Соболева Ульяна

1000 не одна боль

Ульяна Соболева.1000 НЕ ОДНА БОЛЬ

2 книга

Я — собственность Аднана ибн Кадира, бедуинского шейха. Нет, это не фантастика, это наше время и моя страшная реальность. Безмолвная невольница, у которой отобрали даже имя, я должна попытаться выжить. И никому нет дела до моих мучений и слез, потому что зверю все равно, что чувствует его вещь. Он не умеет любить, он умеет дарить только боль.

ГЛАВА 1

— Аднан, я прошу тебя! Я не знаю его! Не знаююю! Зачем мне лгать? Зачем?

Он швырнул меня на пол с такой силой, что у меня потемнело перед глазами и заболела от удара спина. Жуткий, взбешенный. Я никогда его не видела таким, никогда не видела, чтоб люди теряли человеческий облик. Но сейчас мне казалось передо мной разъяренный зверь с диким блеском похоти и ненависти в глазах. Я еще пыталась воззвать к нему, я надеялась, что все в этом мире можно решить словами, если правильно их подобрать. Но я, увы, никогда не имела дела с зверьми в человеческом обличие. Я все еще забывала, что это не мой мир.

— Аднан, послушай меня, прошу тебя. Я не знаю зачем, но меня оболгали. Я не знаю Асада… никогда не знала.

Он молчал, а тонкие крылья носа трепетали от того, как шумно он втягивал воздух и выдыхал. И ни одного проблеска понимания в ярко-зеленых глазах, которые сейчас так сверкали, что казалось они фосфорятся в полумраке, как у хищника, готового к нападению. Стянул джалабею через голову и отшвырнул в сторону, а я с ужасом попятилась по полу назад, глядя как хаотично вздымается его мощная темная грудь. Никогда он еще не казался мне настолько огромным.

— Нет… нет, пожалуйста!

Смотрит исподлобья и идет на меня. Шаг за шагом, не торопясь и этим внушает еще больше страха, чем если бы набросился сразу. В горле невыносимо пересохло и все мышцы свело, как льдом сковало. Не знаю почему, но я вдруг вскочила на ноги и бросилась к двери, но он схватил меня за шкирку и швырнул обратно на пол, как робот, словно, я была невесомой и не легче пушинки.

Цепенея от страха, я застыла и смотрела как, араб развязывает тесемки шаровар. Мои глаза расширились, и я невольно перевела их вниз, к его паху и чуть не закричала увидев его член. Я этого не вынесу, я не смогу принять в себя вот это. Я умру от боли.

Паника нахлынула ледяной волной и затопила с головой. Он же разорвет меня, я истеку кровью. Снова поползла назад, но бедуин наклонился и схватил меня за лодыжки, потянул к себе рывком, так что я опрокинулась на спину, пытаясь удержаться за ковры, стягивая их с пола, цепляясь больно ногтями за доски.

— Нет! Аднаааан! Нет! Ты же не зверь! Неет!

Это даже не крик — это вопль ужаса и меня колотит крупной дрожью при взгляде на лицо, искаженное похотью и потемневшие глаза, обещающие мне все муки ада. И я вижу, что его только распаляет мое сопротивление, оно его подхлестывает как животное, чья добыча сопротивляется перед тем, как быть съеденной и заводит охотника еще сильнее.

— Кто сказал, что я не зверь?

Сгреб меня за волосы и приподнял, нависая сверху, наши взгляды скрестились, и я поняла, что никакой пощады не будет. Это конец. Он больше не сжалится. Пришел мой час. А я так надеялась, что это будет по-другому. С ним, но все же по-другому.

— Не зверь… ты можешь быть другим, я умоляю тебя. Не надо со мной так.

— С тобой надо хуже. С тобой надо на улице перед всеми, отдать на забаву, чтоб каждый трахал твои дырки и рвал тебя на части. Заткнись и не зли меня иначе так и будет!

— Аднаааан, — слезы застыли в глазах, но он больше мне в глаза не смотрел. Кричать и биться уже нет смысла. Он сильнее, он меня просто разломает на куски. Я должна молчать. Я должна… О господи, за что? Я не так мечтала… не так хотела. Любить его хотела, по-настоящему. Правда хотела и смогла бы.

— Я на все соглашусь, Аднан. Я буду покорной, я буду такой, как ты захочешь, не надо так. Я стану на колени, я склоню голову… все как ты захочешь.

Жалкие попытки взывать к жалости, но у зверей жалости не бывает. Зря я забыла о том, кто он на самом деле. Он наклонился и схватил меня за щеки, сжимая их с такой силой, что у меня слезы потекли по щекам.

— Молчи! Просить уже слишком поздно! Просить надо было Асада, чтоб не подкладывал тебя под ибн Кадира, просить надо было меня, рассказав всю правду с самого начала, а теперь заткнись и молись своему богу, чтоб мне понравилась твоя дырка и я оставил тебя в живых, грязная шармута!

Разодрал на мне джалабею, вышвырнул в сторону, сдавил грудь ладонью больно выкручивая сосок.

— Чувствуешь разницу? Когда ласкают и когда дерут шлюху?

Я попыталась сбросить его руку, но он зарычал и схватив меня за запястья завел их над моей головой, стискивая в кулак. Его глаза стали совершенно дикими, бешеными, казалось он готов меня сожрать одним взглядом. Ничего человеческого, только сам облик, а там под кожей прячется безжалостный дьявол, осатаневший от похоти и близкого получения добычи. Потянул за веревку вверх, замотал мои руки так, что если я ими дергала, то душила себя, затягивая петлю сильнее.

— Могло быть по-другому, Настя, если бы ты была той, кого я хотел видеть, а ты оказалась ядовитой тварью! И я буду трахать тебя, как тварь перед тем, как ты сдохнешь тоже, как последняя тварь. Теперь все по-настоящему. Теперь никто не притворяется. Заткнись и ни слова больше. Хотя нет, ты можешь орать. Мне понравится я точно знаю.

Рывком раздвинул мне ноги в стороны, нависая сверху.

— Понять хочу почему все с ума от тебя сходили, почему каждый на тебя так реагировал и сдохнуть за тебя хотел, почему Асад тебя так сильно себе вернуть хочет. Наверное, за твою узкую щель или за умелый рот? Опытная шлюха? Опытная спрашиваю? Куда он тебя брал? Куда ЕМУ ты позволяла тебя брать?

Теперь я попробую тебя всю. Как идиот хотел и не трогал, как …куссс омммак!

Казалось он говорит сам с собой, казалось он слышит только себя, а не меня.

— Не была ничьей… твоей быть захотела. Твоей, Аднан. Любить тебя. Ласк твоих хотела, нежности, рук, поцелуев. Разве ты не чувствовал? Разве не видел? Посмотри мне в глаза разве есть там ложь? Ты ведь умный, ты ведь… ты ведь должен понять, когда лгут.

Стиснул мои волосы и дернул к себе с такой силой, что я всхлипнула.

— Заткниииись! Не смей лгать. Я же не пощажу я голыми руками язык выдерну, как жало змеиное. С Асадом трахалась? Его девкой была? Если б сказала может и пощадил бы.

— Не была. Ни с кем не была!

— Лживая… дрянь!

Ударил по щеке и голову мою запрокинул, укусом к шее прижался, зубами кожу оттягивая, всасывая, оставляя следы. С утробным рычанием, снова лицом к лицу, в глаза всматривается и в его зрачках ад сверкает, жажда бешеная, неотвратимое желание обладать, сожрать, разорвать меня на куски.

Нет, не пощадит, раздавит, разорвет. Я не переживу этого, я боюсь боли, его до смерти боюсь.

— Только не причиняй боль… я не с кем. Пожалуйста. Мне так страшно!

Замер, всматриваясь мне в зрачки, то в один то в другой. На какие-то секунды даже блеск жуткий пропал, а потом снова глаза загорелись.

— Хорошая попытка… Опытная стерва! Кто только научил такому!

— Никто не учил. Ничему не учил, Аднан.

Шепотом, выгибаясь под ним, пытаясь снова поймать жестокий взгляд.

— Только не ломай… мне страшно, так страшно.

— Раньше надо было бояться, когда согласилась. Что тебе пообещали? Деньги?

— Работу обещали… во Франции. Я рассказывала. Проверь… ты же опытный, проверь. Никого не было.

— Именно это я и собираюсь сделать прямо сейчас. Боли твоей хочу. Кричи для меня! Громче кричи и может жива останешься!

Я сильно сомкнула веки, когда его руки разодрали мои ноги в стороны, придавливая колени к полу. Дернулась, когда вошел пальцами, растягивая, причиняя боль, не лаская. Унижая и заставляя застыть от паники и ужаса.

— Узкая… поэтому решил, что первый. Ты узкая маленькая шлюшка, Настя.

Хрипло стонет мне в ухо, придавливая меня всем весом к полу. Я дернула руками, и веревка сильнее сдавила горло. Меня всю трясло, и я покрылась бусинками холодного пота.

— Очень узкая, очееень, — от боли я распахнула глаза и зашлась в немом крике. Его пальцы сменило нечто иное, оно растянуло меня с такой силой, что я даже не смогла закричать, только хватать воздух широко открытым ртом. Дернулся вперед и мне показалось что меня разорвало изнутри, и обжигающая боль сковала низ живота и ноги. Я прокусила губы до крови и впилась ногтями в доски, застыв от напряжения, а потом силой дернула руками, натягивая веревку. Сдохнуть. Я хочу сдохнуть прямо сейчас! Но он не дал, размотал веревку и освободил руки, и я тут же в рыдании впилась ногтями в его плечи, пытаясь оттолкнуть.

Аднан сделал толчок и проник в меня намного глубже, приподняв ягодицы горячими пальцами, впиваясь в них, чтоб я не отстранилась.

Мне казалось, что, если он двинется еще раз я умру от боли. Я не вынесу эту пытку. Я не могу. Это ужасно. Ничего прекрасного в этом нет. Я смотрела в потолок застывшим взглядом сквозь пелену слез, которые лились по щекам.

Пусть меня казнят теперь. Я не хочу домой и не хочу жить. Ничего не хочу.

Аднан вдруг ослабил хватку взял меня за лицо, всматриваясь в мои глаза.

И толкнулся снова, стиснул мне лицо, набрасываясь на мои губы своими губами, проталкивая язык глубже мне в рот, а я не могу выносить его внутри, не могу выдержать этого адского жжения. Боль не стихает, она бесконечно адская.

Внутри меня разрывало на части, я не могла пошевелиться опасаясь, что будет еще больнее, если такое вообще возможно.

Почувствовала, как его губы скользнули по подбородку вниз, к шее, вызывая только омерзение и ужас, желание, чтоб все закончилось побыстрее.

— Альшитаааа, твое тело слаще чем я мог подумать… твой запах своди с ума. Что ты со мной делаешь? Ты мозги мне наизнанку вывернула… маленькая моя зима, мозги мне вывернула… хочу тебя, как безумец, как одержимый.

Его слова сквозь марево пытки и лишь одна мечта избавиться от его члена внутри, избавиться от него.

Хриплый, срывающийся голос доносится издалека, и я ненавижу каждую его вибрацию. А он целует мою шею, мою грудь, облизывает соски, не прекращая двигаться и от каждого движения меня словно жжет раскаленным железом.

— Не могу остановиться, не могуууу…

Хрипло рычит мне в шею, кусая ее, осыпая дикими поцелуями мое лицо, боль затопила меня всю кажется я стала болью сплошным синяком или ссадиной. Все тело свело от напряжения. Вздрагивая и всхлипывая, я смотрела в потолок, где-то там он двигался надо мной все быстрее и быстрее, пока не сдавил мое тело руками и не закричал, пронзив еще глубже, так что я заплакала еще сильнее, а внутри где все ныло как развороченная рана, разливалось что-то горячее и жгло еще сильнее.

— Альшитаааа, — целует мое лицо, там, где слезы оставили следы на щеках, а я мечтаю о смерти. Мне уже хочется, чтоб меня казнили побыстрей. Нет, я не хочу жить потому что он будет делать это со мной снова. А я больше не выдержу.

Слезы не текли и не высыхали. Я почувствовала, как он встал с меня, а ощущение его члена внутри все равно осталось. Мне казалось, что меня и правда разорвало на куски. Я почувствовала, что он лег рядом со мной. Какое-то время молчал. Потом повернулся ко мне и когда дотронулся меня всю подкинуло от ужаса. Но он насильно привлек меня к себе.

— Не самый лучший первый раз, Альшита. Потом будет лучше.

От этих слов я снова застыла. Нет. О Боже, нет! Я не хочу потом. Я ничего больше не хочу!

Я так и не смогла повернуться или разогнуться. У меня не двигались руки и ноги и все еще дико болел низ живота. Бедуин встал с постели и вышел, вернулся через несколько минут, но я отвернула голову чтоб не видеть его и не слышать.

— Я принес воду. Помойся. Ты в крови.

Мне было все равно. Я не хотела ни мыться, ни двигаться. Я хотела умереть.

— Слышишь меня?

Склонился ко мне, поворачивая за скулы к себе.

— Вымойся.

А у меня слезы п щекам снова побежали. Как все просто. Вымойся. А душу мне кто вымоет? А раны там внутри кто залечит?

— Настолько больно?

Казалось он недоумевает, а мне голос его слышать даже не хочется.

— Утром привезу к тебе Джабиру.

Я даже не пошевелилась, почувствовала только как он сам вытирает мои ноги, глаза закрыла и лицо ладонями. Мне было все равно. Пусть делает что хочет. Больнее уже, наверное, быть не может. Как и унизительней.

Я погрузилась в болезненный сон, скорее похожий на беспамятство, отодвинувшись от него как можно дальше, чтоб даже дыхание не чувствовать. Проснулась от того что снаружи доносились крики и голоса.

— Каз-нить! Каз-нить! Каз-нить! Шармуту Асада каз-нить!

Слышались удары о стены хижины. Аднан резко поднялся и сел, посмотрел на меня и встал с матраса, накинул джалабею. Я услышала, как он вышел из хижины и почувствовала облегчение. Пусть не возвращается. Никогда. Чудовище. Нет в нем ничего человеческого зверь он и люди его звери. Никогда мне не стать частью этого мира, да и не примут они меня никогда.

— Все разошлись! Казни не будет.

Послышался громовой голос и шум на несколько мгновений стих.

— Как не будет?

— Она Асадовская подстилка! Что значит не будет? А как же месть?! Как наши люди, Аднан?

— Я сказал казни не будет!

Как это не будет? Будет! Я хочу казнь! Пусть казнят! Так правильно!

Я поднялась с пола, пошатываясь и не чувствуя ног, голова ужасно кружилась и ощущение что во мне все еще что-то есть, осталось. Словно ноги до конца вместе свести не могу. Пошла к выходу из хижины, толкнула дверь и вышла наружу.

Дом окружили люди с камнями в руках, впереди всех стояла та самая женщина во всем черном, родственница Амины. Она держала факел в одной руке и камень в другой.

— Вышла шармута! Вот она! Убейте ее! Ведьму проклятую! Из-за нее наши сыновья и мужья с отцами погибли!

Аднан резко повернулся ко мне и успел подхватить на руки, прежде чем я упала. Теперь я его голос слышала сквозь плотную вату.

— Никакой казни и расправы! Люди Асада солгали! Всем разойтись!

— Она заморочила тебе голову!

— Да! Ведьма заморочила голову! Белобрысая дрянь!

— Это ты мне сказала? Не боишься без языка остаться? Казню лично каждого, кто к ней приблизится! Ясно? Не просмотрю женщина или ребёнок! Каждого! Разошлись!

Почувствовала, что меня куда-то несут, потом положили обратно на матрас, прикрыли чем-то теплым.

— Упрямая девочка-зима. Умирать еще рано. Знать бы только какого черта… все это.

Ненавистный голос продолжал раздаваться рядом, а мне хотелось, чтобы он исчез, испарился и проснуться в маминых объятиях.

— Рифат, вытащи из ямы людей Асада. Проведем еще один допрос.

— Они мертвы, Аднан. Все!

ГЛАВА 2

Икрам дал ей какое-то зелье, и она уснула. А он нет. Он места себе не находил. Ему нужно было знать и понимать. Неизвестность с ума сводила. Убедиться, что чиста, что не имела ничего общего с Асадом. Девственность лишь утихомирила адскую ревность… но она никак не гарантировала того, что ее не подослали вывернуть ему мозги наизнанку, что не в этом ее истинная миссия.

И в голове пульсирует ее тихое «Аднан, Аднаааан». Никто не произносил его имя так нежно, с таким отчаянием и так необычно. Он никогда не испытывал этого трепета лишь от звучания своего имени в чьих-то устах. И сердце дергается в ответ, просит, стонет чтоб еще раз услышать, еще раз кожей почувствовать. Ему казалось, что это не на ее груди он выжег первую букву своего имени, а она выжгла внутри него свою и этот шрам горел огнем, саднил, нарывал от одной мысли о ней.

Лживая дрянь просто нашла к нему подход. Она влезла змеей ему в душу ее научили, она шпионка Асада. Маленькая лицемерная шармутка недостойная чтоб он марал свой язык произнося ее имя по-арабски. Нет, он не пощадит. Казнит суку. Но вначале раздерет на части, утолит голод, вонзится в нее и превратит в простую смертную с дырками для его члена. Ничего особенного. Аднан не слабак — русская сучка умрет после того как он прольет в нее свое семя.

Но мысли о ее смерти причиняли ему боль. Там, где та самая буква натягивала мясо и сухожилия, болела под кожей. Он должен был ее убить еще до восхода. Едва увидел доказательства предательства и не смог. Потянул время. Потняул намного больше чем полагалось.

Представить не мог, что его люди посмеют тронуть пленницу в яме. И напрасно. Она больше не была его женщиной, а стала всего лишь узницей. Внегаласно они имели права сделать с ней что угодно. Внегласно. Но они знали, что она принадлежала ЕМУ, а у него не бывает бывших, никто не смеет тронуть то, к чему прикасался он если Аднан сам не решил иначе. И это правило тоже было внегласным. Они его нарушили. ПОСМЕЛИ! И это сводило с ума. Чья-то похоть и вожделение по отношению к той, кого он даже не попробовал, а хотел так, что скулы сводило и в паху огонь разливался. Сатанел от одной мысли о белой девчонке. Он захотел ее заклеймить, отметить собой, смять ее тело, оставить на нем следы своих пальцев, зубов, ногтей не важно что, но чтоб трогать ее, трахать ее, кончать в нее. Стереть с ее тела любое другое прикосновение, забить своим запахом и отпечатками, расписать ее всю собой. Ревность зашкалила с такой силой, что ему казалось он сдохнет если не возьмет ее перед казнью.

Ее страх только злил еще больше, ее голос сводил с ума, раздражал, снова заставлял сомневаться, Аднан хотел отнять возможность говорить закрыть ей рот скотчем, он мог отнять почти все, включая ее жизнь, но хотел только то, что она могла дать ему добровольно. Хотел то, чего никто и никогда не давал, то что ему самому было до сих пор не нужно, то чего не знал и во что никогда не верил. Он хотел ее душу, мысли. Понять хотел, чего она хочет на самом деле. Хотел, чтоб она его была. Чтоб любила звук его имени, как он любил его слышать ее голосом. Но Аднан знал, что любви на самом деле не бывает. Любила его лишь мать и верила, что любима его отцом, которому на самом деле было плевать на нее. Ну и к черту любовь. Аднан возьмет ее тело, заставит бояться, заставит дрожать от ужаса если не от вожделения.

А когда вошел в нее раскаленным от похоти членом словно по позвоночнику огненная магма потекла и в голове взорвался фейерверк — не солгала. Не было там никого, кроме него. Первый он. Как и думал раньше. Не ошибся. Не подвело чутье и удовольствие разлилось по всему телу, обжигая страстью, диким желанием, болезненным наслаждением. Но остановится уже не смог, Аднану было мало. Ее тела мало. Он не хотел причинить страдания. Стонов ее захотел, чтоб снова имя его шептала, задыхаясь, извивалась в руках.

Но голод и желание оказались сильнее, потерял контроль. Излился в ее истерзанное тело так, как никогда и ни с кем другим, рассыпался в прах. Наслаждение граничило с агонией и понимал, что она может дать больше. Это не все. Это лишь жалкие крошки. Физиология. Если бы в этот момент Альшита кричала не от боли, а от наслаждения, если бы не плакала и не всхлипывала, а шептала его имя и закатывала глаза в экстазе, он бы сошел с ума от счастья. Впервые сошел с ума с женщиной.

И его накрыло диким разочарованием, когда понял, что сломал, что раскрошил то самое в ней, что его привлекло. Этот бунт, ее смелость, ее дерзость, которая его злила и восхищала. Она стала прозрачной, словно посинела даже губы потеряли свой цвет. Напоминала ему белоснежную бабочку с надорванными крыльями. Нет, он не жалел, что взял ее. Он жалел, что сделал это именно так… никогда и ни с кем не делал, а ее буквально растерзал и ничерта не понимал почему. Дьявольские эмоции будила в нем эта русская девчонка. Превращала его в животное.

Когда понял, что толпа растерзать хочет ощутил это дикое чувство — желание убить каждого кто осмелиться причинить ей боль. Убить жестоко и кровожадно, чтоб другим не повадно было.

Привезет к ней Джабиру. Пусть посмотрит, что с ней. У него были девственницы и раньше никаких увечий он им своим вторжением не наносил. Конечно у него внушительные размеры, но не настолько чтоб разорвать девчонку на части. А внутри поднималась паника, а что, если она вся маленькая там, нежная, узкая. Ведь он ощутил эту узкость своей плотью она башню ему снесла. Если что-то там сломал, нарушил.

И эти дохлые твари. Кто убил людей Асада? Кто из своих посмел это сделать? Среди них есть гнида, работающая на их врага. Теперь это уже точно.

* * *

Джабира не хотела ехать в лагерь. Старую ведьму пришлось тащить насильно угрозами и увещеваниями. Ни ради кого дпругогго он бы этого не сделал, но бледная и полумертвая девчонка сводила его с ума своим видом. Он боялся, что сильно навредил ей.

— Что? Разбушевался твой внутренний зверь? Я всегда знала, что в тебе живет дьявол и отцу твоему говорила, что рано или поздно ты превратишься в очень опасного и неуправляемого хищника. Зря он тебя отлучил от дома и от своего контроля избавил.

— Не болтай. Ты мне и без языка можешь пригодиться. Два раза думать не стану.

— Что сделал со своим подарком? Сломал?

— Хочу, чтоб ты мне сказала. Я не знаю.

— Вези сюда и скажу.

— Нет, со мной поедешь. Больно много чести к тебе ведьме на поклон идти.

— И все же пришел.

Она была права он пришел. И от того злился.

— Не поедешь я завалю твою пещеру, а тебя посажу в яму.

— И ты считаешь это умный поступок?

— Ты не оставляешь мне выбора своим упрямством. Вылечишь девчонку верну тебя в деревню. Не будешь по пещерам прятаться. Покровительство свое дам.

Глаза старухи сузились. Предложение ее явно заинтересовало. Через минуту она уже была готова влезть в седло его коня.

А сейчас он стоял за порогом хижины и ждал, что она скажет. Словно от этого зависела его собственная жизнь. Она вышла спустя час если не больше. Вышла и увлекла его с собой под навес, закуривая длинную трубку и вызывая дискомфорт своим проницательным взглядом.

— Боишься? Каково это чувствовать страх, Аднан?

— Я не чувствую страх. Мне нечего бояться?

— Неужели? А как же страх потерять? Страх чувствовать себя виноватым в этой потере?

Он промолчал и отвернулся, глядя на то как солнце закатывается за барханы, окрашивая их в кроваво-красный цвет.

— Любовь приносит этот страх, как и боль. Они идут об руку. Всегда вместе верные спутники друг друга.

— Любви нет. Ее придумывают лишь идиоты, чтобы прикрывать ею свои безумства и похоть.

— Ты причисляешь себя к идиотам?

Резко повернулся и зеленые глаза вспыхнули яростным огнем.

— Тебе надоело жить?

— Нет, мне когда-то надоело лгать и лебезить. За это ты меня уважаешь, Аднан ибн Кадир. Старая Джабира говорит, что думает.

— Не боишься?

— Не ведают страха лишь глупцы. Я боюсь. Но жажда сказать правду превыше этого страха.

Наглая ведьма, совершенно потерявшая уважение все же восхищала его. Он ненавидел и презирал трусость в любом ее проявлении.

— Ты впустил русскую девчонку намного глубже, чем просто похоть. Ты позволил ей поселиться вот здесь.

Ткнула пальцем ему в грудь.

— Теперь ты будешь чувствовать боль вечно, пока не умрешь. Впрочем, иногда эта боль будет счастливой. А иногда будешь готов выдрать собственное сердце лишь бы не подыхать в агонии.

— Ты несешь полную ересь, старая. Мне неинтересны эти бредни. Скажи мне что с девчонкой? Ты осмотрела ее?

— Осмотрела. Ничего особенного. Немного потертостей, парочку синяков и ссадин. Жить будет. Не порвал ты ее и не покалечил. Физически.

И вперила в него пронзительный полный гнева взгляд.

— А морально ты ее растерзал и разломал на куски. Женщины болезненно переживают насилие. Оно оставляет шрамы внутри. Жуткие незаживающие раны. И они еще причинят много боли вам обоим. Надо было держать зверя на цепи.

— Она возможно предательница! Возможно ее подослал Асад.

Ведьма отрицательно покачала головой.

— Нет. Девчонка не пришла от Асада.

— Ты не можешь этого знать наверняка.

— Не могу. Но я редко ошибаюсь в людях. Найди кого-то с кем она сможет говорить, чтоб не оставалась одна. Ты нанес ей серьезную травму. Слишком жестоко для первого раза… даже не знаю, как ты теперь сможешь получить свой второй. Вряд ли тебя впустят добровольно.

И это разозлило больше всего. Потому что знал, что она права. Сам думал об этом… думал о том, что сдохнет если не получит ее тело еще раз. В ближайшее время.

— Ты и поговоришь. Останешься в деревне.

Ведьма вскинула голову и выпустила густые кольца дыма.

— Они не примут меня. Ты сам знаешь.

— Примут. Я прикажу, и они будут лизать тебе ноги.

Ведьма усмехнулась.

— А говоришь, что я несу ересь. Для кого еще ты смог бы вернуть в деревню ту, кого закидали камнями и изгнали много лет тому назад?

— Какая тебе разница? Ты вернешься сюда и получишь мое покровительство. Вылечишь девчонку. А затем я заберу тебя в Каир.

— Я не поеду в Каир. Мое место здесь. Не проси и не приказывай. Я не подчинюсь.

— Посмотрим. Иди к ней, Джабира.

Едва силуэт ведьмы скрылся за дверью Аднан услышал шаги и обернулся — Рифат направлялся прямо к нему. Одежда в песке и усталый взгляд — вернулся с разведки вместе с отрядом.

— Ничего нового. Все чисто.

— Это временно.

— В деревне недовольны. Ты отменил казнь и привез Джабиру.

— Недовольные есть всегда.

— Так много? Почти вся деревня?

Аднан отпил воды из фляги и снова повернулся к барханам — солнце почти село и лишь розовато-фиолетовые блики все еще переливались на песке.

— Ты оставишь ее себе после всего что узнал.

— Оставлю. Потому что я так хочу.

— А как же Асад и фото.

— Я узнаю, что это за снимки и кто их подделал. Не зря все три пленных убиты. Среди нас предатель. А девчонка оказалась чистой.

— Чистой?

— Да, чистой. По крайней мере физически. Я ее первый мужчины. Как, впрочем, и последний. Тронет кто — казню лично. Через несколько дней поедем в Каир. С отцом хочу встретиться и людей просить. Заодно Альшиту домой отвезу.

Рифат не по-доброму усмехнулся.

— С женой познакомишь?

— Мы кажется уже договорились, что моя личная жизнь тебя совершенно не касается.

Поднял тяжелый взгляд на помощника и тот тут же опустил голову.

— Прости. Я только спросил.

— Не спрашивай о том, что тебя не касается.

ГЛАВА 3

Мне казалось, что я вся занемела. Как будто под действием сильнейшей анестезии. Я не испытывала боли, я скорее заморозилась вся с головы до пят, стала каменной.

И ощущение будто я грязная, испачканная, вывалянная в грязи. И опять это ощущение, которое вызывает панику — отсутствие желания жить. Разочарование от того что я живая и даже злость на себя за это вместе со страхом смерти. Я боялась открыть глаза, не зная кого я перед ними увижу и какие страдания меня ждут снова. Я приподняла веки и тут же зажмурилась. Узнала потолок. Пока он брал меня я запомнила каждую черточку на нем.

— Открывай глаза не бойся. Его здесь нет. Никого нет, кроме старой Джабиры.

Я узнала голос ведьмы сразу его хрипловатую певучую скрипучесть не спутать ни с кем. Старческий и в то же время такое впечатление, что его старят нарочно. Смотреть на нее не хотелось. Пока мои глаза закрыты я все еще где-то в своем сне. Но стоит мне их открыть, и я снова попаду в кошмар с хрустом песка на зубах. Все еще саднило между ног и болели бедра и ноги вверху. Их словно сильно потянуло. Я не удивилась присутствию Джабиры. Он обещал ее привести. Нужно починить свою вещь, чтоб она и дальше работала, и приносила пользу ее хозяину. Помимо промежности болело так же в груди, сильно болело и сердце дергалось от жуткой мысли, что зверь вернется чтобы сделать это со мной снова.

— Я осмотрела тебя. Разрывов нет. Ты в полном порядке. А боль после первого сношения с мужчиной естественна для девственницы тем более у тебя очень узкие бедра и узкий вход в твое естество. Но наши мышцы эластичны мы умеем растягиваться и тот дискомфорт, что ты испытываешь сейчас скорее от потертостей из-за твоей сухости и не готовности принять своего господина. В следующий раз будет лучше, а если не будет увлажни себя слюной или жиром.

— Не будет! — истерически закричала и вскочила, — Я не позволю! Руки на себя наложу он не прикоснется ко мне!

— Ну и дура.

Ведьма помешивала какой-то отвар в стеклянной банке палкой и периодически принюхивалась к нему.

— Умереть можно всегда и в любой момент. Самоубийцы просто тупые трусы. А ты сильная ты умеешь бороться. Да и зачем тебе борьба? Он помешан на тебе. Ты можешь вертеть им как пожелаешь если будешь умной. Используй свои чары. Если он полюбит тебя ты можешь стать его женой, родить ему наследников. У Кадира пока что нет преемника ни один из сыновей не обрюхатил своих жен и любовниц.

— Я домой хочу. Я не хочу быть ни кем этому зверю. Я его ненавижу, я желаю ему смерти!

Ведьма расхохоталась и еще раз принюхалась к склянке, потом взяла в руки другую банку и вылила их содержимое в третью.

— Ты даже не представляешь насколько близко ходят друг от друга ненависть и любовь. Они держатся за руки потому что сестры родные.

— Я представляю себе только ненависть.

— И это ярчайшая из эмоций.

Я отвернулась от нее и больше не смотрела на старуху. Она говорила странные и непонятные мне вещи. Нет, я больше не боялась. Что еще он может сделать со мной? Убить? Я и так почти убита. Изнасиловать? Я уже знаю, что это такое и меня не испугать. Я в аду и меня пытают каждый день. Мне уже нечего бояться.

— Красивая женщина и глупая. Ты ведь можешь получить все что пожелаешь. Мужчиной так легко управлять, когда в его чреслах все каменеет при мыслях об одной единственной женщине.

Ее слово напоминали мне слова какого-то психолога из женского журнала. Они лишь раздражали и злили. Я не нуждаюсь в том, чтобы меня программировали или лечили мне душу. Пусть просто уйдет и оставит в покое. Я хочу полежать в одиночестве.

— Пора начинать привыкать к своей реальности. Я приготовила для тебя отвар, который поможет регенерации твоего тела, а потом ты поешь бульон с лепешкой. Тебе нужны силы.

Я ее не слушала, закрыла глаза и просто не обращала внимание. Не хочу есть, не хочу набираться сил. Сдохнуть хочу.

— А яд у тебя есть? Я бы нашла чем тебе заплатить. Достань для меня яду.

— Ты ничего не поняла? Он знает все. Рано или поздно меня не просто казнят за это — меня схоронят как проклятую и моей душе никогда не будет покоя.

Суеверия и первобытное варварство. Я словно в другом веке или в самом жутком и дурном сне. Меня собирались казнить. В этом мире, наверное, могут и повесить, и четвертовать, а ожидание смерти хуже самой смерти.

— На вот. Выпей. Станет намного легче.

Протянула мне склянку с темно коричневой вязкой жидкостью.

— Зажмурься и залпом. Тошнить не должно я добавила туда противорвотное. Приходи в себя. Аднан собирается ехать в Каир и взять тебя с собой.

Я обхватила плечи руками, меня колотило как в ознобе, паника нарастала где-то в глубине. Я начинала задыхаться.

— Невыносимая дура. Посмотри на меня… Это не насилие, девочка. Это грубый секс, жесткий без подготовки. Ты не знаешь, что такое насилие и тебе никогда не узнать… Джабира знает. Джабира каждую ночь видит это во сне. После насилия и от тела, и от души остаются одни лохмотья. Аднан мог отдать тебя на потеху своим людям они порвали бы все твои отверстия, включая ноздри и даже самые маленькие дырочки на твоем теле. Ты знать не знаешь, что такое озверевшие и дорвавшиеся до плоти голодные звери. Они бы имели тебя везде куда можно отыметь… после такого даже я спасать не умею. Только помочь и облегчить страдания смертью, если несчастная сама не умирает от кровотечений и болевого шока.

По мере того как она говорила меня тошнило и ком подкатывал к горлу.

— Пусть меня казнят….я не буду пить твои зелья. Я хочу умереть.

По щекам потекли слезы и засаднило в горле и в груди. Чтобы чувствовать боль не обязательно быть разодранной физически. Я хотела с ним по-другому, я хотела дарить ему себя, а вместо этого меня использовали и потрепали мне душу.

Ведьма куда-то вышла, а я закрыла глаза и отвернула голову в сторону. Не хочу ничего. Нет больше стремлений, испарились мечты и перехотелось домой. Такая грязная я не могу туда заявиться. Я свернулась клубком и поежилась от вечерней прохлады. Или это внутри меня настолько холодно, что даже вдохнуть больно?

Дверь внезапно открылась, и я не знаю как ощутила ЕГО присутствие оно вдруг впилось в мозг клещами, заставило подскочить и забиться в угол, лихорадочно осматриваясь в поисках оружие. Нет, не против него, а против себя. Чтоб не позволить даже приблизиться. Аднан закрыл собой весь проем и бросал на пол длинную черную тень. Посмотрел мне в глаза, потом осмотрелся по сторонам и снова мне в глаза.

Взгляд бедуина был непроницаем, зеленые радужки словно светились, но в них не блестел пожар ненависти и презрения. Он сделал шаг ко мне, и я вскочила с ложа, обхватив себя руками, чувствуя, как от страха подгибаются колени.

— Джабира сказала ты отказалась от лекарств и от еды. Сказала ты умереть решила.

— Верно сказала! — Попятилась еще дальше назад ближе к свечам. Если приблизится я подожгу на себе одежду и обгорю так чтоб стать уродливой, а если повезет может и сгорю насмерть.

— Так вот ты сейчас выпьешь зелье, а потом съешь свой ужин и не приведи Аллах ты оставишь хотя бы глоток или ложку.

— А что удет? Казнишь? Изнасилуешь? Отдашь своим людям на растерзание? Зачем мне лечиться, чтоб ты снова мучил меня и прикасался ко мне своими ненавистными руками? Лучше сдохнуть!

Схватила свечу.

— Не приближайся ко мне.

Ухмыльнулся и мне стало не по себе от его красоты варварской и проклятой экзотики. Я глазом моргнуть не успела, как он выхватил у меня свечу и потушил огонь голыми пальцами, а потом зажал меня рукой за горло сзади и поднес ко рту склянку с зельем.

— Ты выпьешь или я не я.

Сдавил мне скулы с такой силой, что я невольно открыла рот и в горло потекла какая-то вязкая горечь. Попыталась вырваться, но вторая рука Аднана так сдавила мне ребра, что я не смогла и вдохнуть. Когда сделала последний глоток араб отшвырнул меня от себя, и я свалилась мешком на матрасы, задыхаясь, кашляя и размазывая слезы. С ненавистью посмотрела в глаза ибн Кадиру.

Казалось он сжигал меня взглядом на расстоянии, брови сошлись на переносице и неожиданно для самой себя я заплакала от бессилия, от мерзкого осознания своей ничтожной слабости.

— Еще одна подобная выходка и я сам сожгу тебя живьем. Если Джабира скажет мне снова что ты не ешь я затолкаю в тебя еду насильно.

Он ушел, а я тряслась от рыданий свернувшись на полу, обхватив себя руками. Ненавижу. Как же я его ненавижу. Я бы смотрела как он горит и корчится от боли. Не услышала, как ведьма вернулась в хижину.

— Слезы полезные, они как раз исцеляют душу и сердце. Кто не умеет плакать — тот не умеет любить. Ты не умрешь. Аднан не даст. Ты дорога ему.

В тот момент до меня еще не доходил весь смысл этих слов. Я была слишком надломлена, испуганна, несчастна.

— Ты не представляешь насколько он в твоей власти. Будь умной, Альшита. Ты все можешь обернуть в выгоду для себя.

— Мне не нужна выгода… я домой хочу. К маме хочу.

— Начни жить в этом мире, а не цепляться за свой в который ты уже никогда не вернешься.

— Пусть он меня отпустит домой. Я все что угодно сделаю для него, но пусть отпустит.

Она тяжело вздохнула.

— Не отпустит он тебя. Долго не отпустит, а может и вечно. Запала ты ему в самое сердце, а оттуда не отпускают.

В этот момент с улицы донесся дикий крик, плач. Я встрепенулась, зажала уши руками. Я больше не могла слышать крики боли. Я устала, меня это сводило с ума.

— Что там происходит? — закричала я. Джабира приоткрыла дверь и несколько секунд смотрела наружу, а потом закрыла дверь и повернулась ко мне:

— Ничего особенного. Маленькую Амину собираются наказать за какой-то проступок. Кажется, ее будут прилюдно бить палками.

О божееее, у меня зашлось сердце. Это из-за меня. За то, что еду мне носила. Только не Амина. Нет!

Я выскочила на улицу, оттолкнув Джабиру в сторону и застыла на несколько секунд, не веря своим глазам. Женщины обступили Амину плотным кругом, не давая ей сбежать, они толкали девочку внутрь круга, не давая ей сбежать.

— Воровка. Украла воду и хлеб для чужой!

— Предательница!

— Воровка!

Я не верила своим глазам — около десятка взрослых женщин собрались бить палками беззащитную маленькую девочку? Мне кажется или это происходит на самом деле? Но мне не казалось, они действительно размахивали палками и пугали малышку гоняя ее по кругу.

— Ты как смела лепешку украсть? Как смела потом в глаза своей тети смотреть?

— Маленькая дрянь подружилась с русской шармутой! Хочешь стать такой как она, да? Еду для нее воруешь?

— Она не виновата. Она кормила меня. Она хорошая, хорошая. Пожалуйста, Гюльшат, я не воровала!

— Наказать ее! Воровала. Я видела, как унесла хлеб! Бейте ее, так чтоб навсегда запомнила, ломайте ей кости. Мой сын все равно на ней женится ему запретили… ломайте!

Я вдруг вспомнила, как молила Аднана вступиться за сироту, не позволять сыну ее тетки трогать и лапать девочку. Наверное, ему запретили вот и гнобят несчастного ребенка. Они словно по команде кинулись на Амину, а я бросилась к ним, схватила одну из бедуинок за шиворот, отшвыривая в сторону.

— Не сметь бить ребенка! Вы что нелюди?! Вы же женщины! Матери!

— Ты смотри, русская шармута вылезла из норы!

Я толкнула Амину себе за спину, закрывая ее собой.

— Вы дуры взрослые ребенка палками бить вздумали? Трусливые вороны!

Только подойдите я вам глаза выцарапаю. Не верите? Я могу. Я ненормальная, ясно?

Ходят вокруг меня кругами и не решаются кинуться. Боятся сволочи. Вот и бойтесь ведьмы злобные.

— Как вы можете девочку бить? Накажите, проучите, оставьте без вкусного, сладкого, но бить? Вы что палачи?

— Слышь ты, учить нас вздумала? Тебя мало били иначе не выросла б из тебя шармута. Подстилка асадовская. Тьфу.

Гульшат плюнула в мою сторону.

— Бейте обеих!

Некоторые женщины переглянулись.

— Аднан велел не трогать.

— Не нам велел, а солдатам. Нам никто ничего не велел. Бейте их обеитх иначе она у нас и детей. И мужей уведет. А маленькая дрянь ей пособничает. Предала нас ради чужестранки. Обе предательницы и твари!

Гульшат замахнулась первая и ударила меня по плечу. Я бросилась к ней, выдергивая палку из рук и отшвыривая в сторону.

— Не лезь ко мне! Я тебя голыми руками разорву!

Но она все равно накинулась на меня, хватая за волосы.

— Бейте ее! Бейте!

За ней следом кинулись другие, а я поняла, что против толпы ничего сделать не смогу, Амину к себе прижала и на песок бросилась, собой закрывая. Удары сыпались на плечи и на голову один за другим, а я губы закусила, представляя себе, что это сестренка моя, что это ее бить хотели. Мою маленькую Верочку. Амина бьется подо мной, плачет, кричит, а я молчу только дергаюсь когда палки на спину и плечи опускаются, голову рукой пытаясь закрыть.

— Что здесь происходит? Ах вы ж твари! Вы что с ума посходили? А ну разошлись, курицы! Вы что натворили?!

Голос Рифата пробивался сквозь крики женщин, ругательства и плач Амины. Удары еще опустились на спину и на руку и тут же прекратились, когда в воздухе засвистел хлыст и кто-то из женщин истошно закричал.

— Как смели тронуть? Приказ мой нарушить? Кто затеял? Кто такой наглый и смелый, что решил без шкуры остаться?

Я вздрогнула от голоса, который тут же узнала и по телу прошла дрожь ненависти.

— Это Гульшат. Она все затеяла! Онаааа!

— Как смела ослушаться меня, а, Гульшат? Как смела?

— Одна воровка, а другая дрянь асадовская! А у тебя глаза пеленой похоти затянуло! Ничего из-за своей шарм…

Охнула, а мне захотелось уши руками закрыть, чтоб свист плети не слышать.

— Всех десятерых в яму. Завтра с утра пусть их мужчины каждой всыпят по десять плетей. А если откажутся и их ждет та же участь и изгнание из деревни.

Чьи-то руки тронули мои плечи и я, всхлипнув от боли, повела ими, чтоб не трогал, но меня тут же подняли с песка на руки.

— Дура ненормальная! — процедил сквозь зубы по-русски и понес в сторону хижины.

— Аминаааа…, - закричала я.

— Сдалась она тебе девчонка эта? Рифат, головой за ребёнка отвечаешь накорми и приведешь ко мне. Если и правда воровала пальцы ей отрежем.

— Неееет! — я закричала и вцепилась ему в шею когтями, — Мне отрежь! Она же маленькая совсем! Что вы за звери?

— Прекрати истерику! Она должна понимать, что воровать нельзя!

— Понимать это без пальцев? В вашем мире, где женщина руками зарабатывает на хлеб, и мужчина ни в чем не помогает ей по дому?

Он молча нес меня в хижину, а у меня от страха закружилась голова. Стало жутко, что он меня снова швырнет на матрас и возьмет насильно.

Я молила бога, чтоб внутри оказалась Джабира, но ее там не было. Она, словно испарилась. Потом я привыкну. Старая ведьма делала это постоянно — испарялась без предупреждения и иногда в самый нужный момент. Аднан положил меня на матрас, и я тут же попыталась отползти назад, но вместо движений только дернулась и тут же застонала. Боль расползлась по всему телу, но по спине и плечам так сильно, что мне захотелось закричать.

— Где Джабира?

— Не знаю.

Тяжело дыша смотрела на него и мне казалось, что не видела его уже очень давно, он даже успел измениться, словно похудел или осунулся, весь зарос не ухоженно. Не так как всегда, а так как будто бриться забыл. Смотрит на меня исподлобья и мне хочется превратиться в маленькую точку и исчезнуть.

— Сними джалабею и ляг на живот.

Нет! Неееет! Только не это. Пожалуйста. Я не готова у меня еще там не зажило, у меня еще в голове не зажило. Чувствую, как дрожат колени, как внутри все сжалось в комок от ожидания неминуемой адской боли если снова решит взять силой. Я помнила, как в прошлый раз он вонзался в меня, разрывая мне внутренности до сих пор ноги вместе сводить больно и от потертостей саднит там внизу и щиплет. Я зажмурилась, стараясь сдержать вопли ужаса, протеста, не распалять зверя агонией моего страха.

— Пожалуйста, можно не сегодня. В другой раз. Я прошу. В другой.

Он в два шага преодолел расстояние между нами и наклонился ко мне. Жестокие пальцы сжали мой подбородок, и я открыла глаза, вкладывая в свой взгляд все мое презрение и ненависть к нему, вместе с отчаянным ужасом.

— Сними джалабею и ляг на живот. Еще раз повторять не стану. Сам сниму и сам уложу.

Я не посмела перечить, слишком страшно. Слишком свежо в голове то, что он сделал со мной и все тело дрожит от отчаянного ужаса. Стянула джалабею через голову и стараясь не смотреть на бедуина тут же легка на живот сильно зажмурившись и молясь тихонечко про себя.

— Почему боишься меня сейчас? Я не трогал тебя все эти дни и сейчас не трогаю пока.

Разве сейчас не собрался тронуть. Разве не за этим приказал лечь.

— На меня посмотри, Альшита.

Решилась посмотреть ему в глаза и не поняла своей реакции на них. В этот раз совершенно не поняла. Они не напоминали мне глаза зверя как в ту ночь. Сейчас они имели невероятно светлый цвет, насыщенный, особенно в сочетании с очень темной кожей и черными волосами. Аднан вдруг взял меня за подбородок, а я вздрогнула, и он убрал руку. Несколько секунд смотрел мне в глаза и светлые радужки стали на несколько тонов темнее.

— Я не причиню тебе боль пока ты не вынудишь меня ее причинить. Ты вообще понятия не имеешь о боли и не знаешь, что это такое. Но ты смелая. Ты отчаянная… Зачем влезла? Амину зачем спасать пришла? Они могли насмерть тебя забить я собирался уезжать из деревни и вернулся лишь для того чтобы… Не важно зачем вернулся.

Его брови сошлись на переносице, и он снова коснулся моего лица, скорее обхватывая пальцами, чем лаская. Я вся внутренне напряглась. Мое дыхание слегка участилось, а жесткие пальцы исследовали мою скулу, прошлись по губам, слегка оттягивая нижнюю вниз.

— На тебя можно смотреть бесконечно, Альшита. Как на дождь, огонь или на снег. Моим глазам нужно видеть твое лицо. Но мне мало просто смотреть на тебя.

— Не надо смотреть. Смотри на кого-то другого.

Вырвалось само, и я зажмурилась снова, словно он мог бы ударить меня. Но вместо этого его пальцы прошлись по моему позвоночнику, потом тронули ссадину на лопатке, и я вскинулась.

— Мне всегда было плевать на чужую боль. А сейчас я готов убить каждого. Кто посмел ее тебе причинить.

А себя? Себя ты убить не хочешь? Но его рука касалась слишком нежно и осторожно, и я лишь спустя несколько секунд поняла, что он наносить мне на спину какую-то мазь.

— Ты пока что неизведанные вершины, я не пойму кто ты и зачем ты здесь. Я так же еще не знаю. Что именно это значит для меня. И я не хочу делать тебе больно. Не вынуждай меня, договорились? Не вынуждай становиться с тобой зверем.

Секунда очарования снова перелилась во всплеск паники. Когда пальцы сжали затылок.

— Амина останется в моей хижине прислуживать тебе лишь с тем условием, что ты будешь повиноваться мне во всем и есть то что приготовит Джабира. Ослушаешься — я позволю им спустить с девчонки шкуру.

ГЛАВА 4

Утро было очень холодным, как и ночи в этой проклятой пустыне. Они собирались в путь Аднан и его отряд. А меня страшили перемены, пугало, что станет еще хуже, чем есть, что в городе меня запрут где-то и не дадут даже выйти на улицу. Как проституткам в борделях или проданных богатым хозяевам. Дорогие игрушки, запертые в золотые клетки до того момента пока не надоест хозяину и ее труп не выловят где-то в реке или брошенным в канаву. Суета пробуждала во мне тоску и пусть это место было варварским и жутким неизвестность пугала намного больше. Спустя какое-то время ко мне приблизился Рифат держа под уздцы белого жеребца.

— Теперь у тебя есть свой конь, Альшита. О тебе позаботились. Цени.

Я обернулась к всегда молчаливому бедуину и перевела взгляд на коня, а потом снова на Рифата.

— Аднан сделал тебе подарок. Чистокровный арабский жеребец дорогое и прекрасное создание стоит целого состояния для жителей пустыни. Цени. Не помню, чтоб ибн Кадир делал кому-либо столь щедрые подарки.

В голосе бедуина сквозили нотки то ли сарказма, то ли какой-то бравады. Все его слова казались нарочито пафосными. Перевела снова взгляд на коня. И что мне с ним делать? Я не умею им управлять, я ездила верхом только в парке на свой день рождения в детстве. Я даже не взберусь на него никогда самостоятельно.

— Ничего. Лошадь — это не машина. Долго учиться не надо. Тем более, мне велено тебя охранять и присматривать за тобой в дороге. Бери поводья и ничего не бойся. Конь покладистый и не норовистый. Его выбирали специально для тебя.

Я и не подумала взять поводья. Я не смогу взобраться на это чудовище и точно не смогу удержаться в седле. Почему бы Аднану было просто не пришибить меня самому. Я ведь все равно упаду под копыта этого белого монстра, с лоснящимися боками и крепким телом, который фыркает едва смотрит на меня.

— У него есть имя?

— Нет. Аднан купил его вчера у перекупщика. Если имя и было, то торговцу его не сообщили. Ты можешь сама придумать ему имя. Теперь ты его хозяйка.

Конечно хозяева дают имена своим зверькам и игрушкам. Вот и мне имя дали, а мое отобрали и сделали вид, что его и не было никогда. А новое мне чуждо, оно как позорная кличка и я никогда его не приму и не привыкну к нему.

Да и зачем привыкать, если у меня поменяется хозяин, то мне придумают другое. Почему-то от мысли, что с Аднаном может что-то случиться стало неприятно внутри, как будто сильно засаднило в области сердца и тут же протестом — пусть случается. Какая разница от кого терпеть жестокость? Какая разница чьей игрушкой быть… Но ведь разница была. И я прекрасно об этом знала несмотря на всю ту боль, что ощущала внутри себя.

— Я назову его Снег… если я зима, то он мой снег.

— Мне все равно как ты его назовешь.

Протянула руку и тронула его шею, погладила мягкую белоснежную гриву, перебирая ее пальцами и по венам начало растекаться умиротворение, словно коснулась чего-то мощного и прекрасного. Жеребец фыркнул и обернулся ко мне, потянулся мордой к моему лицу, и я оцепенела от страха. Конь тронул мои волосы шершавыми губами.

— Надо же. Аднан не ошибся. Он сказал, что стоит тебе прикоснуться к жеребцу и тот признает тебя своей хозяйкой. Что он обречен. А я думал, что обречена будешь ты.

— Что это значит?

Рифат рассмеялся.

— Это значит, что конь вовсе не покладистый. Он норовистый и своенравный. Его пытались объездить двое наших воинов, и он им не дался. Только Аднан смог его обуздать… я сомневался, что конь позволит тебе приблизиться. Удивительно.

Значит Аднан рискнул моей жизнью лишь бы убедиться примет меня жеребец или растопчет. Конечно с игрушкой можно поступать по-всякому. Я убрала руку от морды животного.

— Я не хочу такие подарки. Я поеду с кем-то из вас.

— Испугалась? Напрасно. Он не тронет тебя. Это видно по его реакции. Лошади умные животные, и они сами выбирают себе хозяев. Мы лишь тешим себя иллюзией, что это мы их выбрали.

— Мы едем в Каир?

— Мы едем в Каир верно. Ближе к городу пересядем в машины. Нас там встретят люди Аднана и его брат.

— Это далеко?

— Не так уж и далеко. Вон там, где на горизонте виднеются барханы как раз за ними нас будут ждать.

— А почему нас будут ждать?

— Потому что повсюду рыскают люди Асада.

— Почему вы с ним воюете?

— Когда-нибудь ибн Кадир сам тебе расскажет если сочтет нужным.

До этого момента он был более разговорчив, и я расслабилась мне показалось, что я могу получить ответы на многие свои вопросы, что мне расскажут то, что я не решалась спросить у их предводителя. И я хотела узнавать. Я хотела иметь намного больше информации, чтобы знать, что мне делать дальше.

Вдруг послышался голос Аднана и невольно привлек к себе внимание. Очень красивый, зычный. Тембр, как отражение мощи и власти. Я испытывала восхищение вместе с презрением, потому что этот голос меня оскорблял, этот голос говорил мне отвратительные вещи. Снег коснулся моего лица гладкой мордой, но я даже не вздрогнула — я смотрела на Аднана верхом на его каштановом жеребце. Он осматривал своих людей и гарцевал на месте осаждая коня. Прямой, гордо держащийся в седле, с ровной спиной. Во всем его облике дикость, гордая мощь, первобытная сила и грация. Его красота продолжала меня поражать. Особенно сейчас на фоне песков она казалась естественной как красота хищника в своей среде обитания. Где он наиболее могуч и опасен.

И снова хотелось зажмуриться от этой красоты. Сильные руки, затянутые кожаными полосками на запястьях и ладонях, чтобы не натирались мозоли как я понимаю. Длинные и гибкие пальцы. Мне уже не верилось, что они прикасались ко мне лаская когда-то и я стонала от этих ласк… я помнила, как они рвали на мне одежду и грубо мяли мое тело. Теперь мне казалось, что они могут лишь убивать или наносить увечья и в тоже время они все равно завораживали. Аднан был с непокрытой головой и его короткие иссиня-черные волосы блестели на утреннем солнце. Я не привыкла его видеть без куфии. Он казался немного иным вот такой открытый.

Сейчас я видела его мощную широкую шею, резко очерченные выступающие скулы. Тонко очерченный профиль с прямым ровным носом и словно вырезанными из камня ноздрями. В нем привлекало буквально все. Каждая мелочь складывалась в его неповторимый образ… и я не понимала почему он так сильно волнует меня несмотря на мой страх и ненависть.

— Как бы жестоко он с ними не поступал они всегда вот так смотрят на него. Словно он единственный мужчина во вселенной.

— Кто смотрит?

Я повернулась к Рифату, а он пристально смотрел мне в глаза.

— Его женщины. Не обольщайся, Альшита, ты не первая и далеко не последняя рабыня ибн Кадира, которая на какое-то время заняла его мысли и его постель.

Вся краска прилила к лицу. Я даже в этом не сомневалась. Что их у него много и я далеко не первая. Он всех своих женщин насиловал и даже не скрывал этого или это только мне так «повезло»?

Рифат улыбался, и его улыбка меня раздражала. Он смотрел на меня с унизительной и отвратительной жалостью. Даже не так. Скорее со снисходительной жалостью. Мне захотелось послать его к черту, но я этого не сделала потому что впервые со мной говорил кто-то приближенный к Аднану и я должна, несмотря на свою злость, впитывать новые знания.

— Ты сегодня впервые беседуешь со мной? Чем я заслужила такое пристальное внимание?

— Тем что ты стала ближе к нашему предводителю. Ты больше не просто рабынька, а его женщина и он этого не скрывает. Он прилюдно сделал тебе подарок — это значит в глазах его окружения ты поднялась по ступенькам иерархии. И мне интересно как тебе это удалось сделать? А теперь залазь на коня и двигаемся в путь.

— Я на него не влезу.

— Придется научиться.

В этот момент Аднан направил к нам своего коня и. подхватив меня, ловко и быстро усадил в седло. От неожиданности у меня даже дух захватило. Тут же стало страшно и я вцепилась в поводья вспотевшими мгновенно ладонями.

— Будь рядом с ней. Я поеду вперед разнюхаем местность. Нас могут ждать по ту сторону от каньона.

Внезапно послышались женские крики. Настолько пронзительные и жуткие, что у меня кровь в жилах застыла. Я обернулась и увидела, как на маленькую площадь в деревне вытянули тех женщин, которые вчера били Амину. Мужчины вколачивали деревянные столбы в песок, и вся деревня собралась посмотреть на это. Вначале внутри меня взметнулась волна протеста. Я с ужасом представила, как их привяжут и будут бить плетьми, а потом вспомнила как металась среди них маленькая девочка и никто не собирался ее пожалеть. Тут же ощутила прилив ненависти, но он опять пропал, когда одна из женщин закричала, умоляя не трогать ее.

Я посмотрела вслед Аднану и обернулась к Рифату.

— Не надо их наказывать. Это жестоко, а жестокость порождает жестокость.

Бедуин снова ухмыльнулся.

— Твоя доброта граничит с тупостью, женщина. Это урок для них. И если сейчас они не понесут наказание за своеволие завтра изобьют до смерти другого ребенка.

— Где Амина? Мне обещали, что она поедет со мной.

— Она сзади с Икрамом. Если обещали, значит так и будет. Аднан ибн Кадир не нарушает своих обещаний.

Мы двинулись в путь. По началу я плелась сзади и старалась не свалиться с седла. Рифат ехал то со мной, то пришпоривал коня и скакал в начало отряда, потом снова возвращался. А мне казалось, что этой дороге нет конца и края, и что у меня набухнут мозоли даже на ягодицах. Одинаковый пейзаж создавал иллюзию топтания на одном месте, а барханы на горизонте так там и оставались. Ближе к полудню я начала засыпать от усталости на ходу.

— Не спи, упадешь с седла и переломаешь себе ноги и руки.

Мне уже наплевать потому что ломило все тело и сводило с непривычки бедра. Ссадины на спине разболелись с новой силой, и я уже казалась себе совершенно поломанной.

— Давай, не спи. Я головой за тебя отвечаю. Хочешь выпить вина? Или может воды?

— Я ничего не хочу… у меня все болит.

Пролепетала я пересохшими губами, стараясь смотреть вперед и не думать о дикой боли в спине и ногах, в онемевших, с непривычки, мышцах.

— Зачем мы едем в Каир? Разве твой предводитель и вы все не живете в пустыне?

Рифат поравнялся со мной и взял моего коня под уздцы, заставляя идти быстрее.

— В Каире живут братья и отец Аднана. Здесь не его дом, а скорее место его работы, обязанности, которые он выполняет для семьи. А еще в Каире живет его жена. Думаю, он пожелал ее увидеть. Они совсем недавно поженились.

Я не просто проснулась меня словно ударили коленом в живот, и я выпрямилась в седле забывая про боль в спине.

— Жена?

Рифат казалось был доволен произведенным эффектом и мне даже показалось он нарочно мне все это сказал.

— Конечно жена. Сын бедуинского шейха по определению должен жениться как можно раньше и произвести на свет наследников.

Пока он говорил я едва понимала его. Словно каждое слово искажалось и переставало быть для меня понятным. Я не думала, что известие о том, что Аднан женат будет для меня сродни удара в солнечное сплетение настолько сильного, что я не могу сделать ни вдох, ни выдох. Я смотрела впереди себя и ничего не видела, словно мне в глаза песок насыпали.

В эту секунду меня кто-то выдернул из седла, и я услышала голос Аднана.

— Впереди все чисто, а она дальше со мной поедет.

Бедуин пересадил меня к себе в седло и по-хозяйски сжав под ребрами, придавил к себе. А я все еще не могла отдышаться, все еще в ушах звучал голос Рифата.

«А еще в Каире живет его жена. Думаю, он пожелал ее увидеть».

Хотя какая мне разница женат он или нет. Пусть у него будет хоть тысяча жен мне то что с этого. Я все равно рабыня и забава для жестокого и бесчеловечного ублюдка, которому плевать на мои чувства и на мою боль. Он уже мне не раз это продемонстрировал.

Но внутри, в груди, все равно словно впились острые иголки жестокого разочарования. Вот и еще одна призрачная иллюзия растаяла, как льдинка на смертельном и адском солнце долины смерти.

ГЛАВА 5

Сутки назад….

Рифат смотрел как Аднан перерезал горло одному из перекупщиков и пнул носком сапога безжизненное тело так, что оно подкатилось еще к нескольким трупам, распластавшимся на окровавленном песке. Давно предводитель так не зверствовал. Лишь однажды, когда люди Асада посмели отбить товар его отца и выкрасть прямо из-под носа, ибн Кадир превратился в жестокое кровожадное чудовище и напал на деревню, где они спрятали контейнеры с оружием, и кроме пепла ничего там не оставил. Сжег все дотла. Потом Кадиру пришлось покрывать проступки своего бастарда и подкупать нужных людей, чтоб из этого не раздули скандал, а списали на пожар. Десятки жизней. Вот какую цену заплатил Асад за то, что посмел обойти Аднана ибн Кадира. С тех пор обычная вражда превратилась в кровавую ненависть, в нескончаемую войну не на жизнь, а на смерть.

А сейчас снова безумный взгляд и трепещущие от запаха крови ноздри. Словно сам Сатана в него вселился. Перекупщики отказались платить дань и продать Кадиру скакуна по той цене, по которой они договаривались. Когда тела засыпали песком, Аднан поднял тяжелый взгляд на Рифата, пока тот лил воду из фляги, чтобы предводитель смыл с пальцев кровь.

— Могли продать, и я бы заплатил, а так заплатили они — своими жизнями, а я получил коня в подарок.

Усмехнулся, как оскалился и Рифат невольно отпрянул назад. Сам не свой Аднан все эти дни. На себя мало похож. Как в зверя превратился.

Из-за девчонки. Русской молоденькой дурочки, которая появилась невесть откуда. Свалилась на их голову. Подарок. Чтоб ее. Рифат, едва увидел белобрысую и тот взгляд, который бросил на нее Аднан, сразу понял, что с этого момента у них у всех начались большие неприятности. Но не думал, что эти неприятности будут такого дикого масштаба. У ибн Кадира всегда было много женщин. Все они по долгу не задерживались ни в его жизни, ни в его постели.

Ненасытный, как животное, предводитель мог войти к своей жене и той же ночью взять с собой Рифата к самым лучшим шлюхам Каира и трахать до утра еще двоих. Темперамент как у отца. Десятки любовниц не только в Каире, но и по всему миру. Бессчётное количество незаконных и непризнанных детей.

Рифат всегда с долей восхищения и что уж там скрывать, мужской зависти, смотрел как они трепещут перед этим породистым жеребцом с редким цветом глаз и взглядом пресытившегося хищника. Черт их поймет женщин этих. Он им нравился. Грубый, жестокий, циничный и красивый. Скорей всего они чувствовали его мощь, его неоспоримую власть. Ее ощущали даже мужчины, окружавшие и подчинявшиеся ибн Кадиру.

Единственный раз, когда Рифат было уже решил, что Аднан остепенится — это некоторое время до свадьбы с Заремой. По-началу казалось, что бастард Кадира увлекся своей невестой и сражен ее восточной красотой, но иллюзия длилась ровно до брачной ночи. Точнее до ее самого начала. Выполнив свой долг Аднан утащил друга на какую-то вечеринку в Каире и бросил невесту одну в покоях на окровавленных простынях. Которые пришли лицезреть многочисленные тетки Кадира и со бабки со стороны невесты.

Зарема даже виду не подала, что ее бросили. Она стойко выносила жестокий и непостоянный характер своего мужа. Она не собиралась уступать свой «трон» подле Аднана ни одной из его шармут и всегда была выше этого. За что Рифат уважал ее и даже в какой-то мере жалел. Все они ждали, что Зарема забеременеет и родит наследника Кадиру. Семью словно преследовал злой рок ни у одного из сыновей еще не родились мальчики. У старшей невестки случилось три выкидыша, а до этого родились одни девочки. Вторая родила мертвого малыша, а третья так и не могла забеременеть. И дед переписал завещание. Первый ребенок мужского пола унаследует все состояние и не важно у кого из них он родится. Теперь все сыновья усердно старались произвести на свет наследника. Все, кроме Аднана, который сказал, что ему плевать на деньги отца и приезжать в Каир он будет лишь тогда, когда сам этого захочет.

— Это твой шанс, Аднан. Твой шанс возвысится до отца, переплюнуть своих братьев и утереть им нос.

— Что это за отцовская любовь если ее надо заслужить. Разве детей не любят просто так, не за их достижения? Я не собираюсь покупать отцовское расположение. Если его нет, значит так тому и быть.

— Но ты мог бы…

— Не мог бы. Не мог бы потому что мне это не нужно. И хватит об этом.

— Навещал бы жену почаще. Всего-то.

— Ты о ком заботишься, м? Обо мне или выгоду какую-то ищешь? Богаче хочешь стать? Власти больше иметь? Смотри не разочаруй меня, Рифат.

Больше они не затрагивали этот разговор. До тех пор, пока не появилась эта русская девчонка. Зарема должна была смирится с положением вещей, и она надеялась зачать в первые же месяцы, но Аднан не пробыл рядом с ней и недели. Приезжал раз в месяц и снова уезжал.

Затем пошли сплетни о том, что и эта бесплодна. Что на роду этой семьи точно есть проклятие.

Зарема, одержимая желанием выносить и родить, чтобы укрепить свое положение, постоянно пыталась снять заклятие с помощью всяких гадалок и экстрасенсов, которые приезжали к ней из разных стран и были самыми настоящими шарлатанами. Аднан оплачивал ее дурачества и смеялся, когда он с ним связывалась и умоляла приехать, потому что именно сейчас самое лучшее время… Он не ехал. А иногда приезжал в Каир, но не к ней, а к одной из своих шлюшек. У него слабость была на славянок. Выбирал всегда только их, а Зарема изводила его звонками и сообщениями, читая которые, Аднан лишь смеялся, а иногда откровенно злился и запрещал ей себя тревожить.

— Мне б так жена звонила и писала я был бы счастлив.

— Так женись? Или тебе мою Зарему подарить? А хочешь я прикажу ей писать тебе вместо меня.

На полном серьезе, а потом расхохотался, а Рифат спросил друга.

— Что даже ревности не проснулось бы?

— Не нужна она мне. Как предмет мебели дома сидит, потому что у всех так быть должно. Не люблю ее. Не лежит к ней душа. Не ревновал бы ее… Но моя она уже. Придется выполнять свой долг перед отцом. В который раз… ДОЛГ!

Изначально фиктивный брак, который мог принести лишь взаимовыгоду, и устраивал обе стороны, омрачало лишь страстное желание Заремы безраздельно заполучить своего жестокого супруга и быть не просто ширмой для политической игры их отцов, а настоящей спутницей жизни. Она дико любила мужа. Это знали все. А Аднан ненавидел любое давление он просто покрывал свою самку в назначенное время, чтобы зачать наследника и даже это его не особо волновало.

Зарема хоть и пользовалась властью и всеми почестями единственной жены младшего сына Кадира, все равно оставалась просто девкой, притом не годной к оплодотворению, как и другие невестки. Рано или поздно Аднан мог жениться на другой и сослать свою жену в одну из деревень, в захолустье, подальше от людей, чтобы полностью предать забвению. Старший брат бастарда именно так и поступил, когда его жена родила ему двоих дочерей. Он надеялся, что с другой женой у него появится сын.

Участь совершенно бесплодной Заремы могла быть еще плачевней. Но она была весьма хитрой и очень умной. Она следила за тем, чтоб любовницы ее мужа не задерживались надолго и если к одной из женщин он ездил больше чем два раза, она находила способы от нее избавиться. Например, подкупить, припугнуть, а иногда и изувечить особо несговорчивых.

Никто об этом не знал, кроме Рамиля. Родного брата Рифата. Он был начальником личной охраны жены Аднана ибн Кадира. Он исполнял все ее указания.

Только сейчас все могло изменится, с появлением этой девушки с белыми волосами из-за которой уже начался хаос. И Рифат даже не представлял какой апокалипсис начнется, когда Альшиту привезут в Каир. Ей потребуется своя личная охрана двадцать четыре часа в сутки.

Он по долгу рассматривал ее первые дни, прикидывая насколько она может быть опасной. Сверкающие волосы русской привлекали внимание каждой особи. Впервые рабыня, девка для развлечений постоянно ехала в седле своего хозяина, а не где-то сзади с другими рабами, впервые ее не вышвырнули в первую же ночь и не передарили другим.

Рифат не сразу пришел к выводу, который сразил его наповал — Аднан ибн Кадир настолько увлечен своей игрушкой, что она стала для него намного большим, чем просто шлюшка на одну ночь. Потому что после того, как он ее взял… осатанел еще больше, словно разум из-за нее потерял.

Аднан, всегда равнодушный и безразличный ко всему происходящему, особенно к женщинам, которых воспринимал лишь как способ удовлетворить естественные потребности, не сводил голодных глаз с этой пигалицы. Словно она притягивала его взгляд, как магнитом. Рифат предостаточно повидал за годы дружбы с ибн Кадиром, иногда и женщин делил с ним поровну, иногда утешал очередную брошенную красавицу.

Аднан повернут на своей новой игрушкой, которую приволок невесть откуда и таскал за собой несколько недель по Долине смерти, бросался искать, зарезал эдак с десяток людей Асада, нарушил все собственные планы и в конце концов закрыл собой, когда ее попытались прирезать.

И после жутких обвинений русская до сих пор цела и невредима, а значит представляет ценность для своего Хозяина, намного большую, чем все те, другие кто побывал в его постели до нее.

Он назвал ее Альшита… совершенно приземленный и неспособный на поэзию бастард придумал невероятно подходящее имя для этой чужестранки с белоснежной кожей, фиолетовыми глазами и удивительно белыми волосами.

По началу Рифат все же надеялся, что это не серьезно. Сама девчонка смотрела на Аднана с нескрываемым страхом и презрением.

Красивая…

Он это сразу отметил. До безумия необычная для их дикого мира.

Он все заметил… ничто не укрылось от взгляда Рифата, привыкшего сканировать каждого, кто приближался к его другу, брату и господину. Заметил очень нежную кожу, и полную грудь, изгиб талии и бедер. Идеальна, хоть и мала ростом, хрупкая на вид.

Иногда Рифата она невероятно злила, и он хотел от нее избавиться. Он боялся и сам попасть под ее чары. И не понимал какого черта девчонке удается расположить и его к себе. Ведь дело не только в красоте. Он видел женщин намного красивее ее. Трахал женщин красивее. Как и его друг.

Но в этой… есть нечто, заставляющее смотреть снова и снова и это не сверкающие волосы, не хрупкое нежное тело, а скорее ее взгляд, выражение лица, взмах ресниц и поворот головы, ее голос и то как она произносит слова.

В ней нет присущего другим женщинам развратного жеманства, кокетства. Она настоящая в каждой своей эмоции.

Сам Рифат почувствовал напряжение в паху, когда русская посмотрела на него темными глазами, как ночное небо без звезд, и слегка склонила голову в бок.

Тогда-то он и напомнил Аднану о Зареме. Все еще надеясь, что удастся избавиться от Альшиты. Он даже обрадовался, когда ее отдали людям Асада и не мог предположить, что Аднан лишь поигрался, что он бросится отнимать свою игрушку.

* * *

— Еще трое убитых.

— И что? Они сами виноваты. Надо было соблюдать условия сделки.

— Все ради того, чтобы подарить ей коня?

— Все ради справедливости, Рифат.

— Конечно все ради справедливости и избитые плетьми НАШИ женщины, посмевшие тронуть твою …тоже ради справедливости.

— Мою кого?

— Твою кого, Аднан? Я не знаю, кто эта русская тебе. Она, словно кол у тебя в груди.

А он вдруг повернулся и нахмурив брови очень серьезно сказал.

— Я сам не знаю. Но у меня вдали от нее дышать не получается… Понимаешь? Не выходит дышать. Вот тут, — ударил себя там, где сердце, — камень торчит. А она была бы счастлива, если бы я задохнулся. Мне убивать хочется, Рифат. Резать всех, кровь пускать, чтоб не думать о ней…

ГЛАВА 6

Я испытала самое настоящее облегчение, когда оказалась в его седле. Я бы не поверила самой себе, что смогу об этом думать именно так. Но даже сейчас мне казалось, что я падаю с седла и я невольно прижималась к Аднану спиной. За какие-то пару часов я успела стереть ладони и их жгло перед появлением волдырей. Во рту так пересохло, что я не могла сглотнуть слюну. Когда я в очередной раз пошатнулась он стиснул меня сильно под ребрами и прижал к себе. Стало нечем дышать и страшно. Когда он проявлял внимание я вся внутренне сжималась и мне хотелось уменьшится в размерах. Стать маленькой и исчезнуть из поля его зрения.

Аднан склонился ко мне и сердце снова забилось быстрее. Уже привычная реакция на его близость. Как американские горки то ужас, то какое-то щемящее волнение.

— Не понравился мой подарок, Альшита?

Отвечать не хотелось. Мне вообще не хотелось делать рядом с ним вид, что ничего не произошло, и он может болтать со мной вот так запросто о своих подарках.

— Я не умею ездить верхом и не могу оценить подарок, который мне в тягость и причиняет боль.

Рука, сжимающая мое тело чуть дернулась.

— Ничего. Научишься ценить именно практичные подарки. У меня кочевой образ жизни, а ты будешь всегда рядом со мной. В Каире ты не останешься. Поэтому начинай привыкать к моему образу жизни иначе ты сломаешься и умрешь.

Сейчас я не знала, что лучше… несколько дней назад мне хотелось умереть, а сейчас… сейчас я надеялась, что рано или поздно мне удастся вырваться из его лап и сбежать. Повернул мое лицо к себе за скулы и его зеленые глаза вспыхнули тем самым блеском, который раньше отзывался во мне томлением, а теперь пугал меня. Он убрал руку, и я выпрямилась, стараясь держаться изо всех сил и избегать того чтобы прислоняться к нему.

А потом чуть не выскользнула с седла и схватилась руками за гриву его скакуна. От боли невольно застонала.

Аднан вдруг схватил меня за руку и разжал мои судорожно стиснутые пальцы. Несколько секунд смотрел на волдыри, потом приостановил коня, и я услышала треск материи и не успела опомниться, как он уже обматывал мои руки оторванной полоской ткани со своей джалабеи.

— Доедем до места назначения Икрам смажет волдыри.

Ладони араба нежно погладили мои руки, поднимаясь вверх и сжимая мои плечи. Неожиданная ласка, от которой почему-то не захотелось сжаться в невидимую маленькую точку. С нами поравнялся Рифат, натягивая поводья и бросая взгляд на руки Аднана поглаживающие мои запястья и тут же поднял голову и посмотрел на своего предводителя.

— Нас нагоняет отряд Раиса. Вначале думали, что это лазутчики Асада… но нет — это твой средний брат.

— А он что здесь делает? Разве этот прохвост не в Каире?

— Возможно, выехал к тебе навстречу.

— Вряд ли… скорее ему что-то надо. Что-то в обход отца. Он бы сюда просто так не приехал тем более у нас намечается семейный обед после моего возвращения.

Прикажи остановить отряд. Подождем его здесь.

* * *

Все время пока к нам приближалась кавалькада из нескольких всадников чьи кони поднимали облака пыли. Контрастируя черной одеждой с бледно-желтым песком. Он был везде разным иногда смешивался слоями самых разных оттенков от оранжевого до светло-желтого. Брат Аднана ехал впереди, гордо выпрямившись в седле с каким-то высокомерием во всем своем виде. Он направил коня прямо к нам, и я тут же опустила взгляд едва увидела, как тот бросил на меня любопытный, горящий взгляд и нагло усмехнулся.

— Твои люди великолепно берут след, не хуже натасканных псов. Странный путь ты выбрал, брат. Есть дорога покороче. Я ждал тебя именно там.

— И я тебя приветствую, Раис. Мне была удобна именно эта дорога. А ты я смотрю так соскучился, что решил выехать мне навстречу?

Я словно физически ощутила между ними сильнейшую неприязнь и напряжение. Словно встретились не близкие родственники, а враги.

— Конечно соскучился, брат. Мы тебя не видим по несколько месяцев. — он усмехнулся и широкие усы изогнулись над тонкими губами. У него было кругловатое лицо и плотное телосложение, а улыбка и выражение глаз скорее отталкивали, хотя он и пытался изобразить искренность.

— Да ладно. Еще б столько же не видели. Давай без лишних церемоний и лести. Ближе к делу. Что тебе нужно, Раис?

Раис бросил на меня взгляд прищуренных глаз, и я невольно прижалась спиной к груди Аднана, потому что его взгляд мне не понравился.

— Как интересно… а ведь и правда завел себе новую игрушку. Мне говорили, что мой брат умыкнул асадовскую шлюшку и оставил ее себе, а я не верил. Зачем Аднану нужны дешевенькие пользованные шармутки? Оказывается, это правда. Забавно. А она хорошенькая… могу понять. Еще не надоела?

Рука Аднана не просто сдавила меня, а с такой силой прижала к себе, что у меня захрустели кости.

— С каких пор тебя волнует кого я трахаю, Раис? Кажется, до сегодняшнего дня это ни в коей мере никого не касалось, как и мне никогда не было интересно где ты покупаешь себе совсем юных мальчиков и где их закапывают после твоих ночных развлечений? Кстати отец знает о твоих развлечениях или Назир все еще умудряется прикрывать твой зад и спасать твои яйца от праведного гнева нашего родителя?

Лицо Раиса вытянулось и челюсти с хрустом стиснулись. Казалось он проглотил только что камень.

— Это все грязные сплетни, а ты собираешь их даже в пустыне, как баба.

Я здесь не затем. Ты забрал девку Асада, а у нас с ним договор, что мы не трогаем его товар. Он пытается развязать войну и мешает нам с торговыми путями на севере. Ты всегда отличаешься от нас идиотскими выходками, на которые способен только ублюдок русской любовницы.

Аднан даже не пошевелился, а мне вдруг захотелось плюнуть в рожу этого придурка, который намеренно говорил всякие мерзкие гадости.

— Я мог бы высказаться нелестно о твоей матери и покрыть ее имя грязью, но в отличии от тебя я не воюю с именем женщины на губах.

— Само благородство. Посмотрите на него. Думаешь, что когда-нибудь сможешь занять такое же положение при отце, как и мы? Законнорожденные сыновья? Нет. Ты как был ничтожеством от русской, так и останешься им до конца дней твоих. Когда отца не станет мы может быть позволим тебе прислуживать нам, а скорей всего вышвырнем тебя из нашей семьи, как паршивую овцу.

Воздух вдруг начал нагреваться до состояния кипятка. Мне даже показалось, что он потрескивает. А еще мне вдруг захотелось выдернуть нож из-за пояса Аднана и вонзить в грудь этому ублюдку. Никогда не думала, что братья могут быть такими лютыми и непримиримыми врагами… я бы, наверное, так не смогла.

— Это все за чем ты пришел сюда, Раис? Если да — то убирайся к дьяволу иначе я заставлю тебя сожрать каждое сказанное слово вместе с твоими кишками.

— Асад требует вернуть ему его девку в обмен на это готов открыть нам северную дрогу.

Я затаила дыхание. Мне снова стало страшно. До дрожи во всем теле. Вспомнила фото… с Аббасом и содрогнулась вся.

— Я не собираюсь отдавать то что принадлежит мне. Пусть Асад ставит иные условия, и мы их рассмотрим. После того как я вернусь с Каира.

— То есть ты сейчас отказываешься от выгоднейшего предложения потому что хочешь трахать ее сам? Ее дырка стоит дороже торгового пути, за который мы проливаем кровь вот уже несколько лет?

— Если ты сейчас не прикусишь свой язык я его отрежу и затолкаю в твою проклятую гнилую глотку.

— Даже так? Готов воевать с братом, Аднан. Ничего себе какая золотая дырочка у этой сучки. Что ты готов рискнуть всем даже расположением отца? Я бы с довольствием сцепился с тобой и прирезал за то, что ты готов ради девки поступиться нашим благополучием.

— Я не собираюсь соглашаться на его условия. Завтра он захочет голову твою или отца. Мне вас тоже обменять на какие-либо блага для семьи и для народа? Я не собираюсь отдавать ему ни свою женщину, ничего из того, что принадлежит мне. Я отберу у него этот путь насильно если отец даст мне людей я просто уничтожу Асада.

Они оба молчали, и я слышала, как все еще потрескивают искры в воздухе. Мне вдруг стало страшно, что они сцепятся, что Аднан убьет своего родного брата из-за меня… внутри поднималась волна протеста. В эту секунду Раис вдруг подъехал еще ближе и неожиданно поднял мое лицо за подбородок и сдернул куфию с моих волос. В то же мгновение Аднан отшвырнул его руку, но тот успел вцепиться в меня отвратительно-оценивающим взглядом.

— Не солгали… ее волосы и правда, как снег в землях неверных. Неудивительно, что в тебе взыграла та же грязная кровь, что и в ней течет. Все-таки ты не чистокровен… ты помесь.

— Убирайся или я тебя разрежу на куски и закопаю так что никто не найдет.

— Не посмешь! Если отец узнает — он порежет на куски и тебя, и твою сучку белобрысую.

— Проверим? Тебе уже будет все равно!

Я понимала, что эта жуткая стычка между братьями происходит из-за меня.

— Найдешь себе новую игрушку? Их куча, Аднан? Не дури! Неужели мы будем драться из-за этой… Поедешь в Каир тебя Зарема утешит.

Значит вот как зовут его жену? Зарема… Красивое имя и она, наверное, очень красивая. Но мне сейчас было страшно, что они могут действительно напасть друг на друга.

— А что если… что если сделать вид, что меня ему возвращают и потом убить его?

Оба мужчины уставились на меня. Раис расхохотался, а Аднан чуть не сломал мне ребра.

— Твоя игрушка оказывается умеет разговаривать, умна и не воспитана. Еще не объездил ее как следует? Смеет открывать рот без твоего разрешения? Или именно это тебя и заводит?

Аднан со свистом выдохнул и мне показалось что я слышу, как он рычит, как внутри него нарастает рык.

— Убирайся. Я сам разберусь с Асадом. Твои предложения мне неинтересны. И скажи ублюдку, что обращаясь через тебя он ничего не добьется… и дело ведь не только в торговом пути. Он видать пообещал тебе партию свеженького мяска? Верно?

— Ты пожалеешь, что отказал мне, Аднан. Пожалеешь о каждом сказанном здесь слове и о клевете. Ты мне больше не брат!

— Я им и не был никогда.

Я смотрела вслед Раису и его людям… пока они быстро мчались в обратную сторону. И когда Аднан вдруг сдавил мне горло ладонью так, что я не смогла вздохнуть от неожиданности вскрикнула.

— Как ты смела рот открыть, а? Кто давал тебе право болтать без моего разрешения?

Развернул мое лицо к себе и прорычал:

— Еще раз влезешь — высеку! Поняла? Или так к Асаду своему захотела? М? Может все же водишь меня за нос?

Сдавил мои щеки и дернул еще ближе к себе.

— Узнаю, что солгала, узнаю хоть что-то о тебе и этом ублюдке — я тебе сердце вырежу. Поняла?

Кивнула и всхлипнула от боли на глаза слезы навернулись. А он вдруг неожиданно рывком на грудь к себе привлек и голову мою силой в себя вжал.

— Моя ты. Плевал я на них на всех. Моя и все.

И у меня вдруг сердце забилось с такой силой, что показалось я задохнусь, а его сердце сильно и гулко билось мне в висок.

ГЛАВА 7

Его тело пахло дымом, терпким кофе и сладким кальяном. И я не могла даже представить, что этот запах все еще мне безумно нравится и кожа у него горячая, как кипяток. Всего лишь несколько дней назад я млела и с ума сходила в его объятиях… а теперь боялась его рук как огня, потому что знала какую боль они умеют причинять.

Но это был странный жест, повергший меня в ступор, как и слова его, сказанные срывающимся голосом так не похожим на тот, которым он говорил со мной прежде. Не приказным, не властным, а каким-то отчаянным, с хрипотцой, словно он в этот момент потерял над собой контроль… но я все еще помнила, как этот же голос рычал у меня над ухом, пока он раздирал меня изнутри свой отвратительно жестокой похотью. Так что потом несколько дней мое собственное тело напоминало мне сплошной синяк, а там кровило и пекло. От одной мысли, что он снова попытается в меня войти все мышцы сводило судорогой.

И противоречием снова думать о том, что ибн Кадир не отдает меня Асаду, держит мертвой хваткой и я пока не знаю, что это значит, но скорей всего именно то, что и сказал его брат Раис — он не намерен расставаться со своей новой игрушкой, а я бы отдала все на свете, чтобы вернуться домой. Что угодно… я бы даже могла сбежать к Адасу или идти одна по пустыне, лишь бы ибн Кадир больше не насиловал мое тело. Он разворовал все мои представления о плотской любви и теперь каждое его прикосновение ассоциировалось только с пыткой, только с болью.

Но вопреки всем этим мыслям я податливо прижалась к его груди, не в силах сопротивляться невероятно приятному ощущению защищенности в его руках. Защищенности от всех, кроме него самого. Я вдруг, с каким-то острым неверием в собственные догадки, подумала, что бедуин и правда неравнодушен ко мне. И, наверное, это и есть мое проклятие, лучше бы ему было наплевать, лучше бы я ему не нравилась, и он не желал меня и не смотрел на меня с таким голодом от которого кровь стыла в венах. Аднан ибн Кадир сходит по мне с ума. Неожиданно эти мысли вызвали ворох мурашек, побежавший по коже мелкой россыпью и сердце опять забилось еще быстрее, когда его пальцы погрузились в мои волосы и с каким-то отчаяние зарылись в них сильно ероша и перебирая их.

Стало приятно… я всегда любила чтобы трогали мои волосы. А у него были очень умелые пальцы, он мог быть ласковым, когда хотел.

— Отвезу тебя в Каир, а потом вернусь отрежу ублюдку яйца, чтоб не смел зариться на то, что принадлежит мне.

— А если он тебя убьет?

Спросила неожиданно, скорее подумала вслух, и Аднан вдруг оторвал меня от своей груди внимательно всматриваясь в мои глаза.

— И что? Разве не этого ты хочешь? Или боишься, что когда меня не станет твоя участь станет еще более незавидной, чем со мной?

Несмотря на слова, которые он говорил его пальцы продолжали перебирать мои волосы, словно жили отдельной жизнью от этих пронзительно ярких глаз, выражения которых я начала бояться.

— А может быть еще хуже?

Теперь взгляд стал невыносимо острым, словно резал меня на куски.

— Может… Как здесь рядом со мной, так и не здесь. Но я бы не хотел, чтоб ты об этом узнала, Альшита.

— Почему? Разве тебе не все равно как умрет грязная, русская шармута?

Он прищурился и склонил голову к плечу, всматриваясь в мое лицо, словно считывая с него нечто неподвластное мне самой.

— Не все равно…, - костяшки пальцев прошлись по моей щеке очень мягко, — ты не умрешь пока я не позволю тебе умереть. И ты… ты не шармута.

Убрал прядь волос с моего лица назад, приглаживая волосы большой, широкой ладонью, на запястье звякнули металлические знаки, которые наверняка что-то означали.

— А кто я?

— Моя женщина…

Опустил взгляд к моим губам и еще нижу к моей груди и снова впился потемневшим взглядом мне в глаза. Лжец… какой же он лжец. У него уже есть его женщина. А может быть и сотни его женщин. И со своими женщинами не поступают как с вещами их не насилуют и рвут на части. Хотя, кто знает какова любовь в понимании этого зверя и знает ли он вообще, что это значит любить свою женщину.

— Я не чувствую себя твоей женщиной.

И ладонь на моих волосах ожила, стиснул волосы на затылке и приблизил мое лицо к своему.

— Что значит не чувствуешь себя моей женщиной? А кем чувствуешь?

— Твоей вещью, подстилкой шейха, развлечением… но не женщиной.

— А разве это не одно и тоже, Альшита? — Продолжая всматриваться в мои глаза и сильно удерживать за волосы.

— Самое страшное в том, что ты не видишь в этом различия. Ты можешь сколько угодно считать меня своей, но я ею не стану, пока сама не почувствую себя твоей… а я не твоя. И твой никогда…

Вскрикнула потому что его лицо скривилось, и он приподнял меня за волосы над седлом, притягивая к себе еще ближе, сжимая другой рукой за талию.

— Никогда не говори никогда. Станешь. много раз станешь. Бессчётное количество раз будешь моей вещью, подстилкой, развлечением и моей женщиной.

Почувствовала, как Аднан прижал меня сильнее и невольно воспротивилась, напряглась как струна, окаменела. Вдруг пришло в голову, что мы с ним вдвоем за барханами… и никто не посмеет ему помешать сделать здесь со мной что угодно.

Бедуин придавил к себе так, что больше не могла вздохнуть, заболели ребра и на глаза навернулись слезы. Сломал сопротивление моментально.

— Ты успела забыть самый главный урок, Альшита — быть покорной! — зарычал мне в лицо, и я отпрянула назад.

— Больно, — прошептала едва слышно, прикрывая веки.

— Неужели? — и жадно прижался губами к моей скуле, сжимая все так же затылок, впиваясь поцелуями-укусами в шею, в подбородок, в губы. И там, где его губы касаются меня кажется начинает гореть кожа. Хотел накрыть мой рот своим ртом, но я отпрянула, а он все равно притянул к себе и насильно обрушился на мои губы, вгрызаясь в них, терзая их своими губами, заглатывая мой язык и вбивая свой мне глубоко в рот. Потом оторвался от меня и прохрипел мне в лицо:

— Ты еще покричишь для меня, маленькая девочка-зима, сладко покричишь я тебе обещаю.

— От боли? — жалобно спросила я, чувствуя, как от ужаса слезы наворачиваются на глаза.

— Нет, не от боли….

— С тобой можно только так, — выплюнула ему в лицо, — потому что я не покорюсь тебе.

— Покоришься.

Прошипел так дико и яростно, что я содрогнулась всем телом. Смотрела в потемневшую зелень его адского взгляда и мне казалось, что там бушует ураган, неуправляемое страшное торнадо и я погибну в водовороте этого сумасшествия.

Аднан властно сжал мою грудь, и я дернулась всем телом… мое тело все еще болело после прошлого раза или мне так казалось от паники, которая накрывала как волной.

— А не покоришься я сломаю, Альшита… я раскрошу тебя… В зверя меня превращаешь.

Набросился ртом на мою грудь, впиваясь зубами и губами в сосок сквозь материю, кусая его и терзая. У меня из глаз потекли слезы… я чувствовала как рука бедуина скользнула по моему животу вниз, задирая джалабею вверх, проникая мне между ног. Судорожно стиснула его руку, но что я в сравнении с ним, отшвырнул ее и сжал мою плоть.

— Не надо…

А он не слышит, хаотично целует мое тело, сжимает его, словно с ума сошел от страсти, которая доводила меня сейчас до состояния истерики. Пальцы терли меня между ног, сжимали клитор, но только причиняли боль и там где он касался жгло и неприятно болело. Совсем не так как раньше, когда я отзывалась на каждую его ласку.

— Альшита… маленькая, такая моя маленькая девочка, я буду ласкать тебя… — неожиданно по-русски, накрывая мой рот своим, облизывая мои губы. Спустился ниже и попробовал войти в меня пальцами, а я сжалась вся еще сильнее и задрожала в приступе паники. Резкий толчок и сухая плоть отреагировала жжением, я заплакала уже в голос, и пытка тут же кончилась. Зажмурила глаза, чтобы не смотреть на него и только тихо повторяла «не надо… прошу тебя не надо… я не хочу… не хочу тебя… не надо».

— Кооосс оммак…

Яростным рыком и сжал мое лицо, разворачивая к себе.

— Посмотри на меня. Открой глаза.

Я медленно приподняла веки и сквозь слезы увидела его осунувшееся побледневшее лицо.

— Ты покоришься мне или больно будет всегда. Я все равно буду брать тебя, когда захочу. Смирись с этим даже если я тебе противен.

Расправил на мне одежду и развернул коня, видимо догонять отряд.

За барханами, о которых говорил Рифат нас ждали несколько джипов. Я даже глазам своим не поверила, когда поняла, что мы сейчас спустимся с лошадей и наконец-то хоть в чем-то приблизимся к цивилизации. Нас встретили люди в совершенно обычной одежде. Я бы сказала совсем не подходящей для пустыни. Аднан спешился и поспешил навстречу совершенно лысому мужчине в элегантном костюме соломенного цвета. Они несколько раз обнялись. Еще один верный пес ибн Кадира. Можно подумать он действительно какой-то шейх или султан. Они несколько минут о чем-то говорили. Потом Аднан вернулся ко мне и помог слезть с коня. Лысый внимательно на меня смотрел, чуть сузив черные глаза. Мне от этого взгляда стало не по себе создалось впечатление, что меня сканируют и оценивают заодно. Он что-то сказал Аднану и я не смогла разобрать, тот усмехнулся м взял меня за руку. Взгляд лысого тут же скользнул к нашим ладоням и снова на меня. Аднан повел меня за собой в джип и когда я села сзади на мягкое кожаное сидение и почувствовала прохладное дуновение воздуха из кондиционера — это было сродни экстазу.

— Рамиль будет отвечать за твою безопасность, когда меня не будет рядом.

Он все еще не выпустил мою руку, а я пока не торопилась ее освободить.

— Мне все равно если честно.

Хотелось нагло спросить кто отвечает за безопасность его жены, но я прикусила язык.

— Просто чтоб ты знала. Этот человек будет рядом с тобой почти постоянно.

Где Амина?

— Она во второй машине. Если я пообещал, значит слово свое сдержу. Сейчас мы едем не в Каир, а небольшой город под ним. Остановимся в гостинице мне предстоит несколько важных встреч. Тебя переоденут, сменят прическу. Каир — это не пустыня и ты будешь выглядеть иначе.

Я на него не смотрела, но внимательно слушала. Стало смешно. Игрушку надо вымыть и причесать чтобы можно было кому-то показать.

— А сейчас я так плохо выгляжу?

Он вдруг расхохотался, и я от неожиданности повернула голову. Смех совершенно преображал его лицо. Оно становилось красивым совсем иной красотой. Человеческой, настоящей, с ним ряжом становилось уютно, а еще по-прежнему хотелось зажмуриться от его красоты.

— Настоящая маленькая женщина. Ты выглядишь, как бедуинка в негативе, — и снова расхохотался, а я выдернула руку из его пальцев. — не мытая, чумазая бедуинка от которой пахнет потом, солью, песками и лошадьми.

Я смотрела на него и чувствовала, как ужасно хочется влепить пощечину, чтоб не насмехался надо мной. Наверняка я не так красива, как его арабская жена, но я не позволю над собой насмехаться.

— Женщина всегда является отражением своего мужчины. Как он к ней относится так она и выглядит.

Аднан перестал смеяться и взял меня за подбородок.

— Ты женщина бедуина, Альшита. Человека из пустыни чья жизнь проходит в песках и вместо крыши у меня небо над головой. И если поставить в ряд всех самых красивых бедуинских женщин ты затмишь их своей красотой. Точно так же будет и здесь… Только в Каире я больше не пустынный шакал, а сын уважаемого и известного человека и здесь ты будешь выглядеть так, как я посчитаю нужным. — а потом склонился ко мне и прошептал, — Ты будешь самая красивая везде, Альшита… куда тебя не приведи и во что не одень — ты сведешь с ума любого мужчину. А я убью каждого из них. Ты принадлежишь только одному безумцу.

Наклонился ко мне так низко, что его дыхание обожгло мне лицо, но я резко отпрянула назад и отвернулась к окну и тут же глазам своим не поверила. За то короткое время, что мы говорили пески сменились трассой и мелькающими вдоль дороги деревьями, конечно не лесом, а пальмами, но все же это уже напоминало цивилизацию. Мимо нас проезжали другие автомобили по радио у водителя что-то говорили на арабском. Мы даже проехали несколько домов. Больше мы не разговаривали. Пока не приехали к отелю.

Когда я вышла из машины мне не верилось, что всего лишь каких-то пару часов назад я вообще не думала, что цивилизация настолько близко и что я когда-либо ее увижу. И сейчас мне хотелось целовать асфальт и вопить от восторга. Где-то в сердце вспыхнула надежда… надежда, что отсюда можно попытаться сбежать домой. Потому что здесь. Вокруг меня люди. Обыкновенные, нормальные люди в одежде, с сотовыми телефонами, с сумками и портфелями. Божееее я больше не в варварской пустыне среди первобытного племени.

Но я зря радовалась. Когда мы вошли в трехэтажное белоснежное здание на меня даже никто не взглянул, словно я это пустое место. Зато все они расшаркивались перед ибн Кадиром. Чуть ли не ковриками к его ногам падали и стелились.

— Идемте со мной. Я отведу вас в ваши апартаменты.

Услышала чей-то голос и обернулась рядом стояла девушка видимо работник гостиницы с лейбом на светло-сиреневой кофте и таком же хиджабе. Я слегка кивнула и последовала за ней. С некоей завистью глядя на ее красивую походку, которой совершенно не мешала длинная в пол юбка. Я же до сих пор путалась в джалабее и мне нужно было ее приподнимать, чтоб более или менее нормально двигаться. Пока мы шли я осматривала узорчатые стены и мраморные ступени. Красиво. Даже очень.

Девушка открыла передо мной дверь и впустила меня в комнату.

— Располагайтесь. Здесь есть все необходимое для вас и много чего другого. Возле зеркала есть кнопка со звонком, если вам что-то потребуется зовите.

Я рассеянно ей кивнула и обрадовалась, когда захлопнулась дверь, а потом вздрогнула, когда в ней повернули ключ снаружи. Вот так вот. Ты всего лишь рабыня, Настя. Не обольщайся. Никто не даст тебе почувствовать свободу ты снова в плену. Только декорации поменялись.

Я осмотрелась по сторонам и застонала вслух от дикого восторга. Я наконец-то в здании. В нормальном здании с нормальными стенами, с красивейшей мебелью в восточном стиле, и с коврами под грязными ногами. Первое, что я сделала это бросилась искать ванную и туалет. Наверное, я закричала вслух. Я орала и верезжала, как нененормальная. Потом я стала под струи воды и замлела от наслаждения. Я просто стонала от него вслух. Это было счастье. Нет, это было круче любого счастья. Это было нечто невообразимое. И шампунь, и мыло, и мочалка. О Божеее, как мало надо человеку для счастья. Не знаю сколько времени я там провела. Но выходить из-под воды не хотелось. А когда вышла мне казалось я теперь совсем другой человек, я заново родилась.

В глаза тут же бросилось множество картонных коробок с бирками от магазинов. Некоторые стояли друг на дружке, с некоторых были сняты крышки. Когда я вдруг поняла, что все это вещи мне стало не по себе. Но любопытство взяло верх и шлепая босыми ногами, кутаясь в гостиничных халат и непривычно ежась от прохлады я подошла к этим коробкам. Я не разбиралась в египетской моде, я и в нашей особо не разбиралась, но я интуитивно понимала, что вещи, которые лежат здесь стоят целого состояния. Я потрогала руками ткани, любуясь нежностью цветов и сочетанием рисунков на ткани. В других коробках обувь, на столе шкатулка и в ней бархатные коробочки, открыв одну из них я тут же ее закрыла и положила обратно. С ума сойти. Это все мне? Аднан выбирал для меня одежду заранее, когда он успел отдать приказ. Ведь мы ехали всего лишь несколько часов. И я не слышала, чтоб он говорил по сотовому. Впрочем, он наверняка дал указание Лысому и тот обо всем позаботился.

Я переоделась очень быстро. Нет, не выбирала. Надела первый попавшийся наряд. Блузку с длинными тонкими рукавами и длинную юбку светло-голубого цвета. Я не привыкла долго думать и выбирать. У себя на Родине я была далека от флирта. На меня и так всегда пялились, и я старалась выглядеть как можно незаметнее. Да и сейчас мне было все равно… больше всего сводило с ума прикосновение чистого нижнего белья к телу. Это было непередаваемо.

— Женщина Аднана ибн Кадира.

От неожиданности я чуть на закричала и даже задохнулась. Он стоял позади меня тот самый лысый мужчина, с которым встретился Аднан и назвал его Рамилем.

— Я не слышала, как вы вошли.

— Конечно не слышала. Ты ведь рассматривала подарки своего Господина. Как и любая другая особа женского пола.

— Вы назвали меня женщиной Аднана, но это все же неправильное определение. Я думаю вы знаете кто я ему на самом деле.

— Если я говорю, что ты его женщина — значит так и есть. Я никогда не бросаюсь словами. Меня зовут Рамиль. Я начальник твоей охраны. Я тот кому ты звонишь, пишешь по любому поводу и в любое время суток.

Мне вдруг стало смешно, и я не удержалась.

— Любимый евнух султана? А где же сам гарем?

Рамиль усмехнулся, но в глазах улыбки не появилось.

— Можно сказать и так, а гарем скоро увидишь, всему свое время. И еще… запомни одну весьма важную вещь — женская власть над мужчиной очень и очень хрупкая. Сегодня она есть, а завтра она есть у другой. Мужчины любят менять свои игрушки и отбирать у них то, что им казалось незыблемым. Не стоит портить отношение с теми, кто мог бы помочь эту власть удержать в своих руках…

И наши взгляды встретились. От чего мне стало совсем не по себе и по коже пробежались мурашки.

ГЛАВА 8

Рамиль продолжал пристально смотреть мне в глаза, а потом улыбнулся и его взгляд потеплел. Мне показалось что это произошло слишком быстро и даже в воздухе завоняло фальшью. Он походил на хитрую лису, очень хитрую и опасную. Льстивую, умную и невероятно подлую.

— Твой господин настолько щедр с тобой, что я диву даюсь всей той роскоши, что вижу здесь. Ни одна его женщина не получала настолько дорогих подарков. Надеюсь ты отблагодаришь его так же щедро.

Может быть будь я из их мира я бы порадовалась, но меня передернуло от этих слов и от сравнения с другими. А еще от благодарности, которую я якобы обязана высказать за все то, что с удовольствием променяла бы на свободу.

— Великая честь получать подарки больше, чем другие девки вашего господина. Я не продаюсь и мне не нужны все эти тряпки. Пусть все это унесут я ничего не возьму. Только один наряд… могла бы ходила б голой.

Улыбка пропала мгновенно и глаза сверкнули яростью.

— Если ты всегда настолько дерзкая я не пойму, как до сих пор у тебя есть язык. Унести подарки? Это оскорбит Аднана. Это унизит его в глазах его людей. Ты в своем уме, женщина или твои мозги расплавились в пустыне? Никогда не видел таких строптивых. Лет пятьдесят назад ты б получила за это десять плетей.

— Я бы не удивилась, если бы получила их и сейчас. Думаешь для меня это важно? Все вот это, — я обвела рукой комнату, — золотая клетка, я здесь не по доброй воле, я не одна из женщин твоего господина я рабыня, я вещь, я насильно взятая в плен. Я мечтаю лишь сбежать отсюда и сбегу рано или поздно!

На него моя речь не воспроизвела ни малейшего впечатления. Он просто пожал плечами подошел к столу и налил из хрустального графина воду в стакан. Сделал несколько глотков и поставил на место.

— Вот и считай, что тебе несказанно повезло. Других, таких как ты, давно отымели во все отверстия и бросили подыхать в борделях Каира или продали в бедуинские деревни на всеобщее пользование. А ты смеешь еще быть недовольной? А насчет побега… ты знаешь к чему приравнивается побег у нас? И что тебя за это ждет знаешь?

— Знаю. И до сих пор не верю, что попала к варварам, где о человечности никогда не слышали и где царят первобытные обычаи! Где несчастных женщин забивают насмерть… так не поступают даже с животными.

Рамиль пристально на меня посмотрел:

— Что ты знаешь о нас, девочка? Как ты можешь судить о нем только с высоты своего узкого мирка за рамки которого ты никогда не выходила. Хочешь я расскажу тебе кто ты? Я ведь таких сотнями перевидел если не тысячами. Ты заурядная серая мышь среди своих, твоя семья с трудом сводила концы с концами. Лучшее, что тебя ждало это свадьба с каким-то никчемным неудачником, вроде тебя, неумеющим зарабатывать деньги так же как и твоя семья. И не спорь ты бы выбрала тот же тип. Это элементарная психология. Ты нарожала бы детей, он бы в лучшем случае пил по выходным, а худшем колотил бы тебя и не просыхал от водки или валяся на диване с отросшим брюхом пока ты вкалываешь. К старости у тебя б не было даже на кусок хлеба.

— Это ты судишь о нас с высоты твоего узкого жестокого мирка. Наши женщины свободны, а мужчины уважают их чувства и решения… и не бьют их камнями, не насилуют, не покупают!

— Ну да у вас ведь нет проституции… а кто тебя продал Аднану? Разве это был араб? Женщин наказывают за измену, за разврат и мерзости.

— Наказывайте мужчин, а не женщин. Они слишком слабы…

— А слабость женщины оправдывает то, что она раздвигает ноги перед другим мужчиной, позоря своего мужа.

— Который потом жестоко мстит за свою несостоятельность. Женщина не станет изменять просто так. Возможно мужчина отвратительный муж и любовник.

Рамиль расхохотался.

— Интересно что сказал бы по этому поводу Аднан.

— А твой господин настоящий монстр и лютое чудовище. Он эти законы поддерживает лично!

— О, да, ибн Кадир настоящее чудовище. Ты совершенно права. Но ты бы, наверное, удивилась узнав, что он пощадил одну маленькую русскую шармутку, взял ее к себе, одел, обул, закрыл собой, когда ее чуть не убили, пощадил, когда должен был казнить самой жуткой казнью и объявил своей женщиной. Может я что-то упустил?

Я повернулась и удивленно посмотрела на Рамиля.

— Что такое? Ты удивлена? Я все и всегда знаю. Это моя прямая обязанность за незнание я могу лишиться головы. Так во я не помню, чтоб Аднан ибн Кадир до тебя, был столь милостив к кому-то и щедр. А ты — глупая женщина, которая не осознает своей власти, не осознает возможностей и желает смерти. Все твое племя такое? Или ты одна настолько одаренная? Вечером ты поедешь вместе с господином на праздник в честь его возвращения. А утром я повезу тебя в Каир в твой новый дом.

Он пошел к двери, а потом обернулся и тихо сказал.

— У тебя есть время подумать, Снежная королева, ты можешь править его сердцем, а можешь превратиться в лужу грязи и выбирать только тебе… не разочаруй меня. И… переоденься. Надень темно-синее с серебром. Тебе больше подойдет. И волосы не собирай.

Когда он вышел, я облокотилась обеими руками на стол и склонила голову… Я знала, что он прав. Но это ничего не меняло. Я по-прежнему не могла смириться с неволей, не могла принять, что я не принадлежу себе и что кто-то распоряжается моей жизнью на свое усмотрение.

Подошла к зеркалу и посмотрела на свое платье… потом повернула голову и поискала взглядом тот наряд, о котором говорил Рамиль. Заметила его сразу же. Он сверкал серебристыми стразами. Длинное вечернее платье… весьма своеобразное и на вид очень закрытое. Но это было лишь видимостью потому что, когда я его надела оно облепило мое тело как вторая кожа и лишь у колен расходилось пышными фалдами к полу. Ни одного разреза, высокое декольте и в то же время грудь четко обрисована тонкой тянущейся материей с блестками. Да, «евнух» был прав и мне действительно синий подходил намного больше. Я сама засмотрелась, невольно повернулась боком, потом другим. Приподняла руками волосы, отпустила, позволив им рассыпаться по плечам. Разве это я там в зеркале?

— Если вырубить весь свет во Вселенной твои волосы будут сверкать как солнце и освещать все вокруг.

Вздрогнула от неожиданности и замерла, увидев позади себя Аднана. Он смотрел на меня горящим взглядом от которого по коже пошли мурашки и гладил мои волосы едва касаясь их ладонями, потом убрал их с моего плеча и на мотал локон на палец, поднес к лицу.

— Наденешь платок. Не хочу, чтоб мои гости ослепли… или пусть слепнут от зависти. Я пока не решил.

И криво усмехнулся разглядывая меня с ног до головы.

— Платье Рамиль выбрал?

Я кивнула, не понимая ему нравится или нет.

— Ты в нем как голая…

Развернулась и дерзко спросила.

— Раздеться, надеть другое? Может паранджу? Или не пойти? Последнее мне нравится больше всего. И зачем платок ты можешь их обрезать или перекрасить. Я же твоя вещь.

Прищурился и продолжил гладить мои волосы.

— Они слишком красивые чтоб их обрезать, я с ума схожу от них… и не хочу чтоб их видели другие. Не хочу, чтоб трогали тебя глазами.

Зеленые глаза бедуина потемнели на несколько тонов и блестели голодным блеском, который всегда меня пугал. Он протянул руку к столу и взял с него бархатную коробочку, раскрыл ее и развернув меня снова к зеркалу, приложил мне на грудь ожерелье из белого золота с синими камнями в форме цветов. Щелкнул застежкой. Склонился к моим ушам и хмыкнул — у меня оказались не проколоты уши. Да, мне нельзя у меня аллергия на металл, а дорогое белое золото мои родители не могли себе позволить. Вспомнились разглагольствования Рамиля и на глаза навернулись слезы. Мы не жалкие, не нищие. Просто нам не повезло родиться с миллионами! Почему-то от этих мыслей взяла злость.

— Я распоряжусь проколоть тебе уши до приема, чтоб надела мой подарок. — погладил мочку уха, потер пальцами это было приятно, но я все же увернулась, — Мне хочется украшать тебя … и в тоже время натянуть на тебя мешок, чтоб никто не видел насколько ты красивая, Альшита. Ты делаешь из меня безумца… я сам себя боюсь.

А я боялась его таким, мне казалось, что эта страсть делает из него психопата и он снова причинит мне боль.

— Я могу причинить тебе адскую боль, Альшита и не хочу этого… Я зверею, когда представляю тебя с другим мужчиной.

Он словно прочел мои мысли, и я невольно вздрогнула. Этот мужчина пробуждал во мне самые противоречивые эмоции, самые острые, страшные и в тоже время невероятные. Рядом с ним я словно находилась на краю пропасти и лишь он мог толкнуть меня вниз или удержать… а может быть толкнуть, а потом поймать на лету.

Я осмелилась посмотреть ему в лицо через зеркало и …уже в который раз удивилась собственным эмоциям, когда вижу его глаза такие светлые, такие необычные, насыщенный, особенно в сочетании с темной кожей и черными волосами меня постоянно бросает в дрожь от этой невероятной дикой красоты. Только сейчас я обратила внимание, что на нем совсем другая одежда. Обычная современная и …он в ней настолько шикарно выглядит, что дух захватывает. И в то же время внутри поднимается волна сумасшедшего протеста — ведь я его ненавижу. Я его боюсь. этот мужчина причинил мне боль, он унизил меня и продолжает это делать. Щелчок пальцами, и я впаду в немилость и вот этот красавец отправит меня подыхать в пески. Но как же ему идет белая модная рубашка, расстегнутая на несколько пуговиц на груди и джинсы, небрежная прическа и золотая цепочка поблескивающая на очень темной кожей.

Аднан вдруг взял меня за подбородок, а я вздрогнула, и он тут же убрал руку. Несколько секунд смотрел мне в глаза и светлые радужки медленно темнели.

— Когда ты так делаешь мне хочется тебя задушить, Альшита. Сжать твою шею пальцами и раздробить твои позвонки. Вот этот страх в твоих глазах он пробуждает во мне нечто липкое и черное, ты пробуждаешь это во мне. Рано или поздно оно сожрет нас обоих, и я сделаю тебе очень больно.

Я в этом совершенно не сомневалась. Рано или поздно он снова причинит мне страдания. Все вот это затишье временное и зыбкое.

Густые брови Аднана сошлись на переносице и он провел по моему лицу костяшками пальцев с толстыми кольцами.

— Такая нежная кожа, шелковая, тонкая. Хочется ласкать… трогать… вдыхать.

Я вся внутренне напряглась, увидела, как его взгляд спустился по моей шее к груди и глаза стали почти черными. Мое дыхание слегка участилось, а властные руки исследовали мои скулы, погладили шею, плечи.

— Сегодня ночью я хочу покорности, Альшита. А ты решай чего хочешь ты: боли или …

Он хотел сказать наслаждения, но не сказал. Полоснул меня взглядом так, что казалось порезал до костей и вышел из моей комнаты.

«Сегодня ночью…» Божеее, пусть эта проклятая ночь никогда не наступит.

Рамиль вел машину лично. Я потом поняла, что он многое делал лично и это внушало уважение и страх. Он страшный человек и Аднан ему очень доверяет. Автомобилем он управлял уверенно, не спеша, смотрел на дорогу и слушал классическую музыку. Я его сейчас особо не интересовала. Зато меня интересовали пейзажи города, улицы и люди, которых я видела там. Запомнить дорогу я пока не могла, но позже я начну запоминать. У меня очень хорошая память. Когда мы приехали он помог мне выйти наружу и вдруг наклонился к моему уху:

— Постарайся держаться в тени и привлекать поменьше внимания… особенно не стоит сейчас попадаться на глаза его жене. Всегда делай что я говорю и все будет хорошо. Запомни это раз и навсегда — слушаться Рамиля.

Мы оказались возле огромного здания с белыми колоннами. Внутри играла музыка, двор был ярко освещен разноцветными огнями и даже издалека сверкала вода в бассейне. Повсюду били фонтаны. Я глазам своим не поверила, когда увидела дорогие машины, людей в шикарной одежде, женщин в сверкающих нарядах. Не просто цивилизация, а все сливки общества. Теперь я безропотно шла за евнухом (мне понравилось его так называть пусть про себя, но все же приятно) и на меня оглядывались мужчины и женщины. Это любопытство сильно раздражало, нервировало. И я знала почему они смотрят — это проклятые волосы. Они привлекают внимание своей неестественной белизной. Сейчас я их ненавидела больше чем когда-либо. Мне захотелось спрятаться. Исчезнуть. Стать очень маленькой и слиться с полом. Но вместо этого я гордо выпрямила спину и вздернула подбородок. Пусть смотрят. Я и вида не подам насколько мне страшно. И насколько я вся напряжена, ощущая их враждебность и презрение.

Официанты разносили подносы с закусками и разными напитками. Я постаралась скрыться за толпой, затеряться за фонтанами и клумбами и в то же время не терять из вида никого из них, а также хорошо освещенный двор.

Внезапно пронесся какой-то ропот, а потом все стихли и повернули головы в сторону дорожки у самой кромки воды. Я вся напряглась увидев, как по ней идет Аднан вместе с какой-то женщиной. Совсем другой Аднан, таким я никогда его не знала. Не дикарь ни в одном его движении нет первобытной резкости и дикости. Идет как светский тигр, вальяжно, гордо, лениво осматриваясь вокруг. На нем светлый костюм, расстегнутый жакет и под ним черная рубашка с распахнутым воротом. Чисто выбрит и мне от чего-то кажется, что его кожа пахнет парфюмом с сумасшедшим запахом, от которого все тело должно покрыться мурашками. Сейчас он казался мне моложе и совсем не таким как там в пустыне… Если бы я увидела его на улице я бы, наверное, приоткрыла рот и была не в силах сделать ни одного вздоха. Такие красивые мужчины бывают только в кино или на обложках журналов… Впрочем, как и такие красивые женщины. Но Аднан не смотрел на свою спутницу, он кого-то выискивал в толпе и когда выхватил цепким взглядом меня, то его глаза сверкнули, и он усмехнулся.

Женщина рядом с ним победоносно улыбалась, словно всем своим видом показывая кому принадлежит этот мужчина. И у меня онемело все в груди, я не могла оторвать от нее взгляда… да, я думала, что его жена должно быть красива, но я и предположить не могла насколько. Такая яркая, экзотическая красота, бросающаяся в глаза. Жгучая брюнетка, длинные локоны вились ниже ее колен, с темными влажными глазами и тонкими чертами лица. Она мне напоминала пантеру. Каждое движение томное, сексуальное, и наряд на первый взгляд скромный и в то же время подчеркивающий все ее достоинства ослепляющий перламутровой белизной. Она шла рядом с ним как королева… а мне вдруг захотелось исчезнуть Я показалась себе жалкой и убогой. Вот где истинная власть. Она в руках у этой женщины, а я скоротечна так же, как и капля дождя упавшая на асфальт.

Аднан и его жена прошли мимо меня, и я почувствовала, как у меня пересохло в горле, стало больно в груди так словно меня туда ударили. Я никогда не испытывала ничего подобного. Это было невероятно больно… видеть его с другой, имеющей на него все права.

— Вывел змеюку в свет. Давно я не видела ее на людях то ли она сидела плела свою паутину или сцеживала яд, то ли ее не брали на люди. Явилась… а я рассчитывала, что он будет сегодня один и возможно увезет меня как в прошлый раз в отель… ммм… я изголодалась по его дикой страсти.

Они говорили по-арабски. Стояли рядом со мной и наверное думали, что я их не понимаю. Не долго длилась моя радость, что никто из них не оборачивался на меня, мне нравилось стоять в тени и не привлекать больше внимание. Саднящее чувство в груди не прекращалось теперь мне хотелось пнуть в спину эту девку, которая явно говорила об Аднане. С придыханием и истомой… конечно, ведь ее, наверное, он не брал силой как меня.

— Размечталась. Он никогда не берет никого по два раза. Радуйся, что тебе хоть один раз перепало. Неет, сегодня гадюка заполучит его в свою постель. Как он не видит какая она подлая тварь? Интересно он знает о ее выходках.

— Мужчинам нет дела до женских выходок. А ты вообще никто. Вдовушка на которой никто так и не женился потому что знают, что слаба на передок.

— Заткнись, с тобой он вообще никогда не был, даже не смотрел в твою сторону.

— Ничего, зато мне не грозит быть отравленной, зарезанной или облитой кислотой, и ты радуйся, что про тебя не узнали.

— Ты просто завистливая ведьма, Фати, Аднан страстный любовник, горячий до безумия… когда он брал меня с этим не сравниться ничто. Ничто не дарит такого наслаждения как толчки его огромной плрти внутри моего тела… ммммм.

Вся краска прилила к щекам и мне захотелось закрыть уши руками, а еще больше хотелось толкнуть ее в спину, чтоб свалилась в бассейн. Это невыносимо слушать как он трахает своих любовниц.

— Я слышала Аднан привез из поездки женщину. Русскую блондинку. Говорят, он не расставался с ней ни на секунду, подарил ей жеребца и кучу драгоценностей.

— Тоже мне удивила. У Аднана сотни любовниц одной больше, одной меньше. Вышвырнет ее или подарит кому-то из братьев или друзей.

Мне показалось, что ненависть вибрирует в самом воздухе, он пропитался ею насквозь. Словно каждая молекула стала ядовитой. Я словно в серпентарии и вокруг одни враги. И это страшно… намного страшнее чем там в пустыне, где все было честным и на виду. Повсюду шипящие змеи… рано или поздно они заметят меня и сожрут.

— Вот она стоит рядом с нами. Белая как моль. Словно мелом измазанная. Интересно чем она красит волосы что они такие белые.

— Фу. Это мертвый цвет. Все эти блондинки холодные в постели и быстро надоедают.

— Не знаю… посмотри, как он на нее смотрит. Ты только глянь. Уже несколько минут глаз не сводит, а эта пигалица что-то рассматривает в толпе.

— Зачем он привел ее сюда? Разве она его официальная любовница? Она же просто купленная вещь. Русская шармута которых возят сюда сутенеры. Что она делает среди честных женщин?

— Так решил ибн Кадир, а значит у нее есть все права находиться там, где он захотел.

— Сучка… белобрысая дрянь. Теперь придется делить его с обеими. Я надеюсь Зарема быстро с ней разберется.

Две змеи думают, что я не понимаю… и я продолжаю делать вид что не понимаю, чтоб дослушать их беседу до конца.

— Опять смотрит на нее. Я раньше не видела чтоб он на кого-то так смотрел.

— Мужики всегда так смотрят на женщин. Не преувеличивай ничего особенного в ней нет.

Я медленно повернула голову в сторону большого фонтана — Аднан смотрел на меня, его глаза влажно поблескивали. Я помнила этот взгляд… тогда, когда он увидел меня полуголой в своем шатре… смотрел точно так же. Проклятое платье, в котором я выгляжу скорее раздетой, чем одетой. Взгляд бедуина стал невыносимо тяжелым, его ноздри трепетали, а на скулах играли желваки.

«Сегодня ночью»…, а потом лезвием по нервам — ничего не будет он к жене своей пойдет. И пусть идет. Главное чтоб не ко мне.

И в этот момент я вздрогнула — Зарема тоже смотрела прямо на меня и ее взгляд казалось прожигал меня насквозь. Она прищурилась и стиснула челюсти, потом погладила руку Аднана, стараясь привлечь его внимание. И я вдруг вспомнила как евнух говорил, чтоб я держалась в тени и постаралась чтоб раньше времени жена Аднана меня не заметила.

Рамиль прервал тишину и постучал чайной ложкой по хрустальному бокалу каким-то напитком.

— Внимание дамы и господа, сегодня в честь возвращения, нашего любимого Аднана мы приготовили невероятное зрелище. Настоящие бои без правил все как вы любите, все как мы умеем. Сегодня состязаться будут только самые лучшие, самые сильные и бесстрашные.

Вначале я не поняла, о чем он говорит, пока не увидела полураздетых мужчин, переминающихся с ноги на ногу, лоснящихся от какой-то смазки на коже.

— Они будут драться не на жизнь, а на смерть за невероятный приз, который пожаловала им жена Аднана несравненная и прекрасная Зарема. Они сразятся за ее перстень ценой в один миллион долларов.

Толпа завопила, загудела, а я ушам своим не поверила, что слышу это на самом деле — драться за деньги здесь? Сейчас? Это какой-то абсурд. Этого не может происходить на самом деле. Богатые ублюдки, развлекающиеся кровопролитием. Я посмотрела на Аднана, он как раз что-то говорил своей жене, она улыбалась, но ее глаза казались были способны превратить здесь все в пепел.

— Я говорил тебе не попадаться ей на глаза. Трудно было стоять сзади и не высовываться?

Он как всегда явился из ниоткуда.

— Тогда увези меня отсюда.

— Все. Поздно бежать. Теперь просто находись рядом со мной.

— Почему я должна ее бояться?

— Не должна, но надо бы. Если хочешь жить.

Я усмехнулась можно подумать, что без Заремы это местечко вдруг сталр бы райским.

— Там на самом деле будут драться насмерть?

— Конечно. Это любимое подпольное развлечение здешней богемы. Посмотреть, как кто-то вспарывает другому брюхо.

— А полиция?

— Ты правда считаешь, что одну из самых богатых семей Каира будет донимать полиция? Более того — видишь вон того толстяка в белой рубашке, с длинными усами?

Я кивнула и судорожно выдохнула.

— Это министр внутренних дел. Так кажется у вас это называется.

— Я не хочу на это смотреть.

— Ты не можешь уйти. Аднан хочет, чтоб ты была здесь.

— Меня стошнит если они начнут бить друг друга…

— Я принесу тебе пакет.

Это прозвучало забавно… если бы мне не было так страшно и дико. Я никогда не думала что такое может происходить на самом деле.

ГЛАВА 9

Это было не для моих нервов… Вот это все развлечение, которое на самом деле очень быстро превратилось в кровавую бойню. Больше похожее на фильм ужасов о пиршестве психопатов. Не просто бой, а драка с натасканными, озверевшими псами… И я не знала что меня больше сводит с ума человеческие крики или собачий рык, а потом визг животной боли. Жестокость этого мира не знала границ… или я просто никогда раньше не соприкасалась с жестокостью.

Я никогда не стала бы смотреть на это добровольно. Я не выносила чью-то боль, для меня это было настолько мучительно, что казалось, что я сама умираю. Боль наполняла меня всю до краев, и крики толпы с рычанием и криками тех, кто ради денег резал друг друга, заливая кровью вымощенный мраморными плитами двор, эти крики заставляли меня прижимать руки к горлу чтобы не исторгнуть содержимое желудка. Я видела лица, искаженные мукой, открытые перекошенные рты, гримасы ужаса. Животная боль, неконтролируемая агония безобразной жестокости она передавалась мне, пульсировала в затылке. Я прислонилась лбом к столбу, чтобы не видеть, как один из бойцов ломает кости другому, но я слышала отвратительный хруст. Мне нужно было уйти. Немедленно покинуть это мерзкое место, нет, здесь нет никакой цивилизации — это те же варвары только одеты по-другому. Я быстро пошла куда-то вглубь парка, куда-то подальше от всего этого, чтоб не видеть и не слышать, но оно все равно стояло у меня перед глазами, все эти картинки бойни, бросающихся на людей оскаленных псов, чавканье клыков и хруст, все это вызывало приступы тошноты, как и всегда от вида крови и боли.

Внезапно кто-то подхватил меня под руки и потащил в сторону.

— В чем дело? Ты куда собралась? Что ты себе позволяешь? Как ты смела демонстративно уйти?

Я обернулась и сквозь слезы увидела лицо Рамиля. В тот же момент, теперь вдалеке, снова раздались крики, вой толпы, и до меня донесся запах гари и паленого мяса. Меня затошнило и вызвало спазм в желудке. Я даже думать не хотела о том, что там может происходить.

— Смотри на меня — больше никогда не смей этого делать. Не смей куда-то уходить пока он тебе не позволил. Ты обязана выстоять до конца, если ты пришла на празднество. Уйти — значит высказать неуважение и хозяевам дома, и своему господину. Ищи в боли наслаждение, Альшита, иначе ты погибнешь. Прислушайся к моим советам… отключи свои эмоции и начни поступать правильно. Этот мир тебя сожрет если ты не начнешь жрать его!

Я отрицательно качнула головой:

— Не могу на это смотреть… вы не люди… это ненормально получать удовольствие от чьей-то боли, — едва шевеля дрожащими губами произнесла я. — не нормально желать кого-то сожрать. Я желаю стать свободной и сбежать отсюда.

— Смешная, ты, русская. Странная. Я не впервые с вашими женщинами дело имею, но ты какой-то особый подвид. Корысти что ли нет в тебе, инстинкта самосохранения? Хитрости женской. Да и кто решает, что именно нормально, а что нет. Их не заставляют насильно резать и рвать друг друга на части. Они это делают добровольно ради денег. Так почему бы и нет. Ты слишком много думаешь о том, о чем не нужно. Переключись. Тебе нужно думать о господине и о том, как его ублажать.

Рамиль сжал мои плечи длинными, холенными пальцами, унизанными перстнями.

— Возьми себя в руки, ты не можешь прилюдно позорить Аднана. Начинай учить наши законы, наш менталитет. Тебе жить среди нас.

Слезы все еще текли по щекам, меня колотило, как в лихорадке, мне казалось, что, если он вернет насильно смотреть на этот ужас я просто умру.

— Прошу тебя, я не стану на это смотреть… я не… могу… уведи меня… уведи это невыносимо, — умоляла тихо, — давай вернемся в отель. Попроси его вернуть меня туда. Я не хочу здесь быть.

Рамиль выпустил мои плечи и теперь меня пошатывало, перед глазами все расплывалось.

— Идем обратно пока никто не заметил, как женщина Аднана ибн Кадира сбежала с праздника, посвященного ее господину.

Мое сердце колотилось так быстро, что его удары заглушали все остальные звуки, когда вспоминала улыбающиеся лица, кровожадные удовлетворенные глаза гостей мне хотелось закричать от ужаса.

— Сейчас там все расчистят и начнутся празднества. Танцы, песни, пляски. Это не самое страшное зрелище из тех, что ты могла увидеть. Бывают и похуже.

— Я думала, что похуже только в пустыне.

— Ты ошибаешься в пустыне все честно и открыто. Настоящий кошмар происходит именно здесь. Идем.

— Нееет. Я не пойду. Я здесь останусь. Никто не видел, как я ушла. Всем наплевать.

— Да что ты. Неужели? Аднан идет сюда. Вот теперь тебе точно не поздоровится.

Я резко обернулась и задохнулась в тот же миг, когда увидела, как ибн Кадир раздвинул ладонью ветки деревьев и тяжелой поступью шел прямо к нам. Быстро и пренебрежительно кивнул Рамилю и тот словно испарился, отвесив поклон. Трусливый евнух. Все они здесь трусливые и жалкие против своего кровожадного господина, который затеял весь этот кошмар. Посмотрела на Аднана, стараясь побороть страх и бешеное биение сердца. Почему-то здесь он пугал меня намного больше, чем в пустыне. Может быть от того, что именно здесь я вдруг поняла сколько власти и денег он на самом деле имеет.

— Что случилось?

Два шага ко мне и вот он уже вытирает слезу с моей щеки. Ласково, заботливо. И это противоречит всем его поступкам, вызывая во мне чудовищный диссонанс.

— Кто посмел обидеть?

Густые брови сошлись на переносице, а большой палец поглаживал мою скулу. У меня отчаянно заколотилось сердце. Он даже не понимает, что творит. Он не считает, что это не нормально. Здесь в порядке вещей смотреть, как псы раздирают людей, а люди друг друга.

— Никто не обидел… мне стало страшно смотреть на то, что творилось там. Это чудовищно. Нет в твоем мире никакого добра и справедливости есть боль, страх и смерть. Ради вашей забавы.

Аднан протянул руку, чтобы вытереть вторую слезу, но я отшатнулась назад.

— Глупая наивная Альшита. То, что ты не видела ничего подобного в вашем мире не значит, что этого не существует. Они добровольно пошли на смерть ради денег. Это их сознательный выбор и каждый имеет на него право.

— А вы пришли на это посмотреть…

Несколько секунд араб не моргая смотрел мне в глаза.

— И что ты думала сделать, Альшита? Куда собралась бежать, м? Ты ведь побежала.

— Куда глаза глядят подальше от тебя. Но разве я убегу далеко? Разве твои верные псы не поймают меня, чтобы снова доставить к тебе?

Ошалев от собственной наглости, я в ужасе ждала, что может за этим последовать.

— Не убежишь… хотя я мог бы поиграть с тобой, Альшита.

Он усмехался, но глаза оставались колючими и очень холодными. Если бы лед был зеленого цвета, то он непременно выглядел бы именно так.

— Ты хочешь я дам тебе шанс? Прямо здесь и сейчас?

— Какой шанс?

— Сбежать. Дам фору. Как думаешь сколько тебе надо? Я даже прикажу открыть для тебя ворота.

Схватил меня за руку выше локтя и дернул к себе.

— Так сколько? Пол часа? Час? Сутки? Как думаешь сможешь сбежать?

— А когда ты меня найдешь? Что со мной сделают твои люди или ты сам?

Аднан раскатисто расхохотался. Он даже голову запрокинул так ему стало весело.

— Не если, а когда? Правильный ответ, маленькая ледышка. Очень правильный. Потому что, да, найду. И ты не зря боишься — я тебя не пощажу….Но ты не умрешь. Нет. Ты слишком вкусная для меня… и я слишком тебя хочу, чтобы убить так быстро. Я просто буду делать тебе больно снова и снова. Если ты не хочешь сладко… то почему я должен отказывать тебе в удовольствии корчиться от боли? Я всегда выполняю желание женщины.

Внезапно схватил меня за волосы и оттянул мою голову назад, наклонился к моей шее и провел по ней языком.

— Твоя кожа имеет особый запах…

Говорит хрипло и страстно, а сам больно держит волосы, собрав их в кулак, проводит дорожку вверх к моим губам.

— Будет так, как я хочу. Всегда. И сегодня я буду тебя брать Альшита. До самого утра. Надеюсь у тебя там уже не болит… потому что меня это больше не волнует.

Сжал мою ягодицу и впечатал меня в себя.

— Чувствуешь, как хочу тебя? Я устал ждать. Ты принадлежишь мне и твое тело тоже принадлежит мне. И не зли меня… я могу быть очень жестоким, Альшита. Невыносимо жестоким. Я не хочу быть таким с тобой. А теперь пошла к гостям.

В эту секунду я ненавидела его настолько сильно, насколько это вообще было возможно. Еще никогда в своей жизни и ни к кому я не испытывала такой ненависти.

— Нет подожди.

Схватил за руку и снова привлек к себе.

— Поцелуй меня. Я хочу, чтоб ты меня поцеловала. Сама.

И глаза диким огнем горят. Пугающим, слишком голодным и вместе с тем злым.

— Давай. Я жду.

Я приподнялась на носочки и ткнулась губами ему в губы.

— Целуй… как я тебя целовал. Учись делать то что я хочу.

Внутри поднялась волна протеста.

— Нет!

— Нет?

Стиснул мои скулы пальцами.

— Не боишься, что я тоже начну говорить тебе нет. Например, когда ты будешь умолять меня не отправлять Амину обратно к ее родне.

— Ты обещал, — просто нала я едва шевеля губами из-за болезненности в тех местах, где его пальцы давили мне щеки.

— Верно, обещал. Я свое обещание выполнил и привез ее сюда с тобой, но разве я обещал, что не отправлю ее обратно?

Я тут же потянулась к его губам, но отпрянул назад.

— Не хочу сейчас. Ночью целовать будешь.

Мы приехали в гостиницу уже за полночь. Рамиль меня привез. Аднан с нами не поехал и молилась чтобы он ушел к своей жене и остался там, чтобы не приходил ко мне… не трогал меня. Потому что страшно, потому что глаза его видела и точно знала — не будет по-хорошему и нежно. Рамиль долго смотрел на меня еще в машине, молча. Когда в номер поднялись протянул мне флягу, украшенную серебристыми цветами.

— Давай, Альшита, большими глотками пей. Глаза закрой и глотай. Трястись перестанешь и расслабишься.

— А что это?

— Лекарство, что ж еще.

Я с недоверием посмотрела на евнуха, взяла флягу и зажмурившись глотнула, обожгло горло, хотела выплюнуть, но проклятый араб, придержал мне затылок и флягу, сдавил и я вынужденно глотнула еще несколько раз. Когда выпустил я задыхалась и тряслась всем телом еще больше, хватаясь за горло мне тут же дали стакан, и я отпила воды, задыхаясь и силясь сделать хоть один вдох.

— Что это? Это коньяк? Водка? Что это за дрянь ты мне дал.

— Хорошо выдержанный шотландский виски. Друг привез пару месяцев назад.

— Вы… вы ведь не пьете, Вам нельзя.

— Конечно не пьем. Ты разве видела, чтоб я пил? Это ты пила, а я нет.

И расхохотался… а я почувствовала легкое головокружение и как по телу разливается тепло, как расходится кругами от шеи вниз по груди, по ребрам к животу, вызывая приятный трепет. Жуткий страх начал отступать, освобождая место истоме и слабости.

— Вот так-то лучше и глаза начали блестеть.

Он вышел из моей комнаты, а я чуть пошатываясь подошла к зеркалу. Остановилась у своего отражения, рассматривая его и трогая волосы. Интересно если их обрезать, то я перестану ему нравится? И он отпустит меня? Ответ знала и я, и мое отражение. Не отпустит.

Я обернулась к двери и вдруг дух захватило — евнух когда вышел не последовало характерного щелчка. Неужели меня забыли закрыть? Подошла к двери и тихо повернула ручку. Не заперто! О боже! Не заперто. Осторожно толкнула ее и вышла в коридор — тишина и свет приглушен. Если я вот так просто спущусь и выйду мне ведь никто не помешает. Это ведь не тюрьма. Я осмотрела пустой коридор с обеих сторон и на носочках пошла к лифту. Потом передумала и пошла к лестнице. Так надежнее. Люди ведь чаще на лифте поднимаются и спускаются. Я спустилась вниз на один этаж, потом еще на один. Выглянула за дверь, ведущую к номерам и снова спустилась еще ниже. Сердце сильно колотилось в груди, а выпитый алкоголь придавал мне смелости. Я выпрямила спину и вышла в фойе. Там никого не оказалось, направилась к парадной двери и передумала, оглянулась назад — сзади еще одна дверь. Кажется, она ведет в парк за самим зданием. Я могу выйти там совершенно незаметно.

В эту секунду двери гостиницы распахнулись и вошел Аднан еще с двумя мужчинами. От неожиданности я чуть не задохнулась. Замерла на какие-то секунды, тяжело дыша и встретилась с ним взглядом. Его брови чуть приподнялись и губы изогнулись в кривой ухмылке — он все понял. О боже… боже. Что мне делать? Я ведь могу сказать, что хотела выйти в сад и… Надо просто вернуться в комнату. Просто подняться на лифте, войти в нее и закрыться изнутри. Я медленно ступая направилась к лифтам, кончики пальцев онемели от волнения или от выпитого виски, от которого все еще жгло в груди. Протянула руку и надавила кнопку вызова. Тяжело дыша, ожидая пока он приедет и молясь изо всех сил, чтобы Аднан задержался внизу со своими гостями.

Двери лифта разъехались, и я с облегчением выдохнула, когда они закрылись снова. Может быть он ничего и не понял. Я ведь еще не вышла из здания, я только спустилась вниз. Медленно выдохнув я приготовилась выйти из кабинки, как вдруг в разъехавшиеся створки вошел Аднан и схватив меня под локоть развернул к себе спиной и впечатал зеркало лифта.

— Покатаемся, Альшита? Или ты любишь на лестнице? А может поиграемся в саду. Куда ты шла ожидать меня? Расскажи!

Повел пальцем по моей шее убирая волосы в сторону.

— Или все же решила сбежать от меня?

— Нет.

— Что нет? Не решила? — ладонь легла мне на горло и слегка придавила.

— Кто-то оставил дверь открытой, — прошептала я и зажмурилась.

— Конечно. Рамиль оставил. Я сказал ему, что хочу поиграть. Я был уверен, что маленькая ледяная лгунья все же мечтает о побеге.

Развернул к себе и вдавил в стекло всем телом, тяжело дыша мне в лицо. Тронул пальцами мои губы потом схватил меня за подбородок.

— Ты кажется целовать меня хотела — так давай, целуй. Я хочу ощутить твой рот и язык. И не только на своих губах.

Я не понимала, что ему нужно от меня, я смотрела на его губы и мои собственные тихонько покалывало от воспоминаний насколько у него сочные поцелуи. Ткнулась ему в рот губами, но он удержал меня за волосы.

— Хочу твой рот не здесь… хочу, чтоб ублажала меня. Умеешь ублажать, Альшита? М?

Отрицательно качнула головой снова потянулась к его губам. Коснулась едва и тут он же сорвался впился в мои губы с гортанным стоном. От этого натиска мне стало нечем дышать и в то же время внутри в крови разгорался пожар, то тепло от выпитого виски вернулось и захлестнуло меня с головой. Я сама не поняла, как вцепилась в его волосы, выгибаясь ему навстречу, чувствуя, как сильные руки сдавливают мою талию. И тут же в голове вспышкой молнии, что это он меня ломал и насиловал, он клялся причинить мне боль. И у него есть жена. Силой уперлась ему в плечи пытаясь оттолкнуть, увернуться от поцелуев, а когда не вышло укусила его за губу, и он тут же отпрянул, а я ощутила во рту привкус его крови.

— Не прикасайся ко мне!

Усмешка кровавая, он так и не вытер кровь с губы, схватил меня за шею и снова впился в мои губы. Вдавливая в зеркало, раздирая на мне корсаж платья, не давая вырваться и вздохнуть, а я извивалась, вырывалась как могла, царапалась дикой кошкой, пока он не выкрутил мне руки и ударил несильно головой о стекло.

— Хватит! Все! Халас! Или ты покоришься. Кос ом ом ом омммак, или я высеку тебя. Шкурку твою сниму живьем. На глазах у всех. Или что мне сделать? Подарить кому-то Амину? Освежевать твоего коня? Кастировать Рамиля? Что будет для тебя столь омерзительным, что ты наконец-то перестанешь сопротивляться мне?! Хочешь я на хрен сожгу эту гостиницу?

Он просто ненормальный. Не знаю, как я не видела этого раньше, но он не в себе

— Ты не сделаешь этого.

— Еще как сделаю. Убью каждого на твоих глазах, Альшитааа, как же я хочу тебя… ледяная девочка… до безумия… — уткнулся лицом мне в шею и прижался к нежной коже у ключицы горячими губами, прижимая меня сильнее к зеркалу, задирая подол моего платья к поясу, проводя кончиками пальцев по кромке трусиков в паху и чуть ниже, заставив меня задохнуться. И ужас смешался с чем-то черным и запретным с чем-то имеющим терпкий запах его кожи и самого настоящего порока. Дернул корсаж платья вниз, обнажая мою грудь и я обессиленно уронила руки вдоль тела, позволяя ему смотреть на свое тело и дрожа под этим взглядом, как осиновый лист.

— Только не делай мне больно… пожалуйста.

Аднан хрипло выдохнул и сжав мою грудь обеими руками жадно прижался к соскам широко открытым ртом и меня пронизало возбуждением, когда его губы сильно втянули твердую вершинку, между ног что-то болезненно сладко кольнуло.

Он чуть присел, лаская мою грудь, сжимая то сильнее, то нежно поглаживая, заставляя меня закатывать глаза и цепляться за его волосы. И моя ненависть с ужасом, переплелась с диким возбуждением, я никогда такого не испытывала. Оно родилось там внизу живота и вилось у меня между ног, задевая набухший комок плоти, который я чувствовала впервые в жизни настолько сильно. Он дергался и пульсировал. Горячие пальцы Аднана погладили меня сверху по трусикам вызывая стон нетерпения и тут же скользнули под влажный шелк.

— Ты влажная… ты знаешь, что ты там уже влажная для меня и такая горячая.

Жарко зашептал мне в ухо и отыскал подушечками пальцев ту самую точку, которая так ныла и дрожала. Едва он ее коснулся мое тело пронизало током едкого наслаждения.

— Какая отзывчивая сегодня… чувствуешь, как хочешь меня, Альшита? Хочешь и притворяешься… хочешь и противишься. Тебе нравится, когда я трогаю тебя там?

Весь низ живота охватило жаром, казалось мое лоно набухло и нестерпимо болело, казалось, что, если эта боль не кончится я умру. Его палец потер клитор и скользнул ниже, поглаживая у самого входа.

— Я войду туда, когда ты кончишь… и ты примешь меня всего.

— Не надо, — жалобно и пьяно прошептала я, а сама потерлась о его руку и щеки тут же зарделись.

— Быстрее, да? Ты хочешь, чтоб я растирал тебя там быстрее?

Отрицательно качнула головой, и он остановился, у меня с губ сорвался стон протеста. Я хотела расплакаться от ненависти к себе и от того, что он сейчас контролировал это сумасшествие

— Скажи мне быстрее, Аднан. Скажи я хочу быстрее.

— Быстрее, — срывающимся голосом, тыкаясь ртом в его губы и чувствуя себя такой жалкой, несчастной и доведенной до отчаяния.

— Аднан. Скажи мне быстрее, Аднан.

— Быстрее, Аднан.

Провел легонько по самому кончику узелка заставляя чуть ли не разрыдаться.

— Скажи, пожалуйста.

— О боже, пожалуйстаааа.

Пальцы быстро задвигались вкруговую и меня словно разодрало на части от наслаждения, с такой силой свело судорогами оргазма все тело, что казалось я и правда умираю. Меня развернули, как послушную игрушку, чуть наклоняя вперед, не прекращая поглаживать там, где все сокращается и дрожит, а я все еще давлю губами раскаленный воздух, ошалевшая от наслаждения. И вдруг ощутила давление там внутри. Сильное давление. От него по телу прошлась судорога страха и я распахнула глаза.

— Тшшшш… ты готова для меня, не сжимайся. — толкнулся внутрь и я инстинктивно сжалась всем телом.

— Не надо, — пропищала очень тихо и тут же ощутила, как меня всю заполнило чем-то огромным, растянуло до разрыва, но не разрывало. Горячие губы ибн Кадира жадно целовали мою шею, прикусывали затылок, холку, а ладони сжали мою грудь дразня соски, то пощипывая их, то вытягивая вперед. И эта мощь внутри, не двигается только пульсирует, заставляя сжиматься от страха.

— Вот так, да… а теперь один раз, расслабься, просто дай этому случиться.

Вышел и толкнулся снова, по моему телу прошла странная дрожь, и я вся тряслась в ожидании дикой боли. Но ее не последовало.

— Не могу больше… — или мне или себе и сдавив мне бедра начал двигаться внутри, сначала неприятно и болезненно, так что хотелось вырваться, но железные пальцы сдавали меня намертво и толчки усилились, стали мощнее, быстрее и вместо боли там, где его плоть терлась о мою начало появляться какое-то дикое ощущение, словно мне хотелось, чтоб он двигался еще быстрее, еще сильнее.

— Даааа, девочка, дааа мокрей для меня…

Тихо выругался и теперь долбился в меня на полной скорости, а я раскрыла широко глаза и ошалевшим взглядом смотрела в одну точку, придавленная, распятая на зеркале… я ощущала как оно нарастает внутри. что-то странное там где его член толкался где-то в саму меня и этот рык мне в затылок, эти укусы и непрерывное движение, трение, сильные удары они приближали меня к чему-то страшному….

— Не надо, — всхлипнула я… — не надо мне страшно.

— Надоооо… кричи. Давай, кричи, Альшита. Ты ведь хочешь кричать.

Отрицательно покачала головой, все тело застыло на мгновение, а потом я услышала громкий гортанный крик и не сразу поняла, что это я потому что все тело сотрясало мощными спазмами, такими сильными и острыми, что я закатив глаза ловила открытым ртом воздух и не понимала, что продолжаю громко стонать и эти стоны смешиваются бешеной вакханалией с его рыком, пока не сдавил меня еще сильнее, зарываясь лицом мне в волосы и я не ощутила как внутри меня растекается что-то горячее, а я все еще продолжаю мелко сокращаться, сжимая его плоть и медленно закрывая глаза… Ненавижу его за это… не так должно было быть. Больно должно было. Не так… не так. И расплакалась, кусая опухшие губы. Вот теперь я его шармута… теперь я точно им поломанная.

ГЛАВА 10

Он не спал, ему нужно было смотреть как спит она… Уставшая после его дикого натиска, но покорившаяся ему целиком и полностью… И он знал почему. Потом Аднан поквитается с этим упрямым наглецом, возомнившим, что он может распоряжаться его женщиной как ему вздумается и подсыпать ей какую-то дрянь в алкоголь. Но сейчас это было не важно сейчас он смотрел на девчонку и не мог уснуть сам. С ним происходило нечто неподдающееся его пониманию. Точка невозврата была пройдена, и он уже сам понимал, что никогда ее не отпустит и никому не отдаст. Обычно после первого же секса женщина теряла для него свою привлекательность, ее красота тут же меркла и уже не вызывала в нем интереса. Бывало он приходил к той же любовнице второй раз, но очень редко. Исключением была Зарема, но здесь он выполнял свой долг раз в месяц или два.

Но с этой ледяной королевой все было иначе. С каждым прикосновением, с каждым ее вздохом, словом он словно погружался в какое-то вязкое и очень цепкое безумие. Оно опутывало его проволокой с шипами и впивались ему в сердце и мозги все глубже и глубже. И сейчас каждый ее стон отпечатался в нем раскаленным клеймом. Оставил внутри следы и отпечатки и безумное желание слышать их снова и снова. Она спала на спине, разметав белые волосы по подушке совершенно обнаженная и клеймо, которое он поставил ей отливало на груди перламутром. Первая буква его имени. Коснулся кончиком пальца и обвел контуры шрама. Внутри все болезненно дрогнуло. Вспомнил как кричала от боли и захотелось отрубить себе пальцы.

Как молила она его не делать ей больно, как дрожала вся от страха. Он успел себя возненавидеть за эти секунды. Никто и никогда не действовал на него вот так. У него щемило в груди то от запредельной нежности. То от едкого желания причинить ей боль. Сломать за неповиновение. И он сражался насмерть с тем монстром которого она будила внутри него. Монстр желал раздирать ее плоть на части, пожирать сочное тело не обращая внимание на ее боль… прикасался к нежной коже пальцами, губами. Языком и сходил с ума. Никогда раньше женское наслаждение не доставляло ему такого адского удовольствия. Он воспринимал его как само собой разумеющееся и был скорее сосредоточен на себе самом. Но лишь до того мгновения, как темные как ночь глаза Альшиты впервые закатились от наслаждения. От его прикосновений, пока реакция женского тела не снесла ему все планки, не заставила желать стонов еще и еще. Криков, хриплого дыхания, слез, ароматной влаги лона, дрожи и ответного дикого безумия. Податливая, настоящая.

Оказывается, это лишало воли и порабощало. Вот это отсутствие страха в ее глазах. Они потемнели еще больше от страсти, как и порозовела прозрачная, перламутровая кожа с тоненькими венами, когда она билась в экстазе в его руках. И эти ошарашенно распахнутые глаза при каждом его толчке, подводящем ее к оргазму. Никогда еще женское наслаждение не давало ему настолько много. Это удесятеряло его собственный экстаз.

Она кричала, и он кричал вместе с ней не в силах терпеть и изливаясь в нее содрогаясь от самого мощного удовольствия в своей жизни. Черта с два она его рабыня… вот он лежит рядом с ней как повернутый на ней псих и не может уснуть. Это она его поработала, поставила перед собой на колени и сжала в маленьких ладошках его сердце. Она сама не понимает какое стихийное бедствие разбудила и что теперь оно сметет все на своем пути. И нет им обоим дороги назад. Аднан скорее сломает ей хребет, чем даст уйти. И он же раздерет ее на куски если она посмотрит на другого мужчину.

Потому что с этого момента ему самому больше никогда не забыть каким может быть ее лицо и взгляд, когда она бьется в его руках и сладко стонет, закатывая глаза. И Аднан уже не согласится на меньшее, только больше. Забрать, впитать, жадно и алчно все что она может ему дать. Отодрать с мясом если не захочет уступить. Ему нужно все что является ею. Ее взгляды, стоны, крики, дрожь ресниц и движение рук.

Когда они приедут в Каир он поселит ее в новом доме, который купил совсем недавно и теперь отдал приказ Рамилю приготовить комнаты для его девочки. Позже Аднан познакомит с ней отца и братьев. Альшита не будет рабыней. Он хочет, чтоб она была его женщиной, а возможно, потом и его женой. И пусть только кто-то попробует сказать о ней лишнее слово — ибн Кадир младший лично вырвет ему кадык, даже если это будет кто-то из его братьев. Им придется принять ее. Она ЕГО. Никто и ничто никогда не значили для него и капли того, что значила эта чужестранка, говорящая на языке его матери.

Аднан слушал тихий ритм ее сердцебиения, ему нравилось смотреть на то как дрожат во сне ее ресницы и как занимается рассвет за окном, а она наконец-то спит голая в его постели и пальцы сами тянутся чтобы повторить изгибы ее бедра, пройтись по ребрам вверх к локтю, и выше по руке к атласному плечику и спустится вниз к груди к малиновым вершинкам сосков. Спокойным пока она спит и сменившим свой цвет с розового на воспаленно-яркий после его ласк. Погладил вершинку чуть приоткрыв рот наблюдал как она твердеет, тихонько сжал, и она вздохнула на коже руки появились мурашки.

Наклонился и обвел ореолу кончиком языка, а потом легонько подул, чувствуя, как твердеет член, как начинает печь в паху и проходит дрожь по венам. Провел пальцами по полушарию, спускаясь вниз по бархатному животу, наклоняясь и повторяя движения пальцев языком, ныряя в ямку пупка, осторожно переворачивая девушку на спину, спускаясь по низу живота к сведенным вместе длинным ногам, осторожно развел их в стороны и закатил глаза от ее запаха там. Его как возбужденного самца повело от аромата своей самки. Придержал ее ноги под коленями и прошелся кончиком языка вдоль сомкнутых лепестков, приподнял голову всматриваясь в ее лицо, в то как приоткрылся рот и участилось дыхание. Ледяная малышка считает, что ей это снится… а он не может устоять, чтобы не попробовать ее на вкус везде. Утонченная ласка, изысканная, не для всех… он давно уже не ласкал женщину таким способом. А ее хотелось не просто ласкать — ее хотелось сожрать и вылизать всю даже изнутри вместе с собственными следами в ее теле. Аднан раздвинул нижние губы в стороны и провел между ними языком застонав от ее вкуса, обхватил губами розовый узелок и медленно втянул в себя. Взвилась, проснулась, а он вцепился в ее бедра, придавив к постели, чтобы наконец-то впиться в ее плоть. Посасывая, потягивая клитор губами, растирая пальцами, когда кончик языка скользнул в ее маленькую дырочку. Пиршество, изысканный завтрак сжирать ее сонную и не давать вырваться из его рук. Ему хотелось взвыть от дикого ощущения полной власти над ней. И в награду тихие стоны, они все громче, с придыханием и всхлипами. Она хватается за простыни. Сжимает их руками и выгибается на постели, заставляя его тихо рычать от возбуждения и тереться возбужденным членом о покрывало, мечтая войти в нее прямо сейчас.

И гортанно застонал, когда ее тело замерло, а потом задрожало в сильных конвульсиях, забилось под ним. С рычанием продолжил посасывать пульсирующий узелок, зверея от ее криков оргазма. Мало. Ему все равно мало. Вылизывать его следы языком, чувствуя, как колотит от ощущения этой сладкой влаги во рту, обхватив рукой мошонку, чтобы не спустить в пустоту.

В нее хотел. глубоко в ней изливаться, заполняя своим семенем своим запахом, клеймя ее собой.

Напоследок провел языком снизу вверх по её плоти, чувствуя, как срывает весь контроль. Его невыносимо тянет к ней словно он срастается с ней каждой мышцей, каждым нервным окончанием. Приподнялся встав на колени и наклонился над ее грудью снова, чтобы кусать, целовать соски. Один и второй. Сжимать их пальцами, посасывать, начиная опять растирать лоно. Дааа, его ледяная девочка, он хотел чтобы она снова извивалась и таяла ему на пальцы и на член.

— Какая ты красивая, Альшита…

Она тяжело дышит и не смотрит на Аднана, ее грудь сильно вздымается и на коже выступили капельки пота. Сжала колени, укрываясь от его голодного взгляда, а он рывком раздвинул их снова в стороны.

Один взгляд на рузбухший клитор, на покрасневшие складки плоти, на нежную кожу, покрытую следами от его пальцев….и не выдержал. Хватит с играми. К черту их, к дьяволу!

— Я обещал, что ты примешь меня и не будет боли….помнишь?

Не узнавая свой хриплый голос.

Вошел в нее рывком на всю длину, пристроившись между широко распахнутыми ногами. Руками уперся в подушки возле ее головы и взвыл, когда невыносимо тугоооо обхватила его член изнутри.

Ему хотелось вбиваться. Вдираться. Вонзаться. Скоростным поршнем. По самые яйца, зверея от шлепков своего теле о её. Всё быстрее.

Но вместо этого Аднан мучительно медленно сделал первый толчок в ней, всматриваясь в закрытые глаза и касаясь их губами.

— Ты невыносимо сладкая девочка, Альшита… моя Альшита. — опускаясь губами по щеке к скуле, к шее и к мочке уха и делая еще одно движение бедрами.

— В тебе невыносимо хорошо. Ты — мой рай… и ад… как же там горячо внутри тебя.

Перехватил за талию обеими руками и ускорил толчки, не переставая смотреть на ее лицо и едва она приоткрыла рот в легком вздохе тут же завладел ее губами, толкаясь в нем так же, как и членом, посасывая ее губы, отдавая ей ее же вкус и съедая его с ее губ пока не начала извиваться под ним. Впиваться ему в плечи словно пытаясь оттолкнуть… Боится оргазма, а его заводит этот страх, эта ее боязнь реакции собственного тела.

— Не бойся… дай этому сожрать тебя… посмотри на меня.

Отрицательно качает головой, но Аднан сжимает ее лицо ладонью.

— Посмотри… давай, открой глаза.

Приоткрыла и он шумно выдохнул увидев, как они блестят от слез.

— Чувствуешь меня? А я чувствую тебя… Давай, пусть это взорвется. Кричи! Расцарапай мне спину… давай, Альшита, — и с каждым словом двигаться все резче, сильнее. Приподняв ее бедра и сжимая их ладонями, чтобы насаживать ее на себя. А потом Аднан замер, стиснув челюсти до хруста, позволяя ей сжиматься в судороге оргазма. Смотрел на нее, на лицо, покрытое румянцем наслаждения, на закатывающиеся глаза, на щеки с мокрыми дорожками слез. Смотрел и чувствовал, как его трясет… От еще большего желания, от триумфа. В бешеной лихорадке, в эйфории от осознания, что владеет ею сейчас совершенно безраздельно. Без алкоголя и проклятого снадобья за которое он надерет задницу Рамиля так что тот не сможет сидеть.

Дождался, пока стихнет последняя сладкая судорога, и снова начал двигаться, с новой силой толкаясь еще глубже, еще сильнее, врываясь в него с новой мощью. Чтобы через быстрые движения затрястись всем телом от адского наслаждения, взорвавшегося в мозгах, растекшегося по венам, сжигая их раскаленной магмой и разорвавшего его сознание на тысячи мелких осколков. Закричал от бешеного наслаждения, проникшего сквозь каждую молекулу кожи и заставившего сильнее сжимать ее бедра, пока он изливался в горячую глубину ее податливого тела.

Рухнул на локти, исступленно целуя ее влажные волосы, касаясь напухших губ, подбородка, щек.

Дождался пока она откроет глаза…

— Доброе утро, Альшита… Тебе снились хорошие сны?

Она отвернула голову в сторону и промолчала.

— Сейчас позавтракаем и я отвезу тебя в одно прекрасное место, тебе понравится.

Но она так и не открыла глаза, и он почувствовал, как ярость начинает закипать с новой силой. Потому что думал, что все изменилось… надеялся. Мать ее. Что все изменилось сейчас.

— Было больно? — скорее зло, чем заботливо.

— Нет, — ответила очень тихо.

— Тогда в чем дело? Тебе ведь было хорошо. Я видел. Я чувствовал.

Она резко повернулась и посмотрела ему прямо в глаза своими темно-фиолетовыми и неестественными как будто их кто-то нарисовал чернилами, а потом капнул на них каплями воды.

— В этом… в том, что мне хорошо… а должно быть плохо. Потому что все неправильно.

— Что неправильно?

— Все.

Снова захотелось сдавить ее тонкое горло.

— Все так, как я хочу, а все чего я хочу — это правильно. Запомни это как непреложную истину, иначе твоя жизнь прекратится в ад.

— Она и так от него ничем не отличается.

— Правда? Может показать тебе, что такое ад на самом деле?

Ударил кулаком возле ее головы, и она зажмурилась. А ибн Кадир встал с постели и направился в ванную.

— Завтра мы уезжаем в Каир, и ты познакомишься с моей семьей. — обернулся на нее возле двери, — и ты будешь делать вид, что у тебя все правильно иначе я с тебя кожу сниму живьем.

Сидеть с ним за одним столом, пока он ест и не спускает с меня взгляда своих невыносимых зеленых глаз оказалось не меньшей пыткой, чем спать в одной постели. И нет, не потому что мне не нравилось… все хуже. Мне нравилось. И именно это сводило с ума. Мой ум орал мне, что я должна ненавидеть этого человека, я должна мечтать избавиться от него и от навязанной мне неволи. А вместо этого я нежусь в его объятия и втягиваю полной грудью запах его тела, его пота и ощущаю, как покалывает кончики пальцев от совершенно невыразимого восторга, от какого-то абсурдного понимания, что такой мужчина, как Аднан ибн Кадир… что он не должен был быть с такой как я. Особенно вспоминая его жену… мысли о которой врывались в мое сознание постоянно и отравляли меня настолько ядовитым ядом, что в эту секунду мне хотелось ударить мужчину, лежащего со мной в одной постели и орать ему, чтобы убирался и не смел прикасаться ко мне. И вот за эту ревность я презирала себя еще больше, чем за свое наслаждение его поцелуями и прикосновениями. Потому что должно быть все равно кто у него и сколько… а мне не было все равно. Пока он с аппетитом поедал свой завтрак я ковырялась вилкой в тарелке и думала о том, как скоро он пойдет к ней после меня.

— Ешь. Или тебе не нравится? Я могу приказать принести тебе другую еду.

— Нравится.

Я снова ковырнула в тарелке и подумала о том, что здесь, в этом мире, посреди цивилизации он кажется мне совсем чужим и далеким. Что в той пуствне, где Аднан походил на самого черта верхом на коне он почему-то оказывается был ко мне ближе….Наверное, я не ожидала, что на самом деле ибн Кадир настолько богат и у него настолько много власти. Вся эта роскошь после невероятной нищеты в пустыне вводила меня в ступор и заставляла чувствовать себя не в своей тарелке.

— Если нравится, почему ни куска не проглотила?

— У меня нет аппетита… Или я обязана есть? — подняла на него взгляд и как всегда захотелось тут же зажмуриться.

— Из-за меня? Придется привыкать завтракать в моем обществе, как обедать и ужинать.

Отпил апельсиновый сок и откинулся на спинку стула. На нем легкая очень тонкая белая рубашка, она почти просвечивает настолько нежная материя, ворот развязан и в нем видна его сильная шея и грудь покрытая темной порослью посередине. Вспомнилось, как ночью она щекотала мне щеку и мне это нравилось… краска прилила к лицу, и я отковыряла кусок омлета и отправила его в рот.

— Смотрю на тебя, Альшита, и понять не могу, чего тебе не хватает… Отношение не нравится? Нарядов мало? Любая другая рабыня или любовница была бы счастлива иметь то что есть у тебя. Но не ты… и я понять не могу что не так?

Я снова подняла него взгляд.

— А я не они… не могу в неволе жизни радоваться. Продаваться за побрякушки, за наряды эти… Я домой хочу. К маме и сестре с братом. Отца хочу увидеть. Я только об этом каждый день и думаю… может у твоих любовниц иные ценности и приоритеты, а у меня они такие.

Он склонил голову к плечу, внимательно за мной наблюдая.

— То есть, если ты увидишь свою семью ты будешь счастлива?

— Да!

Усмехнулся и снова отпил сок… Потом поставил стакан и подался вперед ко мне.

— Ты пока не заслуживаешь таких подарков, Альшита. Как и не заслуживаешь доверия. Ты ведешь себя, как строптивая лошадь или неумная… собака, которая постоянно норовит цапнуть руку хозяина, когда он ее кормит. Таких обычно сажают на цепь и дрессируют до полного повиновения… либо отстреливают.

Я тоже подалась вперед.

— Я не лошадь и не собака! Я — человек!

— А ведешь себя, как глупое животное… Людям свойственно пытаться приспосабливаться, а у тебя отсутствует даже инстинкт самосохранения. Будь на моем месте кто-то другой давно уже гнила б в песках долины смерти.

— Так почему. не гнию до сих пор? Лучше б мне сгнить, чем…

Наши взгляды встретились, и он вдруг схватил меня за воротник шелкового халата, дернул к себе и впился в мой рот своими губами пахнущими апельсиновым соком и жгучей страстью. Я пыталась вырваться, но он схватил меня за талию и затащил на стол, разбрасывая тарелки в разные стороны, распахивая полы моего халата, приподнимая мою ногу под коленом и быстро расстегивая джинсы с каким-то животным остервенением наваливаясь на меня сверху.

Когда вошел в мое тело я приготовилась к боли и стиснула его бедра коленями, но боли не было и в этот раз… но не было и возбуждения. Но ему это не нужно. Я видела по выражению лица — меня наказывают и клеймят, и ему плевать, что я сейчас чувствую.

— Поэтому… потому что трахать тебя хочу, поэтому жива…

Прорычал он, вколачиваясь в меня и с яростью глядя мне в лицо. На этот раз не было никакой ласки, никакой нежности.

— Мне… мне не нравится, — прошептала я. Впиваясь в его плечи.

— А тебе и не должно нравится. Мне хорошо. Вот что важно… Ясно?

Я смотрела ему в глаза, а он мне, пока не кончил вот так на одном из резких толчков. Стащил меня со стола, как тряпичную куклу, поправляя полы халата, а я ощущала, как ненависть возвращается с новой силой и пульсирует в висках.

— Пошла в ванну. Я без тебя дальше есть буду. Чтоб через полчаса была одета — мы уезжаем в Каир.

— Я…

— Я не спрашивал твоего мнения. Давай. Пошла в душ.

Как же быстро менялось его настроение от смеха и веселья до вот такой мрачной раздраженности. Иногда мне казалось, что он меня ненавидит не меньше, чем я его. Я стояла под теплыми струями душа, смывая с внутренней стороны бедер его семя и смотрела на мраморные стены, на свое отражение в них… А что если он прав и я превращаюсь в животное с которым можно делать что угодно? Что если я уже не человек?

А ведь я могла бы попытаться… могла бы попробовать быть с ним другой и может тогда я смогла бы сбежать. Как он сказал? Я не заслуживаю доверия? А что если мне это доверие заслужить?

Мочалка медленно скользила по телу, пока я думала о том, что должна измениться. Иначе мне здесь не выжить. Я должна, обязана попытаться… Аднан ибн Кадир всегда держит свои обещания. И если он пообещает мне встречу с семьей он ее осуществит. Значит я должна сделать все, чтоб эту встречу заслужить.

Когда я вышла из душа тоска, которая все эти дни сводила меня с ума и не давала жить спокойно начала отходить на второй план. Я распахнула свои шкафы и долго смотрела на разноцветные наряды, пока не выбрала цвет, который ему нравился — темно синий и белый. Я попробую… я больше не буду животным. Никто никогда не превратит меня в зверя, покорного своей неволе. Когда я вышла к Аднану, то увидела, как вспыхнул его взгляд. Он осмотрел мне с ног до головы и удовлетворенно прищурил глаза с легкой усмешкой в уголке рта.

— Запомнила какие цвета мне по нраву или выбрала просто так?

— У меня прекрасная память…

Ответила и опустила веки.

— Отлично… я надеюсь она больше тебя не подведет никогда.

Он взял меня за руку и вывел из своей спальни. Было странно идти с ним вот так по коридорам, держась за руки. Вниз к машине.

Пока мы ехали он рассказывал мне о том, что я вижу из окна, рассказывал где мы и как называется это место, приводил примеры из исторических событий.

Вначале я играла в заинтересованность потом мне и правда стало интересно, потому что Аднан оказался прекрасным рассказчиком и у него был невероятно красивый голос, который хотелось слушать постоянно. Его рука все еще сжимала мою ладонь… это то мешало, то я забывала о своей неприязни и тогда невольно сама сжимала его пальцы.

Когда мы приехали в город и автомобиль затормозил у красивого белого особняка я судорожно глотнула воздух. Красивый дом. Невероятно красивый. Я такие видела только в интернете на картинках и никогда даже не мечтала оказаться в таком лично.

— Это твой дом, Альшита.

— У меня ведь нет имени и документов… как он может быть моим?

Тихо возразила и посмотрела Аднану в глаза.

— Есть. У тебя все есть. Ты находишься здесь более чем легально. Моя женщина не может быть никем.

Потом я сто раз вспомню эти слова….Помог мне выйти из машины и повел к массивным белым колоннам у широкой лестницы. Внезапно я остановилась, увидев одинокую маленькую фигурку, стоящую у одной из колон. Сердце больно защемило и тут же сжало радостью — Амина! Аднан и правда сдержал свое слово.

Я выпустила его руку и пошла быстрым шагом навстречу девочке, потом распахнула объятия, и она тут же с радостным криком побежала ко мне. Не сдерживая эмоций, я целовала ее щечки, прижимала ее к себе и гладила по головке, прикрытой хиджабом.

— Я так соскучилась по тебе, моя девочка, моя малышка.

Амина вначале смущенная моей радостью, вдруг сильно обняла меня за шею.

— И я соскучилась. Очееень.

— Я больше с тобой не расстанусь. Теперь мы все время будем вместе.

Я обернулась к Аднану, который медленно поднялся по ступеням и приблизился к нам. Я неожиданно для самой себя схватила его за руку и сильно сжала его пальцы.

— Спасибо… спасибо тебе.

Густые черные брови слегка приподнялись, и он улыбнулся… другая улыбка, не такая как обычно, а очень мягкая. Она преображала его резкие черты и сейчас он казался мне еще красивее чем раньше… И не верилось, что всего лишь какой-то час назад он брал меня на столе, как последнюю шлюху, как свою вещь.

— Красивый дом.

Улыбнулся еще шире.

— Я рад, что тебе нравится. Этот дом я выбирал специально для тебя… но ты можешь изменить в нем все, что захочешь. Ты здесь хозяйка.

Это было настолько неожиданно, что я не знала, что сказать… я даже не понимала радует меня это или нет.

ГЛАВА 11

Мне было страшно. Настолько страшно, что у меня дрожали кончики пальцев. Увидеть его семью… одного из его братьев я уже видела. Ничего хорошего из этого не вышло. Мне вообще казалось, что я попаду в кодло змей, где меня возненавидят изначально. Мне даже не казалось я была в этом совершенно уверена. Выбрать со мной наряд вызвался Рамиль и я не перечила я всецело доверилась ему, потому что еще никогда в своей жизни меня так не пугала встреча с обычными людьми. А евнух видел насколько я нервничаю. Он вообще всегда и все видел. И я очень скоро пойму, что Рамиль не просто знает много он знает всё и обо всех. С ним нельзя ссориться, с ним нужно быть очень осторожной.

Сегодня приближенный к Аднану выглядел особо празднично в белоснежном костюме с бабочкой. Он вообще носил очень броские и вычурные вещи. Его кольца все были массивными, закрученными, с большими камнями. И сейчас он перебирал мои наряды и швырял один за одним на кресло. Амина поднимала то что упало и аккуратно вешала на спинку. Она хмурила брови и ощупывала дорогие ткани, водила по ним пальчиками… а когда посмотрела на меня я ей подмигнула и едва евнух отвернулся скорчила ему рожу. Амина рассмеялась и Рамиль посмотрел сначала на нее потом на меня.

— Очень смешно. Обхохочешься прям. У тебя сегодня не просто важный вечер, а можно сказать один из самых важных в твоей жизни. Невзлюбит тебя семья Аднана жизни не увидишь, за нее гроша ломанного никто не даст. Так у вас говорят, да?

— Можно подумать, что это зависит от наряда…

— А я разве что-то сказал о наряде? Я о поведении говорю, а ты меня не слушаешь… ты …непонятно что в голове твоей. Кроме волос цвета серебра ничего ценного нет.

Я нахмурилась, а он словно индюк прохаживался у шкафа так ничего и не выбрав.

— Находится будешь неподалеку о меня. Если Аднан позовет — подойдешь и стоять будешь по левую руку от него. За стол тебя усадят там, где он скажет. Сама не садись. Ни с кем не говори и даже не здоровайся. На приветствия только взгляд опускай и кивай. Болтать и скалиться не сметь. Есть начинать только после того как мужчины наполнили свои тарелки.

— Я всего не запомню.

— На меня смотри и все нормально будет.

— Хорошо… А можно мне туда не ехать?

— Нет, нельзя. Господин пожелал, чтоб ты была значит будешь. Первой жене Кадира ни в чем не перечить. Отвечать да или нет. Смотреть в пол. Она подойдет к тебе обязательно. Будь осторожна отец Аднана прислушивается к ее мнению она всем заправляет в семье. Не понравишься ей… а ты ей скорей всего не понравишься она до сих пор мать Аднана проклинает. Так вот даже если не понравишься ненависти не вызови, а то пострашнее врага трудно отыскать… разве что Зарему.

Я резко подняла голову и посмотрела на Рамиля.

— А что она?

— Она? Всего-то жена твоего господина. Единственная и законная. Остерегайся ее, держись подальше. Поняла? С рук ее ничего не бери… она может быть, как приветливой, так и словами тебя как грязью закидать.

— Мне начинать бояться?

— Ох зря ты дерзишь, Альшита, очень зря. Ты меня слушай. Тут выжить надо и это тебе не пустыня где все ясно и понятно. Это серпентарий где не знаешь кто нож в спину бросит, а кто укусит смертельно.

Он посмотрел на часы и снова подошел к шкафу, достал белоснежное платье и такой же прозрачный белоснежный хиджаб.

— Чистота и невинность — вот твое оружие, вот что Аднана подкупило с первой же встречи. Одевайся и меня жди. Я тебя отвезу в родовой особняк шейха. Думай о том, что я сказал тебе, Альшита. Думай прежде чем что-то сказать или сделать.

И я думала… я весь день сегодня только об этом и думала. Особенно вспоминая улыбку Аднана так непривычно сверкавшую на его лице. И теперь глядя на себя в зеркале с покрытой головой в обрамлении тончайшего белого шелка с серебристыми вкраплениями, прикрывая глаза, когда девушка-визажист наносила на мои веки темно-синие тени с перламутровым отливом и подводила глаза черной подводкой, поднимая их к вискам… делая меня совершенно не похожей на себя.

— Какие глаза, о Алллах, глаза цвета ночи и кожа сверкает. С такими глазами можно молчать и не разговаривать никогда. Все и так ясно.

Когда Рамиль увидел меня уже при полном параде он приподнял брови и довольно ухмыльнулся:

— Потрясающе. В белом ты великолепна, самый настоящий контраст с… — осекся и повернулся к Амине.

— С сегодняшнего дня все что будут приносить госпоже отдавать на проверку Шамилю, поняла? И не важно, что это еда, одежда. Я хочу, чтоб все тщательно проверялось. И никто кроме тебя не сделает этого со всей ответственностью.

Малышка насупила бровки и очень сертьезно кивнула. Она его поняла, а я нет.

— Зачем? Это что новая разновидность домашнего ареста?

— О Аллах, дай мне сил вытерпеть глупость этой русской женщины!

Повернулся ко мне.

— Сегодня ты наживешь себе столько врагов сколько не снилось никому в этой семье. Я пытаюсь уберечь тебя от зависти и ненависти, которая на тебя обрушится.

Я пока что решительно его не понимала. Но если он считает, что так надо ради Бога. Напоминает мне о Екатерине Медичи или семейке Боджиа. Но мы же не в том веке живем.

* * *

Если я тот дом, в который привез меня Аднан посчитала красивым, то этот мне показался дворцом. Мне даже захотелось зажмуриться и спрятаться куда-то.

Маленькая Настя Елисеева не может находится в таком дворце, она в жизни не видела ничего подобного. Мы шли вперед к высоким мраморным колоннам, поддерживающим свод самого дворца (я не могла называть это строение иначе… ни одно другое слово не передало бы этого великолепия). Несмотря на панический ужас перед встречей со знаменитым семейством я все равно осматривалась по сторонам не в силах сдержать своего восхищения.

Под ногами зеркальные плиты, в которых отражались я и Рамиль, низ здания вымощен блестящим черным камнем, контрастирующим с белым. Все безупречно гладкое, как зеркала.

— Ааа…

— Аднан? Он уже здесь. Семья всегда вначале встречается в первой зале. Еще до прихода гостей. Таков обычай в этом доме. Особенно когда кто-то приезжает после долгого отсутствия.

Звучало очень устрашающе я никогда не видела ничего подобного и не сталкивалась с таким. Зачем Аднан привез меня сюда в качестве кого. Как он меня им представит? Как свою любовницу? Наложницу? Разве это не позор?

Внутри нарастала паника. Я не представляла, что меня здесь ждет. Какие правила и законы в этой семье?

Рамиль молчал он вел меня по тонким белоснежным коврам с черными орнаментами по краям в сторону длинного, узкого коридора, освещенного тысячами хрустальных небольших люстр, сделанных в форме подсвечников.

Коридор казался бесконечным, он извивался змеей, вокруг толстых колон, словно лабиринт, внутри белых стен. Ни одного окна или дверей. Рамиль вывел меня в сад и мои глаза распахнулись еще шире. Слишком красиво и величественно, все увито мелкими декоративными розами и их цвета как пастельная радуга плавно переходит из одного в другой, оплетая скамейки, беседки и мелкие фонтаны, рассыпанные вокруг одного огромного фонтана в виде женщины с длинными волосами поднявшей руки к небу. И из ее ладоней фонтан распадался в разные стороны при этом само статуя не намокла. А ее ноги обвивали все те же розы.

— Это мать Аднана… Когда-то Кадир был так помешан на ней, что построил в ее честь фонтан и посадил эти розы. Она их любила.

Он развернул меня к себе за плечо.

— Для них для всех ты будешь олицетворением именно ее. Особенно для жен Кадира… которые ее ненавидели. Оставайся здесь. Я скоро вернусь…

Прежде чем я успела возразить он уже удалялся по узкой дорожке, а я так и осталась стоять у фонтана… Отчего-то вспомнилось и закрутилось в голове..

Опустошив огнем войны

Кавказу близкие страны

И селы мирные России,

В Тавриду возвратился хан

И в память горестной Марии

Воздвигнул мраморный фонтан,

В углу дворца уединенный.

Над ним крестом осенена

Магометанская луна

(Символ, конечно, дерзновенный,

Незнанья жалкая вина).

Есть надпись: едкими годами

Еще не сгладилась она.

За чуждыми ее чертами

Журчит во мраморе вода

И каплет хладными слезами,

Не умолкая никогда.

Так плачет мать во дни печали

О сыне, падшем на войне.

Младые девы в той стране

Преданье старины узнали,

И мрачный памятник оне

Фонтаном слез именовали. *1

— Не постыдился значит… шармуту свою к отцу в дом притащить.

Резко обернулась и встретилась взглядом с горящими глазами Заремы.

*1 — А. Пушкин «Бахчисарайский фонтан»

А вот и самая ядовитая из змей. Я внутренне подобралась и развернулась к ней лицом. Гордо вздернув подбородок смотрела на ту, кого сегодня Рамиль назвал единственной и законной женой Аднана. И мне казалось, что я уменьшаюсь в размерах, что я скукоживаюсь возле нее и становлюсь похожей на жалкую безделушку рядом с безумно красивой драгоценностью. Зарема выглядела именно так. Она сияла словно яркий невозможно дорогой камень в шикарной оправе. На ней было платье золотистого цвета, струящееся по воздуху и по плитам мягкими фалдами, а золотой цвет придавал ее смуглой коже такого же золотистого сияния, огромные миндалевидные глаза с длинными густо накрашенными ресницами оттеняли дерзкий, горящий пламенем взгляд, длинный нос с горбинкой не портил ее тонкого лица с широкими скулами, а лишь прибавлял ему изюминки тем более в сочетании с ярко-алыми полными, сочными губами.

Стройная, но с крутыми изгибами тела, пышной грудью …она могла вызывать только дикое восхищение и… такую же дикую зависть и ревность. Я смотрела на нее, и вся краска отхлынула от моего лица. Никогда мне не сравнится с ней и не стать на один уровень. Я рядом, как облезлая моль… и ОН никогда не променяет ее на меня. Возникло едчайшее желание бежать отсюда куда глаза глядят, только бы не видеть эту вызывающую красоту, не представлять, как Аднан страстно целует этот рот, как сдирает с нее одежду или берет ее прямо в ней… Как меня совсем недавно… в лифте. От одной мысли об этом захватило дух и ненависть затопила меня с головой — а потом он идет вот к этой звезде и исполняет свой супружеский долг. И это так мерзко…

Но я не посмела даже шаг назад сделать. Ни за что никто из них не дождется, чтобы я сломалась и позволила себя унижать. Выпрямила спину еще ровнее, продолжая пристально смотреть ей в глаза и не отводить своих. Не дождется. Слишком много чести. Может я не так красива и богата, но я ничем не хуже нее. И не моя вина, что меня принудили оказаться здесь и перейти ей дорогу.

— Что молчишь? Или язык проглотила? А может арабский забыла? Я слышала ты прекрасно его знаешь…

Она обошла меня со всех сторон, а я так же гордо смотрела впереди себя и когда она остановилась напротив меня, сложив тонкие руки на груди я усмехнулась и спросила:

— Не много ли чести для обычной шармуты узнавать о ней все, даже то на каких языках она изъясняется? Или это входит в обязанности законных жен?

Черные глаза вспыхнули и загорелись ненавистью такой силы, что я почувствовала ее на физическом уровне. Она не пугала, но пробуждала совершенно неприятные эмоции.

— В мои обязанности входит знать все что касается моего мужа. Это и отличает меня от скоротечных сучек, которые меняются как перчатки и думают, что им выпала несказанная удача, а на самом деле всего лишь сомнительная честь одноразово раздвинуть ноги перед сыном шейха.

Она продолжила обходить меня кругами… она нервничала, а мне это начало нравится. Если так нервничает значит не уверена в нем.

— Так стоит ли таких забот некто одноразовый? Или всегда есть страх, что временное может стать постоянным?

ЕЕ хождение кругами раздражало, но я скорей бы выцарапала себе глаза чем дала ей это понять. Но после моих слов Зарема остановилась.

— А ты я смотрю языкатая, да? — шагнула ко мне и процедила сквозь зубы- А язык можно и обрезать… никогда не думала об этом? Не думала, что длинные языки иногда очень болезненно укорачивают?

Я пожала плечами. Она меня совершенно не пугала. Эта женщина вызывала во мне совершенно другие эмоции, намного более сильные и мне это не нравилось.

— Нет, не думала. Покровительство Аднана ибн Кадира дает мне такое редчайшее и ценное преимущество — вверить заботу о себе в его сильные мужские руки. Пусть он позаботиться обо мне и о моей безопасности.

Я понимала, что дразню дикую и опасную тварь, но остановиться не могла. Склонить перед ней голову и колени означало признать ее выше себя. Ни за что и никогда! Как бы красиво она не выглядела… как бы не сверкала здесь глазами и не сжимала кулаки — ничто не дает ей право считать себя выше меня.

— Покровительство? — она рассмеялась и ее лицо при этом стало отталкивающе хищным, а красота какой-то животно-неприятной. — Оно так же скоротечно, как закат или рассвет. Ты надоешь ему еще быстрее — щелкнула пальцами у меня перед лицом, — и тогда у тебя не останется ничьего покровительства.

— Считаешь, что его покровительство — это предел мечтаний? Мне жаль ту женщину, чья жизнь зависит лишь от покровительства мужчины.

Она дернулась ко мне и прошипела:

— Никто за твою жизнь не даст и гроша, никто не позаботится о тебе, когда в его постель ляжет очередная шлюшка… и тогда ты пожалеешь, что родилась на свет. Последняя его игрушка осталась без глаза… случайно упала на штырь в саду. Ты знаешь где она теперь?

Я пожала плечами:

— А мне какое до нее дело? Я не законная жена и мне знать не положено, да и неинтересно.

Зарема сжала кулаки и приблизила свое лицо к моему. Я ее раздражала и явно выводила из равновесия. Она злилась… И это, наверное, хорошо, когда люди злятся они совершают ошибку.

— Откажи ему, — она схватила меня за руку и сильно сжала, — страстно зашептав и обжигая меня горячим дыханием, — воспротивься. Не подпускай к к себе. Он накажет, а я спасу! Клянусь спасу! Озолочу. В деньгах купаться будешь, к себе приближу! Не пожалеешь!

Возможно, будь я другой, будь я умнее, хитрее я должна была бы согласиться. Ведь это реальный шанс на спасение. Но это означало признать себя продажной… признать той, кем она меня назвала. А еще… это означало признать ее право на него, а этому отчего-то противилось все мое существо. Он не мог принадлежать этой женщине. Аднан не принадлежит никому.

«А ты бы хотела, чтоб он принадлежал тебе?» — противный голос внутри задал свой очередной идиотский вопрос.

— Заманчивое предложение… будь я шармутой я бы на него непременно согласилась… но ты ошиблась. Я не шармута — я собственность Аднана ибн Кадира. Его вещь, если угодно. И вещь не может противиться хозяину. Ее берут, не спрашивая. Даже если я откажу… это никого не волнует.

Зарема стиснула челюсти и прищурила глаза.

— Аднан не берет женщин насильно! Не лги, русская! Хотя все вы лживые собаки.

— В таком случае ты многого не знаешь о своем муже, Зарема!

Ее мои слова явно разозлили, и я видела, как ей хочется выпустить мне кишки, а нельзя.

— Умная, да? Выгоду ищешь? Думаешь от Аднана получишь больше, чем я предложила?…Смерть тебя потом будет ждать… смерть!

— Я не боюсь смерти. — и так же пристально посмотрела ей в глаза.

— Ты пожалеешь!

— Мне не о чем жалеть!

— Я сделаю так, что каждая секунда твоей жизни превратится в нескончаемую боль.

Я усмехнулась ей в лицо.

— Я к ней привыкла. Удиви меня чем-то другим.

Наверное, если бы она могла убить меня прямо сейчас она бы не отказала себе в этом удовольствии.

— Вот и поговорили… Забавная вышла беседа. Запомни хорошенько, русская. В ближайшее время ты найдешь себя в подворотне под десятком пьяных и вонючих мужиков… Тогда ты вспомнишь что я тебе говорила.

— А про пьяных мужиков из личного опыта или…

Зарема метнулась ко мне с поднятыми кулаками… Но в этот момент позади нас послышались шаги.

— Что здесь происходит?

Голос Рамиля заставил нас обеих повернуть к нему головы. Я чуть не выдохнула громко от облегчения. Я даже была рада видеть лысого впервые за все время нашего знакомства.

— Вот познакомилась с женой моего господина, — улыбнулась я. — оказывается, она весьма интересный и разносторонний человек.

— Игрушка Аднана дерзкая, у нее грязный язык. Ее нужно дрессировать!

Зарема прошла мимо меня и Рамиля и направилась в сторону дома, а я медленно выдохнула и повернулась к евнуху.

— Я что говорил? Не цеплять ее! Не беседовать!

— Она сама сюда пришла! Я ее не цеплял! Это она меня цепляла на каждом шагу!

— Ты должна была молчать! Просто молчать! Что в этом такого сложного?!

— Слишком много должна! Она не моя жена чтоб я ей молчала. Она мне никто!

— Ошибаешься… Зарема опасная… она способна на такие подлости, которые тебе и не снились.

— Например остаться без глаза?

— Это самое безобидное, что с тобой может произойти. Идем в дом. Скоро все сядут за стол.

ГЛАВА 12

Адреналин не просто носился по венам, он свистел там, как дьявольский сквозняк в пустыне ночью и заставлял каждую мою жилку вибрировать от напряжения. Это даже трудно назвать страхом. Страх он все же иной. Страх сковывает все тело и даже отнимает разум. А это сильное волнение и осознание, что я далека от совершенства, далека от всех них и от его идеальной черноглазой жены, которую наверняка все обожают… и тут я появилась. Пигалица белобрысая еще и русская. Всем стану костью поперек горла… может он тогда и отправит меня домой. Чтоб скандалов с женой избежать.

Когда Рамиль ввел меня в просторную, огромную залу с широким столом, уставленным разными невероятными яствами, украшенными зеленью и диковинными фигурками, вырезанными из фруктов и овощей, с невероятным количеством гостей за ним, я растерялась и остановилась.

— Идем, — прошипел Рамиль где-то над моим ухом и слегка подтолкнул в спину. Кадира, отца Аднана я заметила сразу. Его было трудно не заметить… Потому что Аднан невероятно был на него похож, только глаза не черные, как у шейха. Но я даже не знала, что больше меня пугает черные, как угли, прожигающие насквозь глаза шейха или зеленые хищные очи его младшего сына, которые проникают под кожу и заставляют меня то изнемогать от желания, то гореть живьем от едкой ненависти к своему хозяину. Даже сам взгляд тяжелый, как гранитная плита, был похож своей невыносимостью с Аднаном. У шейха были полностью седые волосы и такая же темная кожа, как и у всех его сыновей. Белые одеяния лишь оттеняли ее, делая еще темнее. Грубоватые черты лица, испещрённого глубокими морщинами и в то же время привлекательного, притягивали взгляд и пробуждали какой-то непередаваемый внутренний трепет. Никогда не думала, что человек столь почтенного возраста может выглядеть настолько устрашающе величаво и настолько мужественно. Вряд ли у кого-то повернулся бы язык назвать Кадира старым или даже пожилым. Власть и мощь этого мужчины ощущалась на расстоянии и витали в воздухе невидимыми порабощающими волю молекулами. Он смотрел на меня, и я понимала, что иду лишь потому что обязана идти, иначе я бы вросла в этот пол и не смогла бы даже вздохнуть без его разрешения. И если взгляды других людей я понимала, могла прочесть, то взгляд шейха был совершенно непроницаемым и этим пугал до дрожи в коленях. Но также был настолько пристальным, что я вся внутренне сжалась в комочек и даже помолилась. Рядом с ним, слева, сидели одни женщины, а справа его сыновья со своими семьями и, наверное, братья или другие родственники. Когда я посмотрела на ту женщину, что находилась непосредственно возле шейха, одетую в черное платье и такой же черный хиджаб, с золотыми узорами и завитушками, рассыпанными по блестящему шелку и придающими ее матово-желтоватому лицу, с прорезями морщин, с тонкими, поджатыми губами и крупным носом, траурный вид. Живые на нем только глаза.

И мне показалось, что в меня впилось тысячи заноз и каждая из них пропитана ядом настолько смертельным, что, если дотронется до моей кожи — она тут же покроется волдырями… Я перевела взгляд на вторую женщину, на третью, что помоложе и на совсем молодых и юных, и ощутила, как в горле встал ком — столько ненависти я не видела ни разу в своей жизни. Она сочилась из их глаз, направленных прямо на меня если бы им дали волю они бы разорвали меня на куски… и самое дикое в этом — я не знаю за что. Неужели только за то, что я так не похожа на них?

— Это жены, сестры и дочери Кадира. Опусти глаза и не рассматривай их. Тебе лучше держать дистанцию.

С превеликим удовольствием это сделаю. Я непроизвольно шагнула к столу, но Рамиль зашипел сзади.

— Стоять! Куда собралась?

И я вросла в пол, как вкопанная, стараясь справиться с прерывистым дыханием и перестать так сильно нервничать. Можно подумать для меня имеет значение как его семья примет русскую шармуту? Я все равно пыль и никто. Меня даже ненавидеть не за что. Сейчас усадят на дальний край стола и Слава Богу. Не хочу видеть эти лица, искаженные презрением и злобой. Никогда не думала, что женщины могут быть настолько беспощадными, жестокими и злыми. Я могла понять только жену Аднана…. А они… что нам с ними делить. Они все, а я никто и ничто в этом доме.

Кусая губы, я ждала неизвестно чего, пока вдруг не увидела Аднана, он шел ко мне… Наверное, это был какой-то важный момент потому что разговоры стихли и все смотрели то на него, то на меня. И я пока не осознавала почему… и все же невольно засмотрелась на него. На эту походку, на мощный разворот плеч, на сильное тело. И от чего-то к щекам прилила кровь от мысли о том, что я знаю насколько оно сильное и тяжелое это тело.

Аднан подошел ко мне и стало еще тише, когда он взял меня за руку и… повел в сторону своего отца и братьев. Вокруг начали тихо шептаться, переглядываться и ненависть буквально зависла в воздухе насыщая его ядом. Потом я узнаю, что действительно должна была сидеть в самом конце стола, куда иногда позволялось сесть любовницам шейха и мужской половины его семьи. Но Аднан вел меня совсем в другую часть стола и это не нравилось присутствующим здесь гостям. Кадир смотрел то на меня, то на своего сына, чуть прищурив угольно-черные глаза и тихо разговаривая с пожилым мужчиной, сидящим по его правую руку. На этот раз его взгляд сверкал любопытством, и он поглаживал длинными пальцами седую бороду, не сводя с меня своих страшных черных глаз.

Зарему я увидела, когда мы подошли еще ближе и невольно напряглась всем телом, она стиснула челюсти и с дикой яростью выжигала на мне рваные раны и порезы, я их ощущала каждой молекулой своей кожи, если бы она действительно могла это делать одним лишь взглядом я бы уже истекла кровью. Я приостановилась, когда поняла, что мне придется сесть рядом с ней, но Аднан сильно сжал мои пальцы и слегка дернул мою руку.

Когда я села на массивный дубовый стул, ощущая тошнотворный сладковатый запах его жены, то с удивлением осознала, что она сидит слева от меня. Разве жена не должна быть рядом с мужем? Аднан уселся возле меня и среди присутствующих прокатился рокот недовольства, а Зарема уронила вилку в тарелку и в тишине это походило на выстрел. Какое-то время еще все молчали, а потом разговоры возобновились снова. У меня в горло кусок не лез, я чувствовала, как там сухо и все стиснуло невидимым ошейником. Аднан же напротив ел с огромным аппетитом, и я ощущала под столом исходящий от его тела жар. Как, впрочем, и кипящую, словно раскаленную ртуть, Зарему. Она тоже не ела. Постукивала вилкой о тарелку и крутила ее в тонких пальцах.

— Ешь, дочка, ешь, Зарема, эти блюда специально для тебя готовили, — послышался старческий голос, и я едва взглянула на женщину, сидящую возле шейха, ту самую со страшным взглядом, одетую во все черное.

Дочка, значит… ну я даже не сомневалась. Я вряд ли для них когда-нибудь дочкой стану, да мне это и не надо. Чужие мне они. Враги. Я кожей это чувствую. У меня своя мать есть и им ее никогда не заменить.

— Я не голодна, мама. Аппетит пропал. Жарко сегодня, наверное.

Я снова ощутила, как та женщина на меня посмотрела и невольно выпрямила спину, хотя ужасно хотелось залезть под стол.

— Ничто не должно портить аппетит законной жене младшего сына самого шейха. Никто недостоин таких жертв, — я внутренне напряглась и стиснула салфетку, — Ты сосуд, который выносит ему наследников, а сосуд должен быть в прекрасном состоянии.

— Конечно, мама, вы правы. Как и всегда.

Одна змея намекнула другой, что я здесь никто. Я прекрасно это поняла. Все это поняли. И вдруг ощутила, как рука Аднана легла мне на колено. И почему-то именно в этот момент меня это успокоило.

Послышался бархатистый низкий голос Кадира, он встал со стула и Аднан тут же поднялся со своего.

— Приветствую тебя дома, сын. Для нас всегда большая радость дождаться твоего возвращения после такого долгого отсутствия. Фатима и твои сестры ждали тебя с огромным нетерпением, как и твоя жена — Зарема, которая спрашивала о тебе каждый день.

Кадир нарочно подчеркнул последнее предложение и посмотрел на меня потом снова на сына. И даже мне был понятен смысл этого взгляда — он вопрошал какого дьявола Аднан посадил рядом с собой какую-то девку, а не свою жену. И этот такт с которым эта фраза была произнесена полоснул по нервам намного сильнее, чем сам факт моего низкого положения при сыне шейха и факт, что каждый в этой зале знал кто и что я… Знали, что я всего лишь царская шлюшка.

— Прекрасный стол накрыт в мою честь, отец. Я несказанно рад снова оказаться дома. Фатима, как всегда, своей умелой рукой умеет навести уют и устроить грандиозный праздник. — я ожидала, что он скажет о Зареме, но Аднан замолчал, и кивнул старшей жене шейха, та улыбнулась, но глаза ее оставались такими же до дикости жуткими.

Отец усмехнулся, и я не могу сказать, что его усмешка не была довольной. Он, явно, любил своего сына… на него он смотрел как-то иначе. В его горящих углях появлялся мягкий и теплый блеск, который вызывала удивление, что даже я ее замечаю.

— Я слышал у нас мог открыться новый торговый путь, сын? Ты ведь порадуешь меня хорошими новостями?

— Не мог. А он обязательно откроется в ближайшее время.

— Я верю, что так и будет, сын. — снова перевел взгляд на меня, заставив поежиться, — садись праздновать и не забывай нахваливать блюда, выбранные нашей дорогой Фатимой.

Я посмотрела на свою тарелку и… мне почему-то, как и Зареме перехотелось есть. Аднан сел на свое место и посмотрел на меня, улыбаясь уголком рта, тихо прошептал по-русски.

— Ты очень красивая в белом, Альшита… ты, как снег. Мой снег.

— Многие из них мне помогала выбрать моя дорогая невестка, — голос Фатимы, прозвучал как карканье, заставляя Аднана повернуться к ней, — дочка старалась изо всех сил сама пробовала и провела здесь почти целые сутки.

— В обязанности жены входит заботиться о своем муже и вряд ли они исполняются лишь ради похвалы, — Аднан откинулся на спинку стула и лучезарно улыбнулся своей мачехе. — тогда как ты, моя любимая Фатима, любишь всех своих и не своих детей всем сердцем или по крайней мере очень стараешься их любить так, чтоб это видели все.

Старая ведьма уже не улыбалась, и я не понимала, что такого сказал Аднан, что стер улыбку с ее тонких губ, похожих на прорезь. Но было нечто понятное им двоим, и это нечто ужасно не понравилось первой жене шейха и подняло настроение самому Аднану.

— Конечно жена обязана ухаживать за любимым супругом, предугадывать его желания и знать о его привязанностях и предпочтениях, как и супруг обязан соблюдать правила отчего дома и свои обязанности… но иногда… верные и преданные жены готовы простить любимому господину даже его забывчивость ведь все это суета сует. Особенно когда он вернулся из столь дальней дороги…

Голос Заремы напоминал сладостную до тошноты патоку и от него скрипело на зубах, особенно от скрытого намека, прозвучавшего в этих словах. Я видела, как все затаились, ожидая, что ответит Аднан на столь явно брошенный вызов. Ведь его жена не постеснялась намекнуть на то, что Аднан не чтит правила этого дома. Но он даже не обернулся к ней, а под столом его ладонь сжала мое колено еще сильнее, чем в прошлый раз.

— Отец, мои любимые братья и сестры, Фатима, Лайла и все мои дорогие гости, хочу обрадовать вас и сообщить что в скором времени в этом доме состоится еще большее празнество, ведь я привез из дальней поездки еще одну дочь для тебя отец и для тебя, Фатима, и, чтоб почтить обычаи этого дома, вы первые, кто узнает об этом и может нас поздравить. Моя невеста смущается, она застенчивая и скромная и ей сейчас нужна моя поддержка больше, чем когда-либо. Прийти в чужую семью всегда очень непросто. — Аднан снова встал и заставил подняться и меня, взяв под локоть и увлекая за собой, совершенно ничего непонимающую и стоящую на ватных ногах, — Познакомьтесь — это Альшита, моя будущая жена. Прошу принять ее и любить, как родную дочь и сестру. И будем верить, что с ней шансы подарить тебе, любимый отец, долгожданного внука и наследника вырастут вдвое.

Я перестала дышать, чувствуя, как стиснуло грудную клетку от шока и в то же время услышала, как не сдержала болезненного стона Зарема.

ГЛАВА 13

— Я не…

И у меня хрустнули пальцы, с такой силой Аднан сдавил их, не давая мне вымолвить ни слова.

— Сломаю, — тихим шипением по-русски.

Нет, я не обрадовалась! Нет, я не посчитала это за великую честь! Не стану я второй и третьей женой, не стану раболепно мириться с его женщинами. Лучше быть шлюхой, чем вот так… как Зарема на каждую кидаться и смотреть как муж по другим девкам ходит, имея на это полное право. Лучше честно. Как сейчас. Не знаю, как я высидела за этим столом, под перекрёстными взглядами полными ядовитой ненависти всей его родни, которая несомненно решила, что мне несказанно повезло и я каким-то образом эти блага себе чуть ли не выдрала зубами и ногтями. Только для меня это не благо, а пожизненное заключение без всякой надежды на амнистию. Но я выдержала, досидела до самого конца, искренне надеясь, что все это какая-то шутка, какой-то бред. Что он не серьезно.

Когда ужин закончился и Аднан, все так же стискивая мои пальцы, повел меня к выходу из залы, к нам навстречу вышел его отец вместе с Фатимой. И я снова ощутила на себе всю мощь и харизму этого человека, каждый его жест и шаг был пропитан невероятной силой. Теперь я точно видела его сходство с Аднаном как внешне, так и внутренне. И я не думала о том, хорошо это или плохо. Даже, скорей всего, именно для меня — плохо.

— Посмотрю вблизи на избранницу дорогого сына. Удивил ты меня, Аднан ибн Кадир, сильно удивил. Не ожидал, что жениться надумаешь так скоро во второй раз. Вроде кричал, что семья не для тебя… а оказывается дело было в женщине.

Я помнила, что говорил Рамиль. Не поднимать глаза, не говорить. Да что там говорить я даже не дышала.

— Посмотри на отца, дочка…, - с акцентом по-русски, как и Аднан. Я медленно подняла взгляд на шейха, слыша собственное сердцебиение прямо в горле и уже сама сдавила пальцы Аднана. Тяжелый взгляд у Кадира. Каменно-невыносимый. Давит взглядом этим к полу, к земле. В мозги продирается, в сердце. Изучает, сканирует.

— Особенная, белоснежная… на мать твою чем-то похожа. Даже душа сжалась. Сердцем выбирал… выбор сердца всегда самый трудный, его нужно решиться сделать. Береги свою женщину, Аднан… И учи покорности …нет в ее глазах смирения. Сама ледяная на вид, а внутри пламя адское полыхает похлеще, чем в наших женщинах.

Продолжил так же по-русски и я знала почему — чтобы черная ворона не поняла, о чем говорит, и я видела, как ее это злит. Этот разговор на чужом ей языке намеренно так чтоб ей не ясно было. Но она покорна своему господину и поэтому молчит, не смея перечить. Только почему я должна учиться этой покорности, если я не хочу этой жизни, не хочу эту страну. Не мое все это.

— Красивая у тебя жена, сын Аднан, береги ее. — прокаркала Фатима и посмотрела на меня в упор… и в меня как черт вселился не отвела я взгляда и в пол глаза не опустила, подбородок вздернула и сцепилась с ней взглядом.

— Дерзкая, как необъезженная кобыла. Пусть учится смирению и ислам примет. Надеюсь ты не собираешься в нашу семью христианку привести?

А сама на меня смотрит взгляд не отводит, хочет заставить отвернуться, но я и не подумаю. Им не заставить меня почувствовать себя ниже. Ни ей, ни Зареме!

— Альшита примет ислам об этом даже речи быть не может, а покорна она должна быть своему супругу и никому более и только мне судить о степени ее смирения.

Внутри все вверх взметнулось — принять ислам? Помимо всего прочего заставит меня не только Родине изменить, но и вере родителей. Никогда добровольно я на это не соглашусь. Пусть лучше на куски режет.

— Не забывай, что у тебя еще одна жена есть, чти каждую из них, как и твой отец! Дели внимание между обеими. Ты не только муж, ты как отец должен быть справедлив и честен.

— Отец уже умудрен опытом и годами, я же буду учиться у него, — и хитро посмотрел на Фатиму.

Шейх вдруг повернулся ко мне и снова спросил по-русски, заставив мое сердце пропустить несколько ударов от неожиданности.

— Любишь моего сына, Альшита? По любви замуж идешь?

И пальцы Аднана дрогнули, сплетаясь с моими пальцами и сдавливая их уже скорее инстинктивно. Взгляд Кадира стал пронзительно острым, настолько острым, что мне начало казаться у меня от него покалывает кожу.

— Страсть не может с глубокой любовью дружить, если сможет, то вместе недолго им быть*1… Мы только вначале нашего пути и любовь не рождается в один день… Если вскормить почву, ухаживать, то на ней вырастут диковинные цветы, но на это нужно время.

Все так же глядя в пол и отвечая очень тихо.

— А она так же умна, как и красива, сын. Я горжусь твоим выбором. Подари Аднану сыновей, Альшита, а любовь рождается в доверии и взаимоуважении. Любовь может обойтись без взаимности, но дружба никогда*2… Располагайся, дочка, и чувствуй себя здесь как дома. Для нас большая радость, что вы останетесь погостить.

Шейх обошел нас и повел свою жену по направлению к саду, за ними последовала вся их свита, состоящая из сестер шейха, дочерей и внучек. Аднан посмотрел мне в глаза и довольно усмехнулся.

— Он цитирует Хаяма на каждом шагу. Ты несказанно ему угодила еще никогда не видел его настолько довольным.

Еще несколько секунд внимательно смотрел мне в глаза и между густых бровей пролегла глубокая морщина.

— Что такое, Альшита? Ты не рада стать моей законной супругой? Быть моей девкой тебе нравилось больше? Или мне кажется?

— Да! Больше! Тебе не кажется! — выпалила, не отводя взгляда от его лица.

Улыбка пропала с губ Аднана и глаза стали почти черными, страшными, как и у его отца, он стиснул мою руку и потащил меня за собой куда-то вглубь витиеватых коридоров, пока не втолкнул в одну из комнат. Первое, что я почувствовала это запах лаванды, ударивший в нос. Но больше ничего рассмотреть не успела, потому что ибн Кадир толкнул меня к стене и навис надо мной упираясь ладонями возле моей головы.

— То есть мне не показалось, что белоснежная русская красавица воротит от меня нос? Что такое? Все еще мечтаешь вернуться домой или хотела найти кого-то побогаче?

— Не показалось! Я не хочу быть второй и третьей женой, лучше быть игрушкой и шлюхой, так честнее. Я не хочу, как она… смотреть на твоих новых любовниц и жен, не стану я склонять головы и преклонять колени, ожидая великой царской милости. Я не в таком мире росла! Я росла там, где у мужчины есть только одна женщина, а все остальное считается изменой! И где любовь не покупают за деньги и не принуждают к ней.

И он усмехнулся снова, а глаза посветлели и в уголках появились забавные морщинки, а потом рассмеялся громко и весело, его настроение изменилось по щелчку пальцев. Как же сильно преображается его лицо, когда он смеется… не устану этому поражаться каждый раз. И смех… когда он искренний такой заразительный.

— Маленькая ревнивая, Альшита… не хочет делить меня с другими женщинами? В этом вся проблема?

Склонился к моему лицу, а я уперлась руками ему в грудь, пытаясь оттолкнуть.

— Чтобы ревновать надо любить! — выпалила я, а он рассмеялся еще сильнее и провел ладонью по моей щеке, лаская скулу большим пальцем и всматриваясь мне в глаза своими проклятыми зелеными ядовитыми омутами ада.

— Ревность — это сердце самой любви, Альшита. Нет ревности без любви, а любви без ревности. Они единое целое, — наклонился, преодолевая сопротивления и скользя щекой по моей щеке, вызывая этой нежностью трепет во всем теле, — глупая, маленькая, зима. Ничего ты не понимаешь, — шепот щекочет мочку уха и пальцы, впившиеся в его плечи ослабевают и руки невольно тянуться обхватить мощную шею, чтобы привлечь к себе. — Можно соблазнить мужчину, у которого есть жена, можно соблазнить мужчину, у которого есть любовница, но нельзя соблазнить мужчину, у которого есть любимая женщина!*3

Сердце дрогнуло так болезненно, что показалось оно ударилось о ребра и разбилось, руки невольно взметнулись вверх и зарылись в короткие густые волосы на его затылке.

— Тоже любишь Омара Хаяма? — и сама невольно потерлась щекой о его щеку. Впервые не колючая, а гладко выбритая и так умопомрачительно от него пахнет страстью.

— Ана Ба-хеб-бек… Альшита*4

Вздрогнула и резко отстранилась назад, не веря своим ушам и глазам. Тяжело дыша и чувствуя, как покалывает кончики пальцев на руках и ногах. Он ведь не мог такое сказать. Этот монстр. Он ведь не знает, что это такое… не может знать. Но этот взгляд… я под ним превращалась в горящий воск, который тает и плавится. Наклонился к моим губам и потянул нижнюю своими полными и горячими губами, потом верхнюю. Заставляя в изнеможении закрыть глаза и тихо выдохнуть.

— Хочу, чтоб моей была, моя ледяная девочка… полностью моей… каждый кусочек твоего тела, каждый миллиметр, чтобы принадлежал мне, душу твою хочу… сердце. — жарко шепчет прямо в губы и пальцы длинные мои волосы на затылке перебирают даже не знаю, когда успел стянуть с меня головной убор, — чтоб ни одна псина ни словом, ни взглядом не оскорбила и не унизила.

Снова губы мои нашел и так мучительно нежно терзает их, толкаясь языком о мой язык, медленно сплетая с ним, лаская так трепетно, словно выпрашивая что-то… словно каждым движением губ подтверждая свое невероятное признание, сжимая мое лицо руками. Порабощает мою волю, ломает сопротивление, сжигает ненависть, выворачивает мне душу наизнанку, и я как пересохшая губка впитываю каждую ласку, каждое слово.

— Станешь моей, Альшита? Станешь по доброй воле?

И очарование вдруг разбивается о скалы реальности… перед глазами появляется лицо Заремы, искаженное ненавистью… всплывают слова его мачехи о том, что чтить и вторую жену должен. После брачной ночи со мной он к ней пойдет? Какая из куриц первая яйцо снесет будет ждать. Как же это унизительно. Я не смогу с этим смириться никогда!

— Нет! Никогда не стану!

Прозвучало как выстрел, оглушило нас обоих. Аднан отпрянул от меня и изо всех сил ударил кулаками возле моего лица.

— Почему! Кус ом оммак! Почему?!

— Потому что чужая я и вы мне чужие, страна твоя. Люди в ней, ты. Никогда моим все это не будет, и я твоей никогда не стану!

Ударил еще раз в стену, и я вздрогнула, зажмурившись.

— Станешь! Не по доброй воле так насильно! И веру примешь! Нет пути назад — все уже слышали! Я скорее убью тебя, чем откажусь от своих слов.

— Убей… потому что я не соглашусь.

Сдавил мое лицо изо всех сил и толкнул назад так что ударилась затылком о стену, от былой нежности и следа не осталось она испарилась, как и не было никогда.

— Не провоцируй меня, не подхлестывай. Не буди во мне чудовище. Ты не знаешь на что я способен и пока что я всего лишь угрожал и пугал тебя… Настя Елисеева! Ты ведь не хочешь, чтоб твою маленькую сестру нашли в одном из борделей Египта? Или чтоб мать с отцом нечаянно сбила машина или зарезал обезумевший араб на улице? Ты ведь не хочешь, чтоб я показал тебе что такое ад и что такое ломать человека? Ты меня совсем не знаешь! Ты видишь то, что я тебе показал… ты не хочешь узнать на самом деле, что я могу сделать с тобой и с каждым, кто тебе дорог. Не буди это во мне… не порождай то, что я потом не смогу остановить!

У меня все похолодело внутри еще когда он назвал мою фамилию, дрожь сменилась ознобом и болью в груди. Я смотрела ему в глаза и только сейчас понимала, что он прав. Я совсем не знаю его, я действительно не имела представления какое он чудовище.

— Ты не сделаешь этого…

— Сделаю! Моя честь дороже жизни твоей родни. Поэтому ты согласишься. Добровольно и с улыбкой на губах сменишь веру и станешь моей женой по всем бедуинским законам и правилам, а потом и по египетским.

— Ты лжец… ты не умеешь любить. Твои слова о любви лицемерны и отвратительны. Любящий человек никогда бы не причинил боли тому, кого любит. Никогда бы не заставил… это так низко.

Вдавил меня в стену и прорычал мне в лицо:

— А у любви нет гордости и самолюбия! Только эгоизм! Ты ошибаешься в ней, ты смотришь на нее сквозь розовые очки. Не знаю какую любовь ты себе нарисовала в голове, но моя слишком жадная и жестокая, чтобы корчиться от боли в одиночестве. Завтра ты примешь ислам. Через неделю станешь моей женой. Игры окончены. Не хочешь быть покорной — я тебя сломаю. Не хочешь любви — получай боль. Я тебя в ней утоплю!

Тяжело дыша и глядя на его бледное лицо… я вдруг поняла, что он действительно способен это сделать. Способен причинить им зло… я видела это зло в его глазах, бездну мрака и ярости.

— Я все сделаю как ты хочешь, Аднан… только не трогай мою семью. Прошу тебя. Просто забудь о них!

— Забуду, когда ты станешь моей и когда ты сама о них забудешь!

И впился взглядом мне в глаза.

— Нет у тебя больше семьи. Я — твоя семья. И твой дом там, где твой муж. Поняла?

— Поняла.

— Я очень на это надеюсь.

Оттолкнулся от стены, развернулся и вышел из комнаты, едва за ним закрылась дверь я сползла на пол и закрыла лицо руками… Вот и все… вот он и нашел способ заставить меня отречься от всего. Как мне теперь жить с этим? Как мне согласиться на все и не сойти с ума, как мне отказаться от тебя мамочка?

Лучше бы я умерла в той пустыне и меня сожрали шакалы. Тихо вошла горничная с подносом в руках.

— Холодный зеленый чай и сладости для госпожи.

Я услышала, как она поставила поднос на стол и вышла.

*1- Страсть не может с глубокой любовью дружить, если сможет, то вместе недолго им быть (Высказывание Омара Хаяма)

*2- Любовь может обойтись без взаимности, но дружба никогда (Высказывание Омара Хаяма)

*3 — Можно соблазнить мужчину, у которого есть жена, можно соблазнить мужчину, у которого есть любовница, но нельзя соблазнить мужчину, у которого есть любимая женщина!(высказывание Омара Хаяма)

*4 — Я тебя люблю (арабский. прим автора)

ГЛАВА 14

Она разбивала его мечты вдребезги. Аднан впервые начал мечтать, он впервые строил какие-то планы и на что-то надеялся, но понять эту маленькую женщину с белыми волосами не мог даже сам дьявол. И убить ее хотелось настолько же сильно насколько и любить до потери сознания. Он захотел сделать ее счастливой, увидеть радость на ее лице и улыбку на губах. Поднять ее из грязи, вознести до себя, сделать равной. Жениться на ней и спрятать за своей спиной от злых языков и от любых нападок своего семейства. Любить ее… отдать ей все то, что уже не имело места внутри него, подарить все это ей.

Ледяная девочка научила его мечтать. Он даже не думал, насколько его жизнь была пуста без мечты. Все эти стремления угодить отцу, власть, деньги не стоят на самом деле ни черта. Временное удовольствие и точно не смысл жизни. По крайней мере для него. Всего лишь кратковременное удовлетворение и упивание своей победой, наслаждение и триумф, которые развеиваются так же быстро, как и запах духов в воздухе.

Он думал она будет счастлива узнать, что он решил сделать ее своей женой, думал обрадуется… а увидел это онемение и выражение разочарования и отчаяния. Ему за это захотелось свернуть ей шею. Она разбила его мечту одним лишь взмахом ресниц и выражением лица. Только ей удается будить в нем то, что не дается даже его врагам. Нечто черное и мрачное, пугающее его самого. Невероятное желание сделать ей больно и увидеть, как это красивое и равнодушное к нему личико скривится в гримасе. В Долине смерти мечты никогда не сбываются… он успел забыть об этом рядом с ней.

Абдула учил маленького Аднана прятать свои эмоции, загонять их глубоко внутрь и не позволять им показаться наружу ни при каких обстоятельствах. И долгими годами бастард Кадира жил именно так, как его научил наставник и как положено незаконнорождённому сыну шейха, убеждаясь от раза к разу, что прав был старик и нет в этом мире места любви и слабости. А вот с появлением Альшиты захотелось большего, захотелось снова и снова фейерверка эмоций, которые она ему дарила с самого начала. Девочка с белыми волосами пробудила в нем нечто дремлющее и неизведанное, нечто светлое, о чем он даже не подозревал. Показала, что есть нечто большее, нечто мощнее и важнее чем просто трахать любовниц, заливать кровью и спермой пески, ездить к жене, чтоб обрюхатить ее раньше и своих братьев произвести на свет наследника. Все потеряло свой вкус. Больше не хотелось убивать, носится по пескам и резать головы врагов закапывая в пески.

Но она же пробудила в нем и черное. Нечто очень глубокое и неконтролируемое. Не мог с ней держать себя в руках. И реакция на ее тело с ума сводила. Жестокий голод, который обуял, когда впервые увидел ее обнаженную грудь, красивую и сочную с маленькими алыми сосками. Посмотрел, как просвечивает под тканью и снесло все тормоза, захотел ее до сумасшествия, до боли в паху. Себе и под собой. И с каждым разом одержимость этим телом все сильнее как помешательство какое-то.

И сейчас, когда нагло швырнула ему в лицо свое прокляте «нет» ничего не мог с собой поделать. Дико захотел почувствовал ее плоть пальцами изнутри и зверел от похоти и ярости за то что посмела отказать. Ему. Сыну шейха. Тому, о замужестве с кем могли только мечтать… он ей о любви впервые в жизни говорил, а она его ногами в грязь.

К дьяволу дрянь упрямую, пусть сидит в комнате и думает о том что он сказал, пусть боится если дпугих эмоций испытывать не хочет и не умеет… А ведь он и правда способен на что угодно лишь бы она согласилась. Способен как на самую изощренную и садистскую пытку… так и способен шкуру с себя живьем снять лишь бы сучка эта хоть раз на него посмотрела со страстью, хоть раз!

Надо пойти к шлюхам, выбрать себе пораскрепощенней и затрахать до полусмерти. Как раньше. Чтоб забыться. Ничего не изменилось ведь. А если сильно захочет, то и ее отымеет. Бывало мелькали в голове дичайщие мысли — отдать ее своим воинам. Отвещти в одну из деревень и сделать из нее самую грязную из шармут. Пусть отымеют эту наглую девку прямо при нем и тогда у Аднана пропадет всякое желание к ней и презрение задушит ту похоть, от которой корежит всего и корчит с каждым днем все сильнее. Но едва стоило об этом подумать, как волна протеста оглушала его сильнейшим гудением в висках и взрывалась бешенством где-то в районе грудной клетки. Потому что лжет сам себе. Убьет каждого, кто прикоснется, посмотрит не так.

Шел по коридору пока не вышел на веранду и не вдохнул прохладный ночной воздух, стараясь успокоиться. Потом пошел к Зареме. Сам не знал зачем. Пошел и все.

Долго смотрел, как извивается перед ним в танце, как радостно сверкают ее черные глаза и вьются змеями роскошные волосы. Черт его знает чего ему не хватает. Красивейшие женщина Египта могут принадлежать ему по щелчку пальцев. И его жена одна из самых прекрасных женщин, что ему доводилось видеть… а он думает только о белых космах своей русской ведьмы. Аднан смотрел на языки пламени сотни свечей, расставленных по спальне Заремы и совершенно не замечал ее полуголое тело, которое содрогалось в сладострастном танце то опускаясь на колени, то поднимаясь так грациозно и эротично. Касаясь своих полных тяжелых грудей с большими коричневыми сосками темными ладонями, смазанными пахучими маслами.

Запах ее возбуждения витал в воздухе, наполняя его густым ароматом похоти. Но его уже не заводило даже это, ведь Аднан помнил тот самый, другой, о котором мечтал каждую свободную секунду. Зарема опустилась на колени и подползла к ногам Аднана, обхватывая тонкими руками его колени. Бесстыдно потянулась к его ширинке и сжала член ладонью.

— Я соскучилась по тебе, мой господин. Истосковалась всем телом и душой.

Склонила голову и отбросила волосы, открывая красивую шейку м голые плечи.

— Моё тело жаждет тебя, жаждет твоих ласк и поцелуев.

Бросил на нее тяжёлый взгляд, приподнял кошачье личико за подбородок. Красивая… но нисколько не трогает его. И раньше не трогала. Опустил взгляд к ее груди с торчащими твердыми сосками — хочет. Не лжет. Эта хочет, а та, другая нет.

Аднан стряхнул руку жены.

— Станцуй еще… я не пришел сюда ради твоего тела. Я хочу отдохнуть. Твой танец меня успокаивает.

И в черных глазах мелькнули искры гнева.

— Зачем нам спокойствие? Ведь я так голодна… так хочу тебя, мой господин.

И снова потянулась к его паху.

— Я разве спрашивал, чего ты хочешь, Зарема? У меня сегодня дурное настроение не надоедай мне своими капризами и желаниями. Просто танцуй и все. Хотя, мне наскучили и твои танцы тоже.

Хотел встать. Но она впилась в его ноги руками и подняла к нему свое красивое раскрасневшееся лицо, влажные глаза подные мольбы и отчаянной похоти.

Перехватила руку ибн Кадира и прижала к своей груди, ткнулась торчащим соском прямо в ладонь.

— Не прогоняй меня. Я ведь готова ради тебя на что угодно. Бей меня, рви на части. Бери как хочешь. Только не отвергай.

Аднан взял ее за густые волосы и чуть приподнял, всматриваясь в блестящие карие глаза, полные похоти и мольбы, потом развернул спиной к себе, заставляя опустится на четвереньки.

Прикрыл веки и схватился за затылок жены, заставляя наклониться вперед, уткнуться лицом в ковер, другой рукой расстегнул ширинку штанов. Провел пальцами по истекающей влагой плоти, а в нос ударил мускусный запах ее желания и вызвал приступ тошноты… ему хотелось ощутить совсем иной аромат.

Оттолкнул так, что та упала на ковер, встал в полный рост и направился к двери. Не то все это. Не поможет ничто забыться Только она… только ее тело, ее запах, ее голос.

— Любишь свою русскую, да? Только никогда она не полюбит тебя, как я… никогда слышишь, Аднан? Не способна она… не ходи к ней.

Медленно обернулся к женщине, распластавшейся на белом ковре. Красивая. Идеальная любовница. Покорная, послушная, готовая исполнить любой каприз. После свадьбы ему это в какой-то мере льстило. А сейчас смертельно надоело. Осточертело.

— Разве я спрашивал твоего мнения, Зарема, или просил твоих советов? Смотри надоешь мне и сошлю тебя с глаз долой. Альшиту тронешь — пожалеешь, что на свет родилась.

— Я и так жалею! — крикнула та, и вскочила с ковра, — Лучше бы ты убил меня, чем так унижал… и лучше сдохнуть, но и ей тебя не отдать!

— Так сдохни. Или на это смелости не хватает? Любишь кричать о смерти, а посмотреть ей в глаза боишься?

— Как бы твоя Альшита не взглянула в глаза смерти!

— Замолчи, Зарема. Не то без языка останешься!

* * *

Не хочет он никого больше. Только девочку свою ледяную. К черту Зарему, любовниц, на все плевать.

Взять и забыться, войти в нежное, сливочное тело. Сломать ее сопротивление, лаской, болью, чем угодно, но сломать и вонзиться в нее изголодавшейся плотью.

Глядя ей в глаза, в ее фиолетовые, как ночь омуты, остервенело долбиться в нежное тело, пока она не начнет кричать от наслаждения, пока не забудет саму себя, пока по ее щекам не покатятся слезы удовольствия, а глаза не подернуться дымкой безумия и она не выгнется под ним, изнемогая после оргазма.

Она сводила его с ума именно этим. Когда наконец-то покорялась и хотела его, а он чувствовал ее возбуждение и зверел от триумфа, Ее первые стоны были дородже любой самой изысканной музыки.

Он заставите ее кричать и научит царапать себе спину своими тонкими ногтками.

Ему до боли в скулах захотелось распластать альшиту на белых шелковых простынях, развести в стороны длинные ноги и ласкать ее языком, вылизывая каждую каплю ее возбуждения и ловить жадными губами ее удовольствие.

Черт. Эта женщина делает из него чокнутого безумца.

Ни одну он так не хотел, ни к одной так не прикасался и не ласкал так откровенно и с таким упоением, получая от этого несравнимое ни с чем удовольствие, ни для одной не старался в постели. Трахал и выставлял из своей постели. А с ней превращался в долбаного идиота, стоящего перед ней на коленях и ожидающего первого стона от нее, ждал любого изменения в ее глазах. Сатанел от одного взгляда на нее, от вида сжимающихся в тугие бутончики соски.

Ускорил шаг, сгорая от нетерпения.

Распахнул дверь и вначале застыл на пороге, увидев Альшиту лежащую на ковре, а рядом опрокинутый поднос и чайник с чашкой. Боль была мгновенной, парализовала, простреливая все тело адским спазмом догадки.

Бросился к ней, холодея изнутри и не чувствуя собственных ног, не слыша собственного оглушительного вопля. Только лицо ее трогает, шею, пульс ищет и за плечи схватил, приподнимая, затряс, всматриваясь в бледное до синевы лицо и закатившиеся глаза, не пену стекающую с уголка рта.

Он орал ее имя, орал что-то еще, помертвевший от панического ужаса… но собственного голоса так и не слышал. Словно оглох, тряс ее, к себе прижимал, вскочил с ней на руках и выбежал в коридор, глядя остекленевшим взглядом на бегущих к нему охранников и людей, прижимая к себе свою драгоценную ношу и чувствуя как онемели у него ноги и отнимается, заходится невыносимой болью сердце… снова взгляд на ее лицо, на приоткрытые синие губы и опять на бегущих людей. И понимание ударом под дых — если его белоснежная Зима мертва он превратит в руины этот дом, а потом пустит себе пулю в висок.

Прижал к себе еще сильнее и взревел так громко, что у самого заболело в висках.

— Врачааааа!

ГЛАВА 15

— Следов яда мы не нашли. Но у нас есть все основания считать, что пациентка перенесла приступ эпилепсии — пальцы свело судорогой, возможно есть разрыв сосуда или внутреннее кровотечение, о чем свидетельствует низкий уровень гемоглобина и бледность покровов кожи и слизистой. Пока что трудно судить, нужно обследование. Серьезное и углубленное обследование на которое нет времени и состояние пациентки не позволяет его провести!

Аднан вскинул голову, и дежурный врач одной из лучших частных больниц Каира, попятился назад, увидев мрачный, тяжелый взгляд бедуина. Посмотрел на девушку, увитую проводами, лежащую под капельницами и судорожно сглотнув, повернулся опять к сыну шейха, которого в городе знали все. Знали и его отца, которого уважали и смертельно боялись. Иногда в клинку доставляли людей Кадира и медперсонал хранил молчание о пациентах такого рода.

— Поймите, мы не знаем, что послужило толчком для состояния полного паралича верхних и нижних конечностей, у пациентки сильно понижено давление, практически до критически точки, замедлено сердцебиение… Следующими могут отказать легкие.

Ибн Кадир схватил врача за грудки одной рукой и приподняв впечатал в стену. От ужаса у врача закололо сердце, и он несколько раз втянул воздух широко открытым ртом. Проклятье! Почему именно в его смену привезли эту девушку?! Почему ему вечно везет как утопленнику и именно сейчас, когда впереди маячило повышение.

— Вы знаете что с ней? И как это лечить? — хрипло прорычал мужчина.

— Не знаем и трогать на данном этапе не можем, пациентка подключена к аппаратам жизнеобеспечения. Она в агонии. На данный момент мы бессильны, что-либо сделать.

— Что это значит? — Аднан посмотрел на медсестру, и та вздрогнула от этого невыносимого и жуткого взгляда.

— Это значит… — она откашлялась, — что пациентка при смерти. И нам остается только молиться.

— Чтоооо? — он взревел, как дикий зверь, которого резали на живую. — Сейчас ТЫ у меня будешь молиться! Ты — врач! Сделай что-нибудь!

— Медицина не всесильна. Мы не волшебники, — тихо ответил доктор и поправил очки на переносице.

Бедуин отшвырнул врача в сторону и двинулся тяжелым шагом к постели девушки. Наклонился к ней несколько секунд смотрел на бледное до синевы лицо вдруг начал выдирать из ее рук иглы, сдергивать кислородную маску.

— Вы что делаете? Вы с ума сошли? Вы же ее убьете!

Врач хотел было броситься к обезумевшему бедуину, но медсестра удержала его за рукав.

— Не надо… — прошептала она и замерла, когда ибн Кадир подхватил девушку на руки и понес ее к выходу из палаты. — он сумасшедший, не связывайтесь с ним.

— Она умрет в ближайшие полчаса-час. Он не должен ее трогать, — простонал врач, провожая сумасшедшего бедуина расширенными от удивления и шока глазами.

— Может так и лучше… пусть умрет у него, а не у нас. Нужно позвонить господину аль Саиху и предупредить об инциденте. У нас здесь есть люди этого человека, внизу на минус первом.

— Он считал, что это яд. Но мы не нашли в ее крови никаких следов отравления. Я до сих пор уверен, что никакого яда не было.

— Не знаю… это могло бы показать только вскрытие. А в таком состоянии мы не в силах провести полную диагностику. Вы все правильно сделали, Азар.

— А девушка на русскую похожа и никаких ее документов не было, ничего не было.

— Это не наше дело. С этими страшными людьми лучше не связываться.

Он вез ее в пустыню, гнал на полной скорости, как одержимый. И сам не понимал, что именно чувствует. Это даже не было не чувством, это было его физическое состояние — сам на грани агонии. Одной рукой руль держит, другой ее тонкое запястье и палец на пульсе. Про себя удары отсчитывает и жмет на газ. Рифат должен его встретить с лошадьми у двух красных барханов, а там в пустыню к Джамиле. Только на нее вся надежда.

Снова на Альшиту посмотрел и сердце болезненно сдавило в камень, с такой силой, что казалось оно вот-вот остановится. А перед глазами похороны матери, горящий дом. Нет, он не видел, как он горел, но эта картина всегда возникала у него перед глазами. Потом, спустя годы, Аднан поднимал это дело, рылся в архивах, находил людей, которые занимались расследованием. Как написано во всех бумагах — поджога не было. Возгорание произошло из-за сгнившей проводки. Только как могла сгнить проводка в новом доме, где ее только недавно провели?

Палец сдавил запястье и ему показалось, что его собственный пульс бьется так же, как и ее. С той же частотой. И осознание, что в этот раз его сердце перестанет биться вместе с последним ударом ее сердца. Без пафоса, без преувеличения. Осознание собственной надвигающейся смерти и пульсация голоса медсестры у себя в голове.

«Она умирает».

Черта с два! Он не давал ей такого разрешения. Умереть слишком большая роскошь. Переплел свои пальцы с ее, выскакивая на дорогу, вьющуюся серпантином над обрывом.

— Моя ледяная, девочка, не смей уходить… смерть — это не свобода, смерть — это ничто. Слышишь? Ты помнишь, что сказала мне? Помнишь, когда мы смотрели на горизонт?

Ему казалось, что ее пальцы стали еще холоднее и он замерзал вместе с ней. Когда наконец-то выскочил из машины, подхватив ее на руки снова и побежал к ожидавшему его Рифату, показалось что прошла целая вечность.

— Аднан, скоро начнется буря, надо переждать и …

— Нет времени ждать. Она умирает, понимаешь? Умираееет!

— В ураган ты не доскачешь до пещеры старой ведьмы.

— Значит не доскачу.

Они посмотрели друг другу в глаза и Рифат отшатнулся назад.

— Ты безумен! Эта женщина сводит тебя с ума.

Но он его не слышал, передал ему свою ношу, вскочил в седло и ппротянул руки, чтобы подхватить бесчувственное тело и прижать к себе.

— Молись Аллаху, брат. Молись так искренне, как только сможешь, если я вернусь один много смертей увидит он. Так много, что песок в этой пустыне станет красным от крови.

И пришпорил коня, подхлестнул по крупу сзади.

* * *

— Я… хотела бы учиться доверять любимому… а не Господину.

Сказала и прикусила губу. Рука Аднана сжала ее лицо за скулы и дернула к себе, но глаза я она так и не открыла.

— Сняла повязку, но держишь закрытыми глаза. Разве это не покорность?

Отрицательно качнула головой.

— Тогда что это, Альшита?

— Это мое решение сделать так, как ты попросил… а не страх и покорность перед Господином.

— Какая же ты строптивая и упрямая девчонка, — выдохнул ей в губы, — с ума меня сводишь.

* * *

Первые клубы пыли носились в воздухе и забивались в ноздри. Он прижал девушку к себе, пряча ее лицо на своей груди, прикрывая ее своей накидкой от ветра и впиваясь пятками в бока коня. Иногда он останавливался в ужасе, чтобы проверить дышит ли она, чтобы касаться губами ее губ, улавливая дыхание и снова мчаться, как оголтелый вперед, оглядываясь на клубящуюся позади пыли, которая словно жуткие тучи из грязи и песка, кудрявилась и неумолимо надвигалась на него, грозясь поглотить под собой.

Прав был Рифат, не успеет он до пустыни доехать, и конь устал, ноги вязнут в песке и ветер дует прямо в лицо, бросая песок в глаза с такой силой, что их разъедает. И перед глазами лицо ее, как увидел в первый раз там, сразу за КПП у разрушенной заправки. Увидел и током полоснуло по всему телу. Захотел ее. Мгновенно, неудержимо сильно. Даже противиться этому зову плоти не стал, он бы ее все равно забрал насильно.

— Я научу тебя мне доверять, научу, моя девочка. Ты даже не представляешь, как много я могу дать тебе… Только выживи. Все что захочешь получишь… все… Я тебе родню твою сюда привезу, в доме своем поселю.

Голову ее запрокинул и дернулся от того насколько безжизненным выглядело ее лицо, синеватые веки и приоткрытые сухие губы. Достал флягу и смочил их водой.

* * *

— Любимому, говоришь? — оторвался от ее рта, тяжело дыша и заставляя дрожать от того, как его сильные ладони сжимают ее хрупкое тело, как путаются в серебряных волосах, удерживая ее за затылок, не давая отстраниться. А я до безумия хочу открыть глаза, но не открываю…

— Любимому, — повторила она, а потом сама прижалась к его губам своими, нашла их безошибочно, подавшись вперед, и он застонал, вздрогнув всем телом, не ожидая поцелуя и тут же возвращая ее наглость жестоким натиском, кусая сладкие и желанные губы до боли…

— Открой глаза, Альшита… смотри, что я хотел тебе показать.

Она медленно подняла веки и увидела, как они поднялись на вершину самого большого бархана, и перед ними открывался весь каньон и наслоения всех оттенков песка, резко контрастирующего с синим небом.

— Смотри на горизонт… долго смотри, не моргая… Скоро начнет садиться солнце, и ты увидишь нечто необыкновенное. Если, конечно, захочешь увидеть. Когда я был маленьким, отец привозил меня сюда вместе с моей матерью. Тогда они были неразлучны. Он везде брал ее с собой. Мы жили с мамой именно в этой деревне. Однажды вечером, когда отец не приезжал к нам уже который день, мама взяла меня за руку и повела сюда. На вершину. После того как я сказал ей, что наш отец плохой и не любит нас, поэтому так долго не возвращается обратно, что он наверняка со своими старшими сыновьями и другими женами.

Мама сказала, чтоб я долго всматривался в горизонт, и тогда я увижу тот самый замок, который построил для нас отец, и куда мы непременно отправимся однажды все вместе, и будем там счастливы вечно. У того замка золотые башни, а окна сверкают миллионами бриллиантовых граней… а за высокими стенами раскинулся диковинный сад с экзотическими деревьями… Но едва садится солнце… замок исчезает и растворяется в сумраке ночи. Отец нарисовал для нас с мамой красивый мираж. Мамы не стало, а мираж остался. Только мне кажется, что никто кроме меня его так и не видел.

* * *

Все заволокло песком, и он мчался вслепую, надеясь, что не потерял направление. Конь жалобно ржал, становился на дыбы, не хотел идти, выбился из сил, но Аднан не давал ему передышки, впивался каблуками в бока и гнал изо всех сил.

— Давай, милый! Давай, мой хороший! Не время сейчас трусить и уставать. Немного нам осталось продержаться.

Но конь проскакал еще несколько метров остановился и рухнул на передние колени. Бедуин тут же вместе со своей ношей бросился на песок, а несчастное животное завалилось на бок, хрипя и закрывая глаза. Аднан в отчаянии хрипло выругался, застонал от бессилия, раскачиваясь в песке на коленях и всматриваясь в лицо девушки, заслоняя ее от ветра и снова прижимая к груди. Поднялся на ноги и упрямо пошел вперед. Уже скоро. Ему бы дойти до первых насыпей, а там и до пещеры рукой подать. Только отчего-то казалось, что заблудился он и никогда не выйдет отсюда, песок засыплет их обоих. Вдалеке послышался вой и Аднан насторожился, приподнял выше Альшиту, уже не чувствуя рук и всмотрелся красными глазами в желтую вязкость воздуха. А потом усмехнулся.

— Анмар, ко мне! — и свистнул, чуть пошатываясь и пытаясь устоять на ногах, когда сильный порыв ветра швырнул в него вихрь желтой грязи. Из-за марева показался пес, испачканный в песок, свесивший на бок язык. Он заскулил и радостно завилял хвостом, склоняя голову, прижав уши ткнулся в ноги хозяину.

— Молодец, малыш! Хороший мальчик! Давай, выведи нас отсюда к старой ведьме… Где Джабира, Анмар? Искать! Найди старую…

Взревел, сделав шаг и упал на колени, прополз еще несколько метров. Не чувствуя рук, ощущая, как его драгоценная ноша выскальзывает из онемевших конечностей и рухнул с ней на песок, прикрывая собой от ветра.

Пес заметался, заскулил.

— Не ной, Анмар. Ты мужик или нет? Давай иди за ведьмой. Найди ее и приведи сюда. Буря скоро кончится.

* * *

Он все еще смотрел туда за горизонт.

— Неправда… я его увидела. Если мираж видят двое… разве это мираж?

Усмехнулся как-то горько и повернулся к ней.

— Мираж могут видеть и тысячи. Это долина смерти. Здесь люди видят самые жуткие и самые красивые явления в мире.

— Но ведь ты говорил не о природном явлении, Аднан.

Опустил на нее взгляд и зарылся обеими руками ей в волосы, привлекая к себе.

— Я говорил о лжи, Альшита, и о том, как иногда легко нарисовать ее для кого-то. Только однажды рано или поздно мираж обязательно исчезает.

— А если рисовать правду?

— Ты все еще веришь в правду?

— А ты нет?

— Я давно не знаю — во что мне верить… очень давно. Но иногда я прихожу сюда, чтобы посмотреть на все великолепие лжи и увидеть, как быстро она тает в сгущающейся реальности.

А потом вдруг резко схватил ее за волосы сзади и дернул к себе.

— Не рисуй мне миражи, Альшита. Никогда! Поняла? Называй меня Господином.

Она перехватила его руки и стиснула сильные запястья.

— Я все же предпочла бы называть тебя любимым.

* * *

— Ты знаешь, я бы сдох от счастья, если бы ты назвала меня любимым. Я вспоминал потом этот разговор бессчётное количество раз и смаковал то, как оно звучит твоим голосом. Любимый — адресованное мне. Но ты ни разу этого не сказала.

Провел пальцами по холодным щекам и положил ладонь ей под грудь жадно считая каждый удар сердца. Когда-то он не верил, что способен на такие эмоции. Это было чуждо для таких, как он. Чуждо для мужчин его народа, чуждо для того образа жизни, который он вел… И появилась она. Как девственно чистые хлопья снега, укрывающие собой грязное полотно его жизни, пряча черные и кровавые пятна. Он даже не сразу понял, как этим полотном накрывает и его самого. Ему захотелось любви. Той самой, о которой все говорят, но мало кто видел, о той, что пишут в книгах, которые он никогда не читал. А если и читал, то совсем не это искал на их страницах. Но она пришла… эта белая стихия в его сердце и сотворила с ним нечто невообразимое.

Она сводила его с ума, она манила, затягивала с свои сети, опутывала и в тот же момент отогревала, распаляла, поджигала. Русская девчонка подарила ему то, чего он никогда не знал. И сейчас, когда он бессильный перед стихией, перед волей Всевышнего и человеческой подлостью, закрывал ее собой от ветра и песка и молился, чтобы она не переставала дышать. Если бы он мог, он бы вскрыл себе грудную клетку и отдал ей свое сердце, свои легкие и свою жизнь.

Вдалеке послышался лай и Аднан приподнялся на локтях, а потом встал во всесь рост изо всех сил и поднял девушку с песка. Шагнул навстречу Джабире, когда увидел ее силуэт сквозь завесу песка.

— Не тащи ее, положи обратно, ибн Кадир. Нет времени идти в пещеру. Она почти мертва, если это то, что я думаю.

Он снова опустился медленно с девушкой на колени и судорожно выдохнул, сдавливая ее хрупкое тело и вглядываясь в силуэт старой ведьмы болезненными, слезящимися глазами.

— Я похороню тебя здесь вместе с ней, если ты ничего не сделаешь.

Старуха скинула со спины рюкзак, воткнула четыре палки в песок и набросила на них покрывало.

— Примотай веревкой, чтоб ветром не унесло, а я посмотрю пока на твою Альшиту.

Пока он приматывал покрывало засиывшими и несгибающимися пальцами, Джабира приоткрыла веки девушки, заглянула в рот.

— Как и думала.

— Что там?

— Яд…

— Давай противоядие!

— Этот яд варила и составляла я сама и не всегда можно успеть что-то сделать. Я дам противоядие, но я не знаю сколько времени отрава пробыла в ее теле и какой урон ей нанесла. У каждого своя способность к излечению. Если Аллаху не будет угодно, то он не возьмет ее к себе.

Аднан поднял глаза на Джабиру и дернулся вперед.

— Я уже слышал про Аллаха. Но я принес ее не к имаму и не в мечеть — я принес ее к тебе, а ты давно не в ладах со Всевышним. Так что я надеюсь ты придумаешь способ вернуть ее к жизни. Потому что я придумал десятки способов отправить тебя к самому дьяволу.

— Значит такова моя участь. Я дала ей настойку. Действовать она будет медленно. И я не сразу смогу сказать тебе что-то обнадеживающее… если дня три продержится — будет жить.

ГЛАВА 16

Джабира знала, что это за яд… знала, потому что сама собирала эти ягоды, сама сушила и сама разводила разные по своей силе дозы отравы. И сама же делала противоядие к нему, но никогда не знала, как оно подействует. Еще ее бабка научила Джабиру, что давать жизнь и исцелять — это и есть великое благо, на которое способен человек и их призвание исполнять святую миссию и давать еще один шанс всем детям Аллаха… но, иногда смерть становится намного дороже жизни и любая знахарка должна уметь договариваться со смертью, а иногда думать и чем ей можно угодить. Смерть не прощает если у нее постоянно отбирать тех. За кем она пришла. В этом мире должен быть баланс. И иногда Джабира отдавала в костлявые руки некоторых из своих пациентов взамен на других, которых требовалось спасти. Это была ее личная сделка с дьяволом.

Бабка была лучше самой Джабиры, как человек добрее, но и слабее, как лекарь. Внучка же пошла иной тропой и довольно часто дружила со смертью намного крепче, чем с жизнью. Потому что последняя вынуждала ее на крайние меры иначе костлявая могла утащить и саму Джабиру своими когтистыми лапами.

Многие в свое время купили у нее заветные маленькие мешочки в которых порошок без цвета и запаха был пострашнее кинжала и пули, порошок, который так трудно было обнаружить в крови и который сама Джабира называла дьявольской пылью, а когда растирала в порошок ягоды, то всегда обматывала лицо косынкой. Потом, когда ее изгнали из всех деревень за колдовство и приговорили к смерти, она дала слово Аднану ибн Кадиру что больше никогда из-под ее рук не появится ни один яд и никто не умрет по вине знахарки Джабиры. В обмен на это она получила жизнь и даже возможность себя содержать уже привычным способом — исцелять. Но старая ведьма прекрасно знала, что если оружие когда-то было создано, то рано или поздно оно обязательно выстрелит. И однажды выстрелит прямо в черное сердце самой Джабиры. Такова справедливость этого мира. Наказание приходит за все и всегда. Не нужно думать, что судьбу можно обдурить и выигрывать раунд за раундом. За многими победами ожидают и чудовищные проигрыши.

Когда Анмар растревожил ее своим лаем она уже поняла кто идет к ней в берлогу и зачем… был у нее особенный дар помимо знахарства — Джабира предчувствовала беды и горести, а еще сны вещие видела. То ли дар это был то ли наказание она не знала, но очень часто именно эта способность спасала ее саму, да и других.

Но несмотря на то, что смертельный ужас сковал все ее тело от понимания кто и зачем к ней пришел, она с присущей ей отчаянной смелостью нашла небольшой флакон с настойкой, изготовленный еще много лет назад и, понимая, что скорей всего смерть уже кружит рядом с ней, ходит по ее следам черной гиеной и охотится на ее старые кости, вышла навстречу сыну шейха. Ведь Аднан не пощадит… он способен на жесточайшую месть… как и способен на великие поступки. Когда она впервые увидела зеленоглазого мальчика с черными волосами у нее все внутри прострелило предчувствием, что именно этот человек будет вершить историю здесь в песках Долины смерти. Все тогда умилялись, пощипывая щечки пухлого малыша, а она смотрела на него со стороны и понимала, что перед ней один из самых жестоких правителей из всех что она когда-либо видела. И не ошиблась. В день своего религиозного совершеннолетия юный Аднан ибн Кадир сам изловил лазутчика неподалеку от деревни, он тащил его за конем по раскаленному песку, а когда привез в деревню шейх сказал, что пленного можно пощадить в честь такого великого дня, как День Рождения сына Кадира, но вместо этого мальчишка взял нож, которым свежевали барана, отрезал лазутчику голову и поднял ее за волосы на вытянутой руке. Ни один мускул не дрогнул на лице тринадцатилетнего подростка и по руке стекала человеческая кровь, приводя в ужас всех присутствующих на празднике.

— Этот поганый ублюдок сказал, что никогда нашей семье не стать хозяевами в пустыне потому что слабы и трусливы, как шакалы. Так пусть его тело съедят собаки.

И зашвырнул голову убитого, как футбольный мяч на задний двор, а потом с довольной ухмылкой смотрел как псы Кадира раздирают останки на ошметки. С лица шейха не пропала улыбка, но она пропала из его глаз. Он понял то же самое, что и Джабира.

— Мой сын стал мужчиной не только физически, как и многие юноши в его возрасте. Теперь он такой же воин, как и все мы. Он выследил, взял в плен и сам обезглавил врага. Я горжусь тобой, Аднан ибн Кадир.

И сейчас старая ведьма была уверена, что как только остановится сердце русской бастард разорвет грудную клетку знахарки голыми руками и выдернет ее собственное. Отдаст своему вечно голодному Анмару, который рыскает вокруг пещеры и ждет той минуты, когда его хозяин рыкнет «фас». Поэтому она молилась сама как никогда за всю свою жизнь. Молилась, чтоб белокурая чужестранка осталась жива.

Первые сутки были самыми жуткими. Ей впервые сделалось настолько страшно при виде чужих страданий. Хотя перевидела она много и агоний, и смертей. Но чаще всего как врачеватель, а не убийца… а сейчас Джабира знала, что это ее рук дело.

Пока она готовила ужин себе и сыну шейха на улице и старалась не оборачиваться на пещеру там, в темной норе извивалась от боли на шкурах русская и рядом с ней в таких же мучениях корчился ибн Кадир. Иногда он выскакивал наружу и хватал ведьму за шиворот, чтобы начать трясти ее в воздухе и орать диким голосом:

— Сделай что-нибудь, ведьма проклятая! Слышишь? Ей больно, она страдает. Дай какое-то пойло, сними жар! Иначе я тебя разорву!

И глаза сумасшедшие, красные то ли от песка, то ли…

— Не могу. Нет больше лекарств. Борется ее организм вместе с противоядием. Теперь только он способен восстать из могилы или остаться там навечно. Кризис у нее, понимаешь? И продлится он ни одни сутки. Нам остается только ждать.

— Она же стонет от боли… я не могу на это смотреть! Не могуууу!

И дрожит весь, дергается как будто у самого приступ случился.

— Борись вместе с ней, будь рядом. Это все что ты можешь сделать.

— Возьми мою кровь… сделай что-нибудь.

— Не нужна ей сейчас ничья кровь. — пробубнела знахарка и подула на варево в ложке, чтобы попробовать. Но он выбил у нее ложку и перевернул чан.

— Ты знаешь, что с тобой будет, да? — хрипло простонал ей в лицо.

— Знаю. Мы все сейчас боремся за ее жизнь и, если бы я могла что-то изменить, я бы изменила.

— Ты сделала этот яд! Ты создала его! Я заставлю тебя его сожрать при мне!

— Я уже расплатилась за это сполна, и ты пощадил меня…

— Это была лишь отсрочка! Настоящая казнь впереди!

И снова вернулся в пещеру, шепчет что-то, лицо женщины гладит руками. Целует пересохшие губы осторожно, исступленно и в то же время до безумия нежно, стирает пот ладонями и держит девчонку, когда та в судорогах бьется, к себе прижимает и на ее языке что-то бормочет, словно молит ее о чем-то так неистово, что сама ведьма чувствует, как ком к горлу подкатывает.

Джабира себе постелила снаружи, чтоб не мешать, но так и не уснула прислушивалась к звукам из пещеры к женским стонам и мужскому хриплому голосу, который то посылал проклятия, то произносил молитвы… то снова что-то шептал и под его шепот хрипы становились слабее и затихали, чтобы через какое-то время снова начаться с новой силой.

Долго несчастную скручивало болью адской так долго, что успела Джабира усомниться в действии противоядия и готовилась уже сама к смерти, но каждый раз, когда молодая женщина хрипела и билась в судорогах ибн Кадир сжимал ее в объятиях и вставал с ней с постели, выносил на улицу, прижимая к себе, стискивая сильными темными руками и носил по пескам взад-вперед. Исхудавший за сутки, с огромными впавшими глазами и заросшим лицом, словно не день прошел, а целый месяц. Но он каждую судорогу вместе с ней пережил и по его лбу катились капли пота, а вены на руках вздулись от того что не опускал свою ношу не на минуту. Вцепился в нее намертво и держал так крепко, что самой смерти не отобрать.

А когда приступ стихал, он возвращался обратно… а ей страшно стало, что даже если выживет русская, то ничего хорошего из этой связи не выйдет. Не любовь это вовсе, а проклятие жуткое. Нельзя так любить, чтоб даже у смерти выдирать обреченную из лап. Ничего хорошего в таком безумии нет и рано или поздно все окончится страшной трагедией. Там, где сильные чувства там же ходит мрачной тенью и лютая ненависть.

На утро стоны и хрипы стихли… Джабира думала, что отмучилась несчастная, но нет, сын шейха так и сидел с ней на руках, теперь уже укутанной в шкуры, смотрел куда-то перед собой, а ее лицо у него на груди спрятано и волосы белые по темной рубашке разметались. Он одной рукой волосы белые перебирает, а другой держит так же крепко, как и ночью. Много перевидела Джабира… но иногда даже матери за свое дитя так не цепляются, как этот безумец за свое белое проклятие уцепился.

— Жива она, — мрачно сказал Аднан и устало глаза на ведьму поднял, — только холодная вся, как лед. Лихорадит ее.

Джабира тихо выдохнула.

— Ну вот и пройден первый этап. Теперь второй настанет. После жара морозить ее будет. Я сейчас камни нагрею и принесу, обложить ложе надо и греть постоянно, чтоб от холода судороги опять не начались. Горячей настойкой отпаивать будешь. По ложке каждые полчаса. Это ее изнутри греть будет. Давление повысит. Врачи бы сейчас сказали, что бороться бессмысленно…

— Есть надежда, Джабира? — спросил с таким отчаянием, что ей солгать захотелось… только не могла и не смела. Нельзя ей лгать.

— Надежда есть всегда. Хороший знак, что первую ночь пережила. Многие и нескольких часов пережить не могут. Надежда появится, когда вторую и третью переживет… а потом… потом тоже непросто будет.

— Плевать. Пусть живая останется. С остальным я разберусь.

Они не спали и в эту ночь тоже, теперь ибн Кадир рядом с несчастной лежал, своим телом грел, к себе прижимал, камни носил от костра и снова рядом ложился. Оба молчали и он, и знахарка. Хотела предложить ему поменяться, чтоб отдохнул, а то на человека уже не похож, да не стала. Не согласится он. Никого к ней не подпустит.

Джабира думала о том, кто из тех, кому яд давала мог девчонку отравить? Кто осмелился на такое безумие? …И не могла себе ответить на этот вопрос. Не потому что все были такими святыми, а потому что это могла быть любая змея из кодла шейха Кадира. В этом семействе никогда не царил мир и покой. Сколько себя помнила Джабира там всегда велась война не на жизнь, а на смерть. Перед тем как мать Аднана сгорела знахарка послала к Кадиру своего человека с предостережениями, но тот или не получил их, или не поверил, хотя его мать и тетка часто к бабке Джабиры приходили за снадобьем и лечились у нее от всяких женских болезней.

Невестки его приходили. Точнее присылали своих подружек-напарниц-прислужниц одна другой бесплодия желала и за травками приходили вымаливали продать хоть немного, чтобы якобы самой от мужа не нести каждый год. А Джабира ведь не дура, Джабира все видит и знает. Впрочем, ей было плевать на семью шейха и на его родню одного Аднана она жаловала и уважала, остальные не внушали ей ничего кроме презрения. Снадобье давала и предупреждала, что оно не стопроцентная гарантия и сыпать его надо не женщине, а мужчине, чтоб семя его силу свою растеряло. От того и рожали невестки Кадира одних дочерей, а кто и вовсе сидел бездетной курицей. Может быть знахарка и пожалела бы кого-то из них, да не стала. Все они присылали за снадобьем, и каждая другой всяких горестей желала. Значит свое наказание сполна заслужили и сами же и выбрали.

Привстала на своем лежаке, чтобы в пещеру заглянуть — а там все та же картина. Лежит рядом со своей Альшитой греет ее, руки растирает, щеки, ноги босые и снова бережно укутывает, заворачивает в шкуры, как в кокон, лицо целует, веки закрытые. Обычно мужчины на такое не способны. Погорюет, да и бросит другую искать долго ли умеючи. А этот не сдается, упрямо встает к костру и новые камни таскает, обкладывает постель, горячим отваром губы девчонки смазывает и снова на себя кладет. И в эту секунду Джабира вдруг поняла — будет жить русская. Не отдаст он ее смерти. Не в этот раз точно… только одного не знает Аднан ибн Кадир, что это далеко не все и даже если и выживет его Альшита то вовсе не значит, что станет такой же, как и прежде. Яд, который ей дали, парализует конечности и способность к движению может и не вернуться. Так и остаться может Альшита бездвижная на шкурах и безмолвная. Как тогда поступит ибн Кадир? Что тогда смерти скажет, а может призовет ее сам?

Но она слишком плохо его знала… а точнее не знала совсем. Таким не знал его никто. Утром, совсем обессиленный и сам похожий на труп он вышел, пошатываясь к костру и тихо сказал ведьме:

— Уснула она. Морозить перестало, пальцы теплые. Ну что? Дашь надежду?

Вместо слов она ему подала ковш с горячим козьим молоком и кусок сыра.

— Поешь, а то сам скоро рядом ляжешь, а тебе еще силы нужны.

— Что это значит, старая?

А сам еле кувшин к губам поднес руки дрожат и молоко выливается. Устал двое суток без сна и передышки. Но он свое выстоял. Выдрал ее у смерти… только стоило ли оно того.

— Выживет твоя Альшита… но это еще не все.

Глаза уставшие на знахарку поднял и она вздрогнула

— Не знаю я какие последствия будут. Кто-то вставал на ноги… кто-то не сразу, а кто-то и вовсе так растением и лежал.

— Встанет! — мрачно подытожил ибн Кадир и залпом осушил кувшин, — Раз выжила значит встанет!

Вернулся обратно на шкуры, на себя привычным движением девушку уложил, обвивая сильными мощными руками хрупкое тело и вырубился, запрокинув голову назад. Когда уснул, в пещеру Анмар пробрался и рядом улегся, поглядывая на знахарку свирепыми желтоватыми глазами и слегка скалясь, показывая ей, что теперь он охраняет обоих и ее не подпустит. Преданный убийца так похожий повадками на своего хозяина.

— Да, ладно тебе, псина. Я и не собиралась. Но ты в своем праве. Охраняй.

Утро покажет, что их всех ждет дальше и к какому ответу ее еще призовет ибн Кадир. Ей предстояло вспомнить всех, кому она в свое время яд продала. Ведь время волнений отступит и наступит время мести, а месть Аднана будет страшной. И ведьма знала на кого эта месть обрушится… хотя и не была уверена, что это она. Зарема за ядом к ней никого не присылала.

ГЛАВА 17

Старая ведьма оказалась права — Альшита не смогла встать с постели. Она открыла глаза и долго смотрела на него своими чернильными омутами полными боли и отчаянной тоски, с хрустальным блеском слез, и Аднану хотелось заорать, взвыть от осознания, что не уберег и что обещал ей, что с ней ничего не случится… И случилось, случилось самое страшное из всего что он мог себе представить.

Он не думал, что можно свихнуться в какие-то считанные мгновения… но ему уже никогда не забыть, как увидел ее лежащей на полу и для него все остановилось и замерло, земля перестала вращаться и кислород больше не насыщал легкие. Можно стать просто совершенным психопатом и ощутить, как паника сковывает всю твое существо настолько, что мозг отказывается воспринимать происходящее. Смотреть как умирает на твоих руках единственная женщина, которой сказал «люблю» ведь это совершенно не имеет ничего общего с тем смертями, что он успел увидеть до сих пор. Он убивал сам, он закрывал глаза своим друзьям и преданным воинам… но еще никогда дыхание смерти не касалось так сильно его сердца и не сжимало его ледяными клещами необратимости. И бессилие так похоже на агонию, ничтожное жалкое осознание собственной никчемности. Она так стонала, так мучилась, что он готов был выть от отчаяния и биться головой о каменные стены пещеры, вышибая себе мозги. Она молила спасти ее, она просила прекратить боль и звала маму… Не его… его так ни разу и не позвала. Но ему было все равно. Он звал ее саму за них обоих, держал, прижимая к себе и боялся закрыть глаза, прозевать, когда черная бездна захочет отобрать у него единственную настоящую радость. Пока он рядом никто не осмелится. Аднан в это верил.

И ему казалось, что каждое проклятое мгновение длится целую вечность и в то же время все тело сковывало адским холодом лишь от одной мысли, что у него может не остаться больше ни секунды с ней рядом. Заглядывал в ее, распахивающиеся в приступах боли, глаза и ощущал, как у самого по венам растекается смертельный яд, и каждый ее приступ — это его собственная смерть. Он считал ее пульс. Прислушивался к биению сердца и молил бога и дьявола не дать ему остановиться. И вся Вселенная разрывалась на мириады осколков, и он проваливался в самое пекло. Терял надежду, что она выдержит, что сможет дожить до утра. И не мог ничего исправить, не мог ей помочь, не мог ослабить ее боль и забрать себе. Мог лишь носить ее туда-сюда и сходить с ума от каждого ее вздоха. Никогда в своей жизни Аднан ибн Кадир не ненавидел себя с такой силой с какой ненавидел в эти самые жуткие ночи. И именно сейчас, когда бессилие душило своей необратимостью он ясно осознал насколько помешан на ней, насколько одержимо ее любит. И самым страшным во всем этом было то, что он мог предвидеть, мог предотвратить и прозевал, просто не был рядом и не смог уберечь свою девочку. Когда весь ужас будет позади он вернется домой и виновные понесут страшное наказание. И Зарема и все, кто ей помогали всех казнит, все попробуют этого яда и у него на глазах подыхать будут. Он не простит им ни одну судорогу своей ледяной девочки.

Но сейчас ему оставалось просто сидеть и смотреть как она страдает. Как борется в одиночку со смертью и с болью, оставалось только ждать, только скрипеть зубами и не сдохнуть от той боли, что чувствовал сам. Две ночи… всего две ночи. А они стали для него целой жизнью и осознанием ее смысла для себя.

Когда судороги стихли, и лихорадка отступила, нагрянула тишина ему стало еще страшнее, он каждую секунду опускал голову к ней на грудь и прислушивался к ударам сердца. Ничего, едва Альшита откроет глаза ибн Кадир больше никуда ее отпустит. Она будет постоянно рядом с ним куда бы он не поехал. Сидел на шкурах, прислонившись спиной к каменной стене и смотрел на прозрачное лицо Альшиты, на длинные ресницы, изогнутые кверху, на темные круги под глазами и резко выступающие скулы, на слегка синеватые губы и очень тонкие запястья рук. Которые его пальцы могли бы обхватить двойным кольцом. Он гладил ее руку осторожно кончиками пальцев, трогал лицо, убирал за уши слипшиеся пряди волос. В ожидании, когда откроет глаза, в ожидании приговора, который вынесет ему… ведь это его вина. Но она не приходила в себя, а старая ведьма не могла сказать ничего внятного по этому поводу и Аднану хотелось задушить суку, вытрясти с нее всю душу. Но нельзя… пока нельзя. Нужна она ему …его девочке нужна. И сын шейха терпеливо ждал. Лежал рядом и прислушивался к малейшему шороху или отпаивал Альшиту настойкой, которую каждый день варила знахарка. Вливал через тонкую соломинку в чуть приоткрытый рот молодой женщины, а потом привлекал к себе и гладил ее волосы, вдыхая едва уловимый любимый запах, который спрятался за невыносимым запахом болезни, но ему не мешал ни тот, не другой. Даже если бы она гнила заживо для него все, что касалось ее, было бы самим благословением.

«О, Аллах, если это и есть любовь, то нет в ней ничего красивого и святого, она ужасна, она уродлива и мучительна, как самая жуткая и смертельная агония без конца и края?».

А потом снова смотрел на ее лицо и противоречил сам себе. Нет. Не ужасна, а красива, как первый снег, как ночное небо, которое укрыли от него и спрятали под тонкими веками и белоснежными пушистыми ресницами. И Аднан не мог даже представить, что после этих жутких двух ночей борьбы его девочка все же не сможет противостоять и уйдет от него. Ускользнет, как песок сквозь пальцы. Но разве не его называют самим дьяволом, разве он не сможет сжать в кулаке проклятую горсть собственного счастья?

Но он запрещал себе даже мысль об этом допустить. Когда-то его мать говорила, что в ее стране не принято думать и говорить о плохом. Что если произнести плохое вслух оно обязательно случится. И он верил… и в то же время ужасно боялся, что его мама куда-то исчезнет, что он слишком сильно ее любит и что-то злое ее сможет у него отобрать. А потом клял себя за то, что так думал ведь мама говорила, что нельзя призывать плохое… Но, когда стал взрослым понял, что плохое призвать невозможно, все зло живет в самих людях, и они изрыгают его наружу рано или поздно, в открытую или за спиной. Маму Аднана убила человеческая зависть, ревность и злоба. И отец не смог ее уберечь и спасти… или не хотел. Смерть матери Аднан ему так и не простил… а сейчас понимал, что он сам не лучше своего отца. Такой же эгоистичный и недальновидный идиот, который забыл, где живет на самом деле зло и на что оно способно. Но были мгновения, когда внутри задыхался от паники тот самый мальчик и изо всех сил гнал от себя плохие мысли, верил, что если не думать, то выживет его белоснежная Зима.

Аднан ненавидел ждать. Всю свою жизнь он ничего и никого не ждал. Если только выжидание не являлось его личной военной стратегией. И ибн Кадир мог только слушать слова старой Джабиры. А она уверяла его что кризис миновал и Альшита скоро придет в себя. А он не верил, смотрел на ее бледное лицо, на подрагивающие веки и хотел орать от бессилия. Ложился рядом с ней, чтобы снова и снова гладить ее скулы и шептать ей по-русски каждый раз одно и то же.

— Не отпущу тебя… слышишь? Никогда и никуда не отпущу, никому не отдам. Изрежу себя на куски, чтобы с тобой от боли корчиться, но не отпущу. Люблю тебя… слышишь, упрямая, ледяная, жестокая девочка. Люблю тебя. Открой глаза… посмотри на меня. Назови, как хотела назвать когда-то. Пусть не сегодня, не завтра. Тебя веками ждать готов. Только открой глаза, умоляю.

Он никогда и никого не умолял. Не просил. А ее впервые жизни молил и не жалел ни об одном сказанном слове. Ему даже казалось, что пока она слышит его голос у него есть надежда. Когда все же уснул, измучанный двумя сутками ожидания, среди ночи подскочил как ошпаренный, чтобы с ужасом прислушиваться к ее дыханию.

Она вернулась неожиданно и даже страшно, сначала выгнулась дугой, широко открыв рот и хватая воздух сухими губами. Ни крика, ничего, только это дыхание ненормальное и судорожные попытки заглотнуть побольше воздуха. От ужаса у Аднана свело все тело, он подхватил ее, удерживая в объятиях и всматриваясь в лицо, глядя на то, как хаотично вздымается и опускается ее грудная клетка пока она наконец-то не сделала глубокий вдох уже без хрипа и не выдохнула, ослабевая в его руках и заставляя ледяной пот градом покатиться по спине.

Аднан с облегчением положил ее обратно на шкуры и прилег рядом, закрывая глаза и ощущая, как безнадежная усталость накрывает его с головой. А потом почувствовал, что она открыла глаза. Почувствовал и все. Вскочил как ошпаренный, склоняясь к ней, облокачиваясь на руку и лихорадочно всматриваясь в ее лицо. Чувствуя, как внутри все замирает, когда тонкие веки приоткрываются и он видит эти темно-синие глаза полные боли и отчаянной усталости. Он хотел закричать и не смог только судорожно выдохнул и замер не в силах даже моргнуть, чтобы не упустить момент ее пробуждения. Наверное, он улыбался… скорей всего улыбался, потому что потом физически ощутил, как эта улыбка слазит с его губ вместе с мясом, потому что она двинула губами, но не сказала ни слова, не пошевелилась, не двинула даже пальцем, а из глаз по щекам потекли слезы… И он все понял. Права была старая тварь… Праваааааа, чтоб ее дьявол разорвал. Рывком приподнял Альшиту и к себе придавил, впиваясь руками в волосы и пряча ее лицо за воротом своей распахнутой рубашки.

— Все хорошо будет, я тебе обещаю. Все будет хорошо.

На улицу выскочил, чтобы воздух ртом хватать и не чувствовать ни одного вдоха и выдоха. К ведьме подскочил и за плечо к себе развернул.

— Я предупреждала…

— Плевать. Ты скажешь, как поставить ее ноги. Ты, сука старая, в лепешку расшибешься, но поможешь мне ее заставить ходить, говорить и двигаться.

— Помогу….может и случится чудо.

— Чудом будет, если ты останешься цела. Я за каждый день без успеха с тебя квадрат кожи срезать буду!

Но знахарка даже глазом не моргнула.

— Если бы клочки моей кожи помогли ей встать на ноги, я бы дала тебе столько, сколько надо. Есть шансы, что поправится. Рано еще. Ты думал вскочет со шкур и танец живота тебе отплясывать будет? Она с того света вернулась. Мало, кто, побывав там, обратно приходят. Время надо. Терпение. Лечение. Я скажу, что делать будешь и может встанет она… а может и нет. Обещать ничего не буду.

Стиснул челюсти, сдерживаясь, чтоб не тряхнуть ведьму наглую, но вместе с тем ощутил и восхищение ее смелостью. Нравилась ему Джабира. Настоящая, искренняя и честная. Нет в ней лести и трусости. От того и жива до сих пор. Уважает ее сын шейха и покровительство свое дал много лет назад именно за это.

— Говори, что делать надо. Все сделаю.

* * *

И он делал. Сам не думал, что способен на такое дьявольское самообладание и терпение, не представлял, что ради нее на все готов. Ведь не мужское это дело и уж точно не для сына шейха, а ему было плевать. Гордость царская сдохла давно где-то между первым днем ее мучений и вторым. И к дьяволу ее.

Каждый час руки и ноги Альшиты растирал мазью вонючей, как гниющая плоть, потом все тело массировал, косточка за косточкой, мышца за мышцей. Кровь разгонял, заставлял работать конечности, сам сгибал и разгибал пальцы, кисти рук, локти и колени. Упрямо и каждые пару часов.

В глаза ей старался не смотреть, потому что там его поджидала персональная казнь. Не было в них ничего кроме ненависти и боли в глазах этих… и он признавал за ней право себя ненавидеть. За унижение, что полностью ему подчиняется, за то, что беспомощной ее видит, голой, исхудавшей, в самом неприглядном свете. А для него самом прекрасном из всех, что существуют.

К вечеру весь жир надо было смывать иначе он налипал на первые слои и источал таком смрад, что даже Анмар держался подальше. Вместе с Джабирой таз приносили, воды набирали из ее запасов в глубокой яме. Потом она оставляла его одного рядом с Альшитой, а он стягивал с нее тряпки, которыми заматывал руки и ноги, даже не чувствуя смрада.

Моет ее, растирает мочалкой, смывая вонь от мази, а она молча взглядом его сжигает так что он эту ненависть каждой порой тела ощущает.

— Когда сможешь нож в руках держать, обещаю дам тебе шанс меня прирезать.

И видеть этот взгляд, в котором плескается надежда, что именно так он и сделает. Вот она цена его победы над смертью — ее ненависть лютая, еще более сильная, чем раньше. Плевать. Пусть ненавидит. Пусть смотрит на него своим адским взглядом грозясь втянуть в черное болото и перемолоть его на куски своим презрением. Если такова цена за ее возвращение, то он согласен ее платить бесконечно.

Но самым сложным оказалось накормить, она губы стискивала и глаза закрывала… а ведьма говорила, что, если есть не будет мышцы не восстановятся, энергия не вернется. Он давил насильно на скулы, пытаясь разжать челюсти …и понимал, что у нее сил нет сопротивляться и когда ему удавалось впихнуть ложку в едва приоткрытый его же пальцами рот, из ее глаз слезы катятся и он сам себе ненавистен, чувствует, как у самого в горле ком встал. Не вытерпел и простонал, сгорая от отчаяния:

— Пожалуйста, прошу тебя. Съешь хоть немного. Хочешь на коленях просить буду… только не плачь. Я хочу, чтоб жила ты… понимаешь? Жила! Сдохну я без тебя, ледяная девочка моя. Люблю тебя. Понимаешь? Я тебя люблю! Живи… умоляю тебя, пожалуйста.

Губы дрогнули, и он попытался снова ложку бульона влить, на этот раз она позволила и даже проглотила, а он к себе ее прижал и тихо шептал ей по-русски «спасибо». Через несколько дней Рифат приехал. Глазам своим не поверил, когда увидел, как Аднан в чане повязки руками стирает.

— Ищут тебя твои. Отец гонца присылал.

— Пусть ищут. Я сам их всех найду, когда смогу.

Рифат коня по шее похлопал и снова на друга посмотрел, заслоняя глаза от вечернего солнца.

— Может ведьма сама б этим занялась?

Но тут же замолчал, когда посмотрел сверкнувшие глаза ибн Кадира.

— Сколько времени пробыть здесь собираешься?

— Пока не решу, что могу оставить ее одну.

— Асад…

— Подождет Асад. Успеет умереть.

— Как скажешь. Помощь нужна?

— Воды привези да побольше. Запасы Джабиры заканчиваются. И еды.

— Привезу. — потом посмотрел на пещеру и тихо спросил, — как она?

— Лучше.

И вдруг бросил повязки и быстрым шагом пошел в пещеру, Рифат за ним, но войти не смог, ему дорогу Анмар преградил злобным рыком. Так и смотрел издалека, как Аднан поит из фляги исхудавшую девушку, как укладывает аккуратно на подушки и прикрывает шкурами.

* * *

По вечерам он рассказывал ей притчи, которые когда-то в детстве ему поведал Абдулла. Не знал слушает она или нет. Но все равно рассказывал. Потом опять растирал ей руки и ноги, все тело, укутывал, поил молоком и ложился рядом. Когда засыпала выходил к Джабире. В эту ночь все было точно так же… а Аднан почему-то ощутил, как силы его покидают и отчаяние становится настолько диким, что хочется разорвать кого-то на части.

— Устал? Кто угодно устал бы. На вот выпей… знаю, что религия не позволяет, но иногда для восстановления сил сам Аллах велел.

Подала ему глиняную чашку с каким-то пойлом. Он хлебнул и скривился, ощущая, как обожгло горло.

— Не устал… у меня терпения хватит. Я ненависть ее видеть устал… в глаза смотрю и у самого душу выкручивает в узел. Боль ее душевную. То что на меня, как на зверя смотрит.

— Не простила значит… — пробубнела ведьма.

— Не простила, — и еще один глоток сделал, — больно мне от этого физически. Ее боль мне передается и дышать мешает, давит мне грудную клетку. Но она права… ненависть ее правильная. Не уследил и не уберег ее.

Поднял голову и посмотрел на ведьму.

— Если бы мог я бы ей свои ноги и руки отдал. Поменялся местами. Сердце отдал бы и душу. Только не нужны ей они. Ни сердце мое. Ни душа. Она была бы счастлива если бы я сдох…

— Знаю… вижу, что отдал бы. Никогда не думала, что когда-нибудь действительно узрею нечто подобное… Время надо. Оно все раны залечивает и любую боль притупляет. А ты иди ложись, отдыхать тебе надо. Сам на человека уже не похож. И, нет, не была бы она счастлива.

Пойло Джабиры растеклось по венам, притупляя внутреннюю боль. Он вернулся в пещеру, опустился на шкуры, закрывая глаза и прислушиваясь уже по привычке к ее дыханию. И вдруг от неожиданности вздрогнул, все тело замерло, напряглось до боли в каждом суставе и нерве. Ощутил легкие прикосновения к своей руке. И даже дышать перестал, чтоб не спугнуть. Тонкие дрожащие пальцы Альшиты долго пытались сплестись с его пальцами, пока ей это не удалось и она не сдала слегка его ладонь, и он все же не выдержал и не подскочил, чтобы склониться над ней, всматриваясь в бледное лицо с широко распахнутыми чернильными глазами.

— Ад-на-н, — едва шевелясь произнесли ее губы и у него все зашлось внутри, задергалось ходуном, задрожало. Схватил ее руки, прижал к губам, зверея от безумной радости, сходя от нее с ума, целуя каждый ее палец, стискивая запястье.

— Скажи еще, умоляю, скажи еще, — всматриваясь в глаза и срываясь на хриплый шепот.

— Ад-на-н, — уже более уверенно и уголки ее губ дрогнули в улыбке, а он застонал и не выдержав рывком к себе ее прижал.

— Ты не представляешь, как же звучит мое имя сейчас… как же невыносимо прекрасно оно звучит, Альшитаааа.

ГЛАВА 18

С этого момента она начала постепенно возвращаться. Каждый день делая успехи она училась чему-то новому, такому обыденному, но ставшему для нее недоступным. Вначале сгибать и разгибать пальцы, говорить слогами. Потом поднимать и опускать руки, держать ложку, чашку, тарелку. Им помогал Анмар, точнее ей. Он, словно, улавливал ее настроение и желания, бросался по первому шороху. Толкался носом ей в колени или прыгал рядом и вилял хвостом, стараясь не сбить ее с ног. В чудовище, которое скалилось по поводу из повода проснулось море нежности и Аднан был уверен, что стоит кому-то сделать неверный шаг в сторону Альшиты — Анмар разорвет на части. А вот чем была вызвана такая любовь и преданность не понимал даже сам ибн Кадир. Уважение и любовь своего пса он заслуживал годам, дрессировкой и уходом, а девчонке удалось приручить лютого зверя всего лишь раз погладив его за ушами… Впрочем, разве его самого она не покорила с самого первого раза, когда дотронулась до него?

Альшита трогала его шерсть, трепала за ушами и к ней возвращалась чувствительность пальцев, а пес млел от счастья и Аднан понимал этого мохнатого, звероподобного засранца, укрощенного тонкими пальчиками маленькой Альшиты он и сам млел, когда она трогала его волосы по вечерам или сжимала его руки, позволяя поднять себя и поставить на ноги. Смотрела на него с такой надеждой и… дьявол его раздери и утащи в самое пекло, она ему улыбалась. Добровольно. Сама. Улыбалась так, что он готов был убить любого за эту улыбку, наконец-то подаренную ему. Искреннюю, настоящую. Он никогда раньше не видел, как она улыбается, а сейчас ему казалось, что он уже не сможет прожить без этой улыбки и без такого выражения ее глаз, где больше не было места ненависти, не было презрения… Она смотрела на него так, как никогда и никто раньше… То самое хрупкое доверие появилось в ее глазах. И они светились радостью, когда он появлялся после поездки в деревню и привозил запасы пищи и воды. Ее взгляд вспыхивал и тонкие крылья носа трепетали от счастья, а ему хотелось в этот момент просто разорваться от неверия, что видит это не во сне, а наяву. Что ему не кажется и маленькая Зима начала оттаивать и вместе со льдом, который исчез из ее глаз она преобразилась для него еще больше. Она стала для него в тысячу раз прекрасней.

Джабира поглядывала на них и даже эта старая ведьма не могла скрыть улыбки на тонких испещрённых морщинами губах. Смотрела, как Альшита делает первые шаги, как цепляется за плечи Аднана, когда подгибаются колени и смеется, когда он ставит ее себе на ноги и идет вместе с ней по песку, а злобная тварь Анмар плетется следом и виляет хвостом. Иногда кажется, что пес готов защищать ее даже от своего хозяина.

— Эй, Джабира! Смотри!

Знахарка оборачивается и невольно усмехается, когда девушка делает несколько шагов сама.

— Упрямец! Добился-таки своего! — ворчит себе под нос и как всегда помешивает что-то в чане. На самом деле она в этом не сомневалась, что добьется… омрачали радость только ее видения и сны, но она о них молчала и надеялась, что все это происки ее воображения, да и стара она уже стала. Может быть неверно толкует свои сновидения.

* * *

Он смотрел, как она уже самостоятельно расчесывает волосы, как пока подрагивает рука и ему хочется перехватить ее и сделать это самому, но он не хочет надавить, не хочет сделать то, о чем она не просила. Чем лучше себя чувствовала Альшита, тем больше начинала чувствоваться та самая пропасть между ними, которая разделяла их раньше. Молодая женщина переставала нуждаться в нем и в его помощи, а он… он смотрел на нее с такой же тоской, как смотрел бы преданный пес, которого вдруг выставили за дверь.

Выходил наружу и стискивал руки в кулаки. Думая о том, что не позволит ей отдалиться и она будет принадлежать ему… будет, ибо иного не дано. И если захочет вернуть их былую вражду, то он попросту свихнется и совершенно потеряет голову. К безумной нежности снова начала примешиваться дикая жажда подчинять себе насильно. Но пока что она была слаба и мешалась с его страхом потерять ее навсегда. Пока что она была зыбкой и пряталась где-то в недрах его подсознания. Нет, он не стал бы брать ее насильно. Ему хватило тех раз… хватило сполна видеть ненависть в ее глазах и слышать ее в каждом слове. Он больше не хотел суррогатов… он хотел того самого счастья, которое испытал, когда она впервые ему улыбнулась, он хотел этого же счастья, когда захочет взять ее… хотел взаимности.

Аднан держал ту дистанцию, которую считал нужным на данный момент. Давал ей ее свободное пространство… Но с каждым днем ее выздоровления эта дистанция становилась все невыносимей, он изнывал от жажды прикосновений, от безумного желания касаться ее волос и губ. Видел ее уже округлившееся после болезни тело, под привезенными им же нарядами и сходил с ума от возрождающегося наваждения. Но Альшита не торопилась подпустить его к себе ближе и именно сейчас Аднан ощущал, что между ними не просто стена, а еще большая пропасть, чем была раньше, ведь тогда было намного проще заломить ее тонкие руки за спину и взять то, что он хотел, а сейчас… сейчас, когда появилось то самое хрупкое доверие он не мог так поступить и пока не хотел. От чего ощущал себя самым настоящим подростком.

Смотрел на свое отражение и называл себя идиотом. Последним идиотом, который превращается в тряпку и не может справиться ни с собой, ни со своей женщиной без жестокости или насилия. Наверное, ему все же придется смириться с тем, что Альшита никогда не сможет его полюбить и ее радость в глазах и улыбки — это всего лишь благодарность и …даже жалость в какой-то мере. Потому что у него на лбу написано, что его корежит от безумной страсти к этой девчонке.

И он злился, сжимал руки в кулаки, стискивал их до хруста в суставах. Черта с два он даст ей держать его на расстоянии, если вынудит, то все вернется на круги своя… или он убьет ее сам… А иногда смотрел как она спит и думал о том, что, если убьет и сам жить не сможет. Тогда может отпустить ее? Посадить на самолет и отправить обратно в ее Россию?

Но от одной мысли об этом на него наваливалась такая тоска, что сдохнуть хотелось вдвойне. И причинить ей боль он тоже больше не мог. И он неосознанно пытался сводить ее с ума так же, как и она сводила его… Ведь он ей нравился. Это чувствует любой мужчина. Ей было что вспомнить о том, как кричала под ним в его постели.

Выходил из пещеры, когда она мылась и зверел от бешеного желания ворваться туда и взять ее прямо там в воде, ласкать ее, слизывать капли с молочно-белой кожи, вспоминать какая она на вкус там внизу, где все такое нежное и маленькое. Дожидался пока она закончит мыться… оглядываясь и стискивая руки в кулаки, кусая губы и слыша, как трещат собственные кости от адской похоти. Дожидаться, когда уляжется на шкуры и натянет на себя одеяло, а потом уснет… и лишь тогда входить в пещеру и смотреть на нее чувствуя, как мучительно болит в паху, как напрягается член при виде ее груди под тонкой материей и ноги, согнутой в колене и выглядывающей из-под одеяла. Такая нежная и чувственная даже во сне, даже после смертельной болезни до безумия красивая. Представлял, как наклоняется над ней, распахивает ее стройные ноги и вбивается горящим членом в ее тело. Иногда не выдерживал, дергая тесемки широких штанов и обхватывал каменный ствол пальцами, двигая мозолистой ладонью вверх и вниз, скалясь и запрокидывая голову, стараясь представить, что это ее руки, что это она касается его добровольно, ласкает его… Сжимал член сильнее и с трудом сдерживал рычание рвущееся сквозь стиснутые зубы, глядя на ее грудь, вспоминая какая она полная и мягкая, когда он сжимает ее своими голодными руками, вспоминая какой упругий и тугой у нее сосок, когда он втягивает его ртом и какой вкус ее плоти там между ног, как твердеет бархатный узелок, когда его язык трепещет на нем, как сжимаются стенки ее лона и обхватывают его пальцы, сокращаясь в первом оргазме, а затем и стискивают его член так же плотно, как и кожаная перчатка, сдавливают его спазмами наслаждения и он воет от удовольствия. Прислоняясь к каменной стене пещеры, двигает рукой все быстрее, не сводя остекленевшего взгляда с ее лица и сдерживая хриплый стон, когда напряжение выплёскивается наружу острым ядом разочарования.

Затем выходить наружу хлебнуть воздуха и испепелить взглядом старую ведьму, которая наверняка знала, что происходит под пологом пещеры и иногда ему казалось, что она усмехается его страданиям. Однажды она, не открывая глаза тихо сказала.

— Мужчины такие дураки… не видят очевидного и забывают, как обращаться с женщинами. А всего лишь стоит показать им насколько они желанны и красивы… всего лишь помнить, что женщина любит ушами. Любит мозгами прежде всего… Доведи до сумасшествия ее фантазию и тело само откроется навстречу.

И захрапела, переворачиваясь на другой бок, натягивая шкуру себе на голову.

Но как сводить с ума ту, что всегда была к тебе равнодушна? Он не знал. Рядом с Альшитой терял контроль, переставал быть самим собой… А еще он прекрасно знал, как заполучить ее тело, он не знал как заполучить ее душу. Старая ведьма впервые была не права. Ему было мало видеть, как загораются темно-синие глаза Альшиты, когда он касается ее руки, как вспыхивают щеки едва он входит в пещеру и как она натягивает одеяло до самых ушей, а он выскакивает обратно и бесится от бессильной злобы.

Ему нужен был перерыв… да и настало время наказать виноватых. Аднан направил к пещере ведьмы отряд своих людей во главе с Рифатом, а сам поехал обратно в Каир.

* * *

— Открой пасть, ублюдок и начинай разговаривать, иначе я превращу твою кожу в полосатую джалабею.

Аднан провел лезвием ножа по голому животу одного из охранников, в чьи обязанности входило сторожить кухню и не впускать туда никого без пропусков. На его руке уже появилось несколько кроваво-красных браслетов.

— Не надооо, пожалуйстааа. Не надо. Я ничего не знаю. Я отлучался на секунду я…

— Лжешь тварь! Не отлучался. Твой дружок отлучился, а ты стоял там и должен был внимательно смотреть кто выходит и, кто заходит на кухню. Кому отдали поднос с чаем для госпожи Альшиты?

— Я не видеееел, не видел.

— Неужели?

Аднан обрушил удар в солнечное сплетение, и мужчина задохнулся от боли широко распахнув глаза, испещрённые сеточками лопнувших от ударов сосудов. И едва нож Аднана прочертил полосу на груди мужчины между ребрами и кончик мягко вошел под совсем недалеко от сердца. В ноздри ибн Кадира ударило едким запахом мочи, и он брезгливо поморщился — ублюдок обмочился от страха.

— Будешь говорить? Или поиграем в игру — я буду втыкать в тебя нож за каждый неправильный ответ? Например, начнем с твоего члена? Ты никогда не хотел стать евнухом? Не думал об этом?

И опустил лезвие ниже к паху, резким движением вонзил в мякоть ляжки и слегка прокрутил под истошный вопль.

— Я скажу… все скажу. Не убивайте меня, господин… не убивайте. Это была Гузель… я впустил ее. Она относила госпоже чай. Гузель… да, она.

Аднан криво усмехнулся и поджал губы. Он и не сомневался, что это сделала Зарема, ведь Гузель это одна из ее служанок. Он просто должен был убедиться в том, что оказался прав.

— Что тебе пообещали за молчание? М? Открой рот.

— Не надо! Молю вас! Я же все сказал… не надоооо. Не убивайте!

— А кто сказал, что я хочу тебя убить… хотя, ты можешь выбрать: вечное молчание или смерть? Открой рот и вытащи язык… ты обещал молчать и будешь молчать до самой смерти или сдохнешь.

Конечно, он выбрал жизнь. И потом корчился на полу. Истекая кровью и дергаясь от боли. Невозможно предать Аднана ибн Кадира и не понести за это наказание.

* * *

Аднан вошел в ее покои и одним лишь взглядом приказал служанкам закрыть рты и не сметь докладывать о его приходе. Перед тем, как войти в эту часть дома, где обитает его единственная и верная жена, ибн Кадир уже наведался туда, где отдыхают ее прислужницы и его люди выволокли оттуда Гузель, прикрыв ей рот платком. Они знали, что дальше с ней делать. Завтра утром полиция найдёт ее многократно изнасилованное и истерзанное тело где-нибудь на обочине. Неопознанный труп похоронят в безымянной могиле и дело будет закрыто. Он хотел их всех заставить выпить отраву, но это была бы слишком легкая смерть.

Сейчас Аднан стоял в шикарных покоях Заремы, отремонтированных специально для нее в огромном особняке отца. Избалованная роскошью и дорогими вещами, Зарема, лично выбирала сюда мебель и украшала свои комнаты. Она знала, что шейх не поскупится даже если суммы будут заоблачными. Жена принимала ванну. Он слышал шум воды за дверью с позолоченной ручкой. Вначале хотел ворваться и утопить суку, но передумал. Ему нужно насладиться каждым мгновением ее агонии. Не так быстро.

Зарема вышла из ванны в шелковом халате с мокрыми волосами разбросанными по плечам. Увидев его, вначале вспыхнула от радости, но она уже успела изучить своего мужа и тут же побледнела, сделала несколько шагов назад. Испугалась змея. В черных расширенных зрачках плескалась паника, а чувственные полные губы подрагивали. Ничего она быстро возьмет себя в руки. Зарема не из трусливых.

— Добрый день, жена. Как проводила время без меня? Скучала? Думала обо мне?

Зарема осмотрелась по сторонам и судорожно сглотнула, когда увидела, что у двери нет охраны и в просторной зале отсутствуют ее служанки. И в комнате завитал запах страха. Аднан ощутил его мгновенно, словно он действительно был осязаем на физическом уровне. Ее ужас доставил ему удовольствие, он даже ощутил прилив адреналина и предвкушение расправы. Былая уверенность Заремы и ее покорность куда-то исчезли и сейчас она еле сдерживала дрожь во всем теле и невольно пятилась назад, когда он наступал.

— Рада видеть тебя, мой любимый муж, — пропела она, стараясь взять себя в руки, — каждую секунду скучала по тебе.

Ибн Кадир усмехнулся.

— А если прекратить игру, Зарема, ты ведь знаешь зачем я сюда пришел?

Еще один выдох, и она потянула за поясок на халате, спуская его с плеч.

— Разве не затем, чтобы показать своей жене, как изголодался по ней?

Наверное, это стало точкой невозврата, и он бросился к ней разъяренным зверем, впечатал в стену и сдавил тонкое горло.

— Я изголодался по твоей боли и по твоей крови. Я слишком долго ждал того момента, когда ты ею захлебнешься. У меня на глазах. И не только у меня.

— Что? Что я сделала? Почему ты так зол на меня?

Сука! Притворяется невинной овечкой. Аднан сдавил ее горло еще сильнее.

— Я бы предложил тебе спросить у Гузель, но прямо сейчас ее тело дерут на части мои голодные ребята. В каждую ее дырку льют обжигающую жидкость.

Он достал из кармана мешочек, перевязанный красной тесьмой и ткнул в лицо Зареме. Она побледнела еще больше. А он медленно осмотрел ее с ног до головы.

— Я бы сделал с тобой то же самое, но ты жена Аднана ибн Кадира и шлюхой не станешь даже перед смертью. Но я обещаю, что твоя будет не менее ужасна.

Зарема быстро заморгала и у нее в глазах появились слезы, а Аднана передернуло от злости… он помнил те, другие слезы, которые лились из темно-синих глаз Альшиты, когда ее ломало от боли только потому что эта тварь возомнила, что имеет право причинять страдания и не понести за это наказания. И слезы Заремы распаляли в нем еще большую жажду заставить ее орать и молить о пощаде.

— Не хочешь сказать мне о любви прежде чем умрешь?

Он протолкнул ногу между ее ног.

— Не возбудилась, как раньше? Не мечтаешь, чтоб я взял тебя? Страх убивает все эмоции. Страх он такой. Он оставляет после себя выжженную пустыню.

Сдавил пальцы еще сильнее, и она захрипела, размахивая руками.

— Не дергайся. Сейчас ты не умрешь, и я не удушу тебя. Ты умрешь совсем иначе. Я даже не дам тебе ни единого слова, чтобы оправдаться. Я не хочу знать и понимать от чего ты это сделала. Я лишь хочу спросить, чего тебе, суке, не хватало? Кажется, ты получила от жизни все, что хотела, и я давал тебе не мало… а может и больше, чем получали другие женщины на твоем месте! Ты думала я не узнаю кто отравил Альшиту и ты избежишь моей мести? Или на что ты надеялась, когда посылала свою служанку подсыпать ей яд?

Она захрипела и Аднан чуть осллабил хватку, чтобы услышать хриплое:

— Это не я… не я… отравилааа. Клянусь не я! Пощадиии, Аднан! Пощадиии!

В эту секунду двери в покои распахнулись и Аднан обернувшись увидел сывоего отца, Фатиму, своих сестер и братьев.

— Что здесь происходит? — рыкнул ибн Кадир, — Что, черт возьми, происходит в моем доме, Аднан? Что за провосудие ты решил здесь вершить без моего ведома?

Аднан схватил Зарему за волосы и дернул к себе, а потом потянул вниз, принуждая стать на колени.

— То правосудие, отец, которое не свершил ты, когда в твоих стенах отравили мою женщину, посмели это сделать в твоем доме. И если за время моего отсутствия ты не нашел виновных, то их нашел я всего лишь за несколько часов.

Седые брови Кадира сошлись на переносице.

— Я искали и многие наказаны!

— Но не истинные виновники! — вскрикнул Аднан и потряс мешочком с ядом, — Вот это служанка твоей невестки пронесла на кухню и подсыпала Альшите в чай. А подослала ее она!

Дернул Зарему за волосы еще сильнее, и та упала на четвереньки.

— Так кого ты наказал, отец? Тех, кого тебе подсунули моя жена и твоя? Или кого? Кто ответил за страшные мучения Альшиты!

Кадир выпрямил спину и посмотрел сыну в глаза.

— Мне жаль, что твоя женщина умерла. Я наказал тех, кого счел виновными. Но ты в праве наказывать и тех, кого считаешь виновными сам. Ты просто должен был поставить меня в известность… но ярость не лучший советчик.

— Альшита жива, — Аднан бросил триумфальный взгляд на мгновенно подобравшуюся Фатиму, — она жива, а я выношу приговор тем, кто осмелился ее тронуть в доме моего отца. Они понесут свое наказание там, где и вершили преступления.

Кадир бросил взгляд на Зарему, потом перевел его на сына. На лице не дрогнул ни один мускул и в черных зрачках не появилось проблеска жалости. Аднан даже не представлял насколько в эту секунду они похожи с отцом.

— Твое право, сын. Наказывай. Знал бы — не пришел бы сюда. — быстрый взгляд на первую жену, — разбирайся сам со своей супругой. Она принадлежит тебе. А насчет остальных мы еще поговорим.

Развернулся, чтобы уйти, но Зарема заорала истошным голосом.

— Отееец! Не бросайте! Пощадите! Не подсыпала я яд! Мне его подкинули! Не я это! Аллахом клянусь!

— Мой сын будет решать сам виновата ты или нет!

Он прошел мимо стоящей на коленях и воющей от ужаса Заремы вместе со своей свитой. Никто из женщин не посмотрел на несчастную. Упавшие с пьедестала уже не волнуют семейство Кадира. Так было всегда с тех пор, как Аднан себя помнил.

— Фатимаааа, ты мне как ать! Помогии! Не брала я яд! Клянууусь! Не я это! Ненавидела русскую тварь, но не травмла. Не я… ну не я….

Аднан приподнял ее за волосы.

— Ты умрешь так же, как умирала она. Ты сама выпьешь этот яд. Красиво и добровольно. Имела смелость убивать, имей смелость и умирать.

— Не убивала я! Слышишь! Не я это! …

От ярости из-за ее лжи у него глаза кровью налились.

— Не зли меня, не вынуждай поступить с тобой, как с Гузель. Ее смерть намного страшнее, чем твоя. Умри достойно жены сына шейха. И будешь так же достойно предана земле никто не узнает за что тебя приговорили.

Отпустил ее волосы, переступил через рыдающую Зарему и подошел к столику с графином с водой и хрустальным бокалом. Налил в него воды и открыл мешочек с порошком. Насыпал несколько крупинок, потом еще несколько, — глядя как Зарема всхлипывая смотрит на его действия и тихо просит пощадить. Но его не трогали не ее слезы, ни мольбы. Он хотел видеть ее мучения. Видеть их так же, как видел страдания Альшиты.

Когда поднес стакан и сунул его в дрожащие руки Заремы, она вся содрогаясь в истерике и в паническом ужасе, схватила бокал и вдруг простонала:

— Не убивай… ребенка твоего под сердцем ношу… Пощади. Аднан. Если не меня, то дитя свое пощади. — и зарыдала навзрыд.

У него вся кровь от сердца и от лица отхлынули сгреб ее снова за волосы с пола и тряхнул.

— Лжешь, тварь! Смотри мне в глаза! Лжешь ведь!

— Не лгу… сама только узнала. Можешь у Дании спросить. Она проверяла, она календарь мой ведет. Пощади! Сына тебе рожу, Аднан. Сошли ….избавься, НО НЕ ГУБИ!

Пальцы разжались сами собой. Выхватил у нее стакан и швырнул на пол. Несколько секунд в красные и опухшие от слез карие глаза смотрел.

— За город поедешь к тетке Заире. Под стражей там будешь сидеть до самих родов. А потом решу, что с тобой делать. И если солгала, — наклонился к ней и прошипел в лицо, — я все твое нутро руками вытащу через то место откуда мне сына рожать собралась. Поняла?

Отшвырнул от себя и брезгливо руки вытер о джалабею.

— Сегодня же уберешься отсюда. И моли Аллаха, чтоб я не передумал.

ГЛАВА 19

Он ехал к ней. Нет, не ехал, он мчался, как одержимый. Все эти сплетни, грязь, склоки, которые окружали его годами насточертели до зубовного скрежета. Рядом с Альшитой он успевал забыть, что это такое, а сейчас как с головой окунулся в болото и только шагнув ногой в песок ощутил эту свободу и запах чистоты и соленой свежести. И его несло к ней адское желание смыть всю грязь прикоснувшись к ее лицу, и это желание словно подталкивало в спину, и он стискивал поводья в кулаки и гнал коня все быстрее. И внутри скручивается невидимая железная спираль и ему кажется, что когда она распрямится то разорвет ему все внутренности от взрыва эмоций. Потому что соскучился по ней. За несколько дней так соскучился, что казалось вечность не видел. Еще не видел даже барханов, но уже словно чувствовал ее запах. Он возрождался у него в памяти и дразнил изо всех сил пробуждая все рецепторы орать от предвкушения встречи. Ощущал ее присутствие все ближе и ближе всем своим существом. А потом дернул поводья на себя, не веря своим глазам — увидел, как идет вдалеке белая фигурка, которую не спутать ни с кем. Как утопает в песке и ускоряет шаг, завидев его и сам не понял, как хлестнул коня по бокам и помчался во весь опор, выбивая пыль и песок из-под копыт. Не веря собственным глазам, что она действительно вышла к нему навстречу, что бежит по песку и ветер нагло стянул с ее головы платок и отшвырнул назад. Серебристые волосы сверкнули в лучах садящегося солнца. Приблизился, не выдержал, спрыгнул с коня и быстрым шагом навстречу, чувствуя, как задыхается, как саднит в горле и в груди, как хочется закричать и в то же время он уверен, что не издаст ни звука. Смотрел на нее жадно, подойдя уже вплотную и тяжело дыша то ли от быстрого бега, то ли от чудовищного волнения и исчезая полностью в ее влажном темно-синем взгляде.

Ему казалось, что время остановилось и… и он впервые ощущал, что можно жадно ласкать взглядом, можно им жрать кого-то живьем. Касаться ее …касаться там, где невозможно пальцами. И вопить беззвучно от восторга видя его отражение в ее блестящих зрачках.

Тяжело дыша, смотрел на ее растрепавшиеся белые волосы, на подрагивающие светлые ресницы, спускаясь ниже к приоткрытым влажным губам и к вырезу джалабеи открывающему тонкую шею и ключицы. И он больше не в силах сдерживать адское желание прикоснуться к ней. Убедиться, что она не мираж, которым так любит дразнить усталых путников Долина смерти, что его ледяная девочка на самом деле ждала его и вышла к нему навстречу. Протянул руку и провел кончиками пальцев по ее скуле, лаская щеку и завидуя сам себе, что наконец-то прикоснулся, вздрагивая от наслаждения этим долгожданным прикосновением и буквально чуть ли не застонать вслух, когда она прикрыла глаза и потянулась щекой к его ладони… И все же застонал, прижимая ее к себе, зарываясь обеими руками в струящееся серебро волос, растворяясь в ее запахе, который кружил голову и сводил с ума. Дышать им так жадно, что от собственной алчности сводит скулы и болит грудная клетка. И ошалел окончательно, когда ощутил, как ее руки обхватили его шею, а тело льнет к нему и ее сердце колотится в груди.

— Вечность не видел тебя… вечность. Ты знаешь, что значит вечность умирать от жажды?

— Знаю, — медленно подняла голову и обхватила его лицо ладонями, заставляя задрожать от неверия, замереть, чтобы не спугнуть.

— ХабИб Альби*1

У него сердце дернулось и остановилось, чтобы тут же пустится в такой скачь, от которого он начал задыхаться. И губы дрогнули то ли в улыбке, то ли в болезненной гримасе. Оказывается, признания даже самые сладостные могут причинять боль. И все тело обдало кипятком, даже сердце, согревая его всего до самых костей.

— ХабИб Альби, Аднан, — и притягивает его к себе за шею, почти касаясь своими губами его дрожащих губ.

И он улыбается как последний идиот все шире и шире. Это ощущение оно сводит его с ума, наполняет всего и стирает то самое ощущение грязи. Он впервые чувствует, что счастлив….До дикости, нагло, неописуемо счастлив и это ни с чем несравнимое сумасшествие. Ему хочется сдохнуть от переполняющих его эмоций. И весь мрак рассеивается… он растворяется в тех лучах, которыми ослепляет его девочка тьму. И сойти с ума окончательно, когда она сама нашла его губы, обхватила своими сначала верхнюю, потом нижнюю и он с хриплым стоном впился в ее рот, дрожа всем телом, прижимая ее к себе сильнее и сильнее, сталкиваясь языком с ее языком и содрогаясь от неописуемого восторга — Альшита впервые его целует сама и целует в ответ. Впервые ее пальцы сплетены на его затылке и впиваются в его волосы. И голод возвращается с новой силой, окутывает его пеленой, маревом все той же непреодолимой жажды, а робкие движения ее языка у него во рту отдает едким возбуждением в паху. Отрывается от ее губ и скользит жадным широко открытым ртом по ее шее, по ключицам и дрожит всем телом, пытаясь все сильнее и глубже втянуть в себя запах ее тела. Теперь он точно знает, как пахнет счастье, как оно звучит ее голосом. И ему страшно сорваться и спугнуть это чудо… но так хочется так невыносимо хочется ощутить его всем телом. Выдыхая в нежную кожу у мочки уха, скользить пальцами по ее тонкой спине, сминая ткань джалабеи и ощущая, как у него в самом прямом смысле слова кружится голова от ее близости.

— Как же я голодал по тебе, моя Зима.

И насторожился в ожидании ее ответа и даже в страхе, за который хотелось себя презирать. Но его слишком трясло от возбуждения и вело от того как ее пальцы перебирали его волосы, от того как ее грудь упиралась в его грудную клетку, а напряженный член терся о ее живот через грубую ткань штанов. Сжал челюсти, чувствуя болезненность эрекции и как просачивается это неуправляемое желание ему под кожу пробуждая того самого зверя, который так жаждет ее плоти. Ядовитое адское желание, врывающееся острыми шипами ему в вены и вскрывая их словно острыми лезвиями. И сильнее вдавил ее в себя накрывая губы своими, и выдыхая ей в рот, когда на поцелуй снова ответили… какое горячее у нее тело. Оно впервые отзывается на его призыв. Склонил голову и прошёлся жадными губами по кромке выреза джалабеи, оставляя влажные следы на матовой коже… но ему не хочется жадно отбирать у нее свое, он сходит с ума от возможности наконец-то ласкать ее и чувствовать, как она тает в его руках.

Медленно потянул материю вниз, обнажая грудь и в изнеможении обхватил губами маленький острый сосок, обвел его кончиком языка, так же медленно поднимая подол джалабеи вверх, скользя ладонью по бедру, вверх, по нежной коже и сатанея ощущая мурашки под пальцами. Продолжая ласкать ее грудь голодными, но осторожными поцелуями, гладить ее ноги и ощущать, как несмело тонкие пальчики путаются в его волосах и слышать ее тяжелое дыхание.

До безумия хочется ворваться в ее тело, до упора, толкаться в него как умалишенному, но вместо этого Аднан подхватывает ее за талию и опускает в песок уже не раскаленный, а теплый как парное молоко и от ее белоснежной красоты на фоне «золотого» ковра захватывает дух.

— Ты невозможно красивая, Альшита… такая красивая, что я совсем обезумел…

А она тянет к нему руки и привлекает его к себе, окончательно лишая рассудка и Аднан рывком поднимает подол наверх, на живот и касается пальцами скрещенных ног, осторожно разводя их в стороны и не прекращая нежно целовать ее губы, отрываясь от них, чтобы смотреть в ее глаза, когда его пальцы накрывают влажные лепестки, чувствуя, как катится пот по спине от напряжения, как все клокочет внутри, а он сдерживает рвущегося и стонущего от нетерпения зверя. Ловит каждый ее вздох, каждый тихий стон и тонет-тонет сам в ее подернутых дымкой пьяного возбуждения и удовольствия, глазах. И ощущает как по венам с потрескиванием течет горячая лава триумфа, от ее реакции, от мольбы во взгляде. Наконец-то отвечает, наконец-то она горит вместе с ним, отзывчивая, нежная и застенчивая в своих желаниях. И в эту секунду он с дикой радостью по истине мужской уже точно знает, что больше не он ее раб, а она в его полной власти. И он использует ее, использует каждую возможность выдрать из ее губ стон, вздох и крик. И скулы сводит от желания ощутить свою власть кончиком языка, приподнялся на локтях, всматриваясь в раскрасневшееся лицо, на то как сильно вздымается ее обнаженная грудь и подрагивает живот. Впервые видеть ее возбуждение и не видеть борьбу с ним, а лишь испуг на лице и ожидание… его маленькая невинная девочка. Сколько бы не брал ее никогда не запачкать. И выдохнул раскаленный воздух, сходя с ума от восхищения контраста ее белой кожи с темно-золотым бархатом песка. Склонился к ее животу и покрыл его короткими поцелуями, поглаживая стройные ноги, удерживая их разведенными и наклоняясь между ними, чтобы поддеть ее плоть кончиком языка, впиваясь пальцами в песок и издавая стон удовольствия от ее вкуса на губах.

Стыдливо пытается сжать колени, но он не дает, покрывая поцелуями внутреннюю сторону бёдер и шепча ей о том как безумно он желает ласкать ее языком и губами.

— Ты, — скользя губами над приоткрытой плотью, щекоча ее своим дыханием и улавливая ее запах и трепет, — вкуснее воды в самую жуткую засуху.

Раздвигая мягкую плоть и ощущая, как она выгнулась, когда Аднан втянул в рот набухший пульсирующий узелок. Нашел ладонью упругую грудь, сдавил сосок, а пальцами другой руки медленно вошел в нее, не переставая трепетать кончиком языка на самой чувствительной вершинке. Хрипло рыкнув, когда сдавила его пальцы изнутри и подалась бедрами навстречу ласке. Толкнулся в ней пальцами и тут же быстрыми ударами обласкал трепещущий клитор. Ощущая, как стекают капли пота по вискам, сцепив зубы, чтобы не рычать от похоти, бурлящей в венах как разогретая серная кислота, вытаскивая палец снова проникнуть в тугую дырочку легким толчком, заставляя ее расслабиться и дать ему взять ее уже двумя.

— Лед бывает таким горячим… я никогда не знал, — хриплым шепотом и ускоряя толчки, сдыхая от адской потребности войти в нее.

И снова медленными и тягучими ласками, ускоряя толчки и движения языка пока не впилась пальцами ему в волосы и не закричала, сотрясаясь всем телом, сокращаясь вокруг его пальцев сильными спазмами, всхлипывает его девочка, дрожит и его самого трясет от ее оргазма так, что кажется разорвет на части. Никогда еще чьё-то удовольствие не было для него дороже собственного настолько, чтоб его лихорадило словно он сам содрогается в спазмах наслаждения и ведет бедрами по песку, словно толкаясь изнывающим членом в такт ее сокращениям, её быстрым спазмам, сдавливающим его пальцы. И ему хочется кричать вместе с ней, вторить каждому всхлипу, который прорывается под кожу.

Приподнялся, развязывая верёвки на штанах, приспуская их, высвобождая дрожащий, каменный член, упираясь головкой у самого входа и тихо шепча ей в губы.

— Не будет больно… ты вся течешь для меня, впусти… сама… впусти меня.

И не сдержаться запрокинуть голову и взвыть, когда она подалась вперед и головка члена мягко погрузилась в горящую плоть. Посмотрел пьяным взглядом на ее лицо, на растрепанные волосы и искусанные губы и ощущая как всего трясет от едва сдерживаемого желания брать ее быстро и беспощадно… но он хочет продолжать видеть эту сладкую удивленную истому на ее лице, эти глаза, которые закрываются веками и она расслабляясь принимает его еще глубже, чтобы снова сжать изнутри так, что он адским усилием воли не дает себе кончить от первого же толчка. Запрокинул голову и стиснул челюсти в оскале, чтобы вытерпеть эту пытку и продолжить медленно входить в нее. Склонился к ее лицу и поймал губами легкий стон.

— Брать тебя — это рай… брать тебя вот так это адский рай. Скажи мне… скажи то, что сказала сегодня.

И осторожно толкнулся внутри нее, очень осторожно слыша, как буквально хрустят и трещат от самоконтроля его кости. И стонать вместе с ней с каждым толчком, ускоряясь все быстрее, позволяя себе двигаться резче и впиваясь в ее губы каждый раз, когда она приоткрывает их для нового стона, сплетая свой язык с её, жадно глотая каждый выдох, чтобы наполнить им свои лёгкие.

Она впивается ноготками ему в спину, и он шепчет у ее уха.

— Скажи мне… скажиии.

— ХабИб Альби…

— Дааааа…

И больше нет сил сдерживаться, сумасшествие рвется наружу, и он ускоряет темп своих толчков, сжимая ее бедра, стискивая их и буквально насаживая ее на себя, рыча как зверь и кусая сладкие губы, которые ищут его рот и этим превращают его в безумца, в счастливого безумца.

— Скажи, что ты моя, Альшитааа, скажи, что моя. — все быстреее и быстрее, вбиваясь в ее тело, всматриваясь в закатывающиеся глаза, растирая по стройным ногам горсти песка, выдыхая ей в губы свои стоны.

— Твояяяяя, — закрывает глаза и на секунду замерев бьется в оргазме утягивая за собой и его, заставляя кричать вместе с ней от бешеного наслаждения, изливаясь в ее тело.

*1 — Любимый моего сердца (арабский)

ГЛАВА 20

Все изменилось… Для меня и для него. Те дни, когда я мучилась от диких болей и металась на кровати я все слышала и все чувствовала. Никогда и никто не делал для меня того, что сделал Аднан. Но я осознала это не сразу… А лишь потом, когда выхаживал меня как маленького ребенка. И у меня внутри все щемило от нежности к нему, такому огромному, непримиримому и страшному и в тоже время ласковому и упрямому. День за днем, час за часом, минута за минутой он завоевывал мое сердце, он отбирал его огромными кусками и жадно присваивал себе. Каким-то образом он вдруг заменил мне всю Вселенную и стал ею сам. Здесь, на краю мира, где все остальные блага меркнут перед человеческими качествами и искренностью я поняла, что он на самом деле меня любит так, как никто и никогда не любил… и я… и я люблю его. Давно люблю. Только сейчас эту любовь больше не омрачает лютая ненависть и желание сбежать от него за тысячи километров. Нет, сейчас мне хочется прятаться за его сильной спиной, и я точно знаю, что он никогда и никому не позволит меня обидеть и причинить мне зла… Есть конечно еще очень много всяких «но» очень много того, с чем мне тяжело смириться и принять, но я уже готова об этом подумать.

И каждый раз, когда Аднан уезжал у меня внутри поднималось ненавистное ощущение пустоты. Мерзкое сосущее чувство тоски и страха. Без него было слишком тоскливо, слишком не так. Около месяца мы прожили в той пещере, если не больше. Я не могла считать там дни да мне и не хотелось. Джабира оставила нас вдвоем, уехала, не сказав куда. Конечно Аднан знал, я в этом уверена, а я не интересовалась. Мне стало слишком хорошо, чтобы думать о других. Я эгоистично наслаждалась теми крупицами счастья, о которых даже не подозревала и ни разу не испытывала.

Но иногда это счастье все же омрачало понимание, что эта жизнь похожа на разноцветный мыльный пузырь, который может лопнуть в любую секунду.

Аднан живет иной жизнью. Он постоянно воюет, постоянно рискует жизнью, уезжает далеко в пески и возвращается через несколько дней, приставив ко мне охрану… И мне всегда страшно, что там, где меня нет рядом с ним может что-то случится и на этом мое счастье исчезнет и растает. Но он этим жил, а я живу с ним и значит должна научиться принимать его таким, какой он есть. Я больше не думала о возвращении домой. Я вдруг осознала, что изменилась за это время и прежней уже не стану и не захочу стать….А еще я точно знала, что хочу быть рядом с ним. Не смогу больше без его зеленых ядовитых глаз. Без его нежности и порывистой страстности. После того как Джабира вернулась к пещере приехал Рифат и целый отряд бедуинов. Они разбили лагерь недалеко от барханов. И я понимала по обрывкам разговоров, что скоро грядет тот самый бой с Асадом. Тот, который Аднан пообещал своему отцу.

И я ужасно боялась этого боя. Не знаю почему. До суеверной дрожи во всем теле. Мне не хотелось отпускать его. Не хотелось отдавать войне, которой могло и не быть. Аднан много рассказывал мне в эти дни о своей жизни здесь, о вражде с Асадом и о ее последствиях и я была безумно ему благодарна за то, что он доверял мне то, что обычная бедуинская женщина не должна знать.

Днем, когда отряд уходил куда-то вглубь пустыни Джабира учила меня готовить на углях, печь лепешки, доить верблюдиху и стирать вещи так, чтобы экономить как можно больше воды. Первые лепешки я сожгла, вторые получились твердыми, как камень, но Аднан грыз их и запивал чаем из трав, а Джабира посмеивалась, куря свою вонючую трубку и потряхивая седыми космами над огнем.

— Что смеешься, старая? — спрашивал Аднан и сжимал мою руку, поглаживая своими пальцами мои.

— Смеюсь над тем, какими дураками становятся влюбленные мужчины.

— Ну мне хватит ума склонить тебя над этим костром и слегка подпалить твои волосы.

— Для этого много ума не надо.

Потом он уводил меня в пещеру и сводил с ума своей ненасытной жадностью. Заставляя забывать обо всем кроме его объятий и жадных поцелуев. С каждым разом он все меньше сдерживал свой темперамент, а все меньше хотела, чтобы он сдерживался. Я вошла во вкус, я превратилась в существо, жаждущее удовольствий и точно знала, что он может мне их подарить. Бывало мне казалось, что сейчас он превратится в дикого зверя и сожрёт меня… но Аднан никогда не причинял мне боли, хотя наша страсть и была всегда на грани удовольствия и страданий. Но мне нравилось… нравилось, когда он набрасывался на меня голодным хищником и рычал от нетерпения иногда терзая меня до самого утра, а потом мы лежали в темноте и он гладил мою спину и голые плечи, рассказывая о своей матери. Я любила, когда он говорил о ней, потому что он менялся и становился нежным в тот момент, менялся даже тембр его голоса.

— Когда я вернусь после вылазки на Асада ты примешь ислам и станешь моей женщиной по-настоящему?

Неожиданный вопрос, заставший меня врасплох и ощущение его цепких пальцев на своем плече.

— И буду второй женой? — тихо спросила и замерла в ожидании его реакции.

— Ты всегда будешь единственной, Альшита. Я разведусь с Заремой и очень скоро.

— Правда?

Я не верила, что он говорит мне это… не верила, что из-за меня готов так поступить.

— Я никогда не лгу, Альшита. У меня достаточно власти в руках, чтобы позволить себе всегда говорить правду.

Я приподнялась на локте и слегка покраснела, когда его взгляд вспыхнул, опустившись к моей груди.

— Я стану твоей женщиной по-настоящему.

И он опрокинул меня навзничь на шкуры, глядя мне в глаза своими безумно красивыми зелеными омутами.

— Я клянусь, что ты никогда об этом не пожалеешь… Поженимся и поедем в Россию, Настя. Знакомиться с твоими родителями…

Я вскинула руки и рывком прижалась к его груди. Неожиданно для себя расплакалась, а он засмеялся.

— Я счастлив, ледяная девочка. О, Аллах, свидетель еще никогда в жизни я не был так счастлив.

А утром он одевался на эту самую вылазку, и я снова ощутила прилив дикого ужаса от предстоящего расставания. Поправляла джалабею у него на груди, проводя пальцами по вышивке на вороте и нарочно оттягивая расставание.

— Я хочу родить от тебя ребенка…

И опустила взгляд вниз. Чувствуя, как кровь приливает к щекам, а Он заставил посмотреть себе в глаза и усмехнулся. В глазах заблесиели миллионы чертей.

— Если хочешь, значит родишь. Когда вернусь мы будем очень много стараться над его исполнением.

Я вдруг представила его с ребенком на руках, представила, как он улыбается так же как мне с той нежностью, на которую способен только Аднан.

— Мне страшно…

— Ты не останешься одна. С тобой останется с десяток воинов, готовых отдать за тебя жизнь.

— Мне не страшно оставаться одной. Мне страшно, что с тобой может что-то случиться.

Улыбается и гладит мое лицо большими шершавыми ладонями.

— Если ты ждёшь меня со мной точно ничего не случиться.

Я медленно выдохнула и прижалась к нему всем телом, обнимая заа шею, слыша, как он с наслаждением втянул запах моих волос.

— Я мечтал, что однажды ты сама обнимешь меня, что будешь ждать меня домой.

— Я люблю тебя, Аднан. — и на глаза навернулись слезы.

Почувствовала, как он прижал меня к себе сильнее, как заставил спрятать лицо у него на мощной груди.

— И я люблю тебя, моя ледяная девочка, моя белоснежная зима.

Я наслаждалась этими словами, но для меня были намного дороже его взгляды полные нежности или страсти, его сильная спина за которой он прятал меня от врагов и даже от самой смерти, его забота и его дикая страсть ко мне. И мне больше не хотелось спрятаться от него. Мне хотелось давать ему больше, чем он давал мне, мне хотелось возвращать и не только брать.

— Мне уже пора.

Я кивнула и разжала руки.

— Иди.

— нет, вначале я еще раз поцелую тебя.

И со смехом набросился на мой рот, терзая его и напоминая, как искусал ночью нижнюю губу, которая теперь саднила от его поцелуев.

Когда отряд исчез из поля зрения, а вдали остались лишь клубы песка я подумала о том, что так будет всегда. Если я действительно согласна быть его женщиной война для нас с ним никогда не закончится потому что он весь из нее соткан. Он живет войной и на войне. Мне придется с этим смириться и принять.

Точнее я уже смирилась. Если он готов для меня менять свои жизненные принципы даже вопреки правилам своей семьи, то и я смогу измениться для него.

* * *

Он называл это счастьем. Оно разъедало ему вены, впивалось в сердце маленькими шипами болезненной радости и обжигало глаза. Сын шейха, бастард, который не знал, что такое любовь в принципе даже не подозревал, что может быть по-настоящему счастливым.

Но оно наполняло все его существо, когда Альшита радостно встречала его, бежала навстречу, раскрывала ему объятия, а по ночам так же голодно отдавала ему всю себя, как и он брал ее тело. Этот триумф он эхом разносился по всему его большому телу дрожью от каждой ее улыбки, подаренной ему.

Каждый раз, когда смотрел ей в глаза и видел в них свое отражение, когда вбивался между ее раскинутых ног или жадно брал ее сзади там, где страсть их настигала. Увозил за барханы или к оазису, чтобы упиваться ее наготой на фоне девственной природы. Серебром на фоне лазури и золота. Как безумец брал ее где угодно, едва лишь только ощутив волну возбуждения. И с ума сходил от взаимности. Заставлял ее повторять люблю. Повторять на ее языке и на своем. Снова и снова слышать, и впитывать эти слова в каждую пору своего тела.

Он никогда не думал, что захочет возвращаться в одно и то же место. Его домом было небо, а постелью песок. Вся пустыня была его царством. Но он ошибался. Оказывается, в тот момент он и сам не знал, что это значит, когда тебя где-то ждут. И любят. Он чувствовал, что она любит. Она давала ему это ощутить.

Когда вернется в Каир и привезет свою девочку уже в качестве жены все эти змеи и все его братья примут ее. Пусть только попробуют не принять. Аднан не побоится швырнуть им вызов даже при отце. Он не такой как Кадир. Он защитит свою женщину и вознесет ее до небес.

А Зарема… Зарема пусть сначала родит. Потом он решит, что с ней делать. Примет ребенка, а ее …ее навсегда оставит жить у тетки под домашним арестом до конца ее дней. И пусть благодарит Аллаха, за то, что Аднан так добр к ней.

Он пришпоривал коня после очередной вылазки с Рифатом и мчался к пещере, гонимый тоской и голодом по своей женщине. И в этот момент его мысли не занимал даже Асад, который уже три раза сменил маршрут.

Альшита всегда ждала его в одном и том же месте, с развевающимися на ветру волосами. И он мчался к ней навстречу, чтобы потом сжимать ее жадно прямо в седле. Целовать сладкие губы, щеки, волосы, шею. Наслаждаться тем что она снова рядом, ее запахом. Голосом и тем как он сам отражается в темно-синих глазах. И снова набрасываться на нее в жадных поцелуях, сминать ее тело, мечтая поскорее опрокинуть навзничь и взять.

Увезти подальше от чужих глаз, постелить на прохладный песок покрывало и раздеть донага, чтобы смотреть на великолепное стройное тело в свете луны, любуясь каждым изгибом и сатанея от предвкушения.

А потом развернуть спиной к себе и опрокинуть вперед, заставляя стать на четвереньки, пожирая голодным взглядом изогнутую спину, округлые бедра и влажные складки плоти, открытые его похотливому взгляду.

Войти одним толчком, наполнить ее собой и под ее стон триумфально и громко зарычать диким зверем. Развернуть лицо к себе, удерживая за подбородок и делая первые толчки, видеть, как ее глаза закатываются от наслаждения. Утолить первый голод, а потом вдираться в нее долгими часами в разных позах, наслаждаясь ее потным телом, извивающимся под ним от удовольствия. Ее стонами и криками, ее потом, стекающим горячими каплями по матовой коже, с которой он слизывал все соки и не брезговал ни чем. Он хотел сожрать ее всю и попробовать везде и он сжирал и пробовал. Аднан ибн Кадир не привык себе в чем-то отказывать.

Пока не взрывался сам изливаясь в нее и содрогаясь от острейшего оргазма. И только потом везти ее к пещере, потом ужинать, утолять жажду, и уже спокойно до утра учить ее любви уже по-другому. Тягуче нежно.

И в этот раз все было точно так же. Сначала она и только потом в лагерь. Сначала его персональный наркотик.

— Я соскучился.

— И я ужасно соскучилась.

Смущается… это непередаваемо видеть, как она смущается и отводит взгляд, пытаясь прикрыться, а он нарочно удерживает ее руки и не дает. Это были первые слова что они сказали друг другу. Вначале здоровались их оголодавшие тела самым примитивным способом.

— Мне сегодня приснился сон.

— Какой?

Сам себе е верил, что ему это действительно интересно и это было именно так. Он хотел знать, что она видит без него даже во сне.

— Мне приснилось, что у меня родился сын. У него были черные волосы как у тебя, и он был очень на тебя похож.

— Да? И как ты его назвала?

— Не знаю…, - она нахмурила брови, — он исчез. Я слышала, как рядом плачет ребенок, а его найти не могла. Он словно испарился. А потом мне говорили, что его и не было никогда.

Она с тревогой посмотрела на Аднана, а он подумал о том, какой же она все-таки еще сама ребёнок.

— Это всего лишь сон. На самом деле я всегда сумею защитить тебя и нашего ребенка. Ты мне веришь?

— Верю. Я всегда тебе верю. Поехали в лагерь. Здесь холодно.

Привстала, а он посмотрел на ее торчащую грудь и мяшкий нежно-персиковый сосок и у него снова встал.

— Позже. Вначале я тебя согрею.

Он не знал почему так бешено желал ее, при одном взгляде на ее тело у него каменел член и ныло в паху, сводило яйца.

— Согрей…

И откинулась на спину, привлекая его к себе за шею.

— Я хочу чтобы ты вечно грел меня, Аднан. Мне очень холодно без тебя.

Она даже не подозревала насколько без нее холодно ему самому. Насколько он стал слаб и уязвим. Насколько чувствителен ко всему что касалось ее. И постоянно испытывал дикий ужас ее потерять. Фанатический ужас… он не рассказывал ей о своих снах. Но ему часто снились кошмары, в которых он не смог ее уберечь. И он невыносимо боялся ощутить это бессилие и дикую звериную тоску.

Каждый раз когда оставлял ее переживал, что даже погода и скрытое место за барханами не сможет уберечь его Альшиту. Поэтому Асад должен умереть. Только тогда ибн Кадир будет спокоен и вернется в Каир.

Да, это будет кровавая бойня, но у них есть все шансы на победу. Враг не ожидает нападения. Он свято уверен, что никто не знает маршрута и что он запутал все следы.

Потом они вернулись в лагерь и пока женщины готовили ужин он сидел у костра и следил за Альшитой жадным взглядом. Ему нравилось видеть, как она готовит для него, как старается стать одной из них. Еще несколько месяцев назад он бы никогда в это не поверил. Но все меняется… Просто раньше Аднан ибн Кадир точно знал, что перемены не сулят ничего хорошего, а сейчас готов был вырвать глотку любому, кто посмел бы помешать ему наслаждаться этими переменами.

Джабира присела рядом с ним и закупила свою длинную трубку.

— Значит все же выследили Асада?

— Выследили. Пришла пора очистить Долину смерти от этой вонючей гиены.

— А последствия? Не думаешь, что потом найдется еще один такой Асад. Всех его людей не перебить за один раз.

— Иногда достаточно убить вожака, чтобы стало разбрелось куда глаза глядят.

— До Асада здесь зверствовал другой шакал и твой отец когда-то точно так же отвоевывал право на Долину… разве это помешало появиться еще одному ублюдку?

— А что мне помешает убивать всех, кто посягнет на мои земли?

— Абсолютно ничего.

Альшита подошла к ним с лепешкой на подносе и дымящейся чашкой чая.

— Сегодня ничего не подгорело.

Протянула Аднану и тот взяв поднос, провел ее горящим взглядом обратно к костру. Сегодня ночью, перед отъездом он будет брать ее до исступления долго. Так долго, чтоб охрипла от криков и чтоб на ней остались его метки и его семя внутри.

— Она обязательно родит тебе сына, Аднан. Я это точно знаю. Родит раньше, чем все думают.

Конечно родит, ведь они так усердно над этим работают и представил лицо отца, когда тот узнает о внуке.

— Даже я не верила, что она сможет тебя принять и простить, но любовь творит чудеса, как, впрочем, и самые лютые ужасы. Аднан посмотрел на старуху и отпил чай.

— С ужасами покончено. Я вернусь и сделаю ее своей женой, а потом заберу в Каир.

— Да поможет тебе, Аллах.

— Я бы расчувствовался, если бы считал, что ты в него веришь.

— А что значит вера? В твоем понимании она выглядит как-то по-особенному? Такая, как я, не может верить?

— Такая, как ты… Не знаю. Тебе виднее.

— Будь осторожен в пустыне, Аднан. Среди вас есть шакал пострашнее Асада.

Пристально посмотрел на ведьму.

— Что ты знаешь?

— Ничего… всего лишь делаю выводы и предостерегаю.

Он осушил чашку и резко встав, подошел к Альшите, взял под руку и повел за собой в пещеру.

ГЛАВА 21

— Ты уверен, что точно знаешь время, Рифат? Твой осведомитель не мог нас обмануть?

— Нет, не мог. Это исключено. Он сообщил точное время. И уже не раз делал это для нас.

— Может быть, из-за бури они отменили?

— Нет. Именно в бурю он поведет людей, рассчитывая, что никто не посмеет напасть. Асад — хитрая тварь, но вместе с тем самоуверенная.

Аднан закрыл лицо до самых глаз, всматриваясь в дорогу, а точнее, туда, где должен был пройти караван Асада. Буря уже бушевала вовсю, хотя и была более слабой, чем обычно. Клубы пыли летали в воздухе, заворачивались в кольца, лезли в глаза и в горло. Но у них не будет другого шанса напасть на ублюдка. Если сегодня караван с оружием пройдет через земли Аднана — это будет проигрыш такой величины, что сын шейха может смело пускать себе пулю в лоб. У них нет ни одного права на ошибку. Этот торговый путь должен принадлежать Кадирам.

— Мне не нравится, что они задерживаются, — буркнул Шамаль и чуть привстал над песочной насыпью. Но Рифат ткнул его обратно.

— Терпение. Мы слишком долго ждали и готовились к этому моменту. Теперь осталось только воплотить наш план. Все отточено до мелочей. Три отряда, которые нападут по очереди с разных сторон.

Рифат отхлебнул воды из фляги и протянул ее Шамалю.

— Выпей холодный чай и успокойся. Не дергайся, как девственница перед первой брачной ночью.

— Я и не дергаюсь. Но мне не нравится эта тишина. Не люблю, когда настолько тихо. Кажется, что кто-то и что-то затевает.

Он посмотрел в бинокль еще раз. Но Аднан отобрал у него бинокль.

— Хватит смотреть. Я проверю вместе с Селимом, а вы с дороги глаз не спускайте. Если что, дашь знак.

— Не вижу ни единой тени, а уже прошло два часа.

Рифат сам посмотрел в бинокль. Действительно — ни единой тени. Никакого движения.

— Их могли задержать на КПП.

— Не могли. У Асада все прикормлены.

— Не кисни, Шамаль. Он точно баб перевозить будет. Этот сутенер никогда пустым не едет. Мы тебе пару шармуток подарим. Как вознаграждение за ожидание. Говорят, у него есть самых разных мастей.

— А такие, как шармута Господина, у Асада есть?

Рифат шумно втянул воздух и пристально посмотрел на Шамаля.

— Это ты о ком сейчас?

— О белобрысой русской, которая каждую ночь у Аднана в пещере спит. Красивая белая сучка. Когда думаю о ней, у меня яйца болеть начинают и член колом стоит.

Рывок, и голова Шамаля окунулась в песок по самые уши, сильно зажатая пальцами Рифата. Настолько сильно, что тот начал неистово молотить по песку и пытаться высвободиться. А когда его отпустили, опрокинулся на спину, кашляя и протирая глаза.

— Альшита не шармута, а будущая жена Аднана. Если бы ты назвал ее шармутой при нем, то остался бы без языка, а так всего лишь нажрался песка.

— Чокнутый, придурок! Без дырки совсем сдурел! Думаешь, никто не видит, как ты сам на белобрысую слюни роняешь! У людей глаза есть и уши. Заметит Аднан и тебе яйца оторвет. Кто-нибудь ему да скажет, как ты подглядывал за ней, пока его не было. Как тенью ходил, пока готовила она и стирала, как в чане воду менял, а сам смотрел голодными похотливыми глазами.

Рифат мгновенно вытащил кинжал и приставил к глотке Шамаля.

— Еще одно слово, и я лишу тебя и языка, и яиц.

Шамаль приподнял руки над песком, как бы сдаваясь.

— Ты чего, брат? Да я так. Пошутил я! Из-за шармуты брата по вере жизни лишишь?

— Пошутил? Еще раз пошутишь, а я нет. А это тебе на память о шутках.

И крест-накрест полоснул по щеке, и Шамаль схватился ладонью за лицо.

— Как в зеркало смотреть будешь, вспоминай шутки свои. А она не шармута и скоро наследника родит. Скоро все ей в ноги кланяться будут.

— Только ты этого можешь и не увидеть, если продолжишь и дальше на нее так смотреть. Найдутся те, кто Аднану расскажут.

Сплюнул песок и вытер тыльной стороной ладони окровавленную щеку, схватив бинокль и вглядываясь в марево бушующей пыли.

А Рифат яростно приложился к фляге и стиснул челюсти. Да, прав был Шамаль. Не шутил он, да и не показалось ему. Случилось с ним что-то… еще когда умоляла Аднана спасти. Даже раньше. Не помнил он точно, когда. Очнулся, только осознав, что за барханом прячется и подсматривает за ней… и рука сама к штанам тянется, чтобы тесемки распустить и по члену туда-сюда водить до самой разрядки, от которой скулы сводит и перед глазами зарево вспыхивает раскаленное, такое же яркое, как и ее волосы, глядя только на ее грудь, мелькающую в вырезе джалабеи, пока она вещи солдат в чане стирает и лицо потное вытирает руками. И потом проклинать себя часами. Сдирать с себя вещи и идти на солнце, подставлять спину беспощадным лучам, чтобы волдыри ему выжгло, чтоб каждый раз дергаясь от боли, помнил, что женщину друга и Господина желать нельзя. Но разум одно говорит, а глаза видят, и сердце в груди прыгает, как ошалелое. Надо девку себе из отряда Асада взять. С собой таскать и покрывать каждый раз, как перед глазами образ русской встает. Не позволять себе даже думать о ней, даже мечтать. Мерзко это и презренно.

* * *

— Осторожно двигаемся в сторону каньона, они разбили лагерь в пещере, укрылись от бури и пойдут этой дорогой, когда утихнет ветер. Видно, тяжелые обозы, боятся перевернуться. Что у тебя с лицом, Шамаль?

Рифат ухмыльнулся.

— Проспорил мне, и я слегка ему рожу раскрасил. Шрамы украшают настоящих мужчин.

Аднан засмеялся и хлопнул Шамаля по плечу.

— Не спорь с Рифатом — это хитрая лиса всех переспорит. Все, идем в дорогу. Нападем на них неожиданно и перережем, как овец.

Они ползли по песку в полной тишине, сливаясь в темноте с насыпью и передвигаясь рывками, потом затихая. Вдалеке, в одной из пещер виднелись костры и люди, сидящие у них. Где-то рядом выли шакалы. Безмятежный вид отряда Асада заставил Аднана усмехнуться.

— Я же говорил, что этот пес слишком уверен в своих силах.

— Как-то странно, что они привал устроили так в открытую, и их видно за несколько километров.

Рифат посмотрел в бинокль и повернулся к Аднану, но тот пожал плечами.

— Ничего странного. Ублюдок считает, что никто не сунется ни на его землю, ни в такую бурю. Он просчитался. Мы возьмем их прямо там. Тепленькими и сонными.

Потом повернулся к Рифату.

— Разделимся, как и хотели изначально. Я возьму Шамаля и остальных, мы нападаем, а ты прикрываешь мне спину. Когда начнется месиво, подашь знак Замиру, пусто приходит добивать.

— Я пойду с тобой! Пусть кто-то другой остается сзади и прячет трусливо свои яйца!

— Мне больше некому доверять настолько, брат. Только тебе. Прикрой меня и ребят. Асад хитрая тварь. Все может быть не так просто, как нам кажется.

— Тебе самому уже что-то не нравится?

— Не знаю. Вроде все тихо и… но есть какое-то ощущение подвоха. Где охрана по периметру пещеры?

— Я видел пару человек. Не больше.

— Ладно. Времени нет на раздумья. Буря кончится и будет намного сложнее. Шамаль, оставайся здесь. Рифат, жди моего знака. Нападаете, когда мы примем бой. Второй волной. Пленных не берите. Всех укладывайте там. Хочу устроить здесь кладбище для Асада и его людей.

Пополз вперед, но вдруг обернулся к Рифату, который всматривался в сидящих у костров людей Асада.

— Если что-то пойдет не так, уводи отряд и позаботься об Альшите. Защищай ее ценой собственной жизни. Поклянись мне, брат!

Рифат яростно ударил кулаком по песку.

— Сам о ней позаботишься.

— Клянись кровью своей матери! Клянись мне сейчас.

— Клянусь! Глупая клятва… ты потом о ней пожалеешь.

— Мне надо быть уверенным, что если у нее не будет моей защиты, то ее защитишь ты.

Аднан и воины, как темные тени, поползли по песку вперед, а Рифат так и остался смотреть в бинокль и держаться за ствол винтовки. У него у самого было это ощущение, что здесь что-то не так. Ощущение какой-то простоты. Слишком легко будет перестрелять воинов Асада в ловушке в виде песчано-каменной пещеры. Но в жизни всякое бывает. Люди проигрывают бои при самых идиотских обстоятельствах и благодаря самым нелепым ошибкам. Даже великие полководцы не могли просчитать все наперед.

Снова осмотрел высокие насыпи и барханы и внезапно вздрогнул. Над самой пещерой, где неровными рядами виднелись остроконечные каменные глыбы, мелькнула чья-то фигура. Он думал, что ему показалось. И чуть приподнявшись, всмотрелся до боли в глазах вперед. И тут же ощутил, как по спине поползли ледяные щупальца страха и догадки. Там не фигуры, там целый отряд. Наверху. Прямо на горе, под которой находилась пещера. Когда понял, отнялся затылок и сдавило горло, как ледяной лапой смерти.

Вскочил во весь рост, прикладывая бинокль к глазам и понимая, что его крик не услышит ни Аднан, ни его люди из-за ветра.

— Всем встать! За мной! Там ловушка!

И со стоном увидел, как Аднан и его люди ворвались в пещеру и тут же сверху посыпались камни, заваливая вход. Рифат мчался туда, задыхаясь и сжимая одной рукой кинжал, а другой винтовку. Он что-то орал своим людям, но даже сам не мог разобрать, что именно. Сердце стиснуло клещами и пониманием, что это не просто ловушка, а чудовищный капкан. Смертельный. Их туда заманили… их обвели вокруг пальца, и они попали в самое пекло.

Сзади послышался сдавленный крик, и уже через секунду с горы спрыгнули воины Асада. Они обрушились на отряд Рифата, укладывая на месте сразу нескольких солдат. Обезглавленные трупы упали в песок. Окрашивая его в ярко-алый цвет.

— Ловушкааа! — орали сзади и с боков. Слышался лязг метала, выстрелы и вопли.

Рифат резал противника, так как стрелять было бесполезно, завязался рукопашный. Оттесняемый от входа в пещеру он чувствовал, как по коже прошла волна ярости и бессилия. Вокруг развязалась кровавая бойня, а половина отряда завалены в пещере. И пока не уложат проклятых Асадовских, вход не раскопать. Скорей бы Замир подоспел с третьим отрядом. Или их всех здесь перережут как щенков. Людей Асада слишком много. И они явно были готовы к нападению. А он с Аднаном привели своих воинов на верную смерть. Никаких обозов поблизости не было. Их ждали, для того чтобы убивать, а не защищали товар. Кто-то предупредил Асада, и тот успел подготовиться. Кто предал? Какая ублюдошная тварь приготовила эту адскую ловушку?

Надо подать знак Замиру, чтоб нападал, иначе у них не останется ни единого шанса. Если они хотя бы оттеснят Асада от входа в пещеру, то можно будет разгребать завал.

— Прикрой, Шамаль! Я вверх, пущу сигнальную ракету, — крикнул Рифат своим, на ходу стреляя сразу в двух людей Асада, бегущих к нему навстречу.

Бросился к горе и не сразу понял, что именно произошло и почему его отшвырнуло назад, а уши заложило так, будто их разорвало изнутри.

Он выстрелил в кого-то, отбрасывая назад врага, глядя расширенными глазами, как в воздух летят камни, пыль и фрагменты разорванных тел. Он еще не понимает, что именно произошло… но боль уже распространяется по всему телу. Пещеру взорвали изнутри, бархан разнесло к чертям, и Аднана с его людьми завалило камнями, предварительно превратив в куски мяса.

— Уходим! Помощи не будет! — слышен голос Шамаля. — Гонец вернулся, отряд Замира разбит. Все мертвы еще несколько часов назад.

— НЕТ! Держимся… мы должны унести тела.

— Нас перебьют здесь! Ты совсем ополоумел. Ты и так нас привел на смерть. Ты и Аднан!

Рифат изо всех сил ударил Шамаля в лицо и заорал.

— Значит, сдохнем, но никого не бросим. Там могут быть живые.

— Поздно! Там некого спасать. А от наших людей почти ничего не осталось, и отряд Замира не идет! Они мертвы! Это была ловушка. Мы разделились, а нас перестреляли. Все. Нечего больше спасать. Надо отступать.

Они смотрели друг другу в глаза, и Рифат чувствовал, как его всего трясет и лихорадит от понимания, что этот трусливый урод прав… только от этого не легче. От этого себя ощущаешь еще большим ничтожеством.

— Отступать, как трусливые псы?

— Нет, пытаться спасти людей… за телами можно вернуться позже. Отдавай приказ, Рифат, и уводи нас отсюда.

* * *

Они убегали с поля боя, и Рифату хотелось перерезать себе глотку. Аднан бы никогда не стал отступать. Он бы что-то придумал… Да, черт его раздери, сунулся в самую ловушку. Все они идиоты, их провели как детей, как сопливых пятилеток. У костров сидели куклы. Их поджидали. Более того, их стратегию и план превосходно знали.

От отряда почти ничего не осталось. Около десяти человек и трое раненых. Они лежали в холодном песке и молча выжидали, когда люди Асада уйдут как можно дальше, чтобы идти к пещере и пытаться вытащить из-под завалов тела или фрагменты тел… отвезти вдовам и матерям. Прийти с позором, но хотя бы дать им возможность хоть кого-то оплакать.

— Если нас опять там ждут, то не вернется никто, — Шамаль исподлобья смотрел на Рифата.

— Значит, так тому и быть. Но я никого не держу. Кто хочет, может уходить. Наши братья должны быть оплаканы и похоронены, как положено, а не гнить под камнями в безымянной братской могиле. Наш предводитель должен быть отвезен в Каир, иначе мы никогда не сможем посмотреть в глаза нашим собратьям.

Рифат поднял взгляд на притихших, испачканных кровью людей.

— Кто со мной?

За ним пошли все. И даже Шамаль.

Внезапно позади отряда послышался жуткий вой, а в темноте фосфором сверкнули глаза.

— Анмар! — воскликнул Рифат и свистом подозвал пса, но тот не торопился подходить. Стоял поодаль со вздыбленной холкой, а потом снова поднял морду вверх и жалобно завыл. Рифата всего передернуло от понимания, почему воет пес.

— Да, ты прав… Хочется выть от боли. Идем, Анмар, поможешь нам его найти…

И стиснул челюсти так, что от боли побелело перед глазами.

* * *

— Кто-то останется здесь сторожить и отгонять шакалов и птиц. Я пойду к пещере за остальными, отправлю гонца в деревню за подмогой.

Посмотрел на бледные, осунувшиеся лица воинов и ощутил, как у самого все тело сводит и дышать невозможно от придавившего груза адской потери и собственной вины.

— Нужно опознать то, что от них осталось, и отвезти останки… Тело Аднана я возьму с собой, отдам его вдове перед тем, как вывезти в Каир.

Голос дрогнул после слова «тело», и снова возникло желание вырезать себе сердце и лечь рядом на покрывале, в которое завернули обугленные фрагменты тела, по которым он опознал своего друга и брата. Опознавать особо было нечего, от ибн Кадира, как и от остальных, практически ничего не осталось. Только куски, на которых кое-где виднелись остатки татуировки и золотая цепочка, сплавленная с куском кожи.

— Какой вдове? — спросил Шамаль. — Какого черта мы должны слушать твои приказы? Тело господина нужно везти немедленно в Каир его отцу и семье, а не таскать по пескам. Или теперь у нас ты вместо Аднана? Сам себя избрал, едва он погиб?

Рифат повернулся к Шамалю и зашипел. Глядя ему в лицо.

— Да, я себя избрал, и я так решил. Ты можешь убить меня, чтобы поступить иначе. Хочешь бойни? Я готов ее устроить прямо сейчас. Этот цирк с разделением власти, когда души наших воинов еще ходят рядом с нами и осуждающе смотрят на нас.

Никто не посмел ему возразить.

— Вы, трое, оставайтесь здесь охранять тела. А мы поедем в деревню и к пещере.

Рифат кожей ощущал этот надлом. Все они полумертвы от потерь и разочарования. Никто не знает, что будет дальше. Смерть Аднана всех выбила и утопила в болоте. Не скоро каждый из них оправится от этого поражения. В нем вина их всех вмесите взятых. Их, присягнувших в верности сыну шейха, и, возможно, они понесут жестокое наказание за то, что он мёртв, а они остались живы. Ничего… Асад сдохнет. Он будет убит и умрет самой жуткой смертью. Рифат сделает все, чтоб его найти и уничтожить.

Только именно в это мгновение он не мог отвести взгляд от цепочки, сверкавшей среди развороченных останков, и чувствовал, как его тошнит… нет не от страха. Он перевидал достаточно в этой жизни. Его тошнит от понимания, что он, как трусливая собака, отпустил Аднана одного. А теперь смотрит на месиво, оставшееся от него, и не верит своим глазам… И где-то поблизости жутко воет Анмар.

ЭПИЛОГ

Моя жизнь разделилась надвое совсем не тогда, когда я оказалась в песках в плену бедуинов, и не тогда, когда я стала женщиной в объятиях одного из самых жутких монстров. Нет. Тогда я просто была другим человеком и на мир смотрела совсем иначе… Моя жизнь разделилась именно сейчас. А точнее, ее попросту не стало. Все сгорело дотла — и моя вера, и надежда, и все мои мечты, которые выстроила и выносила заново. Всего лишь вчера… нет, всего лишь сегодня несколько минут назад я была счастлива. У меня было все. А потом меня не стало, я превратилась в обугленный кусок мяса, дергающийся от боли.

Я никогда не знала, что она бывает такой… что боль может быть настолько безумной и убивающей. Еще никогда в жизни я не испытывала такой дикой агонии, словно мне разорвали грудную клетку и живьем выпотрошили все мои внутренности. Но я все еще стою… иду… я даже что-то говорю. Только не знаю, что и кому. Первым, кого я тогда увидела, ожидая Аднана в привычном месте, прижимая руки к груди от волнения и надежды, что именно сегодня они вернутся. Первым я увидела Анмара. Он не бежал в сторону деревни, он брел, периодически задирая морду и оглашая пустыню воем, от которого шел мороз по коже. Но я еще не понимала ничего, я обрадовалась. Ведь если Анмар здесь, значит, и Аднан где-то рядом. Просто пес побежал вперед. И только потом я заметила отряд… а точнее, несколько человек. Они передвигались близко друг к другу и очень медленно. Они что-то везли. В темноте я не могла разглядеть, что именно, но внутри все похолодело. Я бросилась к ним навстречу, бросилась так быстро, как только могла, утопая в песке, спотыкаясь и придерживая шерстяную накидку. Анмар последовал за мной, а потом пошел вперед, оглядываясь, он словно вел меня к отряду. Пыль все еще кружилась в воздухе, мешая разглядеть — кто именно скачет мне навстречу, отделившись от отряда. А когда узнала, всхлипнула от разочарования. Я надеялась, что это Аднан.

Только внутри нарастал рев, словно сердце знало то, что еще не понимал мой разум. А предчувствие заволакивало паутиной, впивалось в кожу, как колючая проволока. Натягиваясь все сильнее и сильнее. Уже причиняя легкую боль, но еще не настолько ощутимую, чтобы почувствовать волны дикой паники. Я побежала быстрее, а он спешился и быстрым шагом пошел мне навстречу.

— Нет. Стой, Альшита! Нет!

Схватил меня за плечи, не давая бежать.

— Почему? Это… это Аднан там на покрывале? Вы его везете? Он ранен? Пусти меня!

Но пальцы Рифата вцепились мне в плечи и держали с такой силой, что казалось, раздробят меня на куски.

— Отпусти меняяя! Где Аднан? — мой собственный голос звучал как-то глухо и очень хрипло. Наверное, это не я. Это кто-то другой. И песок под ногами разверзается в черную яму, затягивает меня воронкой в какое-то пекло. В котором начинает дымиться и гореть моя кожа. Толкаю его, бью в грудь изо всех сил и смотрю остекленевшим взглядом на носилки и поникших воинов, а вой Анмара заставляет кровь стыть в жилах, и я зажимаю уши руками.

— Пусть он замолчит! Где Аднан? Почему вы вернулись без него?

И это тоже спрашиваю не я… потому что я уже все поняла. Только я не хотела об этом думать. Не хотела давать этой мысли ворваться в меня и изрезать изнутри до костей, а потом раздробить и их. Это ведь все неправда. Он слишком сильный, чтобы вот так… и слишком большой, чтобы поместиться там… на том покрывале.

— Пусти! — простонала, оседая на колени и чувствуя, как Рифат поддерживает меня, не давая упасть. Он вложил мне в ладонь что-то ужасно холодное, и я, скорее, ощутила пальцами, чем увидела или поняла, что это. Вернула ему, точнее, изо всех сил попыталась отдать, но он сжал мои пальцы.

— Отнесите его в пещеру, — и снова этот голос. Кто это говорит? Почему она говорит, а я не могу? — Джабира осмотрит раны и вылечит его. Надо разжечь костер, чтобы он не замерз и нагреть воды.

И в то же время я ощущала, как умираю, как меня разрывает изнутри той самой дикой болью, и куски мяса словно отваливаются от меня, оставляя зияющие раны, истекающие кровью. Но она тоже жжет меня, заставляя дрожать и дергаться от боли. Ломит даже кости, их выкручивает и выворачивает из моих конечностей и из всего тела. Мне кажется, моего сердца больше нет. Оно разорвано в лохмотья, и жуткая тварь сидит внутри меня и пожирает последние куски моей надежды, глотает их и разносит рев по моему телу. Так ревут забитые животные, которых свежуют наживую.

— Пустиии, я хочу его увидеть!

Ударила Рифата в грудь и дернулась изо всех сил.

— Нет! Нельзя. Там не на что смотреть. От него ничего не осталось… Его подготовят, сложат в ящик, и тогда ты сможешь его оплакать!

— В ящик? — посмотрела на Рифата сквозь какой-то красный туман, который обжигал глаза и заставлял щуриться от рези в них. — Зачем в ящик?

— У нас нет гробов… нам не в чем везти тело в Каир. Нужно доставить останки его семье. Но ты сможешь с ним попрощаться до рассвета.

— Какое тело? — переспросила и впилась в плечи Рифата, пытаясь вырваться. Я поняла… я знала, о чем он говорит, но мой разум и та самая дыра в груди не хотели этого принимать. Не хотели верить.

— Аднан мертв, Альшита. Он погиб. Его тело надо отвезти в Каир.

Он объяснял мне очень терпеливо как маленькому ребенку. А мне не надо было объяснять. Я не хотела его слушать. Пусть он замолчит. Я даже зажимала руками уши. Чтобы не слышать, и отчаянно пыталась вырваться. Наверное, я сошла с ума. Потому что я себя не осознавала, я только испытывала мучительную боль и непонимание.

Рифат сильно сжал мои плечи и тряхнул меня.

— Я обещаю, что дам тебе время попрощаться.

— Это бред… все, что ты говоришь, бред. Джабира его вылечит. Она сможет. Неси его в пещеру.

— Там нечего нести. Там куски. Одни куски, Альшита… пойми. Нет его больше.

Куски чего? Моего сердца? Я так и чувствовала, что там лежат окровавленные куски меня самой. Мне хотелось заорать, но я не могла. Я онемела. Хотелось куда-то бежать, но ноги не слушались меня. Я только смотрела на то покрывало и дрожала всем телом.

* * *

— Я видела много горя на своем веку… видела, как матери теряют своих детей, мужья — жен и жены — мужей. Но я никогда не видела, чтобы боль мгновенно сделала из человека живого мертвеца. — очень тихо сказала Джабира и подала Рифату чашку с крепким чаем.

— Она вцепилась в этот ящик и сидит там, глядя в одну точку. А нам скоро в дорогу. У меня нет сил подойти туда и отнять его у нее. Я в глаза ей смотреть не могу…

— Там давно слишком тихо. Попробуй просто зайти и отнять ящик. У тебя нет выбора. Солнце превратит останки в нечто непотребное.

Она смотрела на языки пламени, пока изнутри пещеры доносились мольбы не забирать, такие отчаянные, что ей захотелось обжечь собственные ладони, чтобы не слышать, а потом стоны и шепот на другом языке, всхлипывания и снова мольбы.

Рифат вынес ящик и, выдохнув, поставил на песок. Он весь покрылся каплями пота и, казалось, был белым как мел.

— Спрячь ее до моего приезда. Уведи отсюда в твою вторую пещеру высоко на гору. Я найду вас.

Когда отряд скрылся в предутреннем тумане, осевшем после бури хлопьями над сырым песком, Джабира снова посмотрела на костер. Вот и пришла боль. Страшная, дикая и беспощадная. У счастья всегда слишком короткий срок.

А потом словно подскочила и зашипев, как дикая кошка, бросилась в пещеру. Девчонка как раз поднесла к синим губам флягу и приготовилась сделать глоток, а на каменном полу поблескивали белесые хлопья порошка. Джабира выбила флягу из рук молодой женщины и, хватив ее за плечи, сильно тряхнула.

— Нельзя! Двоих сразу убьешь! Его душу и сердце убьешь! Ребенка в себе носишь! Продолжение его в тебе растет.

Альшита посмотрела на ведьму пустыми глазами.

— Я не знаю, как теперь… как без него… не знаю. Мне больно… Джабира, сделай что-то с этой болью, я не могу терпеть… мне таааак больно.

Рухнула на колени, и старуха вместе с ней, к себе прижала, поглаживая серебристую головку и ощущая, как ее саму наполняет этой болью и тоской, которой пропитался воздух.

— Нет лекарства от такой боли. Даже время не лечит… Лишь одно облегчение и утешение внутри тебя. Не погуби… тогда ни в чем не было смысла.

— Здесь боль. — прижала руки к груди, а сама не плачет, а хрипит, голос срывается на шепот.

— Она теперь там будет жить… привыкай к ней. Ребенка родишь, и станет твоя боль немного слабее… или наоборот, добавится к ней еще одна….

КОНЕЦ 2 КНИГИ

Content

Соболева Ульяна 1000 не одна боль

Ульяна Соболева.1000 НЕ ОДНА БОЛЬ 2 книга

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ЭПИЛОГ

КОНЕЦ 2 КНИГИ