Соболева Ульяна

1000 не одна ночь

Ульяна Соболева

1000 не одна ночь

ГЛАВА 1

— Продиктуйте еще раз по буквам ваше имя и фамилию.

— Анастасия Александровна Е-ли-се-е-ва

— Евсеева?

— Е-ли-се-ева. От имени Елисей. Так кораб…

— Я уже поняла. — меня перебили на полуслове, — Просто не услышала вы не внятно сказали.

Молодая темноволосая женщина за небольшим письменным столом в уютном офисе выглядела очень стильно и респектабельно. Аккуратная стрижка, минимум косметики, ухоженные руки и длинные ногти. Вместо линз модные очки с тонкими золотыми колечками на дужках. Она внушала доверие и располагала к себе с первой секунды именно спокойным, рассудительным и холодным видом. Когда увидела ее в этом маленьком кабинете в старом районе города даже духом воспрянула. Потому что поначалу очень скептически отнеслась к мейлу, который пришел в ответ на мое объявление о поиске работы няней или сиделкой. Я уже несколько месяцев поднимала это объявление наверх, двигала за деньги, рекламировала, но безрезультатно. Меня вызвали на пару собеседований, но каждый раз я получала отказы. Чаще всего не подходил возраст, отсутствие опыта, не подходило, что не замужем и куча всего не подходила. Какие-то совершенно обидные мелочи вплоть до цвета волос. Типа такие светлые блондинки не отличаются умом. Куклы пустоголовые.

Одна так и сказала своему мужу едва я вышла за дверь их квартиры.

— Зачем мне эта Барби без мозгов? Глазами шлепает, волосы выбелила чему она моего ребенка научит? Тоже мне педагог. Глазами так и стреляла из стороны в сторону.

Стало очень обидно я даже расплакалась. Стреляла глазами потому что роскоши такой никогда не видела, а волосы у меня такие белые от природы. Какая-то мутация гена. Не альбинос, но есть некоторые отклонения. Маме это говорили еще когда она беременная мной была, что может родиться больной ребенок. Я родилась здоровой, но врачи все же думали иначе и каждый год проверяли меня на всякие патологии пока я не стала достаточно взрослой, чтобы отказаться от проверок.

У меня и цвет глаз не совсем обычный темно-синий, ближе к фиолетовому. Я стараюсь носить линзы или очки, чтоб люди не пялились и не шарахались. А из-за генетических проблем с кожей летом я могу сгореть до мяса и покрыться огромными пузырями. Поэтому даже в жару ношу длинный рукав и длинные юбки. Не люблю свою внешность мне кажется, что я ужасная. Может поэтому у меня и с парнями не складывалось. Отталкивала их моя неестественная белизна кожи и волосы. Люди не любят, когда кто-то от них разительно отличается. Таких обычно ненавидят и всячески гнобят. Меня не гнобили, так сложилось, но и друзей у меня особо не было. Только Лиза. Еще с самого детства.

Когда я стала постарше мы пытались мои волосы перекрасить, как и мои брови с ресницами. С бровями все вышло, а вот волосы никак не брали цвет только оттенки. Со временем и это перестало волновать. Я много училась, готовилась к поступлению на бюджет в педагогический и мне стало не до внешности. Особенно когда с папой случилось несчастье и пришлось помогать маме. Лиза к тому времени замуж вышла за своего Сержика и укатила в другой город. Общались мы с ней теперь лишь в переписке и по телефону.

«— Слишком ты молодая и яркая, Настя. Не хотят бабы тебя в свой дом впускать. Я б тоже не впустила. Оно конечно мужику своему доверяешь, но…зачем соблазн держать перед носом особенно такой экзотический. Это тебе надо нянькой к маме-одиночке устраиваться да где ж такую с деньгами найти. Брошенные женщины в нашей стране обычно влачат жалкое существование им на подгузники не хватает не то, что на няню.

— Тоже нашла красавицу. Может наоборот я для них страшная. Чтоб детей не пугала.

— Дура ты страшная вот ты кто! Ты посмотри на себя. На улице все вслед смотрят. Ты особенная необычная. Я б за такой цвет волос удавилась. Куколка.

— А что же мне делать? Меня и убирать не берут и за стариками присматривать. Мне работа нужна, Лиз. Отец травму на стройке получил ты ж знаешь, а мать сама нас всех пятерых тянет еще и ему на реабилитацию.

— Что со страховкой от фирмы, где он работал?

— Ничего. Говорят, что он сам виноват — нарушил правила безопасности даже свидетели нашлись. Ни копейки не выплатят. А на адвокатов деньги нужны. Просто так никто не берется с этим возиться.

— А переводами пробовала заниматься ты ж у нас полиглот? Арабский знаешь, английский.

— Пробовала. Не хватает нам все равно. Заказывают переводы, но мало. В контору по переводам не взяли им с опытом требуются только на фриланс. Не хватает ни на что. Тошка с Верочкой в пятый класс в этом году идут купить все надо к школе, оплатить всякие подкурсы и мне за универ. Да что я рассказываю ты сама все знаешь. Мать на двух работах и по ночам шьет на заказ. У нее уже рука правая дрожит.

— Не знаю, что тебе сказать, моя хорошая. Попробуй через интернет объявления дать может кто и откликнется. Только осторожней там. Сейчас тварей хватает с разводиловом. Хочешь я денег займу?

— Не хочу. Мы и так тебе должны».

И я дала объявление никто правда не писал очень долго, а потом письмо пришло из агентства по трудоустройству за границей. У меня аж сердце сжалось, скрутилось в тугой узел от радостного предвкушения. Меня приглашали на собеседование в офис одной известной фирмы, но адрес смущал. Обычно все конторы у нас находились в центре, а эта непонятно где. У черта на рогах, как сказала Лизка. Но по телефону очень приятный женский голос меня успокоил.

— В этом городе мы всего лишь открыли маленький офис для собеседований. Мы представители огромной компании, филиалы которой находятся в самых крупных городах нашей страны. Мы подыскиваем персонал в больницы, в пансионаты, в детские государственные учреждения и так же для частных лиц в страны Европы и Ближнего Востока. Вам не о чем беспокоиться. У нас все законно и прозрачно. Вы можете вбить в поисковике название нашей фирмы и все о ней почитать. На рынке мы уже больше десяти лет. Нам доверяют как влиятельные клиенты, так и наши работники. Приезжайте в офис в среду я записываю вас на 10:15 утра. При себе иметь паспорт, загранпаспорт, свидетельство о рождении, аттестат, выписку от терапевта, гинеколога и психиатра. Фото не нужно — вас сфотографируют на месте в случае, если вы нам подойдете. Не опаздывать! До вас и после вас записаны люди.

И у меня сердце затрепетало от радости. О Господи! Спасибо тебе наконец-то я смогу хоть чем-то помочь родителям. Обстановка в доме становилась все невыносимей. Отец запил после травмы. Нет, он не буянил, не обижал нас с мамой он просто медленно, но уверенно сдавался и уходил в тоску. Называл себя бесполезным бревном и порывался уйти из дома, чтоб освободить матери руки. Они конечно потом мирились. Она плакала он ее жалел…. А я плакала у себя за стенкой потому что понимала, что ничем не могу им помочь, а только вишу на шее гирей со своей учебой.

Разве что могу с Тошкой и Верочкой повозится и уроки сделать, хоть так маме руки развязать. Потом отец нашел работу на дому ему привозили какие-то детали, и он подпиливал их с разных сторон специальной большой пилкой на фоне этого у него развился кашель и начали слезиться глаза. Но все мы понимали, что это тоже деньги. Небольшие, но все же. Врачи говорили ему б реабилитацию хорошую и он может еще и смог бы ходить без костылей. Но где ж на нее деньги взять на эту реабилитацию. Я понимала, что если найду работу и уеду маме не нужно будет кормить еще и меня и тратиться на еще один рот в семье. А так я смогу помогать им. Ничего Вера уже не маленькая по дому если что справится, да и Тошка молодец с отцом его детали пилит. Они справятся без меня. Им даже легче будет.

Пока ехала в офис мечтала, как приеду с подарками красивая, загорелая Тошка и Верка визжать буду от радости, а мама расплачется. Я ей денег дам и скажу, чтоб везла отца в медицинский центр в столице, потом он ходить сам начнет, и мы станем все той же счастливой семьей.

Теперь я сидела перед представителем «Ваш Заработок Здесь» (да я проверила эту фирму и прочла о ней много хороших отзывов) и нервно теребила подол платья. Самого красивого из всех что у меня были темно-синего, до колен с короткими рукавами и стразами по краю декольте. Мне Лиза его подарила на день рождения в прошлом году и я надела его всего два раза. Верка каждый раз как его видела кричала, что тоже такое хочет. Обезьяна мелкая.

— Вы указали, что владеете тремя иностранными языками. Напишите насколько хорошо вы знаете эти языки, обведя в кружочек цифры от одного до десяти. Где десять — превосходно, а единица — не знаю.

Я обвела цифру девять так как все же это не родной мне язык.

— Арабский?

— Да, мне всегда была очень интересна восточная культура. Потом я ходила на курсы и учила язык онлайн. Практики правда было мало, но читать и писать я умею хорошо. Я даже делала несколько переводов с арабского на русский язык.

Кажется, ее совершенно не заинтересовал мой рассказ. Точнее ей было совершенно наплевать откуда я знаю этот язык, ей вообще было на меня плевать хоть она и делала вид, что интересуется.

— Выезжали ли вы раньше заграницу для работы и в какие страны? Не привлекали ли вас заграницей к ответственности за незаконную трудовую деятельность?

— Нет, конечно. Я вообще ни разу не была заграницей.

У нее зазвонил сотовый и она отошла с ним в сторону. Краем уха я слышала, о чем она говорит, хотя и старалась не подслушивать.

— Я понимаю. Но они не валяются на улице и не едут сюда пачками. Пока что только для ВЗЗ. Для тебя никого. А что я могу сделать? Ловить их на остановках? Так и передай Асаду пока что пусто. Притом, ты сам понимаешь всех подряд не возьмешь. Нужно, чтоб подходила по всем параметрам. Чтоб потом без неприятностей. Мне они не нужны. Я помню про долг! Асад знает, что я все верну…я…поняла. Не надо…Пожалуйста! Я поняла, говорю. Хорошо я постараюсь найти.

Она вернулась к столу и грациозно за него села, подняла на меня красивые темные глаза и поправила краешек очков. Внимательно меня осмотрела. Очень внимательно. Покусывая кончик шариковой ручки.

— Вы замужем? Есть дети?

— Нет.

— Живете одна?

— С родителями, братом и сестрой.

— Кем работают родители?

Я все ей рассказала, она проявила столько внимания и сочувствия, спрашивала о травме папы и даже рекомендовала к каким врачам можно обратиться. Наверное, она очень хороший человек раз смогла выслушать меня кивая головой и что-то записывая себе в блокнот. А потом вдруг спросила:

— У вас очень необычная внешность. Почему не пытались устроиться фотомоделью в агентства? Мы набираем девушек для разных реалити шоу. С вашими невероятными данными вы смогли бы поучаствовать. Набор проходит прямо сейчас, девушкам выплачивается аванс и уже завтра они выезжают с группой во Францию.

Я отрицательно покачала головой. Какие модели? Я? Да я одеваться нормально не умею, на каблуках почти не хожу.

— Нет. Это не для меня. Я боюсь толпы, боюсь сцены и микрофона. Нет, нет, нет. Я не смогу нет. Не мое это. Мне няней, сиделкой.

Улыбка тут же пропала с ее лица вместе с наигранным участием.

— Все понятно. Значит нет. Вас сейчас сфотографируют в коридоре и через несколько минут я скажу вам что у нас есть для вас. Проверю по запросам и по картотеке заказчиков. Не уверена, что смогу что-то найти, но я постараюсь.

Меня сфотографировали у белой стены на лестнице с загранпаспортом в руках. С улыбкой и без. Нет, не каким-то крутым фотоаппаратом, а просто на сотовый. Сделал это какой-то мужчина с короткой бородой и очень маслянистым взглядом, которым он словно ощупывал мое тело, шарил по нему, как щупальцами. Напоследок он назвал меня сахарком и исчез за дверью «офиса».

Мужское внимание я не любила. Не то что не любила я просто привыкла выпускать иголки, потому что обычно со мной знакомились лишь из дикого любопытства. Однажды мне так и сказал парень, в которого, как я думала, я была влюблена:

«Хочу посмотреть везде ли ты такая беленькая. Пацаны говорят ты крашеная. Дай сфоткать!»

Я его ударила. Нет, не пощечину дала, а по-настоящему ударила кулаком в лицо так что носом кровь пошла.

«Белобрысая ссссука! Думаешь ты нужна кому-то? Все только хотят на твою щелку посмотреть такая ли она как у других или альбиносская. Страшилище ты заморское».

Я села на скамейку у стены и стиснула ручки сумочки. Утром Лизка мне сказала, что если будут предлагать фотосессии, чтоб я сразу брала ноги в руки и убиралась подальше. Пока что ничего такого мне не предложили, да и фирма выглядела действительно очень приличной. Конечно в таком маленьком городке как наш и не нужно шикарного офиса.

Как часто мы себя уговариваем, ищем плюсы там, где их практически нет, чтобы не разочароваться, чтобы найти то, что ищем. Я отчаянно хотела, чтоб мне повезло, я надеялась, что смогу помочь своим родителям и они будут мной гордиться. Конечно не об этом мечтала моя мама, но никакая работа не страшна, никакая работа не воняет. Так говорил мой дедушка.

Нам бы Тошку с Веркой на ноги поставить и папу подлечить и все у нас хорошо будет заживем как раньше счастливо.

— Анастасия!

Я резко встала и уронила сумочку, тут же подняла и ринулась за двери кабинета.

— Присаживайтесь.

— Что-то нашли для меня?

— Нашла одно место. Светской арабской семье требуется няня и домработница со знанием языка. Живут они в пригороде Парижа в собственном частном доме. Семья приличная. Она учительница, он политический деятель. Вы им подходите.

Я аж всхлипнула от радости и стиснула руки.

— Подхожу? А вы с ними говорили? Они видели мое фото? Неужели так быстро?

Наталья подняла на меня слегка раздраженный взгляд.

— Конечно видели. Я отправила им фото, озвучила ваше резюме, дала свои рекомендации.

— Ооох, огромное вам спасибо, вы даже не представляете, как мне нужна работа.

От радости меня аж потряхивало я готова была станцевать прямо здесь и даже расцеловать эту женщину.

— Конечно представляю поэтому отправляю вас в очень приличную семью, которая тщетно искала работницу со знанием языка.

— Спасибо. Как же я вам благодарна.

— Есть правда некоторые нюансы.

Но какие уже могли быть нюансы, если у меня перед глазами нарисовался уютный домик черноволосые ребятишки и милые хозяева прекрасного дома под Парижем.

— Так как в Париж у меня едете только вы, вам придется лететь вместе с девушками — моделями. Отдельно на вас заводить карточку мы не будем вы отправитесь с группой.

Я радостно кивала и мне хотелось завопить от переизбытка эмоций.

— Я сейчас же займусь оформлением разрешения на выезд для вас и покупкой еще одного билета. Вылет сегодня ночью.

— Как сегодня?

От неожиданности даже сердце замерло.

— Да, сегодня. Сейчас вы поедете с Аббасом он отвезет вас в наш второй офис, где девушки ожидают вылета. Вы должны будете заполнить все документы сделать еще несколько фотографий на разрешение и на удостоверение работника нашей фирмы. Затем вы отправитесь домой собрать вещи и вечером мы встретимся уже в том офисе.

— А разрешение так быстро дают?

— Конечно. Мы ведь огромная и солидная компания. У нас свои связи и каналы. Я отсняла ксерокопии с ваших документов. У вас чистая биография, нет судимостей. Не вижу причин для задержек. Поезжайте с Аббасом. Удачи вам.

— А вам огромное спасибо.

В машине я выхватила сотовый и тут же набрала Лизу.

— Лизкааааа, ты не поверишь! Я нашла работу!

— Та ладно. Где?

— Во Франции! Я завтра уже буду в Париже, Лизкааа. В Парижеее. Мне так повезло. С ума сойти!

Аббас сел рядом на сидение и мерзко мне улыбнулся. Я отодвинулась от него ближе к двери.

— И кем ты будешь работать в Париже?

— Нянечкой у очень прили…-

В этот момент я почувствовала сильный укол в шею. Настолько болезненный, что у меня широко открылся рот и сотовый выпал из рук. Я пыталась вздохнуть, повернулась к Аббасу, хватая ртом воздух и цепляясь руками за сидение. Где-то вдалеке голос Лизы кричал «Алло! Настяяяя! Алоооо!». Потом резко смолк.

— Ну вот и все, сахарок, теперь ты вся моя. Правда Аббас это сделал не больно?

Он потянулся ко мне, совершенно обездвиженной, с пеленой тумана перед глазами. От панического ужаса разрывало грудь и воздух со свистом вырывался с приоткрытого рта. Я силилась заорать…очень старалась, но слышно было лишь хрип.

— Какая красивая девочка. Беленькая, как снег. Сисечки круглые твердые, как Аббас любит. Я полижу твои соски. Люблю их сосать и лизать.

Почувствовала его руки на груди заморгала, а крикнуть не могу. От гадливости тошнота разрывает легкие и слезы пекут глаза.

— Аббас по-быстрому. Никто не узнает. Тихонько войдет и сразу выйдет. Какая сладкая…

Слюнявый рот елозит по моей шее, чувствую, как мне раздвигают ноги и не могу закричать…мне страшно, так страшно.

— Убрал руки! Идиот! Это товар для Адаса. Последняя десятая. Трахнешь — цена упадет. Она целка. У тебя пять штук зеленых лишние есть?

Я увидела лицо Натальи тоже сквозь пелену…ни всхлипнуть не могу, ни слова сказать. Она приподняла мое веко. Прощупала пульс.

— Даже снотворное нормально вколоть не можешь. Придурок. Дай шприц.

Меня снова что-то кольнуло теперь уже в плечо и перед глазами все поплыло я погрузилась в тошнотворную липкую тьму.

ГЛАВА 2

Я пришла в себя от того что мне страшно хотелось пить. Невыносимо сильно. Так что казалось в горле все разодрано до мяса. В ноздри забился затхлый запах закрытого наглухо помещения, и сильная тряска вызывала тошноту. Я сделала несколько глубоких вздохов, пытаясь унять приступ удушья и позывов к рвоте. Если станет плохо, все через нос пойдет, и я могу задохнуться.

Казалось, что мои глаза все еще закрыты — темно, как в бездне. Я пошевелилась и тут же вскрикнула — руки так сильно связаны за спиной, что веревки словно режут кожу до костей и неестественно вывернуты назад плечи. От каждого движения боль в ключицах и предплечьях нестерпимая. Где-то поблизости раздались сдавленные звуки. Кого-то тошнило. Именно так, как я боялась.

Послышался глухой звук удара и вскрик. Затем возня и мычание. Кто жутко бился и словно захлебывался, издавал жуткие булькающие звуки. Мне казалось, что этого кого-то еще и отпихивали куда-то на середину. Я продолжала слышать глухие удары.

От ужаса зажмурилась и тихо скулила. Я здесь не одна. Здесь несколько женщин, не знаю сколько, но не мало.

И мы скорей всего едем в машине, ее швыряет на ухабах и поворотах. Кто-то тихо плакал, кто-то стонал. Но у меня не было внутри ни жалости, ни сочувствия. Я от чего-то их боялась не меньше, чем тех, кто нас сюда засунул. Я не могла сделать нормально вдох и выдох от охватившей меня паники. Где мы? Куда нас везут? Кто нас схватил? В голову лезли кошмарные мысли о том, что из нас вырежут все органы и бросят умирать в каком-то сарае, истекать кровью и заходиться от боли. В голове смутно крутились какие-то странные картинки. Вроде как меня куда-то везут на инвалидной коляске, какие-то вопросы задают тому, кто едет со мной люди в форме, им предъявляют мой паспорт и руки у этого человека в красных пятнах с тыльной стороны ладони, а на мизинце кольцо. И меня трясет от бессилия, я хочу кричать, звать на помощь и не могу, я слышу голоса, но не знаю, о чем они говорят, а потом снова уколы и снова темнота после которой тошнит и сводит все тело так беспощадно, что кажется я умираю в мучительных пытках. Я так не хотела погибать где-то в машине, в жуткой темноте, без мамы. Мамочка моя, забери меня отсюда, мне так страшно, мамааааа. Мне всего лишь двадцать, я жить хочу, на мир хочу посмотреть, детей хочу учить. Я ведь …даже в стране другой не была. Я мычала закрытым скотчем ртом, вертела головой, брыкалась и скулила, как животное. Меня кто-то пинал в бок, потом ногами затолкали к стене. Я им мешала…кому-то из них. Потом мне скажут почему меня пинали — боялись ублюдков-конвоиров, что могут услышать и избить нас за возню. Едва я начинала выть, меня пинали снова. Я все так же не видела, кто едет рядом со мной, мы не останавливались, машину не открывали, нам не приносили пить, не выпускали облегчиться. Скоро в помещении стало вонять мочой и кислотой.

Дорога начала казаться самой жуткой и невыносимой пыткой из всех, что я могла себе представить. Тело болело из-за неудобной позы, занемели руки. Мне ужасно хотелось пить и в туалет. Я изо всех сил держалась. Мне всегда казалось, что, если человек позволяет себе ходить под себя, значит половина пути к животному или трупу уже сделана. Я не хотела быть животным, и не хотела стать трупом. Я не стану мочиться на пол, как это сделали другие. Я вытерплю. Эти ублюдки должны остановить машину и выпустить нас. Они тоже не роботы. Рано или поздно они остановятся. Едва я об этом подумала машина резко затормозила, так резко, что всех швырнуло от стены к стене. Я об кого-то больно ударилась головой. Все голоса стихли. Теперь было не просто страшно, а до дикости страшно. Раздался сильный шум и яркий свет ослепил до дикой боли в глазах, заставив зажмуриться.

— Вонючие твари. Обоссали фургон! Я тебе говорил надо остановиться, а ты они не пили…они не пили. Сам будешь здесь мыть, мудак!

Наши похитители и конвоиры говорили по-русски. И нет никакой надежды это не внушало, а наоборот становилось еще страшнее от понимания, что им плевать на своих же женщин. Они нас куда-то везут и это лишь начало ада.

— Бляядь! Слон! Одна сдохла! Твою ж мать!

Я постепенно привыкла к свету и теперь смотрела на других женщин в грязной несвежей одежде, так же со связанными руками. Они все отворачивались и жались к друг другу, старались не смотреть на меня.

— Что стала, мразь? Пошла вперед! Смотрит она, шалава! Да! Ты, белобрысая тварь, иди давай.

Я в ужасе сделала шаг вперед и через что-то переципилась, упала и когда приподняла голову замычала от сумасшедшего ужаса. Прямо на меня смотрели остекленевшие глаза мертвеца и в нос ударил запах рвоты настолько сильный, что свело спазмами живот и перехватило горло. Меня поднял за волосы и вышвырнули с фургона на улицу.

— Рвотой захлебнулась потому что ты, Слон-мудила с Нижнего Тагила, рты им позаклеивал! Теперь закапывайте ее только подальше, а то найдут еще менты жидовские они тут шныряют на джипах, граница рядом.

— А надо было, чтоб они орали на КПП? Нам бы и связи не помогли если б суки заголосили. Одной больше одной меньше. Все равно сдохнут. Ты б не ментов боялся, а Кадира бешеную псину. Лютая тварь он и опасная. Из песков появляется, как сатана, мать его.

— Кадир в другом месте рыскает сейчас. Там заварушка была у них. Сюда не сунутся. Здесь будет чисто Адас сказал.

— Ты не трынди, Паша. Не чисто. Ты бабки, которые тебе дали для Аднана на откуп, спустил сразу. Нагрянет этот шакал и выгрызет нам кадыки на хер.

— Заткнись. Не каркай! Меня труп больше волнует. Марат неустойку возьмет с Надиры. Договаривались насчет девяти, а их восемь и вот это не пойми что.

Не пойми чем была я. Пытаясь встать, копошилась и падала обратно навзничь, пока меня не поставили на ноги, приподняв за шиворот и тряхнув пару раз, чтоб не брыкалась. Физиономия того, кого назвали Слоном приблизилась ко мне и всмотрелась в мое лицо, убрал мои волосы со лба и тут же отпрянул назад.

— Глаза жуткие у нее. А так ничего. Эти чурки любят беленьких, а она просто белоснежная.

Они все одеты в какую-то камуфляжную одежду, на головах намотаны светлые тряпки и кожа обветренная лоснится от пота, через плечо висят автоматы или что это за оружие не знаю я в нем не разбираюсь.

— Надира сказала продать за сколько дадут. Она ее из-за давления Асада взяла, для количества. А вообще тощая, какая-то мелкая. Еще и не купит никто. Харэ пялиться на нее. Слюной изошелся, придурок. Вечно тебя на убогих тянет.

Слон продолжал меня рассматривать, а я, едва дыша, старалась не глядеть в его черные глаза с очень расширенными зрачками. От него воняло потом и сигаретами, а еще воняло какой-то дрянью, словно тухлятиной. Не по-настоящему, нет. Это мне казалось, что мразь, способная своих женщин вот так унижать и продавать, как скот, сгнила давно изнутри. И несет от нее, как от костей с тухлым мясом.

— Но что-то есть в ней…интересная сучка. Как нарисованная. Ты присмотрись получше, Паша. Ее б откормить и отмыть. Бляяя я б ее вые***л.

— Облезешь! Хобот свой попридержи. Я тогда ее и за сотню не протолкну. Она целка. Надира так сказала. Это ей добавит цены на рынке. Все веди сучек мыться и переодеваться, а то воняют как падаль.

Женщины озирались по сторонам смотрели то друг на друга то на этих ублюдков. Нам всем сняли веревки с рук и пиная прикладами между лопаток погнали в какое-то помещение похожее на полуразвалившийся склад. Я еще не поняла где мы находимся, но местность была совершенно незнакомой, как и запахи, и природа вокруг. Словно мы где-то совершенно в другой стране или измерении. Солнце припекало совсем не по-весеннему, а прожигало в темени дыру. И травы на земле нет, только стручки и кустарники полусухие с колючими цветами. Я содрала скотч и сделала глубокий вздох.

Внутри здания были лишь голые стены и ржавые раковины, с кабинками. Я вдруг поняла, что это кажется заброшенная заправка, а не склад. Сзади через разбитые стекла окон было видно ржавые бочки с надписью «огнеопасно» …на…на нескольких языках. Но не на русском. Английский и арабский я узнала сразу, а еще один язык был похож на иврит.

— Что ты там рассматриваешь, тварь? Мойся давай. Времени нет вообще!

Прикрикнул Паша. Видимо он главный у них. Я посмотрела на других девушек. Никто не раздевался. Все стояли у раковин и смотрели друг на друга взглядами полумертвых от ужаса животных. Хотя двое из них уже сняли одежду и натирали себя мылом, которое им швырнул главарь, посвистывая и щипая их за ягодицы и за груди. Потом посмотрел на остальных.

— Я сказал сняли шмотки, сучки! Вы что оглохли? Раздевайтесь, мойте свои щелки и сиськи, и чтоб от вас мылом пахло, а не воняло, как от шавок. Слон, дай шмотки, пусть переодеваются.

Слон швырнул мешок возле скамейки и снова уставился на меня.

— Я посмотреть хочу. Пусть снимает тряпье.

Мне стало до дикости страшно. Почему-то казалось, что этот жуткий боров со свиными глазами набросится на меня и сожрет.

— Давай, белобрысая. Не то сам раздену.

Я стиснула руками платье у воротника и смотрела в пол, моля бога чтобы произошло чудо, и этот ублюдок убрался куда-то. Господи помоги мне, пожалуйста. Я больше никогда не согрешу, не натворю ничего, я домой хочу… к маме хочу, Боженька, помогиии! Мне так страшно!

И в тот же момент в помещение забежал третий конвоир.

— Бляяя, Пашкаааа! У нас проблемы! Слышите? Отряд Кадира с пустыни сюда мчится. Пыль столбом на горизонте. Твари с КПП нас сдали! Просекли, что товар везем Асаду.

— Твою ж мать! Твоюююю ж гребаную маааать! Только этого дерьма нам сейчас и не хватало!

Главаря словно трясти начало, он платок свой с головы сдернул и лысину лоснящуюся протер. Сплюнул на пол.

— Я говорил тебе!

— Да заткнись ты, Слон! Заткнись, я сказал! Будем договариваться с арабским ублюдком…Твою ж мать, как не вовремя!

— Не мойтесь и не переодевайтесь. Вымажи их рыбьим жиром и сажей, снаружи зола от костров. Пусть от них несет, как от помойной ямы. Слышали, сучки? Быстро вышли на улицу, измазались в золе, волосы, руки.

— Нет у меня рыбьего жира, мать в этот раз захворала в больнице он не давала с собой. Не чем мне их вымазывать.

— Чееерт. Ладно. Будем надеяться, что пронесет.

— Ага, бля, пронесет. Тамир в прошлый раз остался без мизинца и весь товар ему попортили. Бедуинские твари перетрахали всех телок. Все упали в цене. Одна сдохла.

— Ладно, я не Тамир и дела с Асадом веду только по бабам. Оружие ему не таскаю, наркоту не вожу. Мне нечего делить с Кадиром я ему дорогу не переходил и врага его стволами и тротилом не снабжал. Так. Надо сучек обратно в фургон загнать там вонь зверская. Может заглянет арабская псина и носом покривит. Глядишь и повезет откупимся сигаретами да пойлом америкосским.

— А прошлая партия, Паш? Не помнишь те пару ящиков с зеленой пломбой? Говорят, потом две бедуинские деревни на воздух взлетели.

— Да ты заткнешься сегодня или нет? Рот не закрывается. Все пошли наружу, сядем перекурить и пожрать. Типа не боимся его просто привал сделали. Этих в машину и закроем.

Я краем глаза следила за ними, и сама начинала нервничать. Их страх перед каким-то Кадиром ничего хорошего не обещал. Нас могло ожидать нечто более худшее и страшное. Тем более меняя. Я для них не представляла никакого интереса. Они могли избавиться от меня в любой момент. И еще я очень боялась Слона. Мне казалось он сделает со мной что-то мерзкое. Что-то такое после чего я никогда не оправлюсь. Я должна спрятаться. Пока они все там снаружи я могу спрятаться и попытаться сбежать…Только куда? Куда я сбегу? Я даже не знаю где я и у меня нет документов. Но я уже представляла себе куда эти мрази нас вывезли. Мы уже давно пересекли территорию нашей страны мои ведения вовсе не ведения. Нас обкололи наркотиками, и мы пересекли границу. Это синайская пустыня. Ее начало. Нас гонят к границе с Египтом.

Я посмотрела на других женщин они послушно вымазывали лица сажей лохматили волосы. Вываливали вещи в песке и золе.

— Ты чего стоишь? — крикнула мне одна хрипло, — Жить расхотела? Делай как они сказали. Они не так страшны, как тот, что сюда едет. Он лютая тварь. Я знаю, что говорю.

Я посмотрела на нее и взяла протянутую мне золу.

— Откуда знаешь?

— Не все здесь не по доброй воле. Некоторые сами на это пошли. Меня везут одному клиенту по личному заказу. Я уже здесь была. Меня депортировали. Спасли, так сказать.

Она быстро растирала свои щеки черным, мазала даже губы сыпала песок себе в волосы. Красивая, даже очень красивая с длинными темными волосами и большими зелеными глазами со стройным сочным телом. Она перетянула грудь платком и порвала на себе кофту в некоторых местах.

— Не стой истуканом. Мажься давай. Кадир безжалостный дьявол. Они женщин насилуют и выбрасывают, как скот, в пески. Мне рассказывали, что творит он и его солдаты — это жутко. Надо молить бога, чтоб он побрезговал нами.

Я принялась тереть лицо и сердце колотилось все сильнее и сильнее.

— Эй, шалавы, все хватит марафетиться пошли на улицу обратно в машину и чтоб тихо там сидели. А то бедуинские голодные мальчики отымеют вас во все дырки. Быстро-быстро нет времени.

Мы вышли на улицу и тут же замерли. Здание уже окружали мужчины верхом на лошадях. Топот копыт слышался словно со всех сторон, как и низкие голоса, перекрикивающиеся на арабском. Из было много очень-очень много. Эти взгляды из-под завязанных вокруг лиц платков внушали ужас. Так смотрят одержимые голодом и жаждой наживы убийцы-фанатики.

— Всем молчать. Не издавать ни звука. Смотреть себе под ноги и глаз не поднимать, головы опустили.

Женщины затаились, а я нервно терла и терла щеку золой, потому что увидела мужчин в черных жилетах поверх черных рубах и с черной куфией повязанной вокруг головы. За плечами оружие. Стало не по себе. Словно передо мной отряд неуправляемых дикарей, словно слово цивилизация не коснулась ни здешних мест, ни этих людей. Один из них держался впереди всех и чуть ли не наступал лошадью на русского главаря. Он казался выше и крупнее остальных не знаю почему, может от того что ближе всех к нам. Восседал верхом на черном лоснящемся от пота жеребце. Тот беспокойно фыркал и перебирал копытами так, что Паше приходилось делать несколько шагов назад, чтобы не попасть под ноги коню.

Лицо Предводителя было так же закрыто, как и у остальных, но я увидела его глаза. Страшные светло-зелёные, как у хищника они прожигали насквозь из-под очень широких черных бровей. От одного его вида мне почему-то захотелось закричать. Стало так страшно, словно я увидела самого дьявола. Он обвел глазами перегонщиков и женщин. Медленно, изучающе. Очень тяжелым давящим взглядом от которого начали дрожать колени и стиснуло грудь, как клещами.

— Смотри себе под ноги. Не рассматривай их, дура.

Голос той темноволосой заставил опустить взгляд и теперь смотреть на носки своих потертых и счесанных туфель. Господи, как долго они меня тащили и где? Я же обула новую обувь. Вспомнила как мы выбирали эти туфли вместе с мамой и сердце сильно дрогнуло. Всего лишь несколько дней назад я была дома. В своей квартире, спала в своей постели, завтракала с родителями на кухне…А кажется это было уже в другой жизни. Может я сплю и мне снится кошмар?

Предводитель отряда….видимо это и был он, заговорил с перегонщиками. Его голос оказался очень низким, зычным и гортанным. Из-за сильного волнения я плохо понимала, что он говорит…хотя он говорил на превосходном русском языке хоть и с сильным акцентом.

— Что забыл в моих землях, пес? Тебе разве не сказали, что это теперь моя территория?

Я видела, как дергается рука главаря и сжимаются, и разжимаются пальцы. Он не просто нервничал, а казалось сейчас наделает от страха в штаны.

— Шлюх везу. Всего лишь грязных и дешевых шалав для борделя Нагаси в Тель-Авиве. В этот раз товар дрянь. Смотреть не на что. Дай спокойно проехать, Кадир. В следующий раз в долгу не останусь.

— А ящики с взрывчаткой тоже везешь? Или в этот раз тебе и с этим обломилось?

— Какие ящики? Помилуй бог. Я никогда оружием не торговал я мирный человек. Я баб вожу. На заработки. Все честно.

Бедуин дернул коня и тот чуть не задел копытами ноги главаря. Я видела, как по лысому затылку перегонщика градом стекает пот и как он пятится назад.

— Ты бы имя Всевышнего своего не трепал. Где он, а где ты, человеческий мусор? Что в машине? — голос рокочет спокойно так, вкрадчиво. А мне чудится словно это потрескивают угли перед тем как резко вспыхнет пламя. Неужели этот придурок не чувствует, что опасность потрескивает в воздухе.

Я чуть приподняла голову и рассматривала ноги бедуина, его черные сапоги из мягкой кожи, покрытые слоем песочной пыли. Подняла взгляд еще выше на руки, сжимающие поводья. Пальцы темные, обветренные с кольцами на мизинце и безымянном. На запястье множество цветных переплетенных ниток.

— Не было у меня никогда никаких ящиков. Может у Тамира были, а я не занимаюсь таким. Я только сучек продажных вожу.

Я все же осмелилась поднять голову и посмотреть на него целиком. Какой же он огромный, широкий в плечах, словно там под одеждами не тело, а груда мышц и все они перекатываются, бугрятся под тонкой тканью и под жилетом. Лицо все еще до половины закрыто и мне видна ровная переносица и эти глаза. Совершенно несочетаемые с очень смуглой кожей. Настолько светлые, что кажется они вот-вот зафосфорятся, как у волка или шакала в темноте. Дикие глаза мало похожи на человеческие. Смерть в них. Ее видно. Она ничем не прикрыта. Этот человек словно ее олицетворение. Он вдруг резко посмотрел на меня, и я от ужаса не смогла даже голову опустить.

— Их женщины на них так не смотрят…не провоцируй. Глаза в землю.

Я тут же резко уставилась в песок, потом повернулась к подруге по несчастью она слегка дрожала и кусала губы. Бледная до синевы. Казалось она боится далеко не наших конвоиров, а этого Кадира. Он внушает ей самый настоящий ужас. Впрочем, мне он внушал его не меньше, если не больше.

— Обыщите фургон, — крикнул на арабском и несколько мужчин спешившись пошли в сторону машины.

— Зачем Асаду настолько убогие женщины?

— Иногда товар бывает и таким. Их отвозят в дешевые заведения. Да и какая мне разница. У меня покупают, а что с ними будет дальше мне мало интересно.

— Аднан! В машине спрятано три каких-то ящика.

— Несите сюда.

Кадир спешился и кинул поводья одному из своих людей, потом вдруг резко схватил за затылок главаря и потянул в сторону фургона.

— Так что в мешках, пес? Давай показывай, что ты на самом деле таскаешь Асаду под видом дешевых сук.

Пока они шли к машине, точнее Кадир вел за шею полусогнутого от боли главаря на других наставили дула автоматов. Притом это вовсе не выглядело как устрашение скорее я чувствовала кожей как эти люди пустыни хотят убить перегонщиков. Но они просто пока не получили приказа.

— Иди потихоньку в дом, давай. Здесь сейчас месиво будет. Прячься. Если выживу найду тебя.

Процедил Слон и я в удивлении вскинула на него взгляд.

— Иди, я отвлеку ублюдков. Давай, ты маленькая найди где укрыться.

Он сказал одному из арабов какое-то ругательство и заржал. Его ударили прикладом в лицо. Но я не оборачивалась, я бежала в здание, чтобы залезть в железный шкаф с рифлёными дырками. Видимо для инвентаря.

Как вдруг услышала дикие вопли снаружи.

— Всего три ящика, Кадир. Три ящика и то это мое. Не…

Звуки ударов и скулеж перешел на более высокие ноты.

— Эти три ящика могут разнести в клочья несколько моих деревень. Это Асад тебе заплатил? Отвечай тварь, Асад или кто-то другой? Солжешь я тебе глаз выжгу.

— Пощади, Аднан, пощади ты меня не первый день знаешь. Да я никогда не лезу в чьи-то разборки. Я жить хочу. Я всего лишь для семьи зарабатываю. Да не всегда честно…

— Не дави на жалость, собака бешеная! Мне насрать на твою семью. Они мне все никто и ты никто. Более того, ты ужасно раздражающее никто. Скажи, чем расплатишься? Что у тебя для меня есть?

— Так нет ничего я всего три коробочки вез и то так…продать потому что девки все в этот раз какие-то порченые.

— Порченые говоришь? Значит можно их и дальше подпортить?

Я затаилась в своем укрытии и, обхватив плечи, тряслась от озноба. Старалась не стучать зубами. Мне было холодно несмотря на жару.

— Эй, нам русских шалав отдали. Развлекаемся.

— Неее, ненене. Не надо. У меня кофе есть дорогой, сигареты, виски. Что хочешь бери. Товар не трогай я головой за него отвечаю.

— Проотвечался ты, Паша. И за товар проотвечался, и за ящики. Теперь бери вазелин и мажь свое трусливое очко, потому что пустым ты обратно поедешь…хотя, может кто из твоих сучек и выживет под моими ребятами.

— Пощади, Кадир, пощади. Меня пристрелят за товар деньги уплачены. Я в жизни столько не насобираю.

— А сказал товар порченый. Мы проверим порченый он или нет и обратно отдадим.

— Так они после вас…вас же много.

— Ничего пусть привыкают. У Нагаси и больше в сутки бывает. Неси свои сигареты и мне белую давай. Где она?

— Какую белую?

— Шлюха белая. Волосы белые у нее. Где она? Ее хочу.

ГЛАВА 3

Я кажется перестала дышать совсем у меня желудок сжался в камень. Я услышала, как он сказал обо мне. Тот жуткий человек с глазами степного шакала и его сворой. Он меня заметил. Все эти проклятые волосы. Это они светились даже под слоем пыли и песка. Надо было, как все, измазаться сажей, вываляться, выкататься в ней всем телом. Но я никогда не умела реагировать на что-то быстро. Мама говорила, что я летаю в облаках и думаю, о чем угодно только не о том, что надо. Лизка была менее деликатна и говорила, что я тормоз. И да они обе были правы…теперь я, наверное, из-за этого умру. Мамочка, разбуди меня, я сплю, да? Разбуди и забери меня отсюда.

— Это и все девки, Кадир. Больше нет. Все перед тобой — выбирай любую. Вот эти три целки.

— Лжешь! Ненавижу, когда мне лгут! Я хочу другую. У нее волосы белые, как снег у вас зимой. Я видел. Пусть твой плебей найдет мне ее иначе я выпущу вам всем кишки и оставлю на съедение койотам. Они по весне злые и голодные. Живьем до костей обглодают.

Он сказал, а у меня желудок сжался спазмом боли и захотелось исторгнуть из него все содержимое. Даже то, чего там совершенно нет. Я никогда не слышала о такой жестокости. Я не могла смотреть даже фильмы ужасов, триллеры не могла. Когда кому-то причиняли боль меня начинало мутить. Родители мечтали, чтоб я стала врачом, а я Тошке коленку зеленкой помазать не могла мне становилось плохо от мысли, что ему будет больно. Когда мама сломала руку, и я об этом услышала, то потеряла сознание.

— Слон поищи в здании. Может кто спрятался?

— Да кто от нас спрячется? Это и все девки. Не было больше. Одна в дороге сдохла. Некого искать. Не видел я среди них никакой белой бл*и я б запомнил

Раздался хохот жуткий до мороза по коже. Никогда не думала, что человеческий смех может пугать до такой степени.

— Ты, падаль лживая. Не знаешь сколько у тебя шлюх? Их что сотня, что тебе не заметно, когда одной нет? Делаешь из меня идиота? Я видел своими глазами на одну больше! Мне привиделось?

— Нет, что ты. Он просто напуган и растерян. И совершенно не то имел ввиду. Конечно есть еще одна. Она, наверное, спряталась сука такая, хоть я и приказал стоять и не дергаться.

— Какой из тебя мужик если тебя даже шлюхи не слушаются и не боятся твои люди? Лгут при тебе и не краснеют. Сделаем для Адаса еще одну шлюху. Я слышал он и мальчиков берет. Рефат, куууус оммак*1, ялла*2, отрежь этому псу, который посмел мне лгать, яйца и член. Они ему не нужны.

— Нееет…ты же не серьезно? Аднан. Неет….нееееет. Не трогай моих людей. Слон не в себе. Перегрелся на вашем солнце. Он найдет и приведет белобрысую.

— Имей достоинство и смелость наказывать своих людей за провинности. Иначе я накажу вместо них тебя. Хочешь можешь выбирать — твои яйца или его.

Послышалась какая-то возня снаружи.

— Ясно. Водка у тебя есть? Не будет орать, как баба твой Слон мы ему дырку прижжём и заживет, как на собаке.

— Аднан! Нет! Слон найдет ее. Приведет к тебе. Пошутили и хватит.

— Я похож на шутника?

— Аааа-аааа, Пашка! Скажи им. Я не при чем здесь! Что за херняяя. Пашкааааааа.

— Заткнись!

И добавил на арабском.

— Сними с этой русской, наглой свиньи штаны и оскопи его. Падаль. Смотрит в глаза и лжет мне. Думает он мне равный! Халас!*3 с меня достаточно этих тварей на моей земле. Прихвостней Адаса.

— Да, мой Господин!

Крики раздавались все сильнее. Я не видела, что там происходит и мне казалось, что я сойду с ума от этих воплей и от понимания, что собрались сделать с главарем бедуины. Не знаю, как я вышла туда сама. Я вообще смутно понимала, что делаю и что надо делать. Мне просто было невыносимо слышать крики ужаса или боли. Я сходила от них с ума…тем более я знала, что все это из-за меня. Мне было жаль Слона. Он хотел меня спасти…

Меня никто не заметил, так же, как и не заметили, когда я сбежала обратно в здание. От увиденной картины я начала задыхаться — Слона привязали к столбу и раздели наголо. Один из шакалов Кадира кружил вокруг него, как коршун, поигрывая косым кинжалом и каждый раз, когда делал выпад в его сторону тот истошно кричал от ужаса.

— Не надо. Это я виновата… я спряталась.

Мой голос прозвучал как писк котенка в этой вакханалии громких голосов и мычания несчастного у столба. Но меня услышали. Более того воцарилась гробовая тишина. Это потом я узнаю, что права не имела не смотреть на Кадира, ни разговаривать, не спросив разрешения. Араб медленно повернулся ко мне. Или мне показалось, что он сделал это медленно. Его лицо больше не закрывал платок, и я задержала дыхание, когда посмотрела в его темное лицо настолько загорелое, что кожа отливала бронзой. Никогда раньше я не видела никого похожего на него. Ровный нос, правильные идеальные черты лица, словно высеченные из коричневого камня полные губы. И глаза, поблескивающие в наступающих сумерках зеленоватыми молниями. Страшные, злые глаза на красивом лице. Мне вдруг показалось, что за наглость меня убьют прямо сейчас. Я такая маленькая против него. Такая крошечная, что кажется он может лишь одним движением пальцев свернуть мне шею, а потом просто пройтись по мне своими пыльными сапогами, дробя мои кости.

Все молчали и смотрели на нас. Я все еще боялась выдохнуть, как парализованная смотрела в лицо бедуинского главаря и не могла опустить взгляд. Понимала, что надо… и не могла. Он вдруг протянул руку и тронул мои волосы. Потер между пальцами и посмотрел на них. Потом сказал на арабском одному из своих.

— Они настоящие, Рефат. Я думал это краска.

Он продолжал смотреть мне в глаза и трогать волосы, тянуть вниз и наматывать на темные сильные пальцы. Мне хотелось дернуть головой, оттолкнуть его руку, но я не могла даже пошевелиться.

Я увидела краем глаза как главарь поднялся на четвереньки и встал на ноги. Он сделал шаг в сторону араба, но его сбили с ног и тогда он пополз к нему, протягивая руки.

— Вот видишь? Это она сука. Сбежала шалава такая неблагодарная. Накажи ее, Кадир. Отдай своим людям. Я дарю ее тебе. Можешь ее убить, если хочешь. Она у меня самая ценная из всех смотри волосы какие у нее, а глаза? Она на рынке б стоила целое состояние. Только людей моих из-за нее не трогай.

Кадир расхохотался снова, и я вздрогнула теперь уже не только от того как ужасающе звучал его смех, а от того как он красив и в то же время какой первобытный страх внушает одним своим взглядом. Самая жуткая красота из всего что я видела в своей жизни. Смертельная, ядовитая. И этот черный цвет, только подчеркивающий неестественную зелень его глаз.

— Я бы и сам взял твой подарок…но ты мне угодил. Обычно мне всё продают, обменивают, дают взятку. А вот подарки мне делают довольно редко. Я принимаю твой дар. В обмен на это я не трону остальных шлюх и позволю вам проехать через мои территории. Но твой воин лишится своего достоинства, как я и решил. Я своих приговоров не отменяю.

И зычно добавил.

— Ялла, Рефат!

Раздался оглушительный вой и я, закрыв уши руками, задрожала всем телом, по щекам покатились слезы. Но вопли и скулеж я продолжала слышать даже сквозь шум в ушах.

— По нашим обычаям оскопленного закапывают в землю. На обратной дороге, если койоты не обглодают его голову, заберете его с собой.

Его люди засуетились, вскакивая на лошадей я слышала стоны Слона, тихий плач девушек. Я еще не понимала, что именно только что произошло. Не осознавала, что в этот момент моя жизнь целиком изменилась и уже никогда не станет прежней. Меня больше нет. И шанса вернуться домой у меня тоже больше нет.

Только что меня просто отдали бедуинскому главарю. Как вещь. Так легко, словно я никогда раньше не была человеком. Я так и стояла с закрытыми ушами и зажмурившись пока вдруг не почувствовала, как меня подхватили за шкирку и не перекинули поперек седла.

Нет, я больше не испытывала ужас… я впала в состояние шока.

У меня отнимались ноги и руки и казалось я вся превратилась в сплошной синяк. Каждую кость разламывало на куски, и кожа где она соприкасалась с седлом растерлась даже через материю платья. От холода и боли я стонала, но меня никто не слышал. Арабы громко перекрикивались и топот лошадей заглушал для меня другие звуки. Я не знала куда меня везут и зачем. Да, я имела представление кто такие бедуины, но даже подумать не могла, что они такие жуткие. От той жесткости с которой они изувечили Слона у меня до сих пор все выворачивалось наизнанку. Я думала это мирный народ, который сопровождает туристов, поит их чаем и катает на верблюдах. Но не этих зверей в черной одежде и глазами маньяков-психопатов.

Боже, что они со мной сделают? Неужели меня изнасилуют и убьют, а потом бросят в песках? Невыносимо хотелось пить, жажда сводила с ума и заставляла пытаться облизать совершенно сухие губы. Мне казалось, что, если я еще немного провишу вот так я не выдержу и умру. И я всеми фибрами своей души ненавидела руку, которая меня цепко держала за шкирку и давила к шее коня.

Словно в ответ на мои мысли мы остановились. Но облегчения это не принесло. Я лишь тихо заскулила от боли в ребрах и во всем теле.

— Делаем привал. Пыльная буря начнется через час.

— Мы бы успели доскакать до Тургада и там встретить закат.

Голос того, кто истязал слона я бы узнала из тысячи так же, как и голос того, кому меня подарили.

— Она не выдержит.

— Кто?

— Моя вещь.

— Не выдержит значит такова воля Аллаха, брат. Но терять время…

— Я не помню, чтоб интересовался твоим мнением, Рефат. Я отдал приказ сделать привал. С каких пор мы обсуждаем мои приказы?

— Ты это серьезно? На хрен она тебе сдалась? В любой деревне найдется с десяток умопомрачительных шармут*4, готовых ублажить тебя самыми мыслимыми и немыслимыми способами. Это обуза в дороге. Проклятый русский ублюдок специально отдал ее тебе. По сравнению с остальными она какая-то немощная.

— Я еще раз спрашиваю, мой дорогой Рефат — я интересовался твоим мнением о своей вещи? Я просил тебя ее похвалить или раскритиковать? Или ты заделался свахой и выбираешь мне женщин? Отдай приказ разжигать костры и ставить палатки. Ночевать будем здесь в Тургад поедем утром.

Превозмогая боль, я пыталась правильно понять, о чем они говорят…но разбиралась не сразу потому что тело ныло настолько нестерпимо, что казалось я уже полуживая. Бедуин соскочил с седла и стащил меня, как какой-то мешок подняв за одежду и швырнув на песок. Я на ногах не удержалась и тут же рухнула на четвереньки, стараясь не выть от боли и попытаться встать. Стоять перед ублюдком на коленях мне не хотелось. Но занемевшие ноги меня не слушались, и я падала обратно в песок, а они хохотали Кадир и этот его прихвостень.

— Извивается, как червяк. У меня б на нее не встал.

— Если у тебя когда-нибудь встанет на мою вещь я закопаю тебя как ту русскую свинью в пустыне с отрезанным членом в зубах.

Кадир продолжил смеяться, а вот его товарищ перестал. Он крикнул другим бедуинам разбивать лагерь.

— Эй…эй ты!

Я замерла и, задрав голову, посмотрела на возвышающегося надо мной бедуина. Он протягивал мне руку, чтобы помочь подняться. Но я не хотела к нему прикасаться. Не хотела никакой помощи, чтобы потом эти же руки резали меня на части? Я бы скорее дотронулась до паука или скорпиона, чем до него. Я все же встала сама, упрямо глядя ему в глаза, которые сузились, и улыбка пропала с очень полных чувственных губ. Он вдруг сделал резкий выпад рукой и стиснул мою шею ладонью.

— Ты будешь жрать с моих рук и облизывать мои пальцы, а потом целовать мне ноги, чтоб получить добавки.

— Никогда.

Рот скривился в усмешке от которой у меня по коже поползли мурашки ужаса.

— Слово «никогда» здесь говорю только я. А ты можешь повторять лишь две последние буквы в конце него. Запомни — ты вещь. Моя. Если я решу, что ты мне не нужна — я тебя убью. И это лучшее что может с тобой произойти, если ты меня разозлишь.

Его слова могли показаться пафосной шуткой или цитатой какого-то фильма, но в эту секунду его низкий голос звучал более чем реально особенно в сочетании с сухим блеском очень светлых глаз, которые казались нарисованными на темном лице каким-то гениальным или дьявольским художником.

Вернулся Рефат с лепешкой и куском вяленого мяса, надетого на палку.

— Слишком много чести вещи солдатское мясо давать. И лепешки хватило бы.

Кадир ничего не ответил только глянул исподлобья так, что даже у меня душа ушла в пятки. Он повернулся ко мне и швырнул мне под ноги лепешку и мясо. Прямо в песок. И я знала за что — за то, что не взялась за его протянутую руку. Унизила. Теперь он растопчет меня при малейшем удобном случае.

— Ешь. В следующий раз кормить буду утром.

Несколько секунд в которые мне хотелось, чтоб разверзлось небо и его поразила молния, разрезала пополам, раздробила на куски. Но этого, естественно, не случилось, а есть хотелось до такой степени, что в животе урчало и сводило судорогой.

— Я не животное…я не буду есть с земли.

Он пожал плечами и швырнул мне флягу с водой. Ее я поймала на лету и сделала несколько жадных глотков. Сразу стало намного легче, но в пустом желудке вода вызвала болезненное и голодное посасывание с урчанием. Вэто секунду я еще не успела проглотить воду, он выбил у меня флягу и сдавил мое лицо пятерней с такой силой, что я захлебнулась и закашлялась, но он не давал даже отдышаться.

— А теперь слушай меня внимательно, маленькая русская шармута. Мои приказы не обсуждаются, мои слова и есть истина в первой инстанции, они закон для тебя с этой секунды и до последнего твоего вздоха, разумеется, только я решу, когда он наступит. Ты поняла меня?

Я быстро кивала. Не открывая крепко закрытых глаз и чувствуя, как от боли на глаза навернулись слезы. Еще одно движение и у меня треснет челюсть.

— Я спрашиваю поняла?

— Да, — едва шевеля губами.

— Да, Мой Хозяин! Повторяй!

Все внутри воспротивилось до такой степени, что меня затошнило. И я отрицательно качнула головой пальцы сжались сильнее и слезы уже покатились по щекам.

— Я могу заставить сказать это слово по-другому. Тебе не понравится. Говори!

— Нет!

И выплюнула воду ему в лицо. Удар по щеке наотмашь, и я чуть не упала, а он удержал за шиворот.

— Я свободный человек. Меня выкрали. Меня притащили сюда насильно. Мама с папой ищут меня. Я не такая… я нянечкой шла работать, а меня…меня обманули!

— Какая мне разница как ты сюда попала? Если ты здесь по ошибке — значит ты просто идиотка, а если по своей воле, то шлюха. А мне нет разницы что ты. Ты понимаешь? Что, а не кто? Теперь твои папа и мама — я и Всевышний. Только мы решаем, как ты будешь жить дальше и будешь ли.

Ему было наплевать. Я видела в изумрудных льдинах полнейшее презрительное равнодушие. Ни одно мое слово его не тронуло. От этого льда можно было замерзнуть, и я даже почувствовала, как покрываюсь изнутри инеем. Как он меня замораживает.

— У тебя нет имени, нет прошлого и нет будущего. У тебя нет ничего, кроме настоящего, в котором только я решаю будешь ты есть, пить, дышать или нет. Захочу я тебя раздеру на куски, захочу оттрахаю во все твои дырки, захочу отдам своим солдатам, а может просто отрежу тебе голову и повезу, как трофей в свою деревню, чтоб из твоих волос сплели веревки или сделали украшения. Ты понимаешь насколько ты никто?

Нет, я не понимала… я ничего не хотела понимать, мне стало опять до дикости страшно. Все что он говорил звучало, как кошмар наяву. Ведь сейчас такого уже не случается с людьми, их ведь нельзя вот так…А дальше произошло то, чего я не могла себе представить даже в самой жуткой фантазии мне на шею накинули веревку и потянули за собой как на поводке. Я не могла сопротивляться, я могла только впиваться в нее сломанными ногтями, чтоб она меня не задушила пока монстр, идущий впереди меня и дергающий «за поводок» не затянул меня в палатку и не швырнул на матрас. Конец веревки он обвязал вокруг одного из деревянных кольев, удерживающих палатку. Как суку посадил на привязь.

Лучше бы он меня убил. Лучше было сдохнуть там при переправе чем оказаться в руках этого монстра и садиста. Зачем я нужна этому шакалу? Чтобы мучить? Чтобы забавляться самому, а потом отдать своим людям?

Сильно болели скулы, и я была уверена, что на них остались синяки от его пальцев. Откуда он знает русский язык?…Значит он не просто необразованное чудовище, выросшее вдалеке от цивилизации. Нет, он циничный ублюдок, который наверняка живет двумя жизнями.

ГЛАВА 4

Я настолько вымоталась и устала, что несмотря на ужас засыпала сидя, прислонившись головой к тому самому столбу к которому меня привязал ибн Кадир. Перегонщики называли на русский манер именно так. Его имени я не запомнила. Да и зачем оно мне, если я обязана называть его Хозяин. Я все еще не могла поверить, что это происходит на самом деле. Что у меня теперь есть хозяин, как в жутких фильмах про рабство или книгах про средневековье. Мысли о том, что меня ищут были самыми упоительными и сладкими. Только они давали утешение и помогали не сойти с ума. Я цеплялась за них как за спасательный круг, чтобы не утонуть в панике и отчаянии. Иногда мне хотелось, обезумев орать и рвать на себе волосы, требовать, чтоб меня отпустили…но я понимала, что тогда со мной никто церемониться не станет. Меня действительно убьют.

Все тело превратилось в сплошной пульсирующий синяк. Я ужасно замерзла, зуб на зуб не попадал и от холода впала в ступор. В пустыне так всегда обжигающая жара днем и холод ночью. Когда-то меня восхищали пески и ярко-синее небо над оранжевыми валунами и барханами. А сейчас пустыня казалась мне ненавистным и отвратительным местом. Песок забился везде где только можно. Я казалась себе грязной, липкой и шершавой. Он хрустел у меня на зубах и забился в складки на коже. Наверное, я бы готова была на что угодно за душ и за чистую одежду. А еще за кусок хлеба…маленький кусочек. От голода желудок уже не урчал он болел и сжимался спазмами. Но все еще не до такой степени, чтобы есть с земли. Животным я не стану. Тогда уже действительно лучше смерть.

Сквозь полудрему больше похожую на какое-то беспамятство вдруг ощутила, как меня накрыли чем-то очень мягким и горячим. По коже прошла волна расслабления и согреваясь я вздрогнула от удовольствия. Господи, все познается в сравнении сейчас я была счастлива просто теплу, разливающемуся даже изнутри и кратковременному отдыху. Наверно, бедуины хранят свои вещи пока они им нужны. И я пока нужна. Как долго продлится это «пока» я не хотела думать, потому что от паники все скручивалось внутри. Если я ей поддамся, то долго не протяну. А я хотела жить. Я хотела вернуться домой к своей семье.

В палатке развели костер запахло кофе и чем-то пряным, фруктовым, но у меня не было сил открыть глаза. Мне казалось, что у меня синяки даже на веках и болят кончики ресниц. Смертельная усталость настолько сильная, что нет желания даже шевелиться.

— Зачем ты оставил в живых этого русского недоноска, брат Аднан? Отпустил шлюх Адасу везти! Надо было похоронить и его, и шармут грязных там в песках. Не пойму я тебя иногда.

— Развязать сейчас разборки с Асадом? Пусть этот шакал считает, что мы его пока не трогаем и расслабится. Он ждет партию стволов. Мы тоже подождем вместе с ним.

— А эта нам обузой в дороге будет? Из-за нее на сутки задерживаемся. Сдалась она тебе. В каждой деревне шармут хватает. На хер тебе эта русская дура, которая слова по-нашему не знает? Строптивая, упрямая. Отдай ее воинам потом бросим в песках — пару дней от нее шакалы и солнце даже пепла не оставят.

— Думаешь дура?

Я слышала их разговор, но глаза не открывала и даже не шевелилась, иногда вырубалась и видела море или цветущие сады, слышала голос мамы, а потом снова проклятые голоса этих зверей. Я не заметила, как он подошел ко мне очень близко, но, когда склонился прямо к моему лицу ощутила его запах не похожий ни на один из всех, что я ощущала раньше и жар дыхания. Сон тут же испарился и все тело напряглось до боли в суставах. Но я продолжала делать вид, что сплю и молиться, чтоб он не трогал меня.

— Интересно, когда она ехала сюда с другими шалавами, мечтающими раздвигать ноги перед богатыми египтянами или иудеями она понимала, что на самом деле ее могут продать, таким зверям, как мы? Представляла, что с нее снимут кожу, насадят на вертел и поджарят на костре, чтоб потом скормить мясо моим хищникам. Как думаешь Анмар захочет сырого мяса или жареного? Что если я скормлю ему ногу, а ее оставлю в живых, чтоб и дальше кормила моего монстра по куску в неделю?

Его голос был насмешливо тихим, но меня каждое слово привело в неописуемый ужас, и я широко распахнула глаза на последних его словах. Спазмом дикого приступа тошноты свело горло, и я с позывом скрутилась над полом, а изверг расхохотался оглушительно громко, так громко, что у меня заложило уши и грудь сдавило как стальными обручами. А ведь он это сказал на арабском…

— Ну что, Рефат, как считаешь все ли идиотки знают так хорошо арабский? Кажется, мне не зря подарили эту маленькую сучку.

Он вдруг схватил меня за ошейник и дернул наверх так сильно, что я стала на носочки, а овечья шкура спала на пол и теперь я от холода и от уждаса вся покрылась мелкими мурашками. Господи, какой же он огромный даже на носочках я едва достаю ему до плеча. И эти глаза они словно клеймят меня, пробивают насквозь, как иголками. Мне кажется ему не нужно даже разговаривать достаточно этого убийственного взгляда из-под густых черных бровей.

— Может быть она работает на Асада. Вот мы это сейчас и узнаем. Зачем вдруг мне подарили именно ее. Я не люблю и не верю в совпадения.

Я смотрела ему в лицо расширенными от страха глазами. Сейчас происходило нечто плохое. Нечто такое от чего взгляд этого зверя стал злым и полосовал меня по оголенным от страха нервам.

— Понимаешь меня, да? Хорошо понимаешь. И тогда все понимала. Зачем вышла? Кто надоумил спектакль сыграть?

Я отрицательно качнула головой и тихо ответила по-русски:

— Никто. Мне Слона было жалко.

И снова хохот. Как же хочется плюнуть ему в лицо, когда он вот так смеется надо мной как смеются над собачонками или забавными зверьками в тот же момент готовы пнуть ногой в любой момент.

— Жалко? Того ублюдка, который вас как скотину в фургоне перевозил? Голодом морил? Своих женщин чужакам продал? Эту мразь жалко?

— А вы чем лучше его?

Он вздернул подбородок, покрытый легкой щетиной. Было в этом ублюдке что-то надменное, высокомерное. Словно он какая-то высшая раса, а все остальные жалкие насекомые.

— Мы своих женщин не продаем.

— Вы их убиваете сами?

Приподнял за петлю выше, почти оторвав от пола и приблизив глаза вплотную к моим и у меня дух захватило от этой близости. Какие же они жутко-красивые его глаза.

— Верно — мы их убиваем сами.

Прозвучало как угроза или обещание и мне стало еще страшнее.

— Поэтому ты сейчас все расскажешь мне сама. Зачем тебя мне подсунули? Что ты должна была у меня выведать?

— Меня не подсунули. Я вышла сама. Меня выкрали. Я уже говорила. Я хотела устроиться на работу няней… я знаю язык и мне пообещали место в Париже…. А потом сделали укол в шею и … и все. Я не такая, как те девушки. Я не…

— Ты не шлюха? — глаза перестали кажется сверкать презрением, — Ты хорошая и воспитанная девочка, которой наврали.

— Дааа. Все было именно так.

— Конечно именно так. Все было как ты говоришь. Кто эту басню сочинил ты или твой бывший хозяин?

Как же страшно смотреть ему в глаза они у него такие холодные, такие колючие как лезвия бритвы. Он ими режет меня, препарирует, словно вскрывает мне мозги и видит там даже то, чего не вижу я сама.

— Просто скажи правду, и я прирежу тебя очень быстро ты даже не почувствуешь, а солжешь о смерти мечтать будешь. Я с тебя кусочки кожи срезать буду и псов своих кормить или тебя сожрать заставлю.

Вот и правда не нужна я ему, меня все равно убьют рано или поздно. Может так даже лучше. Не тронет никто. Ни он, ни звери его лютые, которые там за палаткой ржут, как и их кони.

— Давай рассказывай, чему тебя научили? Зачем ты должна была выйти ко мне?

— Я понятия не имею кто ты. Никто меня ничему не учил. Какую правду?

Чуть не плача и пытаясь ослабить натяжение петли на нее, просовывая за руки.

— Рефат, а ну подержи ее, может без одного пальца она заговорит быстрее.

Тот сразу же схватил меня за волосы и швырнул на пол, придавил всем весом, стал на одно колено и сдавил мне запястье, вытягивая руку насильно вперед. В ладони Кадира сверкнуло лезвие кривого ножа, он склонился над моей рукой…распрямляя мне пальцы, царапая лезвием мизинец. От ужаса я не кричала, я не могла издать ни звука я, широко раскрыв рот, зашлась в немом вопле и по щекам градом потекли слезы. И вдруг Кадир убрал нож, схватил мою руку и перевернул тыльной стороной запястья вверх, потрогал большим пальцем красные вздутые пятна.

— Смотри…ты это видишь, Рефат?

— Что именно?

— Волдыри. Ожоги от солнца. Она обгорела до мяса пока мы ее везли.

В ту же секунду меня отпустили и я, захлебываясь слезами и задыхаясь, отползла к столбу. Прижалась к нему, дрожа всем телом и жмурясь от слепящих меня слез. Меня все еще колотило крупной дрожью.

— И что? — спросил Рефат.

— А то, что у девчонки кожа чувствительная, как папиросная бумага. Те, кто ее сюда тащили не знали об этом. Значит не Асадовская. Не подставная. Черт ее знает, как вообще сюда попала. Не от мира сего.

Наклонился и швырнул мне шкуру.

— Укройся и спи. Завтра вставать рано.

Аднан вышел из палатки и подошел к костру, разожженному Рифатом еще несколько минут назад. После того, как оставил Аднана и его подарок наедине. После сильного испуга девчонка забилась в угол и тряслась там, как паршивая собачонка. Он сам не знал от чего ему вдруг захотелось ее оставить. Спрашивал себя и не находил ответа. Рифат прав — она не просто обуза, а мешок с парой камней на ногах у его лошади. Проще выкинуть, чем тащить за собой. Но он помнил ее глаза там, у полуразрушенной заправки. Не волосы зацепили его взгляд, а именно эти глаза. Чернильно-синие. Как паста шариковой ручки на закрашенном рисунке. Все смотрели вниз, трусливо, по-плебейски, как он привык, а эта прямо на него… и взгляд не такой, как у других. Не раболепский, не как у животного. Ему ее глаза сумеречное небо напомнили. Он потом постоянно в них смотрел, искал подвох, может быть линзы или преломление света. В сочетании с ее белоснежной кожей и волосами эти глаза были чем-то нереальным, за гранью понимания Аднана ибн Кадира, повидавшего на своем недолгом, для бедуинов, веку того, что другие не видели за десять жизней. И он оскопил Слона не за ложь… а за то, что она его пожалела. За то, что вышла просить за него и тут же подписала ему приговор. То, что младший сын шейха решил сделать своим не могло принадлежать, смотреть и даже жалеть кого-то другого. Даже если через секунду он решил бы оторвать ей голову.

Но ему не хотелось. Пока. Он еще не знал, чего именно от нее хочет. Но точно не смерти. Ему действительно давно ничего не дарили. Это был первый подарок со дня его совершеннолетия.

Посмотрел вдаль — пыльная буря двигалась на запад и небо словно разделилось напополам — одна половина усыпана звездами, а другая затянута серо-бурым смогом, клубящимся как тысячи змей.

— Буря обойдет нас стороной.

— Я и говорил — можно было идти в деревню и не делать привал. Только время зря потеряли.

Ибн Кадир повернулся к другу и протянул руки к костру. Не потому что замерз, а просто потому что нравилось, как языки пламени слегка обжигают ладони. Темные глаза Рифата отражали языки пламени и блики огня в самом зрачке. Обычно Аднан прислушивался к его мнению, но не сейчас. Не тогда, когда тот лез в святая святых — желания ибн Кадира.

— А я сказал почему мы его сделали и не считаю нужным еще раз называть причины.

— Много чести для этой русской. Все они одинаковые. Тупые продажные шлюхи.

— Прикуси язык, Рифат. Моя мать тоже была русской, если ты не забыл.

Быстрый взгляд на Господина и тут же опустил веки.

— Прости, брат. Твоя мать чтила наши законы и родила твоему отцу троих сыновей. Она перестала быть русской едва приняла Ислам. Она уважаемая женщина и умерла смертью святых мучениц.

Аднан не смотрел на Рифата он смотрел на это небо, разделенное пополам. Именно таким он казался и сам себе. Половина его открыта и понятна, а вторая половина затянута вот таким же смогом, и никто не знает даже он сам, что там прячется под ним и кто он такой на самом деле. Бастард шейха Кадира ибн Фарука от русской рабыни, которая даже не стала тому женой, потому что Кадир имел уже четырех жен и еще пять рабынь разных национальностей. Он называл их любовницами, потому что времена изменились. Но суть оставалась той же — Аднан незаконный сын шейха и никогда не унаследует его состояние и его положение в племени. Еще два его единоутробных брата были убиты один за другим из-за войны с Асадом. А три законных сына Кадира поделили между собой территорию, через которую шла торговля теневыми товарами и каждый день проезжали груженные обозы, неконтролируемые ни одной из окружающих пустыню стран. Каждый из братьев имел свой жирный кусок и все равно метил как бы урвать у другого. Аднану было положено лишь имя отца и то, что тот сочтет нужным оставить младшему сыну от русской наложницы. После смерти самой первой жены — Нариман, прошел год положенного траура и мать готовилась к Никаху*1, но этого не случилось. Ее дом, купленный отцом специально для его любимой Джавы на окраине Каира, сгорел вместе с ней и ее слугами дотла. Аднан был еще маленьким, ему едва исполнилось восемь и гостил в эту ночь вместе с братьями, у своего отца в древне, приобщался к традициям, как говорил Кадир ибн Фарук. По сей день Аднан ненавидит себя за то, что не был с матерью и предпочел ей общество Кадира, которого обожал всем сердцем и мечтал заслужить его уважение и любовь.

Отец горевал ровно три месяца и женился на новой любовнице. Маленький бастард ему этого простить так и не смог, как и принять его новую жену и постоянно сбегал из дома, пока ибн Фарук не отправил «своевольного ублюдка» учиться уму разуму в пустыню и расти среди бедуинских детей. Научиться чтить отца и традиции народа. Мальчик в Каир не вернулся — предпочел суровый образ жизни бедуинов ненавистной цивилизации, в которой не смогли спасти обожаемую им мать.

Мамочку. Так он называл ее по-русски. Мамочка моя родненькая. А она целовала его лицо и шептала ему так же по-русски:

«Солнышко мое ясное, глазки мамины, как листва на березках на Родине моей. Нет никого дороже тебя на свете, малыш мой. Никого. Ради тебя живу и дышу. Слышишь? Ради тебя, чудо ты мое зеленоглазое».

Она учила его грамоте, учила читать и писать по-русски, пела им с братьями колыбельные и рассказывала сказки…но никогда не рассказывала, как попала к отцу и как с ним познакомилась. Иногда маленький Аднан спрашивал у нее где ее мама, где ее семья, а она отвечала, что одна семья у нее — это он, его братья и ее любимый господин.

«— Но ведь у тебя была мама?

— Конечно была. Самая лучшая мамочка на свете. Я была плохой дочкой, и мы больше не можем с ней увидеться.

— Почему?

— Так угодно Аллаху».

А после ее смерти учить Аднана продолжил Адбулла — их дальний родственник, которого Кадир приставил к сыну наставником и учителем. Тот в свое время получил несколько высших образований, но по какой-то причине избрал жизнь в пустыне. Причину Аднан узнал, когда старый наставник умирал у него на руках после нападения на деревню.

«Ни знания, ни ум, ни богатства не подарили бессмертия мой жене и мои дочерям. А без них все это перестало иметь значения. Я пал так низко, что подняться уже не представлялось возможным…Твой отец протянул мне руку и я за нее взялся, ожил и обрел иной смысл жизни. Запомни, Аднан, ни одно золото мира не стоит смысла жизни и им не является».

Но это было потом, спустя много лет, а тогда молодой ибн Кадир учился, учился так, как никто другой на его месте. Потому что хотел доказать, что несмотря на то что бастард — достоин стать приемником своего отца, достоин его во всем и даже превосходит в образовании и знании языков. В восемнадцать Аднан уехал учиться в Россию вопреки воле Кадира, а когда закончил учебу с отличием и вернулся, тот лишил его любого права на наследство и младшему сыну шейха не оставалось ничего, кроме как уйти в пустыню, чтобы охранять границы территории клана Кадира.

«Ты больше ни на что не годен. Как твои русские предки ты можешь только махать оружием, прыгать по кочкам и пить водку. Головой работать ты так и не научился. Твой диплом куплен на мои деньги, а твои знания никогда не пригодятся тебе в нашем мире, потому что самостоятельным ты станешь только когда я так решу».

С тех прошло несколько лет и Аднан уже вел за собой целую армию безупречно обученных воинов-бедуинов, охраняющую территорию отца и старших братьев, а также принес немалые деньги в семейную казну Кадиров, заставляя платить дань каждого, кто хотел пересечь земли Серых Шакалов (так их племя называли другие арабы и бедуины, да и все, кто хоть раз столкнулись с Аднаном и его армией).

А затем, после затишья времена опять изменились и через Долину смерти снова покатили обозы с оружием, живым товаром и дурью. Обозы Асада — кровного врага Кадира и члена одной из самых крупных террористических организаций в мире. Когда-то Асад был дружен с отцом и вхож в их дом. Когда-то именно он Асад бен Фадх забирал Аднана к себе на закрытый полигон и учил стрелять и драться. Когда-то… в прошлой жизни, пока не забрал к себе двух братьев и не сделал из них марионеток-самоубийц.

* * *

— Но у нее русские корни и твои слова оскорбляют ее память.

— Я бы отрезал себе язык прежде, чем даже подумал оскорбить тебя, брат.

Аднан посмотрел Рифату в глаза и усмехнулся уголком рта — отрезал бы. Он даже в этом не сомневался. Преданность Рифата была доказана бессчётное количество раз, и он доверял ему как себе.

С палатки вдруг послышался сдавленный женский стон и Аднан тут же нырнул под полог. Русская дрожала под шкурами и стучала зубами, казалось ее просто подбрасывало вверх. Ее губы побелели и тихо отбивали дробь зубы. Он склонился над ней и приложил ладонь к ее сухому и горячему, как кипяток, лбу.

«Кусооомммак…только этого не хватало!».

Через минуту вышел из шатра.

— У нее жар. Пустыня отметила ее. Найди Икрама немедленно. Сию же секунду подними на ноги пусть тащит сюда свой тощий зад и займется девчонкой.

— Отмеченных пустыней не лечат, брат. Их кладут на холодный песок и оставляют до рассвета…

— Мне насрать кто и что делает. Я сказал найти знахаря и притащить сюда, а ты все еще сидишь на своей заднице у костра.

— Всего лишь вещь, Аднан!

Сказал с упреком, но младший сын Кадира резко склонился к Рифату и прорычал.

— МОЯ вещь! И это должно быть самое важное для тебя.

куууус оммак*1 — твою мать арабский разговорный прим автора

ялла*2 — давай, быстро, двигайся, побуждение к действию арабский разговорный прим. автора

халас*3 — хватит, довольно разговорный арабский прим. автора

шармут*4 мн. число (шармута) — шлюха арабский разговорный прим. автора

ГЛАВА 5

Аднан слушал, как завывает ветер в пустыне. Глухой звук, страшный для чужака. Вдалеке сверкают сухие молнии в клубке облака. Повернулся к шатру — раскачивается лампада от колебания ветра и видно, как скрючилась фигура Икрама над тюфяком, на которую ибн Кадир уложил русскую. Пока лекарь у больного всем остальным заходить запрещено. Они ожидают снаружи. Так принято.

Аднан знал, что у нее обезвоживание, солнечный удар и ожоги, но в пустыне нет скорой помощи и врачей, никто не поставит капельницу, не даст сильные лекарства. Только знахарь знает, как вытащить больного с того света именно в этих условиях, только у него есть необходимые снадобья и зелья. На знахаря обычно все молились и дарили ему разные подарки, считая, что в момент болезни или смерти тот сможет облегчить страдания. Аднан давно уже относился к смерти не так, как привыкли в цивилизованном мире. Он ее не боялся. Ведь люди на самом деле трясутся не от страха умереть, а от страха потерять или предстать перед неизвестностью. Ибн Кадир знал, что его ждет при переходе в мир иной, а после смерти матери ни одна утрата больше не трогала его настолько, чтобы он боялся потерять. Самое дорогое ушло с ней, кусок его сердца, души и человечности. Именно тогда он перестал быть ребенком. А еще поклялся, что найдет того, кто спалил дом русской наложницы Кадира и люто отомстит. Он был уверен, что его мать убили и чем больше времени проходило, тем сильнее росла эта уверенность.

Знахарь вышел из палатки довольно быстро, долго смотрел на костер, потом перевел взгляд на своего господина.

— Она — девушка Зима. Ей здесь не место. Солнечные лучи для нее смерть, отсутствие воды — смерть, долгий путь в седле — смерть. Ее надо либо отпустить, либо бросить в песках.

Аднан наклонился к Икраму и очень тихо с расстановкой произнес:

— С каких пор ты указываешь мне, как надо поступить? Ты забыл зачем ты ездишь с моим отрядом? Прошли те времена, когда тебя ценили и уважали в деревнях. Я подобрал тебя после избиения камнями и не бросил тебя умирать в пустыне, несмотря на то, что тебе сломали почти все кости. Я повез тебя в Каир в больницу, где тебя собрали по частям. И сейчас ты говоришь, что мне надо делать?

Знахарь опустил огромные глаза навыкате и теперь смотрел на свои запылившиеся ботинки.

— Я хочу, чтоб она выжила. И я знаю, что у нее, так же, как и ты знаешь. Поэтому дашь мне мазей для ее ожогов и сделаешь сыворотку, которой надо ее отпаивать, а еще изготовишь для нее крем, чтоб она могла быть на солнце. Все остальное — не твоя забота, Икрам.

— Я хочу сказать, мой господин, что все в руках Аллаха. Я конечно сделаю, то, о чем ты просишь, но не мне решать выжить ей или умереть.

Лекарь протянул банку с мазью сыну шейха и поклонился.

— Я смазал все ожоги, сыворотку оставил на полу. Надо давать по столовой ложке раз в полчаса. Крем будет готов к рассвету.

— Вот и молодец, Икрам. Иди.

Ибн Кадир вошел в шатер следом за знахарем. Девчонка лежала на животе, обнаженная по пояс. Ее кожа блестела от жирной мази и казалась перламутровой. Она очень тяжело дышала, и вся покрылась испариной. Он и раньше наблюдал такое. Не у своих людей конечно — у невольников. Чаще это были пленные туристы, которых заставляли работать на всю деревню, иногда женщины. С ними не церемонились. Могли привезти одну такую на всех, запереть в шатре на отшибе, прикованную за ноги к шестам и трахать за пару копеек ее хозяину, пока та не помрет. Потом их выбрасывали в пески и привозили новую куклу.

Аднана это отвращало на его территории такого не происходило, и он сам не пользовал таких шлюх. Все же пребывание в цивилизованном мире откладывало свой отпечаток. Но его братья закрывали на это глаза. В деревнях Назира и Раиса таких было несколько.

Ибн Кадир присел на пол у тюфяка и посмотрел на девчонку снова — испарина начала спадать. Видно подействовала сыворотка. К утру ей должно стать легче. Хотя, ему было удивительно как вообще это полупрозрачное существо выжило в пустыне, да еще и при перевозке через КПП. Она вся казалась ему тонкой, как папиросная бумага, легкой, воздушной. А еще от нее странно пахло. Не так как от других. Нет. Не духами. Девчонка как раз-таки давно не принимала душ, но ее кожа имела особый аромат и он, на животном уровне, ощущал ее запах.

Аднан привык считать, что все эти белокожие слишком изнежены и хрупки. Не приспособлены к жизни в пустыне. Мужчины с его клана не брали себе в наложницы северянок из-за их невыносливости. В песках такие редко выживали, и он знал, что в этом знахарь прав. Только подарок отдавать и бросать не хотелось. Он пока не решил, чего именно он от нее хочет, но девчонка вызывала в нем странные эмоции, она его волновала.

Он снова прислушался к ее дыханию — дышит уже реже и глубже. Скорей всего спит, а не пребывает в беспамятстве. Аднан не удержался и склонился к ней ниже, чтобы рассмотреть вблизи. Такая хрупкая, словно хрустальная. Кожа гладкая отливает как жемчуг, тонкие скулы, длинные ресницы, губы маленькие, словно детские светло-розовые. Кожа как прозрачная, просвечивает венки. Он протянул руки и снова потрогал ее волосы. Раньше он спал с русскими. Когда учился в университете. Трахал их пачками. Они были падки на его деньги и на зеленые глаза. Видел блондинок самых разных оттенков. Парочку натуральных, все остальные крашенные. И эта была похожа на крашеную…только на ощупь ее волосы нежнее шелка и слегка вьются. Аднан убрал прядь волос от ее лица и чуть приподняв перевернул ее на спину. Легкая, как пушинка, почти невесомая, а как приподнялся немного, застыл — увидел ее обнажённую грудь полную и округлую для такого хрупкого телосложения со светло-персиковыми сосками, вытянутыми из-за ее озноба. И его застопорило он смотрел на ее тело и чувствовал, как в горле все пересохло, как будто кожу содрало и в штанах стало тесно. Опустил взгляд чуть ниже и нахмурился — на ребрах синяки. Следы от седла. Плоский живот с маленькой выемкой пупка. И снова вверх к ее груди, которая казалась ему словно нарисованной или вылепленной из алебастра. Скулы обожгло желанием взять один из этих сосков в рот и жадно облизать. Вместо этого он набрал в ложку сыворотку и поднес ко рту русской, чуть приподнимая ее голову и давая отпить. Затем накрыл ее одеялом и опять вышел из палатки наружу.

Рифат все еще пил там кофе и курил кальян, поглаживая между ушами Анмара. Огромного черного пса неизвестной Аднану породы. Он нашел его щенком у дороги, ему сказали, что это смесь волка и еще кого-то, что лучше это неизвестное чудовище добить, но ибн Кадир оставил щенка у себя. Со временем пес превратился в полноценного воина в их отряде и повсюду таскался за своим хозяином. Не ласковый, в руки идет только к ибн Кадиру и Рифату. Остальных не подпускает к себе, да никто и не рискует гладить бешеную псину, раздирающую людей в лохмотья.

Аднану пес напоминал черного леопарда своей грацией, непредсказуемостью и дикой энергией. В воздухе все равно летал песок и окутывал фигуру Рифата легким бурым маревом. Пес валялся у его ног, уронив голову на мощные, огромные лапы с длинными когтями. Заметил Аднана и тут же поднял морду и принялся бить хвостом о песок, разметая в сторону облака песка и пыли.

— Ну что? Когда выносить будем? Или бросишь здесь да двинемся в дорогу?

Ибн Кадир молча сел напротив друга и вытянул длинные ноги к костру. Прохлада начала пробирать и его самого. Под утро всегда так в пустыне.

— Она живая и выносить МЫ ее не будем.

Рифат сделал маленький глоток и потянул аромат проведя носом над верхом чашки.

— Надо же. Живучая какая. Я думал это конец. Или Икрам нашаманил?

— Нет, Икрам, как и ты, предлагал вынести. Она просто жива, и я пока не желаю, чтоб она умирала.

Пока они говорили Анмар поднялся с песка, отряхнулся и перешел к хозяину, растянулся прямо на его ногах.

— В этом мире все предатели даже псы. Пока я кормил его он лежал возле меня. Но стоило прийти тебе, как я стал совершенно неинтересен.

Аднан почесал пса за ухом и усмехнулся.

— Он был бы предателем, если бы поступил наоборот. Променял бы меня на твой кусок мяса. Тогда б я пристрелил его.

— Не променял бы. Я уже не раз пытался дать ему кусок пожирнее, чем ты даешь. Этот волчара предан только тебе. Я вообще удивляюсь тебя всегда любят животные и бабы. Кстати о бабах…если твоя русская жива почему б не развлечься с ней пока дышит? Я бы попробовал беленького мясца и потолкался членом в ее розовый ротик.

Аднан развернулся к Рифату так резко, что пес вскочил на лапы от испуга.

Глаза ибн Кадира потемнели настолько, что сейчас казались почти карими. С лица Рифата тут же исчезла плотоядная ухмылка.

— Давай проясним этот момент прямо здесь и сейчас — это моя вещь. Это мой подарок. Я не собираюсь ни с кем ею делиться. Ни сейчас, никогда-либо потом. Если она мне надоест я просто отрежу ей голову.

Рифат ухмыльнулся, но ухмылка вышла натянутой.

— Твоя конечно. Я просто предложил.

— А ты не предлагай, если тебе не предлагают. Я хочу, чтоб ты понял — к ней нельзя приближаться, прикасаться, разговаривать пока я не дал такого распоряжения. Пусть это уяснят все. Кто тронет — отрежу руку за воровство.

— Не слишком ли много заботы о вещи? Руку отрезать за эту русскую шавку? Что с тобой?

— Я просто предупредил. Не трогать! И да отрежу руку — это касается всех даже тебя, Рифат.

Друг промолчал допил кофе остатки плеснул в песок. Когда допивал пальцы слегка подрагивали. Давно его предводитель с ним так не разговаривал.

— Пойду обойду лагерь.

Аднан посмотрел ему вслед и зарылся рукой в прохладный песок, перевел взгляд на шатер, а перед глазами ее полуобнаженное тело, как навязчивая картинка и от одной мысли, что кто-то еще его увидит, кровь вскипает в венах смертельным ядом. Это его вещь и только он имеет на нее все права.

* * *

Я открыла тяжелые веки, несколько раз моргнула и вдруг резко распахнула глаза. Подскочила на матрасе, тяжело дыша и чувствуя, как тянет кожу на руках и на спине, но уже не жжет, как раньше, словно ее опустили в кипящее масло. В голове немного шумело и на губах остался привкус чего-то терпко горького с примесью мяты и алкоголя. В горле пересохло и мне ужасно хотелось пить, глаза тут же выхватили на полу кувшин я схватила его обеими руками и жадно большими глотками принялась глотать воду. Она показалась мне вкуснее всего на свете. Прохладная, все с тем же привкусом мяты и с легкой кислинкой. Наверное, туда добавили лимон. Я пила так алчно, что вода стекала у меня по подбородку на разгоряченную кожу и только когда холодные капли потекли по груди я с ужасом, поняла, что я почти раздета. Отняла от рта кувшин и замерла. Меня парализовало на несколько секунд. Я даже не сразу поняла, что сижу голая до пояса с кувшинов руках и смотрю на того, кто вдруг обрел на меня все права.

Он сидел напротив, растянувшись на шкурах и смотрел на меня…точнее не смотрел. Нет. Так не смотрят. Я никогда раньше не видела таких взглядов. Мне казалось меня подожгли, и я горю от этого взгляда до костей. Ничего более откровенного и страшного я в своей жизни не видела. Холодная вода стекла по соску, и я почувствовала, как он сжался в тугой комок, а взгляд бедуина стал темнее и невыносимо тяжелым.

Я уронила кувшин и лихорадочно закрылась тонким одеялом. Мой хозяин тут же подскочил и поднял кувшин, это было сделано так молниеносно, что на пол не успело пролиться почти ни капли. Дикая грация животного. Непредсказуемая и опасная, как стихия.

— В этом месте нет ничего ценнее воды. — его голос походил на рычание опасного хищника, гортанно низкий, с акцентом и резким произношением гласных…но было в этом нечто завораживающее, — Она здесь дороже золота, женщин и драгоценностей. Я бы мог тебя за это выпороть по твоим неловким рукам…но ты наказана заранее — твои ожоги будут заживать еще не один день.

Я молчала. Мне было нечего ему ответить. Я знала, что он прав — в пустыне нет ничего дороже воды, но извиняться не собиралась. А точнее я не понимала совершенно как себя вести. Мне было очень страшно, и я панически хотела попасть домой. Едва я представляла лицо мамы и отца меня начинало знобить от накатывающей истерики. Но этот человек пугал меня настолько, что в его присутствии я ощущала лишь всепоглощающий ужас и волнение вместе с чудовищным напряжением.

И теперь я рассматривала того, кто со вчерашнего дня мог распоряжаться моей жизнью на свое усмотрение.

Бедуин так же приложился к кувшину, делая большие глотки его кадык дергался с каждым из них, а капли воды стекали по мощной шее за черную длинную рубаху — джалабею, на темно-бронзовой коже вода отливала золотом. Некольно хотелось тронуть мокрые дорожки и посмотреть на свои пальцы. Даже сидя на полу он казался мне огромным, как скала.

Отставил кувшин в сторону и снова посмотрел на меня, слегка исподлобья. Сегодня на его голове была белая куфия и она еще сильнее оттеняла его кожу, а глаза изучали меня и наблюдали, как за диковинным животным, словно приручил какого-то зверька. Ибн Кадир был без сапог и выглядел расслабленным в этой позе, но я не на секунду не обманывалась насчет него. Только что этот хищник успел сцапать кувшин прежде, чем с него пролилась вода. Мне казалось, что так же молниеносно он может свернуть мне шею. Я смутно помнила, что было ночью, наверное, у меня был жар потому что в теле все еще оставались отголоски слабости. Так бывало и раньше, когда я сгорала на солнце.

— Ожила? Ночью мне сказали, что тебя можно зарыть в песках. Но мне показалось, ты не торопишься умирать.

Он усмехнулся уголком рта. Лениво, как огромная черная пантера, сменил позу и откинулся на локоть назад, не переставая насмешливо меня рассматривать. Хищник явно пребывал в хорошем расположении духа. В вороте рубахи показался краешек татуировки или мне показалось.

Я понимала, что нагло пялюсь на него, но не могла отвести взгляд. У него под кожей словно переливалась жидкая ртуть и все мышцы находились в постоянной боевой готовности, хотя он и выглядел белее, чем спокойным. Но свободные штаны, облепили длинные, жилистые ноги и я видела, как напрягаются и расслабляются его мышцы. Закатанные рукава открывали сильные руки, покрытые татуировками в виде странных орнаментов. Множество разноцветных браслетов с золотыми колечками снова привлекли внимание. На одном из них было вышито английскими буквами его имя «Аднан».

У меня все еще шумело в голове и болела кожа рук. Я посмотрела на свои запястья — плотно смазаны чем-то жирным, оно пропиталось сквозь повязки и неприятно пахло. Я понюхала и невольно скривилась.

— Верблюжий жир и еще какая-то дрань, намешанная Икрамом, чтоб облегчить боль и предохранить от новых ожогов.

Вся краска прилила к лицу я поняла, что меня всю осматривали и смазывали какой-то дрянью. Это было страшно и как-то неприятно, до мороза по коже.

— Ты не наврала мне и заслужила жизнь.

Снова несносно усмехнулся полными невероятно чувственными губами, темно красными и словно очерченными вверху светлой линией, показывая ряд неестественно белых зубов и тут же добавил:

— Пока.

Мне казалось этот шакал читает все мои мысли, знает не только о чем я думаю, но и о чем подумаю через несколько минут. Его явно забавляло происходящее, а я… я себя чувствовала, как зверек пойманный в силки. Пока что его подкармливают и гладят, но уже через секунду могут сломать ему хребет.

— Я никогда не вру! — заявила и нагло посмотрела ему в глаза, но тут же пожалела об этом. В эти глаза смотреть нельзя. Они слишком опасные и слишком красивые. От них потом невозможно оторваться. Этот светлый оттенок завораживает и вводит в ступор.

— Довольно смелое заявление. И это хорошо, потому что за ложь я отрезаю язык. И это не образное выражение — как говорят у вас. Мне нравятся честные люди.

Сейчас он выглядел почти как самый обычный человек, точнее он давал мне это почувствовать. Пока я не знаю зачем, но это расслабляло и заставляло забыть, что я его игрушка. Как надолго? Зависит всецело от его настроения.

— Отпусти меня домой, пожалуйста. — эта просьба вырвалась сама собой. — Пожалуйстаааа. Хочешь я буду умолять тебя на коленях.

А он просто расхохотался, запрокинув голову и меня затрясло одновременно от едкой ненависти за смех над моей унизительной просьбой и в то же время его смех и лицо в этот момент завораживали. Красота этого мужчины была настолько дикой и экзотической, что я невольно задыхалась от восхищения и в то же время меня колотило от ярости. Ведь он хохотал надо мной. Я его веселила и забавляла и ничего более унизительного я не испытывала никогда.

— О, ты даже не представляешь сколько раз ты еще станешь передо мной на колени… — рывком встал с пола и теперь казался мне просто огромным, — и забудь слово дом. Теперь твой дом — это я. Ты — моя собственность и от меня зависит как пройдет твой завтрашний день. От меня зависит будешь ли ты вообще дышать. Учись смирению.

Когда он так говорил он невольно вскидывал голову и явно гордился своим положением и превосходством надо мной.

— Но я не такая как все те женщины. Зачем я тебе? Я не красива. Не умна. Я буду только обузой.

Его глаза чуть сощурились.

— Не умна, говоришь? Откуда знаешь мой язык?

Сделал шаг ко мне, и я дернулась назад. Невольно сжимая одеяло сильнее.

— Учила. Мне было интересно. Я любила восточную культуру.

Его глаза блеснули интересом он даже склонил голову к плечу.

— Это не единственный язык, что ты знаешь?

Я кивнула.

— Многие русские шлюхи за всю свою жизнь здесь не могут выучить и пары слов. Это слишком трудно для их скудного ума. Да и зачем шармуте ум? Так что это не недостаток. А насчет красоты…

Он вдруг присел возле меня на корточки и от неожиданности я забыла, как дышать, уставившись на него вблизи, как кролик на удава. Потому что с такого расстояния его глаза казались совершенно невероятными…цвета весенней листвы после дождя. Ибн Кадир протянул руку и опять тронул мои волосы.

— Аль Шита… *1…

Я судорожно сглотнула, не смея даже пошевелиться.

— Я видел снег всего лишь один раз в жизни и это было самое красивое зрелище, увиденное мной за всю жизнь. Твои волосы цвета снега…как и твоя кожа. — его голос завораживал, он снова походил на урчание зверя, — заставлял невольно трепетать и покрываться мурашками. — тебе сейчас принесут корыто с водой — вымоешься. Воняешь ты, как грязный верблюд, а я ненавижу вонь.

Очарование тут же растаяло, испарилось. И я сама не поняла, как оттолкнула его руку.

— Не надо корыта. Я хочу вонять, чтоб ты держался от меня подальше.

Теперь его ухмылка походила на злобный оскал шакала.

— Нет, я ошибся, ты все же идиотка. Самые тупые и дешевые шлюхи намного умнее тебя. Они знают, как ублажить самого придирчивого клиента.

— Я не шлюха. И я не собираюсь никого ублажать.

Это случилось настолько неожиданно, что я от шока чуть не задохнулась. Араб схватил пятерней мое лицо и притянул меня к себе настолько больно и грубо, что у меня невольно на глазах выступили слезы.

— Шлюха. С того момента, как тебя мне подарили ты — моя вещь, моя шлюха, моя подстилка, моя рабыня. Не научишься ублажать — сдохнешь.

— Лучше сдохнуть, — прошипела неожиданно для себя.

— Этого не случится так быстро, как тебе бы захотелось. Сначала я поиграюсь со своим подарком и сломаю столько раз сколько мне захочется, а потом, может быть ты умрешь. Если заслужишь смерть. В пустыне она такая же роскошь, как и жизнь. Так что прикуси свой язык. Это не твой мир. Учись покорности. Не заставляй меня тебя наказывать.

Я дрожала от ужаса, дергалась от каждого слова, что он говорил. Мне с трудом верилось, что я все это действительно слышу.

— Вымоешься и переоденешься.

Оттолкнул назад, так что я упала навзничь и уронила одеяло. Глаза араба тут же вспыхнули, загорелся с такой силой, что у меня дух захватило и я судорожно прикрылась руками.

А он исчез за пологом палатки, успев напоследок полоснуть мне по нервам диким взглядом, который внушал первобытный ужас.

*1 Аль шита — зима (арабский. прим. автора)

ГЛАВА 6

Воду даже нагрели и добавили в нее какие-то травы с сильным запахом пряностей и ванили. У меня этот аромат ассоциировался с восточными сладостями, которые я никогда не любила. Но все же это было в десятки тысяч раз лучше, чем вонь в фургоне и от моей же грязной одежды. Я натиралась мылом, скребла по своей коже, яростно натирала волосы отмываясь от невыносимого смрада, который сам по себе вызывал панику и неприятные ощущения. Еще никогда в жизни я не испытывала столько удовольствия, как сегодня в этой теплой воде. За последние несколько суток это было самое лучшее, что со мной произошло. Ощущение, что я здесь целую вечность не покидало не на секунду. Мне было страшно представить, что происходит дома, как меня ищут и что сейчас испытывает моя мама. У нее больное сердце и ей может стать плохо. Как же я хотела домой. От этой мысли у меня тут же начинало першить в горле и печь глаза. Потому что я в миг осиротела и превратилась в полузабитое существо, не имеющее ни прошлого, ни будущего и это по-настоящему страшно. Как и отсутствие ощущения времени, часов, любого намека на цивилизацию. Иногда я все еще надеялась, что это сон. Он вот-вот закончится, и я проснусь в своей мягкой постели дома от криков брата с сестрой и собственных воплей, чтоб они заткнулись и не будили отца. Оказывается, в этом было счастье. Вот в этих повседневных перебранках, ругани младших, ворчания папы с газетой в руках, запахе яичницы и чая с корицей. Мамочкааа, как же я хочу домой. К тебе.

Но вместо этого в нос забивался совсем иной запах снаружи раздавались голоса на чужом языке и ржали лошади. Перед тем, как в шатре поставили алюминиевое корыто с водой мне принесли поесть. Я больше не отказывалась от еды я твердо решила выжить, чтобы сбежать. А для этого нужны силы. Если я не буду есть, то не смогу даже сопротивляться, не то что бегать по пескам. Завтрак оказался вкусным сладкая лепешка, сыр и крепкий чай. Мой желудок покалывало от блаженства, а я сама злилась на себя за то, что мне понравилась их еда. После того, как голод утих, и я согрелась в теплой воде в голове начали возникать мысли о побеге. Если попытаться и сбежать ночью, то я могу вернуться к КПП. Может у меня на это уйдут не сутки, а несколько суток, но, если спрятать немного еды, украсть флягу с водой, то есть все шансы спастись, потому что оставаться здесь нельзя. Я до смерти боялась ибн Кадира. До суеверной дрожи в кончиках пальцев. Мне было жутко даже подумать на что он способен, какие жуткие вещи он может творить с женщинами. Когда я даже мельком думала об этом меня начинало лихорадить. Я опасливо прислушалась к тому то происходит за палаткой и быстро вылезла из корыта. Одежды рядом не оказалось. Она лежала на тюфяке, аккуратно сложенная вчетверо. На полу валялась лишь прозрачная ткань, которой меня прикрывали после обработки ожогов. Я схватила ее, вытерлась ею и кое-как обмотала влажное тело. Бросила опасливый взгляд на полог палатки и мигом кинулась к одежде. В ту же секунду край полога отодвинулся и ибн Кадир занял собой все свободное пространство палатки. Казалось в ней тут же исчезло свободное место вместе с кислородом и дневным светом. Этот человек словно поглощал собой жизнь, поглощал каждую радостную мысль и будил лишь ужас перед неизбежностью. Я знала, что рано или поздно он предъявит свои права хозяина и нисколько не обманывалась насчет того, что именно он захочет со мной сделать.

Я застыла с расширенными от страха глазами, в прилипшей к телу тряпке, судорожно стискивая черную джалабею. Ярко-зеленые глаза араба тут же вспыхнули и окатили меня кипятком…он жадно осмотрел меня с ног до головы, а я мелко задрожала понимая, что вот эта мокрая материя ничего не прикрывает и араб видит меня почти голую. Прижала к себе одежду.

Ибн Кадир сделал ко мне несколько шагов, а я так же попятилась назад. Он стал тяжелее дышать или мне кажется? И этот взгляд…таким взглядом смотрят на еду, а не на людей. Может в их племенах есть людоеды?…От собственных мыслей начало подташнивать и я невольно зажмурилась. Несмотря на всю мощь и исполинский рост он передвигался совершенно бесшумно. И я не услышала, как ибн Кадир вдруг оказался позади меня. Только бы не прикасался ко мне, не причинял мне боли. Мне страшно…мне так страшно.

— Это моя одежда, а не твоя.

От голоса прямо в затылок, щекотно шевелились волосы. Но я продолжала крепко сжимать в руках джалабею и прижимать ее к груди.

— Ты замерзла? Или я настолько тебя пугаю?

— Пугаешь, — тихо ответила и решилась открыть глаза — и напрасно, потому что теперь араб стоял прямо передо мной. Я ощущала себя совершенно беспомощной и голой. Что ему стоит сорвать с меня тряпку и…

— Мне нравится страх. Он внушает уважение тому, кто его испытывает. Но ты боишься совсем по-другому. Ты боишься не Аднана — своего господина. Ты боишься Аднана — мужчину. Верно?

Опустила веки, глядя только на его босые ноги с кольцами на больших пальцах и татуировке-браслете на щиколотке.

— Мне здесь страшно, и я хочу домой. Просто хочу к своей семье.

— Я задал тебе вопрос, АльшитА, но ты на него не ответила. А меня ужасно злит, когда игнорируют мои вопросы.

— Избавься от меня, и я перестану тебя злить!

Нужно было прикусить язык, не говорить таких вещей, не злить его, но я не удержалась.

— Избавлюсь, когда сочту нужным. В твой мир ты уже не вернешься. Ты для всех там умерла. Положи мою одежду на место — я принес тебе новую. Давай! Открой глаза. Хватит морщиться, как сморчок, подашь мне одежду после того, как я помоюсь. Пора начинать выполнять свои обязанности и отрабатывать каждый глоток воды и кусок хлеба.

— Ты можешь меня не кормить и не поить!

— Ошибаешься! Это ты не можешь отказываться есть и пить иначе я затолкаю тебе в горло каждый кусок еды и залью водой насильно. Ты будешь давиться и есть вместе с соусом из собственной крови. Не зли меня и открой глаза!

Я открыла глаза и тут же об этом пожалела потому что ибн Кадир стащил джалабею через голову и оказался голым по пояс. Он стоял прямо передо мной. Огромный, блестящий от пота, темный, как бронзовая статуя. Каждая мышца рельефно выступает под кожей, кажется живой и перекатывающейся словно жидкое железо. Мощный торс, широкие плечи. На груди татуировка. Непонятная состоящая из хаотичного орнамента и сплетения букв как латинских, так и арабских. Я никогда в жизни не видела такого красивого мужского тела притом вживую и так близко. Накачанный, сильный, привыкший к нагрузкам, словно каждая пора источает бешеную звериную энергию. Идеальное до каждого изгиба. Я такие тела видела только в журналах. Кажется, что его кожа покрыта краской и чуть поблескивает особенно на выпуклой груди с маленькими коричневыми сосками и на кубиках пресса, где чуть ниже пупка за кромку штанов убегала тонкая полоска черных волос. Я пялилась на него и ничего не могла с собой поделать…мне кажется у меня даже приоткрылся рот в немом восхищении. Его тело излучало секс, настолько сильно, что даже я, далекая от всего такого вдруг почувствовала тяжесть внизу живота…впервые в жизни. Даже в горле пересохло.

Если бы он жил в моем мире женщины сходили бы по нему с ума, они бы резали из-за него вены, ползали на коленях у его ног. Но я была уверена, что и их женщины сходят по нему с ума точно так же. Потому что он слишком красив.

Я сделала еще один глубокий вдох, когда он снял куфию и пригладил рукой короткие черные волосы.

А дальше, я чуть не закричала — он стянул штаны и нисколько не смущаясь залез в корыто. Едва его шаровары упали к его ногам, и он сделал несколько шагов к алюминиевой лохани, я зажмурилась с такой силой, что перед глазами запрыгали мушки. Но ничто не помогало забыть вид его голых ягодиц сильных и округлых, сжимающихся при каждом шаге. Я стояла с закрытыми глазами, а он смеялся. В голос.

— Ты знаешь, что нашим женщинам запрещено так рассматривать своего господина? Тебя бы могли избить за это палками. Тебе понравилось то, что ты увидела, Альшита? Я страшный или красивый в твоих глазах?

У меня пылали щеки их кажется, как ошпарило и в горле резко пересохло. Губы пошорхли, как жатая бумага.

— Отвечай, когда я задаю вопросы — тебе понравилось?

— Нет! — и вздернула подбородок. Не хватало еще показать ему, что мне понравилось смотреть на его тело. Он принялся растирать себя мочалкой, расплескивая воду в разные стороны, а я смотрела куда угодно только не на него.

— Твои «нет» оставь для твоих русских мальчиков в далеком прошлом. Здесь женщины говорят своим мужчинам только «да, мой господин».

Он намылил волосы и смыв с них пену тряхнул головой, брызги долетели даже до меня.

— Подойди ко мне, Альшита.

— Меня зову…

— Плевать! Слышишь? Мне плевать как там тебя звали твои неверные. Здесь я буду тебя называть так, как я захочу. Сюда подойди, я сказал.

Я медленно подошла и даже не поняла, как тащу за собой его чистые вещи.

— Положи их и иди ко мне.

Судорожно сглотнув я отрицательно качнула головой.

— Я притащу тебя силой.

Медленно положила вещи и осторожно подошла.

— Стань на колени.

Едва я успела опомниться как он дернул меня за руку, и я упала перед корытом. Он стиснул пятерней мои волосы на затылке, удерживая возле себя. Повел рукой по моему подбородку, вниз к груди. Пальцы на затылке причиняли боль, а другая рука касалась едва-едва, очерчивая контуры соска, потирая его ногтем, заставляя сжаться в тугой комок. На каждое касание под кожей паутинкой разбегались электрические нити, они тянулись куда-то между ног, где вдруг все стало быстро пульсировать. Это напугало еще сильнее, чем его близость.

— Страшно? — спросил шепотом и именно он прозвучал не просто страшно, а до дикости неожиданно окатил дрожью все тело. — А вот так?

Пальцы сжали вершинку, и я всхлипнула, пытаясь вырваться. Слишком остро и слишком чувствительно. Пульсация между ног сменилась покалыванием, словно все опухло и стало мокрым.

— Не надо, — прозвучало прерывисто и очень жалобно.

— Надо…, - эхом мне в губы, — хочу тебя взять! Сейчас!

В то же мгновение он развернул меня спиной к себе и выплескивая воду из корыта поднялся в нем во весь рост. Но я его не видела, я дико и судорожно пыталась вырваться, удерживаемая одной рукой за волосы, а другой под ребрами. Еще один рывок опять лицом к себе, приподнял, тяжело дыша через оскаленный рот мне в губы. Ужас и что-то еще первобытно неконтролируемое, панически сильное накрыло меня с головой, лишая рассудка. Его дыхание жжет и сплетается с моим, и я смотрю на его губы такие выпуклые, такие влажные и темные, порочные…и представляю, как они вгрызутся в мой рот… и в тот же момент до истерики не хочу этого.

И вдруг снаружи послышался голос Рефата.

— Аднан, брат, мы засекли людей Асада. Рыскают по нашему следу.

— Кууууусохтак…я зубббииии*!. Бери людей отловим ублюдков.

— Подай мне полотенце и чистые вещи. Быстро!

Я не сразу поняла, что он говорит это мне. Подняла с растянутых на полу овечьих шкур вещи и подала ему, стараясь не смотреть вниз, потому что ибн Кадир стоял передо мной совершенно голый. И со мной происходило что-то невероятное, когда я смотрела на его смуглое накачанное тело, покрытое черными татуировками.

— Сначала полотенце. Что ж ты такая медлительная?

Подала полотенце и все же глянула вниз, пока он вытирался щеки тут же вспыхнули с такой силой, что кажется сейчас взорвется лицо. Его член, покрытый черной порослью волос вокруг, полустоял и показался мне просто огромным даже в таком состоянии. Я тут же отвела взгляд, чувствуя как сильно пересохло в горле… Араб быстро вытерся и натянул шаровары, а я у меня сердце колотилось как бешеное — он бы точно разодрал меня на части этой штукой, она бы никогда в меня не поместилась. Я судорожно куталась в мокрую тряпку, сжимая ее дрожащими руками на груди пока он быстро, по-солдатски собирался натягивая джалабею и головной убор. Потом в два шага преодолел расстояние между нами, поднял с пола веревку и, затянув у меня на шее, привязал меня к балке каким-то замысловатым крученым узлом, который я бы не развязала никогда в жизни. Его, наверное, не развязал бы даже мой отец.

— Нееет, — взмолилась, цепенея от ужаса, — не надо, пожалуйста. Я никуда не сбегу. Не надо меня, как животное… я прошу.

— Я это делаю для тебя. Ты будешь сидеть в палатке, не высовываясь. Здесь женщины не разгуливают снаружи и ждут своего хозяина. Твоя безопасность зависит от твоего поведения. В мой шатер никто не посмеет войти и взять мое. А доверять тебе я не намерен ты слишком строптивая.

— И что мне здесь делать?

— Можешь прибраться.

Сказал и громко рассмеялся, а мне захотелось вцепиться ему в лицо ногтями за то, что издевается, за то, что смотрит как на ничтожество.

— Или поспи, тебе нужно отдохнуть перед дорогой. К ночи отправимся в путь пыльная буря как раз полностью прекратится.

Пока он говорил вошли два бедуина и унесли корыто. Потом я узнаю, что после меня и Аднана в нем будет мыться весь отряд.

Когда он скрылся за пологом палатки я с облегчением выдохнула и прижала руки к пылающим щекам. Меня всю трясло от понимания, что это могло произойти прямо сейчас и никто и ничто не остановило бы это животное. Возможно потом он бы вышвырнул меня в пески на съедение шакалам, потому что я бы умерла от боли и ужаса. Чем больше думала о том, что меня ждет тем страшнее мне становилось. Приходило понимание, что скорей всего я никогда не смогу от него сбежать. Я мечтала и думала только об одном, что мои родные ищут меня, особенно Лиза, она очень умная, пробивная. Она точно не сидит сложа руки. Когда стих вдали топот копыт я легла на тюфяк и прикрыла глаза, мне даже удалось задремать и во сне я увидела, как над песками летят вертолеты спецподразделения, и они ищут меня, а я бегу по пескам и размахиваю им обеими руками и кричу…кричу, что я здесь. Но мне не дают бежать, меня тянут назад за ошейник, и я хриплю от удушья.

Открыв глаза я и правда задыхалась, потому что меня тянули за веревку. Бедуин в такой же белой джалабее, как у ибн Кадира, он расхохотался, когда я схватилась обеими руками за петлю.

— Какая упрямая кобылка, тебя еще не успели объездить? Аднан не покатался на тебе сегодня ночью?

Он хотя и был широким в плечах и чуть полноватым, но в отличии от Аднана не казался мощным и огромным. Его глаза чуть навыкате смотрели на меня с нескрываемой похотью и мясистые губы двигались сами по себе в уголках рта собралась слюна.

— Уходи, — сказала по-арабски и он оскалился с каким-то неестественным удовольствиям дергая меня к себе все сильнее, так что я упала на колени и была вынуждена проползти вперед.

— Надо попробовать покататься на тебе осторожно и незаметно, пока хозяина нет….хотя, раньше он всегда отдавал нам своих кобылок.

Приподнял джалабею спереди и принялся развязывать одной рукой шнурок, а второй наматывать на руку веревку, заставляя меня задыхаться и продолжать ползти, хватаясь за шкуры, чтобы удержаться.

— Хочу трахнуть русскую шармуту. Давно у меня не было белобрысых шлюшек. Чистеньких, нежных, сочных. Я бы отодрал тебя во все твои дырки. Уверен ты тугая и маленькая везде.

Я набрала в легкие побольше воздуха. Если заору может кто-то придет мне на помощь, хотя вряд ли они посмеют войти сюда. Но ведь этот посмел? Может он приближенный моего хозяина и ему можно. Скорей всего именно так и есть.

Он дернул меня вверх за петлю заставляя встать на ноги и впиться в веревку пальцами, чтобы не задохнуться.

— Он тебя вымыл для себя. Как ты сладко пахнешь.

Огромная лапа потянула на мне мокрую накидку, задирая ее вверх, но я впилась в нее пальцами, не давая себя раздеть.

— Снимай тряпки и становись на четвереньки, сучка. Я буду тебя трахать Великий и могучий Максуд ибн Назар отымеет маленькую русскую шлюшку.

Я плюнула ему в лицо, а он наотмашь ударил меня по губам, разбив их в кровь.

— Ах ты ж тварь! Раздевайся соска! Не хочешь по-хорошему я тебя раздеру на части и мясо выкину шакалам

— Я принадлежу ибн Кадиру. Ты уверен, что имеешь право трогать то, что принадлежит ему?

Я искренне надеялась, что это отрезвит озверевшего от похоти араба или даст мне хоть какую-то отсрочку. Паника накатывала волнами и становилась нестерпимой. Если он притронется ко мне я умру.

— Мы с ним братья. Все что мое — его, а то что принадлежит ему является и моим. Тем более какая-то шармута. Все равно я прирежу тебя потом и вышвырну в пески, а ему скажу, что ты меня оскорбила и заслужила смерти. Такие, как ты, здесь дохнут как мухи. Ценности в тебе никакой разве что дырка твоя.

Он схватил меня за волосы и начал насильно опускать на пол, а я впивалась ногтями ему в лицо, царапала его щеки и глаза. Но ублюдок ударил меня кулаком в живот, и я упала на колени, поползла вперед, пытаясь вырваться, но он снова схватился за верёвку и силой дернул к себе, потащил по полу. Бедуин развернул меня на живот, навалился сверху, задирая мокрую материю мне на поясницу и в этот момент я вдруг услышала его нечеловеческий вопль. Веревка перестала давить горло и вместе с дикими криками Максуда раздалось низкое утробное рычание. В бок бедуину впилась клыками огромная собака или волк. Я застыла от ужаса, меня словно парализовало. Я вообще впервые видела такую огромную тварь с черной шерстью и вздыбленной холкой и такой невероятно большой головой. Араб вопил и бил зверя в ребра и живот кулаками, пытался его отцепить от себя и лишь сильнее орал от боли. Пес держал бедуина намертво и когда тот брыкался, зверь начинал его трепать, а бедуин от боли закатывал глаза и дико выл. Пока вдруг в его руке не сверкнул нож и он не ударил пса в плечо, но тот вдруг разжал челюсти и перехватил руку Максуда, хрустнули кости и от бешеного крика я зажмурилась и закрыла уши руками. В ту же секунду раздался голос ибн Кадира.

— Что здесь происходит? Ты как посмел войти в мой шатер, Максуд?!

— Твоя псинаааа откусит мне руку…пусть отпустит, браааат!

— Держать, Анмар!

— Аааааа, брат, больнооо…ты чтооо?!

Ибн Кадир повернулся ко мне. Быстрый взгляд по моему лицу, по моему телу и глаза из зеленых стали темнее бездны с каким-то утробным рыком он повернулся к Максуду, который корчился на полу.

— Ты посмел тронуть мою вещь? Ты…посмел …это сделать, Максуд? Анмар охранял ее. Ты проигнорировал мой приказ?

Максуд стонал и дергался на полу, по его щекам текли слезы, а меня тошнило от одной мысли, что он испытывает адскую боль.

— Она же грязная русская шлюха. Я бы просто трахнул ее и все…вещь, Аднан. Всего лишь вещь. Я всегда делился с тобой … а ты со мной!

— Когда я этого хотел! Сейчас я ясно дал понять, чего хочу! Ты нарушил мой приказ…и ты знаешь, что тебя за это ждет!

Максуд быстро затряс головой и зарыдал.

— Не надо, Аднан…не надооо. Я же брат тебе, а она никто. Она всего лишь шармутааа. Меня из-за нее?

— Нет, Максуд. Не из-за нее, брат, а из-за тебя. Ты ослушался моего приказа. Приказа твоего господина.

— И чтооо? Я же член твоей семьи? Я же не какой-то там солдат. Ты что будешь меня наказывать, как простого смертного?

— Нет! — голос ибн Кадира доносился глухо и хрипло, а я зажмурилась и не смотрела туда потому что не могла видеть, как Максуд стонет от боли и как его кровь стекает из пасти пса. — Я тебя накажу, как брата, который обманул мое доверие.

— Пожалуйстаааа, — простонала я, — не надо. Пощади его…прошу тебя!

Но мой голос потонул в воплях Максуда.

— Анмар! Да!

— Неееет!

Вслед за этим послышался оглушительный крик такой силы, что казалось я оглохну. После этого возня и крики со стонами раздавались теперь где-то за палаткой, как и голос Аднана, а меня трясло и скручивало пополам, я держалась обеими руками за живот и едва открыв глаза снова их зажмурила — на полу валялась кисть Максуда. Меня чуть не вывернуло на пол, задыхаясь я так и стояла на коленях.

— Пусть Икрам прижжет культю и обработает. Скажи всем, что их ждет кара еще страшнее, если посмеют тронуть мое.

Когда Аднан вернулся я все еще сидела на полу, закрыв уши руками, зажмурившись и раскачиваясь из стороны в сторону, когда вдруг меня подняли за волосы вверх и мой хозяин проревел мне прямо в лицо:

— Ты жалкая русская подстилка недостойная лизать Максуду ботинки. Он остался из-за тебя без руки как самый поганый вор. Пошла вон с глаз моих, пока я не оторвал тебе голову.

*1 матерные слова на арабском.

ГЛАВА 7

Пошла вон? Интересно куда? Залезть под матрац? Под одеяло? Я бы с удовольствием пошла отсюда не просто вон, а куда намного подальше. Только для начала снял бы с меня ошейник я себя в нем чувствую скотом на привязи. Лошадью или коровой, а может сукой…как они нас называют на своем языке русскими проститутками и суками. Аднан спас меня от Максуда, но я не чувствовала ни благодарности, ни радости. Это не было спасением. Просто одно животное более сильное и уважаемое в стае отобрало свою добычу у другого. При этом неизвестно, кто более яростно раздерет жертву, мне почему-то казалось, что это далеко не Максуд и от ужаса сводило скулы и скручивало в узел желудок. Он говорил, что Аднан раньше делился с ним женщинами, отдавал их после себя, как рубаху с барского плеча. Говорил, что они вдвоем насиловали и мучали несчастных. Оставалось только гадать как мой хозяин потом поступит со мной, когда я стану для него пройденным квестом и какая участь более ужасна погибнуть сегодня от рук Максуда или быть втоптанной в грязь сапогами ибн Кадира?

Вдалеке слушался тихий скулеж, и я приподнялась на колени. Стараясь рассмотреть, что происходит за пологом палатки. Вспомнила как пес, который откусил руку Максуда выполз отсюда, оставляя за собой кровавый след. В палатке убрали почти мгновенно. Вынесли испачканные шкуры, затерли пятна крови на брезенте. Я не знала кто эти люди, но они не были бедуинами, на них была другая одежда свободные шаровары и совершенно голые торсы. На лицах черные татуировки похожие на орнаменты на руках Аднана. Почему-то казалось, что это клеймо, а не украшение. На их шеях кожаные ремни с петлей спереди. Я ужаснулась внезапному пониманию — это ошейники. А эти мужчины рабы. Они прислуживают Кадиру и его войску далеко не по доброй воле. Их выкрали, как и меня…вот так просто превратили их в низших существ. Все внутри содрогнулось от мысли что им прошлось пройти и как эти татуировки, вблизи больше напоминавшие ожоги, оказались на их лбах и щеках.

А если со мной поступят точно так же? Если потом меня превратят вот в такое безмолвное существо, готовое по приказу хозяина вылизывать языком пол?

Я не буду такой как они. Я скорее покончу с собой! Ему не превратить меня в свою подстилку. Я обязана бежать отсюда. Украсть мази Икрама, воду, сухофрукты и идти в противоположную сторону. Может быть мне повезет, и я спасусь, а нет, то хуже, чем здесь и сейчас быть уже не может. Пес заскулил снова, и я вспомнила как Максуд ударил его ножом, внутри все начало болезненно драть — не могу, когда кому-то больно мне самой становится очень плохо. Животное было ужасно жалко ведь он за меня заступился и спас мне жизнь. В отличии от его хозяина совершенно безвозмездно. Я бросила взгляд на флягу с водой принесенную Аднаном, потом на свою веревку — должно хватить чтоб выйти из шатра и доползти до пса. Я могу промыть его раны и напоить. Хотя бы что-то сделать для него. Но для начала я оделась в одежду, которую принес для меня Аднан. В длинную джалабею, как и у мужчин. Только белого цвета. Материя невероятно приятная к телу. Похоже на тончайший лен. Подвязалась плетенным пояском. На голову набросила белый платок. Завязывать его на голове я не умела. Схватила флягу и вышла из палатки, щурясь от солнца и оглядываясь по сторонам. Всем было наплевать на меня. Мужчины толпились рядом по несколько человек, некоторые лежали прямо на песке, курили кальян. Судя по всему, пока что отряд не собирался покидать свое место. Я увидела пса справа от шатра он лежал в песке, тяжело дыша, вывалив язык. Какой же он большой, неизвестной мне породы. Издалека вообще похож на огромного волка только с более длинной шерстью, которая топорщится в разные стороны.

Когда я приблизилась к животному на четвереньках пес приоткрыл глаза и предупредительно зарычал на меня. Чуть оскалив мощные белые клыки. Перед глазами промелькнула картинка как он отгрызает этими клыками руку Максуда и к горлу подступила тошнота.

— Я хочу тебе помочь…всего лишь промыть твою рану и дать попить. Тебе станет легче.

Острые бархатные уши пошевелились, и пес тяжело вздохнул.

— У меня даже есть пару кусочков лепешки и я отдам их тебе, если дашь посмотреть твою рану. Я подползла еще немного и тут же остановилась с дико колотящимся сердцем.

— Я боюсь тебя поэтому не рычи на меня.

Подползла еще немного и пес вдруг резко поднялся на передние лапы. А у меня дыхание от страха перехватило. Но он не шевелился, и я замерла.

— Хочешь сначала лепешку? Но так ведь не честно. Мы договаривались по-другому. Сначала я смотрю — потом ты получаешь кусок лепешки.

Пес склонил голову вправо потом влево. Рассматривая меня умными и жутковатыми глазами разных цветов.

— Ладно, держи кусочек.

Протянула кусок на ладони и внутри все застыло, а сердце перестало биться на доли секунд. Если клацнет пастью — мою руку точно оттяпает по локоть. Но пес очень осторожно взял с моей ладони лепешку и тут же ее проглотил, а я почувствовала себя чуть ли не дрессировщицей тигров. Прям расперло изнутри от радости, но тут же сердце ухнуло в пятки — пес наклонился к моему лицу. Очень медленно обнюхал и снова улегся на лапы. Тяжело вздохнул, глядя на мою флягу.

— Хочешь пить? Бедный ты ведь хочешь пить.

Я налила воды в ладонь, и пес принялся жадно лакать с нее воду. А я тем временем увидела рваную рану на его плече. Из нее все еще сочилась кровь.

«Эта мазь дезинфицирует раны. Ожог надо смазывать каждые несколько часов» голос Икрама, чуть смазанный туманом забытья всплыл где-то в подсознании. Но я все же вначале смочила водой полотенце и протерла рану. Пес тут же вскинул голову и оскалился.

— Прости…прости я не специально. Я хочу помочь тебе. Только не ешь меня. Отец всегда говорил, что я такая худая, что меня даже волкам на съедение отдать нельзя. Поэтому я точно не вкусная. Правда-правда.

Говорила по-русски и продолжала протирать рану. Пес уже не рычал он только жалобно смотрел на меня и иногда вздрагивал. Бедныыый. Как ему досталось. Молчит и терпит. Столько мужества и отваги. Преданности. Выполнил приказ своего хозяина, рискуя жизнью.

— Ты очень храбрый мальчик. Очееень. Ты вступился за меня. Самый сильный воин.

Я подумала о том, что нужно смазать рану мазью, которую дал Икрам. Она наверняка должна помочь. Ведь мне помогла. Полезла обратно в палатку. Нашла баночку с вонючей смесью и вернулась к псу. Едва завидев меня, он оживился и поднял морду с лап, зашевелил ушами.

— Неет, сейчас вначале я намажу твою рану. А потом лепешка и вода.

Я поддела пальцами жирную гущу. Но едва протянула руку как на мое запястье легли темные пальцы Аднана ибн Кадира и сильно сдавили.

— Ты чокнутая? Он сожрёт тебя! Куда ты лезешь!

Потом бросил взгляд на выпавшую из моих рук лепешку и флягу, и густые брови сошлись на переносице.

— Это был твой обед и твоя порция воды. Зачем ты принесла их сюда?

Взгляд словно ударил огненной плетью по нервам. Я когда-нибудь привыкну к его жуткому взгляду? Когда-нибудь меня перестанет трясти от страха ряжом с ним?

— Я хочу смазать раны твоего пса и ….и с лепешкой он соглашается мне позволить это сделать.

Теперь брови удивленно приподнялись

— Смазать раны пса?

— Да. А что в этом странного? Неизвестно что делали тем ножом. Может быть заражение. Так говорила моя мама всегда, когда мы резали пальцы или сбивали коленки.

Брови так и оставались приподнятыми. Он смотрел на меня снова, как на диковинное насекомое.

— А какое тебе дело до моего пса?

— Он спас мне жизнь.

Тихо сказала я. А араб пожал плечами.

— Анмар — охранник и бойцовская собака. Я приказал — исполнил. К твоей никчёмной жизни это не имело ни малейшего отношения. Он точно так же сторожит мою лошадь и моего верблюда. Если я прикажу — он тебя съест на ужин.

— Если выживет.

Упрямо добавила я.

— На все воля Аллаха. Не выживет — пустыня примет его плоть и кости.

— Тебе наплевать на твоего верного друга? Ты так просто говоришь об этом. А он живое существо. Ему очень больно. Зря он тебе предан — ты этого недостоин.

Зеленые глаза сверкнули и брови превратились в одну сплошную линию, казалось меня сейчас испепелят взглядом или просто прирежет кинжалом, который висит у него на поясе.

— Умереть в бою — это достойная смерть воина. Не тебе судить об этом, глупая женщина.

А медленно выдохнула, а ибн Кадир присел на корточки возле пса и потрепал его между ушами.

— Умереть можно всегда…но в цивилизованном мире существует такое понятие, как медицина. Людей лечат и животных тоже. Им не дают умереть в болях и страданиях.

— Смерть — это избавление от тяжести мирской жизни. Смерть — это возможность узреть Всевышнего.

— Смерть — это горе. Смерть — это потеря навсегда. Ты понимаешь значение этого слова? Смерть — это расстаться со своей семьей и стать никем в песках. Умирать страшно и больно.

Резко вскинул голову и посмотрел на меня.

— Человек приспосабливается ко всему.

— Верно, из человека можно даже сделать животное, как те люди в ошейниках, с татуировками на лицах. Я уверена они бы предпочли смерть, а не такое унижение — быть твоими вещами. Господи, да тебе наплевать на все что я говорю.

— Наплевать, все верно. Ты говоришь о том, чего не знаешь.

— Я скучаю по своей семье. Ты отнял у меня свободу. Я мертвая без них!

Наверное, я перегнула палку и меня сгребли за шкирку так, что я теперь болталась на вытянутой руке Аднана.

— Нет, ты живая и ужасно глупая. Дети рано или поздно покидают своих родителей, а родители отправляются к Аллаху и покидают своих детей. Ты злишь меня сейчас просто так. А мне совсем не хочется тебя наказывать и показывать, где твое место и что пока что ты очень даже живая.

— Что может быть еще хуже?

Он вдруг стиснул мои скулы с такой силой, что у меня выступили слезы.

— Например остаться без языка, Альшита.

И разжал пальцы. А я грузно упала рядом с псом. Снова упрямо набрала мазь пальцами.

— Не трогай — он же руку тебе отгрызет.

Я передернула плечами, игнорируя голос Аднана и смазала раны пса. Потом погладила его между ушами. Провела ладонью по широкой морде, почесала с обеих боков мощную шею. Пес от наслаждения вывалил язык и закатил глаза.

— Яяяя алла, Анмар, ты серьезно? Только потому что она женщина?

Я отняла руку, и пес ткнулся в нее носом, подсунул под нее мощную голову. Хвост Анмара метался из стороны в сторону поднимая в воздух облака песка.

— Дааа, вот так, — я сама не поняла, как улыбаюсь и чешу пса уже обеими руками, — нравится, да? А здесь? И здесь? Хороший мальчик.

Подняла голову и посмотрела на Аднана — тут же вздрогнула. Широко расставив ноги и сложив руки на груди, он смотрел на меня. И в его взгляде… я не знаю, что в нем было. Но именно так он на меня еще ни разу не смотрел. Взгляд впервые смягчился и глаза стали очень светлыми.

— Забавно, мой самый свирепый пес ест с ладошки моей вещи. Иди в палатку, Альшита. Этой ночью мы все еще остаемся здесь. Выезжать будем завтра.

Потом добавил.

— Тебе принесут обед и еще одну порцию воды. Анмара покормят отдельно. Меня не будет, но тебя будут стеречь ты можешь не бояться.

Если тебя не будет мне больше некого бояться. Когда он ушел мы с псом перебрались в палатку, и я наконец-то спокойно уснула.

* * *

Ночью я сбежала. Да, я понимаю, что это глупо, что это идиотский до абсурда поступок, но я дошла до последней стадии отчаяния. Меня накрыло каким-то паническим понимаем необратимости, пониманием, что это конец и какой-то призрачной надеждой на спасение. Мне казалось, что если я не попробую бороться за свою свободу, то действительно перестану быть человеком. Даже дикое животное не мириться с участью сидеть на цепи, а я должна попытаться. Ибн Кадир забыл в палатке нож или он выпал, когда он одевался, но мне удалось перерезать веревку и снять петлю с шеи. Пса рядом не оказалось видимо он ушел еще ночью то ли зализывать раны, то ли туда, где было его место и кормежка.

Я соорудила из куфии котомку, сложила туда две лепешки, флягу с водой, мазь от ожогов и крепко завязала в узел, затем я привязала эту котомку к себе на спину своим же поясом от джалабеи. Так же стащила черную куфию Аднана, чтобы днем замотать голову и лицо. Ушла я ближе к утру, когда в лагере начались приготовления к отъезду. Палатки сматывали, тушили костры, вешали тюки на спины лошадям. Шатёр Аднана стоял в стороне и снаружи никого не оказалось — меня не охраняли. Я выползла из него на четвереньках и медленно отползала назад, прячась за самой палаткой. Ползла я очень долго, оглядываясь назад и прикидывая увидят ли меня, если я встану в полный рост. А потом я все же побежала. Путаясь и утопая в песке босыми ногами, думая о том, что лучше сдохнуть в пустыне, чем от жестокой расправы бедуина. Пусть я заблужусь и умру в песках. Но свободным человеком, а не лягу под этого монстра и добровольно раздвину ноги. Но с еще большим ужасом я представляла, что он сделает это со мной насильно. Первые несколько часов до восхода солнца мне мой поступок казался идеально правильным, и я представляла, что меня не найдут, что мои следы заметет ветром, который не стихал еще со вчерашнего дня и кружил песчаные смерчи под моими ногами. Мне думалось о том, что мы не так уж далеко ушли от той заправки и что я могу найти ее, а от нее и добраться до КПП с солдатами. Но я и представления не имела, что пустыня — это как океан или море и что мне может казаться, что я плыву в правильную сторону, а на самом деле я могу плыть навстречу своей смерти. Когда взошло солнце и начало понемногу припекать мне голову, а ноги нестерпимо болеть в икрах с непривычки, я подумала о том, сколько мне уже удалось пройти и поняла, и решила, что очень много раз я не вижу вдалеке палаток бедуинов. Я шла все дальше и дальше, вглядываясь в даль и чувствуя, как постепенно солнце становится все безжалостней и безжалостней. Конечно я намазалась мазью, но это не спасало и жара сводила с ума. Кроме того, я умудрилась наступить на колючку и выронить из рук открытую флягу. Вода пролилась в песок и даже задымилась, испаряясь у меня на глазах. Теперь когда мне хотелось пить я делала по одному глотку и постепенно начала понимать, что я не только не найду ту заправку я даже не вернусь обратно к палаткам. Но я старалась об этом не думать, главное не паниковать и просто идти рано или поздно я куда-то выйду ведь. Главное не обращать внимание на то как песок начал беспощадно обжигать ступни, нагревшись на солнце.

Но я не теряла надежды, мне начали встречаться кустарники имеющие какую-то листву и песок кое-где больше напоминал камни. Я когда-то читала, что в пустыне есть несколько видов акаций и могут быть даже финики. Вдалеке на горизонте увидела дерево и от радости застонала. Тенек. Там можно найти благодатную тень и отдохнуть потому что мои ноги просто немели от ходьбы по пескам и ступни горели от соприкосновения с ним. Теперь моей целью стало это дерево, и я шла к нему прикладывая к этому все свои силы, а когда дошла упала мешком под ствол и застонала от облегчения. Сухая крона дерева заслонила меня от солнечных лучей и принесла просто райское облегчение. Я подтянулась на руках и облокотилась о ствол дерева…паника возвращалась по мере того как я. Отдохнув, осматривалась по сторонам — повсюду одни пески. Без конца и края до самого горизонта. Я понятия не имею куда именно иду. Глупая и до невозможности наивная дура. Но какая-то часть меня ни о чем не жалела. Я все же удрала. Вырвалась из лап одного из самых жутких зверей пустыни. Съев кусок лепешки, я решила осмотреть свою ногу пятка припухла и из раны сочилась сукровица. Смазала ее мазью. Потом разодрала куфию из которой делала узел на несколько лент и обмотала ими ноги, создавая нечто наподобие носков.

Возник соблазн заночевать здесь у дерева. Отдохнуть и выспаться наконец-то без страха, что меня раздерут на части. Меня начало клонить в сон и глаза закрывались сами собой от усталости. Я даже не знаю сколько я прошла потому что солнце уже было не в зените, а скатывалось все ниже и ниже. Я надеялась, что мне все же удалось уйти как можно дальше и меня никто не ищет. Впрочем, если честно я даже не сомневалась, что по моему следу кто-то пойдет. Я не настолько важная персона чтобы меня преследовали или искали в песках. Тем более бедуин дал мне это ясно понять — никто и ничто. Я начала погружаться в сон. Мне даже успел присниться дом, и мама на берегу реки она махала мне рукой, словно прощаясь, а я металась на каком-то плоту и кричала ей что вернусь, что обязательно переплыву эту реку и вернусь домой. А она плакала и вытирала лицо платком.

Из сна меня выдернул вой. Я резко распахнула глаза и прижалась к стволу дерева, чувствуя, как на затылке начинают шевелиться волосы. Сумерки уже опустились на пустыню, и я вдруг поняла, что совсем скоро меня окружит кромешная тьма. Вой раздался снова теперь уже ближе и с нескольких сторон. Я застыла, сжимая в руках флягу и в отчаянии понимая, что это волки или шакалы.

Они бежали рысцой, чуть пригнув головы с разных сторон, останавливались, подвывали, видимо призывая друг друга. Их глаза поблескивали то тут, то там заставляя меня от ужаса цепенеть и покрываться холодным потом. Нащупала на песке палку сухую, трухлявую. Кого я ею отгоню? Тут же ужасно пожалела, что не взяла нож Аднана в палатке, но в тот момент я находилась в каком-то помешательстве, под воздействием паники и просто дикого животного желания бежать из плена бедуинов. Шакалы окружали меня со всех сторон, они видели, что я одна и, наверное, чувствовали, что слаба и боюсь. С таким количеством я не справлюсь. Тяжело дыша я смотрела на них и мысленно молилась, хотя молиться было уже поздно я сама виновата. Моя смерть будет ужасной и мучительной… Они сожрут меня живьем. Когда несколько шакалов побежали в мою сторону, издавая низкое рычание, я зажмурилась, всхлипывая и сжимая руками палку…а потом низкий рокот перекрыл рычание шакалов, и я в удивлении распахнула глаза. Пригнув уши, твари разбредались в разные стороны, но один из них все же прыгнул ко мне, и я увидела, как на лету в вместе с ним в воздухе словно пролетел большой зверь, он впился шакалу в горло. Раздался писклявый скулеж и приближающийся топот копыт. Тяжело дыша и сжимая палку, я смотрела, как Анмар треплет шакала раздирая на куски и понимала, что совсем скоро появится его хозяин.

Я не знаю, что испытывала в этот момент…но, наверное, все же не облегчение, а еще больший панический ужас. Жалкие зверьки ничто в сравнении с тем, кто все же рыскал по пустыне и искал меня. Я вскочила на ноги и побежала. Это был какой-то непреодолимый порыв на уровне инстинктов. На уровне примитивного желания скрыться, спастись. Но далеко я не пробежала, споткнулась о сухую корягу, растянулась на песке, тут же переворачиваясь на спину и отползая назад от надвигающейся мощной фигуры Аднана ибн Кадира. В полумраке я видела лишь его белую куфию и блестящие белки глаз. Он в два шага преодолел расстояние между нами и схватил меня за волосы, поднимая на ноги и заставляя потянуться за его рукой. Мне казалось он сдерет с меня скальп вот так голыми руками. Бедуин тяжело дышал мне в лицо и не произносил ни слова, смотрел мне в глаза, встряхивая рукой так, что я вся дергалась словно мешок с тряпьем. Его ярость ощущалась на уровне инстинктов, впитывалась с каждым выдохом мне под кожу. Приподняла веки и задохнулась, увидев налитые кровью глаза и искривленное в гримасе злобы лицо. Несколько секунд еще дышал на меня, потом швырнул в песок, так что я упала на четвереньки и прежде чем успела опомниться в воздухе что-то засвистело, а потом обожгло мне спину дикой болью, я поползла уворачиваясь, но свист раздался еще раз и снова боль от которой потемнело в глазах и еще один удар от которого я растянулась на животе и в рот забился песок. Тяжело дыша, захлебываясь стонами от боли и от ожидания еще одного удара я зажмурилась и сгребла в кулаки песок, шепча:

— Не надо…не надо, пожалуйста.

Бедуин поднял меня за шкирку и снова притянул к себе, поднимая мое лицо рукоятью хлыста, которым только что бил меня. А я всхлипывала, не открывая глаз и стараясь не разрыдаться от боли от бессилия, от отчаянного ужаса, чувствуя, как по щекам катятся слезы.

— Побег приравнивается к измене. Ты знаешь, КАК у нас казнят неверных женщин?

— Казни. — прохрипела я, не глядя на него и чувствуя, как жжет от ударов кожу на спине. — лучше смерть, чем быть твоей вещью.

— Зачем так быстро казнить? — зло усмехаясь, словно его задели мои слова и показывая мне свои ровные белые зубы. Жуткое чудовище в облике человека, возомнившее себя богом, — Это слишком скучно. Я уже говорил, что быструю смерть нужно заслужить. Я накажу тебя, Альшита. В этот раз. Накажу так, что ты навсегда запомнишь, что значит сбегать от хозяина.

Притянул к себе поглаживая мою щеку жесткой кожей хлыста.

— Более того — ты не никогда не сможешь этого забыть!

Прорычал мне прямо в лицо и мне показалось, что у меня задрожали даже кончики волос. Наверное, лучше бы шакалы разодрали мое тело на части.

ГЛАВА 8

Он приволок меня обратно в лагерь, снова швырнув поперек седла. Меня слегка подташнивало о мысли какие раны остались на моей спине от его плетки. Я могла упасть в обморок, когда резалась ножом и то слегка, а от понимания что там остались свежие рубцы у меня пекло в горле. Те места горели огнем и я с ужасом думала о том, что нужно будет шевелиться и куда-то идти. В голове пульсировали его последние слова и становилось все страшнее, я ни сколько не сомневалась, что он сдержит свое слово и меня ждет что-то жуткое в лагере. Но я даже представить не могла что именно этот зверь для меня приготовил. Моей фантазии на это не хватало, и я не знаю, что лучше уметь представлять или как я с ума сходить от неизвестности.

Спешившись ибн Кадир стащил меня с лошади и швырнул на колени перед ожидавшими его воинами с Рифатом во главе. Лагеря уже и не было. Костры затушили и присыпали песком, лошади ожидали навьюченные. Люди ибн Кадира были готовы отправиться в путь и …и они ждали лишь нас. Как долго? Я не имела представления.

Едва взглянув на них, вздрогнула. когда прочла в их глазах жажду крови и яростную похоть…они все чего-то с предвкушением ждали. Аднан связал мне руки веревкой за спиной и толкнул меня, а затылок вперед, едва я попыталась встать. Мне вдруг стало страшно, что меня закидают камнями, хотя я не видела поблизости ни одного.

Услышала шепот Рифата:

— Очень долго. Мы с утра готовы к отъезду. Люди голодны и злы на тебя, брат. Мы задержались еще на сутки. Отдай ее им на растерзание и…

— Я не помню, чтоб назначал тебя моим советником. Принеси тавро для лошадей и раскали его на огне.

Я смотрела на столпившихся вокруг меня мужчин и дрожала от страха и от наступившего холода. Адское место днем палит солнце, а ночью может появиться иней на деревьях. Я в преисподней, на самом дне мира. Здесь нет людей только животные, которым плевать на себе подобных, и они выживают за счет друг друга. Меня охватывало панической тоской, словно предчувствием. Больше всего я боялась, что он послушает Рифата и отдаст меня толпе. Лучше смерть. Лучше пытки и мучения, чем быть отданной на расправу десяткам голодных дикарей, которые разорвут меня на части. Я никогда после этого не оправлюсь. Я перережу себе горло если он так поступит со мной. И мне все еще не верилось, что я не в затяжном кошмаре…не верилось, что где-то есть такие варвары, которые могут унижать человека и бросать на колени, тем более женщину. Но этот мир и не был вовсе миром — это какая-то чудовищная изнанка цивилизации. Я закричала ему в лицо по-русски:

— Ты можешь сколько угодно ставить меня на колени, сколько угодно наказывать, но я никогда не стану твоей вещью и если мне представится возможность я убегу от тебя снова или всажу тебе нож в спину!

На его губах появилась ухмылка, которая совершенно не тронула глаза безумного цвета, ядовитого и насыщенного, смотревшие на меня все с той же яростью, как и там в пустыне. Я помнила, что он сказал о побеге. И мне становилось не по себе от мысли, что они могут и правда так поступить со мной. Смотрела на него и не верила всему что происходит — ведь он такой красивый в бликах разведенного костра, как отлитая из бронзы статуя и в то же время внутри этой красоты кишели черви, и тьма пустила свои корни. Я видела ее в этом взгляде — жажду чужой боли. Моей боли. И за то, что сбежала и за каждое слово, что сказала ему сейчас он заставит меня харкать кровью.

— Ты ошибаешься, Альшита, ты — моя вещь. И теперь об этом будет знать каждый, кто приблизится к тебе. Если вообще осмелится на это. Запомни в этом мире никто и никого ничему не учит. Все познается болью или смертью. Каждая ошибка имеет последствия…Думай, прежде чем говорить и что-то делать. Иначе я тебя сломаю, и ты будешь подчиняться не разуму, а инстинктам…

Крикнул по-арабски:

— Держи ее, Рифат.

В ту же секунду в мои волосы впились чьи-то пальцы, и кто-то насильно наклонил мою голову назад. Я увидела, как один из шакалов ибн Кадира нагревает на огне железный штырь с какой-то печатью на конце. Ее лижут языки пламени, и она вся раскалилась добела. О нет, Господи, нет. Они заклеймят меня? Как скот? Как…его лошадей?

— Не надо…пожалуйста. Не надо. Я же человек…как вы можете?

Ибн Кадир взял штырь из рук своего человека и приблизился ко мне.

— Не человек. Ты — моя собственность до человека нужно дорасти. А отношение, как к человеку, заслужить. Каждый раз, когда я буду возвращать тебя обратно на твоем теле будет выжжена первая буква моего имени. Как на моем скоте, оружии и одежде. Когда на тебе не останется живого места я срежу старое клеймо и поставлю новое. Я везде тебя найду — здесь мое царство и мои владения.

— Будь ты проклят! — сквозь зубы.

— Меня прокляли еще в утробе матери.

Он разодрал на моей груди тонкую материю, и я почувствовала, как в кожу словно впилась чудовищная раскаленная пасть с клыками. От боли потемнело в глазах, и я пошатнулась, чувствуя, как мое тело немеет и слыша собственный стон. Кто-то все еще держал меня за волосы пока мой хозяин надевал мне на шею ошейник и протягивал сквозь кольца впереди веревку. Дернул за нее, и я упала, застонав от боли и чувствуя, как слезы непроизвольно градом текут по щекам.

— Ты хуже вещи, потому что даже вещь не таскают за собой на веревке. Пошла!

Дернул снова, едва я попыталась встать, и я опять упала на колени. Спину и грудь жгло так, что мне хотелось выть, я кусала губы и с ненавистью смотрела на зверя, который назвался человеком. Этого не может происходить на самом деле. Мне все снится. Я скоро открою глаза и окажусь дома возле мамы.

Я посмотрела на других воинов — все они наслаждались моим унижением, смотрели свысока и с каким-то презрением. Словно я сама во всем виновата, словно я заслужила… и, нет, никого из них не волновало больно ли мне. Для них это было в порядке вещей…у некоторых на лице явно читалось разочарование они ожидали большего. Они жаждали расправы, хотели, чтоб он швырнул им меня, и они смогли бы сделать со мной все что они хотят. Но мой хозяин не торопился этого делать он подтянул меня к себе, заставив проползти на четвереньках.

— Не веревка и не клеймо делают человека вещью, — простонала и посмотрела ему в глаза, вставая с колен в полный рост, — я стану вещью, когда признаю себя ею.

— Признаешь…сама скажешь, простонешь, провоешь или проорешь. У тебя будет выбор и это неслыханная роскошь в моем мире. Ты можешь выбрать прямо сейчас идти следом за моей лошадью или сидеть в моем седле. Скажешь, что принадлежишь мне и поедешь с комфортом. Будешь и дальше упрямиться — потащу следом на веревке.

Тяжело дыша смотрела ему в глаза и впервые в жизни понимала, что могу убить, могу заколоть его ножом или выцарапать глаза. Я люто его ненавидела. Я желала ему самой чудовищной смерти. Когда-нибудь, если мне представится возможность. Вздернула подбородок.

— Ты сделала свой выбор. Я все же ошибся ты — идиотка.

Аднан вскочил в седло и привязал веревку впереди себя тем самым узлом, который больше походил на клубок. Его пальцы двигались очень ловко и быстро.

Пока я бежала за конем, со связанными руками, едва чувствуя уставшие ноги, молила бога о том, чтобы умереть. Молила его упасть в песок и быть затоптанной жеребцом ибн Кадира или тех, кто следовали за ним сзади. Потому что только сейчас я осознала куда попала и что меня ждет в этом жутком месте. Пощады не будет. Больше не осталось надежды, я ведь действительно перестану быть человеком, и он меня сломает, как щепку рано или поздно. Я бежала пока могла бежать, пока были силы, пока перед глазами не появились черные мушки и не стали расползаться в пятна. Но перед тем как я упала чьи-то руки подхватили меня, и я упала на чью-то грудь всем корпусом. Не в силах пошевелиться, от облегчения покрываясь холодным потом и запрокидывая голову назад, шевеля пересохшими губами.

— Яаллла, упрямая сучка. Какая же ты…упрямая.

— Еще и бесценная. Мы расплатились своим временем за нее.

— Это время я потратил для себя.

— Это время мы могли потратить на дорогу и уже выйти из деревни по направлению к обозу с запада. Но он проскочит из-за нашей задержки.

— Значит они заплатят дань дважды, когда поедут обратно.

— Не пойму, что ты в ней нашел.

— Я сам не пойму.

— Ты мучишь ее, а потом ревностно приводишь в чувство. Она бежит, а ты вместо того чтобы бросить обузу бегаешь за ней по пескам часами и тащишь опять с собой.

— Она моя.

— Это я уже понял.

— Вот и хорошо что понял.

В этот момент я окончательно провалилась в беспамятство.

Я проснулась от пения какой-то птицы. Она щебетала и заливалась где-то совсем рядом со мной, а в нос забивался запах трав и пряностей. Глаза открывать не хотелось я лежала и представляла себе, что уснула на природе и сейчас, когда проснусь окажется, что вокруг меня родной ландшафт и речка. Я бы за это продала дьяволу душу…поднять веки и понять, что все это плод моего больного воображения. Только боль от ожога и саднящая пульсация на моей спине все же заставляли с ужасом понимать, что я в своей жуткой реальности, я жива и впереди меня ждет только боль и как конечный итог — смерть. Я все же приподняла веки и тут же их сомкнула потому что он сидел рядом со мной.

Он — мой палач и мой хозяин, тот кто никогда не был и не будет человеком. Я так его и называла про себя Нечеловек. Его голос звучал как-то глухо то ли из-за повязки у меня на голове, то ли потому что я еще не окончательно пришла в себя.

— Мне нужно чтобы к вечеру она могла сидеть в седле, Джабира. Не для того я вез ее в твою нору, чтоб ты мне морочила голову.

— Джабира не волшебница.

— Джабира старая ведьма, которая живет на моих землях и не платит мне дань. Джабира торгует своими зельями и ядами и не отдает мне процент с дохода. Джабира получает подарки от меня и от моей семьи. Джабира может легко лишиться всего этого, если мне вдруг покажется, что ни я, ни мой народ больше не нуждаемся в ней.

Раздался тихий и скрипучий смех от которого я невольно поежилась.

— Джабира штопает твоих воинов и возвращает с того света, Джабира надежно хранит тайны и прячет их в своей норе, Джабира когда-то нянчила тебя и отсосала змеиный яд с твоей ноги, когда кто-то подбросил гадюку в твою спальню. Джабира прямая и не умеет лицемерить, но она верная. А верность в наше время бесценное сокровище.

— От скромности ты не умрешь.

— Я умру от ножа в спину. Джабира знает свою судьбу и знает когда за ней придет смерть.

Но не ты ли говорила мне, что судьбу можно обмануть.

— Это если ты хочешь ее обманывать, а Джабира к тому времени не захочет.

— На девчонке всего три ссадины от кнута и ожог.

— Девчонка совсем из другого мира я бы сказала с другой Вселенной. Для нее каждая твоя ссадина как раздробленная кость или вывернутые внутренности, а от ожога она впала в болевой шок. Ты мог убить ее этим.

— Я должен был. Она сбежала…ты сама знаешь, что бывает за побег.

Прохладные мягкие руки прошлись серией аккуратных прикосновений по моей спине и принесли облегчение втирая в раны какую-то холодную мазь.

— Поэтому клеймо?

— Поэтому клеймо.

— Лжешь старой Джабире. Клеймо не только поэтому. Боишься, что кто-то позарится на твое серебряное сокровище, да? Пометил ее, чтоб никто не смел даже посмотреть. Лишил Максуда руки. Брат твоего отца не простит этого и тебе придется отвечать перед Кадиром.

— Максуд тронул то, что принадлежит мне. Это воровство. Он был наказан как вор. Будь это кто-то другой лишился бы головы.

— Сабир отомстит.

— Пусть мстит. Если сочтет поступок сына не достойным наказания я приму его вызов.

— Все скажут, что ты это сделал из-за русской женщины.

— Дерьмовый я правитель, если меня будет волновать, что обо мне скажут.

— Ты должен знать, что о тебе говорят и делать выводы.

— Или отрезать слишком длинные языки.

— Именно поэтому тебя лишили права наследия. За твое упрямство и скверный характер.

— Наследие не предел мечтаний.

— А что предел твоих мечтаний, Аднан ибн Кадир? Когда ты был совсем ребенком то мечтал стать птицей.

— И улететь в горы к снегам про которые рассказывала моя мать.

Я слушала их очень внимательно да мне ничего и не оставалось как их слушать и стараться не шевелиться, чтоб это чудовище не поняло, что я пришла в себя. А еще мне было интересно…интересно понять кто он такой этот жуткий шакал со взглядом беспощадного убийцы. Оказывается, у него была мать, и он мечтал стать птицей, а вместо этого стал монстром из самых жутких кошмаров.

— Но когда у тебя не вышло ты решил обзавестись своим персональным снегом и поселить зиму в своем сердце?

— У меня нет сердца. А снег очень быстро растает и превратится в ничто, чем и являлся по сути.

— И это говорит человек, который отучился в университете. Снег — это вода она уйдет в землю и испарится, чтобы снова выпасть водой. Вода — это вечность.

— Но не в долине смерти, где пересыхает и гибнет все живое. Так что с девчонкой? Когда она придет в себя?

— Я смазала раны, они вряд ли воспалятся. Заживление началось еще когда ты сам нанес на них мазь Абдуллы. Но есть и другие раны…это страх, боль и ненависть. Их я не замажу и не залью отварами.

— Тогда пусть они болят. Какое мне дело до страхов и ненависти русской шармуты?

Его голос стал вдруг резким и отрывистым, словно слова старой женщины его задели.

— Мы трогаемся в путь через час. Если ты не справишься я приведу ее в чувство иначе.

— Злость — это уже слабость, Аднан.

Но ответа не последовало. Я искренне надеялась, что он ушел и я какое-то время не услышу и не увижу его. С облегчением выдохнула и тут же задержала дыхание потому что услышала по-русски:

— Короткая отсрочка. Но он вернется.

Она говорила так же чисто, как и Аднан, но с очень слышным акцентом.

— Много услышала? Я позволила тебе познакомиться с другим Аднаном ибн Кадиром.

Я распахнула глаза и посмотрела на морщинистую старуху с тюрбаном на голове, украшенным мелкими монетками позвякивающим в такт кивкам ее большой головы.

— Он не другой. Он все то же чудовище.

— Оооо, ты значит не видела настоящих чудовищ, маленькая русская птичка.

Я посмотрела по сторонам — действительно похоже на пещеру, вымазанную глиной изнутри. По стенам натянуты веревки и на них сушатся какие-то пучки, веники, лапы птиц и животных. На треснувшей полке выстроены баночки, коробочки, склянки, бутылки из-под кока-колы с какой-то зеленой жидкостью. В помещении совершенно нет никакой мебели только козьи шкуры растянуты на полу и какое-то лоскутное одеяло сложено в углу вместе с подушками.

— Таким как Джабира не нужны мирские блага.

— А что ей нужно?

Я посмотрела ведьме прямо в глаза и слегка вздрогнула, рассмотрев в одном из них бельмо. Старуха полуслепая.

— Тебе не понять. Да и не нужно понимать. Джабира всегда получает то что ей нужно.

Старуха наклонилась надо мной и вдруг с неожиданной ловкостью и силой дернула меня на себя заставив сесть. Я тут же прикрыла голую грудь руками, а она ухмыльнулась полу беззубым ртом.

— Не знаю почему ваши женщины настолько глупы. Ведь с их красотой можно ставить мужчин на колени и управлять ими, как угодно. Вертеть, дергать за ниточки. Но вы корчите из себя гордых и неприступных, а потом вас ломают, и вы превращаетесь в скучную выжатую тряпку или изуродованное мясо, которое продают в деревни и имеют все, у кого есть хотя бы одна монета в дырявом кармане. Через меня прошло много таких вот жаждущих свободы и превратившихся в жалкое подобие человека.

Пока говорила смазывала ожог у меня на груди и поглядывала мне в глаза.

— А могла бы заставить его есть с твоих рук, но ты для этого слишком глупа.

Во мне ураганом вскипела зхлость.

— Это не глупость — это самоуважение. Это гордость. Я человек, а не вещь!

— Ты женщина прежде всего.

Она тронула мои волосы.

— Очень красивая женщина, которая может свести с ума любого из наших мужчин. Но ты избрана одним из самых лучших. Ты должна засунуть свою гордость куда подальше и научиться любить своего хозяина, а потом и управлять им с помощью своего роскошного тела, ума и кроткого нрава.

— А потом надоесть и быть так же проданной кому-то другому или умереть в пустыне.

— Умная женщина никогда не надоест своему мужчине.

Я усмехнулась.

— Это говорить мне старуха, которая живет в какой-то пещере одна без мужчины и без детей.

Ведьма резко повернула ко мне голову и все ее монетки звонко зазвенели.

— Никогда не суди от том чего не знаешь. Выпей отвар, поешь и одевайся. Я вижу что с тобой не о чем говорить…ты не та, что я думала….

Я неожиданно для себя схватила ее за плечи и прокричала в морщинистое лицо:

— Я домой хочу, я не хочу больше ничего. Помоги мне сбежать. Помоги…ты ведь не одна из них я вижу.

— Отсюда нет дороги обратно. Только на тот свет. Но…если ты хочешь сбежать тебе надо попасть в другой мир. В мир на берегу моря, где есть цивилизация…но для этого нужно быть умной. А ты…

— Куда попасть?

Я вцепилась в ее руку.

— Заставить хозяина взять тебя с собой в свои владения в Каире.

Я пристально смотрела ей в глаза, а она так же не моргая смотрела на меня.

— Там у тебя есть шанс сбежать. Один. Потому что на второй раз он тебя не пощадит.

— А сейчас значит пощадил? Заклеймил и избил.

— Это самое меньшее, что он мог с тобой сделать за побег. Тебя должны были казнить по нашим законам. Сама виновата нечего было сбегать.

Боже, с кем я говорю она же чокнутая, как и они все. Как и мой хозяин. Полог выхода открылся и ибн Кадир загородил собой выход сжигая меня своим диким и невыносимым взглядом. Все еще прикрытую руками, в тонких шароварах и босиком с распущенными волосами. Ровно секунда, за которую все мое тело успело покрыться мурашками.

— Асад идет по нашим следам, Джабира, уходи вместе с нами.

— У Джабиры нет врагов.

— Как знаешь.

Снова перевел взгляд на меня.

— Одевайся, мы уезжаем.

Вышел наружу, а старуха схватила меня цепкими руками.

— Он ни на кого так не смотрел. Будь умной, Альшита, молчи, где хочется орать и молчи там, где надо молчать. Говори глазами и руками. Говори телом. Мужчина — это железо и лишь в женских силах его расплавить или заставить застыть.

Когда я вышла наружу одетая в белую выстиранную старухой джалабею, подвязанную поясом с головным убором и закрытым наполовину лицом. Аднан резко обернулся ко мне и прищурился, осматривая с ног до головы, потом кивком головы позвал к себе, вскакивая в седло. Я нерешительно подошла и зажмурилась ожидая, что он схватит меня снова за шкирку и швырнет поперек лошади, но он подхватил меня за талию и легко подсадил в седло впереди себя.

ГЛАВА 9

Он знал, что должен будет с ней сделать, когда найдет и притащит в лагерь. Так бы поступил его отец, его братья и любой из воинов. Так было правильно. Непокорная женщина хуже непокорного пса. В любом случае — это вина мужчины.

Носился по этим пескам злой, как дьявол. Из-за ветра все следы ее замело. Он каждый «угол» здесь, как своих пять пальцев, так же, как и каждую тварь, которая могла девчонку на тот свет отправить. Сам не знал какого черта трясет всего от бессилия и паники, что до темноты найти не сможет и тогда шансы, что она кажется живой к рассвету снизятся чуть ли не до одного процента. Долина смерти не зря так называется.

Но Анмар учуял её, морду кверху поднял и носом повел, а потом рванул и Аднан за ним следом, хлестая лошадь по взмыленным бокам. Увидел ее и все внутри перевернулось. Мелкие серые твари обступили ее со всех сторон, сверкают светящимися глазами, готовятся напасть. Шакалы стаей окружают и жрут потом добычу живьем. Он боялся, что не успеет, и они набросятся, даже одного укуса хватит, чтоб она умерла или началось потом заражение. А это не город и раны могут быть смертельными. Примочками и зельями не обойтись, а до Каира несколько дней пути верхом и то не факт, что по дороге не наткнутся на Асадовских псов. Дура. Сбежать она решила. В пустыню. Где смертоносной может быть просто ядовитая колючка. В нем проснулась дикая ярость, неконтролируемая. И страх…он не хотел, чтоб они ее грызли. Это причиняло ему боль внутри где-то под ребрами. Он вообще не хотел, чтоб кто-то к ней прикасался. Максуду надо было и яйца отрезать, и глаза выколоть за то, что на Альшиту посмотрел и думать посмел тронуть. Спасло только родство будь это кто другой — остался бы без головы. Анмар справился с тварями превосходно. В его крови есть и волчья кровь, и волкодава. Ядерная гремучая смесь прирожденного убийцы. Шакалы почуяли эту мощь сразу и почти все бросились врассыпную.

И она бросилась. Идиотка! Хлыст от ярости выхватил, когда девчонка опять побежала. На спину ей опустил и сам дернулся…Одновременно хотелось и три шкуры с нее содрать за побег, и слезы вытирать с бледного лица. Ей больно и его корежит и что это за безумие он и сам не понимает. Ее глаза цвета чернильной ночи блестят дождем слёз, и он не может в них смотреть равнодушно. Не такая она…другая совсем, особенная, красивая до безумия.

Но в лагере наказать придется…наказать и лишить других малейшего желания приблизиться к его вещи. А ей придется через это пройти.

Белоснежная девчонка пробуждала в нем противоречивые чувства. Одновременно и злость, и в то же время что-то странное, щемящее, когда хотелось убить любого, кто тронуть посмеет, а еще его навязчиво мучало адское вожделение. Он хотел ее. Зверски хотел. Неуправляемо. С первой секунды как увидел белоснежно-перламутровую кожу его накрыло и не отпускало. Навязчиво фантазия чертила образы обнаженного тела под прозрачной мокрой тканью, очертания полной груди с крошечными абрикосовыми сосками, выемку пупка, ее лобок и скрещенные длинные стройные ноги. И его начинало колотить адской дрожью. Он хотел испробовать каждый уголок белой мякоти ее тела, хотел рассмотреть какая она везде, хотел войти в нее и жестко брать, выколачивая из ее розовых нежных губ стоны и крики. Хотел, чтоб на ее молочной коже остались следы его пальцев и поцелуев. Едва представлял ее без одежды, укутанную белыми волосами и у него мучительно стоял член. Так мучительно, что приходилось, стиснув челюсти сбивать мысли о сексе воспоминаниями о битвах, о крови, ранах и ненависти. Он выходил из палатки и кромсал невидимого врага или ходил босыми ногами по раскаленному песку. Становилось чуть легче. Да, он мог войти туда и взять ее там обессиленную, слабую. Сонную…но он хотел с ней по-другому. Он хотел зажечь ее глаза, хотел увидеть мурашки на ее коже, хотел, чтоб соски затвердели от его ласк и чтоб она кончала ему на пальцы и на член, молила взять ее. Как его другие женщины…которых он теперь не хотел. Насилие слишком примитивно. Он редко участвовал в подобной вакханалии, но людям своим позволял. Победители имеют право покрывать женщин врага и разносить свое семя по вражеской земле. Так было испокон веков.

Но с ней вообще все иначе. И её строптивость подливала масло в огонь. Он не привык. Женщины всегда падали к его ногам, доставались так же легко, как и трофеи с разоренных обозов, отказывавшихся платить дань царю Долины Смерти. Так его называли за спиной кто-то с сарказмом, кто-то с поклонением. Ему было насрать. Он не ждал ничего кроме страха и повиновения. Страх порождает уважение, кто не боится тот никогда добровольно не преклонит колени. Любая власть построена на страхе и лишь потом за ней следуют уважение, любовь, доверие. Иногда достаточно и просто первого.

Отец считал, что жизнь на родине матери сделает из Аднана мягкотелого идиота, покажет ему иные ценности и смягчит его мысли, изменит поступки. Он ошибался. Бастард Кадира не только не смягчился, а ожесточился намного сильнее и доказал, что может держать в узде и контролировать не только свой отряд, а и все прилегающие территории.

Там, в ином мире он видел, как матери ласкают и растят своих детей, а отцы играют с сыновьями и дарят им свою заботу. Нет, это не было завистью, это было едкой горечью осадком в гортани, когда старшие братья живут под одной крышей с отцом и матерями, а он вечный изгой подальше с глаз его, чтоб не напоминал о вине в смерти его матери. Хотя, Аднан и не был уверен, что отец в принципе испытывает это чувство. Он уже давно утешился и завел с десяток любовниц если не с сотню с дня ее похорон. Ибн Кадир привык, что он всегда в стороне и не достоин даже рукопожатия, что отец если и смотрит на него, во взгляде не мелькает гордость или восхищение только снисхождение и вынужденное принятие родства. Недошейх, недосын, недоправитель.

Было ли ему обидно? Уже давно не было. Он привык, он научился с этим жить и фанатично чтил и уважал решения своего отца. Свое несогласие затаптывал и прятал в угол, сажал на цепи. Если отец прикажет он всадит нож себе в сердце. Если попросит, то вырвет его из груди и отдаст шейху.

Все что есть у Аднана он заработал сам, отобрал или нашел. Ему никто и никогда ничего не дарил. Альшита была его единственным подарком. Возможно поэтому отношение к ней было иным. Ему нравилось, что она у него появилась. Как хрупкий сувенир с иных земель. И, да, она напоминала ему тех красавиц из сказок, которые рассказывала ему мать на русском языке, укачивая перед сном. Она была из его мечты, из его персональной сказки и он не хотел ее потерять. Альшита принадлежит ему. Она даже не жена и не наложница. Она просто его. Вся она. Ее мысли, ее тело, ее голос, все принадлежит Аднану ибн Кадиру. Он может отобрать у нее все что захочет и дать ей что пожелает.

Его личная зима. Старая сука Джабира прочла каждую его мысль. Да, он присвоил себе волшебство и не собирался ни с кем им делиться. Он даже выжидал момент, когда его вкусить и очень боялся сломать. Вот почему притащил в нору ведьмы, сжимая дрожащими лапами и несясь, сломя голову, к ее логову с девчонкой в руках. Испугался, что не выдержит ожога, что не заживет ее нежная кожа. И ведьма поняла это, едва он переступил порог и положил свою ношу на шкуры.

Еще никогда ибн Кадир не приносил сюда своих женщин. Как говорил Рифат пустыня дала — пустыня и отобрала. По таким же принципам жил и Аднан.

Ровно до тех пор, пока не посмотрел в чернильные глаза русской белокурой пленницы и не захотел ее себе.

Она выдернула его из мыслей тем что откинула голову ему на плечо и ее волосы защекотали ему подбородок, выбившись из-под куфии ей на лицо вьющимися белыми змейками. Аднан инстинктивно прижал ее к себе сильнее, поддерживая под ребрами ладонью. Засмотрелся на ее длинные ресницы с загнутыми кверху концами. Тронул другой рукой локон, намотал на палец, потянул и отпустил. А она вдруг открыла глаза и посмотрела на него своей темной бездной. И тут же попыталась вырваться, но он сжал еще сильнее, не давая увернуться и заставляя покориться. Через время она оставила попытки высвободиться из его рук и затихла. А он слегка наклонил голову вперед, вдыхая запах у виска. Ее кожа пахнет иначе чем у восточных женщин.

— Холодно?

— Нет.

— Тогда почему дрожишь?

— Я не дрожу.

Но она дрожала, он чувствовал эту дрожь временами она проходила волной по ее телу.

— Боишься меня?

— А есть кто-то, кто тебя не боится?

Усмехнулся…иногда его забавляло, что она отвечала ему так дерзко и непредсказуемо. Не пыталась ему угодить.

— Нету. Ты права.

— Вот и мне страшно.

— А чего именно ты боишься, Альшита?

Она снова подняла на него свои огромные глаза в которых отражались звезды, и он сам.

— Боли…боюсь, что ты мне ее причинишь опять.

Ее честность моментами ставила в тупик даже его. Но в то же время восхищала.

— Не причиню если ты будешь покорной.

— Что значит быть покорной?

Спросила вполне серьезно и слегка развернулась к нему, ее рот слегка приоткрылся и грудь вздымалась под белой шерстяной материей. Наклонился к ее лицу, но она отпрянула назад и тогда он схватил ее сзади за шею и дернул к себе.

— Больно?

Кивнула.

— Если бы ты не сопротивлялась, то этой боли бы не было.

— Я не могу не сопротивляться. Я тогда перестану быть человеком.

— У человека есть инстинкт самосохранения.

— У человека есть гордость и его нельзя ломать.

— Гордость не нужна, когда она может привести к смерти.

Она посмотрела Аднану прямо в глаза.

— Ты бы отказался от гордости из страха смерти?

Долго смотрел на нее…очень долго.

— Я мужчина.

— В моем мире мужчины и женщины равны.

— Именно поэтому в твоем мире мужчины давно перестали быть мужчинами и некоторые из них не стесняясь провозгласили себя бабами и надели юбки. В моем мире им бы вогнали кол в зад и бросили умирать в песках. Ваши женщины превратили своих мужчин в тряпок и алкоголиков, а сами работают вместо них и содержат семьи. Твой мир сошел с ума.

— В моем мире нет столько насилия!

— В твоем мире насилие прикрывают благими намереньями и ложью. В твоем мире насилуют детей, колятся и становятся проститутками. В твоем мире сын бросает старого отца и бьет мать за бутылку водки, а женщины спят с кем попало и это считается нормой.

— Не все такие! Нельзя всех грести под одну гребенку.

— Но ведь ты делаешь именно это!

Ее темные глаза блестели яростью и ему безумно нравилось, как она злится от бессилия.

— В твоем мире есть рабы, — прошептала она.

— В твоем тоже. Они работают за копейки на ваших олигархов.

Взял ее за подбородок и наклонился к ней.

— Будь покорной, Альшита и ты не узнаешь, что такое боль.

ГЛАВА 10

Наверное, я задремала у него на груди. Согрелась, расслабилась и уснула. Не помню, что именно мне снилось, но помню, как меня вырвало из этого сна словно клещами. Я вскинулась от того, что Аднан стиснул меня за плечи обеими руками и сильно тряхнул.

— Просыпайся! На нас напали. Прячься за валунами и не шевелись. Когда все закончится я заберу тебя. Сиди там и не высовывайся.

Он не ждал моих ответов полоснул своими яркими, словно фосфорящимися глазами, и, стянув с седла, швырнул на песок.

Тут же раздалась автоматная очередь и в песок словно повпивались камни, разметая брызги пыли. У меня как все оборвалось внутри, даже дышать перестала. Я поняла, что это не камни.

— Пригнулась и ползи, Альшитааа, голову не поднимать. Давай! Быстрее!

Я закрыла себя руками, выжидая еще одну автоматную очередь и быстро поползла в сторону песчаных насыпей, похожих на застывшие ступенчатые горы. Спряталась за одной из них, выглядывая сбоку и чувствуя, как все переворачивается внутри. Господи! Да что это здесь происходит снова какое-то сумасшествие? кошмар не заканчивается и с каждой секундой он все ужасней, все отвратительней. Словно я прохожу раунды какого-то квеста-хоррора. На группу людей Аднана напали другие всадники. На них была камуфляжная одежда, как на Слоне и они стреляли в людей ибн Кадира. Начался невообразимый хаос. Песок летел в разные стороны, лошади метались и громко ржали, орали люди, матерились. Из-за пыли мне было очень плохо видно.

Они схлестнулись в рукопашном. Я ничего в этом не понимаю, мне просто было невыносимо страшно, настолько страшно, что я тряслась всем телом. Во всей этой вакханалии различала только его. Не знаю почему, но огромная фигура Аднана со сверкающим в руке кривым ножом, мелькала то тут, то там верхом на его каштановом жеребце…и когда на него нападали те люди у меня замирало сердце. От этого становилось как-то неприятно внутри, потому что я должна была желать ему смерти… и не могла. Я понимала, что те, в камуфляже, могут оказаться еще страшнее. Как наши конвоиры, которые везли нас чтобы продать. Но ибн Кадир напоминал взбесившегося хищника, мне было страшно видеть, как он скручивает головы, как выламывает руки. Словно это не люди, а пластмассовые куклы. С каждой секундой я все больше понимала почему все его настолько боялись. Он опасен, умен, смертоносен, как скорпион или ядовитая змея и силен. Его люди бросались в пекло вместе с ним не задумываясь.

И вдруг меня схватили. Неожиданно сзади, сгребли с песка, заткнули рот ладонью и подняли вверх. Я замычала от ужаса, а потом изловчилась и впилась в эту ладонь зубами. Сильно впилась, прокусывая до крови. Едва рука отпустила мой рот я заорала. Громко. Настолько громко, что у самой уши заложило… и заорала я его имя. Почему не знаю. Наверное, потому что больше некого было звать… и потому что подумала, что спасет. Надеялась. Скорей всего напрасно. Ему сейчас не до меня. Там гибнут его люди.

Но уже не видела ничего, мне засунули в рот кляп и за волосы потащили по песку в противоположную сторону от криков, ударов стали и выстрелов. Я вырывалась, пытаясь схватиться хоть за что-то, пытаясь ослабить натяжение волос, но пальцы пропускали песок и мелкие камни, а меня продолжали тащить, пока снова не подняли и не кинули поперек седла.

О, боже, нет! Пожалуйстааа! Нет! Я дергалась и брыкалась, ожог на груди снова начало сильно печь из-за трения о седло, а из глаз брызнули слезы. На меня навалилась какая-то страшная обреченность и дикий ужас сковал все тело, когда конь подо мной пустился в бешеный голоп.

— Зейд! Гониии! Гонииииииии!

Крикнул кто-то сзади и в ту же секунду раздалось ржание. Я услышала лязг стали и рык Аднана. Я узнала его сразу.

— Кусоооммак! Убью, падаль!

Пришел. Взорвалось в голове вспышкой, противоречащей всему, что я чувствовала к этому человеку. Пришел за мной. Я ничего не видела, только слышала, как ревут два всадника, как ржут кони под ними, как топчутся на месте и сыплется песок из-под копыт. Меня никто не держал, и я постепенно сползала с седла, руки мне связали за спиной и освободиться я не могла, не могла и схватиться, чтобы удержаться. Еще немного и я упаду под ноги лошадям.

Но прежде чем я соскользнула вниз меня схватили и подняв во воздухе рывком прижали к чьей-то груди…Я узнала…узнала его по запаху, по ощущению материи под щекой. Аднан забрал меня.

— Получай ублюдок шармуты!

— Я вырву тебе язык, тварь! — снова рык ибн Кадира.

И, там, где щека, вдруг влажно. Это был не пот…в нос забился солоноватый запах. Отпрянула, чтоб с ужасом всхлипнуть, увидев расползающееся по джалабее кровавое пятно, и он меня тут же обратно зажал рукой. Вдавил в себя, пригибаясь со мной вниз, к шее коня. Вспорол веревку на моих руках.

— Держись, Альшита. За шею мою держись и руки не разжимай.

— Отдай девку, Аднан! В обмен на воинов твоих. У нас трое пленных и я отрежу им головы, если будешь мешать.

— Они попали в плен и значит уже мертвецы.

Последовал мгновенный ответ. Без капли колебаний и промедления.

— Променяешь своих людей на суку? Им отрежут голову у тебя на глазах.

— Так же, как и твоим людям, Зейд. Их у нас пятеро. Ты можешь их обменять на моих.

— Отдай белобрысую и я оставлю твоих воинов в живых.

— Зачем она тебе.

— Редкая порода. Ее везли для Асада и он ждал свой товар. Это его шлюха. Он за нее заплатил.

— Она моя! — рыкнул Аднан, а точнее взревел и стиснул меня так, что захрустели кости.

— Они тоже твои. Братья. По крови. А она просто шармута.

— Я свое слово сказал.

— Аднаааааан! — закричал кто-то и потом захрипел, хрип перешел в клокотание, раздались грязные ругательства и голоса мужчин стихли.

А у меня все замерло внутри, и я впилась руками в шею ибн Кадира, тяжело дыша и прижимаясь к нему всем телом.

— Еще не поздно заключить перемирие. Их осталось двое. Мы можем вернуться к нашим прежним договоренностям.

— Поздно. Никаких договоренностей. Это моя дорога и мои владения. Мы не на рынке! В моих планах не было обмена товаром. Рифат, выпусти кишки людям Асада! И отдай их мои псам. Сейчас!

Раздались адские вопли, я зажмурилась, дрожа всем телом, чувствуя, как крепко меня держит рука Аднана.

— Еще раз попадешься на моем пути и тронешь мое — умрешь, Зейд! И я пошлю твою голову в подарок твоему брату.

Пришпорил коня, развернул его, и я выдохнула, но пальцы на его сильной шее так и не разжала. А его рука все так же сильно прижимала меня к его торсу. Горячий, как кипяток под легкой материей и мне слышно, как гулко дергается его сердце. Еще день назад я могла бы поклясться, что у него под ребрами ледяной камень.

— Давайте! Ялла! В дорогу. Дозор сзади и спереди. Рифат, потери?

— Ты ополоумел! Какого черта тебя понесло за ним?! Там за барханами могли быть еще его люди в засаде.

— Он взял мое.

— Твое…да, как я забыл? Он взял твою новую игрушку, каких у тебя куча была, есть и будет. И ради этого стоило рискнуть жизнью.

— Я спросил тебя о потерях.

— Четверо. Троих…троих зарезал Зейд.

— Ясно. Они за нами шли еще с перевала. Что им нужно здесь? И почему решились напасть?

— Они требовали отдать им девчонку. Товар Асада. Вот почему они шли за нами.

— Оставь Мухаммеда, Ибрагима и Али пусть следят за ними.

— Ты меня не слышишь? Ты позволил Зейду убить наших и не променял на девчонку. Можно было…

— Я помню, как я поступил. — перебил его Аднан, — У меня с памятью все в порядке.

— Они все тоже это запомнят.

— Пусть запоминают. Кто попал в плен для меня мертвец, потому что не умер в бою, как мужчина, и позволил врагу посадить себя на цепь, как собаку. Лучше быть мертвецом, чем убогой псиной. И я не намерен отдавать свое за чей-то труп…В этот раз она, а в следующий кто? Поэтому никакого обмена.

Было страшно слышать, что он говорил. Жуткие вещи. За гранью моего понимания. Но было в них что-то странно сильное, обладающее разрушительной энергией. Его слова…он их так говорил, с таким запалом, что они казались правильными. Он все еще продолжал прижимать меня к себе, а я держаться за него обеими руками.

— У тебя весь рукав в крови. Ты ранен.

— Зейд продырявил ножом. Царапина. Сделаем привал чуть дальше, в каньоне и я промою. Все. В дорогу.

Я вдруг поняла, что его ранили, когда он держал меня. Если бы его руки свободны он бы свернул тому Зейду шею. Я же видела, как он ломал их голыми руками. В эту секунду Аднан оторвал меня от себя и посмотрел мне в лицо его брови сошлись на переносице, и он тут же начал вертеть мою голову в разные стороны прежде чем я поняла, что мое лицо перепачкано кровью и он ищет рану.

— Где? Он ударил тебя?

— Это…это твоя кровь. Не моя, — тихо сказала, глядя в сверкающие зеленые глаза и он вдруг потер мою щеку большим пальцем и усмехнулся уголком рта с облегчением и весельем, что мне вдруг показалось тиски, разжались в груди и стало легче дышать.

— Испугалась?

Кивнула, от всех волнений голос пропал, и я не могла сказать ни слова. Мне казалось, что у меня сердце сейчас выскочит из груди. А палец ибн Кадира все еще гладил мою щеку.

— Не бойся. Я свое не отдам.

Прозвучало не так жутко, как раньше. Прозвучало …он сказал это с какой-то гордостью и заставил и меня воспринять его слова иначе.

— Почему позвала?

Я продолжала смотреть в ярко-зеленые глаза и не знала, что ответить. У меня сердце пропускало по удару и все превратилось в хаос внутри. Я не понимала какие эмоции во мне вызывает этот человек. Он спас мне жизнь два раза…и он же причинил мне адскую боль и лишил свободы. Рано или поздно он предъявит свои права на меня. И я вдруг с ужасом поняла, что пусть это будет он, чем кто-то другой из них.

— Когда Зейд тебя схватил ты меня звала. Почему?

— Ты сказал, что я принадлежу тебе и что ты не причинишь мне боль, если я буду покорной тебе. А он… я его не знаю.

Усмехнулся еще раз только теперь как-то разочарованно и в глазах блеск пропал, они стали темнее. Словно он думал я скажу что-то другое.

— Твоя честность когда-нибудь погубит тебя. Предпочла меньшее из зол, Альшита? Не такая ты и дурочка, да? Правильно. Мне всегда говори правду. Но кто знает какую боль я могу причинить тебе, если решу, что ты ее заслужила.

В ту секунду я увидела трупы людей Зейда со вспоротыми животами и, закричав, спрятала лицо на груди Аднана.

— Ты сделала правильный выбор, девочка.

Ладонь легла мне на голову и пальцы зарылись в волосы. Не знаю почему, но это успокаивало, то как он прикасался ко мне. Я вспомнила слова ведьмы и только в эту секунду поверила ей. Не важно по какой причине Аднан ибн Кадир держит меня рядом, но он не отдаст меня никому другому и защитит меня.

Только кто защитит от него самого…ведь это затишье ненадолго. Мы куда-то едем и там я не знаю, что меня ждет и каким станет по отношению ко мне ибн Кадир, когда возьмет все что захочет.

«— Ты женщина прежде всего. Очень красивая женщина, которая может свести с ума любого из наших мужчин. Но ты избрана одним из самых лучших. Ты должна засунуть свою гордость куда подальше и научиться любить своего хозяина, а потом и управлять им с помощью своего роскошного тела, ума и кроткого нрава.

— А потом надоесть и быть так же проданной кому-то другому или умереть в пустыне.

— Умная женщина никогда не надоест своему мужчине».

ГЛАВА 11

— Откуда ты знаешь русский язык?

Кажется, вопрос застал его врасплох, и он опустил голову, чтобы посмотреть на меня.

— Я думал ты спишь.

— Не сплю.

Он не торопился отвечать, а я не торопилась спрашивать еще раз. И я не спала я рассматривала его, вот так склонив голову ему на грудь. На него было до дикости интересно смотреть…нет, интересно это не то слово. Оно не правильное. Его можно рассматривать часами. Я никогда не видела такой красоты. Дикой, необузданной, хищной, как заброшенные островки природы куда не ступала нога человека. Его черт не коснулась цивилизация. По крайней мере мне так казалось. Эти черты, выражение лица, короткая борода, отросшая за время дороги и то, как он говорит и на русском языке, и на своем. Я вообще уже забыла, что значит цивилизация за какие-то несколько дней пути. Мне казалось, что все это длиться вечность и я никогда не видела городов и небоскребов, телевизора и сотовых телефонов.

— Я учился в России.

Ответил спустя несколько минут. Словно думал говорить со мной об этом или вещь недостойна таких откровений. Учился и это совершенно не изменило ни его варварских взглядов на жизнь, ни отношения к женщинам.

— Думаешь о том, почему тогда все так, а не как в вашем мире?

— Я думаю о том, почему ты выбрал такую жизнь уже после учебы.

Усмехнулся и у меня слегка вздрогнуло сердце — слишком красивая улыбка, нарисованная, таких не бывает. Либо со мной происходит что-то странное и неправильное.

— Тебе это действительно интересно, Альшита?

— Мне интересно, — очень трудно смотреть ему в глаза и оставаться спокойной. Наверное, тоже самое испытываешь, глядя в глаза опасному дикому зверю, который вдруг проявил милосердие и не сожрал тебя, усаживаясь рядом и при этом ты точно знаешь, что стоит тебе сделать неверное движение и тебя раздерут на лоскутки.

— Если бы я рассказывал о себе каждому любопытному, то ты бы сейчас не задавала этих вопросов, а я бы не был тем, кто я есть. А выбор человек делает всегда в пользу своих жизненных ценностей и приоритетов.

— Значит жить в пустыне, убивать туристов и насиловать женщин — это твои приоритеты?

Он рассмеялся теперь уже громко, продолжая удерживать меня под грудью своей горячей ладонью.

— Это то, что видят твои глаза — глаза чужака, когда ты по-настоящему примешь свою судьбу ты начнешь видеть и то, что сейчас скрыто от тебя.

— Я всегда буду чужой среди вас, — сказала очень тихо.

— Верно. Ты всегда будешь чужой.

— Тогда зачем мне что-то понимать?

— Чтобы выжить…для начала, — смотрит чуть прищурившись, а ветер треплет белые края куфии с которой его кожа создает невероятный контраст.

— Зачем выживать там, где царит смерть? Там, где продают и покупают людей?

— Ты хочешь умереть?

Резко наклонился ко мне, и рука сильнее сжала мое тело. Нет, я не хотела умирать…уже не хотела. Не знаю почему, но после того как поговорила с Джабирой у меня появилась надежда. Маленький, тусклый лучик в котором мелькали очертания родного дома, огни аэропорта, полицейские мигалки. Если стану чем-то большим, чем просто вещь он может увезти меня с пустыни в Каир. А там…там я могу бежать, там есть люди, там можно кричать и просить о помощи.

— Нет, я не хочу умирать.

Наклонился так близко, что теперь я видела кончики его длинных ресниц и темно-зеленую обводку радужки глаз. Вспомнилась статья в интернете о редкости такого цвета. Он очень красив этот монстр, как все самое жуткое и ядовитое ярчайшей расцветки призвано заманивать жертву в смертельную ловушку.

— Кажется пару дней назад ты предпочла смерть.

Тронул мои волосы и намотал на темный палец.

— Снеэг, — едва слышно со своим умопомрачительным акцентом по-русски, — мягкий, пушистый, волшебный.

Его произношение было не ярко-выраженно грубым и твердым, а он смягчал звучание слов и его голос завораживал. Мне вдруг подумалось о том, что наверняка есть женщины, которые сходят по нему с ума. И были…когда он учился у него конечно же были русские женщины. Мне вдруг подумалось, что у него их были сотни и тысячи…женщин, которые отдавались ему и мечтали оказаться в его постели.

— Ты сказал, что видел снег всего один раз в своей жизни, но если ты жил в России пока учился…

— Я никогда не лгу, Альшита. Я могу молчать, я могу не отвечать на вопросы, но если я что-то сказал, то так оно и есть и мои слова не нужно ставить под сомнение. Я учился в городе, где снег выпадал и превращался в грязь…настоящий снег я видел в горах. Сказочное покрывало похожее на наш пески, только белое и переливающееся на солнце. Как твоя кожа…твои волосы.

Провел согнутым указательным пальцем по моей щеке, а у меня пересохло в горле. Вот так вот близко, с такой интонацией в голосе он заставлял меня нервничать. Я даже не понимала почему и это был не страх. И его руки на моем теле такие сильные, мощные. Я вся против него очень маленькая. Я даже чувствую себя маленькой. Его женщины… Он любит какую-то из них? Или любил? Какой он в любви…? И тут же как ушат холодной воды — о какой любви ты думаешь, идиотка? Он выжег на твоем теле букву А и на твоей спине останутся следы от его плети.

Но его близость стирала трезвые мысли, завораживала, заставляла сердце биться быстрее, подпрыгивать, колотится в груди как бешеное. Это ненормально и противоестественно, это скорей всего тот самый синдром, о котором столько пишут. Но от его дикой красоты было трудно дышать, и я смотрела на него, словно впервые. Так близко Аднан еще не был ко мне никогда. И эти его губы…очень полные, с полоской в середине нижней губы и резко очерченными краями. Темно вишневые, сочные на фоне бронзовой кожи и черной щетины. Если мои губы коснутся его губ что я почувствую? Их мягкость, влажность? От мысли о поцелуях тихо выдохнула и тут же напряглась увидев, как сверкнули его глаза.

— Увидела что-то интересное?

— Любопытное.

Ответ ему не понравился, и он вдруг стиснул сильно мой затылок, приближая к себе еще ближе.

— В моем мире за такую наглость выкалывают глаза.

— Я не имею права смотреть? Ты выколол бы мне глаза за то, что мне нравиться разглядывать тебя.

Он не ожидал и молнии в глазах резко потухли, взгляд смягчился.

— Что тебе нравится?

Боже, я сама загоняю себя в угол, в тупик какой-то, говорю то, что может дать ложную надежду. Но уже поздно жалеть…уже придется честно.

— Твое лицо…глаза. У тебя красивые глаза. Никогда не видела таких глаз.

— Сказала девочка с космическим взглядом.

Ему нравилось то, что я говорю, пальцы начали перебирать мои волосы, а взгляд горел совсем иным блеском, влажным, с поволокой. Тяжелые широкие веки чуть опустились. Этот разрез глаз и этот цвет. Сумасшествие какое-то, но я не могла оторваться.

— Если бы я не узнал тебя за эти несколько дней я бы решил, что ты мне льстишь ради какой-то выгоды. Но, тщеславие все же один из самых любимых грехов, Сатаны, да?

— Наверное…тебе лучше знать.

— Конечно, ведь мне нравится, как начали блестеть твои глаза. Считаешь меня дьяволом?

— Я в этом уверена.

Ответила шепотом и перевела взгляд на его рот и снова посмотрела в глаза. Я не знала, что именно чувствую, мне было незнакомо это покалывание в губах и томление, словно сейчас произойдет что-то сумасшедшее. Аднан опустил взгляд ниже на мою шею и на бурно вздымающуюся грудь и снова поднял длинные ресницы, чтобы встретится со мной взглядом.

— Почему ты тяжело дышишь? Тебе страшно?

— Нет.

— Тогда почему?

Потому что я вдруг до боли захотела почувствовать его губы на своих губах и перед глазами возникала та картинка из шатра. Где он стоял в полный рост совершенно голый.

— Не знаю.

Это был честный ответ. Я не знала. Меня пугало все что я чувствовала рядом с ним, но это был другой страх, не тот, не первобытно невыносимый, а иной. Страх, что я хочу его прикосновений.

— Знаешь, Альшита. Ты знаешь. Ты боишься, что тебе понравится быть моей вещью.

С этими словами он резко прижал меня к себе, всматриваясь мне в глаза и поглаживая меня сбоку, поднимаясь вверх к груди.

— Боишься не боли, нет, ты боишься, что ласки зверя заставят тебя захотеть еще…

Накрыл мою грудь ладонью, и я дернулась, но он удержал, продолжая завораживать взглядом и своим вкрадчивым голосом.

— Женское тело умеет предавать, умеет реагировать на ласку как сейчас твоя грудь, — провел по соску и я с презрением к себе ощутила как он удлиняется и твердеет, — чувствуешь, как по телу рассыпается паутина удовольствия? Как ты начинаешь испытывать унизительное желание вместо ненависти. А если я сожму вот так ты ощутишь покалывание между ног.

Пальцы сдавили сосок, и я прикусила губу от пронизавшего меня наслаждения и в то же время болезненного возбуждения. Да, черт его побери, у меня покалывало внизу…не просто покалывало, а ныло и билось.

— Я не хочу все это испытывать, — прозвучало жалобно и как-то очень жалко.

— Почему? Тебя пугает возбуждение? Это нормальная реакция на мужчину. Когда я буду ласкать и брать тебя эти ощущения усилятся в десятки раз, и ты будешь умолять меня не останавливаться.

— Нет…не буду. Все не так, как ты говоришь.

Порочная улыбка на губах и тяжелейший голодный блеск в глазах.

— Будешь. Когда я покажу тебе что такое наслаждение и что значит достичь его самого пика — будешь.

И я готова была ему поверить…потому что мой разум и мое тело жили в разных измерениях, потому что его пальцы сжимали мою грудь и терли напряженный до боли сосок. Внизу живота заполыхал огонь и хотелось метаться чтобы унять все это, чтобы избавиться от адского напряжения. И когда его рука властно скользнула по моей ноге, задирая джалабею вверх, удерживая мое лицо повернутым к себе и жадно впиваясь взглядом в мой взгляд.

— Не надо, пожалуйста, — взмолилась, когда его пальцы накрыли мою плоть и сжали, обездвиживая меня.

— Не вырывайся и я не причиню тебе боль. Обещаю.

Я замерла, застыла дрожа всем телом и понимая, что остановить я его тоже не могу, что он все равно сделает то, что хочет… я не хотела боли. Я ее не хотела так же сильно, как и его руки на своем теле. Мне не хотелось дрожать, мне не хотелось ощущать его пальцы там, но я их ощущала, ощущала, как раздвинул складки и осторожно потер именно там, где сосредоточилась пульсация и странная боль. Вздрогнула и невольно застонала, взгляд поплыл, а дыхание стало прерывистым и горячим.

— Такая податливая и чувствительная, вот так ведь хорошо, да, Альшита? Вот здесь…когда я ласкаю тебя?

Я закатила глаза отдаваясь волнам, прокатывающимся по телу от того места где его палец, обводил кругами пульсирующий бугорок, то надавливая сильнее, то очень нежно потирая, едва касаясь и чувствительность увеличилась в десятки раз. И эти глаза как у змея искусителя, сжирающие каждую мою эмоцию. Такая жалкая, такая предсказуемо жалкая.

— Хочешь, чтобы я остановился? — скользнул пальцами ниже, поглаживая у самого входа, дразня и возвращаясь обратно, вынуждая меня в каком-то животном порыве тереться о его пальцы.

— Дааа

— Да, остановиться?

Я его уже не слышала, меня трясло как в лихорадке и там, где его пальцы растирали меня, сжимали, дразнили закручивалась тонкая и острая спираль, она впивалась в мою раскаленную плоть, заставляя закатывать глаза и запрокидывать голову. Ничего подобного я никогда не испытывала, никто и никогда вот так не ласкал меня. Взвилась, когда его палец проскользнул внутрь моего тела и он зашипел мне в лицо, снова выскальзывая наружу.

— Маленькая, порочная Альшита с предательским телом. Остановиться или не останавливаться?

— Да, — кивала хаотично и сама не поняла, как впилась в его запястье и почему шепчу это да, мотая головой из стороны в сторону.

— Что? Не останавливаться?

— Дааааа, — это не я. Это другая. Это кто-то, кого я не знаю. И она будет гореть в аду.

— Тссс, тише, — вижу сквозь пьяный туман, как он усмехается и меня это срывает в пропасть, та самая спираль вспыхивает огненным пламенем и заставляет забиться в диких судорогах какого-то адского удовольствия. Хотела закричать и в этот момент его губы накрыли мои, он потянул мой крик в себя, а меня сотрясает еще больше, я бьюсь в его руках, извиваясь под неостанавливающимися пальцами, млея от вкуса его рта, от языка, вторящего движениям руки внизу. Пока не обмякла, чувствуя, как по щекам покатились слезы.

— Первый оргазм всегда потрясает, Альшита, — шепчет мне в губы и все еще поглаживает мою плоть, — возможно, теперь тебе будет труднее меня ненавидеть, но твоя ненависть станет острее, потому что вместо боли и слез твой враг заставил тебя испытать удовольствие.

ГЛАВА 12

— Впереди каньон, сворачивайте ночевать будем в низине.

— Там деревня.

— Какая деревня?

— Смотри сам — там несколько домов и дымится костер.

— Я не давал разрешение на поселение в этой местности. Быть готовыми к атаке.

Голоса выдернули меня из дремоты, и я с досадой почувствовала, как горячая рука бедуина перестала сжимать мое тело и согревать своим теплом, а потом он придавил меня к себе сильнее.

— Закрой лицо, Альшита, и не открывай рта пока я не позволю.

Я смотрела как мы спускаемся вниз между горами, напоминающими слоенное тесто разных оттенков от ярко оранжевого до бежевого, по узкому своеобразному коридору в лучах заходящего солнца это место напоминало пещеру з восточных сказок и завораживало своей первозданностью, когда кажется, что нога человека сюда даже не ступала.

— Если я сдерну тебя с седла поползешь и будешь прятаться, как и в прошлый раз за барханами, поняла?

Я кивнула, а он вдруг провел пятью пальцами по моему лбу и носу. Странный жест и я не знаю, что он означает, но он что-то определенно означал потому что зеленые глаза моего хозяина имели очень странное выражение. Они были словно мягкими, как расплавленный воск вроде обжигает, но уже можно взять его в руки. Ударил коня по бокам и направил в самый низ туда где дымился костер. Казалось, что возле маленьких домов похожих на шалаши никого нет, но это первое впечатление. Едва копыта коня Аднана коснулись песка неподалёку одной из хижин как сверху спустились люди с вскинутыми карабинами и направили их на нас.

— Опусти оружие, мы пришли с миром. Или от этой деревни останется лишь костер.

Мужчина тут же выронил карабин и склонил голову.

— Мы думали это люди Асада. Они уже вторую неделю здесь рыскают.

Послышался голос со стороны, и я увидела человека во всем черном, с полузакрытым лицом. Он направлялся к нам.

— Рад приветствовать тебя в моем поселении, Аднан ибн Кадир.

— С каких пор в этом каньоне есть твое поселение, Махмуд?

— С тех пор как меня изгнал твой брат Селим.

— Это моя земля, Махмуд и я не помню, чтоб ты получил у меня разрешение.

Мужчина рухнул на колени, и я отпрянула назад, чувствуя затылком грудь Аднана и его руки, удерживающие и меня и поводья.

— Я отправлял к тебе своего человека, но ты уехал к границе, Аднан, а я не мог ждать моя жена была на сносях. Зайди в мой дом и отведай чаю, отдохни с дороги. А потом реши разрушить ли мои шатры или позволить остаться жить здесь.

Аднан поднял руку вверх.

— Ночуем здесь. В дорогу с утра. Махмуд, найди для моих людей бинты и спирт и попроси у своей женщины иголки с нитками. У нас была стычка с Асадом.

— Проклятый сукин сын рыскает как псина вокруг и ищет добычу. Говорят, ты украл у него русскую женщину.

— Я никогда не ворую. Я либо забираю свое. Ворует только он. Веди нас в свое жилище, Махмуд. Мои люди устали в дороге и многие ранены.

Аднан спешился и легко снял меня с седла.

— Лицо и голову держи покрытыми.

Внутри хижина была совершенно голой, без единого предмета мебели на полу плетенные ковры и подушки поверх шкур. Ни окон, ни можно сказать, дверей. Мне это напоминало не жилье, а детскую постройку у нас за домом. Когда-то я сама таскала ветки и сооружала нечто подобное с дворовыми друзьями. Снаружи опять поднимался какой-то буран и воздух стал насыщенно тяжёлым и густым, словно пар. Шумел ветер, шелестел песком и сухими смерчами, завивающимися на пустом месте. Я видела их то тут, то там в свете разожженных костров. Люди Аднана расположились прямо на песке. Раненых уложили у огня на подстилках. Среди них ходил Икрам с котомкой полной склянок и мазей. Я видела, как зашивали на живую раны воины, прижигали их спиртом из фляги, которую принес тот самый человек невысокого роста, которого Аднан назвал Махмудом. На меня он смотреть избегал, а я вот совершенно забыла о том, что мне говорили и рассматривала все с искренним любопытством. Мне было интересно как вообще можно жить в таких условиях и где я могла бы помыться, хотя бы до половины. Но на меня никто не обращал внимание. Аднан сдернул с себя окровавленную джалабею и я шумно втянула воздух, когда увидела его рану на плече.

В этот момент в хижину вошла женщина. Она перелвигалась маленькими изящными шажками вся закутанная в черное, с закрытым ло половины лицом, смотрела только в пол. Поклонилась и протянула своему мужу шкатулку.

— Нитки с иголками, мой господин. — голос тихий, спокойный, полный какой-то одухотворенной покорности.

— Это моя жена — Абаль. Твой отец выбрал ее для меня еще во времена дружбы наших семей. Пока вы будете промывать и штопать раны она заварит чаю и нагреет лепешки.

Аднан сел на подушки, достал из шкатулки иглу, полил ее спиртом. Я молча наблюдала за ним, стараясь не смотреть на рану. Он плеснул на нее из фляги и тихо выругался сквозь стиснутые зубы, а у меня все перевернулось внутри, когда я представила, как ему больно. И когда проткнул кожу иглой у меня вырвался тихий вскрик, и он тут же вскинул голову и посмотрел на меня.

— Иди сюда.

Ужасно хотелось вместо того чтобы подойти наоборот спрятаться или даже раствориться в воздухе. Видеть вблизи его раны я просто не могла.

— Подойди ко мне, Альшита.

И я подчинилась. Подошла так же опустив глаза, как и жена Махмуда.

— Шить умеешь?

— Нееет, — так быстро и испуганно от одной мысли о том, что он спросил стало плохо.

— Все женщины умеют шить там, откуда ты приехала. Пуговицы пришивать ты точно умеешь. Давай, заштопай меня. Мне не удобно самому.

— Я не…не могу.

Попятилась назад, но Аднан схватил меня за руку и дернул к себе заставляя опустится вниз на подушки и чуть ли не упасть на него. Протянул мне иголку.

— Зашивай! Иначе на кой черт ты мне сдалась если от тебя никакого толку? Не зли меня!

— Я …я не могу.

— Почему? — взревел, глядя на меня исподлобья.

— Мне придется причинить тебе боль.

Раздался хохот такой оглушительный что я зажмурилась.

— Не льсти себе, девочка. Для того чтобы причинить мне боль не достаточно одной иголки. Давай. Зашей меня.

Тяжело дыша я приблизилась к нему, сжимая в руках иголку и чувствуя подступающую к горлу тошноту от осознания, что придется колоть его иголкой, а ведь совсем недавно я представляла себе, как вонзаю в его сердце нож.

— Давай. Представь себе, что это просто дырка в твоем платье. Ну! Приступай!

Я набрала в легкие побольше воздуха и силой проткнула кожу меня тут же повело и закружилась голова, я просто поплыла. Рука Аднана подхватила меня за талию, и он усадил меня к себе на колени.

— Эй…Альшитааа…посмотри на меня.

Мои глаза затуманило недомоганием и к горлу подкатывали комья, а руки дрожали так, что казалось они ходят ходуном.

— Мне надо чтоб ты это сделала. Просто возьми иголку и заштопай эту прореху. Мне не больно. Но если ты не зашьешь я могу остаться без руки, и ты будешь в этом виновата.

Я сидела у него на коленях лицом к лицу и смотрела на эту жуткую рану, которую предстояло еще и колоть иголкой.

— Ты сможешь. У тебя нет выбора.

Я посмотрела ему в глаза и тихо сказала:

— Выбор есть всегда.

— Верно. Всегда. Даже отсутствия выбора тоже чей-то выбор. Так во в этом случае ты не выбираешь, и я выбрал за тебя.

Я прикоснулась к его плечу, и он вдруг сильно вздрогнул, а я посмотрела снова ему в глаза и опустила взгляд на рану. Это просто дыра и я зашиваю ее как и одежду. Продеть иглу, захватить материю, перекинуть иголку на другую сторону.

Когда сильно проколола край раны Аднан слегка вздрогнул, а я неожиданно для себя погладила его по груди, словно успокаивая, даже не знаю кого себя или его. Голая кожа под моей ладонью такая шелковистая и гладкая. Снова взгляд в его глаза и теперь уже вздрогнула я, потому что он не отводит от меня своих невыносимо зелёных глаз.

— В близи твоя кожа такая же прозрачно-белая как жемчуг. У моей матери было жемчужное ожерелье. Бусины были такого же цвета, как и твоя кожа. В твоей стране мужчины сходили по тебе с ума.

Не вопрос, а утверждение. Мне захотелось рассмеяться, и я не удержалась и усмехнулась уголком рта.

— Что смешного я сказал?

Я сдвинула края раны и чувствуя, как кружится слегка голова снова проколола кожу.

— В моей стране цвет моих волос слишком необычен, а цвет моей кожи вызывает отвращение. Мужчины никогда не сходили по мне с ума.

— Ловкая ложь.

Еще стежок и от нервного напряжения я повертелась у него на коленях, чувствуя, как затекла спина.

— Кем была твоя мать?

— Русской.

В этот момент я нечаянно его уколола, а он зашипел и сильно сдавил мои ребра руками.

Его руки на моих бедрах очень горячие, жгут через тонкую ткань. А я смотрю на его лицо и не могу оторвать взгляд, сжимая иголку что есть силы и тяжело дыша.

— Прости…я не хотела.

— Хотела. Но не сейчас, да?

Уголок рта вздернулся вверх, а глаза прожигали насквозь. Мне иногда становилось страшно что он читает мои мысли. Животный магнетизм, дикий, бешеный нрав совершенно не похожий на наш менталитет. И эта красота от которой становится и страшно, и больно одновременно. С ним не мог сравниться ни один мужчина из всех, кого я когда-либо знала. Когда он прикасался ко мне и зелень в его глазах начинала блестеть как изумруд на солнце у меня начинало жечь в груди и захватывать дух. Словно я на нескончаемом аттракционе и постоянно меня переворачивает вверх ногами. Я боюсь, меня тошнит от скорости и все же…есть в этом сумасшествии что-то ненормально притягательное.

— Нет. Я не люблю причинять боль. Она меня пугает…чужая боль. Мне в этот момент хочется умереть.

Взгляд стал до невозможного острым, изучающим, словно он сканировал меня и не верил тому, что я говорю.

— Люди боятся только собственной боли. Иногда боли своих близких. На остальных плевать. Многие с готовностью готовы отрезать кому-то руку и сожрать если голодны или отдать голодным детям.

Я отдышалась и принялась снова зашивать, аккуратно сжимая края раны. Его руки так и остались на моих бедрах, и он поглаживал их сминая пальцами.

— Возможно, есть и такие люди…но бывают и другие. Твоя мама…она разве была такой?

— Намекаешь, что из-за ее национальности она иначе смотрела на вещи? Ничего подобного. Твой мир навязывает тебе правила, по которым ты живешь, но если вдруг отменить кару за убийство и каннибализм на ваших улицах кровь польется рекой. Больше чем в этой пустыне. Моя мать за меня могла убить любого.

— А где она сейчас?

— Она умерла.

Я снова замерла и тут же продолжила шить дальше.

— Ты помнишь о ней. Значит она бессмертна.

Он вдруг схватил меня за подбородок и приблизил к себе.

— То дура, то невероятно умная, то нежная, то упрямая как ослица. Кто ты, Альшита? Боишься чужой боли и в то же время обрекаешь на боль себя саму. Иногда мне кажется, что ты притворяешься и мне хочется вскрыть тебе голову и достать твой мозг.

Гладит большим пальцем мою нижнюю губу, а я пытаюсь не обращать внимание и шить.

— Потом я вспоминаю, что ты можешь умереть и мне становится жаль с тобой расставаться.

Он говорил ужасные вещи вперемешку с изысканными комплиментами, прекрасное и в тоже время мерзкое.

— Когда-нибудь я тебе надоем, и ты со мной все равно расстанешься.

— Скорей всего именно так и будет.

Я закончила шить и замерла с иголкой.

— Я все.

В эту секунду в его руке блеснул нож, и я задержала дыхание, а он протянул его мне.

— Обрежь нитку.

Я с недоверием посмотрела на лезвие и его пальцы, а потом снова ему в глаза. Он вообще понимает, что дает мне оружие и я могу им воспользоваться. Вместо того, чтобы обрезать нитку вонзить ему в шею. Медленно взяла нож и посмотрела на пульсирующую венку на горле. Если ударить сильно он тут же истечет кровью. Мне даже не нужно рассчитывать силу удара. Его руки стиснули мои бедра и придвинули меня ближе. Так резко, что я тихо охнула, почувствовав промежностью твердость внизу. Сильнее сжала нож. И в ту же секунду он жадно прижался губами к моей шее. Неожиданно, невыносимо алчно, захватывая ртом кожу, прикусывая зубами, мнет мою спину, а язык чертит мокрую дорожку от ключицы вверх к мочке уха.

— Если ударишь сильно, то возможно даже убьешь с первого раза. Давааай, — поцелуями от плеча вверх к моей скуле и снова к шее, ладонь ложится на грудь и меня выгибает от невыносимого наслаждения чувствовать его ласку снова. — второго такого шанса я тебе не дам. Хочешь убить — убей.

А сам потирает сосок, сжимает его так, что я чувствую слабость во всем теле.

— Ведь я не пожалею, Альшита, выпью тебя до дна, разжую в крошево, сожру все в тебе и…выплюну. Убей сейчас и станешь свободной.

— Значит такова моя доля. Не мне решать кому жить, а кому умирать.

Отрезала нитку и отшвырнула нож и в ту же секунду он набросился на мой рот. Меня еще никто и никогда так не целовал. Не сжирал губами, все мои поцелуи казались мне теперь жалкими попытками, какими-то совершенно дешевыми подобиями поцелуев. Никто не мог вот так: властно, дико, с каким-то исступлением, терзая, поглощая, выпивая мою волю, страх, отчаяние. Мое сердце билось тяжело под ребрами, причиняя боль каждым ударом, мне хотелось стонать, меня скручивало какой-то жуткой первобытной потребности подчиниться его губам, в мой мозг врывались такие жаркие фантазии, о которых я даже не подозревала. Не думала, что могу вот так отреагировать на поцелуй. Я представляла себе, как он перевернет меня и…я не знала, что будет потом. Точнее, конечно же с точки зрения физиологии все знала, но как именно это будет…как тогда, когда он ласкал меня?

— Правильно, маленькая снежная королева, кому жить, а кому умирать решаю яяяяя, — впиваясь снова в мои губы, вбиваясь языком глубже мне в рот, жадно сплетая его с моим, обвивая и извиваясь у меня во рту. Я целовала его вздрагивая от невыносимой чувствительности во всем теле. Не подозревая, что мое тело способна на такое безумие. Сжал мои груди, почти грубо, царапая ногтями больших пальцев соски, вдавливая их и сильно сжимая, заставляя меня взвиться от адского желания позволить ему все, стиснула его торс коленями и невольно двинулась вперед, вздрогнула от трения промежностью о его эрекцию. Меня ослепило осознанием, что я хочу его. Хочу его сильно, до исступления. И это отрезвило. Сбросило вниз с того самого аттракциона. Я ведь умру. Он даже не скрывает. Использует и убьет меня. Впилась в его волосы и отстранилась от широко раскрытого рта Аднана, избегая его мокрых и горячих губ, которыми он искал мои, привлекая меня к себе за затылок.

— Не надо, — выдохнула ему в рот.

Стиснул мои волосы, тяжело дыша, дрожа всем телом и обливаясь потом.

— Думаешь это сработает твое не надо? Или твое нет?

Всматривается мне в глаза своим темным бешеным взглядом и впиваясь в мою поясницу двигает меня по своей эрекции вверх и вниз. Заставляя млеть и цепляться за его голые и сильные плечи.

— Меня не волнует, чего ты хочешь, меня волнует, чего хочу я. А я хочу тебя трахать. И это случится быстрее чем ты думаешь случится по-хорошему или по-плохому. Случится больно или так что ты из-за оргазмов будешь согласна подарить мне даже свою боль. Ты выбираешь плакать от удовольствия или от наслаждения, а я выберу, когда, где и как.

— Это насилие, — прошептала ему в губы.

— Конечно насилие. А кто сказал, что я не буду тебя насиловать, Альшита? Кто сказал, что я не использую каждое отверстие на твоем теле так, как этого хочется мне? Ты моя. Все в тебе принадлежит мне и я могу иметь тебя самыми извращенными способами.

Толкнулся членом заставляя почувствовать его сильнее, а потом стиснул меня и проник рукой мне между ног. Это было неожиданно, особенно когда вдруг резко проник в меня сразу двумя пальцами. Одним ударом. От боли я широко распахнула глаза и зашлась в немом стоне.

— Мой член больше чем мои пальцы, Альшита. И я могу разорвать тебя на куски.

Не шевелится, а у меня от муки щиплет глаза.

— Не зли меня. Твое упрямство будит во мне зверя. Мне хочется и нравится причинить тебе боль.

Вытащил из меня пальцы, поднес их к моему рту.

— Открой.

Надавил на подбородок.

— Оближи. Пусть они станут мокрыми.

Дрожа от страха и глотая слезы от неожиданного нападения, я облизала его пальцы со своим запахом и вкусом.

— Намочи их сильнее. Давай.

И снова скользнул мне между ног, я напряглась, а он не входил только гладил вверху осторожно очень медленно, размазывая влагу по клитору и удерживая меня за затылок. Постепенно под его пальцами стало тепло. Потом горячо и я с ужасом поняла, что там нарастает покалывание, как что-то нагнетается внутри. Пальцы скользнули к входу, потерли и медленно вошли, усиливая напряжение и пульсацию, заставляя сжаться вокруг них тесным кольцом, задыхаясь от возбуждения и ненависти к себе.

— Те же пальцы, Альшита. Их два. Они могут заставить тебя кончить, а могут заставить орать от боли. Запомни — ты выбираешь.

И сбросил меня со своих колен, встал в полный рост и подхватил свою джалабею.

ГЛАВА 13

Я крепко спала, когда услышала крики за пологом шатра, даже не крики, а дикие вопли боли и отчаяния. Кричал мужчина хрипло, рвано. Сон тут же испарился, и я подползла к двери, несмело выглядывая наружу.

— Пощади, Аднан, пощади меня! Я всего лишь гонец. Меня послали к тебе. Гонцов не убивают.

— Гонец говоришь? Что ж ты гонец с винтовкой за насыпью делал? Послание с пулей передать хотел? Вставай с колен, падаль. Умри как мужчина.

Я видела, как Аднан щелкнул хлыстом в воздухе, и мужчина стоящий на четвереньках шарахнулся назад, падая на спину и закрывая лицо. Ударил. Я даже не сомневалась пальцы несчастного окрасились красным, а у меня внутри все перевернулось.

— Я смотрел сколько вас здесь. Я бы не выстрелил. Меня послали сказать, что, если девку белую не отдашь брата твоего Камаля оскопят и продадут Шадану. Зейд честный обмен предлагает девку на Камаля и его людей.

У меня дух перехватило, я горло двумя руками сжала, тяжело дыша и глядя в пустое пространство широко распахнутыми глазами. Зачем я так кому-то нужна? И стало страшно, что отдаст. Но в то же время другой голос подсказывает, что разницы никакой нет и там, и там меня ждут насилие и смерть. И понимание, что я все же надеюсь, что с ибн Кадиром было бы иначе…Он не такой, как они все…он особенный. Бред! Он животное, зверь в человеческой плоти он меня не пожалеет, а то и будет безжалостней любого другого хищника в этой пустыне. Глупая надежда на самом деле. Внутри все похолодело в ожидании ответа…

— Ты правда считаешь это честным обменом. Шармуту поменять на моего брата?

— Да. Это честный обмен. Асад ее хочет себе. Он бы заплатил за нее, но вряд ли ты согласишься продать свой подарок.

Несколько секунд тишины. И у меня внутри вместо секундной стрелки набатом стучит собственный пульс. Аднан схватил за шиворот мужчину и поднял его в воздухе, удерживая за грудки.

— Условия обмена?

— Я… я увожу пленницу, а ваш человек забирает Камаля там, где я скажу. Пока вы доедете до места назначения я тоже достигну своего отряда.

— Если ты лжешь — я убью вас всех и мне будет плевать на последствия.

— Асад всегда держит свое слово.

Аднан разжал пальцы и пленный упал в песок подняв, облако пыли.

— Давай координаты. Где мой брат?

— Вначале я хочу получить женщину.

— Условия ставишь не ты.

— Конечно не я. Но я пытаюсь выжить, и поэтому мне нужны гарантии. Я увезу женщину. Если ты меня обманешь я просто перережу ей горло.

Аднан повернулся к Рифату и зычно сказал:

— Приведи русскую и отдай этому.

Сердце болезненно сжалось. Резко. Так, словно меня ударили в солнечное сплетение. Я всхлипнула и замерла….осознание не приходило совершенно. И даже когда Рифат пришел за мной я впала в состояние транса. Я не сопротивлялась. Да и зачем? Это ни к чему не приведет. Они все равно поступят по-своему. Глупая идиотка на что я вообще надеялась?

— Вставай. Пошли. Я знаю, что ты понимаешь арабский.

Вблизи лицо прихвостня Аднана казалось более молодым, это борода добавляла ему годы. Но взгляд черных глаз исподлобья оставался таким же неприятным. Я ему не ответила. Только встала с пола и позволила себя вытащить наружу. Рифат связал мне руки за спиной и подтолкнул в сторону низенького мужчины, который смотрел то на меня, то на Аднана.

— Откуда я знаю, что это она? Пусть снимет с головы платок.

Аднан кивнул и Рифат содрал с меня куфию. Обернулись все. Как и обычно всегда реагируют на мои волосы. Только если в моей стране на них реагировали удивленным презрением, то здесь я увидела суеверное восхищение. Кто-то даже тихо пробормотал:

— Не все чисто с этой женщиной. Пусть ее уводят. Беду она нам принесет.

Бросила взгляд на Аднана и он пристально посмотрел мне в глаза. Не отвел их в сторону и не опустил. Он не испытывал ни малейших угрызений совести, сожалений или сомнений. Просто наблюдал, как мужичок дернул меня за веревку.

— Лезь в седло, — рявкнул мне в лицо, — пошла!

Всю свою злобу после испуга за свою шкуру он сейчас выплескивал на меня. Я карабкалась в седло пока Аднан не кивнул Рифату и меня не подсадили. Посланник Асада взобрался сзади.

— Умное решение, сын Кадира, достойное правителей долины смерти. Асад всегда говорил, что ты достойный противник и он восхищается тобой.

— Не льсти. Это уже ни к чему. Передай Асаду, что при первой же возможности я вспорю его толстое брюхо и надену кишки ему на шею.

— Передам слово в слово. Наби отличный гонец.

Наверно полное осознание пришло ко мне, когда он пришпорил коня, я пнула его локтем в живот и, упав в песок, тут же поднялась с колен на ноги и бросилась к Аднану.

— Не отдавай меня…Аднан, не отдавай.

Стоит и с места не двигается, смотрит на меня без единой эмоции на смуглом лице, только глаза зеленые сверкают и тухнут, как у дикого зверя перед нападением.

— Я могла бы…я могла бы покориться тебе. Я хотела покориться …хотела принадлежать тебе.

— Будешь принадлежать Асаду. Какая разница?

Меня схватили и потащили обратно к лошади Наби.

— Есть разница…я хотела быть твоей. Твоей, Аднан.

Я впервые произнесла его имя. Впервые, обращаясь к нему.

— Желания далеко не всегда исполняются.

И снова прямо в глаза этим пронзительным изумрудом, который режет похлеще алмаза и от чего-то становится больно осознавать, что он так легко отдал меня кому-то…

— Ты расстался со мной быстрее, чем твои слова растворились в бесконечности.

Он отвернулся и уже не смотрел как меня снова затащили в седло.

* * *

— Еще одна подобная выходка и я потащу тебя следом за моей лошадью. Если думаешь, что представляешь ценность ты ошибаешься. Я мог бы везти тебя и мертвой. Асад все равно перепродаст тебя в Кению или Танзанию по частям. Где за один палец, такой как, ты отвалят несколько тысяч зелени. После того как оттрахают во все отверстия всем отрядом и ты надоешь самому Асаду.

Тяжело дыша я смотрела вперед и старалась унять дикое сердцебиение. За каких таких как я…за альбиносов? Так я не альбинос. Я просто светлее других. Он обманул Аднана?…Когда мы отъехали на приличное расстояние он вдруг начал шарить у меня по телу рукой.

— А ты сочная сучка, очень сочная. Наби давно не имел сочных сучек. Наби вообще давно никого не имел.

Направил коня к кустарнику и спрыгнул с седла, дернул и меня за подол джалабеи, так что я упала в песок навзничь на спину. Улыбаясь ртом без двух нижних зубов, он принялся развязывать тесемки своих шаровар.

— Ляг на спину и раздвинь ноги. Будь послушной и Наби вознаградит тебя. У меня есть сахар и даже несколько конфет. Я буду ласковым и нежным. Тебе понравится. Когда-то я был завидным женихом.

Я быстро поползла назад, но он дернул меня за веревку к себе, заставляя захрипеть от боли и от резкого удушья.

— Будешь сопротивляться я отымею тебя своим ножом, а потом членом, как трахают в наших деревнях русских шармут, перед тем как закопать в песок.

Меня передернуло от ужаса, и я лихорадочно озиралась по сторонам и с отчаянием понимала, что все. Это конец мне ничто и никто не поможет.

— Ты еще девочка? Ибн Кадир имел тебя? Покрывал, м? Отвечаю, сука.

Упал на колени надо мной, а я закричала, отбиваясь от него ногами.

— Ах ты ж тварь.

Полоснул меня лезвием по руке, навалился сверху, схватив за волосы и придавливая к песку.

— Раздвигай ноги, Наби тебя отымеет. Наби не самый худший вариант, а может и лучше Асада. Если понравишься Наби спрячет тебя и пусть эти передерутся между собой. Красиваяяя. Не зря все говорили ему что ты красивая.

Ты будешь стоить тысячи долларов. Но вначале тебя поимеет Наби.

Схватился за ворот моей Джалабеи в попытке разорвать и в этот момент я увидела, как его глаза застыли и широко распахнулся рот, а потом из него на меня хлынула кровь. Я закричала, дергая ногами и сбрасывая с себя тело, а когда Наби упал увидела в его спине нож.

А потом и услышала топот копыт…встала с песка, пошатываясь, и чувствуя, как по мне стекает кровь этого ублюдка, а ноги все еще предательски дрожат. Смотрела как приближается всадник и как дрожит и плавится его силуэт в первых лучах солнца. Спешился, пнул ногой тело Наби и подошел ко мне, схватил за лицо и долго смотрел мне в глаза.

— Я хочу тебя покорную, Альшита. Покорную во всем.

А я нагло посмотрела ему в глаза чувствуя, как все еще скручивает в узел желудок и неприятный осадок заставляет пересыхать горло от пережитого страха.

— Срок предложения истек.

Усмехнулся и рывком привлек меня к себе, опутал своими сильными руками, зарываясь в мои волосы на затылке.

— Тогда я заставлю тебя быть покорной. Мне нравятся оба варианта.

Снова провел ладонью по моему лицу от лба к подбородку.

— Твои братья…они…

— За ними поехал Рифат. Я надеюсь они живы. А если нет, то значит такова их участь. Я не испытываю жалости к пленным.

Потом вдруг провел пальцами по моей скуле. Трогая ссадину после удара кулака Наби. Брови сошлись на переносице и взгляд стал острым, цепким, убийственно пронзительным. Иногда…от его взгляда хотелось кричать настолько он был невыносимым. Потом вдруг наклонился над телом Наби и выдернул из его спины нож. Вытер о его джалабею, продолжая смотреть мне в глаза.

— Зачем сказала, что хочешь быть моей? Чем я лучше Наби или Асада?

Покрутил лезвие в руке привлекая мое внимание.

— Ты не лучше их.

— Мне хочется отрезать тебе язык, Альшита. Если бы ты молчала ты была бы бесценной…но я собираюсь научить тебя пользоваться им чтобы ублажать твоего хозяина. Отвечай — почему я?

От его слов вспыхнули щеки и мне даже показалось, что все лицо пошло красными пятнами. Когда он говорил Ублажать» у меня начинало сильнее биться сердце.

— Не знаю…

— Знаешь. Говори!

— Я уже сказала. Нет никаких причин, кроме той что я тебе назвала.

— Есть. Ты прекрасно знаешь, что рядом со мной ты останешься в живых и тебе ничего не угрожает. Я дал тебе эту уверенность.

Наклонился к моему лицу:

— Но я же могу и забрать.

— Почему ты приехал за мной?

— Я так захотел.

* * *

— Асад этого не простит. Честный обмен девку на Камаля. Что ты вцепился в нее, Аднан? Я никогда не видел тебя таким.

Аднан удерживал коня, нетерпеливо перебирающего стройными ногами, взбивая песок, а Рифат смотрел на своего друга и господина сверкающими глазами. Не первый разговор между ними, не первая перепалка, но в этот раз Рифат вовремя не заметил того, как сверлит его взглядом предводитель, на то, как сжались руки в кулаки.

— Я поеду за Альшитой, а ты за братом езжай, смотри в ловушку не попадись я думаю Асад давно им головы срубил. Абдула рассказывал мне, как ублюдок этот вырезал целую деревню вместе с его семьёй, а потом чучела, набитые соломой, на своих променял. Нет у подонка понятий о чести. Острожен будь. Мне каждый воин на счету сейчас.

Намеренно не ответил ни на один из вопросов. Обошел тему, игнорируя то что сжирало главного помощника и его вторую руку с тех пор как появилась в отряде эта девка от которой одни беды.

— Альшитой? Даже так? Не думал, что ты дашь ей имя так скоро.

Усмехнулся и отпил из фляги воду, вытер мясистые губы тыльной стороной ладони. Если бы это касалось любой другой Аднан бы не испытал этого ощущения досадливой злости, когда не хочется, чтоб трогали нечто очень сокровенное внутри него, хрупкое и до безумия красивое. Чтоб даже не заподозрили, что оно там есть… и он пока не знал, как оно называется. Даже Рифату было не позволено лезть в душу настолько глубоко.

— Я сам не думал. Дорога она мне. Моя она. Все. Встречаемся за каньоном и едем в деревню.

— А к Зареме не торопишься?

Аднан вскинул голову и посмотрел на Рифата из-под сдвинутых бровей да так, что тот невольно взгляд отвел. Это было слишком. Слишком даже для настолько близкого человека.

— Что это ты о Зареме вспомнил?

— Первая и единственная жена. Ждет тебя, тоскует. В Каир не собираешься, Аднан?

— Может ты меня решил поучить верность блюсти или о нравственности моей печешься?

— Только свадьбу отгуляли жена молодая, красивая, влюблена в тебя.

— И?

Аднан вздернул одну бровь и чуть прищурил миндалевидные глаза.

— Я так понимаю ты хочешь стать моим евнухом?

Схватил друга за перевязь и потянул к себе, едва не сдернув с седла.

— Послушай, меня, Рифат, и послушай очень внимательно, потому что больше я повторять не стану. Никогда не лезь туда, куда тебя не просили. Никогда не указывай мне как поступать и запомни тебя не касается кого я трахаю, как и когда. Твоё дело проследить, чтоб мне не мешали это делать там, где я захочу и с кем захочу. Еще раз ты позволишь себе сунуть свой нос не в свое дело, а в особенности в мои отношения с женщинами — я оскоплю тебя и сделаю своим евнухом. Тогда ты будешь присматривать за тем, что тебя так волнует. Знай свое место.

Рифат побледнел до синевы и выпрямился в седле, словно застыл или превратился в камень.

— Мы друзья. До того момента пока ты держишь дистанцию. У меня нет сантиментов ни к кому: ни к друзьям, ни к родне. Каждый получает по заслугам.

— Из-за русской шармуты, брат? Из-за нее ты сейчас вонзаешь в меня каждое слово, как кинжал?

— Из-за того, что ты не уважаешь мой выбор, каким бы он ни был. Ты не рядом со мной, а по другую сторону баррикад. Ты где-то рядом с собой. В дружбе нет каждый сам за себя…

— Я за тебя, брат! Я ради тебя сдохну, и ты знаешь об этом.

— Постарайся ради меня не сдохнуть — эта заслуга будет намного ценнее.

Разжал пальцы и ударил коня по бокам. Его сейчас волновала только она. Все исчезло и стерлось, ушло на второй план. Он мысленно отсчитывал насколько они удалились и сколько времени потребуется, чтобы ее догнать. Белокожая ведьма свела его с ума своим телом, запахом и глазами цвета ночи. Он хотел ее до дикого покалывания в паху и пульсирующей боли в висках. Хотел ее не только телом. Он хотел ее мозгами. Ее бесстрашие и непокорность заводили ибн Каира до искр, поджигающих кожу. И когда умоляла не отдавать сердце раскрывалось, как изрезанная рана раскрывается и сочится алой кровью, ему нравилось слышать каждую мольбу ее голосом…одно лишь разочаровывало — он знал почему она просит. Умная маленькая игрушка прекрасно знает, что рядом с ним у нее есть шансы на выживание. И она пытается спасти свою белую драгоценную шкурку любым способом. Одно настораживает — почему Асад так настойчиво пытается отыскать девчонку и вернуть? Зачем она ему? Если он ее даже не видел? Неужели из-за необычной внешности рабыни?

Пока мчал во весь опор за жалкой пресмыкающейся тварью, решившей, что ему удалось заключить сделку века, думал о том, что, если мразь только тронет ее — он разрубит его на части. А когда увидел коня в стороне и барахтающегося ублюдка, а под ним свою Альшиту, ярость вспыхнула огненной пеной. Смерть. Мгновенная. Здесь и сейчас.

От одной мысли, что кто-то ее касается у Аднана все тело сводило судорогой похожей на предсмертную агонию и внутри разливалась ядовитая желчь.

Не представлял, что кто-то вроде жалкого плебея Наби посмеет тронуть. Рассчитывал, что успеет догнать, но чертов уродец свернул с маршрута и явно не торопился отвезти свой трофей тому, для кого он предназначался. Хотя. После того как Аднан отдал ее сам разве он нее имел право делать с ней все что захочет?

И все взревело внутри — не имеет. Взревело надсадным хриплым рыком его собственным голосом. Никто не может даже смотреть на нее, думать о ней и называть ее имя вслух. Для них она бесполое ничто. И каждого, кто осмелится он казнит лично. Похоть грязного ублюдка заставила Аднана озвереть от ярости. И он убил гонца…а не должен был. С этого момента начался отсчет прежде чем Асад нанесет ответный удар…из-за Альшиты скоро развяжется самая кровавая война в долине смерти.

И вдруг пришло в голову осознание, что ему надоело ждать…надоело смотреть на нее и сатанеть от дикого желания обладать ее телом.

Он хочет пронзать своей ноющей от возбуждения плотью, сминать, оставлять следы своих пальцев и врываться в нее, дать волю желанию, которое снедало все эти бесконечные дни и длинные, как тысячелетия, ночи. Но останавливало это едкое желание заполучить не только тело…он хотел въестся в ее мозги, заставить ее повторять про себя его имя. Аднан ибн Кадир мог заставить лечь под себя любую из женщин. Связать, растянуть между столбами или приказать своим людям подержать непокорную и разодрать каждое отверстие на ее теле. Но он любил, чтоб они приходили к нему сами. Опускались на колени и смотрели преданными глазами в ожидании ласки. Его покорные зверьки, которых он заставлял извиваться от удовольствия и жалобно выстанывать свое имя. Иногда они кончали собой после того как он бросал их. Нет, ему это не льстило…у него это вызывало чувство разочарования. Не в себе — в них. Смерть выбирают слабаки, если только нет веской причины сделать такой выбор.

Он думал, что проучит девчонку, а на самом деле проучил себя самого, потому что даже не предполагал, что испытает это мерзкое чувство недолгого бессилия и беспомощности, пустоты рядом с собой в седле и пустоты внутри себя.

Зато, когда она находилась рядом, в нем просыпалось что-то мощное и неподвластное контролю к которому он привык. Каждая его эмоция и сказанное вслух слово всегда были четко обдуманы, взвешены, а с ней он не держал себя в руках. Она словно дергала невидимую ниточку и срывала его с контроля.

Навстречу мчался Рифат с непокрытой головой, гнал коня во весь опор.

— Ловушка. В каньоне засада — все убиты. Махмуд и его женщина мертвы, как и твой брат. Они просто ждали, когда мы уедем или среди нас есть крыса.

* * *

Голова Камаля и трех его людей лежали на песке перед ибн Кадиром. Все воины смотрели в песок, но не на своего предводителя. Аднан долго молчал, молчали и они, не смея нарушить тишину.

— Где тела?

— Вместо тел была солома, как ты и рассказывал. — негромко сказал Рифат и только он и осмелился поднять взгляд на Аднана.

— Едем в деревню. Оповестить семью, похороны завтра на рассвете. Рифат, узнай когда должен идти обоз Асада — мы его встретим в лучшем виде. Ты, Джафар, поезжай к Назиму пусть даст своих людей.

Метнул взгляд на Рифата.

— Пора показать кто здесь хозяин.

— Ты развяжешь войну, Аднан.

— Ублюдок убил моего двоюродного брата и моих людей. Он нагло поглумился над их телами и нашей скорбью по погибшим. Он будет наказан.

ГЛАВА 14

Наконец-то мы приехали. Куда-то. В место, которое и Аднан, и его люди называли деревней. Конечно именно мне было очень трудно назвать ЭТО деревней. Для меня все было больше похоже на цыганский табор из старых фильмов и то не совсем. Ничего подобного я никогда раньше не видела. Множество домов, сколоченных из фанеры, досок, каких-то палок. Напоминает трущобы или халабуды, сараи. Это даже не нищета — это хуже, чем нищета. Увидев это поселение, я откровенно ужаснулась. Едва мы въехали в поселение к нам выбежали старики, женщины и дети, они встречали воинов громкими криками, хлопали в ладоши и даже пританцовывали.

Все это напоминало какой-то фарс или декорации. Место казалось диким и каким-то бутафорским, я не верила, что люди могут жить в подобных условиях. Но они действительно здесь жили. Откуда-то доносилась музыка и я слышала звук работающего генератора. Когда спешился Аднан все смолкли и учтиво склонили головы. Затем одна из пожилых женщин провела меня в «дом» после того, как ибн Кадир кивнул ей, а потом посмотрел в мою сторону. Ни одного вопроса она ему не задала, как и не обмолвилась со мной ни одним словом. Вся укутанная в черное с закрытым наполовину лицом она пугала меня одним своим видом.

Мы зашли в самое дальнее сооружение. Женщина переступила порог и оглянулась на меня, кивком приглашая войти. У меня не поворачивался язык назвать это домом, но тем не менее он таковым и являлся по крайней мере для них. Когда я рассмотрела сооружение изнутри то почувствовала некое облегчение стены завешаны разноцветными коврами поверх козьих или бараньих шкур и пол устлан дорожками. Посередине комнаты раскиданы подушки и лоскутные одеяла. Не беспорядочно, а очень аккуратно. Вдоль стен стоят стеллажи я даже не знала, как именно все это назвать с своеобразными глиняными вазочками и кувшинами.

Так же, не говоря ни слова, она ушла и оставила меня одну. Пока я рассматривала забавные вещицы и сувениры из бисера и глиняных бусин несколько бедуинов занесли чан, наполненный водой, поставили у стены и молча вышли, а я, недолго думая, скинула с себя всю одежду и влезла в него. Это было райское наслаждение, нечто совершенно необъяснимое, непередаваемое, расчудесное как сама мечта. Вода пахла какими-то травами и пенилась. Видимо в нее уже добавили мыло или какую-то пену. Впрочем, это не имело никакого значения мне эта вода казалась прекрасней всего что со мной произошло за всю мою жизнь. Я вымыла волосы, встала во весь и растерла тело своей же куфией потому что мечтать о мочалке даже не приходилось или может она лежала где-то здесь вместе с мылом, но я б ее все равно не нашла. Шрам после ожога на груди полностью затянулся и стал розово-белым. Аккуратная каллиграфическая латинская буква «А». Я потрогала ее пальцем и даже обвела. Вспомнила какую боль и ужас пережила, когда на мне ее выжгли и содрогнулась всем телом…внутри опять поднималось это уже знакомое чувство протеста, что никто не имел права так поступать с человеком. Никто не мог наносить на его тело знаки принадлежности, как на шкуру скота тавро. У меня тот самый пресловутый Стокгольмский синдром раз я простила ибн Кадира за это и позволяла ему к себе прикасаться, позволяла делать из себя животное. И в то же время вспоминался каждый раз, когда он спасал меня…выдирал из чьих-то лап.

«Конечно спасал ведь ты его любимая игрушка, в которую он даже не успел поиграть».

В этот момент за пологом раздался чей-то крик, и я тут же окунулась в воду по самый подбородок.

— Я просто проходил мимо. Нес ковер господину Рифату. Я ничего не видел. Аллахом клянусь.

— Поганый лжец еще раз поклянешься, и я отрежу тебе язык.

— Пощади, прошу. Не наказывай. Я ничего не видел. Я не успел…

— Выбирай правый или левый? Если не выберешь я выколю оба!

— Пожалуйста…не надо. У меня только недавно сын родился…я в город езжу работаю, чтобы семью кормить пятеро ведь у меня. Ты же знаешь жену мою Абиду дочку бен Гафура. Прошу тебя, о мой великодушный господин, пощади. Я ничего не успел увидеть. Умоляю тебя!

— Правый или левый? Каким глазом смотрел на мою женщину?

Тяжело дыша смотрела перед собой впившись в края чана и чувствуя, как сжимается сердце. Я уже поняла, что там происходит. И поняла, что именно заставляет выбрать Аднан. Вылезла из чана, натянула на мокрое тело грязную джалабею и выбежала наружу. Перед Аднаном на коленях стоял мужчина, он то молитвенно складывал руки, то пытаясь схватить ибн Кадира за край штанов. Но тот оттолкнул от себя мужчину и схватив его за затылок направил лезвие ножа ему в лицо.

— Правый или левый?

— Аднан, пожалуйста, не надо.

Обернулся и я пожалела, что вообще родилась на свет, что вообще существую. Бешеный взгляд, совершенно невменяемого безумца.

— Вон пошла! — взревел так, что я от страха чуть не упала и забежала обратно в шалаш. Так и стояла, прижав руки к груди и тяжело дыша.

— Левый, — обреченный хрип и крик от которого кровь в венах застыла, я сама беззвучно закричала и закрыла рот обеими руками. Он все же чудовище. Жуткое, безжалостное и жестокое чудовище. Только кажется благородным, а на самом деле это лютый зверь и узурпатор, который получил в свои руки власть и творит что попало. Когда он вошел в шалаш и швырнул окровавленный нож на ковер. Я попятилась назад так и зажимая рот двумя руками. К горлу подступила тошнота от понимания, что он только что этим ножом совершил.

— Никогда и ничего не делай без моего ведома, Альшита. Кто говорил тебе принимать ванну?

Я молчала и смотрела на его лицо с этим страшным взглядом, который резал пострашнее его кинжала.

— Вода была приготовлена на вечер.

Сделал шаг ко мне, а я в ужасе выставила вперед руку.

— Наши женщины не снимают с себя всю одежду, когда принимают ванну во избежание быть увиденной кем-то кроме своего мужа. Ты должна была дождаться меня, но ты как всегда поступила по-своему.

Сделал еще один шаг ко мне.

— И если бы ты не решила вмешаться, то я бы пощадил этого несчастного идиота, потому что ты мне не жена, а моя шармута.

Еще два шага, и я прислонилась к стене, тяжело дыша и перебирая мокрыми босыми ногами на месте.

— Из-за тебя он лишился левого глаза…потому что ни одна шлюха не будет диктовать мне как поступить с тем, кто посмел проявить неуважение к моим вещам, а значит ко мне.

Остановился напротив меня и схватил мое лицо за подбородок.

— Тебе принесут новую чистую одежду и еду. Сиди здесь и не высовывайся. Я наведаюсь к тебе вечером перед ужином.

— А…а что делать мне?

Тихо спросила и осмелилась посмотреть в глаза.

— Ждать меня.

— Покажи мне деревню…я хочу видеть, как ты живешь?

Усмехнулся и сжал мой подбородок сильнее. Мне нравилось и в то же время очень сильно пугало, когда мы оставались наедине и Аднан был настолько близок ко мне.

— Я здесь не живу, но я сюда приезжаю. Мой дом в Каире…возможно, ты скоро его увидишь, если до этого не разозлишь меня, и я тебя не убью.

Звучало довольно обнадеживающе, но не настолько, чтоб напряжение отступило.

— Я хочу, чтоб ты была покорной этой ночью…посмотри на меня.

Заставил поднять голову и заглянуть в его невыносимые зеленые глаза.

— Я хочу сделать тебя своей.

— Шармутой?

Это вырвалось само, неожиданно, потому что крутилось на языке и жгло горло с того момента, как он снова меня так обозвал.

— Не важно кем…Альшитаааа…это не имеет никакого значения в данный момент. Ты как чистый лист, на котором я собираюсь рисовать.

— Рисовать или пачкать грязью?

Улыбка пропала с его лица, и он стиснул мои скулы с такой силой, что на глаза навернулись слезы.

— Ты девка, которую везли продавать в бордель, подаренная мне. Шлюха, которая стоила копейки. Ты считаешь, что ты слишком чистая для меня?

Тяжело дыша смотрела ему в глаза и чувствовала, как внутри поднимается ненависть яростная и клокочущая, как бурлящая лава.

— Да или нет?

— Да!

Оскалился мне в лицо, заставив невольно дернуться всем телом.

— Значит такова твоя участь потонуть и захлебнуться в грязи. Тебе уже никогда не отмыться, Альшита.

— Настя! — чувствуя, как слезы катятся из глаз, — Меня зовут Настя!

— Ты разве не поняла? Мне плевать как тебя звали. Своим вещам и животным я сам придумываю имена или клички. И впредь если осмелишься принять ванну раньше меня я окуну тебя в помойную яму.

* * *

Я слышала, как издалека доносится музыка, ритмичные удары по табле* вместе со звоном риков* мужские голоса и смех…женский. Довольно странно было себе представить, что бедуинские женщины будут смеяться там среди мужчин, но себе больше ничего не представляла я с ужасом ждала ночи, когда вернется Аднан и заставит меня быть покорной, как он сказал.

Только я не стану такой, как он хочет, а значит, возможно, не переживу эту ночь. Нет, я не думала о том, что Аднан меня убьет…но меня убьет насилие над моим телом, я не смогу этого пережить. Меня это сломает и от Насти уже ничего не останется. Она не сможет поднять голову и прокричать в лицо бедуина свое имя с такой вызывающей гордостью, как сегодня. А если я больше не смогу быть Настей….зачем мне вообще быть?

Я ходила по комнате измеряя ее углы шагами, прислушиваясь к тому, что происходит снаружи и к лаю собак где-то вдалеке. Ко мне вошла какая-то женщина и расставила по полу свечи в глиняных подсвечниках. Она двигалась бесшумно и не смотрела на меня, а когда я ее окликнула даже не повернулась ко мне, а пулей выскочила из помещения и даже не прикрыла за собой своеобразную дверь. Если б она была христианкой, то, наверное, перекрестилась бы в ужасе…они знают кто я вот и относятся ко мне так презрительно. Потому что я продажная девка для мужских забав и недостойна их взглядов я уже молчу о том, чтобы заговорить со мной. Это ранило намного сильнее жестоких слов Аднана. Хотя, чем уже можно ранить пленницу, рабыню без имени и прошлого, которая не имеет права даже слово сказать только смириться со своей участью. Но самое страшное — это потерять уважение к себе, потерять свои воспоминания о доме, маме и об отце, о своей семье. Отречься от них. Лучше смерть…Не увидит он от меня покорности, не дождется, чтоб на колени стала и голову опустила, как их женщины. А принудит — руки на себя наложу.

Снаружи продолжала доносится музыка, смех и голоса. Женщины хохотали вызывающе громко и мне до зуда было любопытно, что там происходит. Я выглянула за приоткрытую дверь и прикрыв голову и лицо куфией вышла из шалаша. Прокралась у стены и затаившись посмотрела, что там происходит у костров. В начале не поверила своим глазам — на помосте, сколоченном из досок и обложенном кирпичом танцевали полуголые женщины в прозрачных шароварах, мужчины отбивали очень ритмичную мелодию, а женщины призывно крутили бедрами, выплясывая «танец живота» и позвякивая сагатами*3. Так вот как они развлекаются здесь в пустыне. И эти женщины явно не жительницы деревни. Тогда откуда они здесь взялись? Осмотрелась по сторонам и в глаза бросилось несколько джипов, стоящих под навесом. В контрасте с окружающей меня нищетой это вызывало шок, но я уже начала привыкать, что здесь все совсем не такое, каким кажется на первый взгляд. И бедуины возможно далеко не бедные люди, просто ценности и приоритеты у них совершенно другие, как и менталитет…это не значит, что мне не казалось все это дикостью, хотя в то же время возникало странное чувство внутри, как волнение и оно не утихало, а лишь набирало обороты. Особенно когда смотрела на мужчин у костра и увидела среди них Аднана. Он вальяжно развалился на подушках и курил кальян и даже издалека я видела его невероятно правильные черты лица и эту животную грацию, скрытую в небрежности движений, и я уже знала, как молниеносно двигается этот хищник и даже как профессионально он убивает.

Но сейчас Аднан был расслаблен он смотрел на выплясывающую перед ним девушку, она исполняла свой танец именно для него, крутилась вокруг, опускалась прямо в песок на колени, пощелкивая сагатами. Я не видела ее лица она скрыла его за прозрачной накидкой, но я видела ее гибкое смуглое, полуобнажённое тело. Каждое движение пронизано эротизмом и чувственностью. И он смотрит на нее, усмехаясь и потягивая кальян, выпуская струйки дыма из своих очень полных, резко очерченных губ.

Внутри что-то едва ощутимо кольнуло, когда он склонил голову на бок, явно наслаждаясь танцем и сочным телом, которым трясли у него прямо перед носом. Танцовщица упала на колени, бешено вращая бедрами и потряхивая грудями, ее длинные волосы метались по песку, а спина изогнулась в красивую дугу. Мужчины что-то громко сказали и Аднан засмеялся, продолжая смотреть на девушку тем взглядом от которого у меня самой подгибались колени и мурашки шли по коже.

Что ж возможно ему не потребуется моя покорность этой ночью. Эта танцовщица удовлетворит все его потребности. Какая разница какую шармуту трахать русскую или египетскую, или откуда там ему их привезли. И вдруг увидела как он поднялся с подушек, передал трубку Рифату и отряхнув от песка шаровары прошел мимо девушки, которая протянула вслед ему тонкие, увешанные браслетами руки и направился ко мне. У меня тут же дух захватило с бешеной силой, и я метнулась обратно в шалаш, чувствуя, как сердце бьется где-то в самом горле, как сильно оно сжимается то в ужасе…то все в том же странном волнении. А еще там, на грани где ненависть сплетается в смертельной схватке с диким желанием снова почувствовать его руки на своем теле. Распахнул дверь и повернулся ко мне…уже нет той улыбки, с которой смотрел на танцовщиц, нет того взгляда …зато есть другой от которого сердце бьется с утроенной силой и дышать нечем становится. Прикрыл дверь и двинулся ко мне, срывая на ходу куфию и стягивая джалабею через голову, отбрасывая ее в сторону. Заставляя меня шумно втянуть воздух от одного взгляда на его мускулистое очень темное тело без единого волоска на груди, разрисованное орнаментом, переплетающимся в замысловатые узоры. Кожа лоснится, блестит в блеске от множества свечей, расставленных по полу. Приблизился почти вплотную и потянул за край куфии, открывая мое лицо у усмехаясь уголком невероятно чувственного рта. Неожиданно привлек меня к себе, взяв за руку чуть выше локтя.

— Что тебя больше смутило то что эти женщины танцевали для меня или то что ты подсматривала и нарушила мой приказ не выходить наружу без меня?

Смотрю на него снизу-вверх и кажусь себе какой-то маленькой, убогой, не похожей на тех танцовщиц…Так странно все это я вижу нищету, вижу, как живет его народ и при этом он все равно дает почувствовать насколько он выше меня и любого другого человека даже если бы тот был несметно богат.

И я против него ничто. Беспомощная и бесправная. И нет больше ни одного пути к отступлению.

— Я не подсматривала…мне хотелось выйти отсюда.

— Ты могла подождать меня, — а сам распускает мои волосы, расплетает косу, его пальцы неторопливые и очень проворные. Словно он не раз распускал женские волосы. — так что насчет покорности, Альшита?

Я ему не ответила…молча смотрела в ярко-зелёные глаза. Они казались мне ядовитыми и токсичными, они отбирали у меня желание сопротивляться и порабощали мою волю.

Вздрогнула, когда увидела, как темнеет его взгляд, превращаясь в из изумруда в мокрую листву дремучего леса или джунглей, где затаилась опасность. Он вдруг схватил меня за талию и посадил на один из стеллажей, опираясь на него обеими руками и выдыхая в мои дрожащие губы кипятком.

— Мне нужно наказать тебя за своеволие…каждый раз смотрю на тебя и понимаю, что должен три шкуры с тебя содрать и не могу. Что-то ты делаешь со мной, Альшита…что-то странное.

Его ладони заскользили по моим ногам, задирая подол джалабеи, по обеим сторонам от моих ног.

— Кожа гладкая…прозрачная и мои руки на ней черными пятнами. Как уголь на снегу.

Пальцы едва касаются кожи, вызывая дрожь во всем теле. Неправильную, ненавистную дрожь. Я не хочу ее испытывать по отношению к нему. Хотела отпрянуть, но он стал между моих ног и сильно сжал меня за поясницу, не давая увернуться или отпрянуть. Склонился вдруг к моей груди и прикусил сосок через ткань. От неожиданности я выгнулась назад, а он тут же обхватил мгновенно затвердевший кончик горячим жадным ртом и тут же ощутила, как что-то твердое уткнулось мне между ног и в низ живота.

Аднан потянул меня за волосы, заставляя прогнуться и запрокинуть голову назад, его губы и язык обжигали мою кожу, поднимаясь вверх, к ключицам, шее, подбородку, захватывая голодными губами кожу и покусывая, оставляя мокрые, зудящие от укуса следы, пока не набросился на мой рот, проникая в него языком, быстро, голодно, яростно и одновременно неожиданно касаясь кончиками пальцев влажной плоти внизу.

— Ненавидеть и вожделеть…трястись от страха и от желания заполучить от меня то что уже получала. Да, девочка-зима? Твой лед течет мне на пальцы.

Всхлипнула ему в губы, когда потер напряженный и пульсирующий узелок между набухшими складками плоти и услышала тихое рычание.

И тут же едкой волной протест…не покорюсь. Не стану его шармутой, не отдамся ему добровольно. Уперлась руками в его плечи и закричала:

— Нет!

От неожиданности он отпрянул, а я оттолкнула его от себя изо всех сил.

— Не течет! Я не хочу тебя всем своим естеством, я ненавижу все, что ты любишь, я чужая, мне не нравятся твои прикосновения, мне не нравишься ты…лучше умереть, чем стать покорной тебе.

Впервые я увидела, как побледнело, несмотря на смуглость его лицо, как вытянулись и заострились черты. Рот исказился в каком-то чудовищном оскале.

— А возьмешь насильно — я убью себя. Найду способ. Найду тысячи способов сдохнуть.

Тяжело дыша смотрит мне в глаза и я понимаю, что наверное именно так люди приговаривают себя к смерти…Он вдруг с рыком сгреб все что стояло рядом со мной на стеллаже и тряхнул его изо всех сил, замахнулся и я зажмурилась, услышала грохот и треск…а когда открыла глаза его уже не было в помещении.

Он вернулся под утро. Не один… с той самой танцовщицей. Я услышала ее смех и закрылась с головой тонким покрывалом, забившись в самый дальний угол.

Но я все слышала….слышала как она протяжно стонала и громко вскрикивала. Слышала его рычание и удары тела о тело. В нескольких метрах от меня. Он трахал ее. Не стесняясь моего присутствия, доказывая мне что я на самом деле ничто и никто… и меня попросту и нет вовсе.

Женщины громко вскрикивала, словно заходясь в стонах и всхлипах, а я смотрела в стену на узор ковра и чувствовала, как ненависть переплетается еще с чем-то до безумия ядовитым и разъедающим изнутри, как серная кислота. С чем-то намного сильнее ненависти и сильнее всего, что я когда-либо испытывала. Мне хотелось его убить…так же как и тогда в пустыне. Но сейчас мне это желание жгло глаза и я кусала губы, чтобы не позволить себе заплакать…

ГЛАВА 15

Меня разбудили громкие крики. Вопли, от которых кровь стыла в жилах и сердце от страха сжалось с такой силой, что я подскочила на подушках лихорадочно оглядываясь по сторонам. Глаза опухли от слез и теперь с трудом открывались. Я не помнила, как уснула…помнила только, что она ушла. Девка та-танцовщица. Он не оставил ее рядом. Но легче от этого не стало кислота внутри разлилась и продолжила жечь в груди под ребрами. Помнила, как Аднан вышел из хижины и слышала, как он о чем-то говорит с Рифатом, они собрались проверить северную дорогу у каких-то камней, а потом я видимо уснула.

Сейчас снаружи творилось что-то ненормальное, словно ад разверзся за хлипкими стенами сарая, и я в панике вначале бросилась к двери, но едва хотела ее распахнуть, как на нее кто-то навалился спиной с низким хрипом и через связанные между собой палки, просочилась кровь, она стекала на пол, собиралась в лужицу, а я пятилась назад, чувствуя, как вопль ужаса застрял прямо в горле, но закричать так и не могу, все клокочет внутри, адреналин зашкаливает и шипя носится по венам. Расширенными глазами смотрю на то, как темно-бордовая вязкая жидкость растекается по ковру и не могу избавиться от шокового оцепенения. Я с трудом понимала, что кричат там снаружи, но на деревню напали и я уже немного разбираясь во всем происходящем понимала, что скорей всего это тот самый Асад, который так хотел меня выкрасть, чтобы продать по частям мое тело. Месть за смерть его людей и за то, что меня ему не отдали и не променяли на воинов. Только от мыслей об этом не легче и я словно в дурном фильме, которые так любила смотреть моя мама и так хочется в ужасе забиться в угол, зажмуриться и кричать «мамочка, мне плохой сон приснился, спаси меня, мамочкааа». Стать вдруг маленькой и надеяться, что вот она войдет в комнату и включит свет, прижмет к себе укачивая и нет ничего на самом деле. Ни пустыни проклятой, ни бедуинов, ни бойни этой. В этом месте кошмары не кончаются они становятся только страшнее, смертоноснее, выматывающей. С каждым днем все глубже и глубже погружаешься в ад. И никакого света в конце тоннеля.

«Настенька, моя хорошая, ты чего испугалась? Мама рядом. Просыпайся, милая, открой глазки. Сон это. Слышишь? Просто сон дурной посмотри в окошко и скажи, как я тебя учила — куда ночь туда и сон».

Только я уже не проснусь, потому что теперь это моя реальность — вот этот хаос в пустыне и обратной дороги уже не будет. Никакой это не фильм и не сон. В окно вдруг залетел горящий факел и ковер вспыхнул ярким пламенем, огонь с бешеной скоростью перекинулся на стены. Я громко закричала и бросилась к двери, распахнула настежь и замерла на пороге — снаружи царил не просто ад там словно начался конец света и на песке валялись мертвые тела, истекающие кровью друг на друге, с жуткими гримасами на перекошенных лицах. От ужаса меня затошнило, ком подкатил к горлу, застрял где-то поперек, мешая дышать, мешая сказать хотя бы слово. Никогда в своей жизни я не видела, чего-то более ужасного, чем эта свалка мертвецов и громкие вопли и стоны, разносящиеся рядом, крики женщин, сводили с ума, хотелось зажмуриться и зажать уши руками. Я боялась представить, что с ними делают люди Асада…а потом вдруг поняла — они над мертвецами кричат. Сидят на песке и раскачиваются из стороны в сторону, а бойня рядом продолжается.

И мне вдруг стало страшно, что ЕГО убить могли. Я вскинула голову и принялась искать Аднана взглядом. Лихорадочно, в паническом отчаянии, разглядывая дерущихся людей, катающихся кубарем по песку и сцепившихся всадников, вонзающих в друг друга ножи. Ни одного выстрела — люди Асада просто жестоко вырезали всю деревню. Наверное, ибн Кадир уехал ночью к тем камням и тогда эти твари напали.

Я так и не нашла Аднана, не увидела его среди дерущихся, тяжело дыша начала рассматривать мертвецов и раненых на песке, борясь с подкатывающими волнами и с сжимающимся в камень желудком. С каждой секундой становилось все страшнее от того, что он мог оказаться среди этих тел. И это не просто ужас, не просто страх остаться без его защиты, а совершенно не понятное мне чувство безумного, надрывного отчаяния, что никогда больше не увижу этот дикий взгляд и не услышу хрипловатого низкого голоса так похожего на тихое рычание хищного зверя. Я сама не поняла, как громко закричала его имя, перекрикивая мужские голоса и ржание лошадей. Один из бедуинов вскинул голову и посмотрел прямо мне в глаза, а потом взмахнул кривым ножом, перерезая горло противнику, которого придавил к песку, и вытирая нож о грудь мертвеца, встал с колен. Он двинулся в мою сторону, а я с тихим криком бросилась бежать куда глаза глядят, виляя между домами, которые еще не успело охватить пламя.

Я должна спрятаться, затаиться, как он учил… а потом меня найдут. Он обязательно найдет. Но если он мертв моя жизнь больше ничего не стоит. Меня прикончат и это самое лучшее, что меня ждет. А еще могут продать по частям или отвезти к Асаду. Наверное, тогда все же лучше смерть. Взять один из ножей, валяющихся возле трупов и перерезать себе горло. Нет! Он жив! Он слишком сильный и ловкий, чтобы умереть. Я должна была в это верить иначе сошла бы с ума на месте от паники. Подхватила джалабею и побежала, подворачивая босые ноги к самому дальнему дому возле которого метался барашек, привязанный веревкой к колышку. Он издавал жалобные звуки, словно звал на помощь. Подбежала, чтобы развязать веревку, обернулась и всхлипнула от ужаса, когда увидела, что тот бедуин с окровавленным ножом в руке, выскочил из-за горящего дома, мне не удалось от него скрыться. И я кажется узнала его…он не из чужаков, я видела его в отряде Аднана. У меня хорошая память на лица. Я их прекрасно запоминаю.

Дернула изо всех сил колышек, освобождая барашка и бросилась уже не в хижину, а к другим домам. И мне вдруг показалось, что смерть она на самом деле рядом и дышит в затылок, идет по пятам и она вовсе не выглядит уродливой и костлявой старухой с косой она имеет множество лиц…настоящих, человеческих. И это она гонится за мной сейчас следом, крадется между домами, пронизывает взглядом мертвых глазниц. Этот бедуин в черной куфие и есть смерть — он хочет меня убить…Не глумиться, не насиловать, как те, другие, а лишить меня жизни. Я прочла это в его жутком взгляде исподлобья. Он, как запрограммированный фанатик, шел следом и не видел ничего вокруг. Появлялся из-за угла и упрямо преследовал именно меня.

Паника рассыпалась по коже острыми мурашками везде по всему телу от затылка, стянутого как ледяными клещами, и дальше вдоль позвоночника к копчику и вниз, замораживая пальцы рук и ног. Я бросилась в проход между хижинами, задыхаясь и видя, что половина шалашей полыхает огнем. И меня убьют в общей суматохе так, что никто не заметит.

Набрав в легкие побольше воздуха, я громко закричала, чувствуя, как рыдание клокочет в горле:

— Аднаааааан!

Уперлась спиной в стену одной из хижин в отчаянии понимая, что бежать мне больше некуда и глядя, как приближается ко мне араб с закрытым наполовину лицом и блестящими черными глазами навыкате. В его руке поблескивает окровавленная сталь. Он перекидывает ее из руки в руку и ухмыляясь идет на меня. Когда приблизился почти вплотную я, широко распахнув глаза, смотрела на нож в его руке. Один удар и весь кошмар закончится прямо сейчас. Может быть это и есть спасение. Может именно так правильно. И в этот момент кто-то сверху спрыгнул, отгородив меня от смерти с человеческим лицом широкой спиной. Узнала эту спину…несмотря на то, что на всех одинаковые одежды. Узнала потому что сердце сильно дернулось внутри, очень сильно. Оно так дергалось только когда он рядом появлялся. А еще, наверное, потому что только он мог вот так стать между мной и смертью. Только он был настолько отчаянно и по-сумасшедшему смелым и сильным. Я сильно зажмурилась и услышала глухой стон, звук борьбы, а потом сдавленный крик и бедуин в черной куфие упал замертво на песок. Вскрикнула, а Аднан резко обернулся ко мне и сдавил лицо горячей ладонью, вглядываясь в него с тревогой в ярко-зеленых глазах. И я сама не понимаю, как руки его за запястья перехватила и стиснула до боли. Услышал меня. Нашел. Пришел за мной. Мгновения, когда ненависть куда-то исчезла, растаяла, испарилась. И дикая радость взметнулась внутри, накрыла горячей волной.

— Тронул?

— Нет…не тронул.

Выдохнул, как-то устало улыбаясь, перепачканный кровью и глаза на меня смотрят затуманено не так, как всегда. Трогает мое лицо, волосы гладит. К себе вдруг рывком прижал, и я сама непроизвольно руки вскинула и за шею его обняла…не отдавая себе отчет в том, что до безумия рада, что он живой. А Аднан вдруг начал вместе со мной на песок оседать. Пока не упал навзничь, а я на него сверху и под ладонями его джалабея мокрая от крови к рукам липнет.

— Аднан! — закричала и тряхнула его за плечи с ужасом понимая, что он ранен и не слышит меня, голову запрокинул и тяжелые веки глаза закрывают. Он пытается их открыть и не может. А сердце дрожит и болезненно сжимается от понимания, что он между нами стал как раз тогда, когда тот ублюдок ножом замахнулся. Разорвала джалабею и вскрикнула, когда увидела рану у него на груди ближе к ключице и из нее кровь сочится, пульсирует и стекает по его руке. Внезапно рядом с собой потрескивание услышала и дым мгновенно наполнил легкие, затягивая всю видимость вокруг — огонь перекинулся на хижину, за которой я пряталась.

Наклонилась и схватила Аднана под руки, попыталась потащить по проходу, но с трудом сдвинула лишь на несколько сантиметров. Беспомощно осмотрелась по сторонам. Ни души. Только языки пламени алчно пожирают сухие ветки и солому. Потянула снова, но мне удалось лишь слегка передвинуть раненного Аднана, но он слишком тяжелый и я слишком маленькая, а песок мешал, заставлял ноги расползаться, и я падала на колени, видя перед собой бледное до синевы лицо и чувствуя, как сама бледнею, как сердце тревожно замирает.

— Я сейчас…сейчас приведу кого-то. — то ли ему, то ли себе.

Вскочила на ноги и бросилась обратно туда, где пожар бушевал и треск горящих деревьев вперемешку с воплями заставлял дрожать от страха. Там все еще идет бой. И я не пойму кто есть кто. Мне страшно что они все для меня на одно лицо пока вдруг Рифата не увидела. Бросилась к нему со всей мочи и замерла на секунду зажмурившись чтобы не видеть, как он перерезал горло одному из людей Асада.

— Аднан там! — выкрикнула, цепляясь за рукав черной джалабеи Рифата, — он ранен! Истекает кровью. Его надо спасти!

Бедуин свел брови на переносице, глядя на меня так, будто только что впервые увидел, а я силой потянула его за собой.

— Быстрее…я пыталась вытащить и не смогла. Помоги мне…пожалуйста!

ГЛАВА 16

На меня не обращали внимание я видела, как носятся бедуины с ведрами песка, как тушат пожар и забирают мертвые тела куда-то за черту деревни, за обугленные доски и развалившиеся в золу хижины. Все еще слышны рыдания женщин, молитвы и детский плач. И я не могу смотреть на все это, у меня душа разрывается на части. Я никогда не знала, что такое война и видела ее только по телевизору, читала о ней в газетах, но не сталкивалась лично…На самом деле это до безумия страшно стоять посреди руин чьей-то жизни и видеть этих несчастных, у которых не было даже шанса на спасение. Незащищенные, в этих хлипких домах, как на ладони посреди песков в извечной борьбе за выживание. От едкого дыма все еще нечем дышать, и я закрыла лицо краем куфии, чувствуя, как пульсирует в висках головная боль после нехватки кислорода, как подгибаются после стресса колени и нет сил стоять больше, а в хижину, куда отнесли Аднана и вошел Икрам со своей матерчатой сумкой, меня вряд ли впустят. Где-то совсем рядом доносился голос Рифата и еще одного воина. Я не прислушивалась, но все равно отчетливо слышала, о чем они говорят.

— Господина убить пытался один из наших, Муса. Что-то мне здесь воняет предательством. Есть среди нас тварь паскудная, которая и Асаду доносит, и наших вербует. Или не одна тварь, а несколько. Будь на чеку. Наджибу и Раису скажи, чтоб с хижины глаз не спускали. Дозор несли пока господин в себя не придет и на ноги не станет. Нам здесь задержаться придется, и кто знает не нагрянет ли Асад снова. Утром людей пошлем за еще одним отрядом. Укрепить позиции надо пока Аднан не пришел в себя.

— Понял тебя, Рифат. С телами что делать будем?

— Похороним своих по нашим обычаям на рассвете. Тела врагов закопаете в общую могилу за дорогой. Захочет пусть забирает своих мертвецов. Вдовам денег выплатишь. Господин очнется и разберется со всем. Сейчас деревню отстраивать надо.

Обо мне даже никто не вспомнил. И я вдруг поняла, что на самом деле им всем наплевать на меня. Даже если я сейчас сбегу или умру здесь никто не заметит. Только Аднан заметил бы. Медленно опустилась на песок и облокотилась о стену хижины, прикрывая глаза. На меня навалилась какая-то тоска безысходная. Перед глазами стояло перекошенное лицо бедуина с ножом в руке. Может было бы лучше, чтобы он меня там убил и тогда я стала бы свободной. Глаза начали сами собой закрываться и начала погружаться в вязкую дремоту.

— Эй…

И нет сил даже веки разомкнуть, горло все еще дерет от дыма и глаза слезятся. Кто-то поднес к моему рту флягу с водой.

— Пей, давай, Альшита. Губы от жажды потрескались и кожа сухая холодная.

Узнала голос Рифата, но сама себе не поверила, что это действительно он. А когда вода потекла в растерзанное горло и разлилась внутри захотелось застонать от наслаждения. Почувствовала, как меня подняли на руки и куда-то понесли, а потом уложили на подушки.

— Икрам, закончишь с Аднаном посмотришь, что с ней.

— Может пока никто не видит…у меня есть такой яд никто не поймет. Лишняя она здесь. Всем бы стало лучше и Асад бы угомонился.

Услышала и дышать перестала. Словно кровь вдруг прекратила носиться по венам и застыла на несколько мгновений. Стало опять страшно уже привычно накатила волна адской паники. Господи! За что они все меня так ненавидят? Что я им такого сделала?

— НЕТ! …Не смей! Она ему жизнь спасла. На ноги ее поставишь и пусть рядом с господином остается. Если что-то случится я тебе лично башку отрежу. Хижину охранять будут снаружи. Закончишь — мне отчитаешься.

Не верилось, что это говорил тот, кто смотрел на меня с нескончаемым презрением в глазах всего лишь несколько часов назад.

— У меня раненых с десяток. Рук не хватает. Воду привезти надо.

— Будет тебе вода. А с руками ничем помочь не могу. Деревню отстраивать будем и мертвецов хоронить. Сам справишься затем тебя при отряде и держат. Как он?

Невольно напрягла слух и затаилась в ожидании ответа.

— Ничего серьезного. Сил наберется и через пару часов в себя придет. Время главное не потеряли, и я успел кровотечение остановить и прижечь рану. Крови потерял, но восстановится быстро.

— А с ней что может быть?

— Скорей всего дыма надышалась и страха натерпелась. Я потом ей виски солями смажу и отвару дам выпить. Оклемается. Она живучая хоть и выглядит тщедушной. Та еще ведьма белобрысая. В мозги ему въелась едва здесь появилась. Опасная она.

— Да какая от нее опасность. Девчонка. Не наше это дело выбор шейха обсуждать. Рот на замке держи. Лекарю язык не особо нужен смотри как бы ты без него вдруг не проснулся однажды утром.

— Я лишь свое мнение сказал.

— При себе его держи. Если господин узнает точно без языка останешься или без рук.

Услышала, как Рифат ко мне подошел и наклонился напряглась невольно. Но тут же услышала, как бедуин вышел из хижины, остался только Икрам, бормотал что-то неразборчиво и склянками-банками тарахтел.

— Спасла она его. Тоже мне. Может сама тем ножом и пырнула. Не верю я этим шармутам чужестранкам.

— Он меня защитил…я нож в руках держать не умею.

Резко обернулся ко мне, и длинноватая, острая козлиная бородка недовольно дернулась едва на меня посмотрел. Не ожидал видимо, что я на его языке говорю. Да, я полна сюрпризов старик Хоттабыч. А разозлишь и бороду тебе ощипаю.

— Чтобы убивать особого умения не надобно.

— Для вас. А я б даже если и умела…

— Ложь. Убила бы и глазом не моргнула не такая уже ты и святая. Видел, как глаза ненавистью полыхали. На свободу все хотят, и ты хочешь. Как выпадет удобный случай даже думать не станешь.

Возится вокруг Аднана, чем-то мажет и свечой вокруг водит, а та чадит беспощадно, дым черный струйкой вверх поднимается.

— Силы нечистые вокруг него сгущаются. Зло рядом ходит. Может это ты и есть зло.

Снова взгляд на меня бросил полный какой-то бессильной ярости, продолжая водить над Аднаном свечку. Невежество — рассадник суеверий. И я для него чуть ли не исчадием ада выгляжу. На самом деле это мне кажется, что я в преисподнюю попала. И задумалась над словами его о свободе. Хочу ли я ее? И что мне с ней делать без паспорта, без денег в стране чужой. Куда бежать и выпустят ли. Даже сейчас, когда Аднан лежит рядом без сознания я чувствую себя совершенно потерянной и ненависть ощущаю даже кожей и кончиками волос.

Подошел ко мне со свечкой своей, а она вдруг погасла и мне смешно стало. Неожиданно как-то я и сама не ожидала усмехнулась. Старик назад отшатнулся. А потом снова свечку зажег возле меня ею повертел, только чадить она почему-то перестала, и он брови седые свел на широкой переносице. Явно не ожидал.

— Не нужна тебе моя помощь. Сама в себя пришла. Я ж говорил живучая.

— Нужна.

И снова его подвижное лицо все эмоции тут же отразило — взъерошенные брови теперь поползли вверх и ноздри расширились.

— Расскажи, как за господином ухаживать. А сам можешь к раненым своим идти.

— Не пристало женщине за мужчиной ухаживать, если она не знахарь. Смотреть на раздетых мужчин и трогать их нашим женщинам запрещено.

— Вашим не может и запрещено, а я не из ваших. Мне можно. Научи и иди людей спасать.

— С чего бы мне тебя одну с беспомощным господином оставлять? Не доверяем мы тебе. Чужая ты. И своей не станешь никогда.

Правду он говорил. Конечно чужая. Да я и не хотела им своей становиться. Они тоже для меня чужаки и не просто чужаки, а люди, живущие по варварским законам и обычаям. Мне никогда к ним не привыкнуть.

— Умный ты старик и в то же время глупый. Если Аднана не станет меня никто здесь не пощадит. Изнасилуют всем отрядом и в песках умирать бросят, а может и вовсе игрушкой для всей деревни оставят. Пока он жив, и я жива буду.

Несколько секунд, не моргая мне в глаза смотрел, а потом протянул мне склянку с мазью.

— Подержи — я перевяжу его.

Едва закончил повязку накладывать я, чуть пошатываясь, от слабости подошла к ложу Аднана и пустилась на колени, склоняясь ниже и всматриваясь в его лицо. На темной коже выступили капельки пота и глазные яблоки подрагивают под веками, словно сниться ему что-то очень беспокойное.

— Делать не нужно пока ничего. Смачивай ему губы водой и испарину вытирай. Как в себя придет меня позовешь я посмотрю еще раз. И смотри мне я тебя со свету сжить могу так быстро, что глазом моргнуть не сумеешь, если что не так с господином будет.

— И не только ты… — посмотрела, как он уходит из хижины, прихватив свою сумку, сшитую из цветных лоскутов и нахлобучивает сверху на куфию еще кусок ткани. Наматывая ее вокруг. — я помочь с ранеными могу. До рассвета подежурю, а потом приду в лазарет. Можно?

Долго он на меня смотрел и странно. Темные глаза вдруг потеряли то глуповато-простецкое выражение, которое раньше в них было. Словно он передо мной разыгрывал невежду суеверного.

— Приходи.

И вышел из хижины. А я снова к Аднану склонилась, лоб вытерла куском ткани влажным, скулы, подбородок и промокнула кожу на груди и плечах. Сейчас я могла его рассматривать без опасения, что кто-то заметит и прежде всего он сам.

Могла позволить своим эмоциям рваться наружу. Притом, что сама их плохо понимала. Я действительно испугалась, что он может умереть. Испугалась так сильно что до сих пор от мысли об этом у меня сердце в камень сжимается, и паника накатывает ледяными волнами.

Я вообще не осознавала, что чувствую к нему. Даже сейчас, глядя на него я не понимала, почему я испытываю это непреодолимое влечение к своему палачу. Ине могу со всем этим справиться. Не могу сопротивляться. Смотрю на руки его сильные, на запястья и на тыльную сторону темных ладоней с тонкими жгутами узловатых вен под грубой кожей и мне хочется, чтобы он снова ко мне прикоснулся. Заставил трепетать от его ласк и наглых касаний этих умелых рук… в которых та танцовщица так громко и жалобно стонала. Кислота вспыхнула в венах и снова обожгла меня болью. Мне до безумия захотелось оказаться на ее месте и в то же время я ненавидела себя за то, что чувствую это дикое непреодолимое и противоестественное желание. Этот человек может с легкостью причинить мне боль, разорвать мое тело и мою душу в клочья.

Но разве можно сопротивляться самой себе, когда никто не слышит и не видит меня со стороны? Ведь он так невероятно красив. Даже такой измучанный раной и ожогами, бледный даже не смотря на темную кожу, с осунувшимся лицом, слабый и такой человечный. Я прилегла рядом и подперла голову рукой, продолжая смотреть на него с какой-то отчаянно алчной наглостью. Не удержалась и провела кончиками пальцев по его руке, по пальцам, очерчивая их, рисуя на них узор его же собственных вен. Сильные руки, натруженные. Опасливо посмотрела на спокойное, словно высеченное из камня лицо на длинные черные ресницы на чуть подрагивающих веках и не удержавшись провела ладонью по его четко очерченной широкой скуле, тронула губы. Сочные, полные и такие мягкие под подушечками моих пальцев. Мои собственные начало покалывать от непрошенных воспоминаний о том, как он целовал меня. О том какие они жадные эти губы и голодные. Как умеют пожирать дыхание и заставлять дрожать всем телом от вожделения. Очертила их чувственный контур.

Очень осторожно, стараясь не разбудить. Это как касаться огня. Едва-едва пытаясь не обжечься и в то же время точно зная, то в любую секунду пламя может обуглить меня до костей. Скользить кончиками пальцев по ключицам, по его гладкому и горячему плечу, по выступающим бицепсам, чувствуя, как под моими ладонями рельефно выделяются упругие мышцы. И удивленно замирая от того что мне до безумия нравится трогать его тело. Нравится так сильно, что мое сердце оголтело колотится у меня в горле. На секунду остановилась, чтобы приподняться чуть выше на подушке и вдруг мое сердце ухнуло вниз на невероятной скорости и дух захватило от неожиданности.

— Еще…у тебя очень нежные руки…Альшита.

ГЛАВА 17

Я вскинула голову и встретилась взглядом с чуть приоткрытыми темно-зелеными дьявольскими глазами, которые были словно подернуты дымкой, возможно из-за боли или потому что к нему едва вернулось сознание. Смотрит на меня из-под тяжелых, чуть подрагивающих век и я отражаюсь в черных блестящих зрачках белым силуэтом. Я немедленно отняла руку и затаила дыхание. Но он пошарил по покрывалу и нашел ее, сильно и требовательно сжал за запястье.

Его слова контрастировали с этой хваткой. Несмотря на слабость она оказалась очень сильной, но я бы и не пыталась отнять руку. Я все еще пребывала в смятении от осознания, что он спас мне жизнь таким образом. Совершенно не задумываясь закрыл собой. Мне казалось раньше, что люди способны на такие поступки только в фильмах и в книгах…И я никогда не думала, что кто-то может совершить для меня нечто подобное. Я опустила взгляд на его повязку, пропитавшуюся кровью и снова посмотрела ему в глаза.

— Что означает эта ласка? Праздное любопытство или намеренный соблазн?

Голос чуть севший, хрипловатый. И я не знаю, как сказать, что ни то и не другое. Как сказать, что мне просто захотелось дотронуться до его тела. Наверное, это прозвучит неправильно и непонятно для такого, как он. Я не знала, что принято говорить в его мире. Что именно должна отвечать женщина на такой вопрос. А Аднан ожидал от меня ответа, продолжая смотреть своими невыносимыми глазами. Почему мне всегда невозможно найти место от его взгляда? Почему кажется, что он им жжет насквозь и знает, о чем я думаю. И даже сейчас, когда лежит раненый и беспомощный, я все равно кажусь себе букашкой против него. Маленькой и очень слабой. Все равно эта мощь висит даже в воздухе, и в каждой молекуле, насыщенного его запахом и травами, кислорода. Когда ибн Кадир был вот так близок ко мне, время замедляло свой ход или совершенно останавливалось, и я сама впадала в транс, теряя всякое желание и способность сопротивляться. Словно все вокруг вдруг переставало иметь значение, и он переключал мое внимание только на себя. Какими-то потусторонними силами, потому что я этого не хотела.

— Говори правду, Альшита. Эти ответы всегда самые правильные. Правду иногда так сложно произнести, но нет ничего сильнее и острее ее. Посмотри мне в глаза.

Я подняла на него взгляд и тут же опустила веки. Не могу смотреть, сегодня это совершенно невыносимо. Нечто более сильное чем страх заставляет сердце сжиматься и болезненно разжиматься. Я бы и не смогла соврать.

— Мне захотелось прикоснуться к тебе.

Пальцы ослабили хватку на моем запястье и начали поглаживать кожу круговыми движениями, от которых по телу рассыпались колючие мурашки.

— Почему? — мягко, продолжая гладить и отвлекая мое внимание на свои прикосновения. Мне почему-то становилось все труднее дышать от его ласки и от шершавости сильных пальцев.

— Не знаю…мне захотелось трогать твою кожу.

— Потому что она темная и не похожа на твою?

— Возможно… я не знаю почему.

— Знаешь…Ты трогала мои губы.

— Они очень мягкие и…красивые.

Несмело снова подняла на него взгляд и тут же чуть не задохнулась — он улыбался. Странно улыбался. Так, как никогда раньше, и эта улыбка совершенно преображала его лицо, стирая суровое выражение, смягчая черты, меняя взгляд. И он кажется мне в такой момент еще красивее. Настолько красивее, что хочется инстинктивно зажмуриться.

— Вспоминала, как я целовал тебя, Альшита?

Краска прилила к щекам, я почувствовала, как их обожгло, опалило и сердце снова гулко забилось в груди. Вспоминала. И даже губы в ответ заболели и скулы свело.

— Да, — едва слышно и не веря самой себе, что сказала это ему. Когда он находился от меня на безопасном расстоянии я гораздо лучше могла сопротивляться этого неправильному во всех отношениях влечению к человеку, который поработил меня и отобрал у меня даже право называться собственным именем.

Потянул к себе за руку, вынуждая наклониться ниже.

— Зачем вспоминать о том, что можно получить здесь и сейчас. Жизнь такая короткая и «здесь и сейчас» в ней еще бОльшая роскошь, чем воспоминания. Бери от нее все, что можешь и все что не можешь воруй, отрывай, выдирай с мясом…потому что нет ничего драгоценнее времени, Альшита. «Потом» может не быть никогда. «Потом» может перестать иметь значение или сбыться, но не для тебя. Только здесь и сейчас. Всегда. Запомни это.

Поднял руку и слегка поморщившись, видимо от боли в ране, тронул уже сам мои губы, рисуя контур точно так же, как я несколько минут назад. Впервые он касался меня настолько осторожно и ласково. Словно и сам наслаждался этими прикосновениями. Темная, болотная зелень его взгляда светлела, становясь прозрачной и меняя оттенок на изумруд. Провел костяшками чуть согнутых пальцев по моей скуле и удерживая за щеку ненавязчиво потянул к себе…я бы и не смогла сопротивляться. Я растворилась и совершенно запуталась в его взгляде. Почему-то сейчас он казался мне таким настоящим и…нежным. Какое несочетаемое слово с ибн Кадиром. Бедуинским шейхом, для которого человеческая жизнь не представляла ни малейшей ценности. Мне не верилось, что я делаю это…склоняюсь медленно к его губам и мне не хочется яростно противиться его ласкам и поцелуям…все намного хуже — мне хочется самой его целовать и я, прикрыв веки, прикасаюсь губами к его губам. Или не я? А кто-то совершенно потерявший стыд и саму себя.

Большое тело ибн Кадира дернулось, словно по нему прошла болезненная судорога, но он не сделал ни малейшего движения, чтобы притянуть меня еще ближе, а я повела губами по его губам, и сама вздрогнула, когда они соприкоснулись. Наши губы. Его такие сочные и мягкие, и мои пересохшие от волнения. Ладонь на моей щеке сместилась назад к затылку и мужские пальцы зарылись в мои волосы, наклоняя еще чуть ниже и его губы тут же завладели моими губами я чуть отпрянула назад, и он замер вместе со мной. Меня почему-то бросило в дрожь от этой нежности и я, осмелев, обхватила его нижнюю губу своими губами, провела по ней кончиком языка, словно пробуя на вкус и поражаясь тому какие они полные и чувственные его губы. Аднан тихо застонал и в то же время не сделал ни одного движения, чтобы наброситься на меня, а его пальцы, массирующие мой затылок, едва касаясь, прошлись по линии позвоночника, заставляя меня чуть выгнуться и упереться своей грудью в его голую грудь. И снова он властно завладел моим ртом, уже погружая в него язык и сжимая мою талию. Жадно втянул по очереди мои губы, вбиваясь языком глубже и глубже, зарываясь в мои волосы снова, и уже не давая оторваться и разорвать поцелуй. Я сама не поняла, как инстинктивно обхватила его лицо одной ладонью, касаясь мягких волос у виска, отвечая на поцелуй и покрываясь мурашками от каждого движения властного рта Аднана. Другой рукой погладила мощные бицепсы, невольно повторяя рельеф и поднялась вверх к мощной шее, шалея от вседозволенности. Словно касаясь спящего хищника и понимая, что смертельно рискую, но будучи совершенно не в силах остановиться. Сильное тело бедуина задрожало подо мной, я ощутила эту дрожь сильнейшего напряжения и у меня от нее дух захватило.

А он потянул меня назад за волосы, отрывая от себя и глядя мне в глаза горящим, обжигающим взглядом, срывающимся шепотом спросил.

— Тебе нравится, Альшита? Нравится сводить мужчину с ума? Нравится держать в маленьком кулачке всю его волю и контроль?

Я кивнула и перевела взгляд на его влажные и красные от поцелуя губы. И вздрогнула уже я всем телом, когда почувствовала, как его пальцы коснулись моей ключицы, потянули джалабею с плеча и лаская спустились вниз к груди, поддели уже давно напряженный сосок. А я в ответ сама не поняла, как ласкаю его торс, сдавливая сильные и напряженные под атласной горячей кожей мускулы. И его мощь сводит с ума, словно подо мной дрожит жуткая по своей силе стихия. Моя белая ладонь контрастом на его очень темной груди. И он накрывает ее своей ладонью. Ведет сам выше. Прижимает к сердцу. Оно бешено колотится под моими пальцами. Наклонил меня еще ниже и прижался ртом к моей шее, опаляя кожу чувственными поцелуями, вызывая ворох мурашек и он ведет по ним языком, собирая и слизывая каждую из них, глотая их. Зажимая зубами кожу.

— Такая нежная, Альшита, хрустальная, хрупкая девочка.

Его голос разливается, как патока и просачивается под кожу, ласкает так же умело мой разум, как и руки ласкают, ставшее ватным от удовольствия, тело. Это жутко, когда кто-то имеет над тобой подобную власть.

— …Такая отзывчивая. Чувствуешь, как оно просыпается?

— Что? — спросила, задыхаясь и не понимая, что сама ищу его губы. Одурманенная, совершенно не принадлежащая себе.

— Твое тело. Так сладко реагирует на ласку. Чувствуешь влагу? Там внизу…чувствуешь, как ты течешь для меня?

Потянул тесемки на вороте джалабеи и сдернул ее вниз с плеча, тут же сжал мою грудь большой ладонью, потер кончик соска, внимательно всматриваясь мне в глаза. И я словно тонула в ядовитой зелени, окутанная маревом, каким-то пьянящим дурманом, погружаясь в наркотический кайф еще неизведанного мною удовольствия. Мужчины никогда так не ласкали меня. А точнее меня никто и никогда не ласкал… я не знала, что это такое до этого момента.

Бедуин приподнялся, подхватил меня за талию, и опустил на подушки, очень медленно. Навис сверху и тут же накрыл мой рот своим ртом, не давая опомниться, спускаясь ниже, целуя мой подбородок, слегка прикусывая кожу. Так чувствительно и так остро. Я сама не поняла, как вскинула руки и обхватила его за шею, задыхаясь, неосознанно извиваясь, подставляясь под горячие губы, дарящие невыносимое удовольствие и заставляющие корчиться от каждого касания, дымиться изнутри и закатывать глаза от подступающего невероятного по своей силе предвкушения.

И тут же замерла, чувствуя, как Аднвн задирает подол джалабеи вверх, скользя по моему бедру, сминая кожу, сжимая ее ладонью. Но едва я успела охнуть и что-то понять, как он вдруг наклонился и обхватил напряжённый сосок горячим ртом, а меня, от пронизавшего все тело острого удовольствия, выгнуло под ним дугой. Ощутила его язык, как трепещет на кончике груди и, всхлипнув, прикусила губу, мужская рука властно легла мне на живот и раздвинула в стороны ноги и коснулась меня там. Вскинулась, пытаясь сжать колени, но он удержал меня, не давая отпрянуть, сильно всасывая мой сосок в рот, я жалобно застонала, впиваясь в короткие волосы бедуина…и тут же отрезвела. Этот стон выдернул меня из тумана, напоминая о той девке, что стонала под ним совсем недавно, всего лишь прошлой ночью. Я очередная шармута, которая потекла от ласки хозяина. Хотела вырваться, но он уже не отпускал, придавливая всем весом к матрацу, удерживая своим коленом мою ногу, прижав ее и не давая свести бедра.

— Отпусти, — прошипела ему в губы.

— Нееет, — хрипло и страстно, сжав снова грудь и растирая пальцем сосок, — Почему отпустить? — кусая за нижнюю губу и оттягивая ее зубами, заставляя меня закатывать глаза и пытаться сфокусироваться на его лице таком бледном и дьявольски красивом. Искаженном страстью, как от боли.

— Пусть… — глаза широко распахнулись, когда его палец нашел пульсирующий клитор и погладил его, — твои, — о божеее, я не хочу так реагировать на его ласку, — шармуты тебе…, - палец раздвинул нижние губы и пощекотал у самого входа, — тебя хотят!

В эту секунду он слегка нырнул внутрь и тут же вернулся к клитору и потер самый его кончик, утонченно и остро, так остро, что я задрожала всем телом, силясь не застонать.

— Ты и есть, — надавливает сильнее, заставляя задыхаться, пытаясь схватить его за плечи, упереться в них, оттолкнуть, а вместо этого пальцы впиваются в его сильную руку и я невольно запрокидываю голову назад, так что натягивается каждая вена на горле, — моя….даааа, моя, дааа, громче стони, — и входит медленно внутрь пальцем, фаланга за фалангой, быстрыми рывками, одновременно продолжая растирать набухший и дергающийся узелок плоти, словно охваченный огненным кольцом, которое вдруг сжалось и распороло плоть ослепительным оргазмом — ты МОЯ шармута, Альшита.

Вместе с острым припадком ненависти, взрывается и огненное удовольствие, там, где он бесконечно быстро ласкает, доводя до самой острой грани и срывая меня в самый круговорот сумасшествия.

— Ты. Моя шармута, Альшита. Моя.

И меня подбрасывает и трясет в экстазе, он уже намного острее того самого первого, он опустошающее сильный, он заставляет меня закричать и широко распахнув глаза смотреть в глаза своему персональному дьяволу, который самодовольно усмехается, продолжая пытку и лаская меня, под мои судорожные спазмы наслаждения.

Откинулся на спину, а я так и осталась лежать на спине, чувствуя себя опустошенно-униженной и пытаясь сдержать обжигающие веки слезы.

— Ревнивая маленькая рабыня. Как сладко и нежно ты кончаешь под моими пальцами. Обиженно и так сладкооо. Твоя ненависть вкуснее любви в миллионы раз, как и твои прикосновения ко мне.

— Я не шармута…не шармута!

Вскрикнула и поднялась резко на матрасе, чувствуя, как слезы наворачиваются на глаза. Он повернул голову ко мне, продолжая все еще очень тяжело дышать и усмехаясь мне уголком рта.

— Ты не уловила саму суть, Альшита. Не важно, как я тебя называю…это не имеет никакого значения. Важно, что ты принадлежишь мне. И пока что ты не сделала ничего, чтоб стать больше, чем просто девка, которую я купил.

В этот момент вошел Рифат, и я не успела даже вскрикнуть, как Аднан вдруг резко поднялся и зашвырнул меня к себе за спину, подняв за шкирку.

Рифат тут же отвернулся к двери, давая мне время натянуть джалабею и зашнуровать ее по самое горло.

— Волосы тоже спрячь. — послышался голос Аднана.

Захотелось послать его к черту, но я все же подчинилась и завязала платок на голове. Руки все еще не слушаются и пальцы дрожат от пережитого удовольствия, а тело слабое от неги растекающиеся по нему вопреки тому, что меня колотит от унижения и бессильной ярости. Потому что я и правда ничем не отличаюсь от его девок и от той танцовщицы. Я порочное и развратное существо, которое стоило лишь приласкать и все…забыта родина и преданы все принципы. И если это так, то он прав — я действительно грязная шармута!

Повернулась к Аднану, а он кивнул мне на дверь хижины.

— Подожди снаружи, Альшита.

И скривился, усаживаясь на полу, придерживая рукой повязку. Рифат тут же бросился поправлять ему подушки, помогая сесть поудобней. А я увидела, как намокла от крови его повязка и выступила испарина на коже. И пришло осознание, что он ласкал меня превозмогая боль…это и правда не человек — это дьявол.

Ненависть стала отступать …как волна, которую утянула та же бешеная стихия, что и обрушила, стихия под названием — Аднан ибн Кадир.

ГЛАВА 18

Я постояла некоторое время у двери, прислушиваясь к голосам внутри, и вдруг услышала детский плачь. Очень громкий и пронзительный вопль, от которого по телу пошла дрожь ужаса и жалости.

— Не трогайте…не забирайте мою сестру…не забирайте ее…она живая…нет…не надо. Она сейчас глаза откроет. Джума, вставай, родная…вставай…Джумааааа…моя. Неееет. Не уносите. Нееет! Она живаяяяяя. Вы что не видите? Она сейчас встанет!

Я увидела, как маленькая девочка лет семи бросается на здоровенных мужчин, которые пытаются поднять с песка тело женщины, но малышка не дает им этого сделать, цепляется за ноги, за сапоги и истошно кричит. Грубый мужской голос заглушил детский голосок, заставляя вздрогнуть даже меня.

— Уберите девчонку. Пусть кто-то из женщин займется ею и объяснит, что ее сестра мертва. Мне еще истерик этих не хватало.

Мужчины отшвырнули девочку в сторону, и та упала ничком на песок, захлебываясь рыданиями.

— Джумаааа.

Так на Верочку мою похожа и сердце не просто сжимается, а разрывается от тоски. Как же я соскучилась по ним, как невыносимо хочется оказаться рядом с родными людьми. Я подошла к девочке и опустилась на колени возле маленького согнутого пополам тельца, закутанного в темную одежду из-под джалабеи виднеются красные шаровары и потертые ботинки, а в платок на голове вдеты мелкие монетки и бусинки. Я сама не знаю, как протянула руку и погладила ее по спине. Девочка вздрогнула, подскочила и попятилась на песке назад, глядя на меня огромными карими глазами, как у маленького испуганного олененка. Слезы текут по ее круглым смуглым щечкам, а у меня от этого горя в затуманенном болью взгляде, душа в клочья разрывается.

— Амина!

Послышался старческий женский голос, а девочка вдруг вскочила с песка и побежала в сторону пустыни, скрылась за полусгоревшим сараем. Пожилая женщина во всем черном всплеснула руками, а потом на меня посмотрела и брови седые нахмурила, обошла меня словно прокаженную и обратно в сторону домов пошла.

Наверное, не стоит мне к ним лезть у них свои обычаи, своя родня огромная. У девочки и мать есть, и бабушка. Только внутри все равно саднит болью тоскливой и лицо сестры перед глазами. Как там она сейчас одна без меня засыпает? Читает ли мама ей сказки или так и валится уставшая с ног, а после моего исчезновения замыкается в себе отталкивая всех вокруг. Представила себе, что Верочка там совсем одна и в учебе съедет, и никто с ней не поиграет и не погуляет. Вспомнила, как ругалась с ней, как злила она меня и иногда хотелось тонкие косички ее пообрывать вместе с острым язычком, который мне показывала. А сейчас я бы все ей простила и слова обидные, и соперничество за внимание мамы с отцом, и за то, что вещи мои таскала, портила тетради рисунками своими корявыми. Она ведь крошечная совсем. Не намного старше этой маленькой девочки с красивым именем Амина. Я бы сейчас все на свете отдала, чтобы оказаться дома.

Обернулась к большой палатке под тканевым навесом, туда мужчины стаскивали раненых, а среди них Икрам кружил, как старый, черный ворон с котомкой своей и склянками. Я его голос издалека слышала. Причитает, что ему со всеми делать и что помощь нужна. Я решительно приподняла низ джалабеи и к нему пошла, стараясь быстро ступать босыми ногами по горячему песку. Сандалии остались в хижине.

Конечно медработник из меня никудышный, как и лекарь. Я крови и боли боюсь до обморока, но если не я, то кто? Их женщинам нельзя, а мужчин в деревне, кроме воинов Аднана не осталось почти.

Рано или поздно приходит время и жизнь каждого из нас заставляет повзрослеть. Иногда это случается слишком резко и неожиданно, словно с тебя содрали кожу и оставили обрастать новой. Я чувствовала, что взрослею именно сейчас в эту секунду пока иду под навес, где умирают от ран люди, стонут от боли и зовут на помощь.

Икрам едва меня завидел, глаза и без того огромные и навыкате, округлил. Не думал, что и правда приду. Я и сама не думала, но бывает, что решения принимаются даже не нами, а где-то свыше.

— Ты что тут делаешь? А ну-ка давай уходи отсюда. Хочешь, чтоб у меня неприятности из-за тебя были?

Я посмотрела ему в глаза и упрямо стиснула кулаки.

— Никуда я не пойду, я помогать пришла. Ты сам не справишься и люди умрут!

— А так умру я!

Он сказал это на полном серьезе и в глазах промелькнула тень суеверного и панического страха. Аднана боится, что накажет за то, что позволил к раненым прикасаться.

— Не умрешь. Кроме тебя больше некому их лечить. Ты им нужен. Сейчас тебя точно не убьют.

Прищурился, чуть склонив голову набок и взгляд его изменился, как и тогда в хижине.

— А ты не так проста, как могло бы показаться на первый взгляд.

— В этой жизни все не такое, каким кажется. Говори, что делать.

Старик поджал губы, все еще не решаясь мне что-либо поручить, пока не послышались жуткие стоны, и он махнул рукой, сдаваясь.

— Много с колото-резаными ранами надо промывать и зашивать, воду носить, менять повязки с мазями, проверять чтоб не было жара. Сможешь?

Я кивнула, стараясь справиться с тошнотой, подступившей к горлу от одной мысли, что увижу развороченные раны и много крови.

— Тогда приступай. Чего стала? Зашивать умеешь?

Я ничего не ответила, только расширенными глазами на старика смотрела. На долю секунды захотелось убежать и спрятаться. Что я тут делаю? Это ведь не я совсем. Я не умею. Я не такая.

— Ищи чем раны промывать и повязки делать. Там на ящике ножницы, нож, нитки, иголки и спирт.

— А где я…где я повязки возьму?

— С мертвецов одежду поснимали их в саване хоронить будут. Иди выбери там почище и режь на полоски.

В голове пронеслась мысль, что это полная антисанитария и в то же время понимание, что по-иному здесь и не будет, а еще ужас от того что мне придется копаться в вещах убитых.

— Иди давай. Времени нет совсем. Эй, Казим, вон того, второго в первом ряду вытаскивай отсюда он полчаса уже, как умер.

Я вздрогнула и обернулась на раненых, один из воинов схватил окровавленного мужчину за ноги и потащил прочь из-под навеса. Потащил, как мешок. Словно тот никогда не был человеком и мне захотелось закричать, чтоб осторожней, что нельзя так к телам относится.

— Эй, русская, ты передумала уже? Время идет.

Обернулась к Икраму, тяжело дыша.

— Почему с телом так…так неаккуратно?

— Телу все равно. Тело это всего лишь оболочка, а душа его давно в раю с Аллахом и улыбается нам несчастным, смотрит, как мы маемся. Казим одноногий по-другому не может. И на том спасибо, а то сами б таскали или тут бы нам разлагаться начал.

Я еле нашла ту кучу вещей о которой говорил Икрам. Жутко это рыться в вещах, принадлежавших еще вчера живым людям.

Стараясь дышать ртом и не рассматривать пятна крови, я ачала перебирать окровавленные джалабеи, платки и жилеты, борясь с тошнотой и приступами паники от понимания, что совсем рядом в нескольких метрах от меня с трупов снимают одежду и раскладывают на песке. Оттуда слышится мужской голос читающий молитву, а с деревни доносится женский плачь.

И вдруг почувствовала боль в ноге, а рядом камень упал

— Эй ты! — от неожиданности я чуть не закричала, — Ах ты ж дрянь белобрысая! В вещах ковыряется! Побойся Аллаха, бесстыжая! Ты что творишь?! Мертвецов вещи таскать! Чтоб все проклятия на голову твою пали! Гадина!

Обернулась и увидела ту самую женщину в черном, которая девочку звала, а сейчас мне грозила сжатыми кулаками.

— Брось вещи, шармута проклятая! Брось! Не марай их своими грязными руками!

Женщина схватила еще один камень и в меня бросила. Я подобрала перебранные вещи в охапку и побежала к навесу, стараясь ее не слушать, не оглядываться. Только сердце бьется гулко-гулко, так сильно, что кажется от обиды выскочит из груди и слезы глаза обжигают. Она за мной не погналась, видно им и правда нельзя было в лазарете появляться.

Я свалила одежду на песок, задыхаясь и оборачиваясь на женщину, которая так и осталась стоять с камнем в руках, потом бросила его в сторону и ушла.

— Назира сегодня потеряла двух сыновей и единственного внука. Она не знала зачем тебе вещи. Не осуждай ее и не расстраивайся.

— Они сыновей и внуков потеряли, а я всю свою семью. Сирота я теперь при живых родителях и брате с сестрой. Меня с ними разлучили и никогда мне их больше не увидеть. Но я ведь ни в кого камни не бросаю.

Икрам ничего не сказал, подал мне ножницы и пошел дальше к раненым. А я нарезала тряпки полосками и вытирала слезы тыльной стороной ладони пока он меня не позвал.

— Альшита, сюда иди. Воду неси и тряпки. Живее!

Схватила несколько кусков ткани и побежала на голос Икрама, а когда увидела раненого над которым тот стоял, закатав рукава, задохнулась — у несчастного рана зияет на груди, развороченная почти до кости и его трясет всего как от озноба. Почувствовала спазм и едва успела выскочить из-под навеса, чтобы исторгнуть содержимое желудка.

— Рвать можешь прямо здесь — песком засыплем, ты голову его держи, он вертит ею, не дает рану промыть и зашить.

Пока Икрам зашивал и промывал раны раненым меня выворачивало до пустых и болезненных спазмов в желудке, но я упорно таскала повязки, смачивала спиртом, держала руки, ноги, помогала перевернуть. Через несколько часов мне уже казалось, что я занималась этим всю жизнь и при этом все равно скручивалась в болезненных спазмах от вида крови и обнаженных сухожилий. К позднему вечеру я уже выбилась из сил. За мной так никто и не пришел. Обратно в хижину не позвали. Но я и не хотела. Здесь с Икрамом было как-то спокойней. Я ощущала себя нужной…оказывается это невероятно важно — ощущать необходимость в себе пусть и таким жутким образом.

Притащила очередной таз с водой Икраму и от усталости прислонилась к столбу, глядя как тот ловко зашивает рану, окуная пальцы в плоть, прямо внутрь. Бросил на меня взгляд и нахмурился.

— Иди потдохни. Я здесь закончу и ужинать будем.

Я обернулась на хижину Аднана — в окошке мерцает слабый свет.

— Спит он. Сил набирается. Я снотворное с Казимом послал. До утра не хватятся тебя, а там посмотрим, что дальше делать будем.

Я кивнула и хотела было отблагодарить уставшего до полусмерти старика, выпачканного кровью, с каплями пота на морщинистом бородатом лице. Но едва открыла рот он меня остановил жестом…

— Это я тебя должен благодарить…у маленькой белой девочки оказалась большая душа. Ты сегодня жизни нашим воинам спасла. Да хранит тебя, Аллах и ниспошлет тебе благосклонность нашего господина. Все не такое, каким кажется на первый взгляд. На вот. Укройся. Ночью прохладно становится.

И протянул мне пестрое покрывало.

* * *

Я устроилась на подушках за ящиками из которых Икрам соорудил стол и два стула, легла на подстилку, слегка обгоревшую по краям и укрылась покрывалом, которое дал мне старый лекарь. Но едва сомкнула глаза, чувствуя, как от усталости ломит руки и ноги, болит затылок и по телу разливается истома, услышала детский плач… тихий и сдавленный. Где-то совсем рядом. Приподнялась, прислушиваясь, пытаясь определить откуда плач доносится. Мне показалось, что оттуда, где вещи в кучу свалены. Я встала и пошла на звук.

Уже успело стемнеть, только своеобразная площадка перед домами освещена несколькими кострами у которых сидят мужчины в полной тишине.

Я нашла ее именно там, маленькую Амину, всю в слезах с клубком вещей в руках. Совсем крошечная, раскачивается из стороны в сторону, нюхает вещи, видимо погибшей сестры, к лицу прижимает и плачет навзрыд. Так горько, что у меня все внутри опять в камень сжалось и никак не отпускает.

— Джумааа…они убили тебя. Кто меня любить будет, жалеть, кому нужна я теперь?

Я подошла и рядом с ней села, подняла голову к черному небу, усеянному звездами. Тихо так вдруг стало и голоса смолкли в деревне. Только в пустыне шакалы воют, и какая-то птица ночная кричит. Все-таки жуткое это место. Самый настоящий ад беспросветный…Но сейчас душу корежило совсем от другого — вот этой малышке было гораздо больнее… и моя собственная боль отходила куда-то на второй план.

— Моя мама когда-то говорила, что каждая звезда на небе — это душа умершего человека, она улетает и освещает нам путь оттуда. Посмотри…там высоко столько ярких звезд больших и маленьких, выбери самую красивую и назови именем сестры. Теперь она будет твоей собственной звездой, и ты увидишь ее куда бы не пошла и не уехала.

Плач прекратился, но я даже не обернулась, чтоб не напугать и продолжила смотреть на небо, вспоминая как мы с мамой смотрели вместе на звезды после смерти бабушки. Я тогда была совсем маленькой и не понимала, как ей было больно потерять маму.

Поняла я ее только сейчас, когда сама потеряла всех, кто у меня был. Да, я благодарна Богу, что они живы, но я могу лишь вспоминать их и никогда не видеть вживую, и лишь надеяться, что мы когда-нибудь встретимся.

— Альшита!

Голос Икрама заставил обернуться и вздрогнуть — девочка сидела рядом со мной и смотрела прямо на меня этими своими огромными глазами в которых застыли океаны отчаяния и горя… смотрели с какой-то надеждой. Спрятанной как за запотевшими стеклами еще не высохших слёз. Я встала с песка и протянула девочке руку.

— Пойдем с нами ужинать? Ты голодная?

Она с места не сдвинулась…только смотреть продолжает так, словно в душу мне заглядывает и переворачивает там все, кромсает на куски.

— Альшитааа!

Пошла быстрым шагом к костру, разведенному Икрамом, несколько раз обернулась на ребенка…Так и стоит по щиколотки в песке и прижимает к себе вещи сестры. А потом вдруг быстро за мной побежала.

Когда к костру подошла вместе с девочкой, приготовилась защищаться от Икрама, но он и слова не сказал. Лепешку на три части разделил, мясо жареное перед нами обеими положил и в одну чашку на двоих воды налил. Ели мы молча. Мне после пережитого кусок в горло не лез и все еще воняло гарью и кровью. Икрам спокойно отламывал куски лепешки и клал в рот, а девочка жадно запихивала в рот мясо и поглядывала то на меня, то на Икрама. Видимо ожидая, что ее прогонят. Но ни я, ни лекарь не собирались этого делать. Она убежала едва доев свою порцию, не забыв утащить за собой вещи сестры.

* * *

Когда я легла на подстилку и укрылась покрывалом, почувствовала, что на меня кто-то смотрит. Девочка стояла неподалеку в длинной джалабее, с огромными рукавами и еще одном черном платке на голове поверх своего.

Я приподнялась на локте и подвинулась в сторону, откинув край покрывала. Амина легла рядом со мной, отвернулась спиной и позволила себя укрыть. Я глаза закрыла, а перед глазами дом наш и комната моя куда Верочка по ночам приходила и в постель ко мне забиралась. Я ее одеялом укрывала, обнимала и колыбельную нашу любимую пела.

Сама не заметила, как и сейчас петь начала и девочку к себе прижала…

ГЛАВА 19

— Наши потери слишком велики, Аднан. Нам нужны люди. Скоро должен будет проехать обоз Асада и именно поэтому он бросил все свои силы отвлечь нас и помешать перехватить его товар.

Рифат с волнением смотрел на своего господина, как тот поморщился и попытался устроиться поудобнее на подушках. От напряжения и боли на лбу Аднана выступил пот и сбилось дыхание. Он проводил взглядом свою новую игрушку и не отрывал его пока та не вышла за дверь. Раненый, ослабленный, а взгляд тяжелый, голодный из-под ровных слегка сошедшихся на переносице бровей так полыхает едва сдерживаемой страстью настолько обжигающей, что Рифат невольно вздрогнул, понимая, что для его господина русская рабыня уже далеко не просто игрушка.

— У братьев помощи просить не стану. Обойдутся заиметь лишний повод сделать меня своим должником. Набери людей по деревням, Рифат. Обещай высокую награду и мое личное расположение.

— Время займет, а у нас этого времени совершенно нет.

Аднан поднял взгляд на своего верного помощника и теперь глаза одного из самых жестоких и кровожадных сыновей Кадира прожигали Рифата как радиоактивные лучи.

— А ты сделай так, чтоб не заняло. Сколько людей сейчас способны держать оружие в руках и скакать верхом? Отбери самых надежных. Дай им на дорогу не больше трех суток.

— Тогда в деревне никого не останется, брат. А Асад хитер, как лис, он может выжидать и предвидеть каждый твой шаг…а еще я склонен к тому, что в отряде есть тварь, преданная или перекупленная Асадом.

— Несколько лет назад мы с тобой вдвоем защищали целое поселение женщин и детей.

— Ты ранен.

— Я с утра встану на ноги. А надо будет встану и раньше. Отправляй людей. Я хочу, чтоб завтра у меня было собрано новое войско. Доложи мне кто из наших остался в живых. Разобьем отряд на несколько мелких отрядов.

Приподнялся и рывком схватил флягу с водой, открутил зубами крышку, выплюнул в сторону. Сделал несколько больших глотков, вытер рот тыльной стороной ладони и поставил флягу обратно на пол. На повязке пятна крови расползались все шире.

— Твоя рана открылась. Я должен позвать Икрама пусть посмотрит тебя.

Аднан кивнул и его лоб начал нова покрываться испариной. Рана действительно открылось и перед глазами периодически темнело. Усмехнулся сам себе — рядом с белокурой девочкой-зимой у него не то что ни черта не болело он готов был ее взять немедленно, как осатаневший от похоти самец. Распластать на полу и наконец-то врезаться в ее тело. Даже сейчас пока Рифат говорил ему о потерях ибн Кадир все еще ощущал под своими пальцами ее шелковистую кожу, ее каждую мурашку и твердые, сжатые в комочки манящие соски. От его поцелуев-укусов они стали малиновыми, и ее горячая плоть внизу так жадно приняла его пальцы, что он чуть не завыл от адского возбуждения. Какие к черту раны? В ее присутствии он бы восстал из мертвых.

— И еще…я хотел кое-что сказать тебе, Аднан…

Голос Рифата вырвал его из воспоминаний о теле русской рабыни и ибн Кадир с раздражением посмотрел на помощника.

— Говори.

— Я насчет этой девчонки…

— А я считал, что мы уже давно выяснили все вопросы касающиеся девчонки. Более того, я думал ты достаточно умен, чтобы не злить меня ненужными разговорами.

Рифат молча стерпел все что говорил ему раненый предводитель, а потом спокойно продолжил.

— Она спасла тебе жизнь, Аднан. Это все что я хотел сказать. Ты должен был знать об этом.

В глаза не смотрит, смотрит в сторону…

— Разве не ты вытащил меня из огня?

— Не я. Все же не я. И я никогда себе этого не прощу. Твоя рабыня пыталась сделать это сама. Она смогла вытянуть тебя из самого пекла и бросилась на помощь.

Дыхание ибн Кадира резко участилось и на скулах заиграли желваки. Какое-то время он молча смотрел в одну точку, не произнося ни слова. Потом все так же, не глядя на Рифата произнес:

— Спасибо, что сказал мне об этом. Не вини себя. Ты защищал женщин и детей. Ты не мой телохранитель. Мы не в Каире. Иди. Я хочу побыть один.

Едва тот вышел из хижины Аднан закрыл тяжелые веки и запрокинул голову. Он улыбался…Да, спустя долгие годы он смог снова улыбнуться и это не была ухмылка полная сарказма или наигранное веселье, когда от него требовалась реакция. Нет, в этот раз он улыбался потому что смаковал и всячески произносил про себя фразу, сказанную Рифатом.

«Она спасла тебе жизнь».

Будь это кто-то другой эти слова не имели бы столь весомого значения для него. Он бы либо вернул долг, либо задумался бы чего от него хочет спаситель. В его мире никто и ничего не делает просто так. Всегда в ожидании каких-то благ или привилегий. За исключением его преданных воинов, проверенных временем и не одной битвой, где все стояли насмерть друг за друга. В его отряде предательству не было места и за ложь наказывали так же жестоко, как и за самые тяжкие проступки. Аднан не считал, что маленькая русская рабыня, его ледяной цветок, который он так ревностно оберегал даже от самого себя, смог раскрыть для него свои диковинные лепестки. Ибн Кадир, никогда не знающий сомнений, всегда взвешивающий свои решения. Обдумывающий каждый поступок вдруг стал импульсивным и нервным именно рядом с ней. Аднан никогда не позволял себе ошибаться и не умел признавать своих ошибок. Потому что их у него не могло быть никогда…Но Альшита…Да, именно Альшита. Ее русское имя ему не нравилось. Оно казалось ему слишком чужеродным и слишком потасканным другими женщинами. Тогда как придуманное им принадлежало только ей и ему. Эта девчонка всегда была для него совершенно непредсказуемой, он опытный и искушенный в отношениях с женщинами, вдруг обнаруживал себя загнанным в очередной тупик. Она переворачивала все его знания с ног на голову, взрывала ему мозг своей непокорностью, отчаянной смелостью и дикой самоотверженностью. Рядом с ней его швыряло то в жар, то в холод и Аднан никогда не знал, чего именно от нее ожидать в следующую секунду это заставляло испытывать сумасшедший диссонанс. Когда он считал, что она немного оттаяла по отношению к нему — маленькая дрянь выпускала коготки и доводила до исступления своими словами. До такой ярости, что хотелось швырнуть ее на пол и хлестать плетью до мяса и костей, а потом понимал, что не может поднять на нее руку…ее хочется не бить и не ломать. Ее хочется ласкать и…он не верил сам себе, что думает об этом. Ее хочется любить.

А в момент…когда его трясло и ломало от понимания как сильна ее ненависть и эта самая ненависть осела на зубах привкусом горечи…она вдруг начинала таять в его руках и гореть как тысячи костров вместе взятых. Его до безумия тянуло к ней, с такой непреодолимой силой, что он злился сам на себя. Трахал тогда танцовщицу. А сам смотрел на спину девчонки и на разметавшиеся по подушке белые волосы. Трахал и представлял себе, как однажды вот так же исступленно будет брать именно ее…брать так чтоб она кричала под ним от наслаждения и извивалась всем телом. Упрямая ведьма будила в нем то ураган ярости и самой грязной похоти, то лавину какой-то восхищенной нежности.

Альшита спасла ему жизнь…это заставило сердце взорваться бешеной радостью. Настолько неуправляемо сумасшедшей, что ему показалось он способен вскочить на ноги забыв о своих ранах и идти к ней…идти чтобы смотреть ей в глаза и спросить «почему спасла?».

Аднан хотел с ней большего, чем с другими. Ничто и никто не могли помешать ему взять ее в любой момент, но он не торопился. Это было слишком просто. Слишком не то. До нее его мало волновало, что он видит в женских глазах в момент, когда вдалбливается в покорное тело. Чаще всего это был страх и безоговорочная покорность. Обычно ему было этого достаточно если только ему самому не хотелось сожрать совсем иную эмоцию. Например, боль или подарить агонию наслаждения. В постели он мог быть как жесточайшим эгоистом, так и самым чутким, искусным любовником. И это никогда не зависело от конкретной женщины это зависело только от его собственного желания.

Есть те, кто после секса с ним страдали от жутких кошмаров и наложили на себя руки не выдержав жестокости, а есть те, кто охрипли от воплей экстаза и мечтали об еще одной ночи с царем Долины Смерти.

Аднан не привык сдерживаться, давал себе волю всегда, привык упиваться пиршеством страсти и брать все что может дать женское тело, включая душу, сознание, разум и даже жизнь. Если это интересно в данный момент.

Отнимал все что хотел и выбрасывал за ненадобностью или оставлял на потом. В Каире его ждали постоянные любовницы и молодая жена, которую выбрал для него отец. Для Аднана она ничем не отличалась от его содержанок разве что имела иной статус и должна была родить ему наследников. Он вспоминал о раз в пару месяцев и ехал исполнить свой долг, чтобы покинуть ее до следующей встречи, если спустя определенное время ему не сообщали о ее беременности.

Ни одна женщина не волновала Аднана как его новая игрушка. Ни одна не сводила с ума столь сильно. С Альшитой весь его внутренний мрак начинал рассеваться, словно там внутри становилось светло…но и с ней же он становился черным вязким как болотная вязь.

Касался ее нежной белоснежной кожи и зверел от одного вида ее закатывающихся темно-фиолетовых глаз, зверел от прерывистого дыхания. Он даже чувствовал, как меняется аромат ее тела. Как она начинает пахнуть возбуждением. Как ее ненависть пылает изнутри вместе с самой чистейшей похотью и это он разбудил в ней этот адский коктейль.

И ибн Кадиру слишком нравился это острый аромат вожделения, он был настолько вкусным и ядовитым, как алкоголь, который Аднан попробовал в жизни лишь раз и захмелел. А наутро дал себе клятву, что этот раз был первым и последним в его жизни…Только мозг помнил о том удовольствии, которое испытал …Но Альшиту не сравнить с жалким алкоголем, а что такое наркотики сын бедуинского шейха знал лишь по наслышке. Но он видел жертв этой пагубной страсти. Видел эти подобия живых людей, с остекленевшими и безумными глазами, тянущих руки за дозой. Знал о том, как мучительно они загибались в чудовищной ломке…и он приходил в ярость от мысли, что русская рабыня вызовет в нем такую же адскую зависимость.

И желание наконец-то получить вожделенную плоть периодически сводило с ума, застилало пеленой глаза, а он сдерживался. Впервые. И не знал почему…Задавал себе этот вопрос сотни раз и не получал ответа от себя самого. Ему хотелось испытать с ней то самое чувство снова и снова. Чувство, когда она тянет его к себе сама и сама целует в губы. Хотел слышать свое имя ее голосом. Потому что лишь она осмеливалась нагло называть ее по имени и все еще не поплатилось за это.

Она не смотрела на него покорно. Ни разу не смотрела…но она единственная кто смотрела на него как на мужчину равного ей. Не господина, ни покровителя, а именно на мужчину. Так как смотрят женщины из ее мира на своих мужчин. Когда желают их просто потому что желают и не по какой другой причине. Аднан видел этот взгляд и его трясло от бешеных эмоций от понимания, что, если это все сломать и раздавить. То он больше никогда не увидит этого взгляда.

Страх он мог получить от кого угодно и от нее в том числе. В два счета. Поставить на колени показать, что значит физическая сила и боль…но Аднан жаждал иных взглядов и иных эмоций.

Стоны ее хотел, губы сминать своими и вбиваться между ними жаждущим языком. И чтоб ее язык порхал в ответ так осторожно и неумело. И чтоб сердце билось в его ладонь от волнения и возбуждения, а не от ужаса.

То, что ему давала Альшита было намного острее всего к чему он привык до этого. Она опьяняла его сильнее того алкоголя, и он сравнил бы ее с наркотиком, если бы знал с чем сравнивать.

И когда гонец прискакал и сообщил, что деревня горит ему показалось, что он сходит с ума. В его голове не возникло мыслей о своих людях, о потерях ни о ком кроме нее. В груди впервые рождался страх. Липкий, холодный, неведомый никогда ранее после смерти его матери.

Он начал бояться потерять свой наркотик. Бояться до такой степени словно точно знал какой жестокой станет его ломка без нее. И когда искал ее, врываясь в горящие дома и не находил, и когда этот самый страх лишил его разума, и он рыскал как обезумевший зверь, принюхивающийся к запаху своей самки. А когда нашел был способен убивать ублюдка голыми руками. Потому что кто-то осмелился посягнуть на то, что принадлежит ему, осмелился угрожать его женщине, осмелился захотеть лишить ее жизни.

Очнулся посреди ночи с задурманенной травами Икрама головой и тут же осмотрел помещение вокруг — ее рядом не оказалось. И снова ни одной мысли кроме того самого страха, отнимающего способность чувствовать боль. Вскочил с постели и вышел на улицу, набирая полной грудью все еще пропитанный дымом воздух. Невольно прижимая к груди ладонь и чувствуя, как немеют от слабости конечности. Осмотрелся вокруг…и заметил Икрама сидящего у костра, прикармливающего кусками мяса, оголодавшего Анмара. Направился к нему и махнул рукой, когда тот в почтении встал и склонил голову. Но тот даже не пошевелился, продолжая смотреть себе под ноги и Аднан остановился напротив старика, понимая, что тот чувствует за собой какую-то вину.

— Она здесь, мой господин…ваше право наказать меня и даже казнить…мне не хватало рук. Она не наша. Вызвалась помогать, и я позволил.

Начал опускаться на колени, но Аднан удержал его за плечо.

— Что значит вызвалась помогать?

— Пришла ко мне и попросила ухаживать за ранеными, а мы с Казимом не справлялись. Она провела здесь целый день… и я думал вы проспите до утра.

— Где она?

Очень тихо, но старик в эту же секунду зашептал молитву и сложил вместе обе руки.

— Я сейчас отведу…она спит. Устала. Много раненых, много операций. О, мой Господин, я так виноват. Велите меня наказать.

Идет впереди Аднана, который все еще держится за грудь и следует за знахарем, не веря своим ушам. Разве девчонка не говорила, что боится крови и боли? И как посмела вызваться помогать без его ведома? Касаться других мужчин и видеть их голые тела! Но вместе с этим снова поднялась эта необъятная волна восхищения, она захлестывала и топила собой все иные эмоции. А когда увидел Альшиту спящую на подстилке вместе с маленькой осиротевшей Аминой, волна расплескалась внутри огненной магмой…Знахарь поспешил ретироваться, продолжая кланяться и отступать спиной назад. А ибн Кадир некоторое время смотрел на спящую девушку и девочку рядом с ней. У обеих на щеках следы от слез, грязные разводы и пятна крови.

Подул ветер и Аднан наклонился, чтобы накрыть обеих одеялом, затем развернулся и пошел к костру Икрама, опустился рядом с ним на песок и усталым голосом сказал:

— У меня разошлись швы. Подлатай меня. Сегодня ты не умрешь…но ты отвечаешь за нее головой. Завтра я найду тебе помощника, а ее приведешь обратно в мою хижину.

ГЛАВА 20

Она не пришла утром. Да, он ждал, что строптивый старик приведет девчонку, но этого не случилось и ибн Кадир начал чувствовать, как внутри просыпается волна ярости, она бурлит и колышется, набирая обороты и увеличивая амплитуду. Слишком много себе позволяет его строптивая игрушка. Слишком выходит у него из-под контроля так же, как и его эмоции к ней, которые то злят, то дух от них захватывает как когда-то с матерью на аттракционах, куда отец разрешил им поехать один единственный раз незадолго до ее гибели. Именно тогда, глядя сверху вниз на улыбающееся лицо матери, на то как она прикрывает от солнца свои зеленые глаза и смотрит на него с нескрываемым обожанием и он, гордый собственной смелостью, несется навстречу ветру и не кричит…нет, он счастлив испытывать адский страх и не дать ему отразиться на лице, потому что он граничит с невыносимым восторгом.

То же самое Аднан чувствовал к Альшите. Страх быть зависимым от нее и бешеный восторг от собственных эмоций после которых казалось, что и не жил он раньше никогда. Все пресное по сравнению с этим ураганом, все какое-то…ни о чем.

Поднялся с постели, все еще ощущая слабость во всем теле и легкую дрожь в коленях. Но отлеживаться в хижине не хотелось. К ней хотелось рвануть и привести ведьму упрямую насильно, а знахарю пару плетей всыпать, чтоб не своевольничал. Солнце уже скатывалось с небосклона вниз и не так беспощадно жгло все живое вокруг. Иногда ему казалось, что это место и в самом деле самый настоящий ад. Пекло, в котором отец приговорил своего бастарда корчится до самой смерти без права претендовать на что-то иное. Но он бы никогда в жизни не показал, что недоволен. Хотя отец именного этого и добивался — сломать строптивого младшего сына и заставить жить так, как хочет сам Кадир по его правилам и под его дудку. Ждал когда тот сам взмолится забрать его из пустыни и попросит прощения за своевольный отъезд.

Но Аднан скорее сдохнет в песках, чем проявит слабость и сбежит с долины смерти. Пусть теперь пекло и станет его домом навечно. После перехвата оружия у Асада поедет ненадолго в Каир, как того требует отец и грядущие семейные торжества с религиозными праздниками, а потом снова сюда в пекло…только последнее время грудь не давило тоской и от мысли, что с ним будет Альшита дышалось намного легче, так словно рядом с ней он обретал какую-то странную свободу, которой у него раньше не было. Она возрождала ту часть его, которая казалось была погребена вместе с его далеким прошлым. Даже в пекле рядом с ней его обдавало прохладой.

Привычно ступая босыми ступнями по раскаленному песку, Аднан приближался к лазарету. Издалека виднелась сгорбленная фигура Икрама, расхаживающего между ранеными и Казима, сидящего у деревянной балки и вырезающего что-то из дощечки. Альшиту не было видно рядом с ними и он, вначале решительно направился к знахарю, а потом услышал смех. Два голоса детский и женский. Один из них он узнал совершенно безошибочно, а второй скорей всего принадлежал нелюдимый маленькой сиротке Амине у которой из родни осталась лишь двоюродная тетка. Мать погибла около полугода назад, ее разорвали кайоты, когда она пошла к дальнему колодцу без провожатых. Отца убили люди Асада еще два года назад и малышка жила вместе со старшей сестрой Джумой…но и она умерла. По всем правилам малышку должна была взять к себе Гульшат и так оно и будет. Пошел на голоса и замер…они играли с Анмаром. Само по себе это зрелище совершенно обескураживало огромный, как тигр пес носился за палкой, которую Альшита бросала девочке, а та швыряла ее как можно дальше и Анмар, свесив язык на бок, как обычная домашняя псина несся за палкой, чтобы притащить ее Альшите и сидеть, преданно выжидая, кому та ее бросит Амине или ему. Когда пес гнался за Аминой та верещала и пряталась за девушку. Ничего подобного Аднан раньше здесь не видел или не хотел видеть и это не имело значения. Но сейчас эта картина его заворожила и перед глазами появилась совсем иная — мать самого Аднана, играющая с ним в мяч во дворе их дома. Он словно наяву увидел, как она смеется, как развеваются ее волосы и даже почувствовал, как пахнет ее кожа. Они пахли иначе…русские женщины. Не лучше и не хуже своих, но совершенно иначе. Это был какой-то нежный аромат ванили и молока. Последний раз он вдыхал его ребенком и совсем недавно почувствовал, что кожа Альшиты пахнет именно так.

Вздрогнул и снова перевел взгляд на нее — голова непокрыта и волосы сверкают на солнце, как снег на вершинах гор, переливаются и крутыми локонами хлещут ее по лицу и спине. Она бегает по песку, прихватив джалабею до самых колен и белые стройные икры манят сумасшедший взгляд бедуина. Ему до дрожи в пальцах хочется сжать ее лодыжки, разводя эти ноги в стороны и устраиваясь между ними, прежде чем наполнит ее собой. И ее смех…он не просто завораживает он заставляет оцепенеть он оказывается давно не слышал настоящего искреннего смеха и ни разу не слышал его от нее. Ее лицо совершенно преображалось, когда она смеялась и ему вдруг как-то совершенно одержимо захотелось оказаться посреди этого веселья. Первым его заметил Анмар. Он остановился на месте и повел ушами, а затем бросился к хозяину. Амина в ту же секунду перестала смеяться и побежала к Альшите, прячась у нее за спиной. Сама же своенравная девчонка застыла на месте. Улыбка пропала с ее лица и она настороженно смотрела на ибн Кадира. Настороженно, но без страха…и, черт бы ее побрал, без покорности.

— Иди ко мне, Альшита, а ты, Амина, ступай к Гульшат.

Девочка хотела было бежать к деревне, но Альшита схватила ее за руку и никуда не пустила, стиснула маленькие смуглые пальчики своими. Аднан нахмурил брови чувствуя, как наливаются кровью глаза. Не только смеет ослушаться сама, но учит этому других. Наглая рабыня повела Амину за собой к Аднану. А он…он вместо того, чтобы взяться за плеть, невольно залюбовался тем, как утопают ее ступни в песке, как колышется под тонкой белой джалабеей грудь и белые волосы опутывают ей плечи. Они сводили его с ума. Эти белые волосы. Альшита приблизилась к нему и тихо спросила.

— Тебе уже лучше?

Но он даже не посмотрел на нее, а рявкнул Амине, которая осмелилась ослушаться сына своего шейха.

— Быстро пошла к Гульшат и чтоб я не видел тебя здесь больше!

— Нет! Она никуда не пойдет!

От этой наглости мгновенно вспыхнул огонь перед глазами, и он стиснул руки в кулаки.

— Я прикажу тебя выпороть до костей! Еще одно слово, Альшита!

— Она ее бьет. Тетка Гульшат бьет девочку и старшую сестру ее била. А еще ее сын трогает Амину…везде трогает. — она говорила это по-русски, но он не сразу это заметил, — А ей всего лишь девять, Аднан! Девять! На ней следы от побоев, и она никогда не спит по ночам. Я не пущу ее к старой ведьме. Можешь бить меня до костей, до мяса и вообще убить.

Ибн Кадир повернулся к ребенку и присел на корточки, а Альшита протянула руку девочки и задрала край рукава — на тоненьком запястье отчетливо виднелись следы чьих-то пальцев. Он нахмурился и с трудом сдержался, чтобы не рвануть к хижине Заира…Но пока деревня не вынесла это на всеобщий суд он не должен вмешиваться в семейные дела и порядки в деревне.

— Амина сосватана Заиру еще в младенчестве и едва ей исполнится двенадцать ее отдадут за него. Я лично прослежу за этим. А ты не вмешивайся туда, где с твоим менталитетом ни черта не понять. Как там говорят по-вашему не ходи со своим уставом в чужой монастырь?

— И что? — ее лицо исказилось как от боли, — И что это значит, что до двенадцати этот ублюдок будет трогать маленького ребенка? А двенадцать…это же совсем малышка …это…девочка. Ребенооок.

— По нашим законам половозрелая девушка способная к зачатию. И не мне енять эти правила. Здесь все не так, как в твоем мире.

— Это не законы…это педофилия! Я бы убила того, кто тронул бы мою сестру. Амина наложит на себя руки! Она не вернется туда так мне сказала. Это же адские издевательства! Они бьют ее, как провинившуюся зверушку. К животным так не относятся! А она всего лишь маленькая девочка, за которую теперь некому заступиться!

— Это не твое дело, как Гульшат воспитывает свою подопечную. Пусть скажет спасибо, что ее готовы кормить, поить и дать крышу над головой.

— Это чудовищно! Я не могу в это повнрить…неужели тебе все равно? Ты бы хотел, чтоб кто-то обижал твою сестру или дочь? Ты бы позволил? Ты ведь можешь ее не отдавать. Ты ведь все можешь. Они послушаются тебя. Пусть девочка останется хотя бы в лазарете. Не надолго…Пожалуйста, Аднан. Я умоляю тебя.

Так отчаянно просит, так смотрит с мольбой и с такой верой в огромных глазах цвета ночного неба и у него сердце сжимается под ребрами. Он хочет ей сказать, что брак с Заиром это самое лучшее, что ждет Амину. Семья Гульшат богата и имеет в Каире две усадьбы и свой бизнес. Только не может…потому что видит слезы в ее глазах и эту отчаянную уверенность, что он всесилен. И да, он всесилен. Да, он может. Особенно, если она вот так его просит. И прежде чем понял сам, произнес.

— Пусть останется возле тебя. Прислуживать. Пока я не приму иного решения!

Глаза чернильного цвета засверкали, засияли с такой силой, что ибн Кадиру захотелось зажмуриться, а девчонка вдруг схватила его за руку и крепко сжала.

— Спасибо…она не помешает. Она очень тихая и ласковая.

Повернулась к малышке.

— Ты останешься со мной. Никто больше тебя не обидит и не ударит. Обещаю. Я же говорила, что наш господин добрый, что он кажется строгим и жестоким, но на самом деле у него доброе сердце.

Амина рывком обхватила ноги Альшиты, а Аднан почувствовал, как что-то дрогнуло внутри и ему снова это не понравилось. Слишком чувствительно и слишком больно. Она говорила о нем…говорила о нем хорошее, совершенно не зная его реакцию. Почему эта девочка с белыми волосами знала его лучше, чем он сам?

И он поддался. То ли на ее горящий взгляд, то ли на мольбы, то ли на лесть. Ничего. Это ненадолго и потом девочке придется вернуться к своей семье. А с Гульшат он поговорит лично…как, впрочем, и с Заиром. Сломает ему несколько пальцев и тот больше не посмеет прикасаться к ребенку.

— Пусть Амина приберется в нашей хижине, а ты поедешь со мной, Альшита. Я хочу кое-что показать тебе.

Протянул ей руку, и она покорно вложила в нее свою ладонь. От прикосновения по телу прошла дрожь и кожу начало покалывать изнутри. Каждый раз, когда он ее касался ему казалось, что у него возгорается плоть. И Аднан не знал это приятно или на самом деле это пытка, потому что чувствовал, что это то и другое вместе.

ГЛАВА 21

Ехать с ним верхом спокойным шагом без его людей и без спешки оказалось чем-то до невозможности волнительным и у меня замирало сердце каждый раз, когда я чувствовала его дыхание на своем затылке и руки ласково перебирающие мои волосы, перекладывающие их вперед, так что теперь кончики его пальцев поглаживали мне шею, вызывая томление во всем теле и желание ощутить на этом месте жаркое касание мужских губ.

— Когда я трогаю тебя, Альшита, по твоей коже рассыпается бархат мурашек.

Да, по мне рассыпались мурашки и не только когда Аднан ко мне прикасался, но и когда он просто находился рядом. И я сама не знала, как назвать все что я испытывала рядом с ним. Потому что никогда раньше ничего подобного со мной не происходило.

— Куда мы едем?

— Любопытство страшный порок…

Шепнул мне на ухо и провел по мочке самым кончиком языка.

— Страшнее блуда?

Тихо спросила я и сильная рука сильно сжала меня за талию, а зубы прикусили кожу на затылке вызывая уже не просто мурашки, а дрожь удовольствия во всем теле.

— Смотря что ты считаешь блудом, маленькая ледяная девочка?

Губы щекочут мне кожу, опаляя дыханием, как кипятком. Тебя и каждое твое прикосновение я считаю блудом, все что я чувствую рядом с тобой — это самый настоящий блуд, все что ты меня заставляешь испытывать, Аднан ибн Кадир. Но я не сказала этого вслух, а лишь прикрыла глаза, словно умирая от удовольствия в его руках.

— Разве позволять мужчине касаться себя везде, целовать и раздевать, если он тебе не муж, не является блудом в твоем мире?

Губы перестали скользить по моей коже, а рука чуть ослабила хватку.

— Конечно считается, но именно поэтому мы покупаем себе рабынь и наложниц из чужого мира, с которыми можно делать что угодно.

— Ты думаешь им приятно то, что вы с ними делаете и им не хочется отмыться от грязных рук, которые их касаются? Думаешь им не хочется умереть от позора, которым вы покрываете их тело и душу? Или у женщин другой веры нет души?

И тут он стиснул меня сразу двумя руками. Так стиснул, что я не смогла сделать вздох и судорожно всхлипнула.

— Считаешь мои прикосновения грязными и оскорбительными, Альшита? Хочешь умереть, но не испачкаться мной?

Прорычал мне в ухо и заставил сердце затрепетать и гулко забиться прямо в горле…Он принял на свой счет. И клянусь Богом, я именно так и считала. Но что-то начало меняться. С каждым днем рядом с ним я становилась другим человеком.

— Хотела…, - выдохнула и накрыла его рука своими руками, запрокидывая голову назад, на его грудь.

— Хоте-ЛА? А сейчас что-то изменилось?

— Да, — выдохом-стоном.

— Что же изменилось сейчас, Альшита?

Втягивает запах моих волос и руки мнут мое тело, а губы скользят по моему плечу, по изгибу чуть ниже шеи, по нежной коже под мочкой уха.

— Мне …хочется…чтоб…ты…прикасался.

Резко схватил меня за лицо и развернул к себе, внимательно всматриваясь в мои глаза. То в один то в другой.

— Почему?

А у меня голова кружится от того что его мягкие, сочные, красные губы так близко и умопомрачительно пахнут кальяном, солью и песком. Жгучей страстью от которой сводит судорогой низ живота.

— Не знаю…потому что ты…ты не такой.

— Какой не такой?

Наклоняется ближе к мои губам, так близко, что почти касается их своими губами.

— Не зверь…

Усмехнулся уголком рта.

— Не боишься меня уже?

Я отрицательно качнула головой чем вызвала его смех и снова это преображение, когда в его глазах появляется совершенно неестественный для него мальчишеский блеск. Сдернул платок с луки седла и скрутив его поднял над моим лицом…

— Закрой глаза, Альшита. Учись доверять своему господину.

Я покорно опустила веки, позволяя ему завязать себе глаза и почувствовала, как он пришпорил лошадь, и мы поскакали намного быстрее, явно взбираясь куда-то вверх. И губы бедуина выцеловывают жгучий рисунок у меня на шее, кусая кожу и заставляя дрожать от сладко-терпкого предвкушения…и в то же время слабого протеста зародившегося где-то внутри при слове «господин». Когда конь наконец-то остановился и объятия бедуина стали горячее, жарче, а поцелуи не просто жгли кожу, а заставляли дрожать всем телом сгорая от едкого желания почувствовать его рот на своих губах. И тот самый протест он становился все сильнее он выедал мне мозг пока не достиг своего апогея и я не содрала повязку с глаз, выпалив:

— Я…хотела бы учиться доверять любимому…а не господину.

Сказала и прикусила губу. Рука араба сжала мое лицо за скулы и дернуло к себе, но глаза я так и не открыла.

— Сняла повязку, но держишь закрытыми глаза. Разве это не покорность?

Отрицательно качнула головой.

— Тогда что это, Альшита?

— Это мое решение сделать так, как ты попросил…а не страх и покорность перед господином.

— Какая же ты строптивая и упрямая девчонка, — выдохнул мне в губы, — с ума меня сводишь.

И набросился на мой рот обрушился на него с такой бешеной страстью, что я невольно громко застонала и вскинув руку обхватила его шею, притягивая к себе. Его губы это нечто невообразимо сумасшедшее, они настолько чувственные и мягкие, они захватывают весь мой рот, вторгаются в него, посасывают мой язык и снова впиваются с дикой силой.

— Любимому, говоришь? — оторвался от моего рта, тяжело дыша и заставляя дрожать от того как его сильные ладони сжимают мое тело, как путаются в моих волосах, удерживая меня за затылок, не давая отстраниться. А я до безумия хочу открыть глаза, но не открываю… Я хочу, чтоб он попросил меня их открыть, чтобы не приказывал мне, не заставлял. Хочу его ласки… я уже знаю какой она бывает.

— Любимому, — повторила, а потом сама прижалась к ним своими губами, нашла их безошибочно подавшись вперед, и он застонал, вздрогнув всем телом, не ожидая моего поцелуя и тут же возвращая мне мою наглость жестоким натиском, кусая мои губы до боли…но эта боль такая невыносимо приятная, что мне хочется закричать от переполняющих меня физических ощущений и диких неизведанных ранее эмоций.

Аднан вдруг снова оторвался от моих губ и погладил мой рот пальцами, повторяя его очертания. Потом заставил меня выпрямиться в седле.

— Открой глаза, Альшита…смотри, что я хотел тебе показать.

Я медленно подняла веки и увидела, что мы поднялись на вершину самого большого бархана и перед нами открывался весь каньон и наслоения всех оттенков песка, резко контрастирующего с синим небом.

— Смотри на горизонт…долго смотри, не моргая…Скоро начнет садиться солнце, и ты увидишь нечто необыкновенное. Если конечно захочешь увидеть.

Я пока ничего не видела, я только слышала, как менялась интонация его голоса на глубокую и проникновенную. И эти перемены в нем не просто завораживали, а сводили меня с ума.

— Когда я был маленьким отец привозил меня сюда вместе с моей матерью. Тогда они были неразлучны. Он везде брал ее с собой.

Я внутренне сжалась, понимая, что сейчас мне говорят то, что вряд ли говорили кому бы то ни было еще.

— Мы жили с мамой именно в этой деревне. Однажды вечером, когда отец не приезжал к нам уже какой день, мама взяла меня за руку и повела сюда. На вершину. После того как я сказал ей, что наш отец плохой и не любит нас поэтому так долго не возвращается обратно, что он наверняка со своими старшими сыновьями и другими женами.

Я боялась даже вздохнуть, чтобы он вдруг не замолчал и не перестал рассказывать. Его голос имел столько разных оттенков и интонаций, что я буквально видела все, что он мне рассказывал. Видела его ребенком и даже видела с ним красивую женщину с длинными волосами и диковинными зелеными глазами.

— Мама сказала, чтоб я долго всматривался в горизонт и тогда я увижу тот самый замок, который построил для нас отец и куда мы непременно отправимся однажды все вместе и будем там счастливы вечно. У того замка золотые башни, а окна сверкают миллионами бриллиантовых граней…а за высокими стенами раскинулся диковинный сад с экзотическими деревьями….

По мере того как он говорил у меня начал появляться перед глазами замок, вдалеке в плавящемся от жары воздухе. Шпили золотых башен выступили из-за облаков, как и высокий резной забор. А из окон лучи солнца отражались косыми полосками света. По коже пошли мурашки от увиденного…словно я схожу с ума и вижу все что «рисует» мне голос Аднана.

— Но едва садится солнце…замок исчезает и растворяется в сумраке ночи. Отец нарисовал для нас с мамой красивый мираж. Мамы не стало, а мираж остался. Только мне кажется, что никто кроме меня его так и не видел.

Голос слегка дрогнул. А я встрепенулась и очертания строений начали расплываться и таять, пока совершенно не исчезли, и я повернула голову и посмотрела на Аднана. Он все еще смотрел туда за горизонт.

— Не правда…я его увидела. Если мираж видят двое…разве это мираж?

Усмехнулся как-то горько и мне даже не верилось, что я вижу его именно таким. Внутри что-то больно дернулось и мне до дрожи захотелось обнять его и прижаться к нему всем телом, чтобы прогнать это выражение с его лица, прогнать эту поволоку тоски и печали в невероятно красивых глазах.

— Мираж могут видеть и тысячи. Это долина смерти. Здесь люди видят самые жуткие и самые красивые явления в мире.

— Но ведь ты говорил не о природном явлении, Аднан.

Опустил на меня взгляд и зарылся обеими руками мне в волосы, привлекая к себе.

— Я говорил о лжи, Альшита и о том, как иногда легко нарисовать ее для кого-то. Только однажды рано или поздно мираж обязательно исчезает.

— А если рисовать правду?

— Ты все еще веришь в правду?

— А ты нет?

— Я давно не знаю во что мне верить…очень давно. Но иногда я прихожу сюда, чтобы посмотреть на все великолепие лжи и увидеть, как быстро она тает в сгущающейся реальности.

А потом вдруг резко схватил меня за волосы сзади и дернул к себе.

— Не рисуй мне миражи, Альшита. Никогда! Поняла? Называй меня господином.

Я его поняла, но соглашаться с ним не торопилась. Перехватила его руки и стиснула сильные запястья.

— Я все же предпочла бы называть тебя любимым.

Взгляд тут же сильно потемнел и в нем заплясали черные смерчи.

— А что тебе мешает меня так называть? Ты ведь сама принимаешь решения…

Рывком поднял меня вверх и развернул к себе в седле, а у меня дух захватило, и я невольно зажмурилась, когда оказалась с ним лицом к лицу, обхватывая его торс ногами. В этот момент послышались крики со стороны деревни и Аднан резко вскинул голову, разворачивая коня и вглядываясь вниз. Несколько всадников тянули за собой на веревке пленных. Жители деревни бросали в них камни и громко кричали, окружив плотным кругом.

— Кус ом оммак!

Прижал меня к себе сильно рукой и помчался вниз…А я невольно обхватила руками его тело, прижимаясь грудью к его груди. Чувствуя, как быстро бьется его сердце и…и все еще слыша его слова, которые на повторе звучали у меня в голове.

Едва мы въехали в деревню, жители расступились, и я увидела нескольких мужчин связанных грязными веревками и оглядывающихся в панике по сторонам, едва завидев Аднана они упали на колени. А один из них вдруг громко заорал:

— Это же шлюха Асада! Там с ибн Кадиром…сучка Асадовская…На него работает. Пощади, Аднан, я все тебе расскажу. Пощадиииии…а ее…. Змея она подколодная. Подослали ее к тебе! Я сам…сам глазами своими видел.

Я в ужасе оборачивалась по сторонам, чтобы увидеть на кого тычет пальцем этот безумный с вращающимися глазами…а он, он указывал прямо на меня.

ГЛАВА 22

Я не могла сказать ни слова, все слова застряли где-то в горле, и я просто смотрела расширенными от ужаса глазами на человека, которого видела впервые в своей жизни… и который говорил обо мне такое, что я начала задыхаться от каждого оскорбления, как от удара по ребрам ногой в тяжелом ботинке. Я перевела взгляд на Аднана и увидела, как даже через темную кожу проступила смертельная бледность на его лице. Его глаза расширились и в них сверкала не просто ярость, а адское бешенство. Он выхватил хлыст и спрыгнул с коня, взмах со свистом, рассекающим воздух и бедуин с черной густой бородой закрыл лицо руками, сквозь пальцы засочилась кровь.

— Ты! Гадкая лживая псина! Я тебе язык вырву голыми руками! Ты как посмел, мразь, сказать такое? Ты за каждое слово будешь кровью харкать!

Удар ноги под ребра и тот согнулся пополам, не прекращая скулить:

— Не лживая…не лживаяяяя, — захлебываясь слезами и отползая назад. Хлыст опускается снова уже ему на голову и на спину, и снова на лицо.

— Убью падаль! Убью за ложь! Шкуру сдеру!

— Не лгу! Аллахом клянусь! Не лгу я! Мы за ней пришли сюда…Асад послал нас…фото дал. Клянусь…я клянусь, о, мой господин, пощади.

— Я тебе не господин! Трусливый пес твой господин. Пес, который тебя сюда подослал!

— Пощадиии! Я правду говорю!

Не успел договорить, ударом ноги Аднан опрокинул его на спину, а я увидела, как вылетели несколько зубов и кровь полилась на песок. Впервые меня не трогала чья-то боль… я застыла, с трудом делая вдох за вдохом и чувствуя приближение какой-то чудовищной катастрофы. Оно наваливалось каменной глыбой сверху и начинало давить меня вниз…И в ушах нарастал шум. Дышать становилось все тяжелее.

— Какое фото? Где оно? Я тебя разрежу на куски за эту ложь!

Араб стоял на коленях и трясся всем телом под ним даже расползлась лужа, но никто не обратил на это внимание, все затихли. И мне вдруг показалось, что они, словно шакалы, выжидают, когда на меня обрушится нечто невообразимо ужасное.

Чернобородый бедуин сунул дрожащую руку за пазуху и вытащил две фотографии, протянул их Аднану. С этой секунды я больше не дышала. Конечно, я была уверена, что на них меня быть не может. Я никогда не видела и не знала Асада. Только слышала о нем. Сейчас Аднан убьет этого сумасшедшего араба и … и я снова увижу, как он смотрит на меня взглядом испепеляющим страстью. А я смогу впервые назвать его любимым. Но вместо этого я увидела, как долго он изучает фото, как меняет их местами, и я сама ощущаю, как волнение перерастает в панический ужас. Неконтролируемо сильный, накатывающий огромной волной и накрывающей с головой. Слишком долго…неужели там изображена кто-то, кто напоминает меня саму? Настолько похожая, что ибн Кадир так долго не может отвести оттуда взгляд?

К Аднану склонился Рифат, рассматривая вместе с ним снимки и, резко вскинув голову, посмотрел на меня, а я втянула воздух и ощутила, как закололо под ребрами — взгляд помощника Аднана ударил по нервам с такой же силой, как хлыст ударил Чернобородого и я судорожно выдохнула, когда увидела как ибн Кадир засовывает фото уже к себе за пазуху и кивает на бедуина. Он молчит и едва тот открывает рот, чтобы что-то сказать получает еще один удар в лицо уже от Рифата. Люди Аднана утащили потерявшего сознание бедуина куда-то за хижины.

Наверное, за то, что на фото была не я. Он ведь увидел и разозлился. Конечно все именно так. И сейчас вскочит обратно в седло, и мы помчимся обратно смотреть на миражи. Все будет хорошо. Я не должна бояться. Мне ведь нечего….я ни в чем не виновата.

Но вместо этого Аднан что-то тихо сказал Рифату и медленно повернулся ко мне…большей ненависти я еще никогда в своей жизни не встречала. Ни разу на меня не смотрели с такой обжигающей ледяной яростью. Словно острые и тонкие лезвия плавно вошли под кожу, рассекая ее порезами, заставляя кровоточить изнутри.

Казалось, я вдруг превратилась в отвратительную жабу или в крысу, переносящую страшные болезни, которая вызывает гадливость и презрение. Особенно больно было от того, что всего лишь несколько минут назад эти же глаза смотрели на меня как на самую красивую и желанную женщину во Вселенной. Смотрели так… что мне кажется я была готова забыть обо всем на свете и даже перестать желать вернуться домой.

Страшный взгляд. Долго. Прямо в глаза. Молчит и никто не осмеливается нарушить эту тишину. Они ждут его слов, его решений. А я не жду… я жду, что он подойдет ко мне и снимет с седла. Там не могла быть я. Не могла! Я ни с кем не фотографировалась. Никогда! Он ведь должен был это видеть! Это какой-то кошмар. На самом деле такого не может случиться со мной.

— Посадить в яму, на привязь, как больное животное. Не кормить. Воды не давать. Охранять!

Отвернулся и пошел в сторону хижин, а я открыла рот, чтобы закричать и не смогла. Меня тут же содрали с седла, буквально выбили из него так, что я упала ничком в песок и тут же за волосы подняли на ноги. А я смотрела на удаляющуюся спину Аднана, пока с неизвестно откуда взявшимися чудовищными силами, не оттолкнула от себя двух бедуинов и не побежала за ним следом. Это была моя последняя надежда…Надежда, что он меня выслушает. Что он мне поверит. Пусть внимательно посмотрит на фото. Это какая-то программа. Кто-то сделал так специально.

— Аднааааан! — закричала что есть силы. Он даже не вздрогнул и не обернулся медленно, и спокойно шел в направлении домов, только постоянно бил себя хлыстом по ноге. Одно и то же нервное движение, которое сводило с ума и меня саму.

Я почти добежала…почти догнала его, я даже успела вцепиться в джалабею и громко заорать:

— Меня не могло там быть! Я его не знаю! Не знаюююю! Это ложь…меня не могло там быть. Аднааан! Посмотри внимательно!

А он вдруг остановился и когда развернулся меня оглушило от удара, в глазах потемнело, и я рухнула на колени, меня тут же подхватили под руки, удерживая и не давая сдвинуться с места.

— Лживая, паскудная шлюха! Каждое твое слово было ядовитой вонючей ложью, каждый взгляд отработанная игра! Тебе почти удалось! Почти! Не могло быть, говоришь?

Схватил меня за волосы с такой силой, что я от боли дернулась всем телом, во рту уже давно появился привкус собственной крови и скула саднила от удара, а я чувствовала, как что-то теплое сочиться из носа и стекает по подбородку. Аднан ткнул мне в лицо фото, буквально впечатал меня в нее лицом, а потом оттянул мою голову назад за волосы.

— Смотри, тварь, это не ты? Скажи еще раз, что это не ты!

А у меня от слез и головной боли все перед глазами расплывается…но я все же всмотрелась в фото с разводами моей собственной крови, и тошнота подкатила к горлу с такой силой, что я глухо застонала — на фото были я и Аббас в его машине, как раз, когда сделал мне укол в шею. Я смотрю со снимка задурманеным взглядом, а он сжимает руками мою грудь и облизывает мою шею….на фото кажется, что я получаю от этого невероятное удовольствие. И я больше не могу думать, не могу сказать ни слова…я понимаю, что это конец. Мне никто не поверит. Это действительно я…только человек на фото. Это ведь не Асад. Это не может быть он!

— Узнала, да? Вижу, что узнала!

Еще один удар уже по другой щеке, и я подняла на него глаза полные слез и мольбы.

— Меня выкрали…это не так. Все не…так это не Асад…это Аббас. Он…он девушек отвозит и фотографирует. Это Аббас. Ты слышишь? Прошу тебя, проверь Это же Аббас.

Но меня не только не слышали на меня продолжали смотреть, как на последнюю мразь. И от этого взгляда меня саму начинало трясти, как в жесточайшем приступе лихорадки. Как же быстро мужской взгляд может вознести на пьедестал и так же быстро столкнуть с него прямо в грязь. И я захлебывалась в этой грязи и тянула руки к тому, кто продолжал топить меня под вязкой жидкостью из-за чьих-то козней. Только кто мог ненавидеть меня столь сильно? У меня ведь даже врагов не было никогда тем более здесь, когда я бесправная рабыня.

— Заткнись! Каждое твое слово омерзительно!.. — прорычал мне в лицо по-русски и я зажмурилась, — Мираж был не только недолгим он оказался самым отвратительным из всех, что мне доводилось когда-либо видеть. Изощренная, ядовитая змея. Смертельно опасная дрянь, которой я поверил! Завтра утром тебя казнят, Нас-тя! Забьют камнями, как последнюю конченую шлюху. Какой ты и являешься! Твое тело отвезут к Адасу по кускам. Он хотел получить свою любовницу обратно — он получит, — и добавил по-арабски, — Увести эту суку!

— Аднаааан! Я не была его любовницей…Аднан. Я не знаю никакого Адаса! Пожалуйста! Я умоляю тебя! Поверь мне! Я не знаююю его! Не знаюююю!

От отчаяния я сжимала пальцы и ногти больно впивались мне в кожу. Все. Он больше на меня не смотрел. А я… я даже не знала, что мне теперь делать. От ужаса меня беспощадно тошнило. Почувствовала болезненный удар в спину и поняла, что в меня кинули комья песка. Потом еще и еще. Нет, это не было больно, но меня все равно вскидывало от каждого такого удара. Словно это были те самые камни, которые мне пообещал Аднан и они ранили саму душу, не только тело. Я обернулась туда, откуда летел песок. Это были бедуинские женщины. Они сбились в кучу, Среди них я увидела и совсем молоденьких девушек, а так же Амину. Она не бросала в меня песок, а смотрела глазами наполненными слезами.

А Гульшат дернула ее за плечо и сунула ей в руку комок. Девочка отшвырнула его с сторону и получила от старухи пощечину.

Тетка Амины сделала шаг вперед и схватив еще один комок швырнула мне прямо в лицо. Песок засыпал глаза и попал в рану на губе, заскрипел во рту битым стеклом.

— Грязная шармута! Из-за тебя погибли наши мужья и сыновья! Шлюха Асада! Смерть вонючей шлюхе! Я разобью тебе голову завтра. Я буду той, кто убьет тебя! Слышишь, тварь? Завтра я размозжу тебе череп!

— Уймись, Гульшат! Приговор еще не оглашен. Давай. Пошла отсюда и куриц своих уводи. Раскудахтались здесь. Делом займитесь. Вам работу найти?

Голос Рифата заставил женщину замолчать, он кивнул бедуинам, которые держали меня под руки.

— Что стали? Ждете самосуда? Вам что приказали? Отведите в яму и охраняйте. Чтоб волоска с головы не упало пока сам господин не прикажет. Ясно?

А сам протянул платок и сунул мне в руку. Черные глаза ничего не выражали и смотрели на меня как обычно…но я почему-то почувствовала исходящее от его слов тепло.

— Еще все может измениться. Не теряй надежды. Иногда он милостив. Может останешься в живых…если и правда не виновата.

Но я точно знала, что ко мне Аднан ибн Кадир милостив не будет. Я видела его взгляд. В этом взгляде не осталось ничего человеческого. Завтра утром меня казнят. Я в этом даже не сомневалась. Красивых сказок в жизни не бывает и глупых золушек обычно находят либо в сточной канаве, либо под слоем песка с разбитой головой…если меня вообще когда-нибудь здесь найдут.

Я лежала на каком-то куске картона, который бросили, видимо, уже давно на дно ямы. Здесь воняло сыростью и гнилью. А сама разодранная коробка еще хранила на себе темные пятна, и я с ужасом понимала, что это такое. Здесь держали до меня других приговорённых к смерти, возможно, жестоко избитых. От страха и паники меня бросало то в жар, то в холод. Сильно болела ушибленная скула и разбитая губа. Но я не чувствовала этой боли, точнее она меня не беспокоила, внутри болело намного сильнее. Словно я вдруг воспарила, взмыла к самым вершинам, коснулась кончиками пальцев золотистых нитей-лучей самого солнца, а потом вдруг упала вниз и, свернув шею, обездвиженная, с выпирающими через разодранную кожу, костями смотрю на солнце и понимаю, что нельзя было к нему лететь и тянуть руки. Я слишком никто, чтобы вдруг решить, что могу что-то значить для самого царя долины смерти.

Я обхватила колени руками и смотрела вверх на клочок неба, который мне было видно из ямы. На множество звезд, рассыпанных по черному небосводу, как драгоценные камни по шелку. Почему-то захотелось молиться, но я забыла все молитвы. В голове звучала только колыбельная, которую я пела сестре и которую пела мне в детстве моя мама. Вот я и не увижу тебя, мамочка. Так глупо все, так бессмысленно. Прости, что причинила тебе столько боли своим исчезновением, прости, что заставила плакать и страдать и отец пусть меня простит. Я надеюсь ему не стало хуже после того как я не вернулась. Я бы отдала все на свете, чтобы поговорить с вами хотя бы еще один раз.

Я, наверное, плакала, но сама этого не понимала, чувствовала только, что лицо все мокрое и глаза печет словно в них соль насыпали. Ночью прохлада не наступила и воздух по-прежнему оставался горячим, раскаленным, как кипяток и мне ужасно хотелось пить. Казалось язык от жажды распух, во рту стойко сохранился привкус крови. Снаружи доносились голоса и запах жареного мяса. Жизнь продолжается даже после того, как кого-то приговорили к ужасной смерти.

У меня от голода все свело в желудке и болезненно урчало. Последний раз я ела накануне вечером с Икрамом. Утром было не до этого, а потом свой обед я отдала Амине.

— Альшита!

Чей-то шепот заставил меня встрепенуться и поднять голову вверх. Я невольно улыбнулась сквозь слезы, когда увидела лицо Амины. Она как будто почувствовала, что я подумала о ней. Светлый лучик в беспросветном мраке этого ада.

— Лови.

Девочка швырнула в яму флягу и сверток.

— Молись, Аллах добрый, он поможет тебе.

Вряд ли…ведь он не помог ни ее сестре, ни ее несчастной матери, ни самой Амине не поможет. Но девочке я этого не сказала. Я кивнула и прошептала «спасибо», говорить с рассеченной губой оказалось невероятно больно.

— Я тоже буду молиться за тебя. Я верю, что человек с таким добрым сердцем не может быть плохим. А если ты хорошая…тебя обязательно пощадят.

Я попыталась ей улыбнуться и в эту секунду она встрепенулась и тут же ее головка исчезла, послышались удаляющиеся легкие шаги, а затем голоса.

— Тебе сказали ее не трогать? Рифат узнает — у нас будут проблемы.

— Так ее все равно казнят на рассвете. А у меня на нее стоит с первого дня как увидел. Трахнем сучку никто не узнает. Такому добру чего пропадать?

— Я за нее головой отвечаю. Хочешь, как Максуд остаться без рук или вообще без члена?

— Ну тогда русская сучка была совсем на другом счету у господина, а сейчас она просто шармута Асадовская. Давай! Тяни ее наверх.

— Вот жеж…Хочется ж. У меня таких красивых сроду не было. Так! Спускайся к ней вниз. А я постою, чтоб никто не увидел. Потом ты посмотришь.

Я вскочила на ноги и прижалась спиной к песчаной стене, тяжело дыша и ища глазами, чем можно обороняться. На этот раз мне никто не поможет, и никто не придет в эту яму спасать грязную асадовскую шлюху.

Бедуинский солдат спрыгнул вниз и сделал шаг ко мне. От него воняло потом и тошнотворным фруктовым дымом видимо от кальяна. Он даже не стал что-то говорить, набросился на меня и тут же разодрал до пояса джалабею. Я хотела закричать, но мне закрыли рот ладонью, а потом сдавили горло так сильно, что я захрипела.

— Не смей орать, сука, иначе я задушу тебя.

— Эй! Черт! Вылезай наверх! Быстро! Сюда идут!

Но он озверел от похоти и давил меня к стене, сжимая горло ладонью все сильнее и сильнее, а я даже не сопротивлялась. Я хотела, чтоб он меня удушил. Сдохнуть прямо сейчас и избежать жуткой участи бить забитой камнями. Наверное, нет смерти позорнее и страшнее. И вдруг услышала голос Аднана. Я не могла разобрать, что именно он говорил. Стискивающие мое горло руки, разжались. Я смотрела в пустоту застывшим взглядом, пытаясь отдышаться. Когда меня вытащили наружу я прикрылась руками, глядя в песок. Я не хотела на него смотреть. Не хотела видеть ненависть в его глазах. Но все же подняла глаза и задохнулась от этой бездны мрака в расширенных зрачках. Жуткий взгляд полный похоти и в то же время презрения. Он обещал мне невыносимые пытки и смерть медленную и страшную.

— Это она! — вопил тот бедуин, что напал на меня в яме, — Она разорвала на себе джалабею и соблазняла меня в обмен на еду. Она соблазняла меня. Видите, там воду и сверток…она предлагала ее трахнуть за еду. Она же шлюха! Вы же слышали что говорил тот ублюдок!

Мне стало жутко от того, как потемнел взгляд Аднана и он опустил его на мою грудь, которую я прикрывала ладонями.

— Пошёл вон! Еще раз ослушаешься приказа останешься без головы. А ты охранял пленную и не досмотрел — расстрелять.

— Неет! Это мой брат! Аднан, нет!

— Завтра твой брат ради тебя предаст меня?

— Это я виноват! Меня накажи!

— Ты виноват? Вот и живи с этим!

Выстрел прозвучал незамедлительно, за ним следом раздался вопль, а я вскрикнула и задержала дыхание. Все это время мы смотрели друг на друга я с трудом выдерживая тяжелый, свинцовый взгляд бедуина, а он пронизывал меня им насквозь. Мне уже не верилось, что этот человек мог целовать и ласкать меня. Он был тем жутким животным, который приказал оскопить человека и закопать живьём в песок. Аднан сделал шаг ко мне и схватив за волосы подтащил к себе.

— Асад знал, что тебя можно трахать всего лишь за кусок хлеба и флягу с водой? Или чем он тебе платил за то, чтоб ты раздвигала перед ним свои белые ляжки? А, Нас-тя? Плевать! Я буду трахать тебя во все дырки бесплатно!

И схватив под ребрами легко поднял, перекинул через плечо и понес в свою хижину.

КОНЕЦ 1 КНИГИ

Content

Соболева Ульяна 1000 не одна ночь

Ульяна Соболева 1000 не одна ночь

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22