю комета — кто знает? По большому счету, я согласен с Джайной Митрой.

Он сорвал лимон.

— Не существует ничего естественного.

Натюрморт

От Горация пришла срочная внеплановая рассылка: на следующее утро все продавцы должны были явиться на общее собрание. Мистер Мэрроу хотел выступить с обращением.

Получается, я наконец его увижу?

Лили Беласко мой вопрос очень позабавил.

— В каком-то смысле.

— А вы как часто его видите?

Она порылась в карманах своей мешковатой кофты.

— Он держится довольно отстраненно, но я держу его в курсе наших дел, — она достала из кармана большой телефон и помахала им. — Зашифрованные сообщения. У нас на счету деньги не переводятся, чего еще хотеть?

Слоняясь по рынку, я коллекционировала слухи. Мистер Мэрроу переводит рынок в ЛосАнджелес. Закрывает рынок. Переводит его в Токио. У него закончились деньги. Его преследует Комиссия по ценным бумагам и биржам. Якудза. Министерство здравоохранения (эта последняя гипотеза показалась мне наиболее вероятной).

Рано утром, за час до открытия для посетителей, мы все собрались в лимонной роще. Одни бродили среди деревьев, другие сидели за длинным столом. Я села с Орли, Назом и Джайной Митрой. Джайна сидела ссутулившись, подперев щеку рукой и полуприкрыв глаза. Выглядела она совершенно изможденной.

Беласко выкатила огромный телевизор, поставила его напротив стола и теперь возилась со своим ноутбуком возле кофейного бара Наза, подключая к нему свой телефон. Экран был ярко-синий, по нему медленно перемещалась надпись «нет сигнала».

Так, значит, мистер Мэрроу и сегодня не появится.

— Он живет в Китае, — прошептала Орли. — Там сейчас уже ночь.

Наз сомневался.

— Нет-нет, он тут, среди нас, — он понизил голос. — Где Гораций, вы его видите? Говорю вам, это Гораций.

— Так, ребята, — сказала Лили Беласко. Все шумы стихли, раздался телефонный звонок. В этот момент изображение на экране сменилось: на нем появилась картина, натюрморт с пиршественным столом, позади которого почему-то висела занавеска ярко-василькового цвета. На столе лежали хлебные корки и стояла миска с грушами. Нож с изогнутым лезвием торчал из куска сыра. На яркой тарелке лежала целая рыбина, ее рот навечно застыл, будто в зевке. Все на картине сияло, словно покрытое лаком.

Из колонок раздался голос.

— Я видел не всех из вас, — сказал голос, — но пробовал все, что вы предлагаете покупателям.

Тембр был глубокий, голос явно был изменен. Раздавалось эхо. Казалось, само здание разговаривает с нами — вот какой был голос у мистера Мэрроу.

А что касается лица — при каждом звуке рыба на картине открывала и закрывала рот.

— Я собрал вас здесь, чтобы сделать важное объявление.

Этот контраст — глухой голос, крошечный рыбий рот — был странным и забавным. Я оглянулась вокруг. Никто не улыбался.

— Мы здесь уже чуть больше года. Лили Беласко открыла эти двери и поставила здесь кадки с деревьями. Некоторые из вас присоединились вскоре после этого, другие с нами совсем недолго. Все лето мы открывались на предпросмотры, и я знаю, что многие из вас задаются вопросом: когда же мы откроемся для всех?

Одобрительный шепот. Мне-то вполне хватало работы и во время предпросмотров, но остальные очевидно были готовы к выходу на более широкий рынок.

— Грядут перемены, — продолжала рыба. — Это будет такой же великий переворот, как в пятидесятые. Вы уже слышали это от меня. В те годы все гастрономические традиции в Америке были созданы заново. Упаковка, полуфабрикаты, заморозка, дороги между штатами — вы видите сами. Все это изобрели конкретные люди в конкретное время в конкретных местах, — рыба выдержала паузу. — Во времена, подобные нашим. В местах, подобных этому, — снова пауза. — Мы построим новую систему.

Трепет удовольствия пробежал по людям вокруг — такой же явный, как звук начинающегося дождя. Они верили в эту рыбу. Рыба была их пророком.

— Нас подвели по всем фронтам, — продолжала рыба. — Все мы знаем промышленников. Сырный продукт, кукурузный сироп. Их фабрики стоят на реках крови и дерьма, а пылающие фейерверки болезней еле-еле удается потушить одеялами антибиотиков. Это одно из самых отвратительных зрелищ в истории планеты.

Одобрительный шепот.

— А с другой стороны — фермерские рынки, роскошные рестораны… Эти игрушечные системы снабжения. «С фермы на стол», как они говорят. Ну что ж. Придерживаясь этой модели, ты лишаешь работы множество людей, — толпа молчала. — Эти люди для меня еще хуже промышленников, потому что они-то понимают, что делают. Они понимают, что система больше не работает, и что же? Они сажают овощи у себя на заднем дворе.

Эта рыба поладила бы с Андреем.

— Получается, остаемся только мы.

Стоп, а что если эта рыба…

— Двери Мэрроу-Фэйр откроются для всех в следующую среду.

Радостные восклицания.

— Слишком рано! — выкрикнул кто-то.

— А что с парковкой? — спросил кто-то еще. — Нам нужен план парковки.

Но рыба закрыла рот и глаза, картина замерла. Экран снова стал синим, а через минуту возобновился саундтрек Наза.

Вокруг звучали крики и стоны, виднелись улыбки и содрогания, кто-то даже давал пять, задевая ветки лимонных деревьев.

Джайна Митра, сидевшая напротив меня, выглядела убитой.

Она сказала, ни к кому конкретному не обращаясь:

— Я еще не готова.

Увольнение

Мэрроу-Фэйр и правда вот-вот должен был открыться, и я понимала, что скоро не смогу разрываться между двумя работами. Лили Беласко ожидала, что посещаемость МэрроуФэйр должна в итоге сравняться с посещаемостью Ферри-билдинг. А это значило — тысячи посетителей в день. Я должна была сделать выбор.

Я зашла на сайт «Дженерал Декстерити». Витрувианец‐3 продавался за сорок тысяч долларов или за сорок восемь с гарантией на два года.

У меня была хорошая зарплата, но и за квартиру на Кабрильо-стрит я платила немало. С другой стороны, я почти ничего не тратила на еду, транспорт, врачей и развлечения, поэтому через год жизни в Сан-Франциско мой сберегательный счет пополнился на чуть больше, чем десять тысяч долларов.

Кроме того, когда я устроилась в «Дженерал Декстерити», мне дали небольшой опцион, и четверть денег теперь официально принадлежала мне. Компания все еще оставалась в частной собственности (почти исключительно у Андрея), поэтому я не могла просто продать опционы, но для особо нетерпеливых декстров действовало постоянное предложение от катарского принца — он был готов перекупить наши опционы с небольшой скидкой. (Когда я впервые об этом услышала, мне это показалось жуткой экзотикой, возможно, даже вне закона, но призраки только пожимали плечами. По-видимому, в каждой IT-компании наготове дежурил принц.) Я обналичила свои опционы, и в сумме все мои сбережения составили тридцать семь тысяч долларов.

Мне почти хватало на Витрувианца, но, приняв во внимание необходимость есть и платить за квартиру, я решила поискать дополнительный источник финансирования.

Вначале я объяснила ситуацию Лили Беласко.

— Он же оплатил Джайне секвенатор, — сказала я. — И эту ее подписку на микробы.

— О какой сумме идет речь?

Я сказала, и Беласко медленно кивнула.

— Я уточню.

Позже она подошла к моему рабочему месту и минуту понаблюдала за Витрувианцем за работой.

— Серьезно? За сорок тысяч долларов?

— Самое дорогое в нем — датчики касания, — сказала я. — У них разрешение двадцать четыре бита, а коэффициент выборки… В общем, они дорогие.

Беласко набрала номер, поставила телефон на громкую связь и положила его на стол для пинг-понга. В следующую секунду из колонок прорезался измененный голос мистера Мэрроу. Он не стал ходить вокруг да около.

— Проблема, как я ее вижу, в том, что ты сделала главную часть работы здесь, у меня на рынке, хочу заметить, как работник другой компании. Твои результаты принадлежат твоему работодателю, верно? И зачем мне тогда вкладывать деньги в робота?

— Я ухожу из «Дженерал Декстерити», — я впервые произнесла это вслух и тут же почувствовала себя нонконформистом, как Бео с его рестораном. — Еще столько всего есть. Его так многому нужно научить! Ножи, кухонные комбайны, сковородки… рука может залезть прямо в кипящее масло. Уже существует рынок расширений для «АрмОС», я буду продавать кулинарные навыки.

Мистер Мэрроу молчал. Потом раздался странный звук, который можно было принять за смех. Я посмотрела на Беласко и беззвучно прошептала:

— Он что, смеется?

Мистер Мэрроу взял себя в руки.

— Я не понял половины из того, что ты сказала, и это заставляет меня думать, что у тебя есть хорошие идеи. Не траться. Я куплю робота в обмен на десять процентов от… от того, что из этого выйдет, — измененный голос на секунду затих. — Ты уверена, что этого хочешь?

Я была уверена.

— Беласко, выпиши чек. Лоис, за работу.

Он отключился. До этого момента я сама не понимала, как мне важно мнение неизвестного мецената, который иногда вселялся в тело мертвой рыбы. Очень важно.

В «Дженерал Декстерити» Питер не особенно удивился.

— Нам в контроле будет тебя не хватать, — сказал он. — И ребята из-за нашего стола тоже будут скучать. Кстати, ты пробовала последнюю версию Суспензии? Индекс вроде пять. Просто нереальный гликемический индекс!

Потом я занырнула в столовую, чтобы заверить шефа Кейт, что хоть я и ухожу из компании, но буду по-прежнему поставлять ей хлеб. На кухне я обнаружила ее робота — его выкатили из угла, где он раньше стоял, и он бодро разбивал яйца вместе с поварами.

— Я слышала, это тебя надо за это благодарить, — сухо сказала шеф Кейт со странным выражением лица.

— Не могу понять, рада ты или нет, — сказала я.

Она вздохнула.

— Да я сама не могу понять

Пока я слонялась по офису, участвуя в разных ритуалах, обычных для последнего рабочего дня, ко мне подрулил вначале Арджун, потом Гарретт.

— Я должен тебе кое-что сказать, — прошипел Арджун, когда я вышла от эйчаров.

— Я должен тебе кое-что сказать, — шепнул Гарретт, пока я готовилась к передаче кодовой базы.

— Гарретт в тебя влюблен.

— Арджун в тебя влюблен.

Я сказала им обоим, что у меня нет времени на эти глупости и что если кто-то хочет пригласить девушку на свидание, пусть пошлет эсэмэс, как нормальный человек.

Я перешла Таунсенд-стрит и прошла насквозь все здание ЦОЗа, направляясь к столу Деборы Палмер-Грилл: там я должна была приобрести руку. Я вытянула шею и поискала взглядом бородатого повара, но, конечно, не обнаружила его. Это я упразднила его. Уверенность!

ДПГ встала мне навстречу.

— Тебе удалось!

Она пожала мне руку — это была не просто вежливость, она потрясла ее основательно, от души. Она ухмылялась.

— Думаю, меня благодаря тебе повысят. Андрей помешался на этих яйцах.

Я нагнулась через стол, чтобы ввести в анкету данные своего счета.

— Ты точно не хочешь остаться? — спросила ДПГ. На экране ее компьютера парило окно программы. — Ты могла бы работать у меня. Мы бы хорошо сработались!

Я обернулась и посмотрела на руки и их тренеров. С прошлого раза тренеров стало меньше. Исчез не только бородатый повар; «Дженерал Декстерити» двигались к цели.

Я покачала головой.

— Хочу немного поработать, пока меня не вытеснили роботы.

Я вышла с фабрики роботов на яркое солнце, держа в руках небольшую коробку со всеми своими пожитками. Планшет и стилус; фотография родителей; кактус Кубрик. Была середина рабочего дня, и я не оставила после себя никаких офисных сплетен. Я вообще ничего после себя не оставила. В самых неожиданных частях тела — в пятках, в подбородке и в предплечьях сзади я ощутила легкое покалывание и радость. Я чувствовала себя легкой.

Новичкам везет

И снова пришла среда, последняя среда до открытия для публики — скоро тайное королевство должно было распахнуть врата миру. Все покупатели, которых я видела на рынке за это время, были здесь, загружали фотографии в свои соцсети, в которых и без того были сплошные фотографии. Это был их последний шанс доказать миру, что они были среди избранных.

Я переслала чаймановский альбом Назу, и сегодня вестибюль был полон его музыкой. Умноженные эхом мазгские песни звучали грустно и светло, как прощальное напутственное слово. Они были идеальные.

В ту последнюю среду я увидела на рынке по крайней мере одно новое лицо. Это была она, Шарлотта Клингстоун.

— А вот и вы, — сказала она.

Троица прислужников столпилась за ее спиной и с опаской оглядывала вестибюль. Я помнила их по «Кафе Кандид». Все они сразу же заметили Витрувианца, который мирно мешал тесто, и стали на него пялиться.

— Вот так устройство, — сказала Клингстоун. — Оно что, правда так уж необходимо?

— Он мне помогает, — сказала я.

Она взяла буханку со стола для пинг-понга и вгляделась в ее улыбающуюся корку.

— Я их запомнила другими.

Я предложила ей попробовать мой хлеб. И прислужникам тоже.

Те принялись добросовестно жевать. Клинстоун понюхала хлеб, подняла брови и откусила кусочек.

— Очень достойно, — сказала она. — Вы еще что-то печете? Круассаны, тесто для пиццы?

Я больше ничего не пекла.

— Вы как Джим с этой его загадочной закваской. Знаете, новичкам везет. Это нас жутко бесило.

Выглядела она совершенно бесстрастно. Она откусила еще кусочек и сказала как ни в чем не бывало:

— У меня к вам предложение. Бросьте робота. Переходите к нам в «Кафе Кандид».

Прислужники не сразу осознали, что произошло. А когда осознали, их глаза расширились, они смотрели на меня со смесью ужаса и растерянности. А Клингстоун продолжала:

— Вернете закваску в кафе, пойдете в подмастерья к Моне Рахут — помните, вы ее видели? Лучше учителя нет.

Я была в замешательстве. Это было очень щедрое предложение, но оно совсем не коррелировало с тем, чем я хотела заниматься, — как будто меня внезапно повысили до главного борца с аллигаторами или отправили в отель «все включено» в Гэри, Индиана.

— Вы очень добры, — сказала я, — но я работаю здесь. Рынок вот-вот откроют, он будет расширяться.

Мой ответ отскочил от ее спокойствия, как мяч от стены. Она дожевала свой кусок, проглотила его и сказала:

— Многие молодые люди годами ждут этого предложения — практики в «Кафе Кандид».

Во взглядах прислужников затеплилась ненависть, явно указывающая на то, что сами они еще недавно были среди этих людей.

— Я не вижу себя в ресторане, — сказала я.

Кроме того, весь мой капитал был сосредоточен в Витрувианце.

Шарлотта бесстрастно взглянула на меня.

— Это несколько больше, чем просто ресторан.

— Нет, спасибо, — твердо сказала я. — Я многому научилась сама.

— Хммм, — протянула она почти музыкально и перевела взгляд с меня на Витрувианца и на горшок с закваской, а потом снова на меня.

— Интересно, это правда? Иногда казалось, что у Джима этот хлеб чуть ли не сам собой печется.

Я хотела было запротестовать, но Клингстоун развернулась и выгнала прислужников, как овец, на дорогу из желтого скотча.

— Спасибо за дегустацию, — сказала она. — Я думаю, вам нужно освоить тесто для пиццы. Корочка будет просто божественная. Ваш робот с этим справится?

Мимо проходили другие покупатели. Я возилась с Фаустофеном, когда услышала знакомый голос:

— Лоис из контроля!

Это был Андрей, он держал под руку мужчину постарше.

— Что ты тут делаешь?

— Меня пригласили, — сказал он и рассмеялся. — Не ожидал увидеть тут Витрувианца! Это тот, которого ты купила?

— Она у тебя работает? — спросил спутник Андрея, очень красивый, похожий на старого морского волка.

— Работала, Грегор. Это Лоис Клэри из Мичигана. Она работала с нами в отделе контроля… Четырнадцать месяцев, правильно?

Да уж, карточки работали!

Андрей оглядел вестибюль.

— Ты уволилась… чтобы работать здесь?

— Это здесь я решила задачу с яйцами, — сказала я. — В офисе я бы не смогла. А теперь я пеку хлеб, а еще собираюсь добавить кое-что на рынок расширений «АрмОС».

Андрей улыбнулся, но смотрел он по-прежнему недоуменно. Они с морским волком попрощались со мной и пошли дальше по дороге из желтого скотча. Я посоветовала им отринуть предубеждения и попробовать Лембас.

Глядя на них, я снова задумалась: может ли быть так, что Андрей и есть мистер Мэрроу? Их роднил масштабный подход ко всему.

Мимо меня, направляясь к выходу, прошла Шарлотта Клингстоун в сопровождении прислужников. У тех был измученный вид: нововведения их изнурили. Клингстоун что-то сказала им, и они вышли на летное поле, а она еще раз подошла к моему рабочему месту. Я уж испугалась, что она снова попытается меня завербовать, но она просто положила на стол книгу.

— Из коллекции Портасио, — сказала она.

Это был «Кандид».

— Я прочла его, когда была чуть младше вас, и это была для меня очень важная книга. Отсюда и название кафе.

Я осмотрела книгу. Она была совсем тоненькая.

— Думаю, вам понравится, — сказала Клингстоун.

Я спросила, понравилось ли ей у нас хоть что-то или все показалось нелепыми ухищрениями?

— Да, интересная грибная пещера. Мы попробуем мейтаке оттуда.

— А вы видели батончики Лембас?

Она улыбнулась и одновременно слегка поморщилась.

— Проект очень впечатляющий, но, боюсь, чересчур прогрессивный для «Кафе Кандид». Этой женщине еще многое нужно сделать. Но когда-нибудь — кто знает? Может, устроим ужин с ее мини-соборами.

От: Бео

Вот как к нам попала закваска.

Самым первым мазгом, задолго до нас, был мужчина по имени М., его забрали в рабство, и он сбежал, сев на корабль, уходивший в море (в какое? Об этом история, конечно же, умалчивает!).

Начался шторм; корабль перевернулся, и М. выбросило на огромный скалистый остров. Хоть остров и стоял на пересечении нескольких торговых путей, там никто не жил, потому что там ничего не росло, и поэтому любому, кто решил бы там поселиться, пришлось бы надеяться, что еду ему привезет кто-нибудь другой, а в те времена и в тех морях это была безнадежная затея.

М. проклинал судьбу: его убежище было бесплодно! В скалах были небольшие углубления с водой, и М. пил из них, а маленькие крабики цапали его за нос.

На третий день без еды он взвесил свои варианты; 1) попытаться доплыть куда угодно еще или 2) броситься вниз головой с самой высокой скалы острова. Два способа самоубийства.

А потом он обнаружил пещеру. В нее вела узкая расселина, которую можно было увидеть только совсем изблизи. Он бы никогда ее не заметил, если б не запах, пробивавшийся из пещеры, — едва слышный, но М. так оголодал, что безошибочно пошел на него.

Лоис, ты знаешь этот запах.

Я потом еще напишу.

Пшик

День запуска Мэрроу-Фэйр стремительно приближался, а у меня случился кризис — он начался потихоньку, а потом разгорелся вовсю.

Чтобы убедиться, что я могу печь достаточное количество хлеба на продажу на 5 или 6 дней в неделю, я решила провести эксперимент: Витрувианец теперь месил тесто в два раза дольше, а Фаустофен пек без передышки. Я заказывала муку в мешках совершенно невообразимых размеров, и чтобы производить с ней необходимое количество теста, мне нужно было больше закваски.

Чувствуя себя немного предателем, я переселила закваску из глиняного горшка в большой пластиковый контейнер. Я щедро вмешала в контейнер с закваской горючее из муки и воды, но в своем новом жилище закваска росла еле-еле, словно неохотно. Я поставила на репит мазгскую музыку и сделала звук погромче, но это не дало никакого эффекта.

Дальше — хуже: буханки из этой партии получились какими-то сдутыми. Поразмышляв, я пришла к выводу, что буханки были так себе уже некоторое время, просто они сдувались очень постепенно, и это не бросалось в глаза. Но теперь отрицать было невозможно: буханки были не такие круглые, как раньше, а когда я похлопала по донышку, раздался неприятный глухой звук. Мякиш тоже был другой: тяжелый и плотный. Изменился даже запах: в нем стало меньше банана и больше ацетона. На плоских лицах буханок застыла маска покорности.

И тут я поняла, что слишком многого хотела от закваски. Но я же хорошо с ней обращалась, каждый день кормила ее самой лучшей мукой! У нас был симбиоз, взаимовыгодные партнерские отношения, и у нее в этих отношениях была своя часть работы. Мы с Витрувианцем свою часть выполняли.

Я попыталась договориться с ней.

— Что случилось? Чего тебе не хватает?

Ни пузырей, ни урчания — вообще ничего. А может… у нее депрессия?

Каждый следующий день закваске требовалось в два раза больше времени, чтобы вырасти. Я привыкла, что мощь экспоненты работает на меня, но сейчас она, похоже, обернулась против меня. Если так пойдет и дальше, мне скоро и дня не хватит, чтобы поднялось необходимое количество теста. А день открытия все приближался.

Я начала тихонько паниковать.

А может, я слишком заморачиваюсь? Может, это вообще частая проблема?

Поиск на «Глобал Глютен» показал, что да, такое случается, иногда закваска может выдохнуться. В этом случае ее рекомендовалось выбросить и сделать новую, но я не могла последовать этому совету. Может, открыть свою тему на форуме? «А ЧТО ДЕЛАТЬ ЕСЛИ ЗАКВАСКУ ТЕБЕ ПОДАРИЛИ ЗАГАДОЧНЫЕ БРАТЬЯ ИЗ НЕИЗВЕСТНОЙ СТРАНЫ И ОНА НЕЗАМЕНИМА?»

Когда я заглянула в кофейный бар, Наз почувствовал мое настроение.

— Возможно, одним капучино тут не обойтись, — сказал он.

Я все равно заказала один, и пока Наз его делал, стала объяснять, что у моей закваски какая-то неясная мне проблема.

Он кивнул с мудрым видом.

— Эта штука, — он щелкнул свою кофемашину по голове, — нереальная, но с норовом. Я все время с ней сражаюсь. Кстати, знаешь, кто в итоге оказался заклинателем кофемашин? Анита с ее сверчками. На самом деле она реставрирует старые мотоциклы.

Он плюхнул чашку на блюдечко и отправил ее через стол ко мне.

— Это место притягивает гениальных психов. Тут точно есть кто-то, кто может тебе помочь, пусть Гораций напишет в рассылке.

Я составила запрос и минут десять пялилась на экран своего компьютера, потом отправила его Горацию, чтобы тот включил его в завтрашнее письмо.

Следующим утром к моему рабочему месту подошла Джайна Митра. Я сидела на складном стуле и ждала, пока тесто — очень медленно — поднималось.

В кои-то веки она пришла с распущенными волосами, невероятно густыми — казалось, мои и ее волосы — это просто разные субстанции. На ней была футболка, а не вечный лабораторный халат, и вообще она выглядела расслабленней, чем когда-либо: может, дела с Лембасом наконец пошли в гору.

— Я увидела твое сообщение в рассылке, — сказала она, — и… я вот что подумала. Мы можем пропустить твою закваску через секвенатор. Узнаем, из чего она.

Я подумала, что ей просто нужен предлог, чтобы запустить свою супермашину. Я вспомнила, как она описывала процесс — клетки измельчаются, а потом можно прочесть содержание их внутренностей. Но что мне дадут знания об ее мертвом ДНК? Мне нужно было понять причины ее странного поведения сейчас.

— Я подумаю, — сказала я. — Спасибо большое, что предложила.

— Пожалуйста, скажи, что надумаешь. И заходи как-нибудь попробовать новую партию. Стало лучше! Я так думаю. Прогресс есть.

На моем рабочем месте ничего не происходило. Тесто теперь поднималось очень-оченьочень долго.

Я встала со складного стула.

— А можно я сейчас попробую?

На рабочем месте Джайны Митры я вгрызлась в батончик из новой партии. Он и вправду меньше лип к зубам, но теперь у него появился сильный металлический привкус — очень неприятный, как бывает у крови. Меня передернуло, и я увидела в ее глазах разочарование. Она тоже откусила от батончика и выругалась.

— Что-то изменилось! Вчера он был другой на вкус…

— Ты поставила себе правда очень сложную задачу, — сказала я. — Изобрести что-то совершенно новое. А мы, все остальные, просто берем готовое и… немного улучшаем. И даже это не всегда удается.

Джайна Митра кивнула с отсутствующим видом.

— Может, проблема в молибдатах…

Я направилась к Назу в кофейный бар и попросила стакан воды, чтобы прополоскать рот, а потом села за длинный стол и стала проверять почту. Ответы на мой запрос приходили и приходили, и все были на редкость единодушны.

— Поговори со Стивеном Агриппой.

— Спроси Агриппу.

— Агриппа, который делает сыры.

— Агриппа знает про микробы больше всех.

— Агриппа, он наверху, на летном поле.

— Агриппа, у которого козы.

От: Бео

Что было дальше? М. протиснулся в узкую расселину и словно попал в свою мечту. Внутри пещеры росли огромные грибы, с ножками в обхвате как стволы деревьев, их усики и прожилки трепетали, а ветер насвистывал тихую мелодию (запомни это!).

М. знал, что грибы могут оказаться ядовитыми, но разве у него был выбор?

И знаешь что? Они оказались великолепными! Плоды пещеры поддерживали в нем жизнь.

Недели спустя к огромному скалистому острову подплыл остроносый корабль — так близко, что М. сумел подать ему сигнал, размахивая руками на вершине, с которой еще недавно собирался сигануть вниз. Когда корабль подплыл ближе, он влез на борт, и… его тут же снова взяли в рабство. Он никому не рассказал ни о пещере, ни о своей находке.

Через пять лет его отпустили на волю, а еще через пять лет он купил свой собственный корабль — старый и прохудившийся, но достаточно большой, чтобы вместить не только его семью, но и семьи тех, с кем он греб на лодке и страдал плечом к плечу.

Думаю, так оно и было.

Агриппа

За старыми ангарами оказалась заброшенная взлетная полоса — асфальт потрескался, зарос высокими травами, густыми кустами с серо-зелеными листьями и ярко-белыми цветами. На краю летного поля скучилось несколько приземистых округлых бункеров, а дальше виднелась только темная вода.

Я взяла с собой немного закваски в горшке Беорега, и теперь несла ее по этим странным местам, а у моих ног лежала Мэрроу-Фэйр.

Молодой человек и альпака стояли вдали и приглядывали за своим стадом.

Я медленно пошла к ним; они оба смотрели, как я шагаю по бетону.

— Стивен Агриппа? — спросила я, подойдя поближе. — Мы с вами уже однажды встречались… Ну неважно. Я работаю на рынке, — я туповато указала рукой в землю. — Все сказали, что мне нужно с вами посоветоваться.

Мужчина медленно кивнул.

— У меня тут кое-что странное, — сказала я. — Это закваска, но она не… Эй!

Одна из коз стала глодать мою штанину. Я отскочила. Агриппа рассмеялся — его смех напоминал раскатистый высокий лай.

— Ну давай, — сказал он. — Показывай свою странную закваску. И не бойся Геркулеса, он клевый.

Голос у него был надломленный и визгливый. Он развернулся и потопал прочь. Я последовала за ним, обходя голодную козу и бдительную альпаку по имени Геркулес.

Агриппа вел меня к одному из бункеров — просевшему и окруженному густыми зарослями сочно-зеленых и ржаво-красных растений. Фасад его напоминал белый полумесяц. К нему привалился ветхий фургон с навесом с одной стороны.

В тени навеса Агриппа сунул руку в переносной холодильник и выудил оттуда две бутылки без этикеток. Обе бутылки он открыл зубами.

— Будешь?

Я взяла пиво у повелителя микробов и повертела бутылку в руках.

— Это домашнее?

— Нет, из «Алгебры», они тут неподалеку. Пятикратное охмеление. Экспериментальное. Я им иногда помогаю.

— Люди говорят, ты заклинатель микробов.

Он отхлебнул пива, посмотрел на воду.

— Да, так говорят. Я все пытаюсь их разубедить, но тогда они спрашивают, кто же я, а я никогда не могу толком ответить, вот и приходится заткнуться.

— Ты же делаешь сыр.

Он что-то промычал, а потом указал большим пальцем на бункер за нашей спиной.

— Сырная пещера. Раньше там хранили бомбы, — он отпил еще глоток. — А теперь вот по-настоящему высокотехнологичный продукт.

По моей голове побежали мурашки.

— Тут вообще безопасно?

— Ты сюда на машине приехала?

— С Карлом, на пароме.

— Ну, тут безопасней.

— В смысле, тут нет радиации?

— Радиация везде. Но это не страшно. Мутации — это хорошо.

Я не понимала, всерьез он говорит или нет. Он, очевидно, наслаждался этой неоднозначностью.

Вообще-то мне такие люди не очень нравятся.

Я подняла горшок с закваской и протянула Агриппе. Он оглядел горшок, потом меня.

— С этим я ничего не смогу поделать.

— Что?

— Ты думаешь, я спец по закваске, и ты просто-напросто скинешь ее на меня? Ну уж нет. Я расскажу тебе, что знаю сам, а уж как ты применишь это к своей конкретной технологии — дело твое.

— Ты все время говоришь про технологии.

— Потому что это технология. Пошли, хочу показать тебе пещеру.

Воздух в бункере был вязкий и плотный, с тяжелым запахом нашатыря. Он словно залез ко мне в нос и вытеснил все остальные запахи. Бункер был узкий, но длинный, даже очень — настолько, что свет от входной двери не достигал задней стены, а пропадал в темноте.

По всей его длине висели полки — как иллюстрация перспективы в художественной школе. На полках лежали огромные сырные головы, которые я видела на Мэрроу-Фэйр на прилавке Орли. Их пронизывали цветные прожилки — голубые, бирюзовые, огненно-рыжие, ярко-розовые.

Агриппа взял небольшую корзинку и медленно двинулся вперед, оглядывая полки, как въедливый покупатель.

— Если долго сидеть тут в темноте, — отсутствующим голосом начал он. Я подумала, что легко представляю себе его за этим занятием, — можно увидеть желтые вспышки. Это витамин B2.

— И ты на сто процентов уверен, что это неопасно?

— Это красиво.

Этот ответ меня не очень успокоил.

Мы миновали одну из полок, на которой сыр расцвел массой наростов — крупных, похожих на грибы. Они поднимались в воздух и слегка колебались от нашего движения. Я резко втянула воздух.

— Там… Оно… — я указала на сыр. — Там все в порядке?

Агриппа ухмыльнулся.

— Лучше некуда. Там целая империя растет, великие дела творятся.

Он взял одну голову со следующей полки, понюхал, а потом достал из кармана инструмент — нечто вроде металлического шприца — и воткнул его в сыр. Вытащил из глубины крохотный образец и сунул половину в рот, а другую половину предложил мне. Я немного поколебалась, но потом взяла ее. Он с довольным видом развернулся и направился к выходу.

— Культура, — сказал он. — Вот что раньше значило это слово — производство сыра, а не музеи и оперы. А до того — просто земледелие. Это определение даже лучше. Потому что вот кто мы есть. Не музыка нас определяет и не книги. Пф, книги! Книги мертвые, а мы живые. Мы едим, гадим, выращиваем что-то. Мы — это то, что мы выращиваем. Но, но, но — вот в чем дело — мы просто любители.

Мы вернулись на летное поле. Я была счастлива, что вырвалась из бункера.

— Любители, — повторил Агриппа. — В сравнении с тем, что ты только что видела. Вот где ключ к моим сырам, к этому пиву, к твоей закваске, ко всему на свете. Я скажу тебе, а ты кивнешь, как будто поняла, но на самом деле не поймешь. Пока что. Это не так-то просто осознать.

Он вдохнул.

— В этой пещере рождаются и погибают империи, там разражаются битвы и войны. На каждой стороне — больше солдат, чем во всех войнах в истории человечества. И они борются всерьез. Они захватывают территории, освобождают их от врагов, строят крепости.

Он вытащил из своей корзины голову сыра и продемонстрировал мне.

— Здесь разразилась целая сага, с которой вся наша история даже рядом не стояла.

Взгляд у Агриппы стал слегка расфокусированный, словно затерялся в мощи его тирады.

— В каждой сырной голове — революции, союзы, предательства… Ты можешь это прочувствовать?

Я сказала ему правду: нет, не могу.

— Нет. Ты честная, я это ценю. Конечно же, нет. Я тоже поначалу не мог. Мы этого просто не видим. Но это их мир, а не наш, и их истории круче наших.

Я похолодела.

— Это же просто бактерии. Они не могут думать или строить планы. Они просто… существуют.

— Просто существуют? Да они делают то, о чем мы можем только мечтать. Они плодовитые и могущественные, они могут общаться между собой при помощи света, они могут объединяться в группы — да еще какие! Миллионы бактерий работают идеально слаженно. Если бы мы умели так сотрудничать, да если бы мы хотя бы подобрались поближе, мы бы решили все наши проблемы. Они могут жить на дне океана, в жерле вулкана. Они могут жить вечно.

Ну что ж, ребята с Мэрроу-Фэйр отправили меня по адресу: Агриппа и правда любил микробов.

Он посмотрел на меня горящими глазами.

— Вот и все, что я могу тебе предложить. Если ты сможешь это осознать — не просто услышать то, что я тебе говорю, а поверить в это, — тогда ты поймешь, что делать с твоей закваской.

Некоторое время мы оба молчали, потом я решилась:

— Может, ты мне хотя бы намекнешь?

Он рассмеялся.

— Естественно. Я имею в виду, что первым делом тебе нужно научиться уважать ее.

Он покрутил сыр в руках и понюхал его, основательно втянув воздух в легкие. Потом он слегка повернул его, вгляделся снова, и на лице его отобразилось больше, чем просто уважение. Трепет!

От: Бео

На том огромном скалистом острове М. построил целое королевство! Его семья и друзья полакомились плодами из пещеры и прекрасно ими насытились. Они построили длинный пирс, чтобы корабли могли причалить во время долгого плавания. Для моряков мазги делали пиво и пекли хлеб, а трепетную, нежную культуру из пещеры они хранили в секрете.

Отличная история, не правда ли, но, возможно, у тебя возник вопрос: но почему я никогда не слышала об этом огромном скалистом острове? Почему он не стал богатой морской державой? Почему Бео с братом прячутся в маленьких квартирках в Европе?

А все потому, что была одна проблема.

Дела на острове шли очень хорошо, и мазгское население (теперь мы можем так его называть) прирастало очень быстро. Мазги сами пристрастились к своему пиву и хлебу: их культура не росла больше нигде, ее не было даже в других пещерах острова. Долгое время мазги не догадывались, в чем дело, просто отмахивались. А потом одна мазгская девочка, настоящий гений, просто прислушалась. Тихий свист в узкой расселине был неразрывно связан с жизнью культуры, необходим ей.

Девочка опытным путем определила ноты и их последовательность. Так зародились нынешние мазгские песни — те, что у тебя на диске.

Эта девочка стала править огромным скалистым островом и изменила его, вынеся культуру из пещеры. Теперь у мазгов было не только пиво и хлеб, но и кое-что еще. Моряков, которые сходили с кораблей и отправлялись на остров отдыхать и торговать, хорошо кормили, их ласково принимали, но никогда не пускали внутрь крепости, где мазги выращивали свою культуру и пели свои песни.

А еще за стенами этой крепости вырос мазгский язык и утратил связь с другими языками.

Агриппа

(продолжение)

На следующий день я вернулась на летное поле, потому что ребята были правы: Агриппа был гением. Может, еще уродом. Но я знала: он может кое-чему меня научить. Я знала: он понимает закваску лучше меня. Я никогда не буду понимать ее так, как он.

— Дело не в сыре, — сказал он мне. — Сыр — это просто территория, это поле битвы. Все дело в бактериях, это они — актеры на молочной сцене.

— У большинства растений есть по крайней мере один бактериальный симбионт, — он произнес это слово очень четко: сим-би-онт. Агриппа оглядел ржаво-зеленую растительность вокруг. — Вот это вот все что? Заражено. Но это не совсем правильное слово, — сказал он. — Оно подразумевает, что с ними что-то не так. Но на самом деле все в порядке, это партнерство. Некоторые растения поражены бактериями, которые сами поражены вирусами. Шестеренки внутри шестеренок. Как в часах.

— Внутри твоего тела четыре фунта бактерий, — сказал он. — Ты их не чувствуешь, — он покачнулся на пятках. — А я, похоже, уже начинаю их чувствовать. Думаю, я мог бы с ними поговорить.

— Поговорить?

— Ну да, — сказал он. — Отправлять им послания — посредством веществ, гормонов. Следующий шаг — научиться слушать и слышать их ответ.

Он сунул мне под нос сырную голову и велел дышать глубже. Я так и сделала. Запах был сильный, он был совсем близко, и в нем мне почудилась цитрусовая нота — отголосок апельсина?

— Каково это было бы, — спросил он, — ощутить разом запах целого мира? Всей нашей истории? Если бы вместо этого сыра были мы, чем бы мы пахли? Выхлопными газами, — полагал Агриппа.

Он почти ничего не ел, а если ел, то что-то очень странное: навороченный йогурт — процеженный и загустевший, крохотные дикие редиски — подножный корм из дальних углов летного поля. Несмотря на все свои отвлеченные размышления, он никогда не выглядел пьяным или обдолбанным. Взгляд у него был быстрый, а ум — острый.

Однажды я спросила его:

— А ты… моешься?

Он пожал плечами.

— В последний раз мылся до того, как попал сюда. Почти год назад.

Год без душа! От одной мысли об этом я покрылась мурашками. У него был свой запах, но, как и запах его сыров, он не был неприятным. Агриппа каким-то образом достиг равновесия, подчинил себе обитателей своих подмышек.

Однажды он сказал: я мечтаю о большом съезде по ферментации. Пиво. Квашеная капуста. Кимчи! Ты пробовала кимчи? Я ее обожаю.

На летном поле мой телефон почти не ловил. Это было странное место: в самом центре всего, на фоне воды вырисовывался силуэт Сан-Франциско, на другой стороне канала — порт Окленда, в другой стороне — центр Окленда, под нами — Мэрроу-Фэйр, — и все же оно ощущалось заброшенным, оторванным от всего остального. Удивительно было видеть коз, которые спокойно щипали траву в самом эпицентре торговли Сан-Франциско.

Я пришла к нему снова на следующий день, и на следующий. В основном, я слушала его. А когда он молчал, я ходила следом за ним и наслаждалась тишиной. Я ходила за ним в бункер и пыталась понять, что же он видит в сырных головах. Я не преуспела. Я пыталась помогать: он показывал, как что-то делать, и я это делала.

Я подоила козу.

Я выяснила, как он делает сыр. Он его красил. Правда красил: обмакивал кисть в пенистую массу какой-нибудь культуры и оставлял длинные влажные следы на бледной поверхности сырной головы. А после нескольких недель в пещере эти следы приобретали цвет и текстуру, становились синими, ярко-розовыми или огненно-оранжевыми, а иногда даже начинали призрачно светиться в темноте.

Первый прорыв случился, когда однажды, глядя на одну из раскрашенных голов, я увидела не молочный продукт, инокулированный бактериями, а карту — с цветовыми обозначениями, как в каком-нибудь атласе. Я увидела владения разных правителей, увидела, как великие армии идут войной друг на друга, миллиарды солдат, применяющих смертельное оружие — энергию и биохимический материал. Эта война в их системе летосчисления займет тысячи, а может, миллионы лет: во время этой войны они эволюционируют, и победители будут не теми, кто начал войну. На секунду я увидела это: синий, розовый и оранжевый.

Я нашла Агриппу в темном бункере.

— Я увидела, — просто сказала я.

Он посмотрел на меня — выражение его лица изменилось, глаза сузились, потом снова расширились — и кивнул.

— Хорошо. Теперь ты знаешь, что делать с твоей закваской.

Разве?

Я сидела на раскладном кресле возле трейлера, держа на коленях горшок с закваской. Было уже поздно, больше десяти. Солнце уже село, но оклендский порт заливал летное поле очистительным светом. Интересно, подумала я, как козам этот странный свет. Они, наверное, уже привыкли.

Мы с Агриппой потягивали экспериментальное пиво. Я была уже слегка пьяна.

— Я думаю, — сказала я, — моей закваске нужен боевой дух.

— У нее он есть, — сказал он. — Он у нее врожденный.

— А в чем тогда проблема?

— Найди, с чем ей бороться.

— Например?

— Найди ей врага. Другую культуру. Что для закваски Империя Зла?

Я задумалась, и ответ пришел.

— «Король Артур»! — воскликнула я.

— Это мука такая, да?

— Да, но, но, но… — я возбуждалась все больше. — Они продают закваску, говорят, что ей двести лет… Рассылают ее по всему миру. Она очень популярна! Это самая популярная закваска, ее по умолчанию все используют.

— Да, — сказал он, — точно. Подкинь ей Короля Артура. Пусть бьются не на жизнь, а на смерть.

— А если Король Артур выиграет?

— Да брось! Ты должна верить в свою закваску, — сказал он. — Она ж прямо здесь, она слышит тебя. Тебе тоже нужен боевой дух. Покажи ей пример!

Я встала и посмотрела в горшок. Бледносерая пена выглядела такой бледной, серой и пенистой, как никогда прежде.

— Ты готова к битве? — спросила я.

— Вот так-то, — сказал Агриппа.

— Ты готова к битве? — выкрикнула я.

— Вооот, — сказал Агриппа.

— Ты готова к битве?!

Я подняла горшок над головой и затопала ногами.

Вокруг меня россыпью вились тени — от моста, порта, города и пивоварни, от огней цивилизации.

Агриппа тоже встал и заплясал, слегка подвывая. Козы благоразумно стояли на другом краю летного поля, а вот альпака Геркулес заинтересовалась происходящим и подошла поближе.

От: Бео

Что было дальше?

За пределами большого скалистого острова мир изменился, и теперь главные торговые пути пролегали через другие моря. Все меньше кораблей причаливало к пирсу, все меньше моряков покупало пиво и хлеб. Но мазги были по-прежнему полны честолюбивых планов! Их история только-только началась. На вырученные деньги они купили себе корабли и оружие и заделались пиратами.

Первое время дела у них шли очень хорошо. Когда мазгские пираты брали чужой корабль на абордаж, у них всегда было преимущество: экипаж другого корабля был слаб от плесневелой провизии, пиратам же их плесень придавала сил. Большой скалистый остров превратился в одну огромную крепость-кладовую, полную трепещущей колеблющейся культуры, которая поддерживала мазгов. Мазги пели свои песни все быстрее и громче: они были голодны, их было не остановить!

Они не замечали опасности. Они утратили нечто важное. Если вдруг это неочевидно — это проще донести, если рассказываешь историю вслух, как это делает мой дядя, — в истории подразумевается, что, возможно, они утратили смирение.

Однажды мазгский корабль вернулся из своих пиратских странствий на огромный скалистый остров — и обнаружил, что огромного скалистого острова больше нет. На его месте был плавучий грибной лес — шляпки грибов трепетали, а усики колебались в воде. Лес был гораздо больше, чем когда-либо был огромный скалистый остров. Мазги в ужасе смотрели, как он трепещет, колеблется и… рыгает.

Мазгское королевство пало, поглощенное собственной едой.

Корабль отправился на поиски суши. Мазги везли в горшках культуру из пещеры, а в памяти — свои песни, все остальное было потеряно.

Это всего лишь история, есть еще одна, про девушку по имени Мазга, которая украла закваску у королевы мертвых. В этой истории песни — это воспоминания томящихся душ, и они нужны, чтобы заставить закваску поверить, что она все еще в подземном мире.

Шехри больше нравится вторая история.

Я предпочитаю пиратов.

Падение Камелота

Компания «Мука "Король Артур"» была основана в 1790 году в Бостоне. Вначале они импортировали муку, а потом, в 1896-м, начали делать ее здесь, из американской пшеницы. С 2004 года компания полностью перешла в собственность сотрудников, что довольно круто. Головной офис сейчас располагался в Вермонте, в гигантском двенадцатиугольном здании под названием Камелот.

На сайте Камелота я заказала хлебную закваску (всего одну унцию) и доплатила за срочную доставку. Курьер привез ее на Кабрильо-стрит в коричневой коробочке без опознавательных знаков. Внутри оказался крошечный пластиковый контейнер с белой откручивающейся крышкой.

Я отнесла закваску от «Короля Артура» на Аламеду, перелила ее в контейнер побольше и стала кормить по тому же графику, что и закваску с Клемент-стрит. Она жадно ела, пузырилась и быстро росла. Закваска с Клемент-стрит слегка пахла бананом, а закваска «Короля Артура» сильно пахла мукой, возможно, с ноткой уксуса. Я подумала, что, наверное, именно так обычно пахнет закваска. Ее поверхность была влажной и булькала, ничем не напоминая серебристую гладкость закваски с Клемент-стрит, признак ее таинственной жизни.

Я попыталась взглянуть на нее глазами Агриппы, представила ее себе в виде зарождающейся и развивающейся цивилизации. Была ли она банальной, может, немного скучноватой? Возможно, но ведь такой была и моя собственная цивилизация. Я представила себя клеткой внутри этого контейнера, одной из триллионов клеток. Возможно, я была счастлива. Возможно, я возлагала большие надежды на будущее.

А потом я отнесла Короля Артура на свое рабочее место на Мэрроу-Фэйр: настал час апокалипсиса.

Я зачерпнула немного закваски с Клемент-стрит, ощущая ее подавленность, и залила ее в новый контейнер — это была арена великой битвы. Затем я добавила Короля Артура и встряхнула контейнер, чтобы они перемешались. Смесь стала равномерно серой. На секунду я усомнилась в своих расчетах: а что если Король Артур с его протестантской этикой окажется сильнее?

Я шепотом подбадривала свою команду: «Ты — Александр Македонский. Ты — поднимающийся Китай. Все — с дороги!»

Закваски медленно пульсировали. В контейнере образовался газ, запахло странно и по-новому: не только мукой и бананами, но и чем-то цитрусовым, бергамотом, порохом. Это были сигнальные ракеты, запущенные над полем боя? Или следы войны, остатки сокрушенных армий? Может, это запах трупов?

Битва заняла час. Через час запах муки исчез, закваска с Клемент-стрит победно пенилась. Я давно не видела ее настолько полной жизни — такой она была на заре всего, еще до Мэрроу-Фэйр.

Я перелила буйную культуру в контейнер с мукой, водой и солью и сама замешала тесто. Оно вздымалось, брыкалось и вообще вело себя странно. Я сделала буханку, оно совсем не липло к пальцам. Блестящая, плотная — такова была закваска в военные времена.

Готовый хлеб вылез из пасти Фаустофена — идеально круглый и бодрый. На лице у него появилось новое выражение — бесстрастное и отрешенное, как взгляд пустых глазниц античной статуи. Лицо это выражало мрачную решимость. Я постучала по низу буханки — звук был четкий и звонкий.

От: Бео

Лоис! От тебя давно не было вестей. Как твой робот? Как закваска?

Возделывай свой сад

Закваска с Клемент-стрит изменилась, возможно, необратимо. Раньше я кормила ее обычной мукой, но теперь ей было нужно только живое топливо, и только в больших количествах.

Каждое утро она заново побеждала. Закваска торжествовала, а я была снова в деле — в смысле производства. У меня снова было нужное количество закваски, а значит, я могла замешивать нужное количество теста, а значит, я каждый день могла печь достаточно хлеба для шефа Кейт, а если повезет, то и удовлетворять запросы Мэрроу-Фэйр (а там большой спрос был неминуем).

Но утро проходило, и мне становилось не по себе. Мучной запах Короля Артура был такой невинный. Отделяя от него небольшую империю и бросая ее на арену к закваске с Клемент-стрит, я ощущала приступ… чего-то. Даже не просто приступ. Это было словно триллионы голосов вдруг заходились в крике ужаса.

Логика Агриппы привела меня к этой стратегии, благодаря его логике выжила закваска с Клемент-стрит. Но теперь, исходя из его же логики, я видела происходящее вот так: для меня речь шла не о простых кулинарных операциях, а о битве цивилизаций.

Казалось глупым придавать столько значения чему-то мелкому, но… разве оно было мелкое? Ведь наверняка существует такой масштаб (например, по сравнению со звездами или далеким космическим сверхразумом), в котором все люди, все мы с нашими городами, мостами и подземными фермерскими рынками покажемся просто лактобактериями или дрожжами?

Для них космическим сверхразумом была я, и как я воспользовалась своим безжалостным и почти неограниченным могуществом? Развязала тотальную войну. Полное уничтожение.

Я колебалась: такой взгляд на проблему казался мне то совершенно нелепым, то абсолютно серьезным.

Хлеб был лучше, чем когда-либо! Лица на корочке выглядели спокойными и довольными. Готовые буханки источали чувство собственного превосходства. Лили Беласко заметила разницу.

— Они как будто пахнут… торфом. Как тебе это удается?

«Ну, я просто каждое утро приношу в жертву воину с Клемент-стрит многолюдную цивилизацию», — подумала я.

— Кто ее разберет, ха-ха. Закваска — штука сложная, — сказала я.

Агриппа разрешил мою проблему, но создал новую.

Я, конечно, знала, что закваска с Клемент-стрит не совсем обычная, но до этого момента я правда не осознавала всей ее странности. Вот Король Артур был самый что ни на есть обычный — довольный и вялый, как большой коричневый пес. Он не строил планов, не плел интриг, не требовал особого ухода. Он просто хотел расти.

Я позволила ей.

Каждое утро закваска с Клемент-стрит требовала больше жертв. Дошло до абсурда: мне приходилось готовить Короля Артура в мусорных ведрах. Теперь вместо того, чтобы добавлять Короля Артура в Закваску с Клемент-стрит, я делала наоборот: мазгской культуры требовалось совсем чуть-чуть. Я опрокидывала чашку и запускала в бой крохотную порцию смертоносной закваски, мощной и беспощадной. Всего за пятнадцать минут уничтожения/пожирания/размножения она одерживала решительную победу, и из ведра просачивался запах банана и пороха. Счастливый мучной народ был повержен и уничтожен.

Проделывая все это, я читала «Кандида», книгу, которую Шарлотта Клингстоун выбрала для меня из библиотеки Горация, давшую имя ее кафе.

Это внезапно оказалась чумовая экшн-комедия.

Незадачливый главный герой по имени Кандид вместе с товарищами отправляется в путешествие из Европы в Новый Свет и обратно. По пути герои терпят кораблекрушение, попадают в рабство, их секут и несколько раз чуть-чуть не убивают, также в книге фигурируют землетрясения и цунами, а еще герои лишаются некоторых частей тела.

Один из его спутников, Панглосс (я раньше слышала выражения «панглоссианизм» или «панглоссианский пессимизм», но не задумывалась об их этимологии) все утверждает, что все несчастья оборачиваются им на пользу, так как приводят их в ситуации, которые кажутся неплохими (но только на первый взгляд, а потом выясняется, что герои снова по уши в дерьме).

История заканчивается на небольшой ферме неподалеку от Стамбула: Кандид вонзает в землю тяпку и объявляет, что отныне удаляется от приключений (и страданий) и намерен просто возделывать свой сад.

Из того, как автор об этом рассказывал (книга была написана в 1759 году), было ясно: я должна понять, что Кандид осознал нечто важное.

Я понимала, чем эта книга привлекла Шарлотту Клингстоун: она отвергала амбиции. Это был проект ее ресторана: маленького, идеального ресторана для людей, безопасного места вдали от мирской суеты.

Теперь, когда закваска с Клемент-стрит вернулась в строй, пусть и таким прискорбным образом, мне нужно было бороться с другими ограничениями. Витрувианец работал изо всех сил, но его сил было недостаточно. Мне нужна была еще одна рука, но она не вписывалась в бюджет. Пока не вписывалась.

Поэтому я тоже встала к станку. Мы стояли плечом к плечу. Я смотрела, как работает Витрувианец, то и дело пытаясь копировать его идеальные оптимизированные движения. Ученик стал учителем.

Другие продавцы в преддверии открытия стали оставаться на Мэрроу-Фэйр на ночь — приносили спальники, раскладывали их в лимонной роще и ночевали прямо там. Я последовала их примеру.

Я просто перестала уходить — пожирала сверчковые печенья, рыбные такос и батончики Лембаса (кстати, они стали еще хуже — одновременно хрустели песком на зубах и липли к ним, но благодаря им мы держались на плаву). Я пила по десять чашек кофе в день. Когда Наза не было, я орудовала кофе-машиной сама, причем выпивала по четыре порции эспрессо за раз.

Я работала больше, чем когда-либо в «Дженерал Декстерити», но тут я пребывала в эйфории. Я больше ни о чем не думала, я ловила состояние потока и целыми днями жила в этом ритме: ела-пила-кормила закваску-замешивала тесто-пекла-ложилась спать. Пока я спала, Витрувианец работал.

Однажды утром я проспала. Думаю, когда я мчалась через вестибюль, вид у меня был довольно-таки постапокалиптический: растрепанные волосы, затуманенный взгляд, несвежая одежда в крошках сверчкового печенья.

Примчавшись на свое рабочее место, я обнаружила, что контейнер с закваской с Клемент-стрит опрокинулся, и из него к ведру с Королем Артуром тянется плотное длинное серебристое щупальце, гибкое и текучее. Витрувианец отступил назад и с опаской наблюдал за происходящим. На этот случай у него инструкций не было.

От этого зрелища сон разом слетел с меня.

Это было неправильно.

Я должна была остановиться. Я должна была понять, с чем имею дело.

Посреди ночи я осторожно вылезла из спальника. В здании было тихо и темно, и только из теплиц пробивался свет.

Без обуви, в одних носках, я направилась в лабораторию Джайны Митры. Перед собой я держала закваску с Клемент-стрит — я решила изолировать ее и поместила обратно в глиняный горшок.

Громоздкий секвенатор Иллюмина Гипер Цензус блестел пластиковым панцирем в темноте. Тихо мигала нить крохотных сигнальных огоньков. Иллюмина словно потирала руки.

Я стала шарить вокруг в поисках чашки Петри. Открыла одни из ящиков, обнаружила зреющие Лембас-батончики, закрыла. Открыла еще один. Вот они!

Джайна Митра взяла совсем чуть-чуть Горациевой слюны. Я обмакнула палец в горшок и стряхнула немного закваски в чашку. Я нажала на кнопку, Иллюмина открылась и выдала лоток вместе с порцией синего света из самого ее сердца. Я поставила чашку на лоток и снова нажала кнопку. Все было просто: кнопка была всего одна. Эта машина, которая умела взламывать код человеческой жизни, в обращении была проще не то что Фаустофена, а даже моей микроволновки.

Иллюмина проглотила лоток и зажужжала.

Я шепотом попросила прощения за устроенную бойню, потом села на пол и стала ждать.

Жужжание сменилось ритмичным трением, а затем визгом, потом все стихло.

Я собиралась взять информацию, полученную из Иллюмины, и хорошенько загуглить. Я наверняка нашла бы что-нибудь об этом организме — предупреждение. Противоядие.

Я ждала, когда машина просигналит, но сигнала не было.

Я бродила по спящему складу туда-сюда, держа перед собой горшок с закваской.

Я миновала владения Горация, поднялась и спустилась по пандусу, прошла по коридорам, которых никогда раньше не видела, и снова оказалась у задней двери, ведущей на крохотный пирс. Оттуда я направилась к сверчковой ферме. До меня доносился стрекот.

На сей раз я пошла до конца.

Сверчки жили в картонных таунхаусах с супертонкими сетками. Они шевелились, суетились, залезали один на другого, прыгали и стрекотали.

Интересно было бы послушать легенды сверчкового королевства.

С другого конца вестибюля до меня донесся тихий призывный звон.

Голод

Тем же утром, попозже, когда первый дневной свет уже пробивался сквозь стекло над лимонной рощей, я стояла на своем рабочем месте и лепила буханки, а Витрувианец замешивал тесто для следующей партии, когда до меня донесся стук каблуков Джайны Митры. Она шла ко мне.

Я начала было извиняться, но она взмахом руки прервала меня.

— Я не сержусь, — сказала она. — Нет, вообще-то сержусь. Надо было тебе просто согласиться, когда я предлагала помочь. Но неважно.

Я стояла перед ней, держа в руках кусок сырого теста.

— И что, на этом все?

Ее ноздри затрепетали.

— Нет, конечно!

Круги у нее под глазами казались темнее обычного. Она метнула мне на стол распечатку.

— Я никогда ничего подобного не видела.

Я узнала многоступенчатый каскад. Именно его я видела ночью на экране секвенатора, нашла совершенно непонятным, отправила на почту, утром изучила и снова нашла совершенно непонятным. Распечатка была исчеркана ярко-зеленым маркером — что-то было обведено в кружок, что-то подчеркнуто, а наверху, над диаграммой — крупная надпись «ВАУ!».

— Послушай меня, — сказала Джайна Митра. — Закваска — это колония организмов. Ты это знаешь, правда?

— Да, конечно, — я это знала от Эверетта Брума.

— Обычно в ней сосуществует два или три разных вида. Так мне сказали в лаборатории хлеба.

— В лаборатории хлеба?

— В Вашингтоне. Они молодцы. Ну, может, иногда четыре вида. А вот результат секвенирования твоей закваски. Ты это видела?

Я кивнула, Джайна Митра хмыкнула.

— Я чуть не закричала.

Она притянула к себе распечатку и достала из кармана халата зеленую ручку.

— Вот это, — она обвела самый широкий пик графика, — дрожжи. А это, — она обвела другой пик, — Lactobacillus sanfranciscensis, — она произнесла название очень четко. Эти, — она протанцевала ручкой по нескольким пикам поострее, — совпадают с перечисленными в «Обзоре микробиомных исследований». Их, конечно, куда больше четырех.

Она обвела в широкую рамку несколько низеньких пиков, сгрудившихся над горизонтальной осью графика.

— А эти — целая куча! — совершенно новые.

По-видимому, я недостаточно впечатлилась.

— В смысле, — продолжала она, — что в каталоге не найдено совпадений. Это само по себе не так уж странно: я тебе уже говорила, в моем кабинете куча новых организмов. Но вот что странно: что так много разных таксонов, известных и неизвестных, сосуществуют в довольно стабильном комменсальном сообществе.

Она замолчала и посмотрела на меня. Перевела взгляд на мое рабочее место, потом снова на меня.

— А оно же стабильное, да?

Мне показалось, что она спрашивает не про закваску, а про меня.

— Я уже несколько месяцев пеку на этой закваске. Мне ее дал пекарь, у которого она жила… много лет. Да, стабильное.

Она восхищенно прицокнула языком.

— Там, наверное, сотня компонентов! Самые маленькие пики — это, может, и шум, сложно сказать. Но все равно — их так много!

В ее глазах читалась жажда.

— Я никогда в жизни такого не видела, я даже никогда в жизни не читала о комменсальном поведении такого масштаба и сложности, — мне показалось, что она сейчас встряхнет меня. — Это нереально.

Мы с Джайной Митрой уселись под лимонными деревьями, взяв с собой по чашке эспрессо, и я рассказала ей историю закваски. Она оказалась так себе слушателем: ее взгляд был тяжелым и голодным, и пока я говорила, она строчила что-то в своем ежедневнике — зеленой ручкой, страницу за страницей. Я от всего этого начала нервничать.

Я закончила рассказом про упадок закваски и ее возрождение благодаря Стивену Агриппе и про мои опасения, что все зашло слишком далеко, потому что я не понимала, с чем имею дело.

Джайна Митра вперилась в свои заметки.

— В моей области все одержимы поиском новых организмов, — пробормотала она. — Это Клондайк. Но у меня уже есть все организмы, которые мне нужны. Я просто не могу объединить их.

Она подняла голову и уставилась в пространство.

— Как же работают их сообщества? Я пытаюсь… — она прерывисто вздохнула. — Но стоит сдвинуть один кусочек, и другие уже не влезают. Стоит поменять что-то одно, и все — кто в лес, кто по дрова. Каждая новая партия хуже предыдущей. Знаешь, отчего они так липнут к зубам? Дело не в энзимах, а в том, что они производят. В мертвых клетках. В трупах!

Клейкий вкус смерти. Ну отлично!

Джайна Митра показывала мне нечто настоящее, что ее вымотало, и из-за этого она начала нравиться мне чуть больше. Может, на пару процентов.

Она положила ладони на свой ежедневник.

— Я хотела бы изучить твою закваску.

— Не уверена, что это разрешит твои трудности, — сказала я так осторожно, как только могла.

Ни один мускул на ее лице не дрогнул.

— Может, и разрешит. Пожалуйста. Мы могли бы работать вместе.

Ее тон внезапно стал нежным и просительным, и это было очень странно. Лучше бы она и дальше говорила со мной резко и грубовато. Ей надо было скомандовать: «Дай мне изучить эту твою жижу». Я бы подчинилась в ту же секунду.

Фабрика суспензии

До открытия Мэрроу-Фэйр оставался день, и я отвисала на своем рабочем месте, очень довольная, что мне удается печь достаточно хлеба. Я тупила в Интернете и все еще размышляла о предложении Джайны Митры, когда она явилась снова и объявила, что хочет показать мне нечто, что может (и должно) повлиять на мое решение. Для этого нам надо было поехать куда-то на машине, так что не могла бы я взять отгул? Я согласилась. Мне вдруг показалось, что я слишком долго сидела в темноте склада.

Я целый год жила в Калифорнии и никогда не была южнее Дейли-Сити, нога моя не ступала на землю Сан-Хосе, и я не была уверена в существовании долины Сан-Хоакин.

Я сидела на пассажирском месте в синей «Тесле» Джайны Митры, мы ехали по I‐5. Весь правый ряд был занят грузовиками, тащившими на буксире трейлеры, а за ними виднелись бесконечные фруктовые сады, серебристые оливы перемежались шипастым миндалем — густая зелень до самого горизонта. Что ж, долина Сан-Хоакин и правда существовала.

Некоторые ездили по этой дороге в ЛосАнджелес — шесть часов, если не останавливаться пописать. Я ездила туда однажды, на поезде — железная дорога обнимала побережье, шла мимо виноградников и пусковых шахт.

Это была другая Калифорния.

Мы проехали мимо небольшого грузовичка с биотуалетом в кузове — он плелся по подъездной дороге в ногу с мусоровозами, двигавшимися неровной чередой.

Кое-где что-то торчало: огромные безликие белые сараи, похожие на еще не брендированные гипермаркеты, зернопогрузчики, загоны для скота.

Джайна Митра съехала с шоссе и свернула на длинную прямую дорогу под названием CR 16. Мы миновали неоново-зеленый тарахтящий трактор, я помахала водителю, он помахал в ответ. Вдали над огромным фисташковым полем по низкой дуге пролетел маленький самолетик и оставил розовый след. Я повозилась с приборной панелью и включила кондиционер в режиме циркуляции воздуха.

Мы свернули с CR 16 на CR 7. Тут было слишком много длинных прямых дорог, чтобы заморачиваться с названиями.

Нам навстречу дребезжала фура. Прицеп ее был покрашен в ярко-зеленый цвет, и когда она проехала мимо, я увидела на боку знакомый логотип. Фура везла питательный гель.

Это была страна Суспензии.

Фабрика оказалась чуть дальше — гигантская, целая квадратная миля. Над землей возвышались баки и цистерны, их поверхность была испещрена трубками и клапанами. Их окружали погрузочные платформы, там ждали другие ярко-зеленые прицепы. Железная дорога шла прямо по территории фабрики. Упаковки Суспензии можно было отгружать сразу в товарные вагоны и отправлять в Чикаго, Нью-Йорк, порт Окленда и куда угодно еще.

От CR 7 к фабрике вела длинная аллея, обсаженная оливами. Под ними гнили темные кучки плодов.

— Раньше это место принадлежало «Галло», — сказала Джайна Митра. — Тут делали дерьмовое вино.

А теперь делают питательный гель. Интересно, это можно расценивать как шаг вперед? Можно? Или как?

Если все сады и виноградники Фресно зачахнут, а на смену им придут фабрики, производящие Суспензию, по-прежнему можно будет говорить, что долина Сан-Хоакин кормит весь мир.

К нам через парковку шел мужчина — высокий, лысый и до ужаса тощий. Он энергично махал нам, губы его расплылись в улыбке.

— Доктор Митра! И наш почетный гость!

— Это Доктор Кламат, — сказала Джайна Митра. Она тоже улыбалась — приветливо, но по глазам было видно, что принужденно. — Создатель и генеральный директор Суспензии.

— Я предпочитаю, чтобы меня называли «Главный гарант качества».

Он обнял Джайну Митру — совсем слегка, еле прикоснувшись к ней, а потом протянул мне руку — невероятно сухую на ощупь.

— Проходите-проходите, — сказал он. — Осмотритесь. Доктор Митра сказала мне, что вы употребляете Суспензию — она вся производится здесь.

— Я раньше употребляла, — сказала я. — Уже давно ее не пила.

Он ухмыльнулся, совершенно не обескураженный:

— Она, как у «Битлз», «все лучше и лучше».

В помещении воздух был плотный и пах кисловато. Все поверхности, пол и потолок были увиты красными, желтыми и синими трубками, некоторые были совсем узкие, толщиной с мое запястье, а в другие запросто влезла бы «Тесла» Джайны Митры. Трубки соединяли между собой множество гигантских резервуаров, помеченных непонятными символами, Все это напоминало электростанцию или очистительное сооружение. В каком-то смысле, это было и тем и другим.

Ведя нас за собой, Кламат то и дело поворачивался на каблуках и начинал пятиться по направлению к какому-нибудь из резервуаров. Ему явно было не впервой водить здесь экскурсии.

— Фермеры Фресно любят говорить об урожайности на акр земли. Но это хрень. Это экономические рассуждения, не человеческие. Ну вырастил ты четыре тонны люцерны на акр, и чего? Расскажи мне о людях. Жизнь скольких людей ты таким образом поддерживаешь? Причем здоровую жизнь?

Вопрос показался мне вполне резонным.

— Суспензия полностью вертикально интегрирована, так что могу сказать вам, что вот этот агрегат, — он любовно похлопал по громадному баку, — за неделю обеспечивает жизнедеятельность двух тысяч людей. Двух тысяч!

В общаге моего колледжа жили две тысячи студентов. Я представила, как все они выстроились в очередь к баку с мисками в руках и ждут свою ежедневную порцию антиутопии.

— Стоимость сырья — всего пять тысяч долларов. Доктор Митра может вам рассказать: раньше было гораздо больше. Мы делаем производство все более эффективным. Знаете, в чем моя цель? Все говорят, это безумие, а я говорю — это физика. Средний человек в день тратит примерно три киловатт-часа энергии. Просто на то, чтобы жить. Знаете, сколько стоят три киловатт-часа в Калифорнии? Сорок пять центов. Это наша цель. Чтобы это было так же просто, как воткнуть вилку в розетку.

— Звучит довольно-таки по-роботски, — сказала я. — А мне нравятся роботы.

— Я просто хочу, чтобы все были здоровы, — сказал Кламат. Его пуленепробиваемый энтузиазм поколебался, в голосе его послышались усталые нотки. — Мы должны были достичь этого уже давно. Я хочу, чтобы люди могли делать то, что они хотят делать, вместо того, чтобы зарабатывать себе на еду или побираться на чужой кухне.

Он остановился и театрально сложил руки.

— Но я знаю, что люди не хотят питаться серой массой. Я знаю. И поэтому так важна работа доктора Митры. Поэтому мы хотим купить Лембас.

Так вот в чем дело!

Кламат вел нас мимо баков в дальний угол помещения.

— Все эти сады, мимо которых вы проезжали, вся эта система… Это же тупик.

Мне этот тупик показался очень даже крупным и процветающим.

— Здесь мы можем создать закваску, чтобы производить что угодно. Бензин, героин…

— Хумус?

— Пока нет, но уже почти. Ключ к этой задаче — работа доктора Митры. Сейчас я могу запустить один организм… дрожжи, или бактерию, вроде кишечной палочки. Но нам нужны более сложные продукты. Мы хотим собирать и выращивать целые сообщества.

Такие, как Лембас!

— Как твоя закваска, — тихо сказала Джайна Митра.

Я слушала, как доктор Кламат клеймит старую систему, обозревала его владения… И вдруг мне пришло в голову: а может, я говорю с мистером Мэрроу?

Бак был такой же формы, как в лаборатории Джайны Митры, но в десять раз больше — монструозное яйцо из блестящей нержавеющей стали. Спереди была прикреплена аккуратная табличка: «Система тестирования сообществ». Звучало это приятно. Здорóво.

Кламат любовно похлопал по стенке бака.

— Круто, да? Мы проводим свои безумные эксперименты в этих крошках. Этот я хочу отдать доктору Митре. И еще вот это, — он подошел к пластиковому ящику размером с небольшой холодильник (еще одна абсолютно загадочная биотехнологическая примочка). — Он совершенно новый, поэтому и выглядит так отстойно. Умеет создавать микроорганизмы с нуля. Надо просто выпотрошить дрожжи, впрыснуть туда новое ДНК, надуть…

Я нахмурилась.

— Просто… выпотрошить…

Доктор Кламат усмехнулся и шлепнул ладонью по крышке загадочного ящика.

— Это принтер, на котором можно напечатать жизнь.

Джайна Митра погладила ящик.

— Достать такой невозможно.

Я посмотрела на бак. Он был больше моей квартиры.

— Вы не сможете кормить мою закваску только мукой и водой, — сказала я, — если хотите получить так много. Ей нравится «Король Артур». Его можно заказать онлайн.

— Или мы могли бы попробовать кормить ее Суспензией, — сказала Джайна Митра, и доктор Кламат бодро закивал.

Станет ли закваска с Клемент-стрит есть Суспензию? Возможно. Будет ли она пердеть так же ароматно, как я во времена Суспензии? Не исключено.

— В общем, — сказал Кламат, — план такой. Прежде чем я дам доктору Митре сигнал начинать, нам понадобится подстраховаться… в юридическом смысле. Ничего особенного, просто бумажка, в которой говорится, что вы даете нам право использовать биологический материал, который принадлежит вам, и т. д. и т. п. У меня уже есть шаблон договора. Чтобы это для вас имело смысл, я хочу предложить вам долю в этом проекте. Если у вас есть вопросы — прошу вас, за этим мы и собрались здесь. Надеюсь, эта возможность вам тоже кажется потрясающей.

Лицо Джайны Митры стало торжественным.

— По нашему договору с мистером Мэрроу он получает десять процентов от Лембаса. Если этот проект выстрелит, как думает доктор Кламат… Мэрроу-Фэйр может заработать миллионы долларов.

Услышав эту цифру, доктор Кламат поморщился, как будто съел что-то несвежее.

— Мы тут играем по-крупному. На кону — все будущее еды как таковой.

— Но это эксклюзивный контракт?

Доктор Кламат выпучил глаза.

— Что? Нет-нет, вы можете продолжать печь. У вас потрясающий хлеб. В смысле я сам хлеб не ем, но доктор Митра говорит, он у вас потрясающий.

Возвращаясь в лобби, где нас поджидал договор, я оценила масштаб помещения. Если у Джайны Митры получится, если она сумеет использовать суперспособности закваски с Клемент-стрит, чтобы стабилизировать и поддерживать Лембас, чтобы сделать его жизнеспособным и конкурентоспособным — возможно, все эти баки заполнятся закваской с Клемент-стрит.

Вот это был бы масштаб.

Одной бочки хватило бы на две тысячи человек.

Для закваски с Клемент-стрит это была бы немыслимая победа.

По пути обратно Джайна Митра объяснила, что если бы я согласилась передать ей право пользования закваской, я бы получила три тысячи акций, или десять процентов ООО «Лембас Лабс», которое вскоре перейдет в полное владение «Суспензии Системс» из Фресно, Калифорния.

— Возможно, это будет куча денег, — сказала она.

Вот они, мои девятнадцать миллионов долларов. Я могла бы поделиться с Беорегом за то, что он подарил мне закваску, и его ресторан процветал бы.

Я думала об этом всю дорогу — пока мы ехали через Мадеру, Паттерсон, Трейси и Ливермор, и когда Джайна Митра стала парковаться на летном поле в Аламеде, у меня был готов ответ.

Я пожала плечами.

— Прости, я не могу.

Она поморщилась.

— Но ты понимаешь, что это очень-очень важно?

— Я просто не чувствую, что закваска принадлежит мне, поэтому не могу отдать ее. Ты не понимаешь, потому что сама с ней не работала. А мне рассказали историю про нее. Предупреждение… Я собираюсь избавиться от нее.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не надо.

Я открыла дверь машины.

— Я уверена, ты найдешь другой способ все наладить. Получше.

— Давай вернемся к этому разговору! — крикнула Джайна Митра, когда я стала вылезать. Она потянулась ко мне через пассажирское сиденье, ремень врезался ей в плечо, лицо ее выражало мольбу.

— Сохрани закваску! Живую!

Мазгский остров

В ту ночь я легла спать у себя на Кабрильострит, удовлетворенная принятым решением.

Передо мной были открыты пути, не требующие участия закваски с Клемент-стрит. Витрувианец все еще был у меня, и я стала, возможно, ведущим экспертом в мире по автоматизации процесса готовки.

Утром я проснулась от кошмара, который растаял, когда я попыталась вспомнить его. На улице было темно, и я решила поехать на Мэрроу-Фэйр и помириться с закваской. Это нужно было делать вдвоем, без свидетелей.

Я доехала до пирса на велосипеде и стала ждать Карла. Воздух был плотный и вязкий, низко нависали тяжелые облака. Иногда на Мэрроу-Фэйр мне не хватало неба, но это был определенно не такой день: под землей явно было уютнее.

«Омебуши» подплыл к пирсу с веселым пыхтением, но настроение Карла было сродни моему.

— Давненько тебя не было видно, — сказал он липким от сна голосом. — Народ говорил, ты оставалась ночевать.

Он налил нам обоим кофе и снова завел мотор.

Мы проплыли под мостом, обогнули остров Йерба-Буэна и взяли курс на Аламеду. И тут мы одновременно увидели это.

Силуэт острова изменился. В его центре маячила какая-то белесая выпуклость — что-то большое и круглое, каким-то образом построенное за ночь.

Может, это мистер Мэрроу подготовил к открытию?

«Омебуши» подвез нас поближе.

Штука была огромная, как один из ангаров, и у нее не было четкой формы, она напоминала какое-то набухшее природное образование, или взлетающий воздушный шар, или упавший дирижабль.

Или, если подумать, гигантский рождественский кекс.

Карл тихо выругался. Держа руль одной рукой, другой он нашарил у себя под сиденьем бинокль и бросил мне на колени.

Я посмотрела в бинокль, различила текстуру образования, и мне стало не по себе.

Однажды, найдя в темных корридорах Мэрроу-Фэйр забытый кем-то лимон, я подняла его и обнаружила, что вся его нижняя часть покрыта бархатистой плесенью. Охваченная нездоровым любопытством, я задержала дыхание, срезала с лимона цедру и обнаружила, что и внутренность его подбита воздушным плесневым волокном.

То же самое я увидела в бинокль, то же самое — но гигантских размеров.

Его волнистая поверхность выглядела такой же бархатистой, как низ лимона, и в этой мягкости вырисовывались впадины и бугорки, а в этом узоре безошибочно угадывался водоворот лиц.

Я опустила бинокль. Я знала эти лица.

«Омебуши» резко воткнулся в крошечный пирс склада.

— Иди-ка глянь, что там происходит, — сказал Карл.

Я махнула ключом перед дверью, дверь опять сообщила, что у меня ни спереди ни сзади, и открылась, — но склада внутри не было. Вместо этого мой взгляд уперся в стену из того же материала, что и образование на летном поле, — бледного, нежного, волнистого, испещренного лицами. Лица были восхищенные и страдальческие, обвиняющие и спокойные.

Вблизи запах стоял оглушающий. Пахло бананами и порохом.

Несколько секунд я стояла, как загипнотизированная, потом протянула руку и ткнула пальцем в одно из лиц. Субстанция просела, как пена.

На ощупь она была как Лембас.

Это и был Лембас.

Рядом со мной возник Карл с веслом наперевес.

— Осторожно, — сказал он и ковырнул веслом колеблющуюся субстанцию. Кусок ее отвалился от стены; внутри тоже был Лембас. Склад был полон Лембаса.

Козы Агриппы столпились на краю летного поля, явно напуганные апокалиптической сдобой, захватившей их владения. Агриппа стоял рядом с ними и выглядел более спокойным.

— Агриппа! — крикнула я. — А что здесь случилось?

— Не спрашивай, — сказал он. — Меня разбудили козы, они были в панике.

— Ты кому-нибудь звонил?

— Не-а.

Я хотела было возмутиться, но вспомнила, с кем имею дело.

Я кинулась к диспетчерской вышке, спустилась по винтовой лестнице, махнула ключом. Дверь открылась — «НИ СПЕРЕДИ НИ СЗАДИ», — и я увидела вестибюль.

Мое рабочее место сразу у входа затронуто не было; Витрувианец настороженно вибрировал, закваска с Клемент-стрит тихонько лежала в контейнере. Но дальше, там, где раньше была лаборатория Джайны Митры, к потолку тянулся огромный ствол Лембаса. Под потолком он образовал причудливую многолучевую звезду, один из отростков которой добрался до окна в крыше над лимонной рощей и вылез наружу — из него и выросла гигантская луковица, возвышавшаяся на летном поле. Лембас поглотил лимонную рощу целиком, лишь несколько темных листов выделялись в пузыристой массе, как перышки на носу у мультяшного кота.

Окно в крыше было полностью закрыто Лембасом, так что свет поступал только из теплиц — все было залито бледно-розовым, а над всей этой сценой разносился саундтрек: играл альбом Чаймана, причем не расслабленная увертюра, а следующие треки, для которых он ускорил мазгские песни и разбавил гудящими сиренами, взрывами шума и динамичным «тынц-тынц».

Выглядело это все как какая-то адская грибная вечеринка.

Но на этом Лембас не остановился. Вокруг поглощенной им лимонной рощи нарастали новые и новые волны. Был ли их рост связан с «тынц-тынц»? Я смотрела, как они тошнотворно вздымаются в такт музыке.

Тут в поле моего зрения ворвалась чья-то фигура. Это был Гораций. Он размахивал перед собой тяжелой книгой, прорубаясь сквозь Лембас, очищая себе путь.

Прямо за лимонной рощей располагалась его библиотека.

Гораций сдерживал рост Лембаса, не давал ему распространяться дальше.

Его крики разносились по вестибюлю.

— Назад! — кричал он. — Назад!

Я стукнула по фиксатору колесной базы Витрувианца, пинком развернула подставку и побежала, везя ее перед собой. Мы мчались по дороге из желтого скотча, разогнавшись так, что Витрувианец чуть не падал, врезаясь в чужие столы и холодильники, пока не добежали до места, где держал оборону Гораций. Он отбивался книгой, а Лембас окружал его в ритме «тынц-тынц».

Я застопорила Витрувианца и потянула Горация за футболку.

— Пусть этим займется робот!

Все мое презрение к ребятам из дизайна интерфейса улетучилось, когда я выкрикнула:

— Рука, новое задание! Поздоровайся!

Витрувианец принялся неторопливо рисовать в воздухе широкие дуги. Там, где книга Горация оставляла лишь царапины, он прокладывал глубокие борозды. Он был неутомим, и я знала: Лембас не пройдет.

Я услышала вопль, обернулась и увидела, как Агриппа бежит по широкой транспортной рампе. За ним бежал Геркулес, а дальше — все козы. Агриппа подгонял их визгом и улюлюканьем, Гекулес плевался.

Конструкция из Лембаса оказалась огромной, но хрупкой: там, где она переставала расти, возникала воздушная мякоть, напоминающая внутренность моего хлеба, увеличенную во много раз. Так что когда мы все вместе замолотили по ней — Витрувианец своим массивным кулаком, Геркулес копытами, а мы с Агриппой голыми руками, — она стала разлетаться крупными обрывками. Обрывки упруго шлепались на пол, и их поедали прожорливые и, откровенно говоря, довольно жуткие козы.

Лаборатория Джайны Митры была скрыта — она находилась в самом сердце этой массы.

Козы торжествовали. Лембас скукоживался. Я протянула руку — на сей раз осторожно, отколупнула крошечный кусок субстанции и лизнула. Субстанция оказалась не слизистой и не липла к зубам. Эта версия Лембаса представляла собой воздушный ароматный хрустящий хлеб.

На вкус он был просто отличный.

Гораций все еще яростно размахивал книгой, защищая свой архив.

Я разблокировала тормоза Витрувианца и медленно подтолкнула вперед его подставку. Он раскидывал в стороны куски Лембаса размером с пивные бочки, они медленно парили в воздухе.

В конце концов Лембас сдался: это было чересчур. В стволе появилась небольшая трещина, расползлась паутиной по его поверхности, и вот уже он весь пошел сколами, как огромный ледник, и развалился на здоровенные куски. Верхушка ствола, оставшаяся без основания, тяжело, но мягко рухнула на пол. Я вжала голову в плечи, закрыла уши руками и задержала дыхание. Падение было почти бесшумным: только шепот сдавленного Лембаса.

Я приоткрыла глаза. Я была с ног до головы в Лембасе. Все было в Лембасе, вокруг стоял ошеломляющий запах банана.

Позже тем утром народ Мэрроу-Фэйр в глубокой тишине оценивал понесенный ущерб. В какой-то момент во время нашей битвы с Лембасом альбом Чаймана закончился и милосердно не стал возобновлять воспроизведение с начала.

Лембас был повсюду, и Агриппа обходил склад коридор за коридором в сопровождении своих ненасытных коз. Геркулес, в отличие от них, достиг предела своих возможностей. Он стоял там, где раньше была лимонная роща, и, похоже, спал.

Горацию удалось отстоять свой архив, а сверчковая ферма выжила без всякой помощи: добравшись до нее, волновой фронт внезапно замер — тысячи крохотных ртов вынудили его прекратить военные действия. Сверчки довольно стрекотали.

Я оглядела склад и вдруг увидела его глазами Агриппы — руины блистательной скоротечно погибшей цивилизации. В эту ночь уместились миллиарды лет.

Теперь вокруг склада толклась куча народу, и чары рассеивались. До меня доносились огорченные и тревожные вскрики, а потом смех, разносившийся все шире. Продавцы раскапывали свои рабочие места, смотрели, что разрушено, а что осталось нетронутым. Мы все были в серо-зеленой пыли Лембаса, как будто сами из него состояли.

Приехала Лили Беласко, губы ее кривились: она не могла поверить, что такая катастрофа произошла ровно в день накануне открытия. Она мобилизовала нас с Орли помогать Назу, который ползал под стойкой кофейного бара, чтобы срочно вернуть кофемашину в рабочее состояние.

— Скорей, — торопила она. — Скорейскорей-скорей.

Мы работали все вместе, перетаскивали огромные куски Лембаса и складывали их штабелями, как дрова в поленницу. В конце концов мы добрались до эпицентра и обнаружили там Джайну Митру — она сама себе процарапала небольшую пещеру. Я ожидала паники, но она ликовала.

Все объяснил биореактор. Металлическая поверхность перекосилась странным горбом, как будто ее прорвало изнутри.

Сквозь разбитое окно в крыше до меня донеслись сирены.

— Ты использовала закваску, — сказала я. — Ты взяла ее без спроса.

Джайна Митра кивнула, в ее лице не было раскаяния. Ее глаза сияли безумным белым светом под маской пыли от Лембаса.

Пожарные перекрыли летное поле и оцепили контрольную башню, выкуривая нас из склада, но с нашей стороны ответного энтузиазма не было. Гигантский цветок дремал. В его огромном побеге, стремящемся вверх, словно перегорели Лембас и закваска с Клементстрит.

Пожарные стояли вокруг цветка, не зная, как быть. Над цветком низко завис вертолет (я помахала ему).

— Это можно есть, — сказал один пожарный другому.

— Есть?

— Ага. Не то чтоб я сам стал… Но можно.

Все продавцы Мэрроу-Фэйр стояли неплотным кольцом вокруг наблюдательной башни, переговариваясь и посматривая в телефоны. Мы как будто ждали окончания учебной пожарной тревоги, чтобы вернуться к работе.

Я увидела Джайну Митру: она огибала пивоварню, ведя за собой небольшую группу людей в лабораторных халатах. Одну из фигур, высокую и пугающе тощую, я узнала: это был доктор Кламат из «Суспензии Системс», Фресно, Калифорния.

— Вы руководите рынком? — спросил он у Беласко.

— Верно, — сказала она. Она допивала пятый эспрессо и, похоже, наконец достигла равновесия.

— Мы должны заявить свои права интеллектуальной собственности. Патентная заявка согласно Будапештскому договору…

Моя теория, что Кламат и есть Мэрроу, рухнула.

— Вам нужно будет выяснить это с мистером Мэрроу, — сказала Беласко. — Я передам ему ваше… заявление?

— Да, пожалуйста. У нас здесь много работы.

— Много работы?! — набросилась я на Джайну Митру. — Ты это сделала специально? — я махнула рукой в сторону гигантского кекса.

— Нет, конечно, — безучастно сказала она. Лицо у нее все еще было в серо-зеленой пыли. — Я жутко испугалась. Но… — глаза ее холодно заблестели, как у нее бывало. — Подумай про физику всего этого. Про кэпэдэ. Я оценила массу, и даже учитывая газовое расширение, это близко к термодинамическому оптимуму. Ты видишь? Почти идеальная конверсия.

— Круто, но ты видела свой биореактор? Он взорвался.

Доктор Кламат равнодушно махнул рукой в сторону цветка.

— Мы построим более мощный. Конечно, придется укрощать эту субстанцию, но это прорыв. Наконец-то у нас есть что укрощать! Доктор Митра нашла разгадку.

— Да неужели?

Оба они смотрели на меня тяжелым сияющим взглядом, а за их спинами в лучах рассветного солнца блестела бледная башня из Лембаса.

— Да, — сказала Джайна Митра с заученной уверенностью, как будто читала вслух домашнюю заготовку. — Я сама вырастила ее, используя бактерии, свободно встречающиеся в окружающей среде. Так получается хлебная закваска, сама знаешь.

Так как выяснилось, что получившуюся субстанцию можно есть, цветок не сочли биологической угрозой и в связи с этим решили обойтись без многочисленных карантинных процедур, напоминающих военные операции. Центр по контролю заболеваемости не говорил ничего о кексах размером с дом.

В следующие выходные все мосты и туннели, ведущие на остров Аламеда, оказались наглухо забиты; паромы везли толпы любопытствующих, люди приезжали семьями, чтобы посмотреть вблизи на удивительное образование, которое они видели с другой стороны залива.

Они парковались везде, где только находили место, машины въезжали на летное поле, люди ходили по потрескавшемуся бетону, отковыривали кусочки Лембаса и осторожно клали в рот. Плотный водоворот людей плескался вокруг цветка, люди фотографировали, отдирали целые глыбы, ломали их на кусочки и давали детям, которым субстанция пришлась особенно по вкусу. Сцена напоминала мультик «Возможны осадки в виде фрикаделек» и немного «Волшебный горшочек».

Отважный фалафельный фургончик подъехал поближе и стал поджаривать кусочки цветка, как оладьи.

Агриппа и его козы наблюдали за происходящим издалека.

А внизу проходило открытие. Не совсем так, как рассчитывал мистер Мэрроу; в десять раз круче! В тот день на Аламеду приехало пятьдесят тысяч человек.

Люди пробовали сверчковое печенье, рыбные такос, кейл из теплицы с розовым светом. У каждого подростка на летном поле в руках был смузи, в котором плавало… нечто (я так и не выяснила, что это было).

Прошла неделя. Постепенно все увидели, что хотели, и движение на мосту вернулось в норму. Цветок по-прежнему висел над летным полем — истерзанный, но все еще огромный. Даже объединенные силы населения Залива не смогли отгрызть от него значительной части.

Рядом с ним команда Кламата устроила полевую лабораторию. Они пытались раскрыть технологию возникновения цветка, определить, что стало толчком к его появлению, чтобы воспроизвести эффект — на сей раз во Фресно, в более прочной и еще более огромной емкости.

Я видела, как Кламат блуждает вокруг цветка и смотрит на него снизу вверх голодными глазами. Джайна Митра следовала за ним.

Клуб Лоис

(завершение)

— Это просто невероятно, — сказала Лоис с Вудленд-Корт. Для убедительности она потрясла захудалой местной газетой, которую держала в руках. На первой полосе был аэроснимок цветка, а под ним заголовок: «Взрыв на рынке Шарлотты Клингстоун».

Шарлотты Клингстоун?!

— Можно посмотреть?

Я выхватила у нее газету, не дожидаясь ответа.

В репортаже разворачивалась вся история Мэрроу-Фэйр. Журналистка хорошенько покопалась в архиве округа Аламеда, а затем продралась через несколько компаний-пустышек, чтобы установить личность владельца рынка.

— Шарлотта Клингстоун, — прочла я. — Все это время!

— Удивительно, да? — сказала Лоис с Вудленд-Корт.

— Не говорите!

Я прочла репортаж от начала до конца, и постепенно меня отпустило. Я ожидала увидеть там собственное имя, но в статье не было ни одного упоминания местного пекаря (а также безответственного владельца закваски) Лоис Клэри. В статье говорилось, что причиной «чрезвычайной ситуации экологического характера» стал вышедший из-под контроля эксперимент «Лембас Лабс», компании, которую недавно купила «Суспензия Системс», Фресно, Калифорния. К сожалению, это подмочило репутацию Суспензии: несколько человек отравилось, объевшись оладьями из Лембаса, а на мосту произошло несколько аварий из-за того, что водители засмотрелись на цветок.

— Ты как? — спросила Лоис из Компака.

Я отложила газету и посмотрела на остальных Лоис.

— Давайте я расскажу вам историю?

И на кухне, за стаканом портвейна, я выложила им все. Я рассказала им про «Суп и Закваску» на Клемент-стрит, про еду, которую я любила так сильно и так недолго.

— Уезжая, они кое-что мне оставили, — сказала я. — В подарок.

Я рассказала им про закваску, про Агриппу с его козами, про поездку во Фресно с Джайной Митрой.

Я говорила примерно час. Лоис жадно слушали.

В конце оказалось, что у каждой свое мнение о моей ситуации.

— Может, ты сможешь вернуться на старую работу? — спросила Лоис-Училка.

— Тебе надо открыть свою пекарню, вот что я скажу, — Лоис с Вудленд-Корт треснула кулаком по столу. — Например, в Коул-Вэлли, отличный район.

— А что с акциями той компании, как ее, «Эмульсия»? — продолжала Лоис из Компака. — Ты могла бы предъявить им иск.

Старая Лоис поджала губы. Было похоже, что ее что-то то ли раздражает, то ли веселит — я не могла понять.

— А вы что думаете? — спросила я.

— Все совершенно очевидно, — она самодовольно улыбнулась. — Тебе надо съездить к этому молодому человеку. Беорегу? Да-да, к Беорегу.

Это было неожиданно.

— Кто-нибудь, дайте зеркало. Лоис-Пекарь, если б ты видела, с каким лицом ты говоришь про его письма, ты бы сама все поняла.

— Ну не знаю, — начала было Лоис-Училка, но Старая Лоис движением восхитительно морщинистой руки заставила ее умолкнуть.

— Ей надо к нему съездить.

С трепетом в голосе она рассказала историю о Многоуважаемой Старшей Лоис, и кое о ком еще, и о рискованном путешествии много-много лет назад. Что же ждало ее в конце? Награда? Разочарование?

— Поезжай, — сказала она. — Это того стоит.

Значит, все-таки награда.

Лоис с Вудленд-Корт бессильно вздохнула.

— Ну что ж. Клубы Лоис есть по всему миру.

Старая Лоис хихикнула, а вслед за ней рассмеялась еще одна Лоис, и еще одна, и вот уже мы все вместе смеялись в доме с темной черепичной крышей на самом высоком холме в городе.

Мистер Мэрроу

Я наткнулась на Шарлотту Клингстоун в ее собственном саду на задворках «Кафе Кандид» — она сидела на корточках возле густых зарослей рукколы и обрывала самые крупные побеги, а те, что помельче, оставляла подрасти еще.

— Это была не столько ложь, сколько сознательное умолчание, — вяло сказала она.

Она сейчас была совсем не похожа на тайного владельца закрытого рынка — на ней были плотные джинсы и розовая льняная рубашка с воротником-стойкой, волосы были забраны назад розовой лентой.

Я могла бы догадаться, что мистер Мэрроу принадлежит к тому типу людей, который подбирает ленту для волос к рубашке.

— Так это была просто игра?

Ни один мускул на ее лице не дрогнул.

— Я верю во все, что говорила в качестве мистера Мэрроу. А еще я верю, что этот ресторан — удивительное место. Разве я не могу верить и в то и в другое одновременно? Думаю, могу.

— А как же «возделывай свой сад»?

Шарлотта Клингстоун сдержанно улыбнулась.

— А что? Я по-прежнему люблю эту книгу. Сейчас мне трудно понять, почему она произвела такое впечатление на девчонку двадцати трех лет, которая ничего в жизни не видела, но теперь, когда я многое перенесла, она мне кажется немного… оторванной от реальности.

— Но зачем вы держали все в секрете?

Рынок, организованный Шарлоттой Клингстоун, наверняка стал бы сенсацией. Он мог бы стать достойным соперником Ферри-билдинг.

Взгляд Шарлотты Клингстоун обратился внутрь, и она сказала, уже мягче:

— Людям никогда не приходит в голову, что, может, мне хочется быть безрассудной. Подрывать устои! С годами я обнаружила в себе эту…энергию. Что это, ярость? Вредность? Не знаю.

Она оглянулась и посмотрела на ресторан. Побеги фасоли еле-еле колебались на легком ветру.

— В этом ресторане я не могу себе позволить быть безрассудной. Мы обеспечиваем заказами двадцать семь ферм, а это почти четыреста человек! Ну и еще мои работники, конечно.

Она лукаво посмотрела на меня.

— Мне нужно было место, чтобы разрушать, и это был Мэрроу-Фэйр.

— А что же теперь?

— Теперь рынок открылся, посмотрим, что будет дальше. А кстати, знаешь, что еще? Вложившись в Джайну Митру и «Лембас Лабс», я получила три процента компании под названием «Суспензия Системс». Интересно, не правда ли? Говорят, она стоит миллиард долларов.

Клингстоун встала и отряхнула джинсы.

— Переходите работать к нам в кафе.

— Вы шутите!

— А почему нет? Мона вас обучит. Она научит вас выпекать эту корочку, про которую мы говорили. Вы уже миновали стадию новичка.

Нельзя было сказать, что она неправа, но мне хотелось учиться в другом месте.

— И не забывайте, я частично оплатила вашего робота. Какой там у нас был уговор? Кажется, у меня двадцать процентов компании… Если она, конечно, существует.

Я вышла из теплых отполированных дверей кафе — прислужники накрывали на стол, их тени скользили по стенам темного дерева. Здесь и правда было очень красиво. На столе стояла корзинка слив. Я взяла одну и съела по пути на станцию.

Начало

В фуд-блогах и в соцсетях стали появляться отзывы посетителей Мэрроу-Фэйр; настроения варьировались от глубокого восхищения до полного непонимания. Кое-кто писал, что Шарлотта Клингстоун предала все, за что боролась всю жизнь; другие полагали, что она наконец-то взяла верный курс с прицелом на будущее. Все сходились на том, что книжный на задворках рынка — настоящее сокровище.

Гораций был так напуган перспективой лишиться своего архива, что в конце концов состряпал план книги и продал права издательству в Беркли. Он собирался написать масштабную историю еды — книга должна была быть закончена через два года. Рассказывая мне об этом, он был бледен.

Джайна Митра и доктор Кламат уехали во Фресно, взяв с собой образец субстанции, расцветшей над Мэрроу-Фэйр. Теперь они узнают поближе закваску с Клемент-стрит и составят свой собственный каталог явлений. Используя свои секвенаторы и биореакторы, они выяснят кучу всего, но догадаются ли они, какую огромную роль здесь играет музыка? Может, я подскажу им. А может, и нет.

В Берлине Беорег наконец открыл ресторан. Он прислал мне фотографию места, которое арендовал в Кройцберге, — размером с мою квартиру, не больше, зато оно стояло на оживленной улице, а внутри были торжественно расставлены крохотные столики. Не обошлось без мазгских внутрисемейных конфликтов, но Беорега было не сломить.

Я по необходимости прочла первую главу «Души закваски», которую я в прошлый раз пропустила, — про то, как вывести дикую закваску. Следуя инструкциям Эверетта Брума, я смешала муку с водой, поставила на подоконник и стала наблюдать. Примерно через неделю смесь запузырилась — и это все, что она делала. В этой новой закваске было всего две составляющие — дрожжи и лактобактерии, как в любой другой закваске в мире, кроме одной.

Я вернулась к печи Джей-Стива, стоявшей у меня во дворе. Пока меня не было, ее облюбовали кошки с Кабрильо-стрит и устроили там свое логово. Я выгнала их и развела огонь. Корнелия вышла во двор и стала смотреть, как я заново учусь печь. Мы сидели рядом, по большей части — в дружелюбном молчании, и ждали, пока испечется хлеб. Однажды утром, достав из Джея-Стива пару особо пухлых буханок, я объявила ей, что уезжаю.

— Кто тут только ни жил раньше, — сказала она, — но до тебя никто меня не кормил.

Я сказала, что оставлю ей немного закваски, чтобы она могла сама печь себе хлеб.

Она прищурилась.

— Во что это я ввязываюсь? За ней сложно ухаживать? Я такое не люблю.

— За этой — несложно, — сказала я. — Она скучная.

От: Бео

Ко мне в ресторан в Кройцберг привезли огромную коробку. Она адресована «Едоку номер один». Это ошибка? В коробке — ты? Я постучал по ней и позвал тебя по имени, но ответа не было. Тогда я вскрыл коробку (прости!), и внутри оказалась еще одна, ярко-голубого цвета.

Лоис, что происходит?

От: Лоис

Бео! Внутри голубой коробки — отремонтированный робот модели Витрувианец‐3, частично разобранный, он напичкан программным обеспечением, над которым работала в том числе я. Мы с этим роботом через многое прошли вместе, но у меня еще есть, чему его научить.

Я переезжаю в Берлин.

Я хочу начать свое дело, и мне нужна твоя помощь. Я хочу научиться правильно резать, и разбираться в овощах, и сама готовить острый суп. (Это не эвфемизм.) (Хотя мог бы быть и эвфемизм.) Если ты научишь меня, я научу Витрувианца, а дальше, благодаря месту, где я раньше работала, этому научатся очень-очень многие. Я думаю, мир будет меняться — вначале потихоньку, а потом быстрее, чем можно ожидать. Это будут странные времена, но, думаю, по ходу дела я смогу разбогатеть. Мы сможем разбогатеть.

Бео, я привезу тебе кучу перца чили!

А еще я хочу научиться печь хлеб, такой же, как тот, что ты пек на Клемент-стрит. Честно говоря, у меня никогда так хорошо не получалось. Но у меня есть одно условие, которое тебе, возможно, не понравится.

Давай не будем использовать мазгскую закваску.

Я почти попалась в ее ловушку, Бео. И не только я. Она мягко стелет, сам знаешь — поет, улыбается… А однажды ночью я видела кучу крохотных огоньков, похожих на светящуюся сахарную пудру. Кажется, что это было так давно. Может, если тебе повезет (или если ты — это ты), она на этом остановится. Но если нет, она незаметно подкрадывается к тебе, чтобы застать врасплох и нащупывает твои слабые места — честолюбие, нетерпение, голод… Я расскажу тебе эту историю целиком, когда приеду в Берлин. В ней нет пиратов, но есть королевство на острове, а еще несколько героических коз.

Теперь я привезу тебе закваску — настоящую закваску из Сан-Франциско, с Кабрильо-стрит. Я сама ее приготовила. Я перелью ее в пластиковый контейнер, маленький, чтобы ее пропустили в аэропорту на контроле безопасности. Если меня спросят, скажу, что это крем для лица.

В Берлине она вырастет.

Она не будет улыбаться и петь песен, но я обещаю тебе, она нас не подведет. И я тоже, Бео, — если мы будем работать вместе — не подведу. Сделаю все, чтобы не подвести.

Content

Робин Слоун
Закваска

Едок номер один

Стол любителей суспензии

Закваска с Клемент-стрит

Спартанские палочки

Клуб Лоис

Иисус Христос в английском маффине

Как я делилась чудом

Шеф Кейт

Джей Стив

Задача с яйцами

Каталог явлений

Клуб Лоис (продолжение)

Претенденты

Пантеон

Аламеда

Розовый свет

Фаустофен

Модернизация

Соборы

Эта новая темнота

Архив едока

Клуб Лоис (продолжение)

Ведьмино логово

Джим Бескьюл

Задача с яйцами

Слоновьи подмышки

Натюрморт

Увольнение

Новичкам везет

Пшик

Агриппа

Агриппа (продолжение)

Падение Камелота

Возделывай свой сад

Голод

Фабрика суспензии

Мазгский остров

Клуб Лоис (завершение)

Мистер Мэрроу

Начало