Метро 2033

Холодное пламя жизни

сост. Анна Калинкина

Автор идеи – Дмитрий Глуховский

Главный редактор проекта – Вячеслав Бакулин

Серия «Вселенная Метро 2033» основана в 2009 году

© Д. А. Глуховский, 2018

© Коллектив авторов, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Хор голосов

Объяснительная записка Анастасии Калябиной

Всем известно, что талант мало связан с положением в обществе, характером, воспитанием, физическими данными – да вообще ни с чем он не связан. Талант не покупается, не передается по наследству, нельзя им заразиться воздушно-капельным, его не подцепишь, лизнув светлую одаренную голову. С талантом можно только родиться. К сожалению.

Талант проявляется не сразу, он дремлет до определенного возраста. До того самого, когда мы решаем на врача идти учиться или на инженера-механика. Вот решил пойти в химики-ядерщики, уже и устроился, но вдруг внезапно застал себя ночью или ранним утром за столом. На столе изгрызенная ручка и законченный роман. Да, так и бывает.

Но я это все к чему. Многие современные писатели именно так себя и открыли. Серия «Вселенная метро 2033» так себя открыла. Да, скептики, это не коммерческий проект, это, скорее, шоу талантов. Только отборочный этап остается за кадром. Если повнимательнее присмотреться, то мало кто из наших авторов зарабатывает на жизнь писательством. И люди все совершенно разные.

Все, что наших авторов объединяет – это любовь ко Вселенной Метро и талант. Поэтому серией я гордилась, горжусь и буду гордиться всегда. Она объединяет, поддерживает и подталкивает одаренных людей к самореализации. Что может быть важнее для автора, чем найти своего читателя? Что может быть для человека важнее, чем возможность быть услышанным?

Наверное, только, найти того, кого захочешь слушать. Найти то, что тебе интересно.

Дорогие друзья, сейчас перед вами хор талантливых голосов. Каждый прекрасен по-своему. Наши чудесные авторы, которые нашли себя в какой-то момент в творческой истоме после тяжелого рабочего дня. Которые создали нечто удивительное, за что мы их и полюбили.

Мне всегда горько от того, что наши сборники не резиновые. И нельзя напечатать весь лонг-лист. Мы и так растягиваем книгу до невозможности. В среднем сборники у нас в полтора-два раза больше по объему текста, чем романы. Зато без ложной скромности можно сказать, что в сборники попадают лучшие рассказы. Те, которые пробирают до дрожи, которые потрясающе написаны, в которых все прекрасно – и слог, и сюжет, и идея, и персонажи.

А те рассказы, что не вошли, мы опубликуем в следующий раз.

Наслаждайтесь, друзья!

Шимун Врочек

Байки Убера

2032 год. Санкт-Петербург

1. «Комната точного времени»

На заброшенной станции Черная Речка встретились три каравана. Бывает и такое. У каждого каравана своя задача – пройти к одой ему известной и назначенной цели. У каждого свой груз – делиться подробностями караванщики не стали, хотя каждый примерно представлял, что везет другой, куда и кому. Диггеры вообще многое знают.

Караванщики поставили карбидки, стали готовить еду. Совместный ужин перед выходом в питерскую ночь – ледяную радиоактивную ночь, когда каменные львы пристально смотрят на тебя со своих пьедесталов гранитными глазами. Когда чудовища, чувствуя ток крови в твоих жилах, бродят в этой ночи, среди пустых заброшенных зданий, над высохшими каналами, забитыми ржавыми кораблями. Когда великий город в центре мертвой холодной земли ждет, что ты пройдешь по его улицам…

Быть диггером – или сталкером, как говорят на юге Питера, – право дорогое, почетное, не всякому дано. И очень опасное.

Но все это будет потом. А пока диггеры готовили еду, делились продуктами, водой, новостями, болтали и смеялись. Редко такое бывает.

Наташка с отцом, оставив помощника Святослава раскладывать тюки, сказали «День добрый всем» и прошли к огню. Вкусные запахи кулеша нес сырой холодный воздух. Он слегка отогрелся на огнях карбидок, но все равно оставался неприветливым и жестким. От стен заброшенной станции в спину ощутимо тянуло могильным холодом. Наташка поежилась.

Слышался чей-то веселый хрипловатый голос. Высокий лысый диггер с татуировкой на плече – серп и молот в лавровом венке – что-то рассказывал. Его слушали. Болтун прирожденный, решила Наташка. Болтунов она недолюбливала. Рядом с высоким сидел другой – пожилой, с коротким седым ежиком волос. Седой молчал. Высокий говорил.

– Вот часы у тебя есть? – обратился он к диггеру из другой команды.

– А как же! – ответил тот. – Без часов в нашем деле никуда. Самые лучшие!

Наташка разглядела, что это «командирские», армейские часы, выдававшиеся когда-то офицерам. Хорошие, но требуют постоянного подзавода.

– Видишь?

– А как ты узнаешь, какое время выставлять? – с подковыркой спросил высокий диггер.

– Ну как… – неуверенно ответил тот. – По солнцу…

– А ты часто бываешь на солнце? – удивился высокий. Вокруг засмеялись.

Диггеры не рисковали выходить на поверхность днем. Глаза, привычные к темноте, плохо переносили солнечный свет. Так что нужно вылезти вечером, когда стемнеет, а за ночь добраться до места. И все равно, все на поверхности казалось ярким, беспощадным для глаз, – вытравленным светом луны. Особенно трудно диггерам приходилось, когда в Питере наступали знаменитые «белые ночи».

– А что… откуда? – диггер замолчал.

– Ты понимаешь, когда случилась Катастрофа, время исчезло. Кто-то говорит, что так человечество наказал Бог – за то, что мы уничтожили Землю. Я бы даже поверил в это… но я, на свою беду, атеист, – Убер усмехнулся. – В общем, часов не стало. Некоторые сломались, особенно те, что с электроникой, их уничтожил электромагнитный импульс от ядерных взрывов, остальные просто выработали ресурс. Остались только механические – но даже они, если их вовремя не завести, останавливаются. Через несколько лет выжившие обнаружили, что жить без часов совершенно невозможно, потому что временной разнобой не давал привести жизнь в метро в какое-то русло. И тогда кровавый Саддам приказал собрать уцелевшие часы, все возможные, для создания комнаты точного времени. И люди это сделали.

На самом деле, до Катастрофы существовали часы абсолютного времени. В одной шахте, очень-очень глубокой, они, возможно, до сих пор тикают, – высокий покачал головой и усмехнулся. – Только нам добраться до них нет никакой возможности. И на самом деле это не часы, как мы к ним привыкли, – никаких стрелок там нет, там что-то свое. К сожалению, уже не помню. Что-то там с атомами или молекулами… Какие-то измерения.

В общем, решили в метро сделать так: собрать часы и установить некий общий стандарт, точку отсчета. Так и пошло. Даже когда после смерти Саддама питерское метро развалилось на враждующие части-государства-станции, часовой стандарт остался общим. Даже веганцы его придерживаются.

Высокий оглядел всех, собравшихся у огня. Теплый запах тушенки и перловки полз по подземелью.

– Скажем, что у нас сегодня? Пятнадцатое октября? Вот и у веганцев тоже – пятнадцатое. А сколько сейчас времени?

Собеседник высокого посмотрел на часы.

– Уу! Почти восемь утра.

– Вот. Смотри. Без пяти восемь. Через десять часов можно выходить – стемнеет. И все это благодаря «Комнате точного времени».

– Да это вранье! Легенда! – возразил кто-то. Наташка не увидела, кто именно.

– Угу, – кивнул высокий диггер.

– Байка! – крикнули из толпы.

– Э, нет, – высокий засмеялся, скаля зубы. – Есть, есть комната точного времени! А еще говорят, если в нее попасть – то исполнится любое твое желание. Потому что в нашем перевернутом мире тот, кто управляет временем, управляет всем.

Диггеры переглянулись.

– Убер, ты сейчас серьезно? – спросил один из них. – Или опять прикалываешься?

– Шучу, конечно, – сказал Убер невозмутимо. – Но, честно говоря, было бы интересно проверить. А тебе нет?

«Я бы хотела, – подумал Наташка. – Я бы очень хотела. Я загадала бы, чтобы мама была жива. И брат тоже».

Она снова вспомнила тот момент, когда узнала о случившемся. Словно что-то сломалось в мире. Треснуло. И теперь этот мир всегда будет для нее сломанным.

Грабители пришли, когда отца не было дома. Двое или трое. Старший брат бросился защищать мать, его убили первым. Наташка в это время была у подружки, помогала с ребенком. Когда вернулась, то увидела людей у входа в палатку. И ботинок брата… И тогда что-то треснуло.

– Кулеш готов, – объявил повар.

Горячую кашу разложили по мискам. Диггеры погрузились в процесс, некоторое время слышался только стук ложек.

Наташка получила свою миску, над горячим кулешом поднимался мясной тушеночный дух. Но она чувствовала такое нервное напряжение, что даже есть толком не могла. Сегодня вечером – ее первая «заброска». Она станет диггером. Наташка представляла, как это будет, как пойдет по поверхности, и не могла проглотить хотя бы ложку.

Отец подбадривал взглядом «ешь, ешь». Наташка знала, что это нужно. Силы на поверхности понадобятся. Но не могла: в животе ныло и ныло, а каша казалась безвкусной.

* * *

К огню подошел еще один диггер. Караванщик – среднего роста, худой, как щепка, в потертом плаще, слегка сутулый – осмотрел сидящих у огня, но садиться не спешил. Его взгляд остановился на высоком и лысом, которого звали Убер.

– Что это трепло здесь делает? – громко, для всех, спросил караванщик. Наташка напряглась. Неужели будет драка?

– И тебе не болеть, Кузьмич, – сказал Убер.

Караванщик с сомнением покачал головой.

– Не бойся, – подбодрил его Убер. – Присаживайся к огоньку. Солдат ребенка не обидит!

– Какой я тебе ребенок? – Кузьмич насупился. Наташке караванщик действительно показался очень старым, может, даже старше ее отца. Лицо в шрамах, суровая складка между бровей, ожог на правой щеке. Седые пряди.

– Ты юн душой, Кузьмич. Все это знают. За этой суровой выщербленной гранитной плитой, что ты называешь своим лицом, таится беспощадная нежность.

– Убер, блин! – диггер сорвался. Шагнул вперед, сжимая кулаки. Глаза сверкали. – Я тебя когда-нибудь прибью!

Убер встал и раскрыл объятия.

– Да-да, это я. Как же я рад тебя видеть, брат Кузьмич! Давай обнимемся, старый толстый жмот!

– Заткните его кто-нибудь, – почти жалобно попросил Кузьмич. Диггеры вокруг хохотали. Наташка наконец сообразила, что это такая полуигра-полуперепалка.

Новоприбывшие достали продукты, поделились с хозяевами, получили в ответ кулеша. Потом стали пить чай и готовиться. Сегодня весь день отсыпаться и отъедаться, а вечером, как стемнеет, выступать.

Высокий Убер быстро покончил со своей порцией и снова начал болтать. Только теперь он завел речь о другом.

– А про Апрашку вы слышали?

– О нет, – сказал Кузьмич. – Только не это!

2. «Демон Апрашки»

– В Апрашке, – сказал Убер, – раньше рынок был – дремучий, дикий. Там каждый двор держали то афганцы, то азеры, то молдаване. В подвалах сидели, добро держали, деньги копили. Когда Катастрофа случилась – ни один человек из Апрашки в метро не побежал. Ни единый. За добро держались. Все там и остались, – Убер вздохнул. – Жуткое место. Там, правда, и подвалы были – так что, может, кто и выжил во время удара. Не знаю.

Но кто выжил – не к добру. Это я вам точно говорю.

Там, говорят, самый страшный – выглядит как ветхий старичок в азиатских одеждах, в потертом восточном халате и в тюбетейке. Но это иллюзия, конечно. Кто встретится с ним взглядом – прости прощай. Диггер Федоров так и пропал. А какой был диггер! Отчаянный, удачливый, щедрый, крутой. Седой, помнишь Федорова?

Седой что-то пробурчал. Потер бугристый неровный затылок ладонью.

– Кузьмич? А ты?

– Да помню, помню, – глухо буркнул Кузьмич.

– В тот раз Федоров выжил, – продолжал Убер. – Всю его команду покрошили тогда демоны Апрашки – опытных диггеров зарезали, как баранов. Рассказывают, кровью пол-улицы было залито. А Федоров отбился. Все патроны расстрелял, нож затупил к чертовой матери, руки разбил в кровь, кусок мяса с икры потерял – но выбрался. Я же говорю, он крутой был мужик.

И только в последний момент, когда он оттуда уходил… Не надо было ему оборачиваться. И встретился он взглядом с главным демоном. Старик-азиат.

– И что?

– А ничего. В том-то и дело. Посмотрел на него «старичок» и ушел. А вернулся Федоров с заброски – подлечился, подкормился, в себя пришел. Да не совсем…

– Как это?

– С виду ничего не изменилось, но стал вдруг он жадным, прямо человек-хомяк, все под себя гребет. Страшно и жалко смотреть. А потом и внешне начал меняться. Был квадратный шкаф – стал худая щепка, в чем душа только держится. Почти ничего не жрет – экономит. Водки не пьет – экономит. Курить и то бросил – экономит. Мне, говорит, по долгам отдавать надо. Кому отдавать, зачем? Какие долги? У него сроду долгов не было.

Федоров молчит, только трясется и глаза блестят хитро и подозрительно, словно я у него украсть что хочу, а он это видит. И главное, знаете, рисовать он начал.

– Рисовать? – Кузьмич.

– Рисовать, да. Еду покупать – денег жаль, украдет лучше, а краски покупал. И малевал целыми днями портреты на стенах метро. Мы сначала ничего понять не могли. Кого он рисует? А потом доперли. Все жуткий старичок у него получался – тот самый демон с Апрашки.

И где Федоров нарисует старичка, туда деньги прут. И добро возами.

В тупичке нарисовал портрет, жители тупичка ругались сначала – а им вдруг патронов и тушняка привалило. Словно весть счастливая. И зажили! Пока через пару дней не померли все, в дыму задохнулись. Пьяный тряпки пожег, а с ними и всех соседей.

И такая череда дурных совпадений пошла – словно круги по воде. Тогда и доперли. Все портреты эти. Демон главный. И тогда мы начали портреты стирать, а Федорова искать.

Нашли – помнишь тот тупичок его? Он там лежит. Скелет, заваленный патронами. Скупой рыцарь апрашкинского ордена. Умер от истощения, когда мог полстанции скупить. Так то.

Теперь, говорят, апрашкинцы уже и до Сенной доходят. Совсем распоясались демоны.

– Нет, робяты, вы как хотите, – подвел итог Убер, – а на Апрашку мне ходу нет. И вам не советую. Кстати, Кузьмич…

Угрюмый диггер повернулся. На правой щеке у него был след ожога.

– Чего тебе

Убер продолжил:

– Кузьмич, а ты случайно не к Марсову полю идешь?

– Мм? Не твое дело, лысый черт.

– Да знаю, что туда. Ты только к турнику там не подходи.

Кузьмич опешил. Вокруг засмеялись.

– Чего?!

3. «Мертвый Скинхед»

– К турнику, говорю, не подходи, – предупредил Убер. – Приплющит так, мало не покажется.

Кузьмич повертел головой. Не то чтобы его тянуло сделать пару подтягиваний в «химзе», противогазе и с огромным баулом за плечами, но… сам факт.

– Ээ… почему? – спросил нехотя.

– Аномальная зона, – туманно пояснил скинхед. – Про Мертвого Скинхеда слышал?

– Про кого? Что ты мелешь?!

– Скинхед Виталик. Мертвый. Ходит с ножом в сердце, вот отсюда торчит рукоять, – Убер показал. – Какой-то дешевый кухонный нож… Виталик всегда появляется с белой болонкой – грязной, мертвой, на поводке. Он ее волочит за собой и иногда кличет: «ко мне, ко мне, хищная тварь».

Увидев живого человека, Виталик подбегает и выбрасывает руку с криком «Зиг Хайль».

Если ты молчишь, Виталик бегает вокруг тебя со зверским лицом, кричит что-то и норовит пнуть под зад. Но это, в общем, неопасно, только сильно раздражает. Побегает, побегает – и убежит куда-нибудь. Смотришь, он уже пропал, только след в пыли от мертвой болонки, которую волоком тащили… И все, прощай Виталик.

Если же на «Зиг Хайль» ты ответил тем же, то – ты пропал. Виталик берет тебя «покачаться на турнике». И все, можешь читать отходную, поганый нацист.

Кузьмич опешил.

– Почему сразу нацист-то? – обиделся он.

– А кто еще на «зигу» автоматически ответит «зигой»? – резонно заметил Убер.

– Ээ… хмм. Верно.

– В общем, зиганешь разок – и все. Кранты. Будешь висеть на турнике, пока не сдохнешь… Мы пару раз находили высохшие трупы на турниках. Умерли, а за перекладину продолжали держаться. Настоящие арийцы, ага!

– Тьфу на тебя, – сказал Кузьмич в сердцах. Отвернулся от скинхеда и начал есть.

4. «Неразменный патрон»

После завтрака отец повел ее знакомиться с диггерами. Многих он знал, многие знали его. Убер оказался командиром «красных скинов» и старым знакомым отца.

– Это кто? – спросил Убер, глядя на Наташку. Голубые глаза его улыбались. – Что за пацан?

– Сам ты пацан, – огрызнулась девочка. Ей самой не нравилась короткая стрижка, но что поделаешь. Скинхед засмеялся, поднял ладони.

– Ну-ну, не обижайся. Ты все равно красотка.

– Наталья. Дочь моя, – представил отец. – Единственная. Вот, смену себе готовлю. Сегодня первая «заброска». Обучу ее, потом дело передам свое. Караваны водить будет.

– А жена твоя где, Игорь? А сын?

Отец молчал. Убер понял и кивнул.

– Прости, брат. Светлая память.

– Да, – сказал отец. – Да.

Наташка увидела, как плечи его едва заметно дрогнули. После смерти мамы и брата отец стал тревожным. Что-то в нем изменилось. А раньше он был безоглядно смелый и даже наглый – вот как этот Убер.

– Ух! – скинхед помедлил. – Так ты не пацан, а пацанка? Уважаю. Не забудьте отлить на «герму». На удачу.

– Это уж как положено, – сказал отец. Скинхед улыбнулся.

– Слушай, друг Наташка, – сказал он. – А ты слышала историю про неразменный патрон?

– Убер! Ты чего там опять сочиняешь? – отец забеспокоился. «Тревожный», опять подумала Наташка и устыдилась. – Ей отдыхать надо, а не байки твои слушать.

– Я хочу послушать, – сказала Наташка твердо. – Это ведь выдумка?

– Истинная правда, – поклялся Убер. – Все мои истории – истинная правда. Так хотите послушать? Садитесь и слушайте. Итак, неразменный патрон…

Наташка с отцом сели. От разогретых карбидных ламп шло приятное тепло. Скинхед устроился поудобнее и заговорил:

– Это такой патрон «пятерка». Калибра 5.45 для калаша. Гильза зеленоватая, словно окислилась давным-давно. На пуле небольшая царапинка и остатки зеленой краски – словно трассирующий. В общем, если вам такой попадется – осторожней.

Неразменный патрон потому и называется неразменным, что – зарядишь его, выстрелишь, а через некоторое время он у тебя снова окажется в кармане.

– Ну, так отлично же! – сказал отец. – Я бы хотел…

– Вы не поняли, – сказал Убер. – Расплатиться им нельзя. То есть, можно – но один раз. Больше он к тебе не вернется. А вот если выстрелить – во врага, то он снова тут как тут… То есть, если убил кого-то… или тяжело ранил.

– Идеально для убийцы, – раздался голос. «Опять этот Кузьмич», – подумала Наташка. Вот ему неймется.

– Да нет. Понимаете, дело должно быть – правое. Иначе он перейдет к другому. И возможно, попадет в тебя, – Убер помолчал. – В общем, сложное дело, эти волшебные предметы. Столько условностей, блин.

– Убер! Ты опять заливаешь? – спросил Кузьмич.

Скинхед развел руками.

– Я рассказал, вы услышали. А верить мне или нет – это уже ваше дело.

5. «Кровавый винзавод»

Смена караула. Диггеры снова бросили жребий, кто идет часовым, охранять лагерь. Выпало Святославу, помощнику отца.

Наташка решилась и подошла к Уберу.

Скинхед поднял голову. Наташка удивилась, до чего он длинный, – вот так, когда лежит на земле, вытянувшись. Огромный просто.

– А! Чего тебе? – спросил Убер. Он широко зевнул.

– Меня зовут Наташа, – зачем-то сказала она. «Дура, дура».

– Я знаю, – мягко сказал Убер. Улыбнулся ей. – Привет, Наташа.

– А это правда…

– Что именно?

– Вот эти все истории, что ты рассказывал… Это правда?

Убер поднялся на ноги, посмотрел на нее сверху вниз. Улыбнулся.

– Седой говорит, что так все и было, – сказала Наташка. Немного приврала, но суть ответа была именно такой: Убер никогда не врет.

– Седой говорит? Знаешь, что я тебе скажу, дорогая моя Наталья Игоревна?

– Что?

– Никогда не верь скинхедам.

– А тебе?

Наташка думала, что сейчас Убер скажет «а мне можно», но он снова усмехнулся.

– А мне – тем более.

Наташка повернулась, немного обиженная, и вдруг оступилась. Она начала падать – «дура, дура», но тут ее подхватили. Она даже испугаться не успела.

Убер поставил ее на ноги. Наташка поразилась скорости его движений. Кажется, он только что был в паре метров, а тут уже ловит ее в падении.

– Цела? – сказал скинхед. – Все, иди. Спать пора.

* * *

Она ворочалась, ворочалась, но так и не смогла уснуть. Стоило прикрыть глаза, как она видела чудовищ, что окружают ее на поверхности. Некоторые были до неба, а другие маленькие, смешные и жуткие. Наташка открыла глаза, села.

Она сунула руку в карман куртки. Что-то холодное, металлическое было там. Она сжала пальцы и…

Наверное, она изменилась в лице. Отец подступил к ней, наклонился.

– Дочка, что? Что, дочка? – в его голосе звучала тревога.

Вместо ответа она вытянула руку из кармана. На ладони лежал патрон – 5.45. Зеленоватая гильза. Знакомая свежая царапина на пуле. Неразменный патрон. Отец вдруг изменился в лице, заморгал.

– Вот так да, – сказал отец. Выпрямился. – Откуда это у тебя?

– Не знаю, – сказала Наташка честно.

– Нашла?

Наташка покачала головой. Нет.

– Спрячь, – велел отец. – И никому не показывай. Или… – он помедлил. – Или выкинь.

Наташка помедлила. Посмотрела на патрон. Неужели он действительно волшебный?

Она размахнулась, чтобы швырнуть патрон в глубину тоннеля, в темноту… Помедлила и опустила руку. Положила патрон в карман.

Может, он действительно волшебный?

Она помедлила, повернулась и пошла обратно к огню. Часовой, молодой диггер, смотрел ей вслед.

* * *

После сна – обед. Убер опять оседлал любимого конька.

– Ладно, хотите еще одну историю – напоследок? Вот уж точно истинная правда. Это не со мной произошло, если что. Мне один друг рассказал, но верить ему можно. Про Кровавый Винзавод все слышали?

– Убер, ты достал, – сказал Кузьмич. – Мы и так идем наверх, что тебе неймется-то? А?! Дай спокойно поесть!

– А я хочу послушать, – сказала Наташка. Все обернулись, до того странно прозвучал этот высокий срывающийся голос на фоне грубых мужских.

– Вот! – обрадовался Убер. – Слово женщины – закон в мужском обществе. Слушайте. Это сказка, рассказанная холодной и одинокой ночью в октябре, – начал Убер.

– Ты же говорил, правда?! – возмутился Кузьмич. – А почему тогда сказка…

– Слушай, не мешай рассказывать, зануда! Каждая история требует своей формы. Это сказка, рассказанная холодной и одинокой ночью…

– Один мой друг, назовем его, скажем, Костя. Костя был старым опытным диггером, провел не один караван, это точно. Много караванов. И вот однажды дали ему задание… Один метрошный богатей захотел выпить старого вина – по-настоящему старого. Вроде все просто, сейчас любое вино может считаться старым, но… Если вы не знали – отличие хорошего вина от плохого: хорошее за двадцать лет станет еще лучше, а плохое превратится в уксус. Богатей пообещал огромные деньги за одну-единственную бутылку.

И решил Костя рискнуть. Отправиться в то место, где действительно можно выбрать вино. Винзавод…

– Винзавод? Так он же далеко от города? – сказал Кузьмич. – Какой дурак туда попрется?

– Вот ты торопыга, Кузьмич. Безумству храбрых, и так далее… Не хочешь – не слушай, а врать не мешай. Отправился Костя на тот Винзавод. Взял с собой еще одного диггера в напарники, старого и проверенного.

Долго ли, коротко ли. Шел он, шел, стер железные башмаки… три раза! И добрался Костя с напарником до этого Винзавода. Знаете, такое огромное красное кирпичное здание. Его, наверное, еще при царях построили. Лет двести-триста назад, если не пятьсот.

Шли диггеры по ночам, днем отсыпались. И дошли до этого красного Винзавода.

А там под этим зданием – огромный подвал для хранения вина. Спустился Костя с напарником вниз. А там темнота, огромные стеллажи и – со всех сторон ряды бутылок. Представьте, все эти долгие годы после Катастрофы они хранились в идеальной температуре. Это не просто хранилище, это специальный подвал, температура круглый год одна и та же, влажность, то се. Идеальное место для вина. Вот идет Костя, а за ним напарник.

И вот они идут по коридору между этих стеллажей, бутылок. И потом вдруг замечают, что… то ли звук, то ли шевеление в темноте… И стало им не по себе. А Костя – он ведь старый диггер, многое повидал. У него чутье. И начало ему вдруг казаться, что бутылки эти на него внимательно смотрят. И впереди – словно красноватый свет. И чем дальше – и фонарь уже не нужен, потому что свет все сильнее и ярче. Со всех сторон. А бутылки смотрят и смотрят на Костю.

И нет бы ему повернуть, но куда там… Гордость профессиональная заела. Такой путь проделать – и отступить в самом финале?! Еще чего! Самое дорогое вино – оно же в дальнем конце погреба всегда хранится.

И Костя дошел. Оглядывается – а все бутылки вокруг испускают красноватый свет. Такой зловещий и тревожный. И там в конце деревянный стеллаж с бутылками.

Самое ценное вино.

Костя взял одну, посмотрел на этикетку. Там вино – тысяча восемьсот пятидесятого что ли года. То есть, этой бутылке – почти двести лет!

И все бы хорошо, но вдруг – в бутылке что-то шевельнулось. Костя едва бутылку не выронил. Он стер пыль с бутылки, поднял фонарь и видит – внутри словно что-то есть.

– Костян! – окликнул его напарник. Посветил фонарем на стеллаж. И увидели диггеры, когда луч фонаря прошел сквозь стекло бутылок, что в каждой… в каждой!.. бутылке что-то есть. Темное, прилипшее изнутри к стеклу. И что-то вроде щупалец мелких.

И вдруг они все начали шевелиться, в каждой бутылке.

Напарник крикнул – отходим, Костян!

Костя не удержал бутылку. Она выскользнула из рук – и разбилась. В темной луже он вдруг увидел, что лежит – что-то вроде черного осьминога… или там кальмара… Только глаз у него – почти как у человека. И все они из бутылок смотрели на диггеров, пока они шли. И это существо вдруг дернуло щупальцами. Костя отскочил.

Костя наставил автомат, крикнул напарнику, что надо уходить.

А бутылки вокруг трясутся, словно от землетрясения. Красноватый свет дрожит и дергается.

Кальмар из лужицы вдруг зашевелился, подтянул под себя щупальца – и прыгнул на напарника Кости.

Тот как заорет – нечеловечески. Костя бросился на помощь, начал отрывать, стрелять. Пуля снесла мелкое чудовище – и разбила еще несколько бутылок. Оттуда тоже полезли еще мелкие чудовища. И прыгнули на напарника – он ближе был. Он упал. И все, не поднялся.

Хорошо, что Костя не стал стрелять очередями, – а то выбрались бы десятки и сотни этих чудовищ. То есть, в каждой бутылке в этом подвале были заключены твари. Может, и до Питера бы добрались… кто знает.

Костя пытался спасти напарника… бесполезно, того сожрали. Одна из тварей разорвала противогаз на Косте и ухватилась за его длинные волосы.

Костя развернулся, выдрался с мясом и побежал. Бесславно вернулся домой.

– То есть, заказ он не выполнил? – спросил Кузьмич.

– Да нет, история хорошо заканчивается. По пути обратно встретился Косте маленький магазинчик. А там вино. Бывает же совпадение. Костя опасался его брать, его аж трясло, но оказалось, вино не очень старое и ничего там в бутылке нет, кроме вина.

Вернулся Костя и принес бутылку нанимателю. Получил деньги – не те, на что рассчитывал, но нормальные. И стал жить дальше.

Но с тех пор Костя завязал. Перестал на поверхность ходить. Диггер, что хотя бы раз испугался, больше не будет диггером.

Если раз испугался – нужно вернуться обратно и перебить страх.

– И что, он вернулся туда?

– А вы знаете, вернулся. То есть, вон он год не ходил, два не ходил. А на третий – собрался и пошел. В одиночку. Пришел и сжег этот завод к чертовой матери. Загнал в него цистерну загустевшего бензина. Рвануло так, что из Питера было видно.

Костя вернулся обратно в метро. Только, говорят, обгорел сильно и поседел весь. До этого у него была длинная грива волос, а с тех пор он стригся очень коротко. Чтобы не повторилось. Волосы ведь свои фиг оборвешь, если надо.

В общем, конец истории.

– Вот до чего гордость доводит, – сказал кто-то из диггеров.

– Скорее жадность.

– Глупость, – сказал Кузьмич жестко. – Глупость и гордыня.

Наташка подумала, что он категоричный дурак, а диггер Костя – тоже дурак, но какой-то… романтичный, что ли.

* * *

Она пошла обратно, привалилась к теплой спине отца. Надо было поспать хоть немного перед «заброской». Она долго лежала, пока не начала задремывать…

Проснулась словно от удара. Патрон, который она, сама того не зная, сжимала в кармане, врезался в ладонь до боли. Наташка с трудом разжала пальцы.

Паника. Внизу живота все сжалось от тревоги. Наташка подняла голову, огляделась. Глаза со сна плохо фокусировались – тусклый свет карбидки плыл и изгибался, словно живой.

Наташка увидела, что в проеме тоннеля стоит человек. Сердце стукнулось, в горле пересохло. Она заставила себя отвести взгляд, медленно лечь на пол. Сердце колотилось, как бешеное. Что делать?! Перед ней, метрах в полутора, загораживая ее от взгляда человека в тоннеле, лежал Седой.

– Седой, – едва слышно, одними губами, позвала Наташка. Неужели он не услышит? А если громче, человек в тоннеле поймет, что его обнаружили, и начнет стрелять.

– Седой.

Седой открыл глаза и посмотрел на Наташку. Железные нервы, коротко позавидовала девочка. Глазами показала – опасность вон там, за тобой.

Седой прикрыл глаза «понял», локтем толкнул Убера. Скинхед дернулся, проснулся.

– Что? – недовольно заворочался.

– Там, – сказал Седой негромко.

Убер замер. В следующее мгновение он оказался на ногах, вскинул дробовик. Рядом тут же оказался седой скинхед, навел автомат.

– Тревога! – крикнул Седой громко. – В ружье!

Никогда еще Наташка не видела, как диггеры реагируют на угрозу, а тут увидела. Мгновение ока – и спящие, казалось, глубоким сном люди, помятые, расслабленные, пожилые, молодые, всякие, вдруг превратились в бойцов. Лагерь ощетинился оружием.

Отец тоже вскочил и начал целиться из старого «калаша». Наташка поднялась на ноги. Несколько долгих мгновений длилось ожидание. А потом из тоннеля ударила очередь. Наташка увидела вспышки, грохот ударил по ушам, словно молотком по железному листу…

Наташку толкнули в плечо, сбили с ног. Она покатилась по платформе.

Ударила очередь. Рядом с ее лицом пули выбивали куски из бетона. Взвизг. Искры.

В следующий момент ее сбили с ног и прикрыли телом. Тяжесть придавила ее к земле.

– Лежи, дурочка, – зло прошипел кто-то. Кузьмич, узнала Наташка. Теперь диггер не казался таким старым, наоборот, его лицо выглядело совсем мальчишеским. Она с силой его оттолкнула.

Кузьмич перекатился в сторону и протянул ей пистолет.

– Умеешь?

– Да.

Она кивнула. Поняла, что он уже не смотрит. Кузьмич встал на колено, прижал автомат к плечу и стрелял коротко, по два-три выстрела. Она встала рядом с ним – подняла пистолет и прицелилась. Отщелкнула предохранитель. Тоннель. Вспышка. Силуэт. Туда! Наташка удивилась мимолетно своему спокойствию, выдохнула и плавно выжала спусковой крючок.

* * *

Бой занял несколько минут от силы. Бандиты потеряли четырех человек и бежали – поняли, что нарвались не на тех. Видимо, они рассчитывали застать диггеров спящими. Знали, что они перед «заброской» всегда почти сутки отсыпаются. Легкая добыча.

– Кто это был? – спросил Убер. В ходе схватки диггеры не понесли потерь, только рыжего слегка ранило осколками бетона. Его перевязали наскоро, он ходил с черной лентой через лицо, как пират.

– Банда Волка. Их почерк.

– Часовой? Кто на часах остался?! – возмутился диггер с повязкой. – Раззява!!

– Убит. Горло перерезали, – коротко сказал Седой, появляясь из темноты. – Кажется, это ваш, – обратился он к отцу Наташки.

– Ах ты, черт.

Отец вздрогнул. Наташка прошла за ним в тоннель. Лучи фонарей прыгали по стенам. С перерезанным горлом лежал Святослав – помощник отца, недалекий угрюмый парень. На лице его было удивление. Его очередь была стоять часовым – и его очередь была принять смерть.

Единственная жертва бандитов. Святослав был лентяй и дурак, но почему-то от этого было еще больнее. Даже лентяи и дураки лучше живые, чем мертвые. Зачем ему только понадобилось так глупо умирать?

Наташка повернулась и пошла обратно, к свету.

* * *

Скинхед лежал, как он любил, вытянувшись во весь рост и закинув сильные руки за голову. Он был привычно обнажен по пояс, на плече темнела татуировка. Глаза закрыты, но Наташка сразу поняла, что Убер не спит. Притворяется и при этом знает, что она рядом.

– Убер, – позвала Наташка. – А Кузьмич очень старый?

– Этому твоему крутому старому Кузьмичу – лет восемнадцать, – сказал Убер, не открывая глаз. – И это в лучшем случае.

– Как?!

– Время такое, – сказал Убер. Он лежал с закрытыми глазами и говорил. – Дети взрослеют рано. Вот тебе сколько? Тринадцать?.. Ты чего хотела-то?

– Убер, – сказала Наташка. – Я хотела сказать…

– Ну что?

– Я думаю, все твои истории – правда. Честное слово!

– Да? – Убер, кажется, удивился. – А почему ты так думаешь? Честно говоря, даже я в этом не уверен.

Наташка помедлила и решилась. Достала руку из кармана. Металл приятно холодил пальцы.

– Смотри, что у меня есть.

Скинхед открыл глаза и некоторое время разглядывал то, что лежало на ее ладони.

– Патрон, – сказал Убер с непонятной интонацией. Поднял голову. – Неужели тот самый?

– Тот самый.

Убер даже потрогал его пальцем. Хмыкнул, лег обратно, закинул руки за голову. Закрыл глаза. Наташка растерянно заморгала. И это все?!

– Убер… – позвала она. – Он и правда волшебный?

– Девочка, этот патрон я сам тебе в карман положил.

– Что?! Как?

Она вспомнила, как Убер помог ей подняться в тот раз. Получается, именно тогда он проделал свой фокус.

– Зачем?!

– Иногда чудо нуждается в проводнике, – ответил он туманно. – Понимаешь? Когда-то древние люди придумали истории, чтобы передавать друг другу знание, как убить бизона… Но иногда нужно рассказывать истории не только о том, как лучше охотиться на бизона. А о том, какой красивый этот бизон. Или какой опасный. Или о том, что бизон думает. Или о том, что охотник думает о бизоне. Не все истории практичны. Возможно, самые лучшие истории как раз о том, что не имеет практического смысла. О волшебстве и храбрости. О справедливости.

– Что? – Наташка поняла, что окончательно запуталась в словах Убера. Но ведь этот патрон действительно спас им всем жизнь? Или нет?

– Не все мои истории правда, – сказал скинхед. – Так понятнее?

– Нет?

– Не все. Но некоторые – даже больше, чем правда, – Убер открыл один глаз и подмигнул ей. Наташка не выдержала и прыснула.

– А теперь иди отдыхай, – сказал скинхед. – Скоро выдвигаемся – и вы, и мы. Кстати, знаешь, как зовут твоего Кузьмича? Константин Кузьмичев. Костя. Мы с ребятами посовещались и решили, что он пойдет с вами – в этот раз, вместо вашего Святослава. Твой отец согласен.

– Костя? – она вдруг поняла и открыла рот. Так вот откуда ожог на лице! И седина… и шрамы…

– Да, – сказал Убер. – Чудо делают люди. И справедливость несут люди. А патрон… это всего лишь патрон. Но офигенная история, верно?

– Да, – сказала Наташка. – Да.

Игорь Вардунас

Бесы

– Тринадцать.

– Чего?!

– Что слышала.

– Прошлый раз было восемь…

– И другое кое-что было.

– Пошел ты, гандон.

– Ну и вали, откуда приползла, сука.

– Ладно. Ладно, хорош. Вот.

– Умница дочка.

Чвякнула липучка набедренного подсумка и в стиснутую затертой кожей перчатки ладонь ссыпалась горсть драгоценных патронов. Как знала, что заначка сгодится.

– Подавись.

– Уй-уй, какие мы. А может…

Лицо не знакомо. Видимо новенький. Не выдержала, схватила за слипшуюся от жира бороденку, двинула сначала в морду лбом, потом в пах коленом… Хрустнуло. Зазвенела по бетону рассыпавшаяся «валюта». Всхлип, мат, перегар…

Перегар… Эхо того, что мы однажды пили, под названием «жизнь».

– Грххх… Ах ты ж ссука!

Прилетело прикладом. Рухнула…

Спазм…

Сапогом по ребрам.

Тишина…

Никого.

Хорошо.

Так бы всегда.

Навсегда.

Никто точно не знал, откуда она приходила.

Но каждый раз именно с той стороны. Из того района изнасилованного войной, укутанного низкими тучами Питера, где априори ничего не «росло». Не могло быть и выжить. Слепые коробки да пересушенное озеро «Долгое», которое так когда-то любили все местные. Королев, Сикорский. Гордый Комендантский аэродром…

Когда-то давно.

Тогда. В другой жизни. Тысячу лет назад… А, нет.

Всего двадцать.

А она все приходила. Не часто. То раз в пару недель, то два за три месяца. На что жила, чем питалась, – была загадка на фиолетовой ветке питерского метро, когда-то бывшей оранжевой, а теперь еще и конечной. Все знали, что на «Коменде», окраина же, на тот момент вообще располагалось последнее депо. Ан вот нет. Приходила же. Значит, кто-то был. Одной выжить просто невозможно.

Пошлину ставила исправно. Иногда, когда не хватало, стиснув зубы и обхватив за шею, сопела, вжатая в стену тоннеля с одним из дежурных, кому на жеребьевке повезло с проволокой покороче. Но в целом ни проблем, ни забот. Девка правильная. Ладная. Молчаливая. Платит-таскает. Таскает-платит.

Кто? Куда да откуда? Не все ли равно.

Но в этот раз мародерившая шалава реально перегнула палку.

Струя ледяной вонючей воды хлестко ударила по лицу, как лопатой, заставив надсадно закашляться. По ребрам словно саданули пилой.

– Спящая красавица, – насмешливо поинтересовался голос, постепенно обретавший знакомое звучание. – Добро пожаловать в дерьмовый мир обратно.

– Где я?

– В гостях. Только ведешь себя невежливо.

Ферзь, ну конечно. Следовало догадаться.

С невероятным усилием Ксюше удалось подняться на четвереньки. В висках тут же застучало, к горлу подкатила тошнота. Мокрая девушка судорожно закашлялась. Заржали. Несколько. Когда немного отпустило, она осторожно оторвала руки от пола и выпрямилась, сидя на коленях и еще не решаясь встать с разящего мочой пола технического сортира. Неверными движениями быстро ощупала плотно обтягивающий тело термокомбинезон. Вроде не насиловали. Хоть в этот раз. Рюкзак, оружие и пояс с подсумками, конечно, исчезли. Запястья шнуром перевязаны.

– Трусы на месте, – словно прочитав ее мысли фыркнул знакомый голос, и Ксюша наконец посмотрела на Ферзя, кулачками убрав с лица налипшие волосы.

– Заткнись, – хрипло огрызнулась она.

– Велкам, – отсалютовав зажатой меж пальцев незакуренной самокруткой, ответил облокотившийся о спинку развернутого задом-наперед стула Ферзь.

И почему он всегда напоминал ей Гармаша?! Был в прошлом такой актер. Хоть ей тогда и стукнуло всего-то шесть, а вот волевое, словно высеченное из гранита лицо незнакомого человека она почему-то запомнила. Ох как ей это качество потом пригодилось. Папа любил с ним один фильм, «Охота на пиранью», и все катал и катал его на компьютере… Или это была не ее жизнь? Ах, как бы хотелось.

И еще эти глаза из-под густых бровей. Всегда исподлобья. Умные, волевые, жестокие. Страшные. Только с ним когда-то она поняла, что такое настоящий мужик. А ведь в отцы годился. Когда-то она его любила, льнула. Теперь ненавидела лютой, всеобжигающей ненавистью, от которой ехала крыша и сводило скулы. Или… Никаких или. Правду говорили, что от любви до ненависти один шаг. Хоть и правда сейчас понятие относительное.

– Чего хотел.

– Я чего хотел? – искренне удивился мужик и переглянулся с двумя мордоворотами (один был тот самый с бородкой, нос у него налился лиловым и был похож на картошку – хорошо вмазала), в руках у одного из которых было пустое ведро. – Это ты чего моих пацанов обижаешь?

– А нехрен пошлину задирать.

– Я?

– У того вон спроси.

– Сколько.

– Тринадцать.

Ферзь повертел самокрутку в руках, неторопливо закурил, выдохнул. Не оборачиваясь спросил.

– Это правда?

– Ферзь, я… Николай Борисович, – замямлил рыжебородый и тут же рухнул от звонкого удара ведром по лицу.

– На пять лишних зажидилась?

– Мои вещи, – Ксюша постепенно приходила в себя.

– Эти-то, – девушка посмотрела в сторону, куда ткнул самокруткой Ферзь, и увидела в углу у двери сваленные в кучу рюкзак с химзой и пояс. «Пернача» с автоматом, естественно, не было. – Да вот же они, а что?

– Отдай.

– Э-э-э, брат, – досмолив, Ферзь нагнулся и неторопливо затушил бычок о лоб вырубленного бородатого. – Ты сначала мне скажи, куда лыжи навострила.

– Транзитом, в Торговый город, – не сводя взгляда с распростертого тела, тихо ответила Ксюша.

– Ах в Город. Вон оно как. А че не на Фрунзенскую, или Ворота, м? И кому же ты это все несла, а? – поднявшись, Ферзь брезгливо вывернул рюкзак – на пол посыпались какие-то игрушки, тряпье, полуистлевшие книги. Стыдливые трупики былых вещей.

– На продажу, – отвернувшись пробормотала Ксюша.

– Что?

– На продажу! – девушка вскинулась, смотря прямо в глаза.

– А я думал, «Атмосферу» уже вычистили давно, – швырнув пустой рюкзак в девушку, Ферзь полоснул ее путы ножом и вернулся на стул. – Или по ларькам побиралась? Шавуха-то жива еще? Ой, прости, о еде завел. Эк тебе жрать-то захотелось, мать, что ты уже говном для отребья фарцуешь. Репутация не страдает? Нет чтоб себя предложить…

– Слушай, ты, – вскочила Ксюша и застыла, смотря в черный зев вороненого ствола.

– Очень внимательно, – щелкнула собачка предохранителя. – На колени обратно. Вот так.

– Отпусти.

– Рад бы…

– Но?

– Пустить бы тебя сейчас через всех моих мужиков, а я посмотрю, что скажешь, м? Тушла небось охота. Охота ведь, а? Жрать-то. Ням-ням. То-то. А у меня ведь есть, много. Но и поработать, мать, придется. Смотрю вон все еще ладненькая, и попка как пирожок.

– Ненавижу.

– Знаю, – вздохнул Ферзь. – Но за свое поведение нужно платить.

– Чего ты хочешь?

– Да думка тут одна есть, – в руках Ферзя возникла банка военной тушенки, которую он ловко вскрыл ножом, ударив по рукояти ладонью, и по сортиру, перебивая застарелую мочу, разлился восхитительный запах говядины.

Ксюша с предательским стыдом ощутила, как рот стремительно наполняет слюна.

– Только не скули, – снизошел Ферзь и кинул еду ей под ноги. – Приятного.

Поборов остатки самообладания, девушка подхватила банку и, сунув в нее порезавшиеся о края пальцы, стала запихивать душистое мясо в рот, даже не замечая, что ест его с собственной кровью.

– Отодрать бы тебя и в хвост, и в гриву, – мужчина смотрел, как она ест практически не глотая. – Как тогда, помнишь? И декорации те же. Ностальгия. Да настроение хорошее, зараза. Ты хоть жуй, мать. Растягивай. А то ведь действительно отрабатывать заставлю.

– Говори.

– Что еда с человеком делает, – нравоучительно покачал головой Ферзь. – Вот будешь слушаться, получишь и второе и компот.

Пустая банка откатилась по полу, а Ксюша утерла рот тыльной стороной ладони, размазывая по нему кровь. Жадно облизала пальцы.

– Ну прям Джокер, – усмехнулся мужик и кинул девушке разящую маслом тряпку. – Вытрись и не усердствуй, еще возбужусь. Короче. Кое-кто из Кировцев, имя тебе ни к чему, тут внезапно, неи с горы ни с села, в Боженьку нашего уверовал. И было ему в пьяном угаре видение, мол церквы разграблены, землюшка русская кровушкой умытая стонет. И явилась ему Богородица, де иди, забери икону мою с кладбища Серафимовского, да намолись на нее, будет де тебе Благословение Божье. Прикинь? Ну не мудак, а. Хотя бандосы – они все такие.

– Сам кто.

– Тю-тю-тю. На поворотах-то осторожнее, мать. Эта штука и выстрелить может.

– Дальше.

– А дальше все просто. Заходишь. Берешь. Выходишь. М? Алгорифма ясна?

Осталось просто кивнуть.

* * *

Питер.

Старый вымокший бомж.

Вязкие тучи. Низкие, настолько, что кажется, будто касаются слепых многоэтажек. Неподвижные, застывшие, словно кто-то нажал на «паузу». Из этого уравнения выкинули время. Наверное. Навсегда.

Шлеп-шлеп, обегая лужи, в которых дрожала луна.

Плачущее небо под ногами.

Раньше он пах осенью. Теперь резиной и поношенным фильтром. Отстукивающим в висках буханьем собственного дыхания. Пульс трупа.

Нас больше нет.

Вперед.

Не сбавлять.

Еще. Еще.

Бегом.

Быстрее.

Успею.

Храни Изначальный Сталкер.

Серафимовское. То самое. Отцы, деды, прошлое. Замаринованная жизнь, навсегда скатившаяся в вечность. И войти в нее теперь непросто так можно. М? Совсем.

Хлорка. О, хлорка. Много хлорки. До ебеной матери… А без нее на кладбище не пройти. Отбить запах крови. Человека. Самого себя.

Химия заменила жизнь.

Учуят.

И сбежать не получится.

Вперед.

До церквушки всего ничего.

Дойти бы.

Успела, вломилась, пропахав носом по полу, похороненная под летящей дверной стружкой.

Икона.

Да вот же она.

Ну привет, матушка.

Взять, быстрее. Да чего ждать-то…

Под потолком заскребло. Застучало копытцами, спускаясь, большое, тяжелое, страшное. В пистолете еще оставалось. Раз, два… Ну хоть на третий… Но удар жала все-таки пропустила, закричала, снова повалилась кулем, перемазанная ядом и собственной кровью.

Тварь побилась и затихла.

Ксюша схватила икону. Прижала. Сокровище. Достала. Нашла.

Не увидела покачивающиеся под сводами коконы. Не заметила и движения в стороне.

Баюкая Богородицу в слабеющих руках, закрыла глаза, пока ее быстро-быстро оплетали белесые тягучие нити.

Юрий Харитонов

Своя душа – потемки

За восемь лет до известных событий…[1]

– Твою ж налево! Яр! Ну кто тебе такое сказал?! – отец стоял над вжавшимся в угол комнаты Ярославом и пытался достучаться до замкнувшегося в себе и плачущего навзрыд ребенка. – Кто?! Расскажи мне, и я им всем Кузькину мать устрою!

Но ребенок не слушал. Он натянул черную вязаную шапку на глаза и уткнулся лицом в колени. Крупная дрожь сотрясала его тело, а слезы обиды никак не могли остановиться. Он хотел спрятаться, исчезнуть из этого мира в какой-нибудь другой, чтобы и памяти о нем не осталось в Юрьеве, в этом городе, не жалующем необычных детей. Ну почему они так с ним? Почему?! Тяжелая рука опустилась на спину и погладила. Ярослав дернулся, как от огня, пытаясь сбросить ее с себя. Но не получилось. Отец настойчиво возвращал руку обратно и гладил, гладил ребенка, чтобы Яру стало хоть чуть-чуть легче.

Наконец мальчик устал бороться, и отец смог притянуть его к себе. Крепко обнял и сидел так еще около часа, пока обида не стала отходить на задний план. И потом, когда сын затих и не двигался, отец все не отходил, обнимая свернувшегося в комочек маленького любимого человечка. Потом, поняв, что Яр уснул, бережно подхватил его и отнес на кровать. Укутал одеялом и тихо-тихо проговорил:

– Ты должен рассказать мне, кто это сделал!

– Зачем? – еле слышно сквозь дрему пробормотал Ярослав. – Чтобы вместе с тварью стать еще и стукачом?

Отец прижал ко рту кулак: так громко и так неистово ему хотелось сейчас кричать. И было обидно и больно за Яра, у которого жизненный путь начинался в атмосфере всеобщей неприязни и нелюбви. Даже дети, и те поддались ксенофобской мании взрослых, и теперь с неимоверной маниакальностью старались в любой удобный момент уязвить ребенка.

А мальчик – верх великодушия! Никогда не реагировал на попытки детей вызвать в нем гнев, ведь понимал, что из-за этого будут проблемы у отца, а тот и так слишком долго защищал мальчика, устраивал разносы главе Города и неоднократно колотил некоторых взрослых, которые не могли держать себя в руках и сочились ненавистью к ребенку. Яр лишь глотал обиды, а потом долго и непрерывно плакал часами, выливая обиду слезами. Был, конечно, единственный раз, когда Яр сорвался и подрался с сыном главы Города, но тот случай удалось замять, правда, Сергей успел разбить морду Грому, когда тот попытался защитить главу от чересчур взъерепенившегося сталкера.

А что мог сделать отец? Сергей Анатольевич Карпов был слишком занят и не мог, как ни хотел, постоянно быть с ребенком. Мать, наверное, справилась бы лучше в этой ситуации, нашла бы правильные слова, успокоила ребенка, но… она слишком рано покинула их. Младенцу еще и двух лет не исполнилось, как неизвестная лихорадка забрала мамочку на тот свет.

– Вера, Вера… Зачем ты так с нами? – прошептал Сергей в потолок, совершенно отчетливо понимая, что жена ни в чем не виновата. Мир стал другим – более свирепым и жутким. И даже внутри крепостных стен человек не мог чувствовать себя в безопасности. Да – за стенами жили одичавшие кошки и собаки, но внутри частенько свирепствовали болезни, от которых даже врач не всегда мог спасти. Лекарства, что тащили из окружающих руин города в Юрьев, все без исключения были просрочены, а новых взять неоткуда. Вот и доктор лечил тем, что попадет под руку. Банки, как в старину, ставили на спину, туда же клали и разогретую мятую картошку, всяческие нарывы и язвы обильно мазались зеленкой и йодом – и это был верх медицины в Городе. А что делать? В маленьком городке на северо-западе Владимирской области и до войны-то не производили лекарств, а после уж и подавно: большие города оказались погребены под слоем пепла, а маленькие – уже десять лет к ряду старались выжить самостоятельно. Разживались курами, кроликами и тем, что вырастало за короткое лето на грядках. Картофель, свекла, морковь. И поборов однажды чувство брезгливости, начали есть огромных слизней, что попадались на влажных стенах катакомб под старым крепостным валом. Потом задумались и освоили ферму по их выращиванию. А что… Если не думать, из чего приготовлена еда, то можно запросто спутать того же слизня с курицей: мясо нежное и вкусное. Никто не знал, откуда взялись такие большие улитки, но раз они не нападали на человека, то соседство с ними не очень волновало людей – наоборот, они радовались, когда обнаружили еще одно съедобное животное.

Сергей вздохнул, вымученно улыбнувшись потолку и вспоминая светлую улыбку жены, которая никогда не выражала ужаса и отвращения от ребенка-мутанта, что у них родился. Вера всегда с трепетом и любовью брала на руки «рогатого» малыша, крепко обнимала и кормила грудью. Ярослав был для нее центром мира и объектом ее защиты. А теперь? А теперь его место занял Сергей, поклявшись на могиле жены, что никогда и ни за что не даст необычного мальчика на растерзание людям.

А меж тем в маленьком обществе нарастало недовольство детьми, рожденными с отклонениями. Сергей ощущал волнения и возрастающую к ним ненависть. Что-то назревало, как нарыв, но пока выхода не находило. Бог судья. Он постарается, чтобы мальчику ничего не угрожало.

Сергей укрыл десятилетнего ребенка одеялом, стащил с него шапку и поцеловал роговые наросты на лысой голове – то, что отличало Ярослава от сверстников, – и поднялся. Сегодня у мужчины есть дела. Надо срочно явиться на внеплановую планерку к главе Юрьева – Панову Юрию Сергеевичу, у которого была схожая семейная ситуация. Сергей помнил его умершую от рака жену, а вместе с Громом помогал доктору избавить Митяя – его сына – от лишних, шестых, пальцев на руках.

– Спи, родной, я никогда не дам тебя в обиду, – сказал Сергей и вышел, прикрыв ржавую металлическую дверь из прутьев. Она лишь тонко-тонко скрипнула.

Как только шаги отца стихли вдали, а потом заскрипела наружная калитка, через которую жители покидали катакомбы и выходили во внутренний двор Михайло-Архангельского монастыря, Яр открыл глаза и некоторое время лежал, прислушиваясь. Тишину нарушал лишь храп, доносившийся из смежной комнаты. Жители катакомб давно стали соседями, когда после Войны заселили один длинный подземный коридор со смежными клетушками, так как в самом монастыре места для жилья почти не было, если не считать Михайло-Архангельского собора, который занял отец Михаил, и здания мужской семинарии, где обосновался Воевода со своей охраной. Трехметровой ширины коридор с аркообразным сводом скрывался под древним крепостным валом, окружающим четырехметровые стены Юрьева. От коридора отпочковывались симметрично друг другу помещения из кирпичной кладки, где и разместились семьи выживших. Хоть места не хватало и было тесно, но зато жили дружно. В одной комнатушке сосуществовали по две или три семьи, отгородившиеся друг от друга занавесками.

Мальчик слушал тьму: частенько до этого кто-нибудь ее нарушал. Либо проснувшиеся дети бежали в отхожее место, либо матери успокаивали своих чад, либо старики бормотали во сне. Иногда причитала какая-нибудь старушка, оплакивая погибшую дочь или сына, привидевшихся во сне. Сейчас же было как никогда тихо. Лишь где-то недалеко пищала мышь. Мальчик повернул голову к занавеске, разделяющей комнату на две, и понял, что Тимофей Иванович – старичок, разделяющий с ними жилье, спит. До Яра доносилось тихое посапывание.

Пора.

Ярослав встал с кровати и отыскал вязаную шапку, положенную под подушку отцом, и с удовольствием натянул ее на лысую голову. Он старался никогда не снимать головного убора, лишь отец пытался вытравить у мальчика эту привычку, но не понимал, что шапка для пацана – средство, с помощью которого он скрывал свое уродство и с помощью которого отгораживался от мира, что его невзлюбил. Яр не собирался от нее отказываться. Она была для него защитой от недоумков, которые осаждали паренька каждый день. И чем меньше они станут лицезреть голову Яра, так сильно отличную от их, тем меньше маленькие издеватели будут вспоминать об уродстве мальчика.

Фиг им всем!

Ярослав сжал кулаки, вспоминая сегодняшнюю обиду, когда Митяй – чертов дебил! – обозвал его паршивым недоразвитым козлом, а остальные дети хором заблеяли, поддержав заводилу. «Никакой я вам не козел, уроды!» – прошептал мальчик и залез под кровать. Там он нащупал мешок, куда вот уже несколько месяцев складывал все самое необходимое, готовясь к походу. Этой весной он твердо решил убежать из Юрьева, подальше от этих… этих… Мальчик так и не смог подобрать нужного слова.

– Бе-е-е! Бе-е-е! Бе-е-е! – тихо передразнил обидчиков раздосадованный Яр. – Бараны и овцы! Стадо!

Он раскрыл вещмешок и еще раз пересмотрел содержимое, которое собирал несколько месяцев по всему Юрьеву. Тут были: маленький котелок, успешно стянутый с кухни, когда повариха отвлеклась; десятиметровый моток веревки – пришлось незаметно снять занавеску в дальней комнате у совсем дряхлого деда Николая, когда тот спал; немного отмотанной лески с крючками, что выделил Семен Васильев, промышлявший рыбной ловлей в Колокше; сухая вата и кремний в целлофановом пакете – непременно придется разжигать костер, не сырой же есть рыбу; и самым ценным в коллекции был здоровенный для мальчика армейский нож, широкое и острое лезвие которого внушало Яру уважение. Пацан хотел стыбрить еще и пистолет с луком и стрелами у Санька из стрельцов – защитников города, но мужчина так сильно переволновался, когда обнаружил пропажу ножа, что Ярослав передумал. Он и так весьма подвел человека: Саньку́ еще и за нож взбучка будет, ведь все оружие выдавалось заступающим на смену бойцам и находилось на строгом учете у главы Юрьева – дяди Юры Панова, отца противного Митяя.

– Бе-бе-бе, урод! – вновь пробормотал Яр, вспомнив про обидевшего его мальчика.

Он присел на дорогу, и вдруг, вынув из-за пазухи старый, пожелтевший, но чистый листок и карандаш, написал:

«Па! Я так болше не магу! Ухажу искат другую жызнь и других человек. Они со мной будут лучше водится. Я лублю тебя. Твой сын Ярик.»

Еще раз перечитав и убедившись, что ошибок нет, Яр сложил из листка кораблик и поставил его на прикроватную тумбочку, чтобы было видно с порога. Мальчик еще немного посидел. На улице давно спустилась ночь, поэтому Ярослава очень сильно тянуло в сон, веки налились тяжестью и каждый раз норовили опуститься, но ребенок не давал им, с усилием разлепляя. По телу разлилась истома, и пацан стал медленно заваливаться на бок, погружаясь в сладостную негу здорового сна, но вдруг осознал, что сейчас уснет, и план побега придется отложить, поэтому Яр пересилил себя и вскочил на ноги. Сжал до хруста кулаки, замотал головой и несколько раз открыл и закрыл глаза, прогоняя сон.

Нет уж! Чтобы все получилось, нужно действовать! И Ярослав, подхватив рюкзак, вышел из комнатушки, слегка скрипнув решеткой, заменяющей дверь.

Стены монастыря остались далеко позади, и даже лампочки, висящие по периметру, исчезли из поля зрения. Ярос, улучив мгновение, когда Семен Васильев, дежуривший в эту ночь на северной башне, отвлечется на бросаемые мальчиком маленькие камушки, открыл тяжелую дверь (она всегда запиралась на щеколду, ведь еще не было безумцев, готовых выйти за городские стены в одиночку ночью) и выскользнул из города. Потом Яр перебрался через плотину, за которой соорудили водное колесо с каким-то механизмом, дающим Юрьеву электричество. А дальше у мальчика заканчивались любые знания о месте. С башен эта территория не проглядывалась, а посему в памяти Ярослава не сохранилась. Теперь придется идти в кромешной темноте и навскидку.

– Да уж, – пробормотал мальчишка. – Надо было свистнуть и фонарик.

Но теперь уже поздно. Вернуться, значит – продуть. Продуть Митяю и прихвостням, проиграть самому себе и навсегда принять то, что все твердят Яру каждый день: он урод, и никогда не станет человеком, как бы ни пытался.

А тьма давила на нервы. Сначала ребенок застыл, не в силах двинуться с места, не в силах заставить себя сделать хоть шажок в сторону полнейшей свободы, где он будет один на один с жизнью, такой желанной и такой несбыточной. Ведь в Юрьеве не жизнь, а сплошное прозябание. Не ходи туда, делай только это, а если ты урод, то вообще постой в сторонке от общественной жизни – тебя даже сверстники будут обходить, завидев издалека, чтобы, не дай бог, не стать похожим, не заразиться вдруг твоим уродством. А ведь это так легко… заразиться. Надо просто начать общаться с Яром, и тогда тебя заклеймят постыдным «друг урода» или «уродец урода», и будет очень трудно вернуться к тем, кто тебя клеймил. Они станут всячески унижать и травить заблудшую душу, выбравшую другую сторону, то есть Яроса.

Год назад уже такое случилось.

Леночка Новикова, эта маленькая, худенькая, но источающая жизнерадостность девочка, не приняла правила игры, за что и поплатилась. Она наперекор обидным прозвищам и упорному желанию Яра отгородиться ото всех, словно липучка приклеилась к мальчику и не отходила от него ни на шаг, как бы он ни пытался Новиковой объяснить, что водить с ним дружбу очень плохо. И команда слишком остроумных и язвительных скоморохов не заставила себя ждать. Лену то тут, то там встречали мальчики и девочки. Они обзывали ее ужасными взрослыми словами, толкали, били исподтишка, а в итоге кто-то из маленьких чертенят подсыпал девочке что-то в еду. Да мало ли что? Тут и выдумывать не надо: это мог быть и комок простой земли, а мог быть и кусочек вещицы умершего от неизвестной болезни человека. В общем, слегла скоро Лена с ужасной лихорадкой, которую даже врач определить не смог. А через три дня умерла, высохнув, будто мумия.

Мальчик винил в ее смерти себя, и когда при встрече Митяй посмел сыронизировать на счет нелепой смерти Леночки, тогда-то Яр и подрался с сыном Воеводы первый раз, не потерпев презрительного отношения сверстника к светлой памяти подружки.

С тех пор за урода и мутанта Яра взялись с тройным усилием и не давали мальчику прохода, хотя с этим он и так давно смирился и старался не подвести лишний раз отца. А буквально вчера его подловил Митяй с пятью парнями постарше и принялись издеваться, не выпуская из импровизированного круга, всякий раз отталкивая Ярослава внутрь, повторяя раз за разом обидные прозвища и недетские ругательства. Потом Митяй обозвал его козлом, а остальные заблеяли, как стадо коз, отчего Яру стало почему-то так досадно, что он разозлился и оттолкнул стоящих на пути, а потом возвратился домой, уткнувшись в дальнем углу в собственные коленки. Он устал от злости, словно комок ядовитых змей заворочался внутри, нечто огромное и ужасное распирало теперь мальчика, и он боялся, что это зверь. Тот зверь, который частично уже вырвался наружу. Ведь роговые наросты неспроста росли на голове. Они были частью какого-то другого Яра, до поры до времени спрятанного, как и злость, глубоко внутри. Поэтому мальчик и ушел. Ведь если зверь вырвется на волю при людях, то будет катастрофа! И для мальчика, и для отца. А может и для остальных…

Яр упрямо сжал губы и, вытянув вперед руки, пошел вперед. Мальчику казалось, что он очутился в невероятном, несуществующем месте, где кругом лишь холодная чернота. Сколько Ярослав ни старался, сколько он ни напрягал зрение, но кроме тьмы – ничего. И ребенку невдомек, что в летние безлунные ночи, особенно когда тучи скрывают небо, всегда так. Только тьма вокруг, нарушаемая лишь звуками природы, но сегодня мир, казалось, погрузился в особенную тишину, потому что мальчик вообще ни черта не слышал. Ни воя серых падальщиков, ни тихого шелеста травы от охотящегося кошака, ни шума листвы. Словно вокруг и сама природа замерла, вслушиваясь, как малец куда-то крадется, будто жалеет его и своей тишиной призывает одуматься и вернуться к отцу.

Но дети не могут долго оставаться в темноте и одиночестве, как бы им этого ни хотелось. Прошло несколько длинных, прямо бесконечных минут, и Яр с ужасом понял, что заблудился в нигде.

«Нет такого места», – мелькнула грозная мысль, но внутри тот ужасный зверь вдруг весь сжался от страха, съежился от ужаса и попытался сбежать, оставляя Яра наедине с собой.

«Стой», – только и успел подумать Ярослав, а того неукротимого зверя и след простыл.

Тьма сомкнулась, обхватив холодом и сковав страхом. Безмерное нигде вдруг расширилось до размеров вселенной, и там, где раньше звезды или луна бежали по ночному небосклону, осталась лишь холодная темень неизвестного черного мира. Даже город куда-то растворился в пустоте пространства, и мальчик почувствовал, что падает, внезапно лишившись опоры и всего того, что удерживало в жизни. Непроницаемой черноты бездна разверзлась под ногами. Ничего не осталось. Совсем.

Только первобытный дикий страх выскочил откуда-то изнутри, заставляя мальчика в панике все сильнее размахивать руками в надежде хоть за что-то зацепиться. И он схватился руками за твердую поверхность и кое-как подтянулся. А потом Ярослав долго-долго сидел один в темноте на неимоверно маленьком клочке асфальта и боялся пошевелиться, иначе опять сорвется в бездну и вновь станет падать в безграничную неизвестность. Как упал и исчез его рюкзак. А в голове одна за одной бежали печальные мысли:

«Зачем я ушел от отца?»

«Зачем покинул Юрьев?»

«Почему все против меня?»

«Что я сделал всем этим людям и нелюдям?»

«За что?»

«Ну почему не дать мне просто уйти и исчезнуть?»

И, наверное, именно это мальчику и позволили сделать: исчезнуть. Всматриваясь вытаращенными глазами в непроницаемую черноту личного апокалипсиса, он думал о том, что сейчас исчезает для всего мира и для себя. Даже зверь, сидевший внутри с рождения, куда-то спрятался, если не ушел совсем. А весь мир канул в пропасть, и только маленький огрызок асфальта позволил Яру еще немного пожить. Не дал раствориться во мраке сразу же, зато подарил возможность подумать. Ярос немного успокоился, но ситуация от этого не стала лучше. Все то же бесконечное, беспросветное и беззвучное ничто.

Только теперь Ярослав почувствовал чье-то присутствие. Кто-то находился рядом и еле слышно дышал. Тут звук от шарканья ногой, там – тихое, злорадное сопенье. И в таком духе несколько длинных минут.

– Кто здесь? – пролепетал мальчик, стараясь обернуться на любой звук, чтобы всегда оказаться лицом к лицу с неведомым существом. – Что тебе надо?

В ответ некто засмеялся. Ехидненько так, звонко. Как обычно смеется Митяй! Яра тут же прошиб холодный пот: сейчас ему было страшней, чем когда падал в темноте. Все только хуже. Та же темнота, только к ней прибавился невидимый враг мальчика, сын Воеводы, Димка Панов! А от этого стало вдвойне неприятно, втройне неуютно, и впятеро возросло чувство отвращения к миру.

– Чего тебе от меня надо? А?! – закричал Яр что есть мочи. Звук его голоса в нигде разнесся далеко-далеко, потом вернулся несколько раз, превратившись в многоуровневое эхо, словно тьма была замкнута на самой себе, как очень маленькое и тесное помещение. – Когда же ты от меня отстанешь?!

– Никогда, – и вновь его гаденький желчный смех. Настолько неприятный, что Ярослав поежился – по коже побежали мурашки.

– Но почему? Что я тебе сделал? За что?

– А ты еще не понял? – смех прекратился, и Митяй как-то очень уж зло заговорил, ускоряясь с каждым словом, словно спеша сказать все фразы на одном дыхании, за раз. – Ты не понял еще, мут херов? Я от тебя неотделим! Как? Да никак! И чем больше, придурок, ты будешь прятаться в себе, тем ближе я буду. Я растворю тебя в себе, и тот монстр, что вылез из тебя только рогами, пока что, вылезет целиком. И представь, я с лицом этого монстра? Представил? Классное зрелище… Яр в виде мута с характером Митяя, – теперь враг рассмеялся и вовсе противно. – Я поглощу тебя, уродец! Ты разве не понимаешь? А? Чем больше ты будешь погружаться в себя, тем сильнее я – твой враг – буду вылезать из тебя, а ты, словно кокон, потеряешь, сбросишь свой облик и превратишься в чудовище. Под моим влиянием оно возьмет вверх! Не веришь? Да? – и вновь гаденький и подленький смех.

– Нет! Никогда! – от слов, что гулким эхом разбегались в стороны, а потом возвращались обратно и обрушивались на Яра, усиленные многократно, становилось дурно. – Никогда, слышишь?!

– Ты уверен? – злорадно захохотал враг.

И Ярославу стало так тошно, что он тоже закричал. В том-то и дело, что ни в чем он не был уверен. Ни в том, что зверь внутри не выберется в любой момент наружу, ни в том, что однажды Яр из смиренного и спокойного мальчика не превратится в того, кого так сильно ненавидел, – Митяя. А его зловещий, пугающий и несносный характер, как искорка, зажженная ненавистью к нему же, не охватит исподволь душу Яра, извращая светлые чувства мальчика и подменяя на псевдо.

Ярослав кричал и кричал, и чувствовал, как рядом не только смеется Митяй, но некий внутренний зверь ворочается, обходит вокруг, ищет слабые, уязвимые места, старается найти лазейку, с помощью которой проникнет и завладеет душой Яроса. А как же не хотелось стать уродом на самом деле! Подумать только, мальчик всю жизнь доказывал, что он хороший, он не урод какой-то, он, несмотря на рога, не мутант, а обычный человек, и вот финал: не стоило и пытаться, зверь, оказывается, ежесекундно ждал своего часа вырваться, и только Яр дал слабину, тот с радостью устремился наружу…

– Нет! Нет! Нет! – что есть мочи заорал Ярослав, как никогда желая вернуться к отцу, в крепкие родные объятия. – Папа! Папа! Спаси меня! По-жа-а-лу-у-йста! Я никогда не убегу больше! Па-па!..

И тут, словно разверзлись небеса и невероятное нигде открылось, гигантский луч сверху прорезал непроницаемую тьму, огненным пучком освещая все вокруг Ярослава. И мальчик успел увидеть, как в темноте, спасаясь от света, дымясь и воспламеняясь, скрываются две фигуры: одна маленькая и худенькая, другая же огромная и сгорбленная, с двумя огромными и загнутыми к спине рогами. А сверху, будто в окно, смотрит лицо отца. Он протягивает мальчику руки, а Ярослав тянется маленькими ладошками вверх, к свету…

Сын метался во сне, видно, его мучил кошмар. Неудивительно после стольких унижений. Уставший Карпов снял бушлат, кинул его на тумбочку, оттуда, зашелестев, упал бумажный кораблик. Сергей поднял его и разобрал, открывшееся послание повергло его если не в шок, то в большое недоумение. Надо же, а мужчина и не подозревал, что Яр способен на побег. Черт побери! Надо что-то делать!

Карпов заглянул под кровать и со вздохом вытянул оттуда маленький рюкзачок, открыл и удивился: вот же мелкий постреленок! Уже и к походу успел приготовиться! Но только сбежать не успел, видимо, сына сморил сон. Только этого Сергею сейчас и не хватало…

В это время ребенок сильнее заметался на кровати, а на его лбу более явственно выступил пот. И Яр зашептал:

– Нет! Нет! Нет! Папа! Папа! Спаси меня!..

Сергей присел рядом и затряс мальчика, не желая, чтобы кошмар нанес травму ребенку. Яр проснулся, и хлопая сонными глазами, из которых текли слезы. Он крепко прижался к мужчине дрожащим телом и еле слышно прошептал:

– Я больше никогда не уйду! Никогда тебя не брошу! Па, ты все светлое, что у меня есть!

– И ты, – мужчина погладил сына по спине, – вместе с матерью, самые яркие лучики в моей жизни.

– Но ее больше нет.

– Нет, она есть. Вот здесь, – он показал на свою грудь, – у меня, и вот здесь, – Сергей приложил ладонь к груди мальчика, – у тебя! Она наш маячок, который никогда не угаснет. Тебе это понятно?

– Да, пап, и ты… Ты тоже!

Занавеска, разделявшая комнату на две, резко отъехала в сторону. В слабом свете лампы из-за тряпья высунулось заспанное и мятое лицо соседа – старичка Тимофея Ивановича. Он, сощурившись и протирая глаза, проговорил сонным голосом:

– Эка у вас тут идиллия семейная! А можно я это… К вам? Тоже обниматься хочу!

Отец с сыном рассмеялись и запустили в деда подушкой.

– Спи уж, дурачок старый!..

Константин Бенев

Эпилог

Темнота. Она такая густая, что не видно пальцев на вытянутой руке. И совсем не имеет значения, что глаза давно привыкли к мраку: для того чтобы видеть, нужно хоть чуть-чуть света, хоть крохотный лучик. А тут его нет.

Плюх! Это очередная капля оторвалась от потолка, разрезала черноту напополам и звучно хлопнулась в небольшую лужицу на полу. Вслед за этим послышался скрип, словно что-то сдвинулось с места, потом еще… и еще… И вот темнота расступилась…

Бетонные стены, повалившийся на бок шкаф, свисающие со стен лохмотья обоев, стол. За столом – человек, с остервенением вращающий ручку динамо. Лампа, наконец-то, ожила окончательно.

Мужчина откинулся, вздохнул с облегчением.

– Жив еще…

Да, жив. Пока жив. Из последних сил. Но жив!!

Вот уже несколько дней как не стало Горшнева. Вдвоем они еще как-то поддерживали друг друга, подбадривали: помощь придет, обязательно придет! Теперь все одному. И вода, и последний сухарь. И надежда. И страх. Липкий, мерзкий ужас. А вдруг нет?.. И сердце заходилось в бешеном ритме, а воздуха не хватало.

Потом приступ проходил, уступая место злости: не дождетесь, он еще поживет! Может, эта злость и заставляла его сопротивляться сумасшествию?

Вот и сейчас…

– Нет! Прочь! Убирайся!!!

Мужчина взмахнул свободной рукой, отгоняя невидимку…

* * *

– Здравствуй, Беркут! – начстанции Баженов вышел из-за стола, протянул руку для приветствия. – Очень кстати вы у нас появились, видать не зря вас ангелами кличут.

– Здравствуй, Семеныч, – Беркут пожал протянутую руку. – А кто же, если не мы? Докладывай, что тут у вас произошло. Серьезное что?

– Серьезней некуда…

Баженов открыл дверцу шкафчика, достал стаканы и бутылку.

– Ты присаживайся, давай, в ногах правды нет. Предупреждаю, у меня тут с закуской проблемы, вот если только «невским шоколадом».

Вслед за бутылкой на столе оказалась тарелка с коричневатой субстанцией. Грибной шоколад.

– Мягко ты стелешь, Семеныч, видать действительно худо у вас…

– Ты выпей, коньяк хороший, не бодяга. А потом и поговорим.

Пьянящий аромат заполнил комнату… От такого захочешь – не откажешься. Беркут выпил свою порцию маленькими глотками, смакуя напиток, прислушиваясь к ощущениям: вот спиртное провалилось в желудок, оставив во рту давно забытый привкус винограда, вот тепло разлилось по всему телу, вот слегка ударило в голову…

После многодневной вылазки это было самым что ни на есть лучшим средством восстановления…

– К делу.

Баженов развернул на столе старую, видавшую виды карту питерского метро.

– Смотри. С кордонов донесли: с Югры нечисть прет. Именно прет, такого еще не было. Что там с ними произошло – одному бесу ведомо, но теперь это серьезная сила. И движутся они прямиком на нас.

Начальник замолчал, словно обдумывая что-то. Беркут тоже молчал: не ему решать, Баженов в обстановке ориентируется лучше, и наверняка придумал для этой своры специальную кару. А им, Ангелам, ее исполнять…

Словно прочитав его мысли, тот продолжил.

– Ты пойми, есть у нас время для эвакуации, нет ли – этого никто не знает. А рисковать колонией я не имею права. Ставить заградпосты – пустая затея, сметут всех, не остановишь. Остается лишь одно. Смотри, – Баженов указал на карте район за пределами Большого Метро. – Эта карта – раритет. Местная реликвия. Еще до Великой Отечественной выпущена. Вот тут, – Баженов еще раз ткнул пальцем в карту, – заброшенная ветка, которая ведет на Лебяжье. Строили ее с тем условием, чтобы к войне подготовиться получше. Участок этот местами разрушен, но пользу принести еще сможет. Задача твоему отряду – заставить эту гадину завернуть туда, а там пусть несется хоть до самого Ломоносова. Но, – Баженов выдержал паузу. – Есть одно большое «Но». Если у вас не получится, то придется рвануть туннель вот в этом месте, – он опять ткнул пальцем в карту, – тут есть место, где можно укрыться. Вся эта орава свернет на Лебяжье, ей деваться будет некуда, ну а вам… Вам придется подождать, пока мы до вас докопаемся. Сможешь?

Баженов внимательно посмотрел на Беркута. Тот отметил про себя, что глаз начстанции дергается – верный признак волнения.

– Семеныч, ты же знаешь: Ангелы идут туда, куда простым смертным путь заказан. Когда выступать?

Баженов разлил по стаканам остатки.

– Вчера…

* * *

Вчера. А вот сколько на самом деле прошло времени? Неделя? Две? Беркут сбился со счета…

Вначале все было вроде хорошо… Отряд разделился на две группы по три человека. Первая тройка должна была принять удар на себя и заставить заразу поменять направление, потом присоединиться к остальным и замуровать вход окончательно. И им удалось это. Почти…

Скорее всего, где-то был схрон с боеприпасами, старыми, еще с той войны… Ребята так и остались навсегда держать оборону. Вечная им память.

Беркут и двое бойцов укрылись, сумели. Карта не обманула. Эх, Баженов, что ж ты схрон-то не нашел?..

Но туннель запечатан, гарантированно, свора ушла в сторону. И они успели-таки спрятаться, карта не обманула. Это ли не везение?

Беркут усмехнулся. Везение…

Ромка Куликов ушел первым, его задело взрывом, никаких шансов… Он так и не пришел в сознание. Остались он и Горшнев… И тишина. Оглохшие после взрыва, они были похожими на рыб на песке, что жадно хватают ртами воздух. А она, как паутина, обволокла все вокруг. Они с Мишкой пробовали перекричать ее, но становилось еще хуже: отсутствие звуков сводило с ума, тишина после крика вызывала ужас. И еще нужно было экономить свет. Они сообразили это слишком поздно. Как и то, что есть подзарядки… Чертова контузия! А Мишка, гроза всей нечисти, оказывается, боялся темноты. Не той, что являлась их постоянным спутником в бесконечных туннелях метро, нет. Он боялся темноты, которая накрывает тебя, как пледом. Окунает в ужас, не давая опомниться: минута, другая – и ты начинаешь искать какой-нибудь выступ, поручень, и, не находя его, впадаешь в панику. Мишка, Мишка… Горшнева накрыла волна ужаса, когда Беркут в очередной раз пошел проверить завал, прослушать тишину. Вступив в бой с невидимым противником, Мишка проиграл: пуля срикошетила от стального шкафа…

Теперь его очередь – он знает, чувствует – страх убьет и его. Смешно. Он, Беркут, не знающий страха, Ангел, не раз спасавший других от ужасов нового мира! Но, видать, пришло время платить по счетам, время реванша для того, что он с такой яростью уничтожал. Все чаще приступы паники, все реже просветы в сознании… Еще немного, и сердце не выдержит. Или не выдержит рассудок. И неизвестно, что хуже.

Свет всполохами забегал по помещению. Лампа разряжалась.

– Сейчас… Сейчас, родимая, – Беркут вновь начал жать на ручку подзарядки.

Только не остаться вновь в темноте, только не остаться без света! Иначе все, каюк… Иначе опять будут эти видения. Умом он понимает – это просто игра воображения, сенсорный голод (о! даже определение вспомнил!)… Но стоит лишь остаться в темноте, и здравый смысл позорно сбегает с поля боя. Безумие побеждает. А пока ему удается сдерживать натиск, надо закончить одно очень важное дело. Очень важное!..

Когда лампа вновь стала давать достаточно света, Беркут расстегнул куртку и, порывшись во внутреннем кармане, достал сверток, бережно развернул его. Светловолосая девушка улыбалась и подмигивала ему с фотографии…

– Ну здравствуй…

Он хорошо помнил тот солнечный день в пригороде Киева. Лето. Было очень жарко. Они с семьей отправились на экскурсию. Соломенные крыши домиков и золотящаяся пшеница добавляли жара в и без того раскаленную донельзя атмосферу. Солнце, казалось, было вездесущим, и ему никак не удавалось поймать жену в объектив так, чтоб оно не мешало ему.

– Оля, ну стой же ты на месте! – он пытался быть требовательным, хотя на самом деле ему доставляло огромное удовольствие наблюдать за тем, как она строит рожицы. – И прекрати щуриться!

– Слушай, Беркут! Я сейчас вообще раздеваться начну перед объективом! Ты решил из жены себе гриль на вечер приготовить?!

Какое чудо, что эта фотография сохранилась. В какой-то момент ему показалось, что он опять там, в солнечном и жарком Киеве, что сейчас вдруг появится Ольга, а вслед за ней дочка. Такими, какие они были тогда, четверть века назад…

Капля воды вновь сорвалась с потолка и оборвала видение… Ну вот, еще час прожит. Беркут заметил: капля падала раз в час. Редко. Но какая-никакая стабильность. И вот уж от чего-чего, а от жажды он не умрет. Беркут хрипло рассмеялся, но потом зашелся в натужном кашле. И тут же испугался, настолько инородными, чужими были тут и смех и кашель.

Пожалуй, пора. Пока еще есть силы, пока в трезвой памяти и своем уме.

Бумага и карандаш всегда были при нем.

– Напишу-ка я тебе письмо, жена. Если Семеныч сдержит слово, то помощь придет. И тогда все будет хорошо. А не успеет… Тогда будет тебе это последним приветом.

Ну вот почему именно сейчас? Почему именно так? Чем, какими своими грехами заслужил он ТАКУЮ смерть? Пережить всех… Знать, что не сможет существовать с этим грузом, не сможет смотреть в глаза их родным? Каково это, а?..

– Простите меня. Если сможете.

* * *

Здравствуй, родная моя!

Ничего, что я иногда буду писать не в ту степь? Я не часто говорил тебе ласковые слова, теперь вот хочется наверстать. Тут очень темно и холодно, а еще очень тихо. Помнишь, мы мечтали с тобой, чтобы было темно, тихо и никто не беспокоил? Оказывается, это не так уж и хорошо, так что, не жалей. Сейчас мне больше всего хочется попасть домой, знай, я всегда скучал по тебе и дому. Ты обижалась, когда я уходил надолго, я знаю, хоть ты и не говорила. Но я не мог иначе, и очень благодарен тебе за то, что ты понимала это. За то, что не упрекнула ни разу, за то, что терпела, верила и ждала. Бог, хоть и послал мне испытания в конце жизни, но был милостив: он подарил мне тебя. Помнишь, как мы с тобой сидели долго-долго, прислонившись спинами, и молчали. Да слова и не нужны были. Тебе нужно было домой и мне, но мы не могли оторваться друг от друга. Отдал бы сейчас все за то, чтобы повторить это. Смешно, у меня сейчас и нечего отдавать. Жизнь уходит, а душа принадлежит Богу. А еще ты говорила, что голод постоянно напоминает тебе, что жива. Я хочу, чтоб ты знала: о том, что я жив, напоминаешь мне ты. Постоянно, каждое мгновение.

Чмокни за меня Аленку, передай, что люблю и верю – все еще будет у нее хорошо. И вообще, не унывайте. И верьте в чудеса, они, правда, случаются. Мне ли это не знать, командиру отряда Ангелов… Только, отряда больше нет. Наверное, он понадобился Богу для других дел. Но все равно, если вам понадобится помощь, – просто подумайте обо мне, и я приду!

Ну все. Пора прощаться… Целую. Люблю.

Р.S. А помнишь нашу любимую?

Ты у меня одна.

Словно в ночи луна.

Словно в году весна.

Словно в степи сосна…

Беркут сложил письмо, подложил его под лампу. Ну вот… Теперь еще черкнуть пару строк Баженову, и ждать…

* * *

Тишину туннеля нарушил звук падающей породы. Шум усиливался с каждой минутой.

– Дошли! Дошли, Семеныч! Ребята, вы тут? Жи… вы…?

Татьяна Живова

Киндер, кюхе, кирхе

– Ты, девка, совсем с катушек слетела? Куда тебе в сталкеры, да еще и на вылазку, к великанам? Пропадешь ни за понюшку сухого мха! А ну не дури и марш домой! И батьке своему от меня передай, чтобы взгрел тебя как следует!..

…Ага! Сейчас! Бегу и тапочки теряю! Как наверху по развалинам в рабочей бригаде шариться – так будьте-нате, давай, Малечка (меня Амалией зовут… родители вот выпендрились), собирайся!.. А как на настоящее дело – так сразу «глупая-девка-куда-лезешь» и прочее «киндер, кюхе, кирхе».

Я ни разу не феминистка, но иногда просто зла на них не хватает!

Да я ж не по дури лезу… то есть, нет, по дури тоже, но суть-то не в этом. А в том, что Борька Лохматый – наш самый удачливый сталкер – как-то имел неосторожность втянуть меня в спор (что уже само по себе было неосмотрительно с его стороны: спорить со мной – затея заведомо опасная, ибо я без боя не сдаюсь). И имел неосторожность в запале брякнуть:

– Вот если бы ты не побоялась слазить туда, где живут великаны, и добыть там какую-нибудь полезную шнягу, – я бы тебя тут же в жены взял!

…Услышать такое от красавчика, везунчика и идейного холостяка Лохматого, по которому вздыхали все без исключения незамужние девчонки нашей линии (да и не только незамужние… да и не только нашей…), стоило того, чтобы запинать куда подальше здравый смысл и инстинкт самосохранения и…

В общем, когда я с некоторой долей ужаса осознала тот факт, что вот буквально только что приняла его вызов, было уже, как говорят наши старожилы, поздно пить боржоми: свидетелями пари была чуть ли не вся их сталкерская команда, пара бойцов из охранного отряда и еще сколько-то там гражданских.

Эх, ну вот что эти мужики с нами, бабами, делают?.. И я тоже хороша: ведь ни разу не блондинка, а вот угораздило… Естественно, я знаю, что в местах обитания великанов опасно! Не настолько же я и дура!

Короче говоря, теперь моя задача-фикс – выполнить свою часть заключенного по горячке пари. То есть, сходить на вылазку в пещеры великанов и что-нибудь оттуда притащить. И тогда Лохматый – мой! Здравствуй, устроенная личная и семейная жизнь, рыдайте и завидуйте, все бабы нашей линии!

Легко говорить и строить планы. А попробуй сделай! Бурьяныч, наш сталкеро-начальник, как узнал, что я – белая и пушистая… ну… почти – к великанам на вылазку собираюсь, так орал… я думала, у него усы отвалятся. «Глупая девка», «головой думать надо, а не тем, чем ты обычно думаешь», «киндер, кюхе, кирхе», бла-бла-бла…

Он прав – головой думать надо было. Но какой смысл теперь сожалеть – если я слово дала, да еще – при свидетелях? Это вам не хухры-мухры!

Борьке от командира влетело тоже. И, кажется, еще больше, чем мне. После этого он пару дней меня вообще игнорировал, да и сейчас почти не смотрит. Походу, сильно пожалел о своем пари.

Ну уж нет, дорогуша, это теперь наши с тобой общие проблемы! Не надо было брякать при всем честном народе всяких скоропалительных обещаний! А что касается меня – то я без боя не сдамся, так и знай!

Тем более, что верность слову в нашей общине ценилась, пожалуй, еще выше, чем личная отвага и доблесть.

К великанам? Да не вопрос! Вы мне только не мешайте и… отвяжитесь, наконец, от меня со своим «киндер, кюхе, кирхе»! Нет, я ни разу не против – даже за! Можно сказать – сплю и вижу. Но… Не время сейчас для этого! Не время!

…Я уже говорила, что я дура? Только намекала?.. Да однофигственно! Так вот. Я – не дура. Я – ТРИЖДЫ дура!!!

Все, все складывалось замечательно! Мне удалось проникнуть незамеченной на территорию великанских логовищ-пещер, удалось не встретить на своем пути ни их, ни еще каких-нибудь других страшных монстров, удалось подобраться так близко, что до меня долетали их голоса и запахи их жилищ…

Посмотреть на то, как живут великаны, было, конечно, любопытно. Женщина я или где, в конце концов? Но я помнила, что великаны – самые опасные монстры из всех, что водились в наших краях. От остальных хоть можно было убежать или спрятаться. А эти весьма умело и метко швырялись всем, что попадалось под загребущую лапу. На моей памяти так в разное время погибли несколько наших рабочих и один сталкер. Страшная смерть – быть раздавленным огромным бетонным обломком или забитым железной арматурой до состояния кровавого желе!

А еще у нас ходили жуткие слухи, что великаны некоторых своих пленников (тех, кто сумел выжить при поимке) держат в железных клетках, откармливают, а потом… пожирают! По нашей линии таких ужастиков – тьфу-тьфу-тьфу – до сих пор не случалось, но ведь откуда-то же эти слухи появились? Или это такие специальные страшилки для не в меру борзых дурочек типа меня? Чтоб не лезли, куда не надо?

Вот насчет «куда не надо» – это в самую точку.

Не успела я подползти поближе к той пещере, откуда доносился одуряюще вкусный запах чего-то съестного, как что-то свистнуло в воздухе, голова взорвалась оглушительной болью, и я провалилась в темноту, в которой не было ничего…

…Очнулась я в какой-то непонятной квадратной яме с высокими стенами. Голова гудит, словно в ней слоны (это звери такие. Если верить старожилам – водились когда-то в местном зоопарке) танцульки устроили, а чуть притронешься… ой, нет, лучше не притрагиваться! Подо мной – что-то мягкое, податливое… Я повела вокруг себя взглядом.

Мама!!! Ой, мама-мамочка-мамуля, забери меня отсюда, я больше не буду!!!..

Я ЛЕЖАЛА НА ТРУПАХ!

Осознание этого факта было настолько ошеломительно-ярким, что я как ужаленная подскочила там же, где и лежала (в голове тут же радостно кувыркнулся один из слонов-танцоров…), и истошно завизжала не своим голосом!

– Даааайооооптвоооооюююжееемаааать!!! – прогрохотало откуда-то из невообразимой дали и высоты.

Великаны разговаривать умели. Но поскольку они были огромными и неповоротливыми, речь их была подобна малоразборчивому низкому и тягучему реву без вычленения отдельных слов. Мне как-то приводили сравнение с какой-то там пластинкой, проигранной на более низком количестве оборотов… правда, в суть тех описаниий я, рожденная после Большого Трындеца, врубиться так и не смогла. Но вот именно сейчас поняла, что изобразить великаний рев у рассказчика тогда получилось весьма талантливо!

Небо надо мной потемнело, в яму всунулась огромная лапища и, не успела я снова взвизгнуть, сгребла меня поперек тела и потащила куда-то вверх. Я почувствовала, как жалобно хрустнули мои ребра.

Надо было как-то сопротивляться, но от страха я впала в такой ступор, что даже собственное имя запамятовала.

Лапища повертела меня так-сяк (голова – и без того неадекватная – тут же закружилась, в глазах потемнело), а потом что-то лязгнуло, меня куда-то швырнуло, я кувырком прокатилась по какой-то ровной холодной поверхности, врезалась во что-то живое и… Снова отрубилась.

Очередной приход в себя, слава богу, не сопровождался никакими душераздирающими зрелищами. Я просто почувствовала рядом с собой кого-то. Ощутила прохладную воду, стекающую с головы на шею, и холод в районе ушиба. Сразу стало как-то легче.

– Ну вот, очнулась, – сказал кто-то надо мной. – Пить хочешь?

– Хочу, – отозвалась я, не открывая глаз. – А ты кто? Как тебя зовут?

– Э… не знаю… не помню…

Я, наконец, сумела разлепить веки. Надо мной сидел большой (примерно две меня) и довольно плотный, я бы даже сказала, толстый парень и с любопытством меня рассматривал.

– Чего-то ты какая-то мелкая… – поделился он итогом своих наблюдений. – Не кормят тебя, что ли?

– Ну да, куда уж нам до некоторых… – как-то машинально огрызнулась я. Мне сейчас не было дела до этого чужого парня. Меня больше занимала обстановка, в которой я оказалась.

Это была железная клетка с решетчатым потолком и железным же полом.

Мне сразу же вспомнились трупы в яме, слухи, ходившие по нашей линии… И сразу стало как-то очень не по себе! Куда я попала?..

– Здесь великаны готовят еду, – любезно отозвался чужак. По-видимому, последний вопрос был отчетливо написан у меня на физиономии. – Чувствуешь, как вкусно пахнет?

Он потянул носом. Я последовала его примеру… и вдруг уловила, помимо действительно вкусных запахов еды, еще какие-то. Другие… Странные. Настораживающие.

– Ты ничего не чувствуешь? – спросила я Толстяка (так я решила его пока называть). – Тут еще чем-то пахнет… кроме еды…

– А что я должен чувствовать? – удивился он. – Мясо жарится, лук, грибы…

Мясо!!! Жарится!!! Трупы в яме, железная клетка и те жуткие слухи!!!..

Я похолодела. Как бы мне хотелось ошибиться, но, кажется, мне вскоре доведется на своей шкуре проверить правдивость слухов про то, что великаны жрут своих пленников. Причем «на своей шкуре» – это в самом что ни на есть прямом смысле!!!

«Мама… ой, мамочка ро́дная, что же мне делать?..»

Я подползла к решетке и попробовала прутья на прочность. Бесполезно. Не вырваться. Даже не пролезешь между – так плотно наварены! Ой, я вли-и-ипла!!!..

«Жениха хотела – вот и залетела, ла-ла-ла…» – навязчиво закрутилось в голове некогда услышанное на одной станции. Ох, правда, уж ТАК залетела, что дальше некуда!.. Ну, Лохматый, берегись: если только вырвусь отсюда, найду и лично кастрирую тебя, паскуду, чтобы больше не сбивал с панталыку наивных девушек своими обещаниями!!!

Вот только один вопрос: как отсюда вырваться? Клетка же! Да еще и запертая!

Я все же исследовала запор дверцы. И сразу же поняла, что фиг вам, дражайшая Амалия Денисовна! Как говорится, «поздняк метаЦЦа»!

Ну уж нет! Я без боя не сдамся!!! Должен ведь быть какой-то выход, думай, голова, думай, хватит болеть и охать!..

Все это время Толстяк спокойно сидел в углу и с удивлением созерцал мои метания по клетке.

– Чего ты носишься, как ненормальная? – наконец недовольно проворчал он. – В глазах уже рябит! Вон, миску с водой перевернула…

Я резко затормозила и уставилась в его безмятежные глуповатые глаза. Похоже, до парниши еще не доперла вся пятая точка нашего положения!

– Ты что, идиот? – взвинчено прошипела я. – Не понял еще? Я слышала, что великаны держат пленников в клетках и откармливают! А потом жрут! Я сюда попала после того, как меня ударили по голове! И очнулась в яме! С трупами! Понимаешь? ТРУ-ПА-МИ! И эта яма – где-то здесь! И…

– Ну ты фантазерка! – хмыкнул он. – Трупы, скажешь тоже! Великаны, конечно, те еще монстры, но поверь, с ними можно нормально жить бок-о-бок. И они вполне себе мирные. Вот я раньше жил у них, там было много наших. Нас хорошо кормили, о нас заботились…

– А сюда тебя зачем притащили? – вкрадчиво осведомилась я. Похоже, мне крайне не повезло, и судьба свела меня с явным дебилом!

Он запнулся. Пожал плечами.

– Ну… не знаю… наверно, чтобы угостить чем-то…

Точно дебил! Или, может, его, как и меня, однажды тоже по головке приложили – да так, что он вообще разум потерял?.. А что? Если он даже имени своего не помнит…

– Угостить… – во мне начала закипать ярость. – Ага… Угостить…

Случайно, краем глаза я выхватила из происходящего за пределами клетки нечто такое, что мне, несмотря на всю мою психическую закаленность, едва не стало худо. Но эта же картина невольно стала последним моим аргументом в споре с этим недоумком.

– Смотри, Толстяк! – взвизгнула я, хватая его за шкирятник и подтаскивая к решетке (и как только сил хватило сдвинуть с места эдакую тушу?). – Смотри внимательно! Как тебе ЭТО? А?!.. Угостить, говоришь?!..

На наших глазах огромный пузатый великан запустил лапу в какой-то ящик и извлек оттуда… безжизненно свисающее тело. За ним – второе, третье… тут-то до меня и дошло, что это была за странная квадратная яма, в которой я очнулась в первый раз! Великан небрежно кинул добытое на широкую доску, схватил огромный сверкающий нож и… начал сноровисто свежевать и разделывать сперва один труп… затем другой… Брызнуло алым, в воздухе отчетливо и резко запахло…

Только теперь я поняла, чем же еще пахло в этой пещере, помимо еды!

Пахло кровью. Смертью пахло! Смертью!..

Позади раздались приглушенные булькающие звуки. Я обернулась. Толстяк сидел, неловко привалившись боком к решетке. Его тошнило.

– Понял, придурок? – жестко и безжалостно спросила я. – Мы – следующие!

Он скорчился, обхватил голову трясущимися пальцами и тоненько заскулил, раскачиваясь из стороны в сторону.

…Ох, как же мне хотелось последовать его примеру! Но нельзя было! Нельзя!!!

Вырваться, во что бы то ни стало нам нужно отсюда вырваться! Должен быть выход, думай, Амалия, ведь ты же сталкер!!! Ну… почти сталкер, вернешься домой – станешь им… если захочешь… Только вернись, милая, только не раскисай!!!.. Боже-боженька, помоги мне, и я клянусь, что больше ни за что не стану заключать пари с красивыми сталкерами и лазить в опасные места, а выйду замуж, стану хорошей женой и примерной хозяйкой-домоседкой… детишек нарожаю… киндер, кюхе, кирхе…

Великан с окровавленным ножом что-то проревел, обращаясь к кому-то невидимому… только тут я заметила еще один вход, наверно, в другую пещеру. Оттуда долетел ответный рев. И вот живодер… направился в сторону нашей клетки.

…Неужели… конец?.. Боженька, миленький, ну я прошу тебя… Хоть немножечко помоги, а дальше я сама…

Лязгнул запор, дверца распахнулась, и в клетку просунулась заляпанная кровью волосатая лапища.

Кого… первого?..

…Все случилось как-то сразу и внезапно. Меня вдруг словно что-то подбросило, и я с душераздирающим визгом:

– Толстяк, БЕГИ-И-И-И!!! – подпрыгнула, вцепилась в эту отвратительную, пахнущую чужой кровью и смертью лапу и изо всех сил вонзила в нее зубы!

Кусаться я, что ни говори, умела виртуозно. Несколько чересчур ретивых до женского пола индивидуумов уже испытали это на себе.

– Ааааайййймляяяяяятьсуууукаааааа!!! – раздался надо мной оглушительный рев, переходящий в визг. Я даже не знала, что великаны умеют ТАК визжать!..

…Господи, только бы у Толстяка хватило ума…

Великан выдернул лапу из клетки и бешено затряс ею, пытаясь меня стряхнуть, но я только усилила хватку. Получай, гад! За нас с Толстяком! За всех тех, кого вы, сволочи, убили и сожрали! За те трупы в ящике!..

…Краем глаза я с облегчением увидела, как Толстяк поспешно перевалился через порог открытой клетки, неловко плюхнулся на пол и… нервно заметался по пещере.

Впору было, как говорят наши старожилы, убиться фейспалмом – но чем я тогда держаться буду?

– Беги, придурок!!! – хотела снова крикнуть я ему, но сквозь зубы получился только нечленораздельный визг.

В этот момент великан тряхнул ручищей особенно сильно, я не удержалась и полетела куда-то в сторону.

«…только бы ничего себе не сломать…» – мелькнула запоздалая мысль. Блин, да какое там «сломать», меня же сейчас просто размажет обо что-нибудь…

Но добрый боженька, которого я так просила о помощи, продолжал заботиться о своем непутевом создании. Приземлилась я довольно удачно – на кучу какого-то тряпья в углу возле выхода. Почти тут же рядом оказался Толстяк. Вид у него был ошалелый, глаза круглые и, похоже, от страха он ничего вокруг себя не видел.

– С**БЫВАЕМ!!! – заорала я, хватая его за шкирятник и безжалостно подгоняя пинками к выходу, – Бегом-бегом-бегом!!! Шевелись, придурок!!!

То ли мои пинки и матерные (ну уж простите, тут уже было как-то не до выбора более пристойных для незамужней барышни выражений!) вопли возымели действо, то ли закончилась мера отпущенного ему страха, но Толстяк вдруг повел вокруг себя вполне осмысленным взглядом, охнул и припустил прочь чуть ли не быстрее меня.

– НЕТУДАБЛЯ!!! – рявкнула я, обгоняя его и толкая боком в нужном направлении. – За мной!!!

И, отчаянно петляя между ногами других, сбежавшихся на крики, великанов, кинулась прочь к лазу, через который я сюда проникла. Толстяк пушечным ядром рванул за мной.

– Чееертооовааакрыыыыысаааааааа!!! – гулким тягучим басом ревел нам вслед толстопузый великан, размахивая своим жутким ножом. Кажется, он даже пытался нас догнать, но у него ничего не вышло: мы оказались гораздо проворнее. – Нууупоооогооодииипооопааадееешьсяяятыыыымнеееснооооваааа!..

…Да, я – крыса! Обыкновенная серая крыса, которых тут, в катакомбах московского метро – миллионы! Не то, что вас, великанов – людей то есть, – жалкая горсточка! И нас не только больше – мы еще и стократ умнее, хитрее и проворнее вас! Доказательство тому – это то, что я сейчас не сижу в клетке, ожидая неминуемой и мучительной гибели на разделочной доске мясника, а со всех ног удираю по туннелю туда, куда вам, людям, нет и никогда не будет доступа! И, между прочим, удираю с добычей – с тем, что (вернее – кого!) мне удалось увести прямо у вас, раззявы, из-под носа!

Нет, ну как все удачно сложилось! Я не только живая осталась и ушла с добычей (и еще с какой добычей!). Я сдержала свое слово, выиграла спор, да еще и спасла жизнь такому же, как и я, крысу (хоть и феерическому придурку не от мира сего!)! Круто, правда? Ай да Амалечка, ай да молодчинка!!!

Ну а теперь, с чистой совестью и чувством выполненного долга, можно и «киндер, кюхе, кирхе» – как я и обещала доброму боженьке! И вот фиг теперь Лохматый у меня отвертится! Никто его, как говорится, за язык не тянул. Не умеешь в нужный момент сдержаться и промолчать – ну так теперь расхлебывай последствия собственной глупости и хвастливости! А что касается меня – то я и тут без боя не сдамся! И, кстати, молчать – в отличие от этого, как говорят старожилы, няшки Лохматого, – я умею очень даже хорошо! Хоть и считаюсь в родной общине редкостной блондинкой на всю голову.

Поэтому, к примеру, о том, как в паре моментов своего ниипического приключения я с перепугу, простите за такую интимную подробность, чуть лужу под себя не напустила (ай, да чего там «чуть»… вру ведь… не «чуть»… ОЙВСЕ!!!) – я, конечно же, умолчу. Хотя, в принципе, могла бы и признаться – вот как сейчас. Я – девочка, мне простительно ТАК бояться!

Но я стопудово уверена, что, к примеру, наш героический Лохматый – случись вдруг с ним подобный неловкий конфуз – наоборот, молчал о нем в тряпочку. И это с его-то феерической болтливостью и любовью к расписыванию собственных подвигов во всех подробностях!

Потому что какой же нормальный, уважающий себя и свою репутацию, крутой (хи-хи-хи, пи-пи-пи!) сталкер – пусть даже и крысиный! – станет в ТАКОМ признаваться?

Это ж, чего доброго, и весь его пресловутый ореол крутости в один миг улетучится!

Крысе (хи-хи-хи, пи-пи-пи!) под хвост!

Андрей Гребенщиков

По ту сторону янтаря

Дыхание – сбивчивое, неровное. Воздуха не хватает – вдыхаю дикую смесь кислорода и углекислого газа и захожусь в мучительном, не приносящем облегчения кашле.

Осторожный вдох – легкие наполняются – в них газ – смерть пополам с жизнью. И жизнь с каждой минутой уходит, проигрывая все сильней… Тяжелый, порывистый выдох – прочь, яд, прочь! Секунды облегчения.

Пытаюсь не дышать. Превратиться в столетнее мудрое дерево, миллионами листьев перемалывающее углекислоту в благословенный чистый кислород. Смеюсь и задыхаюсь смехом. Не думать о воздухе – смотрю на фосфоресцирующие стрелки часов – половина второго. Не знаю, ночи или дня, – абстрактное, больше никому не нужное время… сколько его осталось до конца, когда собственное дыхание убьет меня? Час или два, оно ускользает сквозь пальцы – песчинки тают на горячих руках.

* * *

Краска неопределенного, давно утраченного цвета полопалась во многих местах и обнажила изъеденный ржавчиной, изуродованный металл. Подслеповатый фонарь безжалостно высвечивает язвы и проплешины на некогда солидной двери. Слабый лучик, направляемый неровной, подрагивающей рукой будто вылизывает бесчисленные раны несчастного, измученного временем железа – я пристально высматриваю каждую прожилку, каждую – мельчайшую царапинку… и почему-то неизменно представляю поверхность Марса, испещренногоую таинственными и величественными каналами. И чувствую себя отважным исследователем, покорителем неизведанного, первооткрывателем чужих забытых тайн…

Минута сменяется минутой, часовая стрелка укоризненно приближается к новой отметке. Отдающий последние силы фонарик готовится к неизбежному – тусклая желтая лампочка затухает и дрожит, включаясь на все более короткие промежутки ускользающего времени.

Пора… тающий на глазах заряд аккумулятора приговаривает к действию, обрекает меня…

Пульсирующий липкий страх сдавливает сердце и берет за горло стальной хваткой. Трудно дышать, едкие капельки пота заливают слезящиеся глаза… Дверь – грань между прошлым, настоящим и будущим. Черта, невидимая, но осязаемая граница. Сейчас и здесь, с этой стороны двери – Настоящее: давно заброшенное бомбоубежище, со сломанной системой вентиляции, без электричества, запасов воды и пищи. Такое Настоящее существует, пока мерцает старый крошечный фонарик, пока скудные остатки кислорода еще могут наполнить сжавшиеся легкие. Убежище даровало жизнь – очень-очень короткую, длиною всего в три дня, а теперь готово забрать одолженное, поглотить в своих недрах…

За дверью – пока она заперта – Прошлое, каким мы его помним… Свет солнца и сияние луны, шелест ветра и шум дождя… и жизнь… такая разная: наполненная грустью и отчаянием, надеждами и любовью, слезами и детским ангельским смехом. Я слышу, как смеются два ребенка – совсем крошечная девочка и ее старший братик – трехлетний улыбчивый карапуз. Два голоса – настолько разные, настолько родные. Не вижу их лиц, только смех, беззаботный и живой… Нет! Думать о другом! Думать о другом!!!

Вспомни о красоте – в голове возникают картины вечного, непрекращающегося движения, калейдоскоп «обычных чудес»: юная сочная зелень весны сменяется зрелым, богатым летом; безумное разноцветье осени превращается в холодное величие безбрежной зимы. Щедрые снегопады истончаются до озорных весенних дождиков, обильно увлажняющих плодородную летнюю почву, затем вновь приходит черед мрачных, злых ливней, когда уставшая резвиться вода вмерзает в стылую осеннюю землю. И первая долгожданная снежинка, предвещающая наступление ледяной королевы… Цикл бытия, гармония мира. Изменчивая, многоликая красота затейницы природы. Что я увижу за порогом…

Мне страшно и больно… я не хочу видеть могилу Прошлого под каменным надгробием беспощадного Будущего. Не хочу видеть гибель жизни, не хочу перестать слышать детский смех…

Настоящее не оставляет выбора, оно подталкивает в спину, протягивает мои руки к запертой двери, отворяет тяжелые засовы…

* * *

Ржавые петли визгливо заскрипели, в темный проем хлынул прохладный свежий воздух. Еще несколько шагов вверх по лестнице, и бомбоубежище за спиной погрузится в песок времени – Настоящее обернется Прошлым, а Прошлое – былью, странной, красивой сказкой с печальным концом. Я телом ощущаю, как рвусь через пласты времени, чувствую, как скрипят шестерни вселенских часов, перемалывающих секунды и тысячелетия в пыль.

Уже виден отсвет яркого дневного солнца. Глазам, привыкшим к абсолютной, непререкаемой тьме подземелья, мучительно больно – ужасная режущая боль, от которой могут спасти только плотно сомкнутые веки. Дальше придется идти вслепую… Какое безумие… Будущее, спрятавшись за тонкой, почти прозрачной кожей век, вновь исчезает, ускользает от меня, я зависаю в безвременье, на перекрестке трех дорог.

Вокруг тишина… Люблю ее – умиротворяющую, ласковую для уха, заботливую для сознания, ищущего отдохновения. Благословенную тишину можно пить, как нектар, – и никогда не насытиться, еюй можно дышать – полной, свободной грудью; сливаться, исчезать и растворяться без остатка. И чтобы во всем мире – ничего – ни шороха, ни скрипа, ни движения воздуха, – только осторожный, ритмичный стук сердца – бум-бум, бум-бум – чтобы понимать – ты жив, это ты наслаждаешься тишиной, а не она тобой… Абсолютное, самое сладостное безмолвие скоротечно, минута – и появляется непрошеный шум в ушах, похрустывают суставы, пульсирует кровь в висках – и магия исчезает…

Однако есть и другая тишина, нет – тишь! Звенящая – как натянутый нерв, тревожная – как мертвый штиль, наполненная ожиданием – как змея перед прыжком. Тишь – квинтэссенция запредельного, подсознательного ужаса – это конвульсия и дрожь, вибрация иррационального, отупляющего страха, проникающего под самую кожу… Она непрошеной гостьей врывается в мозг, свирепой хищницей вгрызается в мысли и чувства и, подобно вампиру, высасывает из них свет и надежду, отравляет сознание отчаянием, парализует волю.

Как трудно сделать шаг. Ты все понимаешь – пути отрезаны, сгоревшие мосты давно превратились в пепел, и нужно сделать единственно возможное – на ощупь, вслепую пробиваться вперед… Однако мышцы отказываются повиноваться, ноги налиты свинцом. Успокоиться, восстановить дыхание, остановить обезумевшие, сорвавшиеся с цепи мысли и… переставить одну ногу. Я больше не чувствую твердой поверхности, по колено погружаюсь во что-то теплое, пышущее жаром. Только не смотреть, только не смотреть! Чуть приоткрывшиеся глаза, обнажившиеся из-под век всего на миг, на один предательский миг, мгновенно получают световой удар. Выжигающий, испепеляющий луч. Боль дикой вспышкой отправляет сознание в небытие… я падаю, падаю, падаю и не могу достичь дна этой боли…

* * *

Нечем дышать, повсюду – в носу, ушах, во рту – пепел. Боль здесь, всегда со мной, но удушье берет верх – заставляю безвольное, пораженное мучительной судорогой тело подняться. Голова, глаза налиты кровью, вены пульсируют с невозможной частотой, а сердце, готовое вырваться из груди, заходится в исступленной, самоуничтожающей истерике.

Слепец в царстве теней…

Вокруг беснуется осиротевший ветер. Он разговаривает со мной на все голоса, он кричит и молит, вздыхает и плачет, он спрашивает об исчезнувшей подружке-листве, которая так весело шелестела в его объятиях. Ему может ответить только вездесущий пепел, но он молчит – всегда молчит. Лишь взлетает и кружит в ритуальном танце смерти – сумасшедший шаман, оплакивающий сгинувшие в ядерном пожарище деревья, опустевшие дома, выжженный изнутри город. Я танцую вместе с ним, но мне не нужны движения – гибельный ритм внутри моего сердца.

«Они ушли» – это ветер.

«Сгорели» – неслышимый шепот немого пепла.

«Дотла» – стонет тишина.

«Всееее» – безумным хохотом заливается тишь.

Кладбище – на многие километры. Многоэтажные склепы, братские могилы…

Скрип детских качелей – одинокий, неуместный среди безмолвного погоста. Маленькая девочка – не вижу – знаю. Она улыбается, она смеется над моими закрытыми глазами:

«Живые слепы… стоит умереть, чтобы прозреть».

Морок, безумные игры безумного разума.

Бреду сквозь вездесущий пепел. Не понимаю куда, не ведаю зачем… Двигаться, чтобы ощущать себя… каким? живым? Но в царстве мертвых я – чужак, изгой, до времени отвергнутый бледной старухой. Я – упрек ушедшим… покинутый город смотрит на меня тысячами пустых оконных проемов, в каждом задавленный, лишенный голоса крик… и обвинение. Я «вижу» тени – за разбитыми стеклами – сотни, тысячи силуэтов. Тьма – в упор, не таясь – рассматривает меня… Чудовище с миллионом глаз – от него не спрятаться. Страшные, опаленные адским пламенем зрачки найдут тебя повсюду, твоя душа под прицелом.

Сбросить наваждение, терпеть, держаться – до вечера, до наступления сумерек.

– Здесь всегда светит Солнце…

Вздрагиваю, голос кажется настоящим, живым.

– Кто здесь? – гортань не слушается, я шепчу на грани слышимости.

Голос в ответ смеется:

– Твой поводырь.

– Не понимаю, – странный собеседник страшит меня. Слепой, потерянный – я беззащитен перед ним.

– Понимание – непозволительная роскошь в мире, который сошел с ума.

Некоторое время мы идем молча, я не слышу его шагов, не слышу дыхания, но он здесь, совсем рядом…

– Куда мы идем? – глупый вопрос, под стать ситуации, и тут же другой, – я тоже сошел с ума?

Поводырь заливается беззаботным, легким смехом, – разве посреди урагана возможно сохранить разум?

– Я ничего не вижу, – понимаю, что от незнакомца не добиться ничего, – что вокруг?

– Почему ты решил, что я зрячий?

Начинаю заводиться:

– Ты – поводырь, ты должен видеть!

Недолгая тишина в ответ, затем тихое:

– Здесь очень-очень яркий свет, повсюду… и нет нигде тени, но самого Солнца не видно – скрыто в собственном сиянии. Свет, везде свет… Слепит сильнее тьмы…

Мой собеседник говорит каким-то неестественным тоном, со странной интонацией, будто читает по книге.

– Я ощущаю пепел.

– Свет все превращает в пепел, сжигает дотла.

В голосе моего спутника вдруг прорезаются живые нотки:

– Земля покрыта пеплом, как снегом. И «снег» идет и идет… иногда полностью закрывая небо… и кажется, наступила долгожданная ночь и можно отдохнуть от вечного рассвета. Однако новое Солнце не терпит противления и мрака – и ночи не вступить в свои права.

Внезапно страх покидает меня:

– Красиво излагаешь, как по писанному… зачем ты нашел меня?

* * *

Причудливая прогулка – двое путников в недрах мертвого, укутанного черным саванном города. Возродиться бы из пепла птицей Фениксом, окинуть зорким глазом новый мир – его границы и горизонты… Не хочу быть «рожденным ползать» кротом, не хочу на ощупь пробиваться через грязь и тлен, пресмыкаться под убийственными лучами беспощадной звезды.

Вокруг слишком ярко, чтобы ощущать собственную слепоту. Я не чувствую земли, делаю шаг за шагом, бреду без цели и смысла. Поводырь больше не беспокоит меня – он всего лишь часть декораций, деталь интерьера в театре абсурда. Мы молчим и наслаждаемся нашим молчанием. Двигаться, идти – прямо, прямо, прямо! Остановишься и круговерть вальсирующего в агонии города захватит, подчинит, лишит разума.

Что-то меняется, поводырь застывает на месте. Перезвон! Колокола! Но здесь не должно быть церкви – нет и никогда не было… Однако я слышу величественную музыку – биение железного сердца, а через секунду оживает божественный орган. Внеземное звучание, запредельная красота…

«Мелодия» мне знакома, однажды она подарила мимолетное, короткое счастье… Небольшая церковь в крохотной деревушке. Несколько десятков празднично одетых людей – их лица забыты, укрыты туманом времени. Два человека – узнаю себя – молодой, слегка нервничающий жених в строгом черном костюме, и – моя белоснежная принцесса, готовящаяся стать королевой… Они… мы… заходим внутрь церкви, исчезаем под сенью благодатных сводов. Пожилой священник – я помню его добрый, по-отечески мудрый взгляд – соединяет руки влюбленных. Церемония ускользает от меня, остается только волнение и ощущение сопричастности…

Обожженные глаза режет солью. Но мне не стыдно перед поводырем:

– Что ты видишь? Эта церковь должна находиться за много километров отсюда.

Мой спутник покорно отвечает:

– Ты в плену своего Прошлого, я вижу то, что тебе хочется показать. Ты был тогда… там… счастлив?

Пожимаю плечами, – возможно… – и тут же киваю. – Сейчас знаю, что – да.

Судьба подарила мне много светлых моментов. Когда-то это воспринималось как данность: случайная встреча, неудержимый водоворот чувств, бешеный ураган страстей, тихое таинство венчания и спокойная семейная жизнь, размеренная повседневность… до новой вспышки – в мир пришел беззащитный, крошечный человечек, удивленно взирающий по сторонам. Первые слезки, улыбки, бессонные ночи и тревожные дни, первые неуклюжие шаги и «па-па», от которого кружится голова и замирает сердце… А потом появился ангелочек – улыбчивая кудряшка с серьезным взглядом зеленых глаз…

– Прекрати! Прекрати все это! – я ору изо всех сил, пытаюсь руками найти поводыря, ударить наотмашь, но ловлю лишь пустоту, – зачем, зачем ты мучаешь меня?!

Ничто больше не нарушает кладбищенского покоя, набат умолк, орган никогда не звучал. Лишь ветер нашептывает одному ему известные мантры да слабеющее эхо вторит чужим словам – «в плену Прошлого, в плену Прошлого»…

* * *

Обида и злость – две сестры. За что мы прикованы к земле, зачем нам руки, которые не в силах поднять наши тела в воздух?

Завуч, женщина неопределенного возраста с простым и честным прозвищем «Грымза», брызжет на меня слюной, из хищной, ощерившейся клыками пасти выползают на свет ядовитые слова-змеи: «хулиган», «двоечник», «позор класса»…

А я хочу взмахнуть крылами, оседлать дикий, непокорный воздух и взмыть неудержимой птицей над школьным двором, чтобы кружиться, стремительно взлетать и, подобно ястребу, пикировать вниз, пугая смешных, нелепых узников земли. Хочу, чтобы от моего победного клекота содрогались и лопались стекла по всей округе, чтобы…

Но у меня нет крыльев, только слабые, потеющие от стыда и бессилия руки. Я должен забиться в кокон… оказаться по ту сторону янтаря… Янтарь – отец привез мне его с юга – крошечный, прозрачный «камушек» неправильной формы, но внутри него навсегда поселилось неизвестное насекомое с хрупкими, аккуратными крылышками. Я знал – оно живое, затаившееся, миллионы лет безропотно ждущее окончания бессрочного заточения. Вокруг янтаря сменяются эпохи, тысячелетия пролетают секундами, отступают и вновь возвращаются грозные ледники, лишь пленник камня всегда по ту сторону – неподвластен времени – смеется, издевается над смертью. Мне нужно туда…

Не знаю, почему память явила мне школьную экзекуцию. Унижения стараешься загнать поглубже, положить неугодные воспоминания на самую дальнюю, покрытую паутиной забвения полку… Детский талисман давно сгинул, бесследно затерялся в прошлом. Только в юные годы возможно прорыдать всю ночь над пропавшим другом, живущим в окаменевшем кусочке смолы. Сейчас – пожимаешь плечами и немедленно забываешь о плененном насекомом… Где ты? Как пройдет для тебя очередной миллион лет? Увидишь ли новых людей или планета, тяжело переболев радиацией, навсегда отринет безумных существ, пораженных жаждой смерти?

«Мы пришли, – Поводырь нарушает таинство тишины и молчания, – дальше ты сам».

Мне не хочется удивляться и спорить с ним. Деликатность за деликатность.

«Подожди, возьми вот это», – в мою раскрытую ладонь ложится нежданный «подарок». Ощупываю его: «Ножницы?» Наверное стоит высмеять нелепый дар, однако Поводырь серьезен: «Пора перерезать пуповину Прошлого».

Я не слышу, как он уходит, нет ни шагов, ни звуков, даже пепел не взлетает вслед странному путнику…

* * *

Слепоте не скрыть от меня собственного дома. Огромная двадцатиподъездная «змея», уходящая на девять этажей в небо.

Я не один. Самые важные на свете люди уже ждут меня: любимая королева, всегда прекрасная, неугомонный трехлетний принц-почемучка и непоседа-принцесса с улыбкой, дарованной самими ангелами…

«Па-па! Папочка!». Этим словам не всколыхнуть застывший, мертвый воздух, не сорвать с тела земли черный траурный покров, не вдохнуть жизнь в город-призрак, оплакивающий собственную смерть… Эти слова только для меня – для уставшего, отчаявшегося сердца, для невидящих глаз, почти разучившихся плакать, для…

Я бегу им навстречу, спотыкаюсь, падаю, смеюсь от счастья и снова бегу.

Они совсем рядом – слышу их. Протянуть руку – коснуться, обнять! Не нахожу. «Папочка». Ладонями режу воздух. «Папа!» Хватаю пустоту. «Спаси нас!»

Голоса ускользают, теперь они глухие, еле слышимые. Мои руки молотят по металлическим гулким дверям… лифта. Господи, нет, молю тебя, нет, не надо! Только не снова!

Обесточенный лифт, застрявший между жизнью и смертью. Снаружи – повсюду, со всех сторон – воют сирены противовоздушной тревоги, надсадные, истеричные громкоговорители взывают: «всем укрыться в подвалах и бомбоубежищах». Мимо меня пробегают перепуганные, растерянные люди. В общем хаосе я почти не различаю три слабых, отчаянных голоска, заточенных в недрах мертвого подъемника. «Папочка, пожалуйста!». Я скребу израненными, кровоточащими ногтями по упрямому, неподдающемуся железу. «Папочка, здесь темно и страшно!». Мои ноги выбивают из равнодушного металла громоподобную дробь. «Спаси нас!» Трясущиеся, дрожащие от нечеловеческого усилия кисти напрасно пытаются разъять намертво сомкнувшиеся челюсти адского «капкана»…

«Не бросай нас…» Я кричу. «Не оставляй нас одних». Это больше не крик – превращаюсь в ярость, в кипящий гнев. Лифт содрогается под моим отчаянием, лютая ненависть гнет прочные, неуступчивые листы, нечеловеческая, запредельная злоба оставляет на гладкой поверхности зачарованных дверей глубокие рваные борозды.

Но силы на исходе, тело кричит и молит о пощаде – я проигрываю…

«Папа, открой глаза, посмотри на нас, пааапоооочкааа!»

Я не оставлю вас больше, не оставлю!

Увидеть, всего лишь увидеть… Веки не слушаются, тонкой кожи на глазах больше нет – только костяной нарост – ороговевший панцирь. Глаза запечатаны страшным проклятьем – это кара, наказание.

«Ты знаешь за что».

– Знаю.

«Прими это».

– Нет!

«Тебе не нужны глаза, которые не в силах увидеть Свет».

– Не тебе решать! Уйди!

Я пытаюсь сорвать костяную пластину, закрывшую лицо страшным бельмом. Напрасно – она не поддается, мои ногти даже не оцарапывают ее.

«Тебе не помочь своей семье, ты – слеп».

– Уходи!

«Их не спасти, беги, спасай свою жизнь».

– Уходиииии!!!

«Ты оставил их один раз, теперь будет проще».

Это тишь – тишь говорит со мной, вливается в уши, успокаивает умирающие от боли мышцы, баюкает…

«Все уже случилось, ты не мог им ничем помочь. Так бывает, так случается. Человек слаб – слабее судьбы, слабее обстоятельств».

Я нащупываю холодное острие ножниц, подаренных Поводырем. Слабый, далекий голос: «Пора перерезать пуповину».

Тишь ласкает меня, шепчет, нежно заглядывает в закрытые глаза: «Пойдем со мной, нам предстоит очень долгая дорога».

Улыбаюсь. Мне страшно, но я улыбаюсь. Руки, держащие ножницы, бьет тяжелая, нервная дрожь… Знаю, куда ведет долгая дорога… нам не по пути.

Прижимаю острия к лицу – удар – панцирь хрустит и скалывается. Удар – и крошечные трещинки бегут по ороговевшей поверхности. Удар, удар, удар! Ножницы застывают у самых глаз…

Остается последний шаг – самый важный, самый страшный.

Зачем взгляд, в котором нет ангелов, зачем жизнь, наполненная лишь пустотой, зачем память, в которой только упрек… Я сам выношу себе приговор, но как же тяжело привести его в исполнение…

Металл приятно холодит истонченную кожу век. Какие хрупкие, почти не ощутимые оковы, кандалы для моей грешной души… Пришло время перерезать «пуповину»…

Господи, как же мне страшно, Господи…

* * *

В моем мире нет ничего, кроме боли. Нет даже тишины и темноты, в которые я погружен навечно. Во вселенском вакууме появляется первородный атом – начальный элемент. Он – сосредоточие всего и вся: Бытие и Сущее, Альфа и Омега, Начало и Конец.

Как обидно, что я – это он – крошечная частица, а он – безграничная, ничем не ограниченная боль, вобравшая в себя время и пространство… Мне хочется кричать, но звук еще не рожден, мне хочется умереть, но жизни не существует. Пленник в клетке собственных иллюзий, узник страстей, превратившихся в пыль…

Невидимое веретено времени наматывает на себя нити из миллионов лет – спираль за спиралью. Космическое безбрежье насыщается секундами, время пульсирует – я ощущаю его ритм, – вселенская пустота приходит в движение. Тектонические плиты мироздания – Абсолютное Ничто Пространства сталкивается с Великим Ничем – молчаливым Хозяином песочных часов. Детонация и ВЗРЫВ…

Все меняется. Теперь я слышу Голос. И узнаю его – Поводырь!

Тайные слова – наполненные смыслом и состраданием, молитвы – шелест уставших губ.

И несуществующие стены моей темницы, сотканной из страданий и кошмаров, истончаются и исчезают. Ощущаю теплое, осторожное прикосновение – ладонь Поводыря ложится поверх моих глаз и я, наконец, вырываюсь из ледяных оков свирепой боли – она уходит без возврата.

Здесь нет света, густая тьма пустых глазниц. Но я чувствую это место – старое бомбоубежище, однажды покинутое, но вновь дождавшееся меня.

– Как я оказался здесь… опять? – голосовые связки не слушаются меня, вместо слов – утробный хрип, вместо звуков – только стон.

– Ты никуда не уходил, ты всегда был здесь.

– Но я помню, мы… Что со мной?

– Умираешь – от удушья и потери крови. Ты заклинил дверь, перекрыл вентиляцию, а потом лишил себя глаз.

Речь его – жестокая и хлесткая, как плеть, но нет в ней металла и злобы.

– Зачем?

Он молчит, нам больше не нужны слова.

«Несешь свой крест. Ты хотел чувствовать, что чувствовали они. Темноту, отчаяние, отсутствие надежды… Глаза мешают видеть».

– Что… видеть?

– Самого себя.

– Почему ты здесь, со мной?

«Ты – один. Справедливому суду был нужен свидетель, обвинитель и защитник. Судья не может вершить правосудие в одиночку. И ты придумал меня».

– Судья – это я?

«И палач тоже».

Эмоций нет, ни сожаления, ни печали. Ничего.

– Приговор приведен в исполнение?

«Почти. Скоро кончится кислород. Осталось недолго».

Мне не страшно, только немного грустно. И это светлая грусть – странная, невозможная, противоречащая всем инстинктам. Впервые в жизни я не боюсь… Какое тихое спокойствие… мой путь пройден до конца. Вот и все.

Поводырь смеется:

«Это только начало».

Хороший, добрый смех – нет в нем ни угрозы, ни предупреждения. Только чистый, ясный свет.

Я знаю, запертая дверь скоро откроется и за ее порогом будут ждать… те, кто простил меня.

Нас разделяет всего лишь дыхание… несколько глубоких вдохов. Ничтожное расстояние. И я улыбаюсь.

Игорь Илюшин

Плакальщик

I. Узник правосудия

– Не передумал еще? Молчишь? По глазам вижу, что нет, и уже не передумаешь, – старик покачал головой, тяжело вздохнул и вернулся к своему занятию. С деловым видом он осмотрел крепления кевларового бронежилета и защитных пластин, подтянул ремни, показавшиеся ему ослабленными. Не туго, чтобы не стеснять движения, в самый раз, болтаться не будет, сидят как влитые. Закончив с этим, чуть тягостно похлопал своей крупной, узловатой ладонью по спине терпеливо дожидающегося конца процедуры молодого человека. На вид ему можно было дать лет двадцать семь, не больше, однако помертвевшее лицо с пустыми глазами прорезали кривые дорожки морщин – печать безнадежного горя, отяготившего душу.

– Вот, проверь-ка, не жмет нигде?

Тот послушно покрутил руками, присел, даже подпрыгнул.

– Все в порядке, спасибо, Сергей Николаевич, как на меня делали. Надеюсь, мне хватило патронов, чтобы за все расплатиться, вряд ли я смогу вам отплатить по полному за вашу помощь. – На его бледном заостренном лице появилась слабая улыбка.

– Эх, – оружейник опять тяжело вздохнул, – отказался бы ты от своей затеи, Леш. Своими руками на смерть тебя собираю, тебе еще жить и жить, а такие вещи… они для нас, для тех, кого в будущем уже ничего не ждет.

Парень ничего не ответил. Медленным шагом он подошел к широкому столу, примостившемуся у дальней стены мастерской. Там его ждала остальная часть экипировки для предстоящего дела. Старик молча смотрел ему в спину, потом махнул рукой и сел на протяжно скрипнувший стул с отбитой спинкой, прикрыв лицо ладонью. Алексей медленно взял в руки каску, соединенную с масочным респиратором, темная сталь тускло блестела в свете сороковатной лампочки, отражающейся в стеклянных окулярах. Не спеша надел, защелкнул замки. Потом перекинул через плечо колчан с арбалетными болтами. Сам арбалет, композитный «Архонт», бегло осмотрел, проверил механизм, хотя и знал, что нужды в этом нет, – Сергей держал снаряжение в прекрасном состоянии. Кобуры с пистолетами-пулеметами Алексей закрепил на бедрах, десяток обойм к ним отправились в подсумок. Пара ножей, среди которых был керамбит, отправились в ножны на груди и ноге. И в довесок две наступательные гранаты РГД-5. Кажется, все. Он быстрым шагом прошел от края до края мастерской, попрыгал. Ничто не стесняло движений, все сидело идеально.

– Да уж, грозно выглядишь, – пробормотал старик, разглядывая обвешенного броней и оружием парня. – Человек-армия, так говорили раньше.

– Спасибо, дядь Сереж, спасибо за все. Надеюсь, увидимся еще, не знаю, как благодарить вас…

Старик, который даже в свои шестьдесят выглядел крепким, стойким, словно столетний дуб, теперь осунулся, стал меньше. Он подошел к Алексею, заглянув в безучастные, мертвые стекла противогаза, сухая ладонь легла на железный наплечник.

– Просто выживи, Леш… И перебей всех этих мразей. Без пощады, пусть заплатят за все. За каждую отобранную жизнь и пролитую кровь. Есть вещи, простить которые не смогут даже святые, а мы всего лишь люди. Одно только жаль, что выпало нелегкое дело на твою долю.

Он хотел добавить что-то еще, но передумал. Потрепал по плечу и отступил на шаг, окинув взглядом готового к выходу воина. Оружейник невольно содрогнулся, сейчас перед ним стоял не молодой жизнерадостный парень, каким запомнился ему Алексей. От молчаливой фигуры в броне веяло пустотой и тьмой, притаившейся на дне истерзанной души. Не осталось ничего, что распаляло ее огонь. Человек исчез, растворился, осталась оболочка, живая, но мертвая.

Не говоря ни слова, Алексей развернулся, направляясь к закутку, скрывавшему собой лестницу наверх, к небу, налитому свинцовой тяжестью осени. У выхода он обернулся, сверкнув белой вспышкой стекол противогаза:

– Нет больше Алексея. Он исчез вместе с той, которую любил, когда ее ломали и пытали, а потом… – запнулся. Не смог выговорить. – Сгорел вместе со всеми, кто заслуживал намного большего, чем они в итоге получили. Даже если придется спуститься в Ад и ниже, ради мести, я спущусь. Отныне зови меня… Плакальщик.

С этими словами он поднялся по раскрошенной бетонной лестнице навстречу своей судьбе.

Снаружи лил дождь, словно где-то прорвалась темная гладь мрачного неба, скрывавшая за собой целый океан, и теперь он решил утопить в себе весь белый свет. Резкие порывы ветра хлестали россыпью тяжелых капель, со звоном разбивающиеся о стальные части брони Плакальщика. Он немного постоял на месте, устремив взор вдаль, туда, где из-за стены деревьев поднимались темные столбы дыма, смешивающиеся со свинцовыми облаками. Ныне пожары в Вичуге пылали почти каждый день, и даже подобный ливень был не в силах их затушить. Алексей закинул арбалет на плечо и неспешной походкой направился в сторону городка. Спешить ему было некуда, его никто нигде не ждал. Больше не ждал. В памяти воскресали и гасли обломки воспоминаний о недавней жизни, теперь она была чужая, казалось, что он подсмотрел ее, примерив на себя, а потом со вздохом отложил прочь, как неподходящую вещь. Его личные воспоминания начинались теперь с момента, когда…

…Черный дым, неспешно расползающийся по синеве неба, Алексей увидел издалека. Внутри тут же кольнуло от дурного предчувствия, пальцы сжали рукоять станкового пулемета так, что побелели костяшки пальцев. Что могло случиться за те полдня, что он и Георг ездили в соседние Родники за припасами? Пожар? Уже плохо: август выдался засушливым, дожди словно обходили Вичуги стороной, даря свою благосклонность кому-то еще, если пылает бывший частный сектор, а дома там в основном деревянные, выгорит все вокруг. Броневик резко подскочил на ухабе, Алексею пришлось со всей силы вцепиться в оружие, чтобы удержаться, свободной рукой он повыше натянул обрывок шарфа, защищая лицо от летящей в него пыли и сора. На стеклах противоосколочных защитных очков темнели грязные пятна, но обзору не мешали. Лента пулеметных патронов звенела и дребезжала о дно кузова, извиваясь раненной змеей.

Дальше пошла ровная дорога, по сторонам от которой неспешно проплывали обширные поля. Трава и цветы мягко колыхались под порывами ленивого бриза. Они уже теряли свои летние краски, желтея, увядая, всем своим видом говоря о скором наступлении осени. На фоне чернеющего вдали леса можно было рассмотреть едва уловимые силуэты танцующих в воздухе лунных фей. Изящные создания, словно сотканные из серебра, кем они были в старом мире, из кого получились? От длинных гибких тел во все стороны вились невесомые, плавно колышущиеся щупальца, увенчанные бусинками слез, в темноте они сияли голубыми звездами, и часто поля, где ночевали феи, превращались в озера света. Длинные шеи венчались безликими лицами, рассекаемыми полоской широкого рта. Эти существа были безобидны, никто даже не знал, чем они питались. При приближении они взмывали вверх, словно потревоженные бабочки, и рассыпались во все стороны, издавая мелодичный звон. В преддверии осени их стало меньше, но каждое лето они возвращались вновь, возрождаться и умирать.

Алексей отвернулся от кружащих вокруг мутантов, сосредоточившись на том, что впереди. Еще пятнадцать минут, и они будут дома. Ни он, ни Георг не заметили скрытую тенями цепь, натянутую поперек дороги, у самой земли.

Добытчики даже не успели понять, что произошло. Машину резко подбросило, накренив вперед, раздался зубосводящий скрежет метала, и их швырнуло на обочину. Во все стороны разлетелись плохо закрепленные мелкие свертки и коробки с грузом из Родников, а среди них кувыркался по земле Алексей, напоминающий безвольную куклу. Массивное колесо завалившегося на бок броневика прочертило совсем рядом с головой, разминувшись с ней буквально на пару сантиметров. Повисла тишина, нарушаемая лишь шумом ветра в кронах деревьев. Алексей с тяжким стоном перекатился на спину, боль охватила каждую клетку тела, сознание подло норовило ускользнуть в спасительную темноту, прочь от страданий. Одно из стекол очков разбилось, лишь чудом не повредив глаз, второе пошло мелкими трещинам. С трудом, превозмогая свинцовую тяжесть в руках, Алексей непослушными пальцами задрал их на лоб. Он лежал на спине, безучастно разглядывая небо с лениво плывущими по нему облаками. Рядом раздались шаги.

– Опа! А этот еще жив. Ха! Так даже интереснее. – Над Алексеем навис человек в черной местами рваной одежде, перехваченной множеством ремней разного размера. Впалые колючие глаза незнакомца на изможденном бородатом лице разглядывали добытчика насмешливо, недобро. Сапог с подкованной подошвой опустился на грудь Алексея, давя на ребра, хищная улыбка растеклась по губам оборванца. Он обернулся за спину. – Эй, ребята, принимайте живчика, отправим к остальным, а то больно уж они хлипкие, так что лишним не будет.

К ним тут же подошли несколько человек. Подобных им, вичуговцу видеть раньше не доводилось. Крупные, в закопченных до черноты железных, местами щетинившихся кривыми шипами пластинах брони, закрепленных широкими ремнями и цепями. Некоторые носили эти импровизированные доспехи прямо поверх голых торсов. За спинами воинов висели автоматы АК, а в ножнах на поясах короткие, грубо сработанные клинки. Крепкие руки подхватили безвольное тело Алексея и потащили прочь от места аварии, любитель ремней в черном ехидно помахал ему вслед рукой, подмигнув.

– Добро пожаловать в Орден Черных Рогов, парень!

Так Плакальщик впервые встретил Аристарха. В черном списке это имя стояло одним из первых, и вскоре, он планировал вычеркнуть его навсегда…

Окраины города встретили его тишиной и мертвыми остовами сгоревших домов. Потоки воды стекали по черным обугленным останкам, смешиваясь с золой и пеплом. Осиротевшие, изуродованные пламенем вещи довершали мрачную картину разорения. Что-то жалобно хрустнуло под ногой, Алексей нагнулся и поднял сломанную, оплавленную куклу с трещиной на голове. Он несколько мгновений разглядывал игрушку, пальцы сжались вокруг пластикового туловища, затем словно обессилели, и кукла выскользнула из них на землю. Единственный оставшийся глаз небесно голубого цвета равнодушно взирал на плывущие сверху серые облака.

С громким треском обрушилась часть сгоревшей стены в доме неподалеку, не выдержала собственного веса из-за сырости. Плакальщик мгновенно вскинул арбалет, развернувшись к источнику шума. Несколько секунд он вглядывался в развалины, прежде чем опустить оружие. Не обнаружив ничего опасного, медленным шагом он приблизился к порогу и заглянул внутрь, опершись рукой о дверной косяк, вернее о то, что от него осталось. Это был дом Георга.

В тот злополучный день его друг не пережил аварии, один из воинов черных рогов вытащил его, полуживого, с переломанными конечностями, из машины, добив ударом штыка в сердце. По крайней мере, ему не довелось увидеть ужасы, до сих пор изводящие разум Алексея во сне и наяву. У Георга был сын, Антошка, семилетний проказник, за которым глаз да глаз, кто знает, что с ним стало теперь. Солдаты Ордена Черных Рогов увели всех детей в неизвестном направлении, их десятками грузили в фургоны, а тех, что были хлипкие или больные… От них избавились. Даже не стали тратить патроны, словно мясники на бойне, воины орудовали ножами и мечами. Маленькие безвольные кукольные тела, залитые кровью, скинули в одну общую могилу и подожгли, облив бензином. Плакальщик хорошо помнил тошнотно-приторный запах горящей плоти, смешанный с химическим запахом топлива, от которого кружилась голова и от которого некуда было деваться.

У него вдруг перехватило дыхание. Захотелось снять противогаз и вдохнуть полной грудью холодного осеннего воздуха, к горлу подступила тошнота. Алексей отшатнулся от порога мертвого дома, в голове беспомощно звучали предсмертные крики и детский плачь. Он развернулся и побежал вдоль дороги в сторону центра. Ноги скользили по грязи, взрывали лужи тучей брызг, дыхание с хрипом вырывалось из пересохшего рта Плакальщика. У одного из домов он свернул вправо, срезая дорогу к улице Ленинградской, и там остановился, переводя дух. Голоса не отпускали, они отчаянно надрывались внутри головы, а громче всех звучал один-единственный женский голос, раз за разом повторяющий его имя. В нем слышалась мольба, мелькала смутным образом протянутая рука и широко раскрытые от ужаса серые глаза. Алексей рухнул на колени, обхватив пальцами скользкую сталь шлема, из груди вырвался глухой стон. И вдруг все закончилось. Он неподвижно сидел на коленях в грязи под потоками дождя, руки бессильно соскользнули вниз. Предательская мысль, дремавшая где-то глубоко внутри все это время, выбралась наружу.

Как бесполезно и смешно его стремление отомстить, не проще ли все закончить здесь и сейчас? Кто узнает о его боли, кто поймет, почему он сделал то, что еще только предстоит сделать? Никто. Он остался один. Как хочется забыть абсолютно все, вернуться в прошлое и… сбежать. Не знать чувств, привязанностей, может быть, тогда наступил бы покой? Перед взором вновь предстал грустный призрачный образ. Взгляд серых глаз, полный тепла и любви, невесомая улыбка, словно наяву он почувствовал заботливые объятия тонких рук. Ладонь Плакальщика легла на грудь, и, хотя ничего кроме холодной поверхности брони она не почувствовала, там, под ней небольшой круглый предмет врезался в кожу. Все, что осталось от единственной, кого он любил, – простое серебряное кольцо, подвешенное на цепочку, все еще хранившее ее прикосновения.

Ладонь сжалась в кулак, и Алексей резко поднялся на ноги. Внутренности затопил чернильный комок ненависти, все сомнения развеялись в одну секунду. Он не отступит. У него нет такого права. Больше Плакальщик об этом не задумывался. Твердым решительным шагом он отправился вперед. Туда, где скоро прольется первая кровь.

II. Забери их в ад

Дом находился на пересечении улиц Ленинградской и Родниковской. Со второго этажа отлично просматривалась вся дорога и перекресток.

Плакальщик подошел к окну и осторожно выглянул наружу. Все так же лил дождь, залетая в пустой оконный проем. Стекло и раму Алексей вытащил сам, не так давно, пару дней назад. На полу собралась уже приличная лужа, хлюпающая под ногами. Дорога пустовала, а кругом царила тишина, нарушаемая лишь плавным шелестом воды. Казалось, в городе не осталось ни одной живой души. Он еще немного постоял, вглядываясь в сырую пелену. В посадке неподалеку жалобно вскрикнула сойка. И все, больше ничего, и никого.

Алексей отступил назад в комнату и положил арбалет на стоящий у стены стол, – пока что он ему не пригодиться а у него есть одно очень важное дело. Он зашел в спальню, обои на стенах здесь облезли лохмотьями, шуршащими на ветру. Плакальщик сел на пол перед кроватью и один за другим начал доставать из-под нее тяжелые промасленные свертки из мешковины разного размера. Развернул один и не смог сдержать кривой ухмылки при виде блестящей темной стали внутри.

Несколько напряженных ночей потребовалось ему, чтобы перетащить части «корда» и боеприпасы к нему в этот дом, с трудом избегая поисковых отрядов Черных Рогов. Один раз он почти попался, но солдата тогда отвлекла внезапно вылетевшая из переулка лунная фея. Удача, или что-то еще, явно была на стороне Плакальщика. А до этого несколько дней ушло на то, чтобы научиться собирать и разбирать пулемет под чутким руководством Сергея. Теперь, наконец, пришло время использовать полученные знания на практике. Алексей перенес все части оружия к окну в зале и принялся за работу.

Дом он выбрал не случайно. Разорив Вичуги, Черные Рога начали посылать отряды к Родникам. Их конвои всегда уезжали и возвращались одной и той же дорогой. Лучшего даже желать было нельзя. Здесь он и устроит им торжественную встречу.

Руки заученными движениями соединяли части пулемета, он даже не задумывался о том, что делает. В какой-то момент вскинулся, прислушался, показалось, что снаружи рычат моторы. Но на улице никого не было. Лишь иногда пронзительно вскрикивали сойки, не поделившие между собой еду. Нервы натянуты до предела, вот и мерещится.

Деталь к детали. Одна за другой. Каждая из поставленных на свое место частей отрезала дорогу назад. Как только последняя из них окажется на своем месте, как только прозвучит первый выстрел – обратно пути не останется. Осознание этого наполняло Плакальщика какой-то мрачной радостью, почти наслаждением. Словно он готовился заглянуть за давно закрытую, запретную дверь, к которой так манит и которая пугает одновременно. Осталось только повернуть ключ, чтобы войти внутрь.

Последним он присоединил треножный станок, после чего закрепил пулемет в оконном проеме. На то, чтобы зарядить ленту патронов, времени много не ушло. Приготовления завершились, теперь осталось только дождаться гостей, и Алексей чувствовал, что долго их ждать не придется. Не отрывая внимательного взгляда от уходящей в туманное марево дороги, он положил руки на пулемет…

…Солдаты ордена Черных Рогов выстроили людей в шеренги, тех, кто выказывал хотя бы малейшие признаки неповиновения, безжалостно били прикладами автоматов и кулаками в перчатках со стальными накладками. Некоторых забивали насмерть, в назидание другим. Впрочем, желающих сопротивляться было немного, здесь остались лишь обычные люди, не бойцы. Всех охотников и добытчиков воины ордена перебили в первые часы вторжения в коротком бою. Тела убитых развесили на деревьях и фонарных столбах. Особо досадившим защитникам Вичуг отрезали головы, которые позже сложили у ног памятника Ленину. В качестве издевки, укладывать головы заставили самих вичуговцев. Нет, ни о каком сопротивлении больше не могло быть и речи. Только не среди раскачивающихся на ветру трупов, обклеванных воронами, и не среди устрашающего вида воинов, забивающих очередную жертву прикладами автоматов.

Алексей оказался в первых рядах. Стараясь не совершать лишних движений, он украдкой осматривался, шарил глазами по сломленной угрюмой толпе, надеясь поймать взглядом ЕЕ среди остальных, с каждой минутой страх внутри усиливался, но черные с белой прядью волосы нигде не мелькали. Неужели… Мимо прошел солдат, и Алексей поспешно опустил глаза вниз. Он уже понял, что на особо дерганых те обращают внимание в первую очередь, а ему излишнее внимание пока ни к чему. Сначала надо найти ЕЕ, удостовериться, что все в порядке…

В отдалении послышался гул мотора, а вскоре перед толпой остановилась машина. Как и вся техника, принадлежащая Черным Рогам, она была выкрашена в графитово-черный цвет, бампер скалился грубо наваренными шипами, с натянутой между ними колючей проволокой. Только у этой на крыше еще возвышался низкий штандарт с прикрепленными на цепь человеческими черепами, зловеще осматривающими окрестности пустыми глазницами. Из машины вылез Аристарх. Он ловко запрыгнул на капот и помахал поднятыми руками, явно требуя внимания. Толпа молча, с ненавистью уставилась в его сторону. Командир Черных Рогов ничуть не смутился, на его хищном лице появилась вполне дружелюбная улыбка. Только глаза оставались холодными и безжалостными. Удостоверившись, что все внимание принадлежит лишь ему, он начал речь:

– Я знаю, что у всех есть дела, что вас ждут семьи, но поверьте, много времени я у вас не займу, так что уделите мне немного вашего драгоценного внимания. – На лицах многих вичуговцев отразилось недоумение и растерянность. Но куда больше было злых гримас. – Все происходящее сейчас кажется вам немыслимым злодеянием, беспощадным, лишенным логики. Однако все это делается ради вашего же блага, и скоро вы это поймете. Я сожалею, что пришлось поступить так, как мы поступили. Если вы думаете, что мне доставляет удовольствие выполнять и отдавать подобные приказы, то вы глубоко ошибаетесь…

«Врешь, сука, врешь!» – Алексей судорожно сжал кулаки, не отрывая глаз от Аристарха, упоенно что-то продолжавшего вещать с броневика. Слова пролетали мимо ушей добытчика, превращались в шум ветра в листве. Как ему хотелось сейчас подбежать, сдернуть эту мразь на землю и удавить. Медленно, чтобы тот прочувствовал все. Каждую секунду утекающей жизни.

– …И таким образом, некоторые из вас, возможно, присоединятся к нам, другие же вернутся к обычной жизни. Разумеется, под нашим присмотром и защитой. Скоро пройдет осмотр и распределение. Прошу не сопротивляться и слушаться, тогда никто не пострадает. Мои симпатии на вашей стороне!

По толпе вичуговцев пошел ропот. Аристарх все с той же наигранно-добродушной улыбкой смотрел в их сторону. Его высокая фигура темным силуэтом выделялась на фоне солнца, руки он сложил за спиной, легкий ветерок играл обрывками одежды командира Черных Рогов. Наконец толпа замолкла.

– Тварь! Лжец! Убийца! – женский крик раздался в задумчивой тишине, словно раскат грома посреди ясного неба.

Алексей вздрогнул, узнав голос. Это была ОНА! Из опешившей толпы вырвалась девичья фигурка в потрепанном, но приличном платье темно-бордового цвета, с надетым поверх черным жилетом-юбкой на ремешках. Никто даже не подумал ее остановить. Девушка подхватила с земли камень и изо всех сил метнула его в Аристарха. Она попала ему в грудь, заставив чуть пошатнуться. Над улицей резко повисла тишина. Командир Черных Рогов с задумчивым видом потер место попадания, разглядывая ЕЕ с искренним любопытством. Наконец он вздохнул:

– Сюда эту дрянь.

Один из воинов, гигант, перепачканный черной краской и в противогазе со стальной шипастой окантовкой, спокойно подошел к НЕЙ, и хлестким ударом наотмашь сбил с ног. Намотав волосы на кулак, а другой рукой вцепившись в плечо, он поволок ЕЕ к броневику, где прижал к капоту, чтобы не рыпалась. Аристарх присел над девушкой на корточки, мягко и даже нежно погладил ладонью по окровавленной щеке.

– Красивая… – прошептал он, – даже слишком. Знаешь… мне было больно слышать такие обидные слова из этого прелестного ротика. А эти чудесные, прекрасные руки, – Аристарх осторожно взял ее ладонь в свою, разглядывая, – они не для грубых вещей, не для камней.

ОНА смерила его холодным взглядом. Промолчала.

– И я вижу на одном из пальчиков кольцо… Это украшение или такая невероятная девушка чья-то избранница? Если так, то я завидую. Не знаю, как так вышло, на моем пути попадались одни пустышки, которые не стоят даже пряди волос с этой головы, – он притворно горестно вздохнул, погладил девушку, едва заметно кивнул все еще удерживающему ее солдату. Тот кивнул в ответ. – Простые, одинаковые. Они не могли ничего мне дать, но сами хотели так много. А в тебе я чувствую огонь. Жизнь. Волю… Не обращай внимания, видимо, старею. Много говорю.

Воин в противогазе железной хваткой сжал руку девушки чуть выше запястья. Аристарх резко поднялся в полный рост и со всего размаху опустил каблук сапога на ЕЕ пальцы. А потом еще раз. И еще, все больше входя в исступление. ОНА закричала лишь в первый удар, пронзительно и горько. Потом, видимо, потеряла сознание от болевого шока. Хруста ломающихся фаланг и костей не было слышно за грохотом железа.

– Никто! Никто… против… меня! – лицо командира Черных Рогов исказила безумная гримаса, из приоткрытого рта текла слюна, теряясь в бороде. От злости его сотрясали конвульсии.

Время для Алексея замерло. Стихли звуки. Воздух стал вязким, словно гудрон, он с трудом мог дышать. Все мысли исчезли, в голове потемнело. Дальше он действовал на рефлексах, не отдавая себе отчет в том, что делает. В прыжке он сбил стоящего рядом воина Черных Рогов на землю, одним движением свернув ему шею, хруст шейных позвонков прозвучал словно издалека. Алексей вырвал из безвольных рук автомат. К нему уже бежали все находящиеся на площади солдаты, но его это мало волновало. Все внимание было сосредоточено лишь на Аристархе и на НЕЙ.

– ЭЛЯ!

К нему подбежали. Не глядя добытчик всадил штык в силуэт на краю зрения. Судя по ощущениям, попал, по рукам потекла горячая кровь. Вырвал лезвие из тела и попытался сделать шаг, но не смог. Кто-то врезал ногой в спину, а потом со всех сторон посыпались удары. Еще и еще. Кроме боли не осталось ничего, лишь на краю гаснущего сознания трепетала искра страха за ту, кого он любил больше жизни…

Из воспоминаний Плакальщика вырвали сигнальные гудки и грубые выкрики, пробивающиеся сквозь гул моторов. Конвой возвращался! По телу пробежала нервная дрожь. Ладони сами сжались в кулаки. А следом пришло спокойствие. Ушли тревоги и волнения. Пора заняться делом. Щелчок затвора пулемета прозвучал словно набат, скорбно звякнула, покачнувшись, лента патронов. Он уже отчетливо видел черные, огрызающиеся от внешнего мира шипами машины, некоторые из которых снаружи облепили воины, ничуть не смущенные холодным ветром и ливнем. На узкой покрытой ухабами дороге техника замедлила ход, словно специально для его удобства. Плакальщик положил пальцы на гашетку и начал отсчитывать секунды. Один… два… три… сорок шесть. Он открыл огонь. «Корд» сухо бухнул выстрелом, дернулся как бешенный, едва не вылетев из рук, но Алексей быстро приспособился к зверской отдаче. Пришлось, ведь права на ошибку у него просто не было. Крупнокалиберные снаряды рвали железо машин будто бумагу, настигали разбегающихся в панике солдат Черных Рогов, скашивая одного за другим. Спаслись в основном те, кто ехал снаружи и в задних рядах конвоя. При первых же звуках выстрелов они соскочили на землю, забиваясь в укрытия. Часть воинов, кое-как сгруппировавшись под шквалом свинца, кинулись к дому, откуда по ним вели огонь. Плакальщик предвидел подобный поворот событий, а потому оставил небольшой подарок в подъезде. Он даже еще не успел расстрелять ленту патронов до конца, как на первом этаже, грохнуло. С потолка посыпалась штукатурка, окно в спальне со звоном разлетелось осколками. Алексей оставил ставший бесполезным «корд» и достал из кобур пистолеты-пулеметы, неспешным шагом он прошел в коридор и встал напротив двери в квартиру, которую предварительно запер. Прошло несколько минут, прежде чем снаружи на нее обрушился первый удар, а потом затрещали петли, выворачиваемые ломом. Плакальщик выждал для верности несколько секунд и открыл огонь короткими очередями. На узкой лестничной площадке Черным Рогам попросту некуда было деться, поэтому никаких сомнений в том, попал он в кого-нибудь или нет, не было. Обоймы закончились быстро, опустевшие пистолеты отправились назад в кобуры, времени на перезарядку уже не было. Алексей быстро отступил назад в комнату, и вовремя. Солдатам тоже пришла в голову идея пострелять сквозь дверь. Пули вгрызались в стены, изрешетили комод с зеркалом, но больше никакого вреда не причинили. Дав еще одну очередь, явно для профилактики, Черные Рога вновь взялись за дверь, снеся ее за пару секунд. В коридоре загрохотали шаги. Плакальщик на мгновение прикрыл глаза, глубоко вздохнул. Выдохнул. Пальцы крепко сжали рукоять небольшого топорика, также приготовленного заранее. На входе в комнату появился первый воин Черных Рогов. Мокрый, в кровавых потеках, на лбу задранные защитные очки, в руках короткий клинок. На мгновение он замешкался, с удивлением рассматривая закованную в броню фигуру Плакальщика. А вот Алексей времени не терял. В один шаг он оказался подле чернорога и с размаху вогнал лезвие топора тому в шею, почти отрубив голову. Брызнула кровь, марая пол, стену и доспехи. Схватив обмякшее тело за плечо, Плакальщик оттолкнул его в сторону. На него уже ломилось еще несколько противников, однако узкое пространство не давало им толком развернуться. Алексей увернулся от неловкого тычка мечом и ударил в ответ, лезвием снеся нападающему челюсть, во все стороны разлетелась кровавая слюна и зубы. Очередной удар – топор застрял в толстом черепе чернорога. Труп дернули на себя сзади, утащив вместе с оружием. Плакальщик, чертыхнувшись, отшатнулся прочь, схватил со стола арбалет, выстрелив навскидку. Болт угодил одному из воинов прямо в глаз. Через труп уже перешагивали другие, арбалет был откинут в сторону, в руке Алексея появился нож, взятый обратным хватом. Главное не дать себя зажать! Он проигнорировал удар мечом, пришедшийся по наплечнику, и с силой заехал противнику кулаком по лицу, да так, что захрустела кость, следом тут же вогнал ему нож в подбородок. Не останавливаясь, пнул следующего за ним здоровяка в грубой железной маске промеж ног, схватил за горло, начал наносить беспорядочные удары в голову, словно маньяк, опьяневший от запаха и вкуса крови. Усталости не было, была лишь дикая, звериная радость и азарт. Плакальщик с упоением резал и колол, почти не заботясь о том, чтобы уклоняться от ответных выпадов. Бездумно, почти механически он продвигался вперед. Воины Черных Рогов тоже не уступали ему, озверев не меньше, чем Алексей. Одуревшие от ярости и злобы, они просто перли вперед, пытаясь достать его, неважно как, лишь бы порвать, уничтожить. Вот он сгреб одного из них, довольно хлипкого на вид, за затылок и приложил лицом об стену, оставив на ней кровавые отпечатки, тут же добил, перерезав горло. Пропустил мощный удар с колена под живот, откинувший его назад в комнату, полоснул в ответ не глядя. По ушам резанул вскрик, чернорог упал на колени, закрыв глаза ладонями, из-под которых струилась кровь. Плакальщик размашисто врезал ногой, носком берца переломив ему гортань.

Кажется, он что-то кричал, бессмысленное и нечленораздельное, когда с размаху сбил плечом еще одного бойца Черных Рогов, одетого в кожаную куртку с железными нашивками, повалив того на залитый кровью пол. Нож плясал в руке, раз за разом кромсая плоть. Враг уже не подавал признаков жизни, а Алексей все колол. В голове опять бушевали голоса. На этот раз они не стенали, не просили пощады. Нет. Голоса были полны кровожадности, – мертвые жаждали отмщенья. Они подначивали, злорадно хохотали, просили продолжать. Кровь с ног до головы покрывала Плакальщика, застилала стекла маски. Рука занесла лезвие в очередной раз, но так и остановилась в воздухе. Он мазнул ладонью по лицу мертвого чернорога и тяжело поднялся на ноги, держась за голову. Все кончилось. Этот был последним.

Перед глазами плясали черные пятна, Алексей привалился спиной к стене. Среди беспорядочного насмешливого гомона прорезался теплый успокаивающий голос. ЕЕ голос. Все остальные недовольно взвыли, не желая уходить, но постепенно затухали, исчезали в темных закутках сознания. Пока не растворились полностью. Остался только шум ливня за окном и раздающиеся вдали надсадные сигналы тревоги. Плакальщик тряхнул головой, приходя в себя, бой еще не окончен, все только начиналось. Пора уходить отсюда, пока не сбежались все силы ордена, оставшиеся в городе, иначе в этом доме все и завершится. Он подхватил с пола арбалет, и не глядя на трупы быстро выбежал на улицу. Лишь на секунду задержался в подъезде, мельком бросив взгляд на разорванные взрывом растяжки останки пары бойцов Черных Рогов. Ему нужно увидеть всего одно тело, и в доме среди убитых его не было. Может, в машинах? Или там, среди расстрелянных из «корда». Надо торопиться!

Дождь гремел по каске, смывал кровь с брони, затекал мерзкими холодными струйками за шиворот, ручьи бурными потоками текли по дороге, неся опавшие листья и мусор. Плакальщик, разбрызгивая лужи, перешагивая через мертвецов, подбежал к первой машине, заглянул внутрь. Не то! Обычные бойцы. Следующая! Опять не то! Но ведь Аристарх всегда отправлялся с конвоями, Алексей хорошо это знал. Наблюдал несколько дней. Неужели сбежал? Ушел в последний момент?! Черт! Он гневно грохнул подошвой по боку легковушки, оставив небольшую вмятину. Плакальщик устало оперся на багажник. Кажется, тщательно спланированный план дал первую трещину. Но ведь он осмотрел еще не всех покойников, вдруг среди них… Надо быстрее, быстрее, пока еще есть время!

Алексей бегал от трупа к трупу, переворачивал тела, пристально оглядывал, но на него смотрели лишь мертвые глаза обычных солдат Черных Рогов. Аристарха среди покойников не было. Плакальщик кинулся к посадке, идущей вдоль тротуара, кажется, там он видел еще пару тел. Так и есть! Он подбежал, присев с упором на колено, потянул руку к трупу и… на каску сзади вдруг обрушился звонки, мощный удар, во все стороны брызнула красная каменная крошка. В глазах вспыхнуло и потемнело, Алексей, как подкошенный, рухнул прямо на развалившегося под ним мертвеца, ничего не соображая из-за тягучего гула, залившего череп изнутри как расплавленный свинец, он попытался перекатиться на спину, с этим ему помогли. Схватили за ремень, на который крепились наручи, и бесцеремонно перевернули, тут же придавили коленом в живот. Новый удар пришелся по виску, голова безвольно мотнулась в сторону. Чьи-то грязные, окровавленные пальцы легли на стекла противогаза, а потом к ним наклонились, и Плакальщик заглянул в лицо тому, кого так усердно искал. Аристарх. В глазах двоилось, мелькали пятна. Искаженная дикой болью, но все столь же издевательски-похабная ухмылка командира Черных Рогов плясала перед ним, искажаясь под немыслимыми углами, делаясь еще жутче. Одна рука Аристарха висела безвольной плетью, почти оторванная чуть ниже плеча, ее удерживали лишь немногочисленные жилы, – один из снарядов «корда» сделал свое дело, хоть и не до конца.

– Кто ты такой? – Прохрипел он. В здоровой руке Аристарх сжимал поколотый кирпич, занесенный для нового удара. Ответ, впрочем, ему явно был не интересен, и кирпич устремился вниз.

Плакальщик мотнул головой, уклоняясь, камень с противным чавканьем врезался в тело мертвеца под ним. Кое-как извернувшись, он лягнул рассевшегося сверху командира Черных Рогов в грудь, скинув прочь, и тут же поднялся сам, едва не рухнув обратно, ватные ноги не желали слушаться, перед глазами все кружилось и мелькало, в горле застрял мерзкий ком тошноты. Алексей сделал пару неуверенных шагов и схватился за ствол вяза, чтобы не упасть. Рядом с тяжким стоном поднялся Аристарх, его глаза были совершенно безумны. Весь в грязи и крови он на четвереньках подполз к Алексею, волоча полуоторванную руку по земле. Командир Черных Рогов ткнулся лбом ему в ногу, вцепился здоровой рукой в штаны и попытался встать на ноги.

– Кто ты… такой? – вновь задал тот же вопрос чернорог, – кто…

Плакальщик не ответил. Оттолкнулся руками от дерева, коленом опрокинув Аристарха назад в грязное месиво, чуть пошатываясь, переступил через него и поднял с земли тот самый кирпич, которым чернорог пытался пробить ему голову.

Внутри совершенно ничего не было, ни предвкушения, ни радости, лишь полное безразличие к тому, что ему предстояло сделать. И, как ни странно, усталость. Не так он себе это представлял раньше. Совсем не так.

Алексей мрачной, скорбной статуей навис над лежащим в грязи и воде Аристархом. Он равнодушно разглядывал человека, принесшего ему столько несчастий и мучений. Вот он, сломанный и поверженный, валяется у его ног, что это, если не справедливость? Плакальщик в полном молчании смотрел на бледное от потери крови лицо, обрамленное аккуратной бородой, сейчас слипшейся под дождем. На одежду, окончательно превратившуюся в лохмотья, удерживаемые множеством ремешков. Грозный противник оказался жалким. Из невероятного зла превратился в обычного измученного человека.

– Кто… ты… черный дьявол… – с трудом выдавил из себя Аристарх и едва слышно засмеялся. Смех становился все надсаднее, отчаяннее.

Плакальщик присел на корточки, не отрывая пустого взгляда от своего врага.

– Ты знаешь, кто я. Или догадываешься. Мне все равно. Это уже ничего не изменит.

– Молодец… убил всех. Столько… в одиночку.

– И убью еще.

– Да… да… вижу. Ха-ха-ха… молодец.

– Доберусь до каждого. До того, кто привел вас сюда. В какую дыру забился этот трус, прикрываясь вашими спинами? Где его найти? И где найти ЕЕ?!

Аристарх дернулся, тонкая рука метнулась к Алексею, сжав локоть.

– Воитель… Хочешь потягаться с Воителем… одним из пяти… С палачом? Он ближе, чем ты думаешь. Ты знаешь, где он… не справишься. Не с ним… А она… ха-ха-х… значит, это ты. Да… поздно. Для нее поздно. Я был прав… не ошибся в тебе тогда…

– Вот как, – прошептал Плакальщик, вставая в полный рост.

– Забери их в ад! Забери всех в ад… черный дьявол!

Чернорог расхохотался, как безумец. Оттягивать его участь больше не имело смысла.

Плакальщик размахнулся и опустил кирпич на пальцы Аристарха, как тот когда-то сделал с НЕЙ. Методично и беспощадно рука поднималась и опускалась, кроша и сминая кости, фаланги, превращала плоть в кровавую кашу. Командир Черных Рогов не прекращал смеяться, давя из себя хохот сквозь мучительные хрипы. Не выпуская камень, Алексей уперся ему ногой в грудь и дернул на себя почти отстреленную пулеметом руку. Жилы и кожа затрещали, сопротивляясь, брызнула кровь, чернорог взвыл, хотел выгнуться от невероятной боли, но нога Плакальщика прижимала к земле крепко. Еще рывок, и они не выдержали, порвались.

– В… ад… Наконец-то… Свобода… – глаза чернорога закатились, забелели белки.

Алексей откинул оторванную руку в сторону и поднял глаза к свинцовому небу, истекающему, казалось, нескончаемым дождем. Вздохнул. Выдохнул. Сжал кирпич в обеих ладонях и обрушил вниз, сминая голову Аристарха, как гнилую ореховую скорлупу. Все было кончено. По крайней мере здесь. Но его личная, настоящая война еще только начиналась.

«Разрешите пройти, разрешите пройти. Где же эта, царства теней, узкая тропа. Узкая демона тропа… пропустите ненадолго… не пропустят без нужды… Идти тяжело. Возвращаться страшно. Но даже если мне страшно, пропустите…» На заплетающихся ногах Плакальщик брел прочь, за серую пелену дождя, а едва слышный на краю сознания родной женский голос продолжал тихонько напевать старую японскую песню-считалочку… «Идти тяжело. Возвращаться страшно. Но даже если мне страшно, пропустите…»

– Знаешь, в этом мире существует три величайшие лжи. Имена им Вера, Надежда, Любовь.

Первая обычно заканчивается ножом в спину. Вторая опасна иллюзиями. Они обнадеживают, не дают видеть правды. А третья… третья не дает ничего, кроме боли и отчаянья. И лишь она одна сводит в себе две предыдущие лжи. Самое смешное, что люди не могут без них жить. Летят, как мотыльки на свечу. Сгорают. И упрямо тянутся вновь. Особенно к любви. К несчастью, многие находят лишь ее муляж, но, не зная, как выглядит настоящая, принимают стекляшку за бриллиант. Ты знаешь, что такое бриллиант? Нет? Ну, не важно. Суть ты уловить должен был. Так вот. И со временем муляж рассыпается. Тогда люди начинают придумывать общепринятые оправдания, чтобы оставаться вместе. Обыденные. Простые. Не остается взаимного огня, остается лишь сосуществование. Но! Есть те, кому выпадает бремя, да, именно бремя истинной любви, – Аристарх вдруг замолчал, опустевшие глаза смотрели сквозь подвешенного на веревках к дереву окровавленного Алексея. Дымила зажатая в зубах трубка. В следующее мгновение он встрепенулся, взгляду вновь вернулась осмысленность, и чернорог продолжил. – Эти люди обречены с самого начала. Они куют прочнейшие цепи со своей второй половиной, эмоционально зависят друг от друга, находят дом. И если случается буря, разносящая его в щепки, для них приходит конец. Один уже не может жить без другого. Он будет метаться, что-то искать, пытаться обрести покой. Вот только не сможет. Никогда. Такое проклятие ждет всех, кто умеет любить по-настоящему.

– Зачем… ты мне все это… говоришь? – с трудом произнес Алексей. Слова выходили неохотно, потом перешли в кашель. На пожухшие листья полетели кровавые брызги.

– Ты знаешь, почему я решил пощадить тебя там, на площади? Когда я увидел, как из-за боли и страданий твоей избранницы ты потерял все человеческое, не раздумывая кинулся ее спасать, наплевав на собственную жизнь, меня это восхитило. Я понял, что вижу бриллиант, а не стекло. С остальными мы делали что хотели, и большинство лишь стыдливо отводили глаза, не пытаясь вмешаться хотя бы словом. Ты же предпочел рискнуть и умереть, вместо того, чтобы просто смириться. Черт побери, ты убил двух моих людей практически голыми руками! Превосходно! В тебе скрыто гораздо больше, чем может показаться на первый взгляд, как и в НЕЙ. Ты и ОНА, я почти вижу узы, что соединяют вас. На вашем фоне все остальные словно тени. Вы как… Журавли. Один-единственный партнер на всю жизнь. Единственный и неповторимый. Я прав?

Алексей невольно кивнул, внутри все болезненно сжалось от непонятной тоски. Журавли… Эля тоже так говорила. Но откуда Аристарх…

– Вот так вот, парень. Все мы в итоге получаем то, что нам под стать. Мне даже немного жаль, что Черные Рога стали тем самым ураганом, разрушившим твой и ЕЕ дом.

– Зачем вы все это делаете? Почему?

– Почему… Боюсь, ответ очень прост: естественный отбор, только и всего. Ваши жизни в обмен на наши. Старый мир с его достатком ушел безвозвратно, и кто-то должен уйти, чтобы могли жить другие. Вот только то, кто уйдет, теперь решается силой. А она за нами. Больные, старые, никчемные – для них больше нет места, они лишь переводят бесценные ресурсы.

– Поэтому вы… решили, что вправе разрушать, резать, уничтожать…

– Да. Именно так мы решили. Так решил Всемогущий.

– Кто?

– Это неважно, – Аристарх замолк.

– Вы просто стая вурдалаков… Мутанты… Не люди.

– Думаешь, мы худшее из зол? Я расскажу тебе одну историю, – командир Черных Рогов уселся поудобнее на невесть откуда притащенный стул, закинув ногу на ногу, и выдохнул облако табачного дыма, окутавшее пленника. – Года два назад Орден Черных Рогов выслал разведчиков в сторону Иваново, хотели установить там небольшой плацдарм, если получится, а дальше и до Москвы махнуть, вдруг в местном метро что-нибудь завалялось? Я лично участвовал в той затее. В отряде нас было человек двадцать.

В районе села Дунилово мы решили провести разведку, спрятали машины неподалеку от дороги и разбились на две группы, часть осталась на охране, а я и остальные пошли к деревне. То, что мы там увидели… даже Орден такого не творит, парень. Трупы, насаженные на колья. Нанизанные на штыри головы, обгоревшие тела и скелеты людей. Там много чего было. А в центре, у импровизированного алтаря из столба с примотанными колючей проволокой останками каких-то бедолаг, собралась толпа. Как сейчас помню… Одежда обвешена костями, некоторые почти голые, разрисованы под скелетов, представляешь? Некоторые выделялись, правда, с добротным оружием, вместо тряпья они носили плащи, все в цепях, прям металлисты, мать их. Видимо, решил я, не последние люди среди этого отребья. Ну да ладно.

А потом я увидел их предводителя. Я вообще не сомневался, что это именно он. Знаешь, даже у меня мурашки заиграли от его вида. На нем фартук был из человеческих лиц, представляю, как он вонял, – Аристарх пыхнул трубкой, сквозь дым пронзительно блестели глаза. – Что-то он им там говорил, из-за расстояния почти ничего слышно не было, разобрал только «могильщики» и «избавление от боли». Точно не о себе говорил насчет боли, у него из рук по всей длине гвозди торчали, какое уж тут избавление?

Прости, если немного путано говорю, рассказчик из меня так себе…

Итак. Ах, да.

На лице ему очень искусно изобразили череп, когда увидел, сначала решил, что этот псих с себя кожу снял, ан нет, здорово очень сделано. И знаешь, что еще? Он на себе тексты вырезал! Убористыми строчками, хрен чего разберешь, но, мать его, вырезал!

В общем, насмотрелись мы и заднего хода уже дать собрались, только не учли, что этих маньяков в окрестностях, как муравьев. Смотрю, идет пара мужиков в плащах, а в руках у них головы нескольких наших воинов, отправившихся со мной в разведку. Ух, что там началось! Будто кто в осиный улей палкой ткнул. Ну мы-то тоже не лыком шиты, ноги в руки и вперед. Не очень, знаешь ли, хотелось на колу висеть. Однако без драки уйти не удалось. Слишком шустрые оказались. Нагнали нас почти уже у машин.

Парень, с такими, как они, мне до того сражаться не приходилось. Все происходило, как в нелепом сне. Отбитые просто лезли вперед, почти не жалея себя, не все, конечно, но что было, то было. Наш вид их явно не впечатлил. Только представь ту битву: с одной стороны, непонятные сектанты, словно вылезшие из самого ада, с другой – славные воины Черных Рогов, в шипастой броне, мощные, непоколебимые. И все же бежали именно мы. Безумие порой способно свернуть горы.

Мы оторвались от них лишь у Фурманов, оказалось, что у сектантов тоже есть техника, к нашему счастью, в основном тяжелая, наши легковушки все же быстрее. Я тех грузовиков не забуду. Они к бамперу головы прикрепили. И руки. Скрещенные. Словно в фильм ужасов попал. Но мне понравилось!

– Да вы ведь делаете все то же самое! – не выдержал Алексей.

– Нет, – отрезал Аристарх, – не то же самое. Мы занимаемся устрашением, руководствуемся холодной логикой и выгодой. А они занимались геноцидом. Страшным и беспощадным. Чувствуешь разницу?

– Нет.

– Я так и знал. В общем, из двадцати человек нас осталось шестеро. Ни о какой экспедиции больше речи идти просто не могло. С трудом вернулись к себе. К Иваново мы больше не совались.

– А мы… почему сейчас… через столько времени…

– Здесь никакого секрета. Черные Рога продвигались в другом направлении, ваши территории нас не интересовали. Все равно не хватало людей, делать нам тут было нечего. А почему сейчас… у нас идет война. Нам нужны новые солдаты и припасы.

– Война? – Алексей не удержался и усмехнулся, – что, еще есть кто-то, кто способен вам средний палец показывать?

– Ого, не ожидал, что ты такое выражение знаешь! Да, война. С Конгломератом. По крайней мере, так они себя называют. Ты не поверишь, но некоторые конгломератовские ублюдки умеют управлять мутантами! Дурдом…

– С чего вы решили, что после всего… сделанного люди захотят присоединиться к вашему поганому ордену? Да еще умирать… на вашей никчемной, не имеющей к нам отношения войне?

– У вас нет выбора. Я же до того все внятно объяснил. Право сильного, помнишь? Кто-то захочет жить и пойдет к нам добровольно, конечно, не все пригодны для сражений, такие отправятся на работы. А те, кто будет сопротивляться, либо умрут, либо отправятся на перековку. Вот и все.

– А дети? Зачем они вам, зачем было… убивать?

– Они – будущее ордена. Дети сразу идут на перековку, после этого для них существуют только Черные Рога. Сильные выживут. А никчемные… я уже тебе говорил.

– Что будет со мной и с НЕЙ? Отвечай! Где ОНА?!

– Тише. Тише. Что будет с тобой, вопрос хороший, в любом случае, ты меня забавляешь. А твою единственную я отправил в качестве подарка Воителю. Уверен, она ему очень понравится. Ты же не думал, что я так просто прощу бунт? – Аристарх рассмеялся без малейшего признака веселья. – Это твое настоящее и самое страшное наказание. Твое проклятие.

Алексей, оскалившись, рванулся вперед, но путы держали крепко.

– Вот о чем я говорил! Мгновенное преображение, в тебе спит убийца, друг мой! И я ему помогу, – взгляд Аристарха вдруг изменился. Стал более осмысленным, словно спала неведомая пелена. – Ты напоминаешь меня. Каким я был когда-то. Но меня больше нет. Жизнь всегда решает за нас, меняет, делает злее. Иногда сводит с ума. И мне уже не освободиться, – горькая улыбка исказила губы чернорога. Он больше не походил на безумца, еще не так давно ломавшего кости Эле. – Мне очень интересно, что же случится, если веревки вдруг окажутся подрезанными здесь, здесь и здесь. Посмотрим, не ошибся ли я в тебе, в любом случае, это будет весело.

– Ты псих, просто поехавший псих, – прошептал Алексей, падая на землю.

– Возможно, – глаза Аристарха вновь загорелись безумным огнем, – но согласись, тяжело быть единственным здравомыслящим среди сотен сумасшедших, и очень скучно, – он развернулся и пошел прочь, помахивая ножом. – Не разочаруй меня, парень.

– Я приду за тобой.

– Буду ждать.

Андрей Буторин

Огонек

Жители Мончегорска не погибли в ядерном огне катастрофы – до оставшейся на месте Мурманска заполненной морской водой воронки было сто с лишним километров – и не скончались позже от лучевой болезни. Все они умерли в те страшные дни от разлива хлора с хранилищ металлургического комбината. Из соседнего Оленегорска большинство людей перебрались в Полярные Зори, где уцелела и продолжала работать Кольская атомная станция. В том городе все осталось почти таким же, что и до катастрофы: имелись электричество, водоснабжение, тепло. Разумеется, туда хлынул поток выживших как с самого Кольского полуострова, так и с северных районов Карелии. Но принять всех город-рай, как теперь его называли, конечно, не мог. Принимали детей, а из взрослых лишь тех, кто мог принести пользу. Но путь в Полярные Зори был напрочь закрыт бывшим уголовникам, разбежавшимся после катастрофы из многочисленных северных зон и колоний. И преступники стали селиться в опустевших, но не разрушенных городах, в том числе и в Мончегорске. Поначалу там царила кровавая анархия. Но даже в бандитской среде работали законы селекции. Сильные «поедали» слабых, и в конце концов контроль над городом оказался в руках группировки ЮЛА. Удивительно, что эти руки были исключительно женскими, ведь возглавляли жестокую банду Юлия, Людмила и Анна, по первым буквам имен которых она и называлась. Эти женщины, даже по оценке недругов были дьявольски красивыми, но – уже по мнению всех без исключения – еще более дьявольски беспощадными.

Мама Огонька попала в Мончегорск, как и большинство остальных – покинув после катастрофы «место лишения свободы», где отбывала срок за «финансовые махинации», а по правде – из-за того, что проворовавшийся директор фирмы сделал своего главбуха крайней. Но ни эта, ни какая иная правда после катастрофы была никому не нужна. После нее даже на Крайнем Севере, в краю озер, болот и заснеженных сопок царил закон джунглей. И если с мамой Огонька все было понятно, то как попал в Мончегорск ее пятилетний умственно отсталый сын, оставалось загадкой для всех – сама женщина ничего об этом не рассказывала. Ходили слухи, что мальчик вовсе не был ее сыном – просто пожалела и подобрала умирающего. Как бы то ни было, он все эти годы считал ее мамой, а сам даже в свои двадцать пять так и остался пятилетним.

Вообще-то его звали Александром. Огоньком называла его мама за ярко-рыжий цвет волос. Но теперь, когда мама умерла, так его больше не звали. Кто-то, особенно женщины, обращались к нему по имени – Сашка, Санька, но многие называли странным именем – Олигофрен. Поначалу Огонек пытался исправлять таких людей: «Неправильно, я Александр», – но его никто не слушал, все только смеялись. А некоторые говорили ему совсем плохие слова: идиот, придурок, дебил, а еще такие, которые мама вообще никогда-никогда не велела повторять. Огоньку было обидно такое слышать, но он помнил, как мама объясняла, что на людей за это не надо обижаться. Они не злые, это вокруг разлито зло, которое забирается в людей и говорит их голосами. Огонек очень боялся, что и в него заберется зло, но пока что этого не случалось. Может, оно думало, что на его голове не волосы, а огонь, и боялось обжечься?

Зато это нехорошее зло забрало маму. Когда она умирала, плакала и просила людей в подвале, чтобы они присмотрели за ее Огоньком, не обижали его, подкармливали. Женщины отводили глаза, некоторые кивали. Мужчины вообще не смотрели в их сторону, а кто-то проворчал: «Самим жрать нечего, придурков еще кормить».

Потом его все же кормили. Не часто и понемногу – в основном почти несъедобными остатками, но с голоду Огонек пока не умер. И все-таки даже он понимал, что когда-нибудь его могут перестать кормить, ведь он все чаще слышал недовольные разговоры о себе и о том, что он «лишний рот». А однажды злой старик Шкурыч выбил из его рук плошку с чужими огрызками: «Кто не работает – тот не ест!»

Они жили в подвале дома возле центральной площади города. Жить в самих домах зимой было слишком холодно – почти все окна зияли пустыми глазницами. Как по-настоящему называется площадь, никто не знал[2], но в ее центре стоял большой черный дядька на высокой каменной тумбе, и все называли ее площадью Ленина. Огонек не понимал, почему. Может, они думали, что раз этот дядька стоит и не шевелится, то он ленивый? Сам Огонек считал, что это не так, ведь дядька не просто стоял – он внимательно всматривался в ту сторону, куда уходил проспект Металлургов, – то есть, к выезду из города. А значит, он охранял Мончегорск от врагов. Дядька был при деле, поэтому он был не Ленин, а Делин.

Вот если бы и ему, Огоньку, найти дело! Тогда бы его чаще стали кормить, и никто бы не стал называть его «лишним ртом». Но какое он мог найти дело? Он ничего не умел… Но однажды Огонек услышал разговор мужчин, что у них кончается керосин, а вонючий барыга Гуляш со своей бочкой не появлялся уже три недели: кому-то, видать, не понравился его запах, вот и пришили, а может, просто замерз – морозы недавно стояли трескучие. Огонек не умел считать, поэтому не знал, что такое «три недели», но он и сам заметил, что Гуляша долго не было. И теперь мужики решали, что делать: идти кому-то за керосином или сидеть в темноте до лучших времен.

Дело в том, что времена в Мончегорске и впрямь настали неспокойные. Огонек слышал, как все вокруг только и говорили о том, что погибли все три предводительницы ЮЛЫ, которых пустили под лед на Имандре, взорвав перед их поставленными на полозья яхтами связку тротила[3]. И теперь в городе происходил дележ власти. Бандитские группировки грызлись так рьяно, что на улицу без нужды лучше было не высовываться: незнакомая рожа? лови пулю в лоб!

Огонек понимал из этих слов не все, а главное – не понимал, что это за опасность. Ведь опасность – это когда на город идут враги. Но Делин на своем высоком камне смотрит зорко и молчит, а значит, все в порядке. А что такое «делить власть», Огонек и вовсе не мог смекнуть. И в конце концов вообразил, что власть – это, наверное, что-то очень вкусное, вот кто-то ее между собой и делит. И они дерутся, потому что кто-то откусил больше. И даже стреляют в таких. Это плохо, но почему это для других-то опасно? Ведь если ты не будешь отламывать себе ничего от этой власти, то и стрелять в тебя никто не будет, разве не так? И Огонек решил сам пойти за керосином.

Из того же разговора мужчин их подвала он понял, что керосин можно купить в пожарке. Во всяком случае, это было самое близкое от площади и самое надежное место. Но проблема была еще в том, что просто так его никто не даст. На обмен шли любые полезные в хозяйстве вещи: инструменты, посуда, обувь, одежда… Все, что удавалось добыть во время вылазок – по заброшенным квартирам, магазинам, предприятиям. Да, что-то действительно ценное с каждым разом было отыскать все трудней, но теперь, когда из-за бандитских разборок пришлось временно прекратить это занятие, на обмен не имелось вообще ничего. Это еще более убедило Огонька в том, что идти нужно именно ему. Потому что как раз у него было, что предложить на обмен. Такое, что – о-го-го! Такое, о чем никто-никто в подвале не знает, потому что он бережет это и никому не показывает, только сам иногда достает из своего тайничка и любуется. За это ему столько керосина нальют – не донести. Нет-нет, он донесет, он сильный! Канистра большая, и если нальют ее полную, то будет тяжело, но он ее тогда по земле потащит. Сейчас ведь зима, на земле снег, а по нему канистру тянуть – проще некуда.

Хорошо было и то, что Огонек знал, где находится пожарка. Как раз рядом с огромной зверюгой, которая, как и Делин, стоит на большом камне – только не на таком ровном. Они ходили туда с мамой. Еще ходили, еще ходили и еще ходили. Не так, как пальцев на руке, меньше. Но Огонек хорошо все помнил. Зверюга на камне была очень страшной, у нее прямо из головы росли большущие раскоряки. Наверное, этот зверь был мутантом. Мама называла его лосем. И когда кто-то говорил про пожарку, то говорил, что она «у лося». Сама пожарка – это такое не очень большое здание, но у него есть башенка. А еще большие ворота. И еще ворота, и еще ворота. Он знает! Он точно знает, где это! И туда идти очень просто: как раз по проспекту Металлургов, куда смотрит дядька Делин.

Огонек решил идти ночью, когда все уснут, потому что не хотел говорить, что давайте я схожу за керосином. Не хотел, потому что подумал: если скажу, то, пока уйду, пока приду, все привыкнут, что я пошел, и уже не так обрадуются, когда принесу керосин. Радость, когда ее не ждешь, – она еще радостнее. Она совсем тогда радостная сначала. Вот пусть и эта такая будет. А еще Огонек не хотел ничего никому говорить, потому что тогда бы они попросили показать, что он даст на обмен. А он не хотел это никому показывать. Ну, тем, за керосин, показать придется, и даже отдать, но ведь иначе никак. А так… А так он не хотел. Не хотел – и все тут! Ну а самое главное, почему он решил никому про свою затею не говорить, – он просто боялся, что его не отпустят. Он даже почти точно знал, что не отпустят. Подумают, что он потеряет канистру. А у них только канистра и еще канистра. И он бы и ту канистру тоже с собой взял, но в ней еще есть чуть-чуть керосина. Если унести прямо с керосином, то кто-то проснется, захочет свет зажечь, а керосина нет. Ругаться будет, всех разбудит. А потом все будут ругаться на Огонька, и радость испортится.

Огонек еле дождался, пока все уснут. Выждал еще немного, даже когда уже прекратились ворочанья, охи и вздохи, и тьма подвала наполнилась сопением и храпом. Свою завернутую в тряпочку драгоценность он достал из тайника еще вечером и держал ее теперь за пазухой. Где стоит пустая канистра, он тоже запомнил с вечера, чтобы не греметь в темноте.

И началось у него все очень удачно! Канистра сразу нащупалась, он ею не громыхнул, к выходу пробрался тоже бесшумно, никого не разбудив. Но уже поднимаясь по лестнице, понял вдруг, какую сделал ошибку. Ведь зимой ночью темно! И если на небе не будет луны, он может не найти дорогу!

Луны и не было. Зато во всю ширь бездонного звездного неба играли разноцветные сполохи северного сияния. Они были такими красочными и яркими, что у Огонька сразу поднялось настроение и полностью улетучился страх. Даже небо улыбалось ему! А значит, все у него обязательно получится.

Он обогнул площадь и вышел на проспект Металлургов. Дорога шла под уклон, и все было хорошо видно до самого конца города. Самое главное, было видно, что никого впереди не было. Конечно, злые люди могли прятаться и за домами, и в самих домах, но Огонек успокаивал себя тем, что даже злым людям ночью хочется спать. А вот ему как раз не хотелось. Даже ни капельки!

И Огонек зашагал прямо посередине проспекта. Он понимал, что так его, конечно, могут быстрее заметить, и что лучше бы ему идти возле домов, а поначалу и вовсе бы лучше по темнеющему справа парку, но если по правде, так ему было лучше. Не очень страшно. Потому что идти по парку – это вообще жуть! Там даже не бандиты, те хотя бы люди. А в парке, как рассказывают, водится разная нечисть, но самое страшное – зубастые белки-мутанты. Говорят, они настолько быстрые, что ни заметить их заранее, ни тем более убежать от них невозможно. А если они вцепятся в тебя зубами – неважно куда, хоть в палец, – то сразу вгрызаются внутрь, уходят вьюном под кожу и не выходят до тех пор, пока не сожрут тебя изнутри целиком. Правда, Огоньку было непонятно, как все мясо большого человека может уместиться в маленькой белке, но проверять ему не хотелось. Даже если белка выест из него совсем немного – все равно неприятно.

С левой же стороны проспекта Металлургов Огоньку было страшно идти, потому что там, чуть в глубине, стояла библиотека. Даже одно это слово приводило его в трепет. Библи-библи – гибли-погибли!.. Жуть! И там… Там даже не белки. Говорят… Может, врут, но может и нет, что там… книги! А это такая страхота! Это что-то такое, чего вроде бы нет, но оно есть. И вот… самое-то страшное в том… Даже думать Огоньку было до дрожи жутко об этом, но он все же додумал: самое страшное, что в библиотеке жили… библиотекари!.. Которые читали книги! Даже не ели, не грызли, а каким-то неведомым способом читали! А после этого путали все. Где правда, где ложь, где люди, где звери, где свет, где тьма, где добро, где зло. И тогда они сами наполнялись злом и выходили на улицы. А там… Нет-нет, больше Огонек думать об этом не мог. Кроме такой только мысли: «Собрать бы все книги – да сжечь!»

И часть проспекта напротив библиотеки он одолел бегом, постоянно оглядываясь, – так и казалось, что прямо в затылок дышат обезумевшие библиотекари. А над ним играло, переливалось зеленым и розовым холодное пламя северного сияния. Своими яркими сполохами оно будто подгоняло его, словно шептало колючими морозными искрами: «Беги! Беги-ии! Не оглядывайс-сся! Сзади у-уужас-сс!»

И вот – уф-ф! – совсем уже рядом дом с нацеленным в небо шпилем, а сразу за ним будет лось на камне. И все, дальше уже пожарка. Огонек припустил еще быстрее – теперь уже от нетерпения. Но тормознул вдруг и заскользил по дорожной наледи. Только теперь до него дошло, что ночью в пожарке тоже спят!.. Вот это да! И что же теперь – поворачивать назад? Да его тогда не просто засмеют, не просто кормить перестанут – его самого съедят за то, что без спроса взял канистру и гулял с ней ночью. Но не сидеть же возле пожарки до утра! Холодно, он просто замерзнет и умрет. А если бегать и прыгать, чтобы согреться, – обязательно кто-то услышит или увидит. Ладно если просто злые люди – убьют, да и все. А если белки? А если… библиотекари?..

Потоптавшись на месте, он все-таки неуверенно двинул вперед. Но не сразу к пожарке, а свернул зачем-то к лосю на камне. Нет, он не думал, что страшная зверюга подскажет ему, как быть, – звери не говорят, а этот даже не шевелился, но ему захотелось, чтобы хоть кто-то был рядом, пока ему страшно. Хорошо еще, что так радостно переливалось сверху сияние, на душе от этого делалось чуточку легче. Может, скоро он совсем успокоится и решится пойти постучать в ворота пожарки. Да, те, кто там есть, на него потом накричат, что он их разбудил, но когда он покажет им то, что принес на обмен… Ух! Тогда они точно ругаться не будут.

И тут Огонек увидел людей. Злых или нет – непонятно. Но сердце все равно ушло в пятки. Они вышли из арки дома со шпилем. И тоже его сразу заметили.

– Эй! – крикнул кто-то из них. – А ну, стоять!

Он и так уже стоял и лишь переступил с ноги на ногу. И смотрел на быстро идущих к нему людей: дядьку в пятнистой куртке и еще дядьку – в черной. Куртки были хорошими, теплыми, а еще у дядек были страшные штуки, из которых убивают, – тамтаматы. На самом деле они назывались похоже, но по-другому, только Огонек несколько раз слышал, как они стреляют: «Там-там-там-там!» Потому – тамтаматы. Смотреть на них было страшно, и Огонек перевел взгляд на лица мужчин. Он их точно раньше не видел. Зато вдруг подумал: может, они тоже идут в пожарку за керосином? Вот было бы здорово! На них-то ругаться точно не будут.

Дядьки подошли к нему и остановились.

– Кто такой? – спросил тот, что был в черной куртке. – Чего шляешься?

– Я Александр, – сказал Огонек. – Я вот, – приподнял он канистру, – туда, – махнул он рукой на пожарку. – Керосину надо. Когда нет керосину, не горит огонь потому что.

– Да ну? – хохотнул тот же дядька. – Не горит? Типа хохма? А если я приколюсь?

– Погоди, Семен, – сказал тот, что в пятнистой куртке. – Я, кажись, знаю, кто это. Полудурок с площади. Из тридцать девятого дома, кажись. Ну да, точно он, говорили, что рыжий. Идем, ну его!

– Постой! Давай хоть канистру возьмем. Зазырь, четкая канистра!

Огонек инстинктивно убрал руки за спину. И даже дышать перестал. Ой-ей-ей! Без канистры его назад точно не пустят!

Но пятнистый сказал черному:

– Харэ, Семен, идем! Убогих грех обижать. Мало у тебя канистр?

Мужчина в черной куртке посмотрел на него, помолчал, а потом опять хохотнул:

– Ладно, Бобер, уболтал. Зачтется, говоришь, на том свете?

– Зачтется, – кивнул пятнистый. Хороший дядька, добрый.

И они пошли дальше. Огонек облегченно выдохнул. Но черный мужчина вдруг остановился.

– Подожди, – сказал он пятнистому, который тоже встал. – А на что он собирается керосин выменять?

– Да какая тебе разница? Идем!

– Не, погодь, мне по приколу. Что дурачок хочет втюхать барыгам?

Дядька в черной куртке развернулся и снова подошел к Огоньку.

– Покажь, что за керосин даешь.

– Нет, – попятился Огонек. Ему опять стало страшно. Даже страшнее, чем за канистру. Потому что ведь это…

Мужчина схватил его за руку и больно дернул:

– А ну, покажь, я сказал!

– Семен, оставь его, – подошел и пятнистый.

– Ни хрена! Пусть покажет!

– Слушай, парень, – сказал Огоньку добрый дядька. – Покажи ему, и он отстанет.

– Я еще посмотрю, отставать или нет! Не хрен выделываться!

– Угомонись, Семен. А ты давай, доставай свои богатства. Не отберем.

Огонек немножко успокоился. Если не отберут, то показать, наверное, можно. А то этот злой, в черной куртке, опять начнет за руки дергать. Или стукнет. Это больно, не надо.

И Огонек полез за пазуху. Достал тряпичный сверток, хотел развернуть, но мешала канистра.

– Дай сюда! – вырвал его ценность черный мужчина.

– Нет! – вскрикнул Огонек, но дядька сильно толкнул его, и он упал в снег. Канистра отлетела в сторону.

Пока поднимался, черный уже развернул тряпку. Под переливами небесных сполохов на его ладони, вторя северному сиянию, запереливалось радужными искрами сокровище – мамина брошь. Несмотря на сковавший его страх, Огонек невольно залюбовался. Ему в последнее время так редко удавалось посмотреть на брошку, а когда смотрел, делал это столь быстро, что в тусклом свете керосинки толком не успевал и разглядеть как следует. А теперь!.. Это было как упавшие в ладонь звезды…

И тут мужчина, размахнувшись, зашвырнул сокровище в кусты:

– Тьфу ты, я думал и правда что-то. Стекляшка!

Огонек потерял дар речи. Ему казалось, что все это неправда. Он не столько испугался потерять мамину брошку – найдет, видел, куда улетела, – сколько был потрясен, что дядьке она не понравилась. Как такое может не нравиться? Это же красивее всего на свете!

Мужчина в пятнистой куртке понял его ошарашенный вид по-своему:

– Да ты не горюй. Тебе за нее ничего бы не дали. Это и правда всего лишь стекляшка.

– Дерьма кусок, – хохотнул черный. – Дураку кто-то втюхал, он и рад – драгоценность!

И вот тут Огонька прорвало. Он даже сам не понял, как получилось, что он оказался вдруг рядом с мужчиной в черной куртке. Не просто оказался – стучал по его груди кулаками:

– Нет! Не-еет! Драгоценность! Она драгоценность! Это мамина! Это моей мамы, мамы!..

Слезы полились из глаз, и Огонек не увидел, как размахивается злой дядька. Почувствовал лишь сильный удар в лицо, боль; понял, что лежит на спине. И услышал:

– Ах ты, гаденыш! Ну все, доорался!

Что-то клацнуло. Как зубы, только страшнее и громче.

– Перестань, Семен! – раздался голос доброго дядьки. – Опусти автомат!

«Автомат»! Вот как по-настоящему называется та штука, из которой убивают. И что, теперь из нее хотят убить его?..

Он вскочил. Мужчина в черной куртке и правда навел на него автомат. Но как же это?.. Это не надо! Огонек попятился, но наткнулся спиной на твердое. Камень. Большой камень, на котором стоит лось. Если бы спрятаться за него! Но камень большой, не успеть. Лось! Лось! Спаси меня, защити!..

Нет, вблизи автомат не звучал «там-там-там». Он издал оглушительный треск, будто порвалось само небо, из которого прямо в глаза посыпались звезды. А в грудь очень сильно толкнуло, но Огонек не упал, его поддержал камень… И тут он услышал истошный вой и увидел, как согнувшись пополам рухнул на снег злой дядька в черной куртке. Снег под ней тоже стал делаться черным. Или это темнеет в глазах?.. В ушах зазвенело, как будто откуда-то взялись комары… Но и сквозь звон он услышал, как сказал что-то странное добрый дядька:

– Рикошет!.. От лося!.. Мать моя женщина!

«Конечно, женщина, – подумал Огонек. – У всех мама женщина. Только у меня – самая лучшая».

Он уже лежал на снегу, устремив мутнеющий взгляд в небо, в холодное, но прекрасное разноцветье северного сияния. Жизнь уходила из Огонька – словно вылетала новыми цветными сполохами, делая стылую, мрачную землю немного светлее.

Дмитрий Манасыпов

Вайнах

Самарская область, пос. Красная Глинка, 2031 г. от РХ

Морхольд не любил многих вещей. Некоторые ему не нравились очень сильно. Например, речная рыба и грибы. Учитывая творящиеся вокруг бардак и разложение, порой ему приходилось очень сложно. Вот как сейчас:

– Еще раз, милая, что у вас нынче поесть можно?

– Грибное рагу с овощами, жареные вешенки с рубленым карасем, судак в грибном соусе, жаркое в горшочках, шашлык из сома и уха плотогонов.

– Жаркое из…

– Голавль и жерех с рублеными лисичками, шампиньонами и…

– Я понял. М-да… уху принеси, пожалуйста. Сколько?

– Пятерка.

– Давай.

– Чай будете?

– Травяной?

– На чайном грибе.

Морхольд поиграл желваками, шмыгнул и тоскливо посмотрел на Утиного Носа. Тот улыбнулся форменной щукой. Морхольд сдался.

– Пожалуй, просто воды.

– Три пятерки.

– Вода дороже ухи?

«Милая» пожала плечами, достойными модели для статуй метательниц молота или диска. Учитывая не сходящуюся на тяжелой большой груди клетчатую рубаху, смотрелось странно. Стать девчонки так и тянуло назвать гренадерской, расстегнутое манило взгляд, но плечи, крепкие предплечья, не уступавшие морхольдовским, и где-то сорок четвертый размер обуви не сулили дальнейшего развития отношений.

– А вешенок у них и нет, – проворчал переговорщик, – да и жерех с голавлем…

И сделал интересный жест пальцами, мол, вранье. Морхольд хмыкнул, и без того нисколько не сомневаясь в человеческой природе.

Кабак-дебаркадер «Скрябин» стоял почти у самого берега, в окружении речного форта-пристани. Волны лениво подкидывали его на своих спинах, заставляя придерживать кружки. В кружки, как комплимент от заведения, здоровущий одноглазый, типа, бармен, плескал граммов сто мутной браги. Свою Морхольд вылил на доски, совершенно не желая отравиться еще каким-либо продуктом рыбопереработки. То ли у него началась паранойя, то ли бормотуха и впрямь отдавала чешуей, жабрами и невозможно повсеместной то ли воблой, то ли еще какой синтявкой.

С кормы за стоящим на бетонных быках мостом через Сок виднелся сквозь сумерки Царев курган. Крест на нем, пережив войну, сейчас упрямо бодался с Бедой, двадцать лет душившей остатки людей и самой планеты. Не блестел, но торчал темным силуэтом, порой даря свои широко раскинутые плечи для ночевки крылатым.

– В чем суть дела?

Утиный Нос, представившийся Алексеем, выдерживал театральную паузу. Затянутость пока не нервировала, и Морхольд оглядывался, рассматривая новую локацию, куда занесла судьба-злодейка. Настроение с обеда накатило философски-наблюдательное и сентиментальное. Желалось интересной ночи, не менее интересного заказа и, пожалуй, набить кому-нибудь морду. Обстановка благоприятствовала.

Кабак, по нынешним-то временам, оказался вполне ничего. От почти ровных досок на полу до столов, практически одинаковых по размеру, и даже с не сильно ухайдаканными клеенками. За спиной кривого индивидуума, стоявшего за стойкой, красовалась самая настоящая… эта… как ее… инсталляция, точно. Большое зеркало с какого-то шкафа, убранное решеткой и с прикрученными полками. Стеклянными, само собой, с выставленными бутылями пойла, бытовавшего до войны, подсвеченными разноцветными лампочками. От вискаря до зеленеющего, аки травка в мае, типа, абсента.

Сразу за баром находилась сцена, крепко сколоченная из дерева. На ней, под расстроенную низкую гитару и стук барабана, дергались две девки. Они казались не совсем нормальными, с чересчур застывшими лицами и какими-то наростами на коже. Кожу Морхольд спокойно мог разглядеть почти полностью, одеждой красотки не отличались. Несмотря на холодок, крутились они в чем-то вроде купальников. И в ошейниках.

– Это мутантки, рабыни, – сказал Утиный Нос, – река же рядом, много уродов рождается.

– Эвон как, – Морхольд понимающе кивнул. В чужой монастырь лезть точно не с руки. – А вот этот весь ассортимент рыбного, мать его, четверга чего такой богатый?

– Река рядом, – повторил заказчик, – но я предпочитаю тут есть грибы, пусть и не вешенки ни шиша. Сомятина-то настоящая, а вот линь в последнее время все больше ядовитый.

– Везде сплошной обман, – посетовал Морхольд, – никаких моральных устоев и человеческих ценностей.

– Да и человеческого в людях маловато, – Утиный Нос покивал. – Вот, к примеру, и…

– Немного тепла и радости, мальчики? – проворковало сбоку.

Морхольд повернулся, искренне начиная злиться, и промолчал. Даже удивился.

На него, весело покачиваясь в ладонях хозяйки, смотрели сиськи. Красивые, полные, не меньше третьего размера. В количестве трех штук. С длинной блестящей цепочкой, продетой через три кольца.

Утиный Нос начал наливаться нехорошей краснотой, а Морхольд поднял глаза к лицу обладательницы такого богатства.

– Ушла бы ты от греха подальше, дщерь сатанинская.

Лицо вполне себе красивой мадам вдруг заметно побелело и дернулось. Продолжить Морхольду не довелось, очередное доказательство нарушений ядерно-митохондриальных взаимодействий из-за соседства с Рекой резво драпануло куда-то в темный угол.

– Эк, как ее диавол Сатана-то крючит со слова, от души идущего, – все же закончил Морхольд, удивляясь про себя такой реакции.

– Кгхм… – кашлянул его сосед.

– Что?

– В общем, ты точно подходишь для нашего общего дела.

– Логично, – Морхольд выудил из кармана трубку и начал набивать недавно появившимся в Кинеле чудом – настоящим табаком, – иначе хрен бы тут сидел. Но констатация факта мне нравится. Теперь хотелось бы конкретики, особенно по пункту «точно подхожу».

Утиный Нос чуть нагнулся, явно собираясь скрытничать. Удивляться не приходилось, не всегда услугами Морхольда пользовались честные и добропорядочные граждане с гражданками.

– Наш заказ находится в том месте, где вот так говорят постоянно.

– Да ну?! – поразился Морхольд. – В женской обители на заповедном острове, где свое прошлое, проведенное во грехе, замаливают красивые блудницы?

– Слушай, Морхольд, я же не шутить сюда пришел.

Тот хмыкнул.

– Да я тоже. Я вообще не понял, какого черта ты меня сюда притащил, вместо того, чтобы просто переговорить где-то у вас, например, у летунов.

– Тихо!

Заказчик оглянулся. Лицо его странновато дернулось.

– Нет никаких нас сегодня. И…

Морхольд поднял руку и оттопырил указательный палец. С глубоким кривым шрамом, с чуть грязным ногтем, торчащим из обрезанной перчатки-митенки с металлом накладок. Утиный Нос замолк, зачарованно следя за ним. Только сейчас, неожиданно, почуял странноватую штуку: явную опасность, идущую от бородатого типа, которого решил нанять для опасно-подлого дела. Говорили-говорили, не особо верил. А сейчас, вернув взгляд в глаза, не отражающие ничего и кажущиеся спокойно-пустыми, понял: опасно.

– Предлагаю договориться.

– Да?

– Хамить – здоровью вредить. Согласен?

– Да.

– Умница мальчик. Это я тебе нужен, а не ты мне. Сказать, почему?

– Да.

– Хрен ль ты дакаешь и дакаешь, а? Знаешь, что бывает с теми, кто слишком много дакает?

– Нет.

– Тому в рот птичка серит. В смысле, какает.

– Э-э…

– Ладно. Ты мне скажи, мил человек, а кто вон тот бородатый, что сидит и на меня зыркает. Только аккуратнее гляди.

Утиный Нос, вроде как что-то уронив, наклонился, оказавшись под столом. Вылез, аж покраснев, и сделал рожу.

– Хрен знает, в первый раз вижу.

Морхольд хмыкнул, прикурил и зачмокал, окутавшись сизым облачком. Не нравилось ему, когда вот так нагло и явно нарываясь его рассматривали. И кто? Как есть натуральный вайнах, чеченец с бородищей лопатой, смотрящий из-под нахмуренных густых бровей. Плащ-то у него экий – настоящий кожаный, с кого снял, интересно? Оружия не заметно, только в такой расклад Морхольд не верил. Вот ни на капелюшку не верил. Этим-то, нохчо, в таких вопросах доверять нельзя, у них всегда где-то припрятана остро наточенная ковырялка-резалка.

– Ты сам-то чего на него смотришь так нагло?

Утиный Нос явно занервничал еще больше. И из-за севшей неподалеку компании смельчаков-рыбаков, и из-за неизвестного громилы в дальнем углу, и из-за самой ситуации.

– Я? Мне положено. Сидит тут, рожа басурманская, пялится.

– Слушай, нам с тобой о деле бы надо…

– Вот не православный ты человек, дружище, – Морхольд ухмыльнулся, откинувшись в темноту. Только трубка подсвечивала красноватым усы, нос и немного – бороду. – У вас тут вон, какой орел сидит, как у себя дома, а ты мне за дело. Хрен с тобой, вещай.

Утиный Нос, суетливо повертевшись, устроился ближе к стенке, наклонился вперед, открыл рот.

– Уха, – клетчато-крепкогрудая поставила плошку с размаху, как гвоздь в сваю вколотила.

Морхольд выплыл из темноты с дымом. Наклонился, присмотрелся, принюхался. Расплылся в улыбке и довольно кивнул. И вернулся к себе, все же наклонившись к переговорщику.

– Есть не будешь?

– Помои. Потом поем, своего.

Не нравился он Утиному Носу. Отказываться от еды, сейчас? Ерунда какая-то, по-другому и не скажешь. Но рекомендовали, говорили, сделает все, как надо, стоит любых запросов.

– Надо попасть в монастырь. Забрать оттуда девчонку пятнадцати лет, рыжую, легко отыскать. И привезти ее к нам… ко мне, куда – позже расскажу.

– Угу, понял. Сейчас проясним пару моментов, и хоть прямо отсюда, копать-колотить, рвану спасать трепетную юную красоту.

– Почему спасать и почему красоту?

– Монастырь такой в округе один, бабы там прав никаких не имеют, их держат за скот и рабочую силу, значит – спасать. Пятнадцатилетние мадамы, как ни крути, молоды и хороши, вкусно пахнут даже в нашем дерьме и налитые, как яблоки летом. Конечно, красивая, раз такая молодая.

– Монастырь у нас не один, – Утиный Нос повел плечами. – Но то ладно.

– Всяких верующих, живущих вместе и славящих Господа по-своему, вокруг хватает, – Морхольд усмехнулся. – Три монастыря тут точно есть, еще две общины недавно появились, глядишь, скоро тоже станут монастырями. Тут работать надо, жизнь восстанавливать, вот они, как грибы после дождя, и растут. Но то ладно, неладно другое, чудак ты человек. С двумя монастырями, на этой стороне реки, даже если скрытно и тайно отправить группу наемников из ваших же, вы справитесь. А вот с Богатыревским – вряд ли. Да и не нужна вам войсковая операция, потому ты меня и хочешь нанять.

– Еще чего скажешь умного?

– Несомненно, – Морхольд вытряхнул пепел в тарелку, – девчонка вам нужна для шантажа. Видно, дочка кого-то из ваших же. Но это не важно.

– Почему? – Утиный Нос побарабанил пальцами по столу.

Морхольд, прячась в темноте, усмехнулся. Полезла правда наружу, надоело из себя пуганого беднягу корчить. Так и хочется ему свистнуть, чтобы раз – и двое из ларца, одинаковы с лица, тут как тут.

– А ты не бзди, дорогой. Я свое слово держу, если нанимаюсь. На кой хрен она вам нужна и кто такая на самом деле – накласть. Заплатишь просто больше – и все.

– Это с чего?

– С того самого. Вам с друзьями, или кто они там тебе, девчушка куда больше принесет. Я ж у тебя не прошу процент с дела, какое замутить решили. Сверху пятьдесят от двух бочек керосина, то есть, сам понимаешь, всего бочки будут в количестве трех. И, считай, девица у тебя в кармане.

– Да ты просто охренел, – Утиный Нос начал вставать, – в жопу пошел, паскуда.

И сел, чуть покраснев и сцепив зубы.

Морхольд, пошевелив ногой, только что пнувшей переговорщика в колено, ухмыльнулся.

– Знаешь, почему получил? Не знаешь, вижу. Ты – шестерка, желающая занять какое-то там место в вашем летном пироге. Да так, чтобы сразу сверху, аки сраная вишенка. И голова у тебя работает, как помпы у этой дерьмовой посудины. А помпы тут работают через жопу, потому тут так и воняет, что в трюме постоянно гниет что-то. Сядь, родной, угомонись и послушай меня.

Утиный Нос сел, ненавидяще косясь на Морхольда.

– Твой босс давно бы сообразил простую вещь. Слушай и мотай на… куда хочешь, мотай. Раз так резко потребовалось нанимать неизвестного никому человека, значит, девчонка пропала давненько. Разве что все думают, будто ее схарчила какая-то дрянь рядом с вашим аэропортом. А вам точно известно, что ее украли и толкнули монахам на Богатыре. А быстрее девку нужно доставать, потому как ее легко могут затрахать до смерти, они ж там ни разу не христианских взглядов. А затрахают по той простой причине, что это точно дочь кого-то из шишек Курумоча, избалованная, гладкая, белая и красивая, вряд ли что делать умеет. Нужна она им только для одного, а детишек у них не приветствуют, как слышал. Постоянно же находят на берегу неудачно выпотрошенных баб, правильно? И то верно, откуда там взяться хирургу или акушеру с гинекологом. Чистят девок, чем попало, тамошние коновалы. Значит, надо ее вытаскивать, пока не обрюхатили, глядишь, живая будет. А уж папка с мамкой за-ради дочки точно на все пойдут. Верно угадал?

Утиный Нос кивнул.

– Экий я молодец. Теперь, дружок, давай мне вон тот магазин с пятеркой, что у тебя в левом кармашке. Давай, не ведись. Мне пора делами заняться. И потом расскажи – где девку передать. Только учти, забирать ее нужно будет вместе с бочками, и чтобы в лодке был ровно один человек. Понял? Да ты просто молодец. Ну, давай, не жмоться, выдавай мне патрики в виде аванса. Невозвратного, сам потом со своих слупишь компенсацию.

Морхольд, довольно скалясь, шел к выходу. Утиный Нос коротал время за столом, тоскливо глядя в плошку с ухой, украшенной пеплом. Что-то, видно, было в хозяине «Скрябина», может, обижался, если гости не кушали до последней ложки. С чего бы заказчик вдруг взялся хлебать остывшее и воняющее черт-те чем варево? Может, извращенец?

Мимо прошла невысокая девчушка с пышными волосами до самой… самого… в общем, до самого зада, обтянутого чудом сохранившимися джинсами, задорно подпрыгивающего в такт шагам. Собрав волосищи в хвост, она решила подправить меню, нарисованное мелом на доске у стойки. Морхольд одобрительно кивнул и белым почти комиксам, и обтянутому джинсами, и вообще. Девоньку звали Такой, как он успел услышать, следя за бородатым чеченцем, следившим за ним самим и за этой любительницей рисовать.

Три прекрасные сиськи прощально кивнули у самой двери. Или не ему? Точно, не ему, бородатому вайнаху. Морхольд, не скрывая, положил руку на рукоятку мачете. Вайнах, совершенно не парясь, наполовину выпустил наружу широкое лезвие с желобком, как и думалось, спавшее где-то до поры до времени.

– На улице, – пророкотал одноглазый, стукнув по стойке обрезанным неведомым весьма серьезным калибром, – ругаться, резаться и драться не здесь.

– А мы и не собирались ругаться, дружище, верно? – Морхольд улыбнулся чеченцу. – Нахальные монологи с самолюбованием – это для других, серьезным мужчинам языком трепать не к лицу. А чтобы резаться, нужен весомый повод.

Тот пожал плечами и рукой показал – проходи.

– Баркалла, – Морхольд не удержался и ущипнул центральную сиську у замершей красотки. – Баркалла, милая моя, по-ихнему, басурманскому, это спасибо. До свидания, абрек Заур.

Нохчо еще раз кивнул и ухмыльнулся. Крайне знакомая и паскудная улыбка обещала немного боли, чуть больше крови и травмы, как минимум, средней степени тяжести. Очень знакомая ухмылка, Морхольд ее видел каждый раз, как брился, глядя в зеркало.

Утиного Носа Морхольд обманул. На ту сторону Волги он отправился только следующей ночью.

Прекрасна Волга при хорошей погоде… Морхольд, стоя на носу лодчонки, косился на никак не желающий растворяться туман, еще час назад висевший густой белесой полосой. В два роста человека, плотный и непроглядный, он окутывал все: берег, реку, камыш, небольшую бухточку.

– Не ссы, – хмыкнул лодочник Ерш, юркий тощий юнец с кожано-темными крапинами у скул, – ща разойдется. Я те грю, так и будет.

Морхольд, покосившись на него, не ответил. Поправил патронташ с жаканом и картечью и поудобнее устроил дробовик на локте, почти баюкая оружие.

Ерша ему подсказали найти еще в Управе, том огрызке пригородного поселка, что торчал у Рубежа. Мол, отыскать его просто так не выйдет, придется заплатить, но парнишка стоит потраченного. Даром что мутант – речник от Бо́га, как говорится. Ну или от лукавого, кто ж его знает.

Нашел, потратив половину магазина с пятеркой, экспроприированной у Утиного Носа. Увидел и понял – на ловца и зверь. Хорошо, раз мутант, а эти самые блямбы на роже ни о чем другом не говорили. Мутант сейчас – лучше некуда.

Про чертов монастырь чертовых сумасшедших, оккупировавших тот самый берег, Морхольд знал немного. Но в одном никто из рассказчиков ни разу не ошибся: там не терпели мутантов. Чуть что не так – ошейник, цепь, лопату, кирку, метлу в руки – и вперед, от темна до темна, изо дня в день. Сподобился накосячить – на правеж, к стене вязали и секли хлыстами. Хлысты тут, на реке, делали лютые, из соминых усов – длинные, гибкие, усеянные мелкими шипами-наростами. Видел Морхольд следы от них – у кого на плечах, у кого на спине, а пару раз – и на мордах. Не лицо – бревно, болгаркой обтесанное пьяными руками, рытвина на рытвине.

Паренек, выслушав, усмехнулся. Хорошо так, зло и мечтательно.

– Чо скалишься, шелупонь? – поинтересовался Морхольд.

– Радуешь ты меня, дядя, вот и улыбаюсь, смекаешь?

– А ты не дурачок часом, родной, радоваться незнакомому мужику? Или ты того, из этих, женских прелестей не любящи?

– А в хлебало?

– Да запросто, – сказал Морхольд и выдал запрошенное. Любимой левой рукой, с обычным результатом – ноги лодочника мелькнули над пристанью, и тот ляснулся в воду.

– Вопросы есть? – поинтересовался Морхольд у фыркающего и лезущего не на берег, а за ножом Ерша. – Или желаете и дальше упражняться в красноречии и неуважении к возрасту с сединами?

– Ну… – парень выбрался на берег ловко, и не подумав оскользнуться. – Вообще можно, но что-то от замечания в ухе стреляет. Тоже так хочу.

– Бонусом научу, как все сделаем. Так чего ты, шелопут непутевый, лыбился мне, как девке, что только с бани – и сразу голышом?

Ерш потер лицо справа, сплюнул на ладонь, всмотревшись в цвет слюны, и прищурился, явно пытаясь понять – как ухо работает. Потом кивнул на баул Морхольда.

– Вон там, в чемоданчике, судя по звяканью с шелестом, скобяной товар – небось, торгуешь?

– Типа того.

– А от твоих гвоздей с напильниками люди обычно себя как ощущают?

Морхольд сплюнул, понимая, что даже он сам устал трепаться.

– Обычно от моего товара люди заводят новую привычку. Помирать. Частенько, больно и некрасиво, раскидываясь мозгами, кишками и всем прочим по сторонам. Звучит пафосно, но уж как есть. Правду, юноша, говорить легко и приятно. Жестоко, мать ее, и справедливо.

– Ничего против не имею, – лодочник хмыкнул. – Особенно если такие, как братья.

– Не любишь?

Ерш хмыкнул и усмехнулся. Так жестко, что все встало на свои места окончательно.

– Они всех моих на корм рыбе пустили. Своей паскуде, представляешь? На моих собственных глазах.

О как, значит. Морхольд понимающе кивнул.

– А ты с монахами теми, выходит, работаешь? Не противно?

– Полезно, – парень нехорошо оскалился, – пусть их, месть – штука холодная.

– Да ты прямо гурман, как посмотрю. Кому они там кланяются?

– Говорю же – рыбе. Вернее, ей они жертвы приносят, регулярно. А вот кто у них за главного идет, не знаю. Тайн у ублюдков до жопы.

– Хорошо, – Морхольд покосился на качающуюся у пирса лодку, – посудина-то твоя вообще как?

– Разбираешься в судах, дядя?

– Нет, племянничек, разбираюсь в антиквариате. Она у тебя деревянная, что ли?

Ерш кивнул.

Имевшаяся в наличии хрень, явно по недомыслию названная лодкой, больше всего напоминала ботик Петра Великого из военно-морского музея в Питере. Видел его как-то в давно растаявшей молодости, на экскурсии. Напоминала в том смысле, что на этой фиговине явно переправляли через Волгу еще пламенных революционеров во времена царя Гороха.

– Да уж! – прокомментировал Морхольд. – Ты уважаешь и любишь антиквариат?

– Слышь, дядя, ты на мою подружку бочку не кати. Главное – не форма, а содержание. «Ласточка» моя так бегает – мало какие из алюминия с пластиком угонятся. Смекаешь?

– Движок, как посмотрю, у тебя из электрочайника, вентилятора и приемника на транзисторах?

Ерш улыбался все шире.

– Советский движок, главное – душевно шнур намотать и знаючи дернуть. Так идет – залюбуешься. Я от островных уходил? Уходил. Контрабанду гонял? Гонял. И везде имел почет и уважение.

– Ну-ну. Значит, по рукам, – Морхольд усмехнулся. Пацан ему нравился, как и его ласточка, давно должная гнить на дне. Осталось решить главный вопрос. – Значит, племянничек, ты этих утырков не особо любишь?

– Ненавижу.

– Хорошо. Раз так, то дело это для тебя – как бальзам на душу?

– Чо такое бальзам?

– Твою мать! – Морхольд вздохнул. – Как кусок сала с самогоном с мороза, да?

– Типа того… – лодочник задумался и почесал редкую бородку. – Стоп. Ты меня сейчас разводишь за просто так с тобой туда гнать, что ли?

– Вы тут, как посмотрю, до хрена рыбы жрете. И грибов поганых, вот они вам мозги и разжижают, – поделился выводами Морхольд, – я туда не с пулеметом же пойду. Ты знаешь, почему на тебя сам вышел? Ты, говорят, парень честный, без обмана, и слово держишь. Очень мне, понимаешь ли, неохота потом искать тебя с моим барахлом и ломать пальцы, не говоря об остальном.

– Я не крыса! – Ерш нехорошо прищурился. – Смекаешь?

– Да смекаю, не пыхти. Ладно, когда двинемся?

– Как туман опустится.

Ну, вот он и опустился. Да так, что сидели в по-осеннему сухих камышах и ждали, пока развеется.

– Не ссы, – повторил Ерш, – хорошо идем.

Шли они почти беззвучно, это-то и немного пугало. Что там этот водяной рукоблуд сотворил с движком, Морхольду было непонятно. Но никакого кашлянья с рычаньем, не считая запуска, пока не слышал. Так… поперхивание.

– Водомет у меня там, сам собирал, – поделился парень, – потому тихо и идем.

Шли на самом деле тихо. В смысле звука и скорости, что и заставляло нервничать. Реку Морхольд любил не особо – за не самую дружелюбную часть ее населения. От чертовых огромных сомов с раками до щук. При мысли о щуках ему становилось совершенно не по себе.

Лекарство от ненавязчивого, пусть и постоянного, страха он держал в руках. От картечи, как подсказывал опыт, никакое существо здоровее не становится. Хотелось верить, что длинные хищные бревна, два-три метра сильного тела под осклизлой чешуей, с поистине крокодильими мясорубками пастей, не пожелают сегодня покормиться рядом с ними.

Река дышала, окружая своей жизнью со всех сторон. Река, еще в сизо-блеклых клочьях расползающегося осеннего тумана, подкидывала лодку на неверной гладкости спины. Вода разлеталась перед острым, окованным сталью, носом Ершиного корыта, попердывающего с кормы выбрасываемой водой и крадущегося к тому берегу.

Река пахла чем-то странным, чужим и незнакомым. Широкой бесконечной водой, бегущей по делам предательски незаметно. Сырыми камышами, вымахавшими кое-где у берега и у островков выше самого Морхольда. Тяжелой густотой заилившихся плесов, ветром, тихим и влажным. Невысыхающим песком косы, горбом выпирающей посреди черного мутного зеркала. Гниющими мелкими водорослями и травой-рогозом на подтапливаемых берегах.

Звуки тут разбегались в стороны странно громко и обманчиво неуловимо. Раскатившееся несколько раз утробное клокотание шло, казалось, чуть ли не из-под лодки. Но прислушайся, так поймешь: кралось оно, перекатываясь погремушкой из сухого гороха, с почти невидимых лесистых берегов позади. Плеск постоянно двигавшейся воды не настораживал, убаюкивал, пряча в себе опасность. Такую явственную, таящуюся под холодной непроницаемой толщей, прячущуюся за плотными остатками тумана, льнувшего к воде.

Жах!

– Твою… – Морхольд развернулся к звуку, щурясь от неверного лунного света. Успел разглядеть бурун, взвихрившийся после сильного движения.

– Хвостом вдарила, – Ерш опасливо покосился вокруг, как-то странно наклонив голову, – охотится, щас само то… смекаешь?

Лодка не пошла более ходко, нет. Ерш остановил корытце, вслушиваясь и всматриваясь еще внимательнее. Плеск сразу стал сильнее, о борт ударило набежавшей водой, еще раз, рассыпалось обжигающе-холодными брызгами.

– Не стреляй, – шепнул парень. – Слышно.

И кивнул на берег вдалеке, едва подсвеченный луной, выползшей полностью.

Потом нагнулся, выпрямился, взяв со дна две длинных жердины. Одну кинул Морхольду. Уже поймав, тот понял – самая настоящая острога, рыбацкая охотничья снасть. С такой здесь, на реке, охотились давным-давно – били добычу покрупнее кованым острым пером с крюком-загибом в сторону, типа багра. На хрена оно сейчас? А, понятно, останавливать больших рыбин.

Морхольд проследил за качнувшейся острогой Ерша, указавшей куда-то вправо. Вгляделся.

Вода разбегалась треугольником, следуя за чем-то, прячущимся под водой. Разбегалась быстро, как будто в атаку на них шла подводная лодка. Быстрая и живая, мать ее, подводная лодка.

Парень пальцами показал – бить будет первым, Морхольд – вторым. Бурун разгонялся все больше, то ли идя на таран, то ли собираясь выпрыгивать из воды. Лодочник, отведя руку с острогой назад, ждал.

Метнул оружие он неуловимо быстро, умело, беззвучно. Темный металл не бликанул лунным светом, глухо ударил, войдя в воду стремительно и неотвратимо. Бурун сбился, начал пропадать… Морхольд добавил, выпустив древко, уже почти падая в воду, вцепившись в накренившийся борт. Ударил, сумев разглядеть темное и блесткое, покрытое наростами, ракушками и нитями водорослей. Вытянутое рыло, сужающееся к концу, уходило вглубь, ко дну. Морхольд не дал.

Острога не подвела, вошла всем металлом, до крюка, сразу за покатой, скользкой головой. Огромный хвост, не имеющий ничего общего с обычным рыбьим, жахнул напоследок, пропадая в пене водоворота, оставшегося после хищника.

– Сука, может, хоть отвлечет, – Ерш сплюнул, шмыгнул перебитым кривоватым носом.

– Чего?

– Грю, уйдет на глубину, кровью приманит еще кого из крупных. Вернее, настоящих крупных.

– А это малек, что ли, был, племянничек? И он живой, что ли?

Лодочник пожал плечами.

– Щуренок, не дорос еще до щуки-то. Да и чего ему помирать, если ты позвоночник не задел, смекаешь?

Морхольд даже не нашел, что ответить.

– Ща… – Ерш полез колдовать в движок, тут же заработавший сильнее. Дрожь передалась лодке, толкнула ту вперед.

– И часто ты вот так туда-сюда, и чтобы отбиваться? – поинтересовался Морхольд, недоверчиво косясь в сторону ушедшей рыбины.

И замолчал.

Бурунов было несколько. И все преследовали незадачливые «челюсти», почему-то уходившие поверху, еле виднеясь торчащим древком остроги.

– То и дело. Мне-то привычно… – парень хмыкнул и поднял еще одну стальную тыкалку. – И Дед-Водяной со мной дружит, я ему подкидываю постоянно что-то.

– Что? Кому?!

Ерш пожал плечами и, покопавшись, достал из кармана бушлата пачку карт. Бросил за борт.

– Грят, дед – азартный.

– Я хренею, – Морхольд вздохнул, – вы тут, смотрю, веселитесь, как можете.

– Мы-то? – лодочник как-то нехорошо фыркнул, тряхнув длинным хвостом черных волос. – Мы тут пытаемся не просто выжить, а воду себе назад забрать, смекаешь?

– А то.

– Хорошо. – Ерш заметно мотнул головой. – Ты что про монастырь-то вообще знаешь?

Морхольд хмыкнул. Знал-то не очень и много, не его вотчина, как ни крути. Слухи странные, правду сложно найти. В одном не сомневался: в Христа с Богородицей-заступницей монахи точно не верили, если и имелись у них кресты, так для вида. Раньше. А сейчас так вообще, говорил же лодочник, жертвы рыбе приносят.

– Не знаешь ни фига, – парень немного прибавил, видно, выжимая все силы из движка водомета, заставляя «Ласточку» трястись и вибрировать всем телом, – они же, выродки, не просто так свою тварь кормят в запруде, за монастырем. Прорыли ей ход до реки, но держат там, а у бережка – мостки. Большие, чтобы ненароком не достала. И, слышь, кран там, самый натуральный.

– И?

– Чо – и? Берут человека, трос у крана на конце распущен на хлысты, на них крючья наварены. Вгоняют их в бедолагу и над водой подвешивают. Рыба-то прикормленная, все их повадки знает. И начинает глодать того, выпрыгивая. А те приспускают и приспускают ниже. Настоятель, слышь, смотрит, как та жрет, и с того толкует, что им Глас изрек.

Морхольд кашлянул. Всякое ему встречалось на родной и исхоженной земле. От людоедов между Тургеневкой, захваченной огромной проплешиной болота, и Георгиевкой, селом-призраком, до разросшегося бора рядом с Бузулуком, где правил огромный медведь, ждущий жертв. Был и в разрушенном дачном поселке Раздолье, где гуляли стылый ветер, невесомые призраки и вполне ощутимые огромные пауки. И даже смог немного пройти по смертельно опасной и красиво-золотой Оборотной тропе у Отрадного. Про гадание на жрущей рыбе и останках жертв слышать пока не доводилось.

– Ты-то откуда видел?

Ерш фыркнул.

– Ты сбежал?

– Да. Один из трех, удравших с монастыря. Потому и торгую, работаю с ними, чтобы стать ближе. А потом…

– Ну?

– Чо – ну? Промыслю шаланду побольше, получу от них контракт на воду в бочках, своя-то у них дерьмовая, железом отдает, и песка больше самой воды. Куплю у летунов четыре бочки дизеля и одну – керосина, рулон обоев туда накрошу и гвоздей накидаю. Заплыву в приемник с реки и взорву все к херам. Ясно?

Куда уж яснее.

– А другие мечты у тебя есть, мститель? – поинтересовался Морхольд из вежливости.

– Да. Хочу нормальную яхту и уйти вниз по Волге, до выхода в море, смекаешь?

Надо ж какой Джек Воробей. Пардон, капитан Джек Воробей. Но мечта казалась основательной. Парняга, поделившийся из-за пулемета в бауле и намерений Морхольда прошлым, теперь казался куда серьезнее.

– Почти приплыли, – сообщил он.

Туман уже совсем рассеялся. Берег, пологий и топкий, спускался к реке огромным косым языком, темнеющим косматой спиной-горбом. Откуда-то из-за него тускло моргал свет.

– Там основные здания, стены с башнями, – Ерш сплюнул, поморщился, – а вон там пройдешь – и дальше двух ив, слева, отнорок. Там камыша немного, они его подрубают каждый день, аккурат лодке на тихом ходу зайти. А ты вдоль бережка, держись на светлые бустыли с двумя головешками камыша. Это вешки, гать показывают, типа, на старых мостках держится. Загребай только ногами тише, слышь?

– Спасибо, родной.

Морхольд опустил ногу вниз, наступил, вминая песок сапогом в чулке ОЗК. Земля… Уверенность, сила и вообще. Он ухмыльнулся.

– Пулемет умеешь снаряжать?

– Я много чего умею, смекаешь?

– Приготовь его. Пригодится.

– Здесь?

– Да хоть там, – Морхольд кивнул на черноту, откуда приплыли, – уверен прямо. Тебе сувенир захватить?

– Какой? – удивился Ерш.

– Ну, – Морхольд повесил на плечо дополнительный патронташ к дробовику, – голову чью-то? Руку, скальп, еще что-то. Принимаю заказ, пока не ушел. Заметь, безвозмездно, лишь следуя позывам моей доброй души, звучащей сейчас в унисон с твоей ненавистью.

Лодочник клацнул зубами, точно расплываясь в ухмылке. Нравился пацаненок Морхольду, чего уж греха таить, лихой был и человечный, сразу видно. Даром, что мутант.

– Есть там один редкостный говнюк, слышь? Здоровенно-жирная такая хреновина, как свиноматка, но бородатая. Братом Иннокентием кличут – гладкий, ухоженный, весь такой из себя, носит хламиду из красно-черного бархата с вышивкой. Убивать его не надо, – Ерш вздохнул, – а то план мой сорвется, я ж его подкармливаю левым товаром всяким, вроде, доверять начал. Меня ж никто не помнит из них, пацаном был, лет девяти. Он и не считает, сколько пацанов через него прошло… падла. Прикончишь – план накроется. А так – ничего не имею против членовредительства, смекаешь?

Морхольд усмехнулся в ответ и ушел в синюю осеннюю темноту.

– Поменяться бы… Достало тут торчать, – детина с двустволкой прохаживался под козырьком, накрывающим низкий пирс. – Илюх, смениться бы, а?

Илюха не отвечал, прикорнув и дымя у черной дыры, ведущей внутрь. Ворот тут не случилось, стенки, ничем не закрепленные, светлели торчащими каменюками, переплетенными корнями ив, разбросанных по берегу тут и там. Знавал Морхольд такие вот пещеры, в Жигулях их хватало. Тут, конечно, не известняк, но, к гадалке не ходи, пещерка-то не вся рукотворная.

– Илюх?

– Да угомонись ты, Вась. Только вышли, меняться, сам знаешь, через три часа, не раньше. Если не позже.

– Чо?!

– Не чо, а ночное бдение у дуроломов, их же охранять нужно.

– Твою мать!

– Давай, это, покемарим по очереди, что ли?

Морхольд ухмыльнулся. Ну, а чего, парни работают расслабленно, самое то. Интересно, куда ушлый Илья пойдет…

– Я – отлить и на боковую.

– А чо ты опять первый?! – возмутился Вася.

– Мне в самую жопу тут стоять, перед рассветом. Тебя берегу.

– Ну да, точно.

Морхольд потянул нож, небольшой, специально для такого скрытного дела. Ты, Илюшенька, сюда писать пойдешь?.. Не, Илюша решил сходить пи-пи в другую сторону. Да и ладно.

Прячась в тени, вжимаясь в мохнатый бок кургана, приютившего лаз к странным сектантам-монахам, Морхольд добрался до темнеющего входа. Металл на ремне дробовика, обмотанный изолентой, ни разу не звякнул, в черноту, незамеченный и неуслышанный, он канул быстро, как и собирался.

Внутри думал застать сырое тепло обжитого подземелья. И ошибся. Плошки с жиром, чадившие горящими тонкими языками, отражались в изморози стен. Настоящей изморози, без дураков. Что за?!

Тепло Морхольд любил, холод – не особо, так что выходил на сегодняшнее дело, одетый вполне основательно. Старая подружка – куртка, черная вязаная шапка-маска, рабочие перчатки с прорезиненными пальцами, перчатки-митенки со вставками, свитер под горло, даже портянки намотал теплые. Как в воду глядел, если такое можно сказать про это проклятое место. Почему проклятое?

Воздух, чуть отдающий теплом и шедший изнутри широкой подземной кишки, нес мерзость. Годами копившийся гной пролитой крови, перемешанной с мучившейся плотью, такой ощутимый, что Морхольд даже замер на несколько мгновений. Потряс головой, понимая – просто реакция организма на толщу земли сверху, рефлекс обычного человечка, живущего внутри каждого, на темноту и ожидание обязательного страха. От Ерша услышал немного, до того на берегу с людьми переговорил, вот и прет адреналин наружу, заставляет ждать плохого.

Светильники тут служили маяками – не иначе, чтобы не растеряться, куда наступать. Пол за сколько-то лет существования чертова места выгладили ногами – куда там асфальту. Шел спокойно, не спотыкаясь и не шумя. Дробовик стволом вниз на ремне через грудь, нож в руке, готовый к броску, тихо и споро, вперед да вперед, чоп-чоп.

Непонятное попалось после второго поворота, убегавшего вглубь кургана и раздваивающего ход. Оно торчало на стене, подсвечиваясь снизу самой натуральной кованой жаровней, трещавшей полешками, политыми чем-то густым и смолистым. Пахло непонятное неприятно, а выглядело еще хуже. Что это – Морхольд понял почти сразу.

Снятая кожа. Человеческая. Набитая изнутри чем-то вроде сена и со странно изуродованной и пришитой головой, по пояс выросшая из стены. На нормальное лицо рожа, удивительно живо смотрящая прямо на проход, не походила вообще. И не была мордой мэрга, рыбочуда, которые появились после Войны. Да и не было у мэргов рогов бараньих, как у висящего на стене создания-химеры. Рога поблескивали полированными выступами от пламени жаровни, черные непроглядные глаза, отлитые из стекла, мерцали красным внутри, отсвечивая. Кривой длинный рот, приоткрыв по-лягушачьи длинные губы, показывал самые кончики костяной пилы за ними. Руки с чересчур длинными пальцами, украшенными острыми вшитыми когтями, как бы предлагали сделать выбор, развернутые пригласительным жестом в обе стороны.

И темнел знак, намалеванный на груди. Явно угадывающаяся волна и торчащая из нее пятерня с обрезанным мизинцем.

– Вы тут совсем больные на голову, – поделился Морхольд, рассматривая хренову достопримечательность. – Это ж как в трэшаке каком-то, фильм категории «Б», мать его.

Из левого отнорка, докатившись эхом, достало уши нестройным и низким гулом. Из правого просто тянуло морозцем. И даже сильнее, чем раньше. Ход, верно, убегал еще ниже. Но почему так холодно?

Значит, справа делать нечего. Пленников и рабов никто на леднике держать не станет. Припасы, может, еще что-то, что можно хранить в мерзлоте. Не должно тут такой быть, и…

Звук пришел оттуда. Из непроглядного зева, на самом входе расцвеченного настоящими ледяными цветами-узорами, тянущимися из коридора наружу. Звук, низкий и басовитый, странно манящий двинуться туда, Морхольд едва уловил. Дрожь прокатилась по всему телу, пробирая морозными иголками от ушей до пяток. Звук повторился, такой же тянущий к себе.

Морхольд сглотнул, косясь на собственную ногу, ответившую призыву почти неуловимым напряжением мускулов. Он вдруг словно отделился от самого себя, безвольно наблюдая со стороны за творившимся.

Звук дотянулся еще раз, настойчиво и неотвратимо, охватывая отовсюду и проникая в каждую клеточку тела. Странный, страшный и одновременно притягательный. Дающий надежду на что-то очень нужное, там, внизу, под тяжестью кургана прячущееся от непонимающих и глупых взглядов обычных людишек, что не оценят всю глубину дара.

Многое было в нем, все перекатывающемся в голове Морхольда и внутри его неожиданно заледеневшего тела. Настолько сильное и стоящее чего угодно, что хотелось бежать на зов. Там, невидимое пока, давно ждало его, неприкаянного бродягу и убийцу, что-то настоящее и нужное. Что-то настолько верное, что это стоило хотя бы попытаться увидеть и понять, принять и растворить себя в нем. В обжигающе ледяном и одновременно живом, способном подсказать что-то крайне необходимое.

Цель. Его, Морхольда, цель.

Он сделал шаг, чем-то скрежетнув обо что-то. Какая разница?

Темнота, смотревшая на человека, стоящего у распутья, не пугала. Просто звала присоединиться к тем, кто уже прошел этой тропой и стал другим, получив цель, служение и правду. Обо всех и всем. Война? Беда? Наказание Господне за грехи? Все верно, так и есть. Наказание, несправедливое и жестокое, посланное вместо прощения и добра, так долго обещавшихся Его служками, водившими людей за нос. Война показала настоящее лицо Света и очистила дорогу для открывших настоящий путь. Беда только помогла понять всю глубину обмана и честность того, кто так долго занимал свой ледяной престол на непроглядно-черном озере, вцепившемся в него льдом своих пут, озере, переливающемся антрацитово-мертвым зеркалом под острыми бриллиантами нависших со сводов бескрайней пещеры сталагмитов…

Рука вспыхнула пламенем – не ледяным, прячущим в себе странную и неживую жизнь, нет. Вспыхнула горячим и обжигающим огнем, вцепившимся в мясо с кожей даже через перчатку – от накалившегося на жаровне ножа, опущенного одурманенным Морхольдом.

Тот привалился к стене, выпустив малиновый от жара клинок. Вцепился почти обожженной рукой в ледяную землю и камни, раскинул пальцы пауком, остужая и бормоча про себя что-то давненько забытое. К кому и зачем он обращался – спустя несколько мгновений даже не вспомнил. Но липкая черная паутина, раскинувшаяся перед глазами и в голове, треснула льдинкой первых заморозков, звонко лопнула и рассыпалась.

– Не, мне точно налево, – Морхольд поднял почему-то полностью почерневший нож, еще не остывший и прячущий внутри почти неуловимо вспыхивающие багрово-алые искорки. – Прости, дружок, но тебя я с собой больше не возьму. Что-то не то с тобой.

В левый проход, рокотавший эхом, возможно, от того самого бдения, Морхольд почти забежал. Совсем неладное творилось тут, почти в двух шагах от нормальных людей. Что-то чересчур темное и странное. Он шел вперед, почти не скрываясь, вдруг поняв простую вещь: ему очень хочется взять и покрошить местных в капусту. За что?

Ответ пришел сам по себе.

За их собственное, очень ощутимое зло.

За службу ему.

За жертвы для него.

Если есть на свете что-то выше человеческого материализма, Господь Бог Саваоф, Аллах или Будда, то они не станут просить жертв. Зачем, если они и так могут взять все необходимое? Жертвы приносят не Богу. А другому.

Шаги он услышал загодя. И вжался в густую тень между двумя светильниками. Дальше, вроде бы, начинались те самые жаровни. Но пока…

Те, на причале, были с виду обычными наемниками. Младшими братьями-дружинниками, не иначе. Этот… это существо, служившее зову из ледяной бездны, выглядело, как в кино. Его скрывало что-то черное и просторное, с капюшоном, смахиваюшее на самую настоящую рясу с клобуком, правда, со светлым узором, бегущим по рукавам и краю капюшона. Зачем существо шло в сторону Морхольда, того не волновало. Заказ заказом, но кипящая внутри чистая ярость просила выхода.

Шею свернул тихо и спокойно, как куренку. От тех вреда порой больше, когда зубками хватаются за руки. Куры пошли последнее время так себе, яиц маловато, мясо жесткое, а вот жрать любят все больше мясцо. А тут – цоп, хвать, хрусть, ох-х-х, хлюп – и все.

Хламида подошла, спрятав под собой все снаряжение Морхольда. А вот о таком необходимом допросе он вспомнил немного позже. Ну не беда, разберется. Тело отволок к распутью и закинул туда, откуда выло холодом и зовом. Только сейчас, если и пробирало, то не до мозга костей и желания бежать к нему. Хрена лысого, обойдешься.

Назад он шел торопливо, но осторожно. До жаровен оставалось немного, скоро весь он, как есть, окажется на свету. А заподозрить в нем чужака легко, вон, что у этого с рожей-то… Надо же до такого додуматься?!

Борода, длинная, по грудь, разделялась напополам выбритым посередке подбородком и подстриженными волосищами, висевшими вниз, как соминые усы. Чушь какая, а? Вместе с узором – той еще мешаниной из рыб и черепов с рогами, заставляла сомневаться в нормальности чертовых сектантов. Монахи, твою за ногу, ведь придет в голову так назвать их.

Бдение перекатывалось читаемыми вслух странно звучащими словами, шиворот-навыворот повторяющими и без того сложный церковнославянский. Морхольд и понял-то все это лишь по едва угадываемым обрывкам слов. А кому служили, читая Писание задом наперед, он знал еще с детства. Из статей в желтой прессе, где еще упоминались обязательные пентаграммы, козлиные черепа и принесенные в жертву девственницы. И оргии.

Оргий тут не наблюдалось, насчет девственности уверенности не было, только вот чернявую девчонку, приколоченную к той самой пентаграмме, уже с ног до головы покрывали мелкие и обильно текущие даже в холоде порезы. Заканчивался псалом, и служивший проводил ножом. Чернявая уже даже не кричала, чуть вздрагивала вслед разрезу – и все. Морхольд, старательно обойдя вход в большую пещеру, сцепил зубы. Воздух тут, чуть прогревшийся от жаровен и дыхания, пах свежей кровью густо, как на скотобойне или в разделочном мясном цеху.

У дальней стенки, притянутые веревками к кольцам в камне, дергались блестящие от пота тела. Еще живые, с темными и светлыми головами, мужики и бабы. Рыжих не наблюдалось. Совсем. Стоило идти и искать.

– Брат, ты куда-то торопишься? – донеслось из-за спины.

Морхольд замер, придержав дробовик. Может, прокатит, не заметит оружия?

– Брат Иннокентий просил меня, слабосильного, зайти к нему с девкой грешной из Курумоча.

– А оружие зачем тебе, брат?

– Вы же, братья оружные, все здесь, бдение охраняете.

Морхольд обернулся, из-под капюшона глядя на темнеющего в проходе охранника. Утиный Нос говорил – тут общаются между собой, как полоумные, ровно из сказок. Прокатило?

– Верно, – силуэт шевельнулся. – Помогу тебе, братие, не против?

– Истинно благодарю тебя. Не возьмешь ли оружье мое, непривычно с ним.

– Конечно. Давай-ка сюда, брат.

Морхольд передал дробовик. И чуть отодвинулся. Удар у него есть один, больше шансов судьба не подкинет. С собой три гранаты, мачете, два ПМ и по четыре магазина для них. Недооценил он сраных ублюдков, что ли?

– Пойдем, – кивнул дружинник. – Покажу, где она, и провожу к брату Иннокентию.

Морхольд, стараясь не задеть металлом о металл под балахоном, шел сбоку и чуть впереди. Вслушивался, как мог, пытаясь различить момент выстрела его собственного дробовика по нему же. Пока почему-то такого не наблюдалось. То ли судьба все же благоволит, то ли все еще проще: не верят упыри в опасность одного человека и в проникновение сюда чужого. Стало быть, удалось уподобиться одному из сектантов-начетников, прячущих рожи в тени капюшонов. Бывает польза и от такого идиотского маскарада.

А вот интересно – как же они себя могут называть такими именами, не воротит ли с души от имени, носимого многими папами?

Охранник не разговаривал, пылил себе чуть сзади, иногда утыкаясь в спину Морхольда стволом. Специально либо случайно, роли уже не играло. Если приведет к Иннокентию, даже заподозрив что-то, дело свое сделает. А на месте разберутся. И никакого фатализма. Так и так пришлось бы Морхольду брать «языка», ломать пальцы, ножом тыкать, заставляя вести к кому-то, кто точно знает судьбу девчонки. А с фанатиков мало порой возьмешь, те лучше сдохнут, чем расскажут нужное. Знаем, проходили.

Ноги застучали о бетон пола, поднимавшегося все выше, жаровни сменились редкими лампами. Подземелье заканчивалось, превращаясь в нижние этажи чертовой обители. Именно чертовой, тут Морхольд не сомневался, никто и не думал прятать свою веру. Стены, уже не земляные либо каменные, а нормальные, покрывала художественная, мать ее, роспись. Такая, что хотелось, не меньше, чем Ершу, выжечь тут все к едреной матери.

Красный семиглавый дракон, поднимающийся из темных вод.

Блудница с карминовыми кончиками грудей, пьющая красное из черепа.

Петр, висящий вниз головой на перевернутом кресте и накрытый собственной кожей.

Мария Магдалина и римские солдаты, блудящие на отваленном от пещеры камне.

Война и Беда впрямь сделали людей честнее и свободнее. Выпустили наружу таившееся до поры до времени дерьмо и даже свели подобных вместе. Тут несколькими бочками солярки и керосина проблему не решишь. Тут нужен хороший наемный взвод, и обязательно – с огнеметчиками. Самое честное решение для честных людей, честно приносящих человеческие жертвы томящемуся на ледяном озере Коцит.

– Направо, брат, запамятовал? – медово поинтересовался провожатый. И, как бы невзначай, ткнул стволом под ребро. Ударился о твердое, отозвавшееся металлическим стуком, замер…

Спокойная сытая жизнь вообще вредна. Притупляет навыки с рефлексами. Морхольд ударил левым локтем снизу и вверх, ломая челюсть. И добавил металлом накладок митенок, вбил костяшки в кадык, ломая горло к хренам собачьим. Хватит включать стелс-режим, надоело.

Да и вон, аж красная дорожка бежит вдалеке. Интересно, к кому она его приведет, а? Щас посмотрим. Пока еще не совсем труп? А впихнем его вот сюда, дверь-то не заперта, засов, щеколда, открываем и…

– В рот тебя конем, – Морхольд вздрогнул от пробежавшей по спине дрожи. – Уроды.

Дыба. Очаг на полу, выложенный камнями, прямо под ней. Хрень, похожая на вертел, установленная на колеса от тачек. Клещи, хлысты с крючьями, киянки, острый металл всего подряд, от садовых ножниц до никелированной стали хирургических инструментов. И пятна, старые и новые, бурые, коричневые и красноватые, до конца не стертые с пола.

Он пихнул умирающего и хрипящего охранника в угол, взял кувалду и размозжил ему колени. Мало ли, стоило перестраховаться. Ну и заодно раскрошил обе челюсти. Поправил балахон, перекинул дробовик за спину и вооружился АКСУ охранника, забрав подсумок с магазинами. Нормально, повоюет. Бдение еще идет.

Неладное Морхольд заподозрил, только войдя по дорожке в развилку основного хода. К стене, размазав красное, привалился охранник, заливший все кровью из вскрытого горла.

– Интересно… – поделился Морхольд и дальше шел осторожнее. Мало ли, вдруг там, впереди, ждет неведомый мститель, что легко примет его за одного из местных.

Так… Кровь с клинка вошедший не вытирал, а если и вытирал, то не очень тщательно. Капля тут, капелька там и еще одна, видать, последняя – у очень уж добротной двери.

Ничего страшного Морхольд не углядел, как ни старался, в прицельную рамку АКСУ. Приклад к плечу – и пошел внутрь через алые портьеры, закрывающие вход, чуть колышущиеся от сквозняка из вентиляции. Бархат тяжело и сыро качнулся, едва не прижавшись к лицу, чуть разошелся, выпуская наружу еле уловимый вздох – как стон, как выходящий из разрубленной трахеи воздух. Пахли портьеры дымом, табаком, жареным и сырым мясом, недавней кровью.

Внутрь возможной берлоги брата Кеши Морхольд почти втек, не шумя и ничем себя не выдавая. Прямо, по сторонам, шаг в сторону, пригнуться, стволом перед собой… Что у нас тут?

Самый настоящий кабинет – точно резиденция губернатора или офис нотариуса. Бывал в таких Морхольд до Войны, еще тогда поражаясь человеческой гордыне, глупости и чванству. Полированный огромный стол, деревянные узорные панели по стенам, ковер в палец толщиной на полу, кресла с золотом – таким только во дворце стоять. По стенам – полки с огромными папками, какими-то мещански-блестящими безделушками, от графина с пробкой-рюмкой до малахитового письменного прибора вдобавок к стоящему на столе. Роспись по стенам шла куда тоньше и художественнее, чем в коридорах, да и тематика оказалась странной. Все бесы да бесы, искушающие плоть… тонких и очень женственных юношей. И даже искусивших до состояния, когда хотелось сплюнуть и пройтись по стене очередью, наблюдая содомский грех между поистине ангельским отроком и двумя свиноподобными демонами, на лицах которых явственно угадывались раздвоенные бороды братьев-сектантов.

А в самом большом бесе, сидевшем в высоченном кресле и придерживающем за золотые кудри истинно херувимчика, устроившего лицо между бесячьих ляжек, легко узнавался хозяин кабинета. Точно, он, сейчас примотанный к настоящему почти трону из красной кожи и дико косящий на Морхольда розовыми глазами, хрипя сквозь кляп. Розовое? Капилляры лопнули, воздуха не хватает, вон, мокрое от пота лицо аж побагровело. Потерпи, милок, дядя Морхольд еще не закончил.

Дверь не подпирать изнутри, просто устроить небольшую сигналку из того самого графина, кое-как пристроенного на ручку. Вот теперь можно и назад.

Так, двое крепких ребят по бокам от стола – мертвые? Точно, аж заколодели от выпущенной крови. Жестко и красиво кто-то отработал, право слово, Морхольд с удовольствием и завистью покачал головой. Сел на край стола, отодвинув самую настоящую бейсбольную биту с красовавшейся на ней надписью «Стимул», и кивнул брату Иннокентию:

– Пообщаемся?

Тот кивнул в ответ, прямо-таки вместе с синеватой краснотой наливаясь пониманием. Морхольд оправил свой балахон и взял в руки «Стимул»:

– Начнешь орать, вот им и по башке. Понял?

Иннокентий кивнул. Надо было поощрить желание поговорить, и Морхольд вытянул кляп.

– Здравствуй, Кеша.

– Здравствуй, брат, э-э-э…

– Не брат ты мне, гнида заднеприводная, – хмыкнул Морхольд, – понял?

– Да.

– То есть, собственную заднеприводность признаешь, аки грех, нутро твое пакостное терзающий?

– Да.

– Ясно, – Морхольд понимающе кивнул. – Это кто тут так пошалил?

– Кавказец какой-то. От островных пришел, пригрозил, что если жадничать впредь буду, вернется и кишки мне выпустит. Так и сказал – не фигурально, а фактически.

Морхольд даже удивился. И огорчился. Ну, явно не топтались в округе сразу несколько боевых кавказцев, да еще пришедших с того берега. Вот ведь как интересно оборачивается встреча в кабаке.

– Бородатый такой, с кинжалом?

– Он самый.

– По-русски говорит чисто и литературно?

– Э?

– Не «эй ты, ышак, суда иды, мат тваю», а чисто и понятно, с красивыми оборотами вроде сравнения фигурального и фактического?

– Да.

– Ясно.

– А ты кто?

– Боишься меня, голубок?

Иннокентий шмыгнул носом, блеснул глазами. Со всеми его габаритами, хреновым красно-черным бархатом и пакостью, нарисованной на стене за спиной, смотрелось уродливо. И отвратно.

– Боюсь.

– Правильно делаешь. Девочка рыженькая, у летунов уворованная, здесь, жива-здорова?

– А чо ей сделается? Она ж не траханная, отец-настоятель ее к жертве готовит.

– Так бдение у вас там вовсю идет, чего не пожертвовали?

– Там просто баб пластают, – дернул губой Иннокентий, – их драли тут всем кагалом. Жертва – она же…

– Какими разговорчивыми становятся садисты, если привязаны и уже знают, что все может быть плохо, да? – поделился Морхольд. – Щас пойдем рыжую выручать. Ты ж мне поможешь?

– Помогу, помогу, ты только не убивай.

– Не буду, – совершенно честно пообещал Морхольд, – пули на тебя жалко.

Иннокентий шмыгнул носом и не ответил.

– Тебе не страшно так-то вот верить? – Морхольд пальцем ткнул в роспись. – А, человече? Смола же ждет, муки адские, не иначе.

– Меня не ждут, – Иннокентий ухмыльнулся, на миг став самим собой, настоящим, уверенным в правоте, никого и ничего не боящимся. – Я служу.

– Ну-ну. Сколько еще бдение ваше будет людям кровь выпускать?

– Час.

– Отлично, нам хватит. Там же все ваши братья, снаружи только посты остались? Приятно иметь дело с убежденными идиотами, верящими во всякую хрень и выдумывающими обязательные ритуалы. Ладно, нам с тобой вниз же идти придется? Ну и хорошо, готовься.

Готовился, в основном, Морхольд. Отыскал в хозяйстве прочный шнурок и драгоценнейший моток скотча, достал из-под балахона эргэдэшку, примотал брату Иннокентию между лопаток. Шнурок – к кольцу, усики ослабил, конец импровизированной растяжки, разрезав бархат на спине, продел наружу и взял в руку. В другую на всякий случай взял «Стимул». Что дробовик, что АКСУ палят с грохотом, а ему еще девчонку выводить. Так и отправились по делам.

Назад спускались быстро, хотя и осторожно. Брат Иннокентий очень уж неуютно ощущал себя с гранатой на спине. Морхольд не удивлялся, оказаться на месте сектанта ему совершенно не желалось. Всякое же бывает, запал старый, раз – и сработает. Мало того, что все в труху, а вдруг потом есть еще что-то? Убежденности-то в собственной судьбе на Суде в голосе Иннокентия не слышалось, как тот ни старался.

Они свернули перед проходом на самые нижние ярусы. Тут-то и пришлось поработать битой, заставив хрустнуть голову сторожа из братьев, сонно вскинувшегося при виде старшего. Иннокентия неожиданно вывернуло, что удивило Морхольда просто до неприличия.

– Экий ты морально слабый, – он пнул сектанта, – значит, как кого рыбе скармливать, так нормально. Как вашему мозги выпустили, так блюешь.

– Пощусь за три дня до толкования Гласа, – шмыгнул носом Иннокентий, – настоятель все заставляет ходить на допросы, на тренировки, а я…

– Ты ж мой бедный, – посочувствовал Морхольд, – могу помочь потренироваться. Хочешь, пару пальцев отрублю?

– За что?!

Морхольда дернуло взяться за мачете и просто срубить ему башку. Так дернуло, что еле удержался.

Дверь к искомой рыжухе он открыл со странным ощущением недоверия ко всему, так хорошо идущему. Толкнул перед собой Иннокентия… Гулко треснуло, заставив того сдавленно охнуть и завалиться вперед. Морхольд едва успел отпустить шнурок и отодвинуться.

– Ша, Маша! Я Дубровский, мать твою!

– Кто?!

– Говорю, послали меня за тобой с Курумоча!

– Врешь!

– Да елки… – Морхольд начал злиться. – Вот мне больше делать не хрен, кроме как сюда по собственному желанию приходить. Знаешь Леху с утиным носом?

– Селезня?

Видать, знала.

– Заходи.

Морхольд скользнул внутрь, пробежался по ней глазами. Ну да, рыжая, вся в веснушках, от шеи и вниз, по крепким грудкам, животу и…

– Слышишь, пялиться хорош, Дубровский!

– Кто?

– Твою мать! – девчонка топнула ногой. – Я – Маша, ты, сам сказал, Дубровский и…

– Морхольд я, – вздохнул тот. – А насчет Дубровского было неверное цитирование в качестве идиомы.

– Ты ж из старых… – протянула рыжая Мария. – Ясно.

– И чего сразу – из старых?! – Морхольд осклабился. – Давай, одевайся.

Стащил с себя балахон и отдал ничуть не смущающемуся и весьма храброму созданию. Однако, особа так особа.

– Как выбираться будем? – поинтересовалась пленница.

– Ногами, – Морхольд, распоров рясу Иннокентия, все еще лежавшего без сознания после столкновения с толстостенной миской, отцеплял гранату. – Ты откуда оружие в виде посуды взяла, дите?

– Сторож дал. Принес поесть за возможность порукоблудить.

Морхольд кашлянул.

– Что? – Маша покосилась на него, старательно обматывая ноги срезанными у Иннокентия рукавами. – Приперся и говорит – я тебе еду, а ты вон туда сходи. По-маленькому. Ну, и оставил мне кашу.

И мотнула головой на дырку в полу.

– Не зря господь в свое время спалил Содом с Гоморрой, – Морхольд сплюнул, – только от того меньше больных на голову не стало. Слушай, кстати, ты ж его раньше видела?

И пнул Иннокентия.

– Да, – Маша вдруг закостенела лицом. – В соседней камере мальчишка сидел, он к нему ходил. Тот кричал постоянно, все пять дней, что я тут. А сегодня его на бдение увели.

Морхольд не ответил, поиграв желваками. Убрал гранату и повертел в руках шнурок. Хмыкнул и поднял «Стимул».

Иннокентий пришел в себя точно в тот момент, когда ему снова запихали в рот кляп. И явно не порадовался холодному воздуху, льдисто кусавшему его заголенное ниже пояса тело. И, возможно, что-то заподозрил, начав ерзать и громко мычать.

– Переживает, – Морхольд прижал голову сектанта к полу ногой, – люблю такие моменты. Просто воплощенная справедливость. Ты не хочешь отвернуться?

– Не-а, – Маша оскалилась. – А почему тут «Стимул» написано?

– Давняя история с палками сержантов в римских легионах, – проворчал Морхольд, примериваясь битой, – не рычи, Иннокентий. Можешь воспринимать собственный «стимул» в собственном ректуме как стимулирование простаты. Тебе по возрасту положено, а убивать тебя, как и говорил, не собираюсь. Пуль жалко. Ну, вот тебе и воздаяние. И не благодари.

Хрустнуло, страшно и влажно. Иннокентий высоко взвыл и затих, завалившись на бок. Деревянно стукнула об пол ручка биты.

Грохотать в нужной стороне начало, когда они добрались до первых жаровен, подсвечивающих спуск вниз. Били в пяток стволов, все автоматические, патронов не жалели.

– Интересно, – Морхольд прицелился в темноту, – и кто же у нас такой наглый? Знаешь, что, Марья?

– А?

– Подозреваю почему-то, что это за тобой.

Та только пожала плечами.

– Это, наверное, даже хорошо. Для тебя.

– А для тебя почему нет?

– Ну, вот так вот.

– А-а-а, поняла. Тебя же не отец сюда отправил.

– Именно.

Маша еще раз пожала плечами.

– Ты же все равно меня спас.

– Тоже верно. Ладно, пошли потихоньку вперед. Боюсь, если попробуем выбираться наверх, ждет нас смерть лютая. А тут, мало ли, вдруг повезет.

Впереди грохотало даже сильнее. Рвались гранаты, несло паленым и горелым. Морхольд постоянно оглядывался. Оттуда, со спины, слышался бег. Дерьмовая ситуация, мать ее…

– Стоять!

Дым заволок впереди все, и стрелять на голос не стоило. Тем более, не разобравшись.

– Маркин! – завопила Маша. – Маркин, это ты?

– Сюда быстрее дуй!

– Я не одна, но он свой!

– Быстрее!

Морхольд вздохнул и дунул. Почему-то вдруг стало ясно, что оплаты за заказ ему не видать.

Но он ошибся.

– Селезнев раскололся быстро, – Машин отец, сидя в большой бронированной лодке посреди Волги, тяжело смотрел на Морхольда. – Идиоты решили взять власть в свои руки через шантаж. Но прокололись на месте встречи.

– Дырки в полу? – поинтересовался Морхольд.

– Уши в стенах. Донесли поздновато, это да. Так что, вроде бы, мне тебе надо отплатить, как и твоим нанимателям, – вздернуть или утопить. Но все же ты спас Машу.

– Он такой, – кивнула рыжая, – он молодец, мне понравилось. Давай не станем его топить, пап?

Лось, главный инженер Курумоча, кивнул. Дочка, видно, пошла в маму, папка у нее оказался высоченным блондином с проседью, серебрящейся в голове.

– Ты – удачливый сукин сын, Морхольд. Тратишь только себя на ерунду, мотаешься взад-вперед, людей убиваешь.

– Уж как есть.

– Хорошо. Я предлагаю тебе одно очень интересное дело.

– Внимательно.

– Дочка, прогуляйся, посмотри, чтобы тот шкет, как его, Ерш, снова не пытался удрать. А то, если ребята заметят, могут ему что-то сломать. Он сейчас потребуется целым.

Морхольд набил трубку и задымил.

– Вверх или вниз?

– Вверх. До Димитровграда.

– И чего там?

Лось пожал широченными плечами.

– Там явно переизбыток хороших мозгов. И одного очень умного человека в ближайшее время выкрадет и повезет сюда, к островным, тип вроде тебя. Человечка нам бы нужно перехватить, отобрать и доставить в Курумоч.

– Оно мне зачем?

Лось усмехнулся.

– Ты же не хочешь стать врагом нашей летной коммуны? Плюс – все, запрошенное через Селезня у наших подонков, пойдет тебе в оплату. Да и сверху накину, не переживай.

Морхольд погонял дым по носоглотке, выпустил и задумался. Топливо ему было сильно необходимо для одного дела. А рискнуть еще раз? Хм… есть резон.

– Мне нужны данные.

– Вот так и думал, – кивнул инженер и усмехнулся еще шире, – они попадут к тебе перед отправкой. Пока могу только сказать, что тебе явно будет интересно пободаться из-за необходимого человека с таким же, как ты, негодяем. Тем более, судя по всему, пока тот ведет в счете.

– Да ну? – даже удивился Морхольд.

– Точно. Может, и ошибаюсь, конечно.

– То есть, за тем самым парнем, нужным тебе, уже отправился бородатый вайнах-чеченец, таскающий кинжал чуть короче, чем у меня… короче, чуть короче?

– Именно. Мне очень понравилось, как его зовут.

Морхольд посмотрел на вдруг потухшую трубку. В душе – будто кошки нагадили.

– Не тяни.

Лось хмыкнул.

– Басмач.

Сергей Чехин

Гордей

Стук в дверь громом ударил по ушам, ржавым крюком вонзился в ребра и выдернул из полусонных грез, что вязкой пеленой окутали думы о былом и грядущем, как лейкоциты опутывают попавшую в рану заразу.

Гордей отпрянул от окна и отточенным движением выхватил ТТ, не ощутив ни тяжести металла, ни холода ребристой рукояти, ведь оружие сызмала стало частью его тела. На лестничной клетке клином выстроились трое бойцов с желтыми львами на плечах – шуховские ищейки все-таки взяли остывший и тщательно заметенный след.

Пистолет матовой молнией нырнул в кобуру – ждать более подходящего случая проявить убойный норов. Незваные гости не причинят вреда: уже не соратники, еще не враги.

– Привет, – как старому товарищу сказал Артур. – А тебя нелегко отыскать.

– Я старался.

Внезапному свидетелю могло бы показаться, что хозяин встревожен или даже напуган, ведь достойное истукана спокойствие рушилось при первом же взгляде в серые глаза, которые держали «в прицеле» всю троицу, по ходу читая как карту с россыпью важных маркеров. Пыль, грязь, паутинки в волосах, которые иной спутал бы с сединой; свежие прорехи, колючки на одежде и затертая кровь ведали больше, чем развязанный язык. Слова целиком и полностью в нашей воле: хотим – говорим, не хотим – не говорим или говорим, что хотим. А у меток воля своя, их не обманешь и не подкупишь – особенно те, что сокрыты от любопытства несведущих.

Гордей просчитал путь гонцов до шага, и хоть смысла в том ноль, по-другому он просто не умел – не научили. Но наставления учителя, а после и собственный опыт привили осторожность ко всем: и к врагам, и к друзьям. Особенно к друзьям, ведь от первых ничего, кроме ножа, не ждешь, и потому не подставишь спину, а для вторых тылы всегда открыты – дай только повод пырнуть.

– Яков умирает. Хочет повидать тебя перед смертью. Придешь?

Вопрос странный сам по себе, ведь у наставника нет просьб и пожеланий, есть только приказы, а приказы надо выполнять любой ценой – так гласил второй ржавый гвоздь, вколоченный рядышком с привычкой всегда быть начеку.

– Приду.

– Проводить?

– Нет.

Бойцы удалились не попрощавшись, при этом спутники Артура выглядели так, будто зашли не к бывшему соратнику, а в клетку с бешеным медведем, и лишь присутствие командира уберегло от лютой смерти.

Когда грохот сапог стих, мужчина вернулся к окну и взглянул на заросшее, осунувшееся отражение, а затем на залитый солнцем город. Вырезанный рамой вид напоминал старую советскую фотографию годов этак семидесятых: яркое солнце, замершие улицы и вездесущие оттенки сепии. Только люди не спешили по делам, а вразнобой лежали на тротуарах, неуязвимые для времени и тлена. Цветы, трава, деревья – все осталось таким же, как в тот день, не трогай – простоят вечность. Южный ветер законсервировал город, превратил в музей восковых фигур, пощадив лишь немногих, но и тех ждала незавидная участь. Ныне он воет в разбитых окнах высоток, рвется об перила крыш и гудит в горловинах заводских труб, а внизу не шелохнет и волосинку на виске, словно боясь вновь встретиться с теми, чьи души унес в охристую высь.

Слова гонца багром подцепили образ, похороненный на илистом дне памяти, и рывком вытащили на поверхность мутных вод, усеянную обломками того, что некогда с натяжкой звалось нормальной жизнью. Седой старик смотрел с осуждающим недовольством: сжатые губы, хмурые брови и вздутые желваки запеклись на хищном лице подобно маске и не менялись даже во сне.

Таким сопливый пацан увидел его на обложенных мешками с песком ступенях Технолога. Мать о чем-то говорила с вооруженными угрюмыми людьми, а Гордей, до боли в затылке запрокинув голову, как завороженный наблюдал за мельтешением флюгеров – больших и маленьких, серых и раскрашенных, гладких и сваренных из мятого хлама. Откуда ему было знать, что это не забавные игрушки, а ветряки, превращающие силу ветра в амперы.

– Пожалуйста…

Мужчины не обращали на мольбы никакого внимания, будто видя пред собой два мешка с песком, а не избитую женщину и чумазого ребенка, с голодухи обсосавшего пальцы до белых морщинок. Если бы мама знала, как часто охранники гнали с порога «бесполезных», то не тратила бы драгоценное время на просьбы и увещевания. Гордей не помнил, как долго она метала горох в стенку, но запомнит до самой смерти, как опустилась на колени и стала поправлять замызганный шарфик, приговаривая:

– Побудь с этими дядями, ладно? Я найду место получше и вернусь за тобой. Слушайся старших и веди себя хорошо, договорились?

– Договорились. Обещаешь, что придешь?

– Конечно, родной, – мать прижала его к груди. – Как же я могу тебя бросить?

В тот день он видел ее в последний раз.

* * *

– Знакомьтесь, – Яков подтолкнул мальчишку в полутемный просторный подвал, где пахло пылью, тушенкой и потом. – Гордей, сын полка.

До войны здесь был малый спортзал – сначала для будущих офицеров, а после закрытия военной кафедры для «спецназа» – студентов с освобождением от физкультуры. Ныне же под землей обосновался спецназ настоящий – отряд обороны, собранный из охранников университета и тех, кто отслужил и знал, чем спусковая скоба отличается от спускового крючка. Половину помещения занимали самодельные двухъярусные кровати и тумбочки, оставшееся место отвели под тренажеры, верстаки и маты для единоборств.

Бойцы в разномастных камуфляжах мало походили на обитателей Завода: умные лица, умные слова и живость в глазах. Никто не матерился через слово, не зубоскалил, не подначивал на всякие глупости и не донимал расспросами в духе «ты кто по масти?». Обычные люди, в большинстве своем бывшие студенты и преподаватели, вынужденные встать под штык, потому что больше некому.

Но Яков был не такой. Донбасс, Сирия, ранение и работа в ЧОП, поэтому в должности командира отряда он раскрылся во всей красе.

– Стройсь! Смир-но! – в тесноте низких стен окрики глушили, как выстрелы. – Упали-отжались! Раз! Два!

Малец пыхтел наравне со всеми – ни о каких поблажках и речи не шло, наоборот, к Гордею относились со всей возможной строгостью. Ему предстояло как можно скорее встать в строй и доказать свою полезность, ведь лодырей и неумех ждал лишь один итог – изгнание.

– Семнадцать! Восемнадцать! А ты, мать твою, чего разлегся?!

– Я… не могу.

Он крепился изо всех сил, но от упоминания матери, пусть и в таком виде, щеки обожгла соленая влага. Прежде чем парнишка успел стереть ее, Яков налетел коршуном и вцепился в воротник.

– Каждый глоток чая, каждая ложка каши, каждая горящая лампочка и теплая батарея – это не дар свыше, а чей-то кропотливый труд! Здесь нет ни лишних, ни случайных – заруби на своем конопатом носу, если не хочешь получить пинка под зад! Тебя взяли не по доброте душевной, а потому, что нам нужны защитники и добытчики, так что не вой, а вкалывай! Девятнадцать! Двадцать! Ниже! Мордой в пол! Кто боится грязи, тот вымажется собственной кровью!

* * *

Центр встречал одинокого путника старинными двухэтажными домами, изуродованными пестрыми вывесками на фасадах. Гордей видел их чуть ли не каждый день, но до сих пор не понимал и половины надписей. Аптека, банк, почтамт – вопросов нет. Турагентство, шубы, кафе – кое-какие представления имеются. Но в чем смысл трех белых букв на красном фоне? Или желтого полосатого шарика? Мертвый мир странный, новый гораздо проще.

Из ворот рынка вырулила парочка крейдеров в грязных обносках. Шпану гоняли все подряд, вот и доставался им лишь мусор, коим уроды, казалось, не брезговали, а считали крайне важным отличительным признаком. Сварочные очки, оранжевые каски, спецовка, если очень повезет – джинсы и толстовки из вскрытых квартир. Запасов они не делали, по их мнению, все, что не при тебе, – чужое, вот и таскали весь хлам в безразмерных баулах, чем-то напоминая жуков-навозников. Да и воняло от них так же.

Эти ребята получили название в честь места, где осели, – район Крейда. Там и до катастрофы было опасно, особенно после заката: заводская окраина, кругом промзоны, склады и лабиринты панельных многоэтажек – сущий рай для мелкого криминала. Сейчас же крейдеры сбились в крупную стаю, безобидную для общин вроде шуховцев и музейщиков, но смертельно опасную для одиночек и небольших поселений.

Они столкнулись нос к носу. Выродки без разговоров потянулись к обрезам, но прежде, чем пальцы сомкнулись на потертом дереве, грянули выстрелы – один за другим, почти дуплетом, и два трупа рухнули на землю. Кровь из простреленных голов заструилась по желобкам меж плиток, чертя на тротуаре причудливый узор.

* * *

– Кончай его! – Яков протянул трясущемуся парнишке ТТ. – Это приказ.

В яме на коленях стоял оборванец с растрепанными сальными волосами. Грудь приговоренного вздымалась и опадала, как кузнечные мехи, от стука зубов крошилась эмаль, по холщовым штанам расползалось темное пятно. Гордей выглядел немногим лучше, только джинсы не обмочил, но с трудом удерживал в желудке скудный завтрак.

– Эта мразь убила Лешку, – процедил наставник. – Когда дозорные прибежали на шум, парень еще дышал, хотя ему срезали мясо с ног и груди. По кровавому следу ублюдка и нашли, но к тому моменту он успел набить брюхо человечинкой. Считай это своим первым экзаменом. Сдашь – пойдешь на второй курс. Завалишь – пойдешь на хер. Выбор за тобой.

– Я… не могу, – пистолет превратился в пудовую гирю, и дрожащая рука опустилась. – Он же…

– Человек? – Яков хмыкнул и отступил на шаг. – Сейчас узнаешь какой из этого – человек. Эй, лохматый! Прибьешь щенка – отпущу.

И малец, и крейдер с удивлением уставились на старика. Тот улыбнулся и без намека на лукавство добавил:

– Слово офицера.

В тот же миг пленник выпрыгнул из ямы. Гордей моргнуть не успел, как оказался под вонючей тушей, а грязные пальцы в свежих мозолях тисками сдавили горло. В затылок впились ледяные иглы, перед глазами пустились в вальсе мерцающие пятна. Подросток попытался позвать на помощь, но голос сорвался на едва различимый хрип. Запрокинув голову, он посмотрел на Якова, но тот и бровью не повел.

– Держать ствол может и крючок на стене. А нам нужен тот, кому по силам нажать на спуск. Как ты собрался беречь тех, кто дал тебе стол и кров? Какой из тебя защитник, если не можешь спасти собственную жизнь?

Он сплюнул и побрел вверх по склону, ни разу не оглянувшись. У шуховских экзаменов лишь одна попытка, никто не позволит осознать ошибку, подготовиться получше и пересдать: провалил – отчислен. Таков устав, благодаря которому община не только справилась с тяготами нового мира, но и стала самой сильной в городе. Слабым звеньям здесь места нет: соответствуй или сгинь.

Выстрел эхом пронесся над холмом, перемахнул через битумные крыши гаражей и увяз в кленовых ветвях аллейки. Крейдер, уронив на лицо парнишки бурый шмат, обмяк и завалился на бок.

Оценка – удовлетворительно.

* * *

Кратчайший путь лежал через Диораму, где за выгнутым дугой фасадом укрылись те, кому не нашлось места в Технологе, и кто не желал делить стол и кров с отморозками. И хотя шуховцы чуть ли не с самого первого дня искали и вербовали спецов, музейщики не остались без светлых голов и умелых рук. Жизнь по простой человеческой правде – не убей, не укради, не обмани – многим казалась краше воровских понятий и людоедских уставов. Выжившие мастера превратили бетонного исполина в неприступную крепость, вернув в строй стоящие на вечном посту танки, много лет назад уже спасшие их предков от истребления. Башни вскрыли, починили поворотные механизмы, бесполезные пушки пустили на лом, а в получившиеся бойницы вставили спарки крупнокалиберных пулеметов, превратив бронированных гигантов в неподвижные огневые точки. И ни шуховцы, ни тем паче крейдеры не смели пожаловать к музейщикам с войной. Зато умники без лишней скромности приходили с миром, выменивая хабар на еду из теплицы и гидропонной фермы.

Так Гордей и встретил Соню. История их знакомства скучна до безобразия: он не отбил ее от бандитов, она не выхаживала израненного после стычки с мутантами бродягу. Парень просто искал редкую плату по заданию ректора, а девушка подменяла в лавке прихворнувшего отца.

Она сказала: «Привет», – а он улыбнулся, потому что еще помнил как, но на этом все едва не закончилось. В свои семнадцать Гордей мог с закрытыми глазами разобрать калаш или выточить с нуля кустарь, выбить десятку со ста шагов, снести голову взмахом клинка и забороть любого в честном поединке, но понятия не имел, как ухаживать за дамой сердца, – такой науке Яков не учил. Потому заглядывал в Диораму по поводу и без и приносил Соне то же, что и завхозу, – платы, медь, инструменты и электронное барахло. Но рыжекудрая красавица считала это не знаками внимания, а обычной торговлей, и дело никак не двигалось с мертвой точки.

* * *

– Разрешите войти?

Наставник оторвал взгляд от журнала с АКМ на обложке и нахмурился, словно у порога оружейной стоял не ученик, а старый недруг, замысливший очередную подлость.

– Разрешаю. Почему слоняешься без дела? Разве я не дал тебе список? Все нашел или опять половину слил музейщикам?

– Откуда?..

– От верблюда, – он кашлянул в кулак и вытер ладонь об штанину. – Говори, чего надо, и дуй в город.

– Я… – Гордей замялся, поймав себя на мысли, что убить человека или сразить чудище в разы проще, чем упомянуть Соню в разговоре с посторонним. – Мне… нужен совет. Мужской.

– Так… – старик швырнул журнал на край стола и сцепил пальцы в замок. – Началось… Что же, я мог и догадаться, что в Диораму не из-за скидок бегаешь. Присядь.

Парень опустился на табурет с грацией ожившего манекена. Несмотря на внешнее спокойствие, закаленное годами лишений и тренировок, в его глазах таилось такое напряжение, что, казалось, еще немного и начнет прожигать стены взглядом.

– Дам тебе совет. Как мужчина. Как командир. И как шуховец. Берешь, – он выставил ладони перед собой, – вытаскиваешь из башки эту чушь и выкидываешь на хрен. А через год сходишься с дочкой доцента Рыженко, ей как раз восемнадцать стукнет.

– Но я не люблю ее. Соню люблю.

Гордей приготовился к полному разносу, какие порой получал и за менее серьезные проступки, но Яков не стал орать, брызгать слюной и громить кулаками стол. Он откинулся на спинку и расплылся в ехидной улыбке, став похожим на хитрого моржа.

– Не вопрос, люби кого хочешь. Сердцу, как известно не прикажешь. А детей наделаешь той, кому я велю. Нам нужен здоровый приплод, а не бездарные приживалы. Что умеет твоя Соня? Чему учат музейщики своих баб – раздвигать ноги и стирать обноски? Это и наши бабы умеют. А еще могут лечить, паять платы, варить под углом и много чего еще, так что и думать не смей об этой девке. Не хватало еще подцепить какую-нибудь дрянь. Впрочем, одну дрянь ты уже подцепил, – старик усмехнулся, – но от нее я вылечу мигом. В Диораму больше ни ногой. Это приказ, понял?

Гордей молчал дольше обычного, но наконец изрек:

– Так точно.

* * *

Идущий под уклон мост напоминал реку из блестящего металла. Странник не любил этот путь, предпочитал ходить понизу, через рынок, – слишком уж открытое место, да и солнце слепит, отражаясь от сотен окон и зеркал, но ничего не поделаешь – спешка.

На боку темно-вишневой малолитражки серели дырки от пуль, триплекс покрыла паутина трещин. Молодая женщина в деловом костюме как будто спала, откинувшись на водительское кресло. На изрешеченной блузке не было ни капельки крови – бедняга умерла задолго до того, как рядом кто-то устроил перестрелку. Позади в детском кресле сидел малыш в синем комбинезоне. Судя по пустышке во рту, он встретил смерть в спокойном сне, не проснувшись даже когда воздух рвал рев сирен и клаксонов.

В тот день мама привела Гордея на обследование – он рос чахлым и часто болел, и это, как ни странно, его и спасло. Прививки, анализы, процедуры – кто-то назовет вторым домом школу, а для ребенка им стала вторая детская поликлиника в укромном дворике напротив площади.

Собирались делать УЗИ, а перед этим врач заставил съесть сметаны или выпить сырое яйцо. Зачем – не ясно до сих пор, в медблоке университета бойцу не раз приходилось сталкиваться с ультразвуком, но глотать ничего не принуждали. Хотя сейчас он за милую душу съел бы ведро сметаны и запил десятком яиц, но тогда от кислой жижи в прямом смысле тошнило.

Малец начал хныкать, капризничать и приготовился обороняться излюбленным оружием всех недовольных карапузов – диким криком на весь этаж. Тогда врач сказала, что если будет хорошо себя вести, покажет такое, чего еще не видел ни один его сверстник, да и не все взрослые сталкивались с подобным. И не обманула.

Гордей вмиг забыл о тяжести в животе и мерзком послевкусии, едва спустился на нулевой этаж и увидел громадную зеленую дверь с поворотным колесом. И тут же повис на нем, прося показать, что внутри, но девушка строгим голосом ответила, что дверь откроется лишь во время большой беды. Кто же знал, что она уже на пороге и занесла костлявый палец над красной кнопкой.

* * *

– Ублюдки совсем охерели.

Яков сплюнул и хлопнул по обгоревшей крыше электоромобиля. Крейдеры долго вели его, прежде чем напасть. Кинули шипы под колеса, а когда диски высекли последние искры – забросали зажигательной смесью. В салоне с двумя бойцами находилась Валя Иванова – медсестра, совсем юная светловолосая девчонка, которая любила напевать, накладывая швы, и мелодичное мурлыканье помогало лучше любого наркоза.

Отряд направлялся к музейщикам – у главы общины заболела дочка: то ли острое отравление, то ли приступ аппендицита, в любом случае, ждать было нельзя, вот и отправили машину. Парней приставили для охраны – не отпускать же красавицу в город одну. Они ехали не убивать, а спасать, а их сожгли живьем.

Рация зашипела, сквозь помехи пробился встревоженный голос:

– Нашли их. Окопались в квартире неподалеку. Палить перестали, похоже, патроны кончились. Берем?

– Нет. Ждите.

Гордей разглядывал потертости на дерматине – каждая напоминала то очертания Черного моря, то дубовый листок, то разлитую краску. Взгляд мужчины не выражал ничего, кроме напряженной готовности – за минувшие пять лет никто не видел в его глазах иного. Лицо – маска, тело – мраморное изваяние, и только пальцы вприпрыжку вытанцовывают на рукояти ТТ.

– Оставь, – учитель протянул изогнутые ножны. – Возьми вот это.

Скопленное оборудование и опыт мастеров превратили стальной лом в полутораметровый скальпель, рассекающий кожу и плоть собственным весом, а в умелых руках шинкующий кости как капусту. Руки мужчины были умелыми.

– Твари должны дрожать. Это не месть. Это не казнь. Это знак. Предупреждение. Пусть запомнят его надолго.

– Так точно, – без намека на эмоции отчеканили в ответ.

– Приступай.

Когда вопли стихли, командир осмотрел комнату и кивнул. Пожалуй, старик впервые остался доволен результатом. Пол, стены, потолок – все в бурых брызгах, а посреди заваленного обрубками и требухой зала – оцепеневший ученик. Он сделал свою работу – сделал как надо – и замер, отключился, словно станок с ЧПУ по завершении программы. С кончика меча в лужу на паркете падала кровь – кап-кап-кап – и больше ни единого звука.

– Что чувствуешь? – спросил наставник.

– Вонь.

* * *

После разговора в оружейной Гордей ни разу не встретился с Соней, хотя чувства еще не угасли. Пройдет много лет, прежде чем костер в душе превратится в блеклые уголья, которые утонут в илистой мгле.

Он не боялся ничего, кроме гнева командира, и полностью порвать поводок не удалось до сих пор. Мужчина разучился мыслить и действовать без оглядки на мнение старика: что он скажет, если поступлю так? Как отнесется, когда сделаю этак? Вот и сейчас, меряя аллейку чеканным шагом, он с трудом понимал, зачем идет на рокот ветряков. Ему бы ничего не сделали, если бы послал гонцов куда подальше или вовсе перебил – не смогли бы, как бы ни старались, ведь из волчонка вырастили не волка, а волкодава. Уйдя полгода назад, Гордей не вернулся лишь потому, что Яков не велел, а отпустить столь ценный кадр пришлось по одной простой причине: он стал опасен для своих же.

* * *

Прошлой зимой шуховцы потеряли весь урожай. Какие-то уроды (какие именно, так и не выяснили, но пеняли на крейдеров) взорвали теплицу. Сперва думали, часовые прозевали врага и подпустили в упор. Яков так рассвирепел, что без суда и следствия приговорил парней к расстрелу. Слава богу, земля успела промерзнуть, и пока бедолаги долбили канавы, выяснилась страшная правда.

По зданию издали отработали из гранатометов, разом пустив три снаряда в стык стен – самое прочное и в то же время уязвимое место. Ферму обустроили в крытом бассейне, которому не хватило жалкого метра длины до олимпийского стандарта. И если старый корпус построили в пятидесятых с учетом реалий холодной войны, то новый (включая бассейн) – в конце девяностых, поэтому о прочности конструкции и речи не шло.

Рухнул целый угол, а вслед за ним просела крыша – такую пробоину целлофаном не заткнешь, а на улице минус тридцать. Пока всем миром пытались хоть как-нибудь залатать брешь, вода в гидропонике перешла в известно какое состояние, уничтожив и колбы, и посевы. Пакость ублюдки устроили знатную (откуда только «трубы» взяли?), но не смертельную. Теплицу восстановили, однако урожая пришлось ждать до лета. Нет, голод общине не грозил – запасы имелись, но пайки пришлось урезать. Первыми с довольствия сняли бойцов – и так в город ходят, там и прокормятся.

Решение суровое, но справедливое, зато женщинам и детям не придется засыпать под урчание животов. Месяц диета шла без проблем, на второй в кабинетах только и говорили, что о еде, а на третий случилось то, из-за чего Гордея ждала новая жизнь вдали от альма-матер.

Поздней ночью в казарму пробрался Мишка – внук ректора, который ни о каких диетах прежде и слыхом не слыхивал. В то время как все вокруг были стройны и подтянуты, парнишка ходил пузом вперед и тряс румяными брыльями. Несмотря на избалованность, ослушаться деда он не смел, вот и решил провернуть все тайком. Пухлый хитрюга знал, чем богаты тумбочки охранников, и когда от углеводной ломки стало совсем невмоготу, отправился в рейд за галетами, сгущенкой, шоколадом и прочими прелестями из добытых потом и кровью НЗ.

Лазутчик из Михаила, как танк из «запорожца», и о приближении вора бойцы узнали шагов за сто, но не подумали и пальцем пошевелить, ведь расхититель сладостей известно чей родственник. И когда сопящий и шаркающий ниндзя заскрипел дверцами, все притворились, что крепко спят.

Все, кроме Гордея.

Толстяк выжил лишь потому, что шпионов велели брать живыми, но не обязательно здоровыми. Семь человек – семь откормленных и обученных лбов – пытались оттащить соратника от добычи, а тот отмахивался, как от сонных мух и крутил «лазутчика» в бараний рог. После взрыва теплицы Яков приказал бороться с диверсантами любой ценой, а приказы наставника не обсуждаются. И только выбежавший на шум командир сумел угомонить подчиненного, гаркнув на ухо одно-единственное: «отставить!».

Потом был долгий разговор с ректором, вернее – монолог, потому что старик с пунцовым лицом орал не своим голосом, не давая вставить ни слова.

– Кого ты, лядь, вырастил? Посмотри на него! Он же не человек уже, он зверь, нахер! А если ему мозги коротнет? Передавит всех, как цыплят!

– Сергей Николаевич… – начал Яков.

– Молчать! И убери своего шакала с глаз долой! Я его и к забору не подпущу, понял?

Он еще долго бушевал, пуча зенки и размахивая кулаками, а когда наконец ушел, держась за грудь, Яков произнес:

– Ты все слышал. Свободен.

И Гордей ушел, но о настоящей свободе он мог только мечтать.

* * *

– Так это… – лавочник потер опухшие веки. – Нет ее.

– А где она?

Старик смерил гостя хмурым взором и беззвучно зарыдал, прикрыв лицо ладонью и прижав обмотанную тряпьем культю к груди. Чуть позже боец у входа пояснил, что месяц назад Соня ушла в город – сказала, хочет найти кого-то.

– А потом?

– А потом вернулась, – охранник сплюнул и щелчком отправил бычок в затяжной полет. – С пулей в боку. Часок помучилась и того… Кладбище у нас знаешь, где? У моста в конце сквера, вон там. Могилка свежая, не пропустишь.

Гордей простоял над холмиком до заката, силясь всколыхнуть вязкий ил и освободить из плена позабытое чувство, что заставляло раз за разом менять маршрут и собирать по квартирам больше хлама, чем просили. Теперь-то он знал, что девушкам нужны не платы и медь, а цветы – вечные розы, на ощупь неотличимые от пластика, легли на пропахшую дождем землю.

Но чувство не возвращалось, как ни ворошил грязь на дне. Всплыли только блеклые воспоминания об их коротких встречах: Гордей как бы случайно проходил мимо, Соня выбегала якобы размять ноги. Потом странник пропал, подруга искала его и погибла, потому что никого не оказалось рядом. Может, хотя бы совесть проснется? Но и она притаилась где-то там внизу, за громадной дверью с поворотным колесом, ключ от которой хранился у другого человека.

* * *

Бывшие соратники не сторонились, но и не заступали дорогу. Смотрели без злобы, но и без интереса, будто прошлой зимой ничего такого не произошло и жизнь идет своим чередом. Как и раньше, Гордея старались не замечать, как не замечают забытый гаечный ключ или ржавый топор.

– Все-таки пришел, – прохрипел Яков и растянул обветренные губы – и не понять, то ли это улыбка, то ли гримаса боли.

Он сильно сдал: от сурового, высеченного из гранита командира не осталось и тени, а на смятых захарканных кровью простынях лежала догорающая оболочка, немощный обломок былого величия.

– Присядь.

Мужчина подчинился – как и всегда.

Как и всегда, его лицо напоминало пластиковую маску с живыми глазами.

Яков хотел что-то сказать – вдохнул поглубже, чудом не сорвавшись на кашель, приоткрыл рот, но так и не произнес ни звука. Человек напротив – не тот, с кем стоит говорить по душам, даже если очень хочется.

Даже если очень надо.

Старик не ждал от него ни споров, ни упреков, хотя ученик имел на них полное право, лишь привычную выжидательную тишину, но странник вдруг спросил:

– Почему?

– Почему что? – речь больного превратилась в пьяное бормотание. – Почему взял тебя? Почему не давал спуску? Почему все время требовал большего?

– Нет, – перебил Гордей, ведь собеседник мог перечислять до утра, а стоящая у изголовья смерть не собиралась столько ждать. У нее и без того слишком много дел. – Почему я? Почему позвал не родных, не близких, не друзей… а меня?

Наставник с трудом повернул голову и долго смотрел в глаза, где горел не огонь, а северное сияние – столь необычным был этот взгляд, особенно в сравнении с бледным восковым лицом – лицом человека, чья душа таится в темнице за громадной дверью, в которой всего две узкие щелочки.

– А сам как думаешь?

Гость промолчал, Яков тоже не проронил ни слова, покуда зеленые пики на мониторе не сгладились в прямую линию.

* * *

Он пришел на кладбище, когда все разошлись. Посмотрел на старую фотокарточку на кресте, которую каким-то чудом отыскали в отделе кадров среди тысяч документов, и почувствовал что-то странное на лице. Коснулся острых скул, поднес пальцы к глазам и увидел странный блеск. Смахнул теплую влагу рукавом, но тут же появилась новая. Инфекцию, что ли, подхватил какую?

И тут дно взорвалось. Вязкий ил хлынул в стороны, дав дорогу чистейшему гейзеру, все эти годы окруженному непроницаемой стеной, которая не давала боли проникнуть внутрь и в то же время ничего не выпускала наружу.

Дверь с поворотным колесом не просто открылась, ее сорвало с петель, но цену свободы Гордею только предстояло узнать.

Анна Калинкина

Планетарий

– Вот так я и не попал в Планетарий, – сидевший у костра человек в защитном костюме натужно вздохнул, оглядывая закопченный потолок станции Баррикадная. Был он невысоким, краснолицым, в редких волосах намечалась лысина. Расположившийся напротив худенький паренек сочувственно кивнул. Эту историю он слышал уже не раз – когда Хват напивался, он по секрету рассказывал ее каждому, кто готов был слушать, а протрезвев, ничего не помнил. Но Данька делал вид, что ловит каждое его слово затаив дыхание. Он надеялся, что Хват все-таки возьмет его стажером.

Парень с детства мечтал быть сталкером. Мать за голову хваталась, когда он поверял ей свои мысли. Но пару лет назад она умерла – и теперь некому было запретить ему рисковать. И только старик Петрович, долгожитель станции – ему вскоре должно было исполниться 56 лет, – слушая горячие речи Даньки, с сомнением качал головой:

– Так ты хочешь к Хвату в стажеры пойти? Дело хорошее, конечно, но я б не советовал. Уж больно риск велик. Хват – отчаянный, далеко забирается. Несколько лет назад был у него стажер – Васька Рыжий, но однажды Хват один вернулся, Васька наверху остался. С тех пор он и не брал никого – так на него это подействовало. Так что он, может, сам не согласится. Хотя если возьмет – считай, повезло. Удачливый он. Помню, как-то был случай – пошли они наверх с Ефимом Пегим и Жилой. И на мутантов нарвались. В общем, на станцию один Хват приплелся – израненный, измученный, но живой. Слово, что ли, он волшебное знает? Может, и тебя научит, если понравишься ему?

– Я упрошу, – у Даньки блестели глаза.

– Ну, как знаешь. Я тебя предупредил, – покачал головой Петрович.

Данька потом и сам не мог поверить, что решился заговорить с известным сталкером. И что тот, вопреки ожиданиям, его выслушал.

– Ты хорошо подумал? – только и спросил он потом. – Сталкеры своей смертью редко умирают.

– Я готов, – быстро отозвался парень.

Сталкер окинул его оценивающим взглядом, о чем-то задумался.

– Ладно, – сказал он наконец, – посмотрим, как звезды встанут.

Маясь в ожидании, Данька приставал к Петровичу:

– А расскажи еще про Хвата. У него жена ведь больная, да? Почти не выходит из палатки, скрюченная, как старуха.

– Повезло им, что она вообще ноги таскает, – нахмурился Петрович. – Я тебе скажу по секрету – года четыре назад она ребенка ждала. Радостная такая ходила. Она тогда совсем другая была – худенькая, как девочка, глаза на пол-лица, взгляд ясный, волосы пушистые, светлые. Все удивлялись – чего она в Хвате нашла? Правда, он ее на руках носил, все желания исполнять старался, баловал – особенно когда узнал, что ребенок будет. Да только скоро перестали они радоваться – когда врач сказал, что младенец неправильно развивается, а роды будут стоить жизни и ему, и матери. Хват весь черный ходил тогда.

– А я и не помню.

– Да ты вообще вокруг себя мало что замечал – в молодости разве обращаешь на других внимание? Кажется, что весь мир только для тебя создан.

«Хорош мир – станция с закопченным потолком, – подумал Данька. – Коли уж выпало родиться в метро, почему не мог я родиться на Краснопресненской, которая и побогаче, и покрасивее. Там и люстры сверху свисают, и на стенах фигуры, и потолок высокий. А у нас никакой красоты – колонны квадратные, толстые, между ними проемы и потолок низкий, когда-то белым был, но чем дальше, тем грязнее».

– В общем, вышло так, что, когда ночью роды у нее начались, Хвата рядом не было – наверх ушел, – продолжал старик. – Как раз со стажером они тогда отправились. Как же кричала его жена! Все с ужасом прислушивались к тому, что в их палатке творится. Потом она вроде затихла – видно, врач ей дал чего-то. И еще через полчаса врач из палатки вылез – в глазах ужас, руки в крови, трясутся, и он этими дрожащими руками держит кулек какой-то. Никому не показали, что в том кульке, отнесли в лазарет. К утру Хвата все еще не было. И люди шептались, что, может, это и к лучшему – что судьба их с женой в одночасье прибрать решила. Она-то все равно умрет. Ей даже и не говорили, что муж с поверхности не вернулся, а она и не спрашивала, в беспамятстве была.

Но наступил уже следующий вечер, а она все еще каким-то чудом была жива. И врач, покачав головой, сказал, что если больная дотянет до утра, то есть надежда, что будет жить. И всем запретил говорить ей о том, что ее мужа до сих пор нет. Люди знали – если сталкер к утру не вернулся на станцию, то, скорее всего, он уже вообще никогда не вернется.

Но ближе к утру притащился-таки на станцию Хват – измученный весь, на себя не похожий. Один вернулся, без стажера. Первым делом спросил про жену – и скорее к ней. Она без памяти лежала, а он ее за руку держал. А через полчаса его жена открыла глаза, узнала его и попросила пить. Он заплакал даже. В общем, она выжила, но видишь сам, какой она стала. Для одного только Хвата она до сих пор красавица.

– А кулек куда дели? – спросил Данька.

Старик нахмурился.

– Кажется, Хват его на следующую ночь потихоньку наверх унес. А жена его вроде как и не помнит толком, что с ней было. Заговариваться стала с тех пор.

И теперь парень с надеждой вглядывался в лицо Хвата – а тот набрался как следует, отмечая очередное удачное возвращение сверху. И в который раз уже излагал историю своей детской обиды:

– Мать меня в планетарий привела, когда мне два годика было – а меня не пустили билетерши. Сказали: «Чего он там поймет?» Мол, пусть бы хоть четырехлетний был. Вот так взяли какие-то тетки посторонние – и не пустили дите. Власть свою показать решили. Что они понимали про меня? Может, из меня космонавт бы вышел. Может, я бы улетел отсюда к чертям еще до Катастрофы. А потом планетарий на реконструкцию закрылся, надолго, на несколько лет. Мутная там какая-то история была – одни его чинили, потом другие, теперь уже не разберешь. А когда он снова открылся – там такие цены были на билеты, что мать уже и не дергалась. Вишь, детям-то до 6 лет можно было бесплатно в некоторые залы ходить. Но пока планетарий закрытый стоял, пока разбирались, кто ремонтом будет заниматься и чего вообще из него сделают, я вырасти успел. А потом вообще все накрылось… теперь вот сидим под землей, с планетарием по соседству, а мне до сих пор так обидно, что я туда не попал в детстве из-за каких-то вредных бабок. Чего они взялись за меня решать – пойму я или нет, рано мне или нет? Кто им дал такое право? У меня, может, вся жизнь через это под откос пошла. Попадись мне сейчас эта карга старая, уж я бы ее не пожалел…

– Да теперь-то ты можешь хоть каждую ночь туда ходить абсолютно бесплатно, – фыркнул кто-то. Хват вскинул голову, огляделся – казалось, он даже протрезвел слегка.

– Теперь могу, а толку-то? – буркнул он. – Мне тогда надо было.

– Теперь туда лучше не соваться – планетарий ведь с Зоопарком граничит, – отозвался подошедший к костру Петрович, – глядишь, как раз в Зоопарк утащат.

Хват мрачно посмотрел на него, но ничего не ответил.

Данька измаялся от ожидания. Хвату, казалось, не до него было – говорили, что жена его снова расхворалась. Но вот наконец настал вожделенный день, когда сталкер, увидав парня, буркнул:

– Ну, стажер, готовься. Пойдем сегодня наверх. Может, даже заглянем в этот… крематорий.

И, увидев изумление в глазах парня, досадливо чертыхнулся:

– Ну, в планетарий, в смысле.

Парень постарался скрыть охватившее его ликование. Наконец-то он сможет проявить себя. Под руководством такого сталкера, как Хват, можно многому научиться.

С Баррикадной вышли, когда стемнело. Даньке случалось уже пару раз подниматься на поверхность с другими, но ненадолго, а теперь поход намечался серьезный. Летняя ночь была ветреной, лишь иногда в разрывах облаков видны были звезды. Со стороны Зоопарка доносились чьи-то хриплые вопли. Данька даже представить не мог животное, способное издавать такие звуки.

Сталкеры тихонько пробирались по узкой улочке в сторону Садового кольца, подальше от Зоопарка. Вичуха, сидевшая на шпиле высотки, внимательно следила за двумя движущимися точками внизу. Расправила крылья и изготовилась спикировать вниз.

Даньке было страшно. Он ощущал на себе чей-то недобрый взгляд, но понять не мог, откуда ждать опасности. Хват уверенно и быстро шел вперед – до угла дома, за которым начиналось Садовое, оставалось несколько шагов.

Вичуха, сидевшая на крыше высотки, совсем уже собиралась слететь за добычей. Но тут ее отвлекла суета в Зоопарке и она передумала.

Сталкеры вышли на Садовое, похожее на кладбище автомобилей. Данька вертел головой по сторонам, не зная, куда глядеть в первую очередь.

– Вот здесь осторожно, – одернул парня Хват, – тут один из входов в Зоопарк. Если туда утащат, считай – покойник.

Они, крадучись, двинулись мимо зазывно полуоткрытых ворот, за которыми царила зловещая тишина. Вдруг оттуда раздался леденящий душу вопль. Потом – рычание. У Даньки сердце ушло в пятки. Он не сразу заметил, что Хват уже ушел вперед и теперь машет ему, подзывая. Серая тень метнулась к стажеру. Ощерившись, перед ним присело, готовясь к прыжку, уродливое создание, что-то среднее между волком и крысой. Данька шарахнулся, ожидая, что вот-вот зубы мутанта сомкнутся у него на горле. Но раздалась короткая очередь – и зверь забился в агонии. Данька, все еще трясясь от страха, кинулся к Хвату, а тот с тревогой прислушивался к тому, что творится в Зоопарке. Там некоторое время царила тишина, но постепенно его обитатели вернулись к своим обычным занятиям – из-за ворот доносилось ворчание и поскуливание. У Даньки все еще дрожали руки от пережитого ужаса, но наставник уже шел дальше, и парень с трудом поспевал за ним.

«Повезло мне, – думал стажер, – если бы не Хват, загрызла бы меня мерзкая тварь. С таким напарником ничего не страшно».

Они свернули в проход между домами. Данька увидел перед собой будку, а за ней – пологий пандус, поднимавшийся к основанию большого серого купола. «Так вот он, планетарий, – подумал Данька, – интересно, что там, внутри?»

Его привлекали даже не аппараты для полета в космос и не звездное небо – звезды-то можно было наблюдать в просветы туч прямо надо головой. Ему запомнилось, что Хват говорил о всяких интересных вещах в сувенирных магазинчиках – кусках железа, прилетевших из космоса, необычных монетах и приборах. Вот таких бы вещичек набрать – все обзавидуются, и за них можно будет кое-что выручить. Особенно если предложить их богатым ганзейцам. Хват сказал, что этот выход зачтется стажеру как экзамен – после этого он лично попросит начальство, чтоб Даньке сделали сталкерские корочки, по которым везде беспрепятственно пускают. У Даньки дух захватывало, когда он думал об открывающихся возможностях.

– Ну что, нравится? – хмыкнул Хват. – Тогда вперед.

Данька неуверенно оглянулся на него.

– Не бойся, – успокоил Хват, – я прикрою, если что.

И Данька двинулся по пандусу туда, к серому куполу. Хват шел сзади, то и дело оглядываясь, держа автомат наизготовку. Уже возле самого входа Данька споткнулся о какие-то веревки, едва не упал. Хотел сделать шаг, но не смог – словно прилип.

– Хват, – окликнул он.

Тот что-то замешкался – кажется, тоже не мог двинуться с места. В проеме впереди наметилось движение.

– Хва-а-ат! – истошно заорал Данька. Крик его перешел в визг, когда жесткие конечности вцепились ему в плечи, ломая и корежа, и оборвался, когда острые челюсти, прокусив химзу, впились в шею парня.

Хват тем временем пятился назад, бормоча:

– Прими мой подарок, хозяйка, и смилуйся надо мной. Жена у меня совсем плохая. Вот я опять к тебе с подношением. Прошу, помоги, вразуми ее, дай ей здоровье. Ты можешь, я знаю. А уж я про тебя не забуду.

Петрович задумчиво помешивал угли в костре. К нему подсела повариха Наина, протянула к огню ноги, отдыхая от трудов.

– Ну, что новенького расскажешь?

– Да Хват опять сам не свой, переживает, бедняга, – стажер-то у него пропал. Знаешь, я тебе по секрету скажу – у каждого сталкера свое кладбище, только они молчат об этом. Каждому приходилось друзей хоронить, стажеров терять – такая работа. Но ему последнее время совсем не везет. Будто одной беды мало – жена у него совсем плохая стала.

– Да знаю я. Как они с женой ругались, чуть не вся станция слышала – у палаток стены-то тонкие. Не пойму только, то ли она помешалась окончательно, то ли, наоборот, прояснилось у нее в голове. Она так страшно кричала на него: «Где ты похоронил нашего сына? Куда ты его дел, гад, убийца?» А потом он на поверхность ушел.

– Не выдержал, видно. Однако пора бы ему и вернуться. Уже утро наступает, а его до сих пор нет.

– Придет, наверное. Так уже бывало – он к утру не возвращался, а на следующую ночь приходил. Удачливый он. Только что-то последнее время ему не везет.

Хват так и не вернулся – ни на следующую ночь, ни через неделю. А спустя еще неделю его жена умерла в лазарете. Перед смертью она бредила, звала то мужа, то сына.

Начальник охраны станции Краснопресненская задумчиво смотрел на лежащую перед ним бумагу. Уже третью неделю он не мог решить, что ему делать с этим документом.

«Секретный рапорт сталкера Ганзы Соленого. Вышел с Краснопресненской. В Зоопарке, как всегда, неспокойно. Удалось разведать территорию вплоть до Планетария. Обнаружил в нем гнездо пауков. Решил его выжечь, так по мне какой-то чудик стрельбу открыл вместо того, чтоб помочь. Ну, пришлось и его заодно успокоить. Не знаю, кто он такой и чего ему от меня надо было. Хотел обыскать тело, но набежали мутанты из Зоопарка, пришлось спешно уходить. Считаю дальнейшие поиски в том направлении бесперспективными, собираюсь в дальнейшем обратить внимание на окрестности Новинского пассажа».

Начальник потребовал к себе заместителя и спросил:

– Что там за историю ты рассказывал – насчет пропавшего сталкера с Баррикадной?

– Двух сталкеров, – уточнил заместитель, который непонятным образом ухитрялся быть в курсе всего, что происходило на близлежащих станциях. – Сначала у них стажер пропал, потом опытный сталкер – с промежутком в неделю примерно.

– И что думаешь об этом? – пытливо спросил начальник.

– Что ж тут думать, – понимающе улыбнулся заместитель, – Зоопарк рядом. Малейшая оплошность – и все, привет родителям.

– Да, – успокоившись, вздохнул начальник охраны, – тут нужна бдительность и еще раз бдительность.

И, когда зам ушел, кинул рапорт в печку на растопку.

Игорь Осипов

Слепой

Тяжело быть непохожим на других… Тем более, если непохожесть заставляет чувствовать себя ущербным.

Еще страшнее стать непохожим на других, шагнув дальше остальных по лестнице эволюции. Ведь там еще никто не бывал…

Он всегда ненавидел такие моменты – с самого детства. Когда зрение выключалось, Савелий чувствовал себя совершенно беспомощным. Хотя его всегда окружали звуки, множество звуков. Это было единственным источником, откуда его изголодавшийся мозг мог получать информацию. И он жадно впитывал звук, собирая в знакомую картинку, дополняя запахами и, по возможности, пробуя предметы на ощупь. Как же доктор называл болезнь? Гемералопия. Название звучало как заклятие, наложенное на него страшным волшебником. В детстве он именно так и считал. И, наверное, неделю пытался выучить это корявое слово и еще столько же – проговорить без ошибки. Предполагая, что если он его произнесет правильно без запинки десять раз подряд – это его расколдует. А то, что по-другому этот недуг называется куриная слепота, совершенно не удовлетворяло его детское любопытство. Он не знал, что такое курица и чем это создание провинилось, чтобы ее так наказали, как, собственно, и не знал, в чем виновен он сам. А то, что он тогда услышал из объяснений врача маме о наследственности и экологии, окончательно его запутало.

Так как рос он на благополучной станции, на которой, по меркам нового мира, недостатка в освещении не было, особого дискомфорта Савка не испытывал. А в темные закоулки, и тем более в жерло тоннеля, похожее на пасть огромного червя, проглатывающего все и вся в него попадающее, парня было не заманить никакими играми и обещаниями. Сверстники постоянно потешались над ним, а самые отъявленные хулиганы, которые не могли спокойно пройти мимо слабости другого, подлавливали и утаскивали сопротивляющегося Савку в темноту, громко смеясь там над его попытками найти выход на ощупь. Болезнь и определила всю его последующую жизнь, крепко привязав к станции и к свету. Мальчишки, выросшие с ним вместе, уже давно нашли себя в престижных профессиях, которыми были сталкерство, диггерство да еще военная служба, а его, как правило, пренебрежительно или, в редких случаях понимая, что он в этом не виноват, и жалея, называли слепым. Слепой – эта кличка намертво приклеилась к нему, стала родной, и только мать да близкие друзья помнили его настоящее имя. Жизнь заставила заняться коммерцией. Небольшой лоток с мелким товаром, обмененным с проходящими мимо их станции торговцами или добытым сталкерами с поверхности, давал небольшой, но постоянный доход.

Запас товара приходилось пополнять, как он ни старался вести дела, не выходя из дома, как ни противился этому, все-таки иногда ему приходилось покидать свой светлый и уютный мир: находились дела и на других станциях. Савелий прибивался к проходящему каравану, и караванщики, видя его беспомощность, усаживали его вместе с поклажей на дрезину, посмеиваясь и называя ценным грузом. Не бесплатно, конечно. (Мир был мал, а для Савелия казался еще меньше). И он сидел, вытаращив глаза, пытаясь собрать в единую картинку мелькание фонарей. Но тщетно: смутные блики давали информации не больше, чем грязные разводы на стенах его родной станции. Оставалось только смириться и терпеливо дожидаться прибытия на конечный пункт путешествия и слушать. Вцепившись руками в жесткий металлический поручень, он весь превращался в слух. Шарканье ног охранников, идущих рядом с дрезиной, мерное постукивание колес на стыках рельсов, капель просочившейся воды, а иногда попискивание крыс давали ему некоторое представление о месте, в котором он в тот момент находился, и он лишний раз убеждался, что место это ему совершенно не нравится и ему смертельно хочется назад на свою светлую станцию.

Этот вояж ничем не отличался от предыдущих поездок. Переход хоть и был длиннее, чем обычно, но тоннель считался спокойным и не сулил никаких неприятных сюрпризов. Савелий привычно сидел, откинувшись назад, среди тюков с товаром, закрыв глаза, чтобы его не отвлекали фонари, он был весь поглощен своим занятием, напряженно пытаясь уловить малейшие звуки. Что-то на этот раз было не так. Вот только что? Вроде те же тихие разговоры, шаркающие шаги, перестук колес, легкое завывание ветра в вентиляционных шахтах… Слепой напрягся, прислушиваясь к словам начальника каравана. Охрана ничем не выказывала ни напряжения, ни страха, как всегда, но люди внимательно осматривали стены, вполголоса обсуждая отсутствие крыс уже на протяжении нескольких сотен метров. Точно, крысы! Он уже давно не слышал их мерзкого писка. Вот что ему не давало покоя.

Резкий толчок прервал его размышления. Дрезина внезапно остановилась, сверху при торможении сорвалась коробка и увесисто врезала ему по затылку. Задвинув на ощупь поклажу назад, Савелий открыл глаза, надеясь хоть что-нибудь разглядеть. Напрасно. Только пятна и круги перед глазами замельтешили от направленных в разные стороны фонарей. Он привычно зажмурился, пытаясь уловить разговор ушедших вперед охранников. Судя по их словам, поперек рельсов лежало тело крысы внушительных размеров, около метра от кончика хвоста до носа. Поражал не только размер свирепого, но уже мертвого животного, видимо, крысиного волка, но и то, в каком состоянии он был. Бок его по всей длине был разорван одним точным мощным ударом. Охранники оживленно обсуждали увиденное, нервно водя фонарями по сторонам, боясь даже предположить, что могло сотворить такое с одним из опаснейших хищников подземелья. Савка нервно поежился, представив себе подслушанную картинку: внутренности брюха вывалились на землю, развороченные ребра торчали в разные стороны, открывая обзору розовые легкие… В этот самый момент его напряженного слуха коснулся тонкий, почти на грани слышимости, свист. Мозг словно взорвался от страшной боли, но ощущение тут же прошло, сменившись… четкой картинкой. Это было похоже на зрительный образ или представление, возникшее прямо в голове. Бихромный рисунок окружающей действительности серо-стального цвета казался ясным и четким. Слепой настолько был поражен странным явлением, что не сразу осознал происходящее: вся охрана, побросав оружие, схватившись за головы, скрючилась в различных позах перед дрезиной, а в двадцати метрах впереди на боковой стене возле открытой сетки вентиляционной шахты сидело странное существо. Он никогда таких животных раньше не видел, да и сталкеры, выходившие на поверхность, о подобном монстре не рассказывали. Небольшое – около метра – существо цеплялось за стену несоразмерно длинными, мускулистыми передними лапами с длинными пальцами; острые, как бритва, когти впивались в бетон тюбинга. Но удивительней всего была голова. Она была похожа на голову чертенка, какой ее рисовали в древних книжках. Огромные, как локаторы, уши, маленькие злые глазки и длинные острые зубы, торчавшие из-под тупого рыльца, – именно из этой полуоткрытой зубастой пасти и исходил пронзительный свист.

Одним стремительным прыжком тварь сократила дистанцию наполовину, Савелию даже показалось, что чудовище пролетело это расстояние. Но, пока оно перемещалось, свист прекратился, и картинка начала медленно меркнуть. Это вызвало у Слепого панику сродни той, что он испытал, когда впервые осознал, что ничего не видит, попав во мрак. Его не интересовала ни судьба его провожатых, ни его собственная жизнь, он хотел только одного – видеть своим внутренним зрением. От отчаянья и нарастающей паники он привстал и протяжно засвистел, пытаясь повторить тональность издаваемого неведомой тварью звука. Картинка медленно начала возвращаться, была нечеткой… НО ОНА БЫЛА!

Тварюга стояла над распростертыми телами охранников, охватив их своими длинными передними лапами, будто пытаясь защитить свою законную добычу от невесть откуда взявшегося конкурента, повернула голову в обратную сторону, глядя на Савелия через плечо. Подвижная шея позволяла существу смотреть в любом направлении. Перепончатые уши-локаторы были растянуты, трепетали в напряжении, а на морде читалось откровенное удивление. Когда воздух в легких Савки стал заканчиваться, вместе со свистом начало исчезать и виденье. Зверь, приоткрыв пасть, словно решив поддержать собрата, пронзительно свистнул, после чего одним неуловимым движением, будто состоял из жидкого металла, перетек к «собеседнику», остановившись буквально в метре от лица замершего в неподвижности человека. Внимательно «рассмотрел» его с помощью ультразвука, и Савелий почувствовал это по яркой картинке в своей голове. Так страшно было видеть монстра настолько близко от себя, чувствовать его запах. Можно было бы протянуть руку и прикоснуться. Савелий был сейчас не против, если бы жуткое изображение не казалось столь четким и реальным. Проведя острым когтем по его щеке, оставив глубокую царапину, тварь издала громкий горловой звук и равнодушно вернулась к добыче. Обернувшись почти на сто восемьдесят градусов, она еще раз то ли рыкнула, то ли каркнула, и в звуке этом было явное недовольство. До Савелия дошло – тварь его отпускает. И, мало того, она воспринимает его как родственное существо, но не намерена делиться добычей и охотничьей территорией. Только сейчас он заметил, что все это время сидел с зажмуренными глазами, и, что самое удивительное, это его совершенно не тяготило. Посвистывая уже знакомым способом, чтобы сориентироваться в полной темноте, он соскочил с дрезины, опять вызвав недовольное ворчание неподалеку на рельсах, и медленно направился в сторону, откуда пришел их караван. Постепенно страшные звуки разрываемой человеческой плоти и чавканья стихли, и Слепой остался один на один с яркой красотой и ощущениями нового зрения. Хотя какой теперь Слепой – он видит гораздо лучше, чем все остальные люди.

Савелий ликовал. И не потому, что остался жив. Чувствовал благодарность к этому неизвестному мутанту за то, что тот «открыл ему глаза», и был так счастлив, что мог бы остаться с ним, если только он позволит. Влиться в его стаю. Стать одним из них. Но тварь не приняла его, он был похожим, но чужим, и ему ничего не оставалось, как вернуться на родную станцию. Только примут ли они его таким? Если он раньше был для них слабым и чужим, то теперь он еще более чужой, да еще и сильный – значит опасный.

Что-то насвистывая, в полной темноте тоннеля, уверенно шел безоружный человек с закрытыми глазами. Видя все ранее ему недоступное, он открывал в себе новые возможности. Власть над тьмой! Власть над тоннелем! Крысы в испуге шарахались в разные стороны, признавая в нем нового хозяина подземелий.

Виктор Лебедев

Сезон дождей

Сезон дождей в этом году наступил раньше обычного. Тяжелые свинцовые тучи затянули небо, грозясь обрушить своды и давя на психику. На время дождей в деревне прекращалась всякая деятельность, никто не рисковал вылезти из своих погребов. Одним словом – поселение будто бы вымирало. Длилось это недели две, а то и больше. С природой, как известно, не поспоришь. У нее нет плохой погоды. Обнесенная частоколом заостренных кольев в труднопроходимой разросшейся лесной чаще, деревня была единственным островком жизни на многие версты вокруг. Три десятка домов, пара осыпавшихся административных зданий, площадь перед бывшим райцентром да покосившаяся от времени и невзгод церквушка – вот и все убранство в округе. Сильно не разгуляешься.

Тропа из деревни вела одна – петляя среди покореженных радиацией деревьев и теряясь в кустарнике уже через несколько десятков метров. А куда она вела, уж никто и не помнил, пользовались ей только охотники, да и те дальше полета стрелы не заходили – дичь подстрелить, хвороста набрать и стрел нарезать из молодой поросли деревьев. В остальном тропа была вроде как и не нужна. И именно по этой тропе в деревню пришел он. Легенда гласила: однажды, когда небеса обрушатся на землю стеной воды, смывая дух человеческий, превращая степи в озера, ручьи в реки, а пустыни – в болота, явится спаситель и принесет избавление. В спасителя верили. Его ждали каждый сезон дождей, без малого двадцать лет, надеялись, а потому оставляли приоткрытыми ворота. Зверье в любом случае не сунется, хоть и твари неразумные, а догадываются не высовывать нос наружу, когда льет с небес. Так что защищать поселение в эти дни не нужно – никто не забредет, ни лешие, ни русалки, ни даже каймаки, которые редко чем брезгуют. Проверено годами, потому и время дождей – самое спокойное, сиди себе в погребе, с приготовленными заранее запасами на такой мокрый случай – грибочки сушеные потребляй, свининку вяленую, байки от старожилов слушай под чаек или кое-чего покрепче. Чем не жизнь? Уж не сильно хуже, чем раньше была. Одна беда – одежка изнашивается, посмотришь на люд, а все уже штопаные-перештопаные ходят, места целехонького не осталось. Ну, ничего, вон бабки вроде навострились траву какую-то собирать, обрабатывать ее по-особому да вить из нее нити. Только вот надолго не хватает, рвется такая одежда быстро, но все же лучше, чем ничего. Массовое производство к зиме обещают наладить.

Так вот. Верил народ местный в легенду. И ждал. Терпеливо. А что еще оставалось делать? Правда, что это за спаситель и какая помощь придет, никто не догадывался и не предполагал. Поживем – увидим. И на этот раз ворота, по обыкновению своему, остались незапертыми, гостеприимно приоткрыв створки и приглашая войти.

* * *

Под его ногами чавкала размытая дождем земля, ноги в забродах увязали в ямах, и ему с трудом удавалось высвободить их для очередного шага. По резиновому плащу струилась вода, стекающая с листьев и веток густо разросшихся лесных деревьев. Он верно выбрал время, сейчас его никто не тронет, можно идти не таясь, зверушки отсиживаются в норах. Видимо, шерстку опасаются попортить да ножки подмочить. Не ровен час, случится оказия, простудятся еще. А вот и деревня. Изменилась. Все меняется в этом мире. Время не ждет, не дремлет. Высоченного частокола в прежние времена не было, и дорога вела к деревне, пусть и грунтовая, но широкая, без ухабов и довольно ровная. И дождей таких раньше не было. Чуть прольется, смочит траву и деревца, радугой на небе отзовется… Иной раз, конечно, и ливень зарядит, но, опять же, ненадолго.

Удачно, кстати, добрался, даже петлять не пришлось, несмотря на то, что ориентиров прежних нет уже. Интуиция – штука надежная, редко подводит. Ну вот что он сюда поперся? На душе неспокойно? Долг надо выполнить? Как сезон дождей – так тянет его, словно зовет кто-то. Вот столько лет противостоял этому зову, а в этом году не стерпел. Стареет, видимо. На ностальгию потянуло. Поддаваться чувствам в новом мире нельзя: малейшая ошибка, неосторожность – и сожрут с потрохами, не подавятся. А сожрать есть кому. Те же каймаки чего стоят. Поодиночке-то они не опасны, да только поодиночке они практически и не бродят. Редко-редко отобьется кто-то от стаи. Чаще – по восемь-десять особей. И действуют умно. Заходят со всех сторон. Кусают и отпрыгивают. В лоб на рожон не лезут. Изматывают жертву.

Но есть и похуже создания. О русалках, например, столько всего сказано. А проверить некому. Кто встречал их в лесу – обратно уже не ворачивались. Находили таких потом, скрюченных, бледных, без единой кровинки, с выпученными глазами, рот в немом крике открыт. Поди разбери, что такого с ними происходит, ран и побоев на теле никаких. Вот молва и постаралась, мол, слышат бедняги песни русалочьи и сходят с дорожки проторенной, пропадают в чаще.

Лично он не очень верил в эти басни. Доверяй глазам своим. Хорошее правило. Учитель, в свое время, дал ему много полезных советов. Может, поэтому и жив еще. Хотя был случай, когда еле избежал он объятий Костлявой. По глупости своей решил он до города тогда дойти. Надеялся: а вдруг есть там кто в живых. И дошел. Два дня пути по растрескавшемуся шоссе с ржавеющими и рассыпающимися железными коробками машин. Даже пришлось делать крюк и обходить стороной, углубившись в лес, место, от которого за версту разило опасностью и чем-то чужим. Интуиция в очередной раз сработала. Глаза же рассмотрели лишь пар, поднимающийся от полотна дороги, подрагивающий в свете пасмурного дня. Может, и не было там ничего страшного, но ноги сами увели тогда с дороги.

Город. Спальные районы – кажется, так называли когда-то? Он никогда не понимал этого слова. Почему их называют спальными, в них что, только спят? Увиденное потрясло до глубины души. А точнее, тряхнуло так, что он еле устоял на ногах. Вот он, оплот цивилизации, перед ним – могучий город, а ныне погост. Оплавленные стены домов из железобетона, рассыпавшиеся киоски, опутанные лианами и скрюченными ветвями деревьев кое-где уцелевшие фонарные столбы, рытвины и воронки в асфальте. Сплошная разруха кругом. Город был мертв.

Он едва не поплатился за собственную беспечность, не заметив вовремя опасность, которая осталась в виде вечного напоминания уродливыми шрамами на его спине. Он тогда еще легко отделался. Зачем он направился туда? Поскорбить на останках человечества об утраченном? Что искал он в городе? Надежду? Живых людей? Он не нашел там ничего. Может, люди там и были, да как же их найдешь теперь в этих развалинах, где звери поджидают тебя на каждом шагу, а каждый шаг – новое испытание.

Он вернулся к себе в бункер еще более одиноким, чем был раньше. Бункер на территории какого-то важного, секретного в прошлом объекта, от которого мало что осталось. Бункер, где его выходил, вырастил и воспитал Учитель. Которого уже нет с ним.

И вот перед ним родная деревня. Все мы когда-нибудь возвращаемся туда, где все началось. Не так ли? Ворота открыты. Сама деревня мало изменилась. Только еще более покосились дома от времени, колодец засыпан. Глаза замечали новые детали, оценивали обстановку. На площади у райцентра все так же стоял столб. Позорный.

Он снял резиновый плащ, стянул противогаз. Только мешают обзору и движению. Память услужливо напомнила, как его провожали до самых ворот, под гиканье и улюлюканье толпы. Несколько камней очень больно ударили по голове и спине. Он еле удержался тогда на ногах, но не позволил себе упасть. Они выставили его из деревни, одного, без средств к существованию, безоружного, ослабшего, в ссадинах и синяках. Мародеры. Вырезали родную деревню, а его оставили в живых. Кто поймет этих животных. На его глазах умирали родные и соседи. Бандиты так и остались там жить, поселились в деревне, им просто некуда было направляться.

Хрустнули костяшки пальцев – с такой силой он сжал кулак. Он отплатит им за все. За украденную жизнь, за каждого погибшего тогда. Не пощадит никого. Он взял в левую руку лук, правой закрепил на бедре колчан со стрелами, проверил, на месте ли нож, и осторожно направился к первой хижине. Охота началась.

Шамиль Алтамиров

Наемники

Басмач шел по когда-то асфальтированной дороге, морщась от тянувшейся с реки вони. Холодный ветер трепал полы плаща и нахально задувал через рукава, обещая сопли, чирьи и прочие прелести сквозняков. Басмач кутался в плащ, мерз и злился – дела шли хреново: поход с караваном не удался, денег нет, с оружием беда. Кто виноват? Да понятно кто – он сам. Седой как лунь, а все туда же, захотелось легких денег. Получил? Ага, сполна, еле ноги унес. Басмач сплюнул, отпихнул ногой в сторону трехрогий коровий череп, таращившийся на него с асфальта, и зашагал дальше.

В Курумоче он получил от Хоря наводку и шел теперь на встречу с заказчиком в Красную Глинку. Расстояние не то чтобы близкое, километров двадцать. При хорошем раскладе он бы купил место в караване и трясся бы в щелястом фургоне в обнимку с баулами, но расплатиться было нечем, а в услугах охраны местная торгашеская братия не нуждалась. Курумоч – богатое место, и в людях, могущих держать оружие стволом вперед, здесь недостатка не было.

Давид Хоревский, более известный как Хорек, был той еще падлой! Безногий, скачущий на культях, обутых в опорки, посредник местных наемников, вполне мог втравить в совсем уж нехорошую историю, а то и в рабы продать, слыхали про него такое. Но Басмачу была нужна работа, любая – с пустыми карманами выбирать не приходилось. Нет, конечно, «НЗ» на самый непредвиденный случай имелся – и таял с каждым заходом в поселок. Охотиться здесь было особо не на кого – людное место, все съедобное переловили и перестреляли. Потому и топал.

Если бы не острый, как нож, холодный ветер, выбивавший слезу из глаз, то дорогу, по которой Басмач шел, он мог бы назвать красивой. Справа, на желто-глиняном Царевом кургане, вопреки годам и непогоде, все еще стоял почерневший и чуть покосившийся крест; по обе стороны бывшего Красноглинского шоссе росли деревья, успевшие нарядиться в медь и золото – осень, рано вступившая в свои права, вытесняла зелень. Плоская гора у едва держащегося моста через реку Сок походила на черепаху из-за чередования еще зеленого и уже пожелтевшего кустарника.

Чуть левее догнивали у причала сбитые в кучу яхты. Под самим мостом, у лежавшей поперек русла затонувшей баржи, плескалась черная вода, время от времени в бурунах виднелись блестящие чешуйчатые спины, мелькали хвосты. Басмача передернуло: ну не любил он воду, и особенно – вымахавшую за послевоенные годы до размеров лошади речную живность, когда-то бывшую сомами, щуками, окунями. Мост пересек почти бегом – а вдруг вот прям сейчас решит рухнуть?

Он прошел уже большую часть пути. Впереди виднелся поселок Красная Глинка, вернее, дым, поднимавшийся от домишек, сбившихся в кучу в низине по левую сторону. Стреляя в глушитель и тарахтя полумертвым движком, догнала непонятного вида колымага. Смесь конной брички и тягача-длинномера без кабины, груженная тюками, протащилась мимо, а бандитского вида охранники хмуро провожали Басмача стволами ружей-автоматов до тех пор, пока «Колхида» не скрылась за поворотом. Басмач плюнул им вслед, посмотрел на часы – старенькие «командирские» показали 14.15, – затянул шнурки на ботинках и зашагал дальше.

Привычка сверять ставшее никому не нужным время давала ощущение порядка и даже – в какой-то мере – мирной жизни. Глупо? Наверное. Когда вокруг дерьмо, кровь, смерть, рвут глотки за кружку воды и горсть грязной соли, то, разменяв четвертый десяток, хочется этого давно забытого ощущения рутины: встал, умылся, почистил зубы, собрался на работу…

Время, а вернее – необходимость его измерения, уже лет двадцать как утратила свое значение. Наверняка где-то в заросшем паутиной и пылью НИИ все еще тикают, неумолимо отсчитывая секунды, атомные часы. Мир за стеной успел вернуться в темное средневековье, люди заново учатся делать луки, копья и изобретают порох, а молекулярные, квантовые часы тикают. Хронометры стали дорогой безделушкой-аксессуаром, вроде перстня.

Басмач снова посмотрел на часы, сверился с видневшимся сквозь облака солнцем, подвел стрелки и затопал вперед. Встретиться с заказчиком предстояло ближе к закату в плавучей рыгаловке «Скрябин».

Когда часы показывали 15.00, он стоял перед длинной, ржаво-синей, облупившейся от времени посудиной, пришвартованной в старице реки Сок. Дебаркадер – не то плавучий ресторан, не то баржа-склад, переделанная в подобие корчмы, – цеплялся тросами за бетонные блоки, сложенные на разрушенной набережной, и приглашал зайти, выпить-закусить, выпростав на берег «язык» широкого дощатого трапа. Ветер, шуршавший пожелтевшим камышом и рогозом, пах тиной, болотом, помоями и сто раз пережаренным жиром. Басмач поморщился, шмыгнул породистым носом и взошел на борт по скрипящим доскам.

Сразу у входа его встретили они! На глазок – где-то третий размер. Обладательница сразу трех сисек под тонкой, облегающей тканью застиранной блузки подпирала широкой задницей косяк и улыбалась. Басмач не то, чтобы не любил шлюх, да и они не то, чтобы не любили его в ответ, но сейчас было не до нее. Включив на секунду «кавказца», он ткнул пальцем в потолок и громко воскликнул:

– Уай! Какой красата радом, а я ай-ай на мэли, што подэлать… – и прошел мимо сразу потухшей «бабочки».

Корчма, судя по сцене и барной стойке с зеркальным стеллажом и шеренгой бутылок, все же была в прошлом плавучим рестораном. Пол из грубо обструганного горбыля белел свежей древесиной и пах хвоей. Было просторно и не людно, из всех столов, накрытых клеенчатыми скатерками, была занята едва ли треть.

Справа от стойки виднелась доска, наверняка уворованная из ближайшей школы. На черной поверхности рисовала «меню», переставляя от усердия ножки в потертой джинсе, опрятно-круглозадая деваха с пушистой шевелюрой цвета кофе. Из-под ее мелка выходили то рыба на тонкой спице, то подобие чебурека, в который завернули мясного и овощного вперемешку. Басмач почесал переносицу, вспоминая название мексиканской шаурмы…

– Чего желаете? – прогудело справа.

Басмач чуть не подпрыгнул, чтобы попутно рубануть кинжалом по источнику звука, но вовремя остановил руку, вынув клинок из ножен до половины. Сумевшая подобраться на расстояние вытянутой руки двухметровая сисястая бабища в клетчатой рубахе, заметив это, лишь приподняла бровь и чуть ухмыльнулась некрасивыми, тонкими, как разрез ланцета, губами на крупном лице. Басмач ругнулся про себя, убрал руку с ножа и вспомнил:

– Така! – на его окрик обернулась деваха, рисовавшая меню для неграмотных, не умевших читать имбецилов – как когда-то делали в сети кафешек с утиным названием. Обернулась, посмотрела вокруг, повела круглым плечиком и продолжила рисовать горшочек с варившимся в нем, судя по полоскам, окунем.

– Чего? – снова прогудела клетчато-сисястая.

– Я спрашиваю – чем кормите, хозяйка?

Пока «хозяйка», пустившись в пересказ всего рыбно-грибного многообразия, включила заученную и сто раз говоренную пластинку, Басмач ругал себя мысленно за то, что расслабился – еще и в людном месте. Терять бдительность – это неправильно, опасно. Отвлекся на мелочь, а проснулся уже на небесах, ну, или у бурлящих котлов, что скорей всего.

– Так, – он побарабанил пальцами по липкой клеенке. – Суп, говоришь, из рыбы? Нет, пожалуй. Шашлыков из сомятины. Почем?

– Две пятерки.

– Дорого, – хмыкнул Басмач. – Ну, давайте две порции.

– Хорошо, – кивнула лошадиной головой официантка-вышибала.

– Травник?

– На чайном грибе.

Басмач сморщился. Помои из плесени, по недоразумению названные чаем, он как-то не уважал.

– Кипятку, пожалуйста, чайничек. И стакан.

– Три пятерки, – прогудела гренадерша. Басмач мысленно пересчитал свои финансы и кивнул. Топая ножищами сорок пятого размера, официантка скрылась за стойкой.

Глядя ей вслед, Басмач решил, что есть еще бабы в русских селеньях, которые могут и танк на скаку, и в горящий бункер, если понадобится. Вот собрать дивизию таких сисясто-двухметровых – и можно континенты захватывать.

Бородачу было скучно и досадно. Надо было выплеснуть, выместить зло на подходящей мишени. Басмач гулял взглядом по кабаку, любовался джинсовыми округлостями художницы, но та, дорисовав меню, вытерла с пола осыпавшуюся с мелка белесую пыль и ушла за сцену.

На сцене вяло извивались две девахи-мутантки с плохой кожей в наростах-бляшках. То, что кожа у них плохая везде, было понятно сразу, так как прикрыты они были лишь ошейниками и подобием трусов из оконного тюля в крупную ячейку. Танцевали они не в такт под назойливое бряцанье на доске с натянутой леской. Звуки этой «гитары» царапали слух, распаляя и без того кипевшую в груди черную злобу. Басмач решил, что жертву он выбрал. Из-за стойки вынырнула клетчатая, подхватила у толстого, опухшего донельзя одноглазого бармена чайник и зашагала к столу.

Широкая жестяная плошка-поднос с шашлыками, тихо звякнув, плюхнулась перед Басмачом, ударив в нос приятным, только что с огня, шкворчащим жарено-мясным. Рядом стукнул об доску-подставку пыхтящий алюминиевый чайник где-то на пол-литра.

– Вай! Спасыба, хазаюшка! – вновь включив «кавказца», воскликнул Басмач, улыбнувшись официантке своей самой обаятельной улыбкой. Гренадершу тут же как ветром сдуло, лишь плоская задница мелькнула за стойкой. А бармен злобно зыркнул, грохнув стаканом об стойку. Но Басмачу было плевать, он откусил горячее, сочащееся жирком мясо сома и заурчал от удовольствия.

«Хорошая еда, хороший дом, что еще нужно?» – вдруг всплыла в памяти фраза. Еда и впрямь была хороша, но чего-то не хватало. Он полез в изрядно похудевший рюкзак, порылся и выудил туго свернутый целлофановый пакет. Развернул хранящийся в нем пузырек, открутил крышку и обильно посыпал мясо смесью черного и красного перца. Что-что, а поесть он всегда любил.

Покончив с первой порцией, бородач вытер руки о кусок материи, служивший ему и платком, и паклей для чистки оружия. Порылся еще, достав из рюкзака пучок сушеных трав: иван-чай, веточку шиповника с пятеркой крупных, чуть сморщенных коричневых ягод. Закинул травки в чайник и принялся поедать второй шашлык, присыпав его перцем.

Откинувшись на скрипучем стуле, он тянул горячий травник из обжигающей алюминиевой кружки, чуть помятой с одного бока, чувствовал приятную тяжесть в желудке, и казалось, что, в общем-то, жизнь налаживается. И оплывший от жира бармен – не зажиревшая на харчах свинья, а вовсе даже больной человек и, судя по отеку во всю рожу, переходящую в плечи, больной почками. Рабыни, топчущие когтистым маникюром дощатую сцену, пожалуй, хорошенькие. А мелькнувшая на минутку круглопопая и растрепанно-пушистая художница – так вообще красавица из красавиц.

Правда, двухметровая официантка с сиськами в крупную клетку все такая же страшная, но какое его, Басмача, дело? Сделал еще глоток. Обжигающая волна прошла по языку, оставив чуть вяжущее послевкусие шиповника и душистую, шибающую в нос горечь иван-чая, прежде чем ухнуть вниз по пищеводу. Красота. Сахара вот не хватает, ну или меда, но чтоб прям в сотах. Бородач посмотрел на часы: без четверти четыре.

И когда же придет заказчик? На еще одну порцию у него не хватит. А сидеть здесь просто так, возможно, и не дадут.

– А что это вы посыпали на мясо, мелкую соль или травки какие? – в этот раз официантка подкрасться не смогла. Да если бы и смогла? Хе, Басмачу было плевать, ему было хорошо.

– Перец, хозяюшка. А что? – он отхлебнул свой чай с самым независимым видом, какой только смог придать свой бородатой харе прожженного убивца.

– Настоящий?! – удивленно подпрыгнули по-мужицки кустистые брови «хозяюшки»

– Ага. Есть немного, стародавние запасы. Эксклюзив, можно сказать, остренько-пряный.

– Обмен? – прогудела официантка, наклонившись почти вплотную и выпятив все, что могло выпятиться и почти вываливалось из-под клетчатой рубахи с расстегнутым на две пуговицы воротом. Сдобрив в конце, как вишенкой на торте, вонью сто лет не чищеных зубов. Басмач отодвинулся:

– Можно. Там, правда, немного, пара столовых ложек, не больше.

– Обедаешь за счет заведения.

– М-м, – притворно задумался Басмач, делая глоток подостывшего чая и пощипывая бородищу. – Еще столько же принеси сейчас, и столько же – еще раз, когда приду, сегодня или завтра.

– Идет! – выпалила сисястая, чуть не выпрыгнув из одежды. Басмач полез в рюкзак, вытащил на свет пузырек от лекарства с пробкой под винт и передал в лапищу официантки. Она свернула пробку, неосторожно вдохнула, сунув нос в баночку, и тут же чихнула, забрызгав соплями-слюнями сидевшего позади мужика. Бородач его не видел, лишь слышал возмущение, пока гренадерша не зыркнула на того и бухтение прекратилось.

Басмач допивал чай, сисястая хвасталась приобретением художнице и бармену, одноглазый показал большой палец, Басмач отсалютовал стаканом. Безрукий гитарист все так же издевался над слухом посетителей, а голые мутантки топтались на сцене невпопад.

– Басмач? – на стул напротив плюхнулся мужик явно моложе его самого, в сущей рванине, в какой не всякий довоенный бомж согласился бы в луже валяться.

– Он самый, – бородач прищурился недобро, рассматривая наглеца, севшего за его стол без спроса, смерил взглядом, но решил покамест не ломать ему ноги. – Чем могу?

– Хорь рекомендовал тебя… вас, – заказчик поерзал на стуле под «добрым» взглядом Басмача.

– Отлично. Что нужно? – перешел сразу к сути борода.

– Есть дело одно. Серьезное. Очень, – мямлил заказчик.

А Басмач тем временем внимательно, хоть и ненавязчиво, его разглядывал: лицо обычное, неприметное, моложавое, гладко бритое; сам чуть не по уши в дерьме, в тряпках, по которым вши с собаку размером скачут, а руки – чистые, мягкие, с когда-то выбитыми костяшками и черными, навечно въевшимися точками пороховой гари. Ногти выскоблены, подстрижены, подточены. Это были руки богатого человека, в прошлом много «работавшего», но удачливого в делах. Да-а, руки могут рассказать о своем хозяине многое.

– И стоящее многих и многих благ за выполнение, верно? – Басмач посмотрел в свой опустевший стакан, но доливать не стал. – Какое дело?

Собеседник промолчал, глядя куда-то за спину бородача. А топот двух мужиков кило под сто двадцать весом тот услыхал сразу после того, как заказчик занял жопой стул. Еще двое бугаев под видом посетителей заказали пожрать, сев лицом к нему, в паре столиков впереди, и, будто невзначай, кидали «незаинтересованные» взгляды. Получалось, охранники этого «бомжа» взяли его в клещи на всякий случай. Еще один наверняка остался сторожить вход снаружи. Сам бы Басмач так и поступил.

– Теряем время, – он начал раздражаться. – Слушай, Гарун аль Рашид, ты приперся сюда с пятью холуями, одевшись в тряпье, при этом воняя гаванскими сигарами и керосином с Курумоча. Любишь косить под бомжа? Не хватает острых ощущений? Твое дело. Но если и дальше станешь тянуть вола за яйца и портить мне обед, то тебя я убью последним. Слышишь мудака, что насилует гитару?

Заказчик, пошедший пятнами и игравший желваками, кивнул.

– Так вот, я забью ее тебе в задницу, причем с широкой части. Веришь? – как подскочили охранники впереди, он видел. Подскочивших позади – услышал. Заказчик, поиграв желваками, поднял руку, мол, все в порядке. Видимо, чтобы так обращались с его сиятельством, явно не привык, а вернее, отвык, став состоятельным дельцом.

Басмач же, конечно, малость блефовал, сидевшего перед ним он бы просто проколол кинжалом, как бабочку – иголкой. И пока несостоявшийся заказчик верещал бы от осознания своей кончины, Басмач планировал прорываться к выходу, прикрываясь еще теплой тушкой его сиятельства. Но обошлось, и сорок сантиметров откованной стали с клинком в половину ладони и долом посередине вернулись в ножны.

– Все как Хорек и описывал, – криво усмехнулся заказчик. – Проверка, так сказать.

«Ага, проверяльщик, – про себя усмехнулся бородач. – Штанишки поменять не забудь». Басмач мысленно выписал в этом раунде себе один балл, заказчику – ноль и повышение цены за любую работу, как минимум, вдвое. А еще заинтересовался, чего такого мог распускать про него Хорек. Официантка поставила перед бородачом поднос и новый чайник.

– Спасибо, хозяюшка, того и гляди закормишь, – улыбнулся тот, принимаясь за еду.

– В общем, вы правы. Во всем. Так и есть. Просто у нас есть конкуренты, мой брат. Задание, как я говорил, важное, но рекомендация рекомендацией, а проверить вас в деле надо.

Басмач, не отрываясь от сомятины на шампурах, приподнял бровь.

– Нет, просто проверочное дело, ну, как бы, тоже важное и будет оплачено отдельно.

– Што делать, – прожевывая мясо, спросил бородач.

– Надо передать привет. Не убивать, только покалечить слегка, но не убивать. И по возможности – понимаете, именно по возможности – не шуметь. А еще, что крайне желательно, – сделать не затягивая, в ближайшие два – три дня максимум.

– Кого же мне облагодетельствовать вашим приветом?

Заказчик несколько секунд переваривал сказанное Басмачом:

– Есть тут недалеко, в Богатыре, один монастырь, сектанты, довольно мутные, поклоняются какой-то водной твари.

– Ктулху?

– Нет, вроде, – на полном серьезе ответил заказчик. – В общем, фанатики, костры жгут, песни поют, говорят, людей в жертву приносят, но владеют хорошими механическими и химическими мастерскими. Я веду с ними некоторые дела. Так вот, их наместник – смесь политрука с коммерческим директором, второй человек в ордене, брат Иннокентий, – заказчик гадливо поморщился. – Жирная, под два метра, вконец оборзевшая мразота.

– Цену ломит? – догадался Басмач, вытирая бороду от жира.

– Именно. Причем непомерную.

– Убить не проще?

– Не проще. Придет другой на его место – неизвестно, кто именно. А вдруг фанатик – и как тогда договариваться? – развел ухоженные руки собеседник.

– А Кеша, выходит, хоть и плохой, да свой-родной?

– Что-то вроде, – кивнул заказчик.

– От кого привет-то передать? – Басмач наполнил свой стакан ароматным травником.

– От островных. Так и сказать: мол, привет тебе от островных. Он поймет, – мужик повел носом и покосился на чайник. Басмач усмехнулся и позвал:

– Хозяюшка, стаканчик нам принеси.

Получив требуемое, бородач сам налил островному травник и передал. Дождался, пока тот распробует.

– Хорошо, сделаю. Задаток – двести патриков пятеркой – сейчас, и четыреста – потом.

Заказчик поперхнулся, пустил струю чая носом.

– Дорого? – участливо поинтересовался Басмач, отряхивая с рукава долетевшие капли. – Конечно. Но и дело непростое. Снять-то жирдяя Кешу из «плетки» шагов за двести, через окно, любой дурак сможет, да даже вон тот, щекастый, – он ткнул пальцем в хлебавшего уху охранника в двух столах впереди. – А вот пощекотать ножиком вплотную и не убить – только я. Ну, или мало кто. И потом, сроки…

Выдав Басмачу карту расположения монастыря, нарисованную под копирку, портрет Иннокентия, также нарисованный карандашной штриховкой, и отслюнявив двести пятерок, островной собрал холуев и ушел. Бородач остался один на один с остывающим чайником и порцией сомятины и был совсем не против. Жизнь была хороша, взор ублажали прелести красавиц, желудок тяжелел мясом, а карман – звонкой «монетой».

Басмач привычно сканировал взглядом пространство вокруг, вгрызался в сомячий стейк, пока не наткнулся на ложку дегтя в его личной бочке меда: чуть поодаль, у самой стены, сидел какой-то бородатый тип.

Этот неведомый бородач смолил табак, скрываясь в полумраке, ездил по ушам утиномордому мужику и точно так же сканировал пространство. Их взгляды встретились. Басмача кольнула давно спящая иголка, он видел перед собой соперника: короткие, скупые и расчетливые движения, даже когда выбивал трубку; крепкие, короткопалые, заскорузлые от «работы» руки с набитой и ороговевшей шкурой на костяшках. А еще взгляд – оценивающий, взвешивающий за и против, глаза бывалого убивца, чертившего в пространстве схемы нападения и пути отхода так, походя, по привычке. Басмач будто смотрелся в зеркало, и отражение ему категорически не нравилось. Этот бородатый гад потягивал трубку и глядел нагло, чуть насмехаясь, с вызовом!

Черная злоба, всегда бурлившая тяжелым осадком где-то в глубине души, вновь стала пениться, подниматься, грозя захлестнуть с головой. Басмач внутренне одернул себя. Ведь если бы он стал кидаться в ненужную драку из-за каждого взгляда, то попросту не дожил бы до сегодняшнего дня.

Посмотрел косо? Да хрен бы с ним, есть проблемы важнее. Дело – на первом месте. Если звериная, первобытная сущность характера только помогала Басмачу в драке или на войне, то в условно мирное время – мешала и с трудом поддавалась обузданию холодной логикой, прямо как сейчас. Он допил-доел, собрал и закинул на плечо рюкзак, кивнул бармену, через зал в ответ донеслось:

– Приходи, сделаем в лучшем виде!

После чего Басмач направился к выходу – и столкнулся лицом к лицу с довольно скалящимся бородачом. Тот, не стесняясь, демонстративно положил руку на рукоять висевшего на бедре мачете, Басмач в ответ вытянул из ножен кинжал.

– На улице, – пророкотал одноглазый, стукнув по стойке обрезом автоматического ружья, – ругаться, резаться и драться не здесь.

– А мы и не собирались ругаться, дружище, верно? – наглец улыбнулся Басмачу. – Нахальные монологи с самолюбованием – это для других, серьезным мужчинам языком трепать не к лицу. А чтобы резаться, нужен весомый повод.

Басмач лишь пожал плечами и махнул рукой на выход – мол, проходи.

– Баркалла, – бородач ущипнул центральную сиську у замершей проститутки. – Баркалла, милая моя, по-ихнему, басурманскому, это спасибо. До свидания, абрек Заур.

Басмач лишь кивнул и «дружелюбно», как умел, ухмыльнулся.

«До встречи, наглец», – подумал он, глядя на спину удалившегося бородача, тот ему определенно нравился. Басмач не знал точно почему, не мог объяснить словами, а лишь ощущал приязнь: не каждый день можно встретить смелого, любящего ходить по самому краю и не падать человека. Быть храбрым на расстоянии, держась за рукоять пистолета, несложно. А вот так, лицом к лицу… Басмач от души хохотнул, бросил трехсисечной горсть патронов, сэкономленных на обеде, после чего направился по делам – ему предстояло найти лодку.

Обойдя округу, не смог-таки найти лодочника. Все в один голос сватали какого-то Ерша – мол, и с рекой-фарватером знакомый, и посудина у него ходкая. Но тот карась куда-то уплыл, и говорили, что прибудет не ранее, чем завтра, а Басмачу было надо уже сегодня. Помог давешний одноглазый бармен, свел с рыбарем одним, Стерхом.

Сухой и длинный, как каланча, дед молча выслушал, куда надо бы сплавать, запросил тридцать «пятерки», был послан на хрен, в итоге сторговались на двадцати патронах с конечным пунктом в Ширяево. От Ширяево Басмач планировал дойти пешком, а перед дедом играл в жмота, чтобы не сильно афишировать конечную цель путешествия, ведь у монастырских вполне могли быть стукачи среди окрестных жителей.

Резкий и холодный ветер поутих, солнце уверенно клонилось к закату, и до полной темноты оставалось час-полтора. Старая, советских времен жестяная моторка надсадно ревела допотопным движком, плевала синим дымом, но исправно резала носом темные воды Волги. Предстояло пройти вверх по реке километров от силы десять, даже меньше. Басмач представлял, куда он попадет, лишь отдаленно, про непонятных фанатиков и пропадающих из окрестных деревень мужиков и в особенности молодых баб, он слыхал от торгашей с Курумоча. Слухами вообще земля полнилась, и чему верить, а чему нет – дело хозяйское. Плохо было с оружием, из огнестрела – лишь АПБ с прогоревшим глушителем и два магазина. Из холодного – кинжал на поясе, короткий и сбалансированный, ну и в рукаве рабочий нож, кастет. Все. Шибко не повоюешь, хотя Басмач и не собирался.

Движок ревел совсем безбожно, их слышала наверняка вся округа на километры. Но старик явно плавал здесь не впервые и шума не опасался. Басмач обернулся к Стерху, правившему на корме, крикнул:

– Дед!

– Чо?

– А ты не боишься, в реке-то всякое водится, не сожрут?

– Неспящий, тьху-тьху, хранит меня, – дед погладил свои жидкие, висевшие моржовыми клыками монгольские усы. – Да и опасные рыбы на середину реки не ходят, они все больше у берега, в камышах или омутах кукуют. И шума страсть не любят, приучили мы их: раз шумит, значит, опасно.

Как приучали, Басмач и сам догадывался, знай плыви и взрыв-пакеты в воду швыряй. В прежние времена такое бы не прокатило, а вот с явно поумневшими рыбомутантами срабатывало, пусть и не стопроцентно. Но близость бурлившей – руку протяни – воды Басмача пугала – он не умел плавать. Вот перевернись лодка – и что, идти ко дну? Этот хрыч вряд ли станет его спасать.

Солнце уже наполовину скрылось за горизонт. Лодка шла ровно, берега проплывали мимо, пейзаж, если и менялся, то не сильно, в основном, чередовались заросли ивняка и жилые да заброшенные дома. Басмач даже успел попривыкнуть к надсадному реву подвесного мотора и замечать его почти перестал. Да, шум никуда не делся, но он отсекал все прочие звуки, вроде всплесков и гулких ударов волны в жестяное ржавое днище. Это успокаивало.

– Слышь, бородатый… – позвал лодочник.

– Чего, дед?

– А на кой тебе в Ширяево?

– Надо. Привет передать. Ага, родне.

– Родне, говоришь? Ну-ну. Так не живет никто в Ширяево-то.

– Дед, а не все ли равно? – Басмач обернулся. – Может, в монастырь хочу уйти, на старости лет грехи стану замаливать.

Дед рассмеялся, хрипло и громко, громче вопящего движка моторки. Но тут же посерьезнел.

– На кой ты там сдался, басурманин? Не берут таких в братия, ненужные Неспящему такие…

Басмач обдумывал слова Стерха, понимая, что знает дед явно больше, причем намного. Да и усы эти длинноперые ему кой-кого с карандашного рисунка напоминали… Лодка вильнула, почти завалившись набок, Басмач, потеряв равновесие, ухватился за брякнувший борт и заметил краем глаза блеск в лучах почти скрывшегося солнца. Дед, замахнувшись ножом, с рыком поднялся во весь рост. Два выстрела почти слились в один, лодка, потеряв управление, крутанулась на месте, Стерх брызнул во все стороны мозгами и брякнулся за борт. Движок чихнул и затих.

– Сука, опять плащ испортил.

Две аккуратные дырки и пороховая гарь на подкладке. Стрелять с минимального расстояния и из неудобного положения, сквозь одежду, было не впервой. Басмач брезгливо смахнул с лавки кусок черепушки. Однозначно, у монастырских фанатиков были агенты, и дед, пораскинувший вокруг мозгами, оказался одним из них. Совпадение? В него Басмач ни чуточки не верил, и с одноглазым барменом стоило предметно побеседовать. Непременно.

– Неспящий, говоришь, хранит? Ну-ну, – он сплюнул за борт, туда, где чуть поодаль, раскинув руки-ноги, увлекаемый течением, уплывал труп лодочника.

Край солнца уже едва виднелся над горизонтом, времени осталось совсем ничего. Басмач дернул шнур стартера, покрутил ручку газа, раскочегаривая движок, и направил лодку вверх по реке – остановка в Ширяево отменялась.

Высадившись намного дальше села Ширяево, Басмач припрятал лодку в кустах – возвращаться вплавь он как-то не планировал. Заложив приличный крюк в сгустившихся сумерках, устроился на склоне горы: внизу вдоль берега раскинулось село Богатырь. Вооружившись биноклем, бородач рассматривал, что еще можно было рассмотреть. Территория «монастыря» освещалась очень неплохо – кострами, факелами, а наиболее важные здания – даже таким нынче дефицитным электричеством.

Сектанты оттяпали себе почти все село. Справа ярко освещался прожекторами, пыхтел, лязгал, дымил и стрелял пламенем в небо из десятка труб завод, когда-то добывавший известняк. Припоминая слова островного, Басмач решил, что те самые мастерские расположились именно здесь.

Значительно левее мерно поднимались и опускались красные огни горевших бочек – пристань Богатырь. К ней вела цепочка из огоньков поменьше, видимо, дорожка. Ну и посередине расположилась вакханалия из трех-пятиэтажных советской постройки домов, лепившихся к ним разнокалиберных пристроек, башенок, и как будто бы маковки с колокольней. Басмач отнял бинокль от глаз:

– С размахом устроились, падлы.

В бинокль виднелись тропинки и явно очерченный периметр со слепленным из чего попало забором: от бревен и бетонных плит – до стальных листов и всякого хлама. Но забор был, и он охранялся. Часовые в плащ-палатках, кто простоволосый, кто в капюшоне, мерили шагами территорию или подпирали жопами стены, курили, собравшись у горевших бочек, а после расходились. Дисциплинка так себе, но все же присутствовала. Плохо. Темнота, конечно, друг не только молодежи, но Басмач решил устроиться на ночлег и дождаться утра. Завернулся в плащ, забрался поглубже в густые кусты и заснул.

Снилась какая-то ерунда: Басмач видел, насколько хватало глаз, водную гладь, и его кто-то звал. Звали будто из-под воды, словно кого-то топили, а он кричал последним воздухом из легких. Но вода была безбрежной. Проснулся Басмач от собачьего холода и падавших с неба крупных капель.

Территория монастыря плавала в предрассветном тумане, а с небес хлестал дождь. Часовых было уже как-то поменьше, они старались не патрулировать и жались к козырькам и навесам, видно, шкуру мочить совсем не хотели. Басмач их в этом поддерживал даже очень. При свете виделось уже гораздо больше, чем впотьмах. Например, рукотворный канал шириной в несколько метров, который тянулся от Волги и оканчивался небольшим озерцом. Оно явно не должно было находиться так близко к когда-то жилым домам, значит, вырыто сектантами. Чего там говаривал заказчик – поклоняются водной хреновине? И с котлованом стало сразу понятно. Правда, в то, что эти, явно отожравшиеся от безделья, монахи-вертухаи копали сами, не верилось совсем. Закинув в рот остатки соминого шашлыка, Басмач продолжал наблюдать. А внизу тем временем наметилось оживление.

Фигуры в балахонах сновали туда и сюда, подметали, носили, убирали, разжигали бочки-жаровни. Большое количество людей топталось у озерца. Один, вооружившись книгой, мерно вышагивал по мосткам вокруг котлована против часовой стрелки, в то время как другой макал швабру на длинной палке в ведро и возюкал по стреле крана, наверняка снятого с манипулятора из тех, что «сам гружу – сам вожу», нависшего над этим бассейном. Правда, бурая железяка с висевшими хвостами тросов с крючьями становилась еще более ржавой. Басмач навел резкость в бинокле, присмотрелся: макая импровизированную кисть в ведро, стрелу густо мазали кровью. Третий, взобравшись на стремянку, протирал тряпкой статую с бараньими рогами, простирающую когтистые ручищи к воде. Что-то намечалось, а любая неразбериха, как известно, всегда на руку диверсанту.

Басмач уже собирался упаковать бинокль в чехол, когда заметил шевеление в небольшом закутке, примерно там же, где прошлой ночью у костра в бочке грелись часовые. Двое, воровато оглядываясь, терлись несколько минут у потухшей бочки. Затем, пока один оставался на стреме, второй отодвинул стальной лист, бывший частью забора, и вылез наружу, придержав «дверь» для напарника.

– Ага, в самоволку намылились, это хорошо, – радовался Басмач за «подаренный» скрытый лаз.

Лист железа опустился на прежнее место, сектанты странно поднимали ноги, будто перешагивая нечто невидимое. Отошли от забора на пару метров и кинулись другу другу в объятия, а затем один спустил штаны…

– Тьфу ты, – скривился Басмач. – Штоб вас…

Продолжалось действо недолго, пару-тройку минут. «Голубки» оправились, перешагнули «невидимку» и скрылись за забором. Упаковав бинокль в чехол, Басмач пополз с горки вниз, человеческим раздолбайством вот прямо грех было не воспользоваться!

Крадясь и переползая от куста к кусту, Басмач подобрался к лазу в заборе.

«Ага, голубки не просто так перешагивали», – убедился он, глядя на тонкую стальную проволоку растяжки, уходившую концами в неприметные, рукотворного вида холмики из почерневшей, пропитанной олифой стружки. Что там, МОН-50, ОЗМ-3 растяжка из Ф-1 или какая сигналка-самоделка? Проверять явно не стоило, но руки так и чесались кинуть хлыст от растяжки к дверце лаза, чтобы как только кто полезет… бах! Делать этого он не стал, при удачном раскладе возвращаться Басмач планировал этим же путем, но петельку из тонкого шнура все же накинул и запрятал в жухлой траве. Приник к ржавому листу, прислушался: по ту сторону кто-то был.

– …брат Николай приволок девку, сначала избивал ее ногами, а потом стал трахать. Предложил мне, но я отказался. Это же противно, – жаловался один голос.

– Согласен, брат, согласен, – отвечал второй. – Ладно, Кирилий, пойду, сегодня моя очередь стоять на бдении у алтаря Гласа.

– Везет тебе…

– Так в везении ли дело? Я выпросил у келаря бутылку наливки и передал эклесиарху, ну, в благодарность. Вот меня к алтарю и распределили. Смекаешь?

– Головаст, однако. И мне, штоль, наливкой разжиться?

– А и попробуй. Только погоди малость, пропусти одно бдение и не говори, что от меня узнал.

Трепались они долго, Басмач уже был готов оторвать лист лаза и передушить этих болтунов голыми руками, как вдруг голоса стихли. Он осмотрел лаз, нашел потайной «замок» из кривого гвоздя и такие же петли. Дверца отошла беззвучно. Спиной к забору, уставившись в одну точку, курил мужик в хламиде. Судя по запаху, в куреве табака не было от слова совсем.

Кинжал вышел из ножен быстро и тихо, клинок скрипнул по раздвоенной бороде курильщика, упершись над кадыком.

– Хенде хох! – прошептал Басмач.

– Чего?.. – испуганно просипел часовой, выронил самокрутку и попытался обернуться, но сталь тут же впилась в кожу, а за ворот потекло красное.

– Говорю, стой тихо, держи руки на виду и не рыпайся, иначе примешь смерть лютую, жуткую. Доходчиво?

– А-ага.

– Говори быстро, где найти брата Иннокентия?

– Так в кабинете, наверное, где ж… А! – сталь снова врезалась, но уже глубже.

– Не зли меня, болезный. Говори, как пройти, в деталях говори.

– Ну, эта… выйдешь за угол, пройдешь через улицу до дома двухэтажного, стоящего отдельно, с намалеванной дланью Неспящего. Вот он и есть. Иннокентий или на первом этаже, в кабинете, или в подвале, с новоприбывшими. Мальчиков привезли недавно. А он их любит, вот…

Басмач легонько подхватил голову сектанта, вскинул подбородком к небу и ударил того под коленки. Ноги часового предательски подогнулись, увлекая к земле, но Басмач держал голову крепко. Хрустнуло. Тело дернулось и обмякло. Бородач хотел воспользоваться балахоном сектанта, потому марать его кровью и дырявить было совсем ни к чему. Он вытянул мертвяка через лаз в заборе, оттащил подальше в кусты, попутно насчитав несколько растяжек, и примерил балахон. Оружия при сектанте не оказалось, видно, брат был не из охраны. Зато по карманам оказалось распихано с десяток пахучих самокруток. А на шее сектанта болтался железный медальон: жестянка с оттиснутой раскрытой правой ладонью с отрубленным мизинцем. И торчала эта лапа из волнистых полос, которыми обычно рисовали воду.

Они поклонялись чему-то, что обитало в воде. И рука как бы протягивалась из-под воды. Правая рука с отрезанным мизинцем что-то напоминала, он знал этот символ. Откуда? Пока кутался и распихивал ножи-пистолеты, чтобы удобно было выхватывать, вспомнил.

Дед рассказывал ему в детстве страшилки восточных совсем не сказок, говорящих, что у шайтана только четыре пальца. И если бы их все же было пять, то он смог бы задушить спящего человека насмерть. История, как палец был потерян, тоже присутствовала, но Басмач за почти сорок лет совсем ее позабыл.

Выходило, что сектанты поклонялись дьяволу? Холодок пробежал по спине. Нет, никаких дьяволов Басмач не боялся, люди бывали как-то порой и пострашнее. Основал эту секту человек явно непростой, с выдумкой и недюжинными познаниями, а это уже совсем, как говорится, не баран чихнул. При этом сектантов было немало, они обладали агентами, основали производство чего-то, в этом мире ценного, и Басмач мог дать руку на отсечение, что совсем не хлеба и сушеного мяса а, скажем, огнестрела или пороха. Хорошего выходило мало, но подумать о том следовало позже.

Ливень перешел в морось, а потом и вовсе закончился, из-за туч выглянуло солнце, и земля стала парить. Басмач шел по асфальтированной улице с аккуратно подстриженными кустами у подъездов и старался не привлекать внимания. Мимо сновали люди-тени, прятали глаза и норовили обойти его за два-три метра.

Один, пытаясь обойти, запнулся ногой за ногу и покатился по асфальту, дряхлая мешковина слетела с обритой головы. Под капюшоном оказалось нечто бесполое, бородач не понял, мужик это был или баба. Успел заметить затравленный, полный ужаса взгляд и клейма. Выжженные тавро на лбу в виде раскрытой ладони без мизинца и руны молний – на висках.

Басмач невозмутимо прошел мимо, но увиденное зацепило. Рабы – не такая уж невидаль в нынешнем мире, но столько страха плескалось в глазах… Он испытал жгучее желание лично, раз за разом, раскручивать рукоятку электрокатушки, наблюдая, как реактивные снаряды залповой системы утюжат этот сатанинский гадюшник в шахматном порядке.

Из раскрытых окон на первом этаже пятиэтажки слышался гомон, пение, тянуло густой вонью чего-то горящего и жирного, паленого мяса и свежей крови. Бубнящий голос читал какую-то тарабарщину. Двери подъездов украшали распятия, прибитые вниз головой. На мгновение задумавшись над бубнежом, с настойчивостью самореза виток за витком ввинчивающимся в уши, Басмач понял, что слышит знакомый текст, но читаемый задом наперед. Остро захотелось сплюнуть, но он сдержался и прибавил шагу.

– Постой, брат, – донеслось от последнего подъезда.

Басмач остановился, оглянулся через плечо: в черном провале подъезда стояли двое в балахонах с длинными бородами, подстриженными широким пробором до подбородка.

– Куда ты идешь, когда все здесь, на бдении!

Эти были при оружии. Говоривший держал АКСУ за цевье, второй же стоял полубоком, с чем-то охотничьим, висящим на плече стволами в пол. Стрелять из пистолета сейчас было неудобно и шумно, проще было бы сразу крикнуть: «Я не из ваших, убейте меня!»

Басмач, улыбаясь во все оставшиеся зубы, направился к сектантам. Те тоже поначалу засияли начищенными бляхами, но до того, что с ружьем, вроде стало доходить. Это заметно было по сползающей улыбке и особенно – по тянущейся к огнестрелу руке.

Подойдя максимально близко, Басмач сделал вид, что запнулся, и подался вперед, мол, ловите меня, братья, я падаю. Сектант с двустволкой, видно, не был уверен до конца в том, что пред ним чужак, потому стал ловить – и поймал.

Почти «упав» в руки сектантов, Басмач выхватил кинжал из ножен и полоснул левого по лицу. Наверняка не смертельно, но хватило, чтобы тот бросил автомат и схватился за рану. А правого, не останавливая руки, по инерции ударил торцом рукояти куда-то в нос.

Ших. Хрясь. А-а-а!

Разораться Басмач подранку не дал. Размозжив «охотнику» нос, обратным ходом пробил клинком горло сектанта с АКСУ, рванул на себя, вспарывая трахею и артерии, довернул и всадил острие под ключицу одновременно пытавшегося схватиться за расплющенный нос и взвести курки двустволки противника. Шумновато и грязно, но все получилось. Благо певшие ересь все так же ее пели, а по тропинке никто не шел.

Басмач оттащил трупы в подвал, вооружился «ксюхой», разжился парой магазинов на «5,45» и одной РГД, а поднявшись к подъезду, просто закрыл дверь. Задерживаться здесь становилось с каждой секундой все опаснее, ну не походил он на сатаниста, а уродовать бороду ни за что бы не стал.

Проржавевшая и едва читаемая табличка указателя гласила: «Управл…ая». Управляемая? Управительская? Да и номер – не то шесть, не то шестьдесят шесть. Но это было неважно, главное, по описанию дом подходил: малоэтажный, с очень уж ухоженным газоном и рукой без мизинца во всю стену. У входа была вкопана дыба, на которой висела рогатая кукла. Подойдя ближе, Басмач понял, что не кукла это вовсе, а кожа человека, снятая целиком, прокопченная до желтизны, набитая тряпьем, натянутая на остов и зашитая. Башка с бараньими рогами, стеклянные глаза, щучьи зубы и медвежьи когти на длинных пальцах.

Он проскочил порог, но пройти дальше не вышло из-за зарешеченного, подсвеченного изнутри окна – в будке-караулке у самого входа ютилась консьержка с бородой до пояса.

– Брат, куда?! По какому делу?

– Э-э, би-рат, – гнусаво тянул нараспев Басмач, – кури, бират, все-е на, бир-ат, – на узкую полку перед решеткой одна за другой посыпались самокрутки.

Курево, любое, – какой-никакой, а товар, и вообще, ресурс. А значит, эти сатанюги вряд ли получали его столько, сколько хотели, и, как минимум, нажраться в сопли им попросту никто не давал. Экономика должна быть экономной. Переключившийся с непонятного, но щедрого брата на курево сектант протянул руку сквозь окошко, сграбастав самокрутки.

Басмач дернул на себя жадную руку, впечатав консьержа носом в прутья. Кольнул для верности кинжалом меж прутьев – прямо в пульсировавшую на шее жилу. Выбил дверь в каморку, добил еще живого, корчившегося на мраморном полу сектанта, наскоро протер окошко от ярко-алых брызг и затушил лампу. Уходя, закрыл фанеркой окошко, прикрыл дверь и навесил замок.

– Все, перерыв на обед.

Широкий холл разделялся, уходя, как в старорусской сказке, налево, направо и прямо. Слева отчетливо тянуло едой – похоже, гороховым супом на копченостях. Справа коротенький коридор упирался в нишу, закручивался спиралью и уходил вниз, наверняка, в подвал, оттуда явно так сквозило сырой землей, мочой и болью. Слышался едва уловимый плач и гомон десятка голосов, повторявших какую-то галиматью про антрацитово-черное ледяное озеро, про вмерзший трон и семь карающих пастей.

Путь прямо выбирался как-то сам. Басмач осторожно шел по ровным квадратам мраморных плиток, наверняка привезенных с какой-нибудь Италии еще до Напасти.

«Интересно, а что же это за здание – местная администрация? Шибко дорохо-бохата. Частная клиника или бизнес-центр? Все может быть. Правда, откуда в селе на тыщу жителей с единственным предприятием, добывающим известку, такие излишества?»

Не все плитки были целые и чистые. Попадались с бурыми, едва затертыми пятнами, с почерневшими от набившейся грязи трещинами и швами-стыками. Вот только Басмач был вполне уверен, что это не грязь. Плитка перешла в красную, в потеках, ковровую дорожку. Бородач решил, что путь выбран верно, ведь каждый начальничек, едва поднявшийся выше уровня плинтуса, сразу же старается окружить себя какой-никакой роскошью, в соответствии со своими скудными представлениями об оной. Подтверждение не заставило себя ждать – стену украшала картина: свинорылые черти и римские легионеры сношались друг с другом, голая девка с рогами хлебала чего-то кровавое из чаши в форме черепа. Короче, сплошной Босх, объевшийся мухоморов.

Дверь в стене справа, обитая красным дерматином, скрипнув, отворилась. В коридор вышли двое – как Басмач догадался по рванине и клейму, рабы. Они тащили за ноги сплошной кровоподтек, когда-то бывший женщиной. Молодая? Пожалуй, меньше тридцати, и, судя по животу, рожавшая. Над ней издевались, прижигали, резали, кололи, душили и поджаривали. Живого места не было вообще!

Следом выплыл, утирая довольную, потную и красную, как из парилки, харю, сектант. Закрыв дверь на щеколду, он обернулся и заметил стоявшего Басмача.

– Что, брат, нравится? Моя работа, – горделиво выпятил вполне женскую грудь садист.

– Да-а, – протянул борода. – Чувствуется рука мастера. Не подскажешь, где я могу найти брата Иннокентия? Меня послал к нему келарь, а я недавно обращенный, не разбираюсь еще, что где.

– Ну, чего проще-то! – прошлепал губами сектант, крякнув и подтянув балахон на пузе. – Иди сейчас прямо, а потом направо. Вторая дверь.

Рабы к тому времени утащили труп к вестибюлю, до слуха донеслось гулкое и костяное.

Тук. Тук. Тук.

Они тащили ее за ноги, а голова отсчитывала каждым «тук» ступеньки, ведущие из основного коридора в холл, все три. Басмач давно понял, что постарел, так как стал сентиментальным. Труп? Подумаешь. Их было много в его прошлом, не меньше будет в будущем. Но труп замученной до смерти женщины не давал пройти мимо. Даже ради задания. Она могла оказаться так и не случившейся для него женой или ребенком, про которого не знал, – ведь святым Басмач не был. Трупы мужчин на войне – это нормально. Трупы женщин – нет.

Видать, что-то совсем нехорошее проявлялось на лице Басмача, раз хотевший было пройти мимо улыбавшийся сектант вдруг испуганно вскинул руки и прижался к стене. Обоюдоострый кинжал выпрыгнул из ножен сам, заняв место в правой руке.

Кинжалы, что исстари ковали на Кавказе, от маленького до почти сабельных размеров, делали широкими, обоюдоострыми, с плавно сужающимся к острию клинком и широким долом посредине. Рукоять тонкая и для непосвященного неудобная.

У любого иного ножа рукоять, как правило, в полный хват. У кинжала – лишь на три пальца. Зачем? Эти кинжалы не были рассчитаны, чтобы прорубать стальной латный панцирь. Кинжал – это жало, стилетто рассчитанный на умение фехтовальщика отбить вражеский выпад и найти заточенным острием брешь в кольчуге или просвет меж ламелей. Он всегда был колющим оружием и одновременно многофункциональным рабочим ножом. Рубящие сабли пришли с арабского Востока много позже.

Завидев сталь клинка, «монах» дернулся было заверещать, но жесткая пятерня тут же схватила его за челюсть. Басмач ударил острием в живот, вгоняя все сорок сантиметров в мочевой пузырь.

– Я очень надеюсь, суки, – цедил Басмач, глядя в полные ужаса глаза, – что, сдохнув, вы попадете именно к тому, кому поклоняетесь. – Медленно, чуть покручивая, он вытянул кинжал из раны и ударил выше, в живот, полный кишок. – А я буду о-очень способствовать вашей скорейшей с ним встрече.

Сектант, истекая кровью, сполз по стене. Тонко всхлипывая, он зажимал пухлыми ладошками рану на пузе. Басмач криво усмехнулся, скинул щеколду, подцепил сектанта за ногу и потащил по полу в комнату. А она оказалась именно тем, чем он и думал – пыточной. Дыба у стены, запах паленого мяса и волос, уйма инструмента – от ржавых садовых ножниц до противно никелированных, поблескивающих гранями хирургических молоточков, ланцетов, щипцов. В центре коптила еще горячая жаровня с вертелом человеческих размеров.

Басмач подтащил пытавшегося отползти сектанта к костру:

– Любишь боль, падла? Наслаждайся. Уплачено, – и швырнул его лицом в раскаленные угли, для верности наступив на затылок ногой.

Шипело, шкворчало и вопило недолго, ровно до того, как под грубой подошвой хрустнула шея. Комната явно пользовалась спросом, и сюда могли зайти и обнаружить труп. Басмач потянул мертвяка за ногу и, как мог, утрамбовал под шипастую «кровать» с кандалами для рук-ног и воротом с веревкой в изголовье. Выйдя из пыточной, он прикрыл дверь на щеколду, как было.

А в конце коридора тем временем вприпрыжку шла здоровенная оглобля в черно-красном бархатном балахоне. Дав поцеловать руку охраннику, задремавшему в нише, брат Иннокентий – а это, судя по описанию, был он – поскакал за угол.

Басмач поспешил следом, походя, не сбавляя шага, ткнул наметившегося снова задремать охранника под челюсть, смахнул кровь с кинжала и свернул направо. Он был зол, он сам был злом, пусть и с маленькой буквы, и то, что кипело в душе, требовало выхода. Островной наказал не убивать Иннокентия? Плевать!

Дверь, обитую черным бархатом, он выбил, пнул в спину стоявшего на коленях перед похабной картиной толстяка. Личных телохранителей, двух гладких, с подведенными глазами, бугаев, он убил быстро. Правый кинулся защищать хозяина и получил второй рот от ключицы до уха. Левый, успевший последовательно оценить, восхититься, а затем обосраться, схлопотал пулю в глаз из громко чихнувшего пистолета. Убегавшего на четвереньках Иннокентия Басмач догнал на пороге и от всей души наподдал ногой по ребрам. Схватил за висящую раздвоенную бороду и швырнул на труп охранника.

– Ну что, Кеша, поболтаем?!

Басмач правил надсадно тарахтящим движком, удерживая катерок ровно посередине Волги, помня слова Стерха о плавающих вдоль берега рыбомутах. Газовать сильно не приходилось, течение само несло в нужном направлении. Он посмотрел на часы. «Командирские», треснувшие стеклом, показали 13.20, выходило, что управился быстро. Но Басмач все еще был зол: ему пришлось бороться с собой. Убить свиномордого Кешу очень хотелось, но… раз согласился выполнить задание на условиях островных и только лишь передать «привет», значит, нельзя было нарушать слово.

Там, в аляповато обставленном кабинете с полированным столом и кожано-позолоченной мебелью, он едва сдержался, чтобы не свернуть хныкающему Иннокентию голову набок. Да-а, второе лицо в ордене сатанистов, как дошло до совсем реальных звездюлей, очень быстро все осознало и расклеилось. Станет ли этот боров лучше? Нет. Да и не нужно было это Басмачу, в исправление он не верил. А вот принцип «нет человека – нет проблемы» работал много надежней.

В этот раз обычный денежный заказ стал личным делом, и это было совсем нехорошо – как ни крути, поганенький звоночек. Басмач скрипнул зубами из-за бушующего внутри пламени и сплюнул за борт. Но задание он выполнил: напугал Кешу до усрачки. Теперь оставалось встретиться с заказчиком и получить остаток. В душе Басмач отчего-то искренне желал, чтобы островной просто взял и кинул.

Бородач доплыл до Красной Глинки, нашел на шумном токовище первого попавшегося калеку, клянчившего пульку на прокорм, и передал пятерку с нацарапанной просто и без выкрутасов двойной буквой «Х». «Безногий» внимательно посмотрел на Басмача:

– Чо передать?

– Скажи, что Басмач выполнил заказ и забил на сегодня, как можно быстрее, у «Скрябина».

Калека кивнул, вдруг отрастил обе ноги, подхватил свое тряпье и бросился бежать. Бородач не удивился чудесному исцелению, с армией стукачей по-настоящему безногого Хоря он уже был знаком.

Заказчик прибыл через час, ну, может, чуть раньше. Теперь уже не в бомжацком прикиде, а во вполне себе богатом пальто с воротником под каракуль. Тонкие золотые очки, под стать светлым пшеничным волосам, подчеркивали, что человек он в высшей степени деловой и состоятельный. Он стоял, улыбаясь, в окружении пятерых угрюмых охранников на внушительном и, возможно, бронированном катере.

– Сохатый, – протянул руку заказчик.

– Басмач, ага, – ответил на рукопожатие борода.

– Прогуляемся?

Они шли вдоль берега Волги, ленивые волны накатывали на песчаный бережок.

– Идиллия. Прям голубки на променаде. Долго гулять будем? – терпение Басмача таяло, а этот хлыщ совсем напрасно его испытывал.

– Как всегда, к делу? – усмехнулся Сохатый.

Басмач порылся в кармане плаща, выудил сверток, передал заказчику.

– Палец? – вопросительно покосился Сохатый.

– Только перстень, – вздохнул Басмач.

Сохатый развернул сверток, оказавшийся перчаткой из черного с красным бархата, в которой лежал кроваво-медный большой перстень в форме козлиной головы с черными глазами.

– Мерзость какая. Но дело сделано, – он махнул оставшимся у лодок охранникам.

Басмач внутренне напрягся, сжал в кармане РГД, ожидая подляны, но бугай нес блестящий на солнце низкий цинк.

– Как договаривались, и немного в качестве премии. За скорость. Время, как говорится, деньги.

– И сейчас мы их тратим, – буркнул Басмач недовольно, разочарованно разглядывая маркировку на еще советской, початой «консерве» – заказчик не кинул. – И что там за дело на мильен песо?

– Дело вот какое. В Мелекессе есть один человек, техник. Светлая голова – и очень мне нужный. Его необходимо выкрасть и доставить на Острова. Время идет буквально на часы.

– Сколько платишь, Сохатый?

– Даю карт-бланш, ваша цена: техникой водной-сухопутной, патронами, оружием. Топливом? Но быстро, и чтоб с головы волосок не упал. В дорогу укомплектуем всем, ну, в пределах разумного, конечно.

Басмач думал недолго, ему уже осточертело торчать в этих краях:

– Машину с полным баком, две бочки по полтиннику топлива, два полных цинка пятерки и чего еще вспомню, по мелочи.

– Ли-ихо, – протянул Сохатый.

– Машину сейчас. На ней и поеду в Димитровград, на ней же и привезу техника. А что по времени?

– Самое минимальное. Мой брат, Лось… ну, мы с ним не очень в ладах.

– Догадался, – буркнул Басмач. Эта рогато-парнокопытная семейка уже начала ему надоедать.

– Он знает об этой авантюре и уже нанял очень похожего на вас человека.

– Кого?

– Наемника. Уверен, весьма серьезного.

Нехорошие сомнения насчет случайной встречи на «Скрябине» царапали черепушку изнутри, в случайности Басмач вот нисколько не верил. И много ли похожих на него наемников?

– Ну, за снаряжением, думаю, лучше сразу с нами, так быстрее. Время.

– Да-да, конечно, – Басмач рассеянно огладил черную с проседью бороду судьба, видно, играла с ним в пятнашки, раз решила столкнуть с тем бородатым наглецом. – Только на «Скрябин» быстро загляну, мне там глаз задолжали…

Паскудно ухмыляясь, Басмач развернулся и, уверенно вминая тяжелыми ботинками волжский песок, направился прямо к дружелюбно выпроставшему «язык» трапа плавучему кабаку.

Ирина Баранова

Охота

Черт бы побрал эту духоту! Ни ветерка, ни облачка. Полный штиль. Небо бледно-голубое, белесое, знойное, лес вдалеке дрожит в мареве раскаленного воздуха. Эх, сейчас бы стащить с себя все да нырнуть с разбегу в прохладную воду, смыть едкий пот, охладить вскипающие мозги. И ведь река рядом, вот она, сияет яркой голубизной прямо под белокаменными стенами монастыря. Покой и умиротворение жаркого июльского полдня… В какое-то мгновение Макс явственно услышал стрекот цикад, почуял непередаваемый запах лугового разнотравья. Но только на мгновение. И от осознания того, что все это – глюки, фантомные боли, стало еще хуже. На самом деле, цикады давно вымерли, по крайней мере, в том, первозданном виде, и пахнет ему сейчас совсем не цветами, а старой резиной от маски респиратора. И стащить с себя клятый прорезиненный плащ автоматом означает подписать себе смертный приговор. Про речку так и вообще разговор особый, если и купаться, то только «вприглядку». Нет, конечно, при должной осторожности вполне можно жить нормально, почти как в прежние времена, и, выходя наружу, не изображать из себя окуклившуюся гусеницу. Но развалившейся церкви на самом краю села это не касалось.

Если честно, Макс совсем не понимал, зачем в селе церковь, когда за монастырскими стенами их аж четыре, а служба, как рассказывали старожилы, шла лишь в одной из них? Может, поэтому и простоял храм разрушенным много лет, пока перед самой катастрофой не собрались его восстанавливать. Не успели. Поначалу на развалинах хотели устроить наблюдательный пост: монастырь, дорога к нему, река и село – все как на ладони. Только вот, при относительной чистоте всего, что вокруг, в церкви нещадно фонило. Пыль ли тому виной, или еще что, никто разбираться не стал, просто поставили на идее жирный крест, и все. И правильно сделали: все, что удалось им надыбать в окрестных селах – пара антикварных ОЗК, несколько на удивление исправных дозиметров, старые противогазы, да еще вот респираторы. И это за счастье. А то до ближайшего более-менее большого города аж восемьдесят верст, по нынешним временам – как до Луны. И неизвестно еще, что там и как… Теперь вот храм продолжает потихоньку разрушаться. Пару лет назад рухнула крыша, потом – колокольня, перегородив и без того неширокую улицу. Баррикада оказалась весьма кстати: монастырским она не мешала, а вот от непрошенных гостей какая-никакая, а все дополнительная защита.

Макс полез в церковь не от хорошей жизни. И не от желания полюбоваться пасторальным (овец с пастушками только не хватает, ей-ей) пейзажем, просто не было в округе лучшего укрытия, как и лучшего места для засады. Вот он и мучился сейчас, пытаясь получить эстетическое удовольствие от созерцания прелестей постъядерной природы, и одновременно тихо проклиная и жару, и случившийся двадцать лет назад глобальный трындец, да и все остальное, за компанию.

Там, за монастырскими стенами, о его миссии знали лишь два человека: мать Манефа, монастырская игуменья, и Сергей Петрович, местный Голова, глава гражданской администрации то бишь. Макса никто не выбирал и не назначал, он сам к ним пришел с предложением и сам настоял на строжайшей секретности мероприятия. Манефу он откровенно побаивался, знал – возрази она, Петрович ни за что не согласится. Идеальный тандем. Но выбора у них не было, и Макс получил благословение. Хоть и не нуждался в нем. Не разрешили – ушел бы все равно, был у него тут свой, козырный интерес. И никто бы не хватился – он же охотник, для него пропадать в лесу сутки-двое – обычное дело.

Да, видать, слишком беспечно жили они все последние годы. Успокоились, забыли, что Великий Карачун в одночасье превратил окружающий мир по малости в недруга, а по большому счету – во врага. Перестало кладбище за монастырскими стенами требовать еженедельную дань, и все тут же решили: ага, теперь можно жить не тужить, словно и не было ничего. Только вот природа равновесие любит, и тогда уж, для полноты картины, хоть бы соседка соседке космы за гулящего мужика повыдергала… Или кто-нибудь в оппозицию нынешней власти подался, майдан устроил, «оранжевую» революцию местного разлива? А что нет? Если уж как прежде, то по полной, на всю катушку! Только какие тут космы, какой майдан? Про пьяную драку вообще только мечтать можно – спиртное тут под запретом. Все благостно до тошноты, словно и не люди – архангелы с херувимами. Тьфу!..

Хотя… Может, просто натерпелся народ, настрадался, вот и радуется спокойной жизни… Но не до такой же степени! Херувимы, говорите? Что до Макса, то он бы скорее поверил в тихий омут.

И Зверь только укрепил эту веру.

Он появился неожиданно. Зверя никто не видел. Не слышал его рычания или воя. Он был неуловим, неосязаем, но вот уже без малого месяц, как люди в монастыре жили в страхе: кто следующий? И когда?

Юрка пропал первым, Макс как раз тогда был на охоте. Лиза, жена, убитая горем, ничего толком сказать не могла, молчала и виновато смотрела на него красными от слез глазами. Хотя какой с нее спрос? Парню почти шестнадцать, жених, самостоятельный уже. Несколько дней его искали. И в монастыре, и за его стенами. Не нашли. Ни живого, ни мертвого. Макс за те дни осунулся, весь почернел. Несколько раз прошел он тем же путем, где пропал в тот вечер сын: пятьсот метров до птичника, устроенного на месте бывшей страусиной фермы, пятьсот – обратно. Дорога, по которой вот уже несколько лет без опаски ходили в любое время суток, и (совсем мышей ловить перестали!) даже поодиночке. Охотник облазил все окрестные развалюхи, все кусты, только что не нырял в реку у причала, где иногда баловалась ребятня. Ничего, да и след уже остыл…

Пристрастный допрос потенциальных свидетелей тоже ничего не дал: нет, к реке никто в тот день не ходил… нет, ничего странного не заметили… нет, ушли с фермы все вместе, засветло еще, но Юрок с полдороги вернулся, забыл типа что-то… Ночная охрана на птичнике показала, что никто, ни Юрка, ни еще кто-нибудь другой, в тот день обратно не возвращался…

А через четыре дня пропал Семочка, серьезный такой мужичок, шести лет от роду. Пропал вечером, перед самым закатом. Играл с такой же ребятней на заднем дворе. А вот домой не пришел. И опять никаких следов. И опять никто ничего не видел. И опять все по кругу. Допросы, осмотры, поиски. Усилили охрану на воротах, осмотрели все стены. Не помогло. Через неделю пропал еще ребенок. Потом еще… Четыре человека за неполный месяц, четыре ребенка от шести до шестнадцати лет.

В монастырский храмах денно и нощно молились за упокой новопреставленных, за избавление от напасти. В надвратном храме замироточила икона Богоматери, старожилы вспомнили, что последний раз она источала миро как раз перед самым Карачуном. О том, что дети могут быть и живы, ни у кого не возникло даже мысли. Реальность, от которой они все хотели отгородиться, напомнила о себе. Кроваво напомнила. Народ в монастыре тихо скатывался в панику…

Макс в официальном дознании не участвовал. Не то чтобы не доверял, просто тяжко было. Дома стало совсем невмоготу: горе не сплотило их с женой, напротив, развело по разным углам. Лиза или пропадала в церкви, или тихо плакала. Все попытки Макса как-то успокоить и подбодрить ее (сил не было на все это смотреть!) воспринимались почти враждебно. Он злился: да, Юрка единственный, да, возраст, второго не заведешь, но сама же не захотела рожать тогда, какой с него-то спрос, в чем вина?

В сверхъестественное Макс не верил. И двадцать лет в монастыре, и «прелести» профессии не сделали из него ярого богомольца. Бог, может, и есть, только вот на него надейся, а сам не плошай. Те «забавные» зверушки, что встречались ему в лесу, если и были порой исчадиями ада, то рукотворного, ничего общего с каноническим не имеющего. Прагматизм подсказывал ему, что в первую очередь надо искать не Зверя, а того, кому все это выгодно. Человека. Этим он и решил заняться. И… не нашел ничего лучшего, чем тоже, вслед за «высокой комиссией», осмотреть стены. Что он искал? Дыру? Так их отродясь тут не было, даже в худые времена. Подкоп? Глупее идеи придумать нельзя было. Но с чего-то надо же было начинать?..

А потом был пятый, единственный из всех, чье тело нашли. Им был взрослый, мужчина, отец одного из погибших малышей. Труп зацепился штаниной за балку у причала, речные обитатели еще не успели как следует им полакомиться, но все равно зрелище он являл собой ужаснейшее: голова держалась на одном лишь позвоночном столбе, все остальное было вырвано, выгрызено. И сделали это явно не местные рыбки-каннибалы. Недалеко от воды, у стены, нашли следы недавней борьбы и кровь.

Комиссия на этом осмотр и закончила. Макс, сам не зная почему, решил пройтись дальше: трава все еще хранила следы и бедолаги, и его убийцы. Эти следы привели охотника к боковым воротам. То, что смазка на петлях свежая, в глаза бросилось сразу, хотя Макс мог дать голову на отсечение – на его памяти ворота не открывались ни разу. Что ж, Зверь может, и есть, только вот без человека ему тут точно не справиться.

Вот это все он и выложил Манефе с Петровичем.

Теперь его задача – Зверь. А вот тем, кто остался внутри, займется сам Пан Голова, Петрович, в смысле.

* * *

Зверь не появлялся уже трое суток. Если он из плоти и крови, а Макс ни на йоту не сомневался в этом, то пора бы ему выбираться из своей берлоги. Время обедать, вернее, ужинать. Да и Макс тоже на сухомятке устал, горяченького похлебать охота. Так что добро пожаловать, встреча готова. Мужчина весь превратился во внимание: скоро, скоро наступит его час.

Тени от развалин становились все длиннее. И прямо пропорционально их длине возрастала невесть откуда взявшаяся тревога. Как-то очень некстати (или наоборот, очень даже кстати?) вспомнился гоголевский «Вий». «Поднимите мне веки»… Б-р-р-р-р. Этого только не хватало! К черту мистику! Что тут есть такого, чего Макс не мог насмотреться за все эти годы?! Материализм форэва! И… с удивлением обнаружил, что шепчет «Отче наш».

Скрежет кирпича о кирпич застал его врасплох. Макс резко обернулся. Закатное солнце резануло по глазам, но, прежде чем зажмуриться, в радужном сиянии охотник явственно увидел черный силуэт. На двух ногах. Макс инстинктивно дернулся в сторону, но существо оказалось проворнее: взвизгнув на высокой ноте, оно упало на него сверху, прижало к стенке, лишая возможности двигаться. Все остальное произошло в считанные мгновения: вот сильные руки сомкнулись на шее охотника, вот Макс, извернувшись ужом, разворачивается – таки на спину, вот мразь, изловчившись, впивается зубами ему в горло, вот ему наконец-то удается достать нож…

Солнце уже скрылось за горизонтом, а Макс все еще сидел в развалинах, тихо баюкая на руках медленно остывающее тело сына. Его не смущал звериный оскал, шрамы и язвы, сочащиеся сукровицей на лице и руках… Это все равно был Юрка, сын, который так зажигательно смеялся, когда Макс подбрасывал его под потолок, которого он так любил таскать на закорках, которого видел продолжателем рода… Как же, наверное, больно ему было, как страшно.

Охотник был так же далек от медицины, как и от классической музыки, но по молодости походил готом, про вампиров читал много и разного, поэтому диагноз Юрке поставил сразу: порфирия, дефицит гемоглобина. На фоне радиоактивного заражения местности. Та же самая мутация, только на уровне красных кровяных телец.

Когда солнце совсем село, он взял тело сына на руки и вынес из развалин. Еще там, в церкви, он решил, что будет делать: пусть Юрку заберет река. А Макс позаботится, чтоб труп никогда не всплыл… Мужчина немного посидел на берегу. Впервые в жизни он молился, и пусть слова молитвы были совсем не похожи на канонические, но искренние, от души. «Благодарю тебя, Господи, что избавил меня от тяжкого выбора, что дал мне возможность избавить сына от страданий. И прости меня за то, что его убил»…

Вот и все, нет больше Зверя. Нет больше сына.

Дежурные на воротах молча пропустили его. Даже балагур Серега, наткнувшись на тяжелый взгляд Макса, проглотил начатую было фразу. Жена встретила его молчанием, глянула красными глазами и опять уткнулась в какую-то домашнюю работу. Вот и дожили… Он устало грохнулся на табурет. Посидел, откинувшись спиной к стене, и только потом стал раздеваться. Засунул руку в карман – пропахшему потом комбезу теперь дорога одна – в стирку – и с удивлением уставился на массивные, явно не от их лачуги, ключи. Вспомнил: они выпали из Юркиного кармана, когда Макс засовывал туда кирпичи, и он машинально засунул их себе. В этот момент громко вскрикнула Лиза…

Вот оно что… Как он сразу не догадался-то? Кто ж еще, если не мать. Эх, Лиза… И как жить теперь? Как??

* * *

Сборы не заняли много времени. Никто, ни Петрович с Манефой, ни жена, не знали, что Макс уходит навсегда. Куда? Он и сам пока еще не решил, хоть выбор был не велик. До ближайшего города восемьдесят верст? Что ж, можно попробовать дойти, вдруг и повезет?. А там – как карта ляжет. Он в последний раз оглянулся на монастырские стены. Когда-то, лет пятьсот назад, они были неприступными. Потом, во времена не столь давние, неприступность эта была вполне законно поставлена под сомнение. А сейчас монастырь вновь стал крепостью. И никакому внешнему врагу не преодолеть его стен. Если не появится Зверь.

Павел Старовойтов

Сказка о славном и могучем сталкере Андрее, о помощнике его Жоре и о событиях на станции «Боровицкая»

(Сказочная постановка в девяти сценах по мотивам произведения А. Дьякова «Дело сталкера»)

Действующие лица:

Чтец

Суханов Сергей Георгиевич – начальник Боровицкой

Камышев Константин – глава службы безопасности Боровицкой

Жора – солдат службы безопасности

Андрей – глава группы сталкеров

Первый гражданин Боровицкой

Второй гражданин Боровицкой

Третий гражданин Боровицкой

А также: жители Боровицкой, группа сталкеров и страшный-престрашный мутант.

(Место действия – постъядерная Москва, станция метро Боровицкая).

Сцена 1 «У Суханова»

Чтец: Случилось это прямо в центре,

На Боровицкой, стало быть:

Катушка с проводом лежала,

Ждала момента ток пустить.

И тут – себе представить сложно —

Ее подвинули слегка,

А под бобиной шурф бездонный,

На планах нет его следа.

Не происшествие, так… Казус,

Но все начальство на ушах,

Вот что творилось, братцы, дальше,

Не снилось даже в страшных снах…

Занавес открывается. Перед зрителями появляется еле освещенное помещение. Посередине, рядом со столом, куря сигарету, стоит Суханов. В комнате перед ним еще пять человек, среди которых Камышев и Жора.

Суханов (туша сигарету о стол): Да вы совсем с ума сошли!

Камышев: Ну-у, лаз как лаз. Что за беда?

Жора: Раствор в бадью – делов на раз!

Суханов (кидая взгляд на Жору): Тебя не спрашивал пока!

(Жора опускает глаза, а Суханов снова обращается к Камышеву).

Суханов: Тут, Константин, такой вопрос. Что за дыра? Куда ведет?

Ведь без особого надзора она несчастье принесет.

Камышев: Так у Охотина узнали…

(В это время Камышев замечает непонимающий взгляд Суханова и объясняет):

Ну, метростроевец в былом.

То, что на планы не вписали – иль засекречено, иль схрон.

Суханов: А ты-то что? Ни сном ни духом! Сейчас разжалую в чинах!!!

Камышев: Так все ж в порядке: там охрана, нет испарений, все в ладах…

Суханов: А что внизу?! Что под полами?!

Камышев: Сергей, не знаю, вот те крест…

Суханов: Так разузнай! Лезь с фонарями!

Доложишь завтра… лично… здесь!!!

Сказав это, Суханов выходит из помещения, громко хлопая дверью.

Сцена 2 «Из рейда»

Площадка у гермоворот. Толпа людей ждет отряд сталкеров с поверхности. В предвкушении богатой добычи люди суетятся и нервничают.

Первый гражданин Боровицкой: А где же сталкеры?

Второй гражданин Боровицкой: Их нет.

Третий гражданин Боровицкой: В пути сюда. Должны быть скоро.

Первый гражданин Боровицкой: Быстрей бы уж…

Второй гражданин Боровицкой (удаляясь): Я в туалет…

Третий гражданин Боровицкой: Ты поспешай, пропустишь много.

Гермоворота начинают медленно открываться. Народ стихает. Кое-кто даже вытягивает головы. Ворота открываются до конца, и в проходе показываются сталкеры. Многие из них нагружены мешками и мебелью. Отряд медленно входит на платформу. В аръергарде идут два бойца с носилками. Гермоворота закрываются.

Первый гражданин Боровицкой: Эй, посмотри, кто там лежит?

Третий гражданин Боровицкой: Да-а-а, город плату взял большую.

Первый гражданин Боровицкой: Не напирай ты!

Второй гражданин Боровицкой: Сам заткнись!

Третий гражданин Боровицкой: Пустите женщину вы к мужу! Ах, Лера, бедная, держись…

Из толпы выбегает невзрачная женщина в платке и, опускаясь у носилок, начинает плакать. Андрей отделяется от группы только что вернувшихся с поверхности и, подойдя к вдове, кладет ей руку на плечо.

Андрей: Утешить мы тебя не в силах,

Кормилец твой и наш собрат

Погиб в борьбе… Мы все смирились…

На вот… возьми сей скромный дар.

(Снимает с плеча и ставит перед женщиной рюкзак с патронами).

Возможно, этого не хватит —

Ты не стесняйся, говори…

Когда мешочек опустеет,

Мы принесем еще…

Прости…

Сказав это, Андрей уходит к себе в палатку. Свет гаснет и играет печальная музыка.

Сцена 3 «В палатке сталкера»

Чтец: Наступит вечер, сталкер встанет,

Ему поведают о том,

Что разведгруппа не вернулась,

Спустившись в шахту, а потом…

Свет зажигается. Перед зрителями предстает жилище Андрея. Внутри сталкер (сидит на раскладушке) и Камышев (стоит подле него).

Камышев: Андрей, послушай…

Андрей: Замолчи ты! Суханову и дела нет!

Камышев: Андрей, на станции проблемы…

Андрей: А группа где? Пропал и след!

Камышев: Я сам жалею, что не с ними!

Сергей мне запретил идти!

Мы им продукты опустили…

Быть может, живы… Посмотри.

Андрей: Да-а-а, твой Суханов хуже черта! Пропал народ… а ну и пусть!

Все, что за станцией творится, его не трогает ничуть!

Камышев: Так ты поможешь? Ты же сталкер!

Андрей: Да, сталкер я и помогу!

Коль не печется твой начальник,

Заботу на себя возьму!

Камышев (разводя руками): Ну-у-у… брат, спасибо!

Вот подарок… Пойду, Сергею доложу!

(выходит из палатки)

Андрей (вполголоса): Давай, давай. Беги скорее,

Твоя ж карьера на кону…

Сцена 4 «Возле шахты»

Действие разворачивается возле шахты, в которой пропала посланная разведгруппа. У шурфа стоят несколько солдат, Жора (за лебедкой), Камышев и пристегнутый к тросу Андрей.

Андрей: Так, Жора, слушай, я спускаюсь,

Не дергай резко, не спеши,

Как знак подам – короткий всполох, —

Лебедку сразу тормози.

Но не зевай, опустишь ниже —

И я башку себе сверну.

Все понял?

(Жора кивает)

Ладно, начинаем!

Камышев: Андрей, удачи! Скоро жду…

Сталкер переворачивается головой вниз и опускается в шахту. Через некоторое время видится всполох фонаря и Жора останавливает механизм.

Сцена 5 «Поиски»

Вокруг стоит кромешная мгла. Свет еле-еле пробивается через люк в потолке. Из люка выглядывает Андрей. Ничего не видит и надевает прибор ночного видения. Тьма рассеивается, и вся комната предстает перед зрителями в зеленоватых тонах.

Андрей (про себя): Ага. Вот вижу: коридор,

Вон там тупик с массивной дверью,

(поворачивает голову)

В другую сторону – затор,

А это что? Мешок? Проверю…

Сказав это, сталкер отстегивает карабин и прыгает на пол. Берет мешок с едой и вертит его в руках.

Андрей (про себя): Он вряд ли группе нужен будет…

(привязывает мешок к тросу)

Вот так…

(дергает и мешок скрывается в отверстии)

Пусть поразмыслят сверху люди.

Теперь… получится ли в дверь?

(подходит к двери и дергает ручку)

Хм-м-м… Нет… Закрытая турель…

Пойду проверю коридор —

Искать людей ведь больше негде…

Сталкер с винтовкой наперевес двигается по коридору. Через десять метров открывается недостроенный комплекс в виде нескольких комнат. Андрей обходит их все, но никого не находит.

Андрей (про себя): Так, странно: пусто, никого…

Куда же делась разведгруппа?

Найти хотя бы одного… нет, погоди…

(только теперь Андрей замечает болтающуюся на стене лампочную гирлянду)

Откуда свет здесь?! Не пойму…

Пойду по кабелю пройду.

Андрей бредет вдоль кабеля через весь коридор и уходит за угол. В небольшой нише сталкер находит дизель-генератор, а за ним узкий наклонный коридор.

Андрей (про себя): И точно! Вот же я дурак!

Смотрел хреново, абы как!

А тут такой проход под носом…

Коридор уходит вниз. Одолев несколько ступенек, Андрей прислушивается. За поворотом раздается чье-то чавканье. Сталкер приседает и заглядывает за угол…

Сцена 6 «Ферма»

Андрей (про себя): Ого, а это что такое?

В зеленоватом освещении, среди многочисленных разломанных ящиков и порванных тюков, издавая чавкающие звуки, копошатся полулюди-полумертвецы с непомерно раздувшимися животами.

Андрей (про себя): Безумны лица тех людей.

Зачем израненные руки

Суют в рот сотни мелочей?

Вот-вот один заглотит крупы,

Срок годности уже истек.

Другой комки пихает в зубы,

Муки заплесневелой сорт…

(отворачивается)

Нет! Я решительно не верю,

Что вижу тех, кого ищу!

Других, однако, не имею —

Быть может этим помогу…

Сталкер поворачивается обратно и зеленоватое освещение гаснет.

Андрей (про себя): Что за прибор мне продал?! Жулик!

Ганзейский хлам идет не впрок…

Включить придется мне фонарик,

Чтобы взглянуть еще разок.

Андрей включает фонарик. Луч света на опухшее лицо ближайшего уродца. Тот щурится и начинает шевелить губами.

Андрей (про себя): Он что-то шепчет… (всматривается)

Матерь божья! Он жаждет гибели своей,

Хоть по губам и не читаю,

Но чую, требует: «Убей!».

Я не железный, право слово,

Держаться больше не могу…

(целится, стреляет)

Уродец дергается и грузно оседает на пол. Сталкер направляет луч фонаря на потолок и видит несколько шевелящихся кишок. Они тянутся из трещины и исчезают в телах бывших разведчиков.

Андрей (про себя): Не может быть… Что за зверюга

Засела сверху, посмотри…

А эти щупальца свисают

И исчезают во плоти…

(замечает на полу трупы жирных крыс с ранами на боках)

Да вы уже не люди вовсе!

Морально умерли давно!

Все просто дойные коровы,

А это (обводит взглядом комнату) фермой быть должно…

Внезапный удар отбрасывает Андрея на ступени. Винтовка теряется во мраке.

Андрей (про себя): Так я же в маске, зубы целы…

В этот момент маску тянет в сторону. Сталкер поднимает фонарик и видит, прямо перед глазами, щупальце, намертво присосавшееся к прозрачному пластику. Издав крик, сталкер сбрасывает маску.

Андрей (про себя): Меня хотело ты поймать?!

Так получай!

(обрезает ножом шланг воздуховода)

Маска вместе с щупальцем исчезает во тьме, а Андрей бегом поднимается по лестнице.

Андрей (про себя): Не гоже больше нам с тобою

Впотьмах в охотников играть!

С этими словами сталкер подходит к дизель-генератору и заводит его. Гирлянда из лампочек зажигается, а комната наполняется мерным гудением.

Андрей (про себя): Вот так, теперь гораздо лучше…

(поворачивается)

Прямо перед сталкером, разинув рот, стоит один из толстяков и тянет к нему руку.

Андрей (про себя): А ты-то как сюда попал?!

Андрей прыгает в сторону. Выхватывает на лету пистолет и стреляет в монстра. Но промахивается и попадает ему в бок. Словно из прохудившегося мешка, на пол выпадают кишки вместе с комками проглоченной пищи. Монстр тупо смотрит на собственный живот, улыбается, захватывает из раны горсть требухи и отправляет в рот.

Андрей (про себя): Ведь не живой, ты – чертов зомби!

Выстрел разносит толстяку башку, а щупальце, отцепившись от трупа, уползает обратно в логово.

Андрей (про себя): Прости, боец, я побежал…

Андрей бежит в комнату с толстяками…

Сцена 7 «Панический страх»

Действие вновь переносится ко входу в шахту. У люка стоят несколько солдат. Среди них Жора и Камышев. Снизу доносятся выстрелы. Камышев нервничает, расхаживает вдоль люка, то и дело заглядывая в шурф. Через некоторое время внизу показывается массивный силуэт.

Камышев (в люк шахты): Андрей, живой?!

Ну, слава богу…

Сталкер не отвечает. Громко сопя, он поднимается по скобам наверх. Наконец, из отверстия показывается голова и… раздаются выстрелы солдат, стоящих возле шахты. Зомби валится вниз.

Камышев (в люк шахты): Покойся с миром, добрый друг.

(повернувшись к солдатам)

Задраить люки и бетоном

Законопатим чертов круг!

Жора: Постой, Камышев, там же сталкер!

Камышев: Да нет Андрея! Наших нет!

Жора (загораживает собой шахту): Остановись, спущусь, проверим…

Камышев: А я смотрю, ты – баламут!

Неподчинение приказу,

Пойдешь, как миленький, под суд!

Жора: Камышев…

Камышев: Знаю я все, знаю,

Тебя сейчас в тюрьму сведут.

(поворачивается к солдатам)

Чего стоите? Ну-ка, взяли!

Да под конвоем и вперед!

Жору скручивают и ведут в камеру. Камышев остается один.

Камышев: Вот так… Теперь за мастерами,

Раствора выпишу им впрок,

Пускай работают аврально,

Чтоб лаз никто открыть не смог.

(уходит)

Сцена 8 «Сражение с монстром»

Пистолет оживает в руках сталкера, методично даруя упокоение оставшимся зомби.

Андрей (стреляя): Один – упал… Второй – готов…

Вот – третий… Вот – четвертый, тоже…

Теперь и пятый, от оков

Освобожденный смертью… Боже!

(целится в расселину в потолке)

А вот и пуля для тебя!

(монстр скрывается из виду)

Куда бежишь, проклятый спрут?!

Да черт с тобой, подохнешь сам!

Назад вернуться – тоже труд.

(бежит в коридор)

Добравшись до люка, Андрей обнаруживает тело зомби.

Андрей: Так… это что за номера?

Откуда взялся труп распухший?

Проход закрыт, бетон лежит,

Я здесь зарыт с опасной тушей…

Сталкер поворачивает голову и видит в коридоре мутанта. Помесь осьминога и богомола висит на потолке, присосавшись щупальцами к бетонному перекрытию комнаты.

Андрей (направляя на монстра пистолет): Э-э-э нет, собака, не уйдешь!

Выбросив щупальце, мутант выбивает пистолет из рук Андрея.

Андрей: Ах ты! Насколько демон точный…

Ну, ничего – моя возьмет!

Я отступаю, я не гордый.

Сталкер начинает отступать к заклинившей двери, но монстр сбивает его с ног и Андрей падает. Недолго думая, сталкер кидает в противника гранату. Раздается взрыв. У Андрея идет ушами кровь, а монстру отрывает половину конечностей.

Андрей: На, спрут, отсыпь себе свинца!

(стреляет, но промахивается)

Не брезгуй! Угощайся смело!

(мутант набрасывается на сталкера)

Дай заглянуть тебе в глаза…

(бросает монстра на пол)

Вот кукловод ты не умелый!

Завязывается борьба. Сталкер, уворачиваясь от жвал монстра, пытается его зарезать. Однако нож лишь царапает шкуру мутанта, не причиняя ему существенного урона.

Андрей: Ах, тварь, так лезвие ножа

Тебя нисколько не смущает…

Ну что же делать мне тогда?

(рука ложиться на лежащую дрель, провод которой тянется к дизель-генератору)

Вот чем тебя мне продырявить!

Чтец: Зажал курок, сверло на месте,

И демон бьется под ногой,

Андрей твердил все: «Сдохни! Сдохни!», —

А дрель разила на убой.

Потом упал, ведь сил подняться

Уж не было и ни на грамм,

Что дальше? Дальше только мысли,

Как выбраться, ко всем чертям!

Андрей (про себя): Найду винтовку, ясно дело!

Она лежит на складе, там.

Пороюсь в залежах… поем и

Ворочусь опять к делам.

(смотрит на дизель-генератор)

Подвину дуру эту ближе,

Так, чтоб до двери смог достать,

Все механизмы рассверливши,

Глядишь, и дверь удастся снять.

Что там за нею? А-а-а, посмотрим…

Чтец: Махнул Андрей на все рукой.

Там же, скажу вам по секрету,

За дверью, короб лифтовой.

Не просто короб, а метровый,

Ну, в смысле, совмещен с метро,

И, если все ему удастся,

Спастись герою суждено…

Сцена 9 «Под замком»

Последняя сцена происходит в тюрьме. Жора стоит у решетки в камере, а Камышев ходит перед ним взад-вперед.

Жора: Вот ты поганец! Сволочь! Трус!

Камышев: Уймись, боец, во благо света!

Я за тебя же, Жора, бьюсь!

Подумай, нужно ли мне это?!

Жора: Спаситель, хренов! Твою мать!

Ребят не спас, Андрея враз

Залил бетоном в подземелье!

Камышев: Он поступил бы точно так…

Жора: Ну, не скажи… Тебе не верю!

Ты, шкура, бьешься за чины

И волоса его не стоишь!

В тюремном коридоре появляется Андрей, весь в грязи и с винтовкой наперевес.

Жора: Андрей, живой!

Камышев: Не подходи!

Раздается выстрел. Разбитый пулей замок от камеры Жоры падает на пол. Жора улыбается и выходит из-за прутьев в коридор.

Камышев (Андрею): Ты не убьешь меня?

Жора (Камышеву): О нет, он истребляет только нежить,

А ты, гадливый человек,

Ты даже пули недостоин!

Камышев (в ярости): А-а-а, рыцари?! Ну и дела,

Я здесь о деле, о народе…

Вперед, на улицы тогда…

Жора подскакивает к Камышеву и бьет его по лицу. Тот теряет сознание.

Жора (хватая Андрея под руку): Пойдем, Андрей, притих он, вроде!

Жора и Андрей идут к выходу на платформу. У самой двери им встречается Суханов.

Суханов: Андрей, не знал, что за беда…

Ты уж прости, не обижайся…

Андрей: Все понимаю, но пойду…

Суханов: Куда пойдешь?! Ты оставайся,

Охрану станции возьмешь,

Начальник будешь непомерный…

Андрей: Сергей, не нужно, не мое,

Пусть Жора будет сторож верный.

Чтец: Сказавши это, он ушел

Творить свое благое дело:

Нести и радость, и тепло,

И все, что уцелеть сумело…

Занавес закрывается, следуют бурные аплодисменты зрителей.

Сергей Семенов

Палач

Шорох во тьме. Тихий, точно шелест пожухлого листа, тронутого легким дыханием ветра. Вскакиваю, словно ошпаренный. Вглядываюсь в стылую темень, обступившую меня. Не видно ни черта, будто мешок на голову напялили. И тишина. Задумчива, молчалива ночная тайга.

Костер прогорел, только головешки переливаются, слегка присыпанные золой. Холодно. Промозглая осенняя стужа заботливо обнимает меня, предательски пуская в тело тонкие коготки. Подкралась незаметно, пока я дремал, улучила мгновение.

«Уснул-таки!»

Снова прислушиваюсь. Тихо, как в склепе. Разве бывает осенью в лесу такая тишина? Невероятная, безбрежная. И кого можно бояться в мертвой радиоактивной тайге? Ответ один – некого. Но больной воспаленный мозг он почему-то не устраивает.

Короткий тревожный сон не принес облегчения. Нахожу на ощупь фонарик возле лежанки, щелкаю тумблером. Луч молниеносно разрезает мрак, выхватывая из сумрака большие лапы сосен, обступивших маленькую поляну, и чахлые молодые лиственницы подлеска. Скудный свет не всесилен, он способен лишь немного раздвинуть границы видимого пространства. Хоть какое-то спасение от темноты, сводящей с ума.

Сколько я спал? Скорее всего, не больше получаса. Непроизвольно смотрю в ту сторону, откуда пришел. Там осталось тело моего командира. Я старался уйти как можно дальше от проклятого места, бездумно брел по еле различимой лесной тропе вперед, прочь от своей последней жертвы. Вздрагивал от любого неясного звука, рожденного ночным лесом. Боялся каждого поворота тропинки, за которым меня ждала неизвестность, окутанная мраком. А потом навалился дикий ужас, и я побежал, не разбирая дороги, уже в полной темноте.

Странный звук внезапно будит ночное безмолвие – где-то в чаще тоскливо скрипит старое дерево. Вскакиваю, словно обезумевший, трясущимися руками хватаю автомат. Фонарь откатывается в сторону, на меня обрушивается мрак. Стою, не смея шелохнуться, глядя в ночь. Может ли так скрипеть дерево в безветренную погоду?

Как раз в той стороне, где остался Сапер.

Неспешно ползут минуты. Постепенно сердце успокаивается, дрожь проходит. Одергиваю себя. Хватит об этом думать. Стараюсь дышать глубже и ровнее. Потом медленно наклоняюсь за фонариком, еще раз обвожу лучом света поляну. Все по-прежнему: потухший костер, моя лежанка из стволов молодых сосенок, накрытая лапником, куча валежника в стороне. Ничего не изменилось за время моего короткого сна.

Здорово похолодало. Надо было соорудить нодью, но, заплутав и выдохшись после безумного спринта во мраке, даже не догадался. Все, на что меня хватило – набрать сухих веток и запалить небольшой костер на лесной поляне. Был уверен, что не усну. Да и как вообще можно заснуть после того, что произошло? Но, видимо, усталость взяла свое.

В свете фонаря вижу, как медленно кружатся в воздухе редкие снежинки. Первые вестницы недалекой зимы ложатся на холодную землю, исчезают бесследно, тая на угольках недавно умершего костра. Холод донимает – надо действовать, так недолго и замерзнуть. Быстро нахожу топор. Осторожно ощупывая лучом света пространство вокруг, немного отхожу от бивака, углубляясь в лес. Шарю взглядом по стволам деревьев в поисках подходящего «топлива» для нодьи.

Спящий лес молчалив, задумчив. Ночь тихая и безветренная – такие нечасто бывают осенью. После коротких поисков нахожу сухое дерево. Положив фонарь на гнилой ствол поваленной ели так, чтобы светил, куда мне нужно, оглядываю сухостоину и начинаю рубить. После каждого удара замираю и слушаю, как гулкое эхо умирает в глубинах молчаливой тайги. Несколько сильных ударов – и снова пауза. Чем дольше я внимаю ночному безмолвию, тем страшнее мне становится. В тишине рождаются неясные шорохи, шевелятся ночные тени, мерещатся какие-то проблески в вязкой темноте. Ночь кажется мне полной невидимых опасностей.

Нет, так можно свихнуться. Что угодно, но только не слушать сводящую с ума тишину. Не буду обращать внимания. Рубить эту проклятую сосну!

Удар. Еще один. Щепки разлетаются в разные стороны. Фонарь, мирно лежащий на стволе, вдруг соскальзывает, и на меня обрушивается мрак. И разом все кошмары возвращаются. Руки до боли сжимают топорище. Бросаю взгляд вперед и мгновенно цепенею.

Теперь луч света смотрит прямо в чащу, он уперся во что-то темное, массивное.

Оно шевелится!

Холодный пот прошибает меня. Медленно отступаю, готовый в любую секунду броситься опрометью в ночь. Сквозь мутную пелену, застилающую глаза, гляжу на Нечто, напугавшее меня.

Ель. Всего лишь причудливая игра теней. Вот и все.

Бессильно опускаюсь на колени. Не могу больше так. Нет сил. Топор безвольно падает рядом на хвойный ковер. Господи, как пережить эту ночь?

* * *

В убежище возвращались, когда уже совсем стемнело. Погода испортилась окончательно, ветер тоскливо завывал в кронах вековых сосен. По защитной ткани костюмов стучали первые крупные капли. Сигнальный фонарь на вышке резаком вспарывал тьму, указывая нам дорогу «домой». От этого света, несмотря на разыгравшуюся непогоду, веяло теплом и уютом.

Сапер встречал нас у самого спуска в убежище. Мы еще от ограды разглядели его невысокую коренастую фигуру. Я почему-то был уверен, что он уже давно ожидал нас тут. Хотя вряд ли – командир не дурак, чтобы торчать наверху, где «фонил» каждый квадратный сантиметр местности.

– Вернулись, бродяги! – пробасил он, и я различил в его голосе радостные нотки. – Давайте, шевелитесь, дома отдохнете.

Командир еще не знал, что вместе с нами в убежище явилась смерть.

* * *

На какое-то время я все-таки сумел побороть страх. Пересилив себя, свалил сухое дерево. Минут сорок возился, разрубая его на бревнышки, и мастерил нодью. Хотя она неплохо грела, но света, к сожалению, давала мало. Со страхом глядя в темноту, подкрадывающуюся снова ближе и ближе, решил развести рядом обычный костер.

Страх чем-то похож на болезнь. Бывают приступы, но после обязательно приходят минуты облегчения. А может, это яркое пламя разгоняет ночные ужасы, рожденные больной фантазией и событиями последних дней? Я гляжу на красные языки, лижущие поленья, и немного успокаиваюсь.

Подбрасываю лапник в огонь. С громким треском пламя жадно пожирает хвою, и тучи искр светляками взмывают в темное небо. Слежу за этим удивительным хороводом и почему-то вспоминаю детство. Когда-то пацанами мы так же сидели у ночного костра на берегу речки, слушали ночь. Тихо бормотала вода в реке, перекатываясь через камни на отмели, шепталась прибрежная трава. И привычный мир казался каким-то иным, сказочным, таинственным.

Удивительно, впервые за последние дни ужаса вспоминаю детство. Видимо, это отдушина для измученного разума. Может быть, мозг таким образом борется с безумием? Поднимает со дна памяти картины прошлого, самые яркие и светлые. Ну что же, в любом случае, неплохое средство.

Но лишь костер начинает гаснуть, круг света сжимается, и страх вновь подкрадывается ближе. Опять начинаю считать секунды, вглядываться во мрак. Минуты спокойствия чередуются с короткими приступами беспричинного страха. Снова пытаюсь слушать ночь, но плотная резина противогаза и капюшон моей «АРКашки» приглушают звуки. Нет, хватит. Вскакиваю с места, бросаю охапку сосновых веток в костер.

Нужно попытаться заснуть. Укладываюсь на жесткую лежанку и смотрю сквозь пляшущие языки пламени на стволы спящих деревьев. «Уснуть, уснуть!» – мысленно твержу я. Хоть как-то скоротать эту ночь.

* * *

ЭТО началось на вторые сутки после нашей вылазки. Уверен, мы притащили «светофора» в убежище. Не помню уже, кто его так прозвал. Толком мы так не узнали, что это такое. То ли экспериментальное оружие, сброшенное вместе с ядерными бомбами, то ли неизвестная зараза, случайно просочившаяся из какого-то тайного «схрона». Это было уже неважно.

Первым мучительно умер Борода. Леха Бородин, балагур и шутник. Предсмертные вопли друга впечатались в мою память навсегда. Помню, как он бился в дикой агонии, словно его жарили заживо на сковороде. Страшные судороги сотрясали его тело, несчастный будто пытался сбросить с себя нечто невидимое, причиняющее ему жуткие страдания. На крик сбежались все, кто жил в соседних комнатах. На наших глазах лицо товарища покрывалось какими-то волдырями, кожа приобретала серый мертвенный оттенок. Волк попытался удержать парня, но тот вырвался так, будто сила в умирающем была недюжинная.

Когда прибежал доктор, все было кончено. На полу лежал скорченный труп человека, с которым всего сутки назад мы вернулись из похода. Сзади вдруг раздался топот ног, и я услышал бас командира.

– Изолировать их, мать вашу! – рявкнул Сапер. И мы увидели автоматы, направленные в нашу сторону.

Нас заперли во втором секторе убежища. Всех, кто ходил в поход на поверхность: сержанты-контрактники Саня Шульга, Андрюха Волков и Вадик Фонарев, старлей Дима Николаев и я. Олег Денисович Сапегин по прозвищу Сапер, майор, бывший начштаба нашей войсковой части, а сейчас – старший в убежище, умел быстро принимать решения. И командира можно было понять – в его руках были жизни двух с половиной десятков человек, к тому же в убежище он успел забрать жену и сына.

– Потерпите, мужики! – отвечала трубка старого телефона голосом майора, когда мы были уже внутри искусственного «изолятора». – Надо узнать, отчего он умер.

И мы молчали, не зная, что ответить. Тянулись минуты в ожидании неизвестности. И нам было страшно.

А через два часа не стало старлея и Волка. Парни умерли той же мучительной смертью, что и Борода. Помню, как Вадик зажимал ладонями уши, чтобы не слышать, как орут в предсмертной агонии товарищи. Спустя десять минут после начала приступа крики оборвались. Два мертвых тела со страшными волдырями на руках и лице застыли посреди комнаты.

Зазвонил телефон. Я протянул дрожащую руку, чтобы снять трубу, но не успел. Лампочка мигнула, затем вспыхнула с новой силой. Но за короткий миг я успел заметить, что с трупами было что-то не так.

Они как-то странно светились в темноте.

Не обращая внимания на надрывающийся аппарат, я щелкнул выключателем. Мгновенно темнота обволокла нас. Я осторожно подошел к мертвым товарищам и замер. Их кожа светилась во мраке слабым зеленоватым сиянием. Почти минуту я не мог оторвать взгляд от непонятного явления. Затем оцепенение спало, и я вернулся к столу.

– МАТЬ ВАШУ, ВЫ ТАМ ЖИВЫ?! – взорвалась трубка басом командира.

– Живы, товарищ майор! – дрожащим голосом произнес я. Потом собрался с духом и добавил. – Вам нужно немедленно осмотреть всех людей в убежище.

* * *

Сколько я спал? Это даже сложно назвать сном. Стоит сомкнуть веки – и опять возвращаешься в кошмар. Поднимаюсь с лежанки, подбрасываю дрова и лапник в огонь. Слушаю безмолвие тайги. Все по-прежнему, ничего не изменилось за время моего тревожного беспамятства. Снова укладываюсь на импровизированную «кровать».

Смотрю в бездонное ночное небо. Звезд не видно – они спрятаны под толстым слоем облаков. За месяц, проведенный в убежище под землей, я уже успел соскучиться по этим маленьким небесным огонькам. Никак не могу привыкнуть к противогазу. Хочется снять его и бросить в костер, вдохнуть полной грудью. Нельзя!

Кажется, что нет ничего вокруг. Только холод осенней ночи и пугающая, невозможная тишина. Мне страшно. Я чувствую, как озноб пробегает по коже на затылке, как постепенно становятся мокрыми глаза. Это похоже на безумие. Наверное, так сходят с ума.

Я хочу только одного – проспать как можно дольше.

* * *

Почему эта дрянь не трогала меня?

К утру в «изоляторе» я остался один. Невозможно передать словами, что я пережил за несколько ночных часов. Я не сомкнул глаз ни на секунду. Каждый миг я ждал прихода страшной мучительной смерти, но она так и не явилась за мной.

Командир строгим голосом по телефону приказал мне вытащить трупы товарищей на поверхность, сказал, как открыть гермодвери и где находятся ОЗК с противогазами. Я оттащил тела парней к ограде и оставил их там. Стараясь не оборачиваться, бегом бросился к спуску в убежище. Долго отмывался в «шлюзовой», будто вместе с заразой с поверхности хотел смыть грязь и страх со своей души. А когда открыл внутреннюю герму, сразу услышал, как надрывается телефон.

– Вернулся? – железным голосом спросил Сапер. – Артур, слушай меня внимательно!..

Когда я положил трубку, меня била крупная дрожь.

Ночью в «изоляторе» оказались новые «гости».

Помню, как командир говорил мне по телефону, что они осмотрели всех. Просто раздевали догола и выключали свет. У зараженных кожа кое-где чуть заметно отсвечивала зеленым светом. Майор не стал медлить.

Герма «изолятора» отныне стала разделительной чертой для здоровых и обреченных. Границей между жизнью и смертью.

Я, словно завороженный, слушал тяжелые слова майора, звучащие в трубке.

– Артур, я скажу тебе, где сейф. Возьмешь там «Макара» с патронами. Не давай им умирать в муках.

* * *

Образы мелькают перед глазами. Одни страшные картины сменяются другими. Ворочаюсь, пытаясь проснуться, но снова проваливаюсь в тревожный сон-воспоминание.

Взгляды людей, обреченных на мучительную смерть.

Предсмертные слова. Страх, застывший в их глазах.

Эта тварь словно издевалась. «Метила» каждый день по одному-два человека. Помню, как командир рассказал мне по телефону, что наш доктор разобрался в природе «светофора». Странный грибок с удивительными свойствами, способный жить и размножаться на теле человека. А на следующий день я пустил пулю в лоб врачу, освободив его тем самым от адских мучений.

Я возненавидел себя. Возненавидел Сапера. И первых «меченых» я не смог убить, не хватило мужества. Они умерли в чудовищных муках. От их криков я едва не свихнулся. И тогда я понял, что проще дарить обреченным легкую смерть и брать грех на душу, чем глядеть, опустив руки, на адские мучения несчастных товарищей.

Я не стрелял в них до тех пор, пока эта зараза не начинала «пожирать» их тела. Боялся? Или все-таки надеялся, что товарищи смогут чудесным образом выжить? И я слушал в последние минуты истории жизней, переживал с людьми все то, что испытали они. Словно грехи отпускал перед смертью, священник хренов! Сапер боялся пускать меня к людям, думал, что я был заражен, хотя «светофор» почему-то не трогал меня. Командир пытался оградить меня от остальных жителей убежища. На самом же деле здоровым был я, а чумной барак был там, за гермой.

Образы снова водят хороводы перед мысленным взором.

Моя рука с пистолетом.

Выстрелы.

Господи, помоги им! Помоги мне!

* * *

Этот вечер был самым страшным. Звонка я ждал, как приговора. Наконец заверещал телефон, и я подскочил, словно ошпаренный. Я боялся снимать трубку.

Звонил майор. Он выдержал паузу. Я понял, что Сапер боится задать мучающий его вопрос.

– Как… они? – превозмогая себя, спросил командир.

– Все! – обреченно ответил я. Трубка молчала. Я даже не мог представить, что творится в душе у Сапера.

– Давно? – прохрипела трубка.

– Десять минут назад.

И снова страшная томительная пауза.

– ПОХОРОНИ! – прорычал командир мне в ухо. – По-человечески. – Майор сделал над собой усилие. – Это просьба.

Я положил трубку.

Они оказались на удивление легкими. Без особого труда я перенес Дашу и Вадика к шлюзу. Облачился в защитный костюм, вооружился лопатой. Через десять минут мы «втроем» были на поверхности. У бетонной ограды я воткнул лопату в землю и принялся копать могилу. Многого от меня не требовалось. Хоронить всегда проще, чем убивать.

Когда обе ямы были вырыты, я немного перевел дух. Глядя на груду сырой земли, освещенной тревожным светом прожектора на вышке, я думал о жизни. И о командире. Что он чувствовал, о чем думал сейчас, когда я здесь хоронил самых дорогих ему людей, закапывал в землю чужую радость и боль.

Вот так вот с женщиной, с которой делил жизнь и любовь, мерил единой душой счастье и горе.

Вот так вот с сыном, которому отдано все родительское тепло, на кого возложены все надежды отца и матери.

Медленно росли могильные холмики, я механически работал лопатой, а по щекам текли слезы. И дождь плакал вместе со мной.

Когда-то я точно так же копал одну общую могилу для жены и годовалого сынишки. Я сам обрек их на смерть там, за пеленой прошедших лет, на скользком полотне дороги. Сам отнял у себя бесконечное счастье. Палач, безвольно казнивший самых дорогих сердцу людей.

Лопата выпала из рук. Я сел на землю и закрыл лицо ладонями.

* * *

Приперся мутный холодный рассвет. Он приволок какой-то серый влажный туман. Белесые клочки его лежали в низинах, прятались под деревьями. Стрелка компаса уверенно указывала направление на север. Давно уже скрылось за поворотом неприметной лесной тропинки место моей ночевки. День разогнал ночные страхи, затолкал мглу в непролазную чащу.

Стараюсь не думать ни о чем. Просто шагаю по петляющей среди деревьев-великанов лесной тропинке. Низкие тучи лениво ползут в далекую неизвестность. Нет даже намека на солнце. Понимаю, что очень устал. Ночь, полная страхов, тревожные сны и кошмарные воспоминания не дали мне отдохнуть. Буду идти, пока есть силы.

К полудню уперся в болото. Усердно разглядывал карту, растерянно водил пальцем по бумаге, пытаясь разобраться, куда нужно идти. Нашел болото, мысленно определил, где на местности нахожусь я. Прочертил маршрут к конечной цели. Все-таки мы здорово отклонились из-за неполадок с компасом.

Решил двинуть напрямую. Ноги утопали в мягком мху, я быстро выдыхался, но упрямо шел вперед. Часто делал короткие остановки, переводил дух и шагал дальше. Далекая полоса леса, проглядывающая за чахлой болотной порослью молодняка, притягивала магнитом. Я просто старался не глядеть под ноги, пытался как можно увереннее идти вперед. После получаса такой ходьбы усталость все же взяла свое. Замученный и выдохшийся, я опустился на мягкую кочку, и вдруг увидел что-то у себя под ногами.

Рассыпанные красные бусинки клюквы, скрытые наполовину переплетением сухой травы. Удивительное зрелище. И неважно, что где-то лежали в руинах разрушенные войной города и радиоактивный дождь оплакивал миллионы потерянных в один миг жизней. Здесь все было так же, как раньше. Тут ничего не изменилось.

И память потащила меня в прошлое, снова в детство, в родную деревню. Эти походы с отцом и бабушкой за осенней ягодой. Мокрый прохладный рассвет, рождающееся за грядой леса солнце и не сравнимый ни с чем запах болота. Отец говорил, что так пахнет багульник. А я еще, оказывается, не забыл, как он пахнет! Хотелось снять противогаз, вдохнуть полной грудью осенний воздух. Забыть обо всем…

Когда я добрался до леса, я совсем выбился из сил. Просто вышел на гриву и растянулся на земле, уткнувшись фильтром противогаза в мягкий мох. Не помню, сколько лежал так. Затем перевернулся на спину, устремив взгляд на кроны сосен. Какое-то умиротворение охватило меня. Надолго ли? Короткая передышка перед очередной пыткой.

Здесь, в лесной глуши, мир почти не изменился после ядерной катастрофы. Все та же девственная природа, дикий лес, свободный ветер. Интересно, что стало со страной, с миром, в котором я жил? Неужели вся планета погибла в атомной войне? Спасся ли кто-нибудь? Должны, ведь в городах есть бомбоубежища, метро. Думаю, сколько можно протянуть в каком-нибудь бункере. Месяц, два? А может быть, чуть дольше, пока не закончатся фильтры или не придет голодная смерть.

Даже страшно думать о родном городе. Перед глазами все еще стоит ослепительная вспышка на горизонте. Где-то там, за километрами леса, осталась старая жизнь. Детство, друзья, радости, первая любовь, страдания и надежды. Там осталось все.

А я здесь. Измученный, одинокий, сходящий с ума убийца.

Воспоминания снова душат. Сажусь на поваленное дерево, чтобы перевести дух. Запрокидываю голову – кажется, что так мне немного легче. Низко склонившееся над землей пепельное небо бесстрастно. Оно равнодушно к одинокому путнику, глядящему на него с тоской. На стекло противогаза ложатся маленькие капли дождя. Я закрываю глаза.

Вспоминаю тот день, когда мы поехали на учения. День, круто изменивший нашу судьбу. Благодаря этой поездке я остался в живых. Внутренним взором я вижу раскаленный добела горизонт, слышу испуганные крики товарищей. Страх, недоумение. И среди общей суеты – резкий и властный голос Сапера. Тряска в армейском «Урале по каким-то таежным неезженым дорогам. Старый забор из бетонных плит и одинокая вышка на окраине леса. Спуск в темноту.

Убежище.

Открываю глаза. Пора идти.

Часа через полтора я добрался до перевала. Я был голоден и измотан, восхождение отняло у меня остатки сил. На вершине я решил отдохнуть. Радовало то, что, судя по карте, до моей конечной цели оставалось пройти совсем немного. Прислонившись спиной к камню, я смотрел вдаль. Отсюда видны горбатые сопки и зеленое море тайги. Свобода, простор. И горечь утраты чего-то важного, тоска по несбывшимся мечтам.

Надо идти. Вечереет. С ужасом думаю о том, что придется провести ночь наедине с собой. Сегодня надо хорошенько подготовиться к ночлегу. Спускаюсь осторожно, глядя под ноги. Камни сырые, только бы не оступиться.

Я уже почти спустился к подножию сопки, когда вдруг поскользнулся и поехал вниз по камням. Чудом спас стекло противогаза, но ударился затылком так, что зазвенело в ушах. Ногу пронзила адская боль. Я вскрикнул, и сознание покинуло меня.

* * *

Ветер надрывался, хлестал по стенам бетонной будки. Бросался, как безумный, но, натолкнувшись на рукотворное препятствие, умерял свой пыл. Мелкая морось кружила в воздухе, оседая на стекле маски противогаза.

– Ну и погодка, – угрюмо прозвучало справа. Гимнаст зябко поежился, поправляя ремень автомата.

Я глянул в сгущающиеся сумерки. Увидел у бетонной ограды согбенную фигуру командира.

Сапер прощался с семьей.

Что ждет нас? Сумеем ли мы убежать от смерти? Вроде бы «светофора» на нас не было. Командир сказал, что в четырех днях пути отсюда секретная военная часть. Сможем ли добраться?

Маршбросок в неизвестность.

Майор вынырнул из сумерек неожиданно. Поправил автомат, глянул на нас.

– Пошли! – твердо приказал он. И мы шагнули навстречу неведомому. Оставив за спиной убежище-склеп с заключенной в нем смертью. Семеро баловней судьбы, оставшихся в живых.

Прочь, прочь от чумного бомбаря, прочь от несбывшихся надежд, от старого мира. Каждому из нас хотелось надеяться, что этот путь будет пройден не зря.

Мы шли всю ночь. Двигались на север. Сапер то и дело доставал карту и компас, сверялся, стараясь держать верное направление. А когда забрезжил немощный рассвет, сил идти уже не оставалось. Командир объявил привал, и, пока мы усаживались на поваленную сосну, Олег Денисович в очередной раз достал указывающий нам верное направление прибор и нахмурился.

Стрелка компаса крутилась, как сумасшедшая.

* * *

Сознание возвращается неохотно, медленно. Пытаюсь пошевелиться. Резкая боль неожиданно простреливает левую лодыжку, в глазах стремительно темнеет. Крик вырывается из моего рта. Господи, где я?

Обвожу мутным взглядом видимое пространство. Темные камни, качающий кронами деревьев лес. В душу закрадывается страх, устраивается поудобнее на привычном месте. Пытаюсь снова подвигать правой ногой, и адская боль пронзает конечность. Хочется закричать, но на этот раз я проглатываю крик.

Стремительно темнеет. Осенние сумерки коротки. Ползет из сырой чащи холод, разливается по земле. Что-то тяжело ухает в лесу. Резко вздрагиваю, и нога тут же отвечает нестерпимой болью.

Неужели сломал? Нет, этого не может быть!

Холодно. Меня всего колотит, к горлу подкатывает тошнота. Снова стараюсь подбодрить себя. Ну, чего разлегся? Давай! Пытаюсь двигать стопой, но она словно онемела, лишь боль каленым железом прижигает снова и снова. Кружится голова. И совсем нет сил. Лес медленно сливается с темнотой, превращаясь в сплошную чернильную стену. Зыбкие сумерки стирают привычные очертания. Я медленно ползу вперед, стискивая зубы. Кажется, тропа.

По ткани защитного костюма стучат первые капли дождя.

Я наконец не выдерживаю. Утыкаюсь маской в сгиб руки, и тело сотрясают рыдания. Нет сил терпеть все это. Я чувствую, как слезы текут по щекам. С рычанием, борясь с болью, я подползаю к большой ели и ныряю под нее. Тут почти не мочит. Роняю голову на хвойное покрывало. Не могу больше.

Перед глазами плывут размытые картины. Сюжеты из фильма ужасов. И я уже не могу сопротивляться им.

* * *

Первым «засветился» Субоч. Смерть подкралась незаметно, надменно ткнув в товарища костлявым пальцем. Миша Суббочев, отошедший от весело пылающего костра за дровами, вдруг растеряно замер.

– Эээ, – испуганно протянул он, опустив руки. И я разглядел на его лице под стеклом маски тревожно светящееся пятно. Похоже, он увидел отражение «светофора» на стекле противогаза. Смерть догнала нас. Мы бежали от опасности, но эта тварь оказалась хитрее. Наши усилия были напрасны.

Все словно по команде замерли. Олег Денисович выдохнул тяжело, словно паровоз. Достал из кобуры пистолет.

– Готов умирать, солдат? – спокойно произнес он. А Субоч тем временем отступал к разлапистым елям, глядя на Сапера. Командир медленно поднял пистолет.

– Нет, нет, – все твердил Миша, будто спорил с капризной и жестокой судьбой, так несправедливо обошедшейся с ним. Я отвернулся.

Выстрел в одно мгновение оборвал жизнь товарища. Повисла тягостная тишина. Затем хриплый голос майора нарушил безмолвие.

– Так обязан поступить каждый, кто узнает, что его друг заражен. Ясно?

Растерянные кивки товарищей.

– Хватай вещи! – приказал Сапер. – Перебазируемся.

Следующим был Гимнаст. Он прожил ровно на один день больше Субоча. В сгущающихся сумерках я вдруг разглядел, как под маской его лицо слабо засветилось тревожным фосфоресцирующим сиянием. Леха понял все моментально. Рука нырнула в кобуру на поясе, выхватила пистолет. Гимнаст отступил во тьму, под прикрытие полога леса.

– Прощайте, ребятушки! – услышал я тихое, адресованное нам послание.

– Отставить! – рявкнул Сапер, но было уже поздно. Раскатистое эхо прокатилось по тайге и умолкло где-то за недалеким перевалом. Майор поспешно шагнул вперед, на самой границе света и тьмы остановился, склонив голову. Поднял руку, и… Я был готов поклясться – командир перекрестился. Затем подошел к нам, тяжело выдохнул.

– Противогаз испортил, дурак! – устало сказал майор. – Пошли!

Этим же вечером не стало Беса и Веника. Они отошли к ручью за валежником. Два выстрела, один за другим, заставили нас вздрогнуть. Ребята ушли, не попрощавшись.

Теперь нас оставалось трое. Дима Колпаков, командир и я. Мы смотрели друг на друга. Пугающая тишина нависла над нами. Я знал, что у каждого из нас на уме в тот миг одна-единственная мысль.

Кто сдохнет следующим?

Колпак «съехал» сам. Бросил автомат и побежал в лес. Он пережил Беса и Веника на сутки. Я почему-то уже был твердо уверен, что Димка – следующий.

– Стой, идиот! – крикнул Сапер. Он два раза выстрелил в сумерки, поглотившие обреченного, но не попал. Чертыхнулся, опустил автомат. Голова повернулась в мою сторону.

– Ну вот, вдвоем остались, Артурчик. Как думаешь, кто следующий? – голос его ни разу не дрогнул. Железная воля у этого «шакала».

Я не ответил. А потом раздался дикий вопль, смешанный с болью и ужасом. Димка выбрал мучительную смерть. Я пошел на крик. Два раза едва не упал, поскользнувшись на влажных камнях. Потом увидел движение у самого закрайка болота. Передернул затвор и нажал на спуск. Треск автомата разорвал в клочья вечернее спокойствие.

Кажется, я стрелял уже в труп.

* * *

Тьма. Словно кто-то нечаянно опрокинул чернильницу на мир. Лес гудит, будто растревоженный улей. Шквальный ветер раскачивает вершины деревьев, стонет в вышине над перевалом. Погода свирепствует.

Боль приводит меня в чувство. В сгустившейся темноте уже ни черта не видно. Шарю вокруг себя. Нахожу автомат. Пытаюсь подняться и снова падаю, подкошенный болью.

Нет никаких сомнений – я сломал ногу. Даже через ткань защитного костюма чувствую, как здорово опухла лодыжка. Меня сильно знобит, голова идет кругом, перед глазами плывут какие-то шары. То и дело проваливаюсь в полусон-полубред, но боль в сломанной ноге снова вытаскивает меня из омута беспамятства, возвращает в страшную реальность.

Все! Мои странствия завершены. Палач должен получить по заслугам.

Хочется выть от бессилия. Ведь я уже почти у цели. Вспоминаю, как Сапер говорил, что где-то здесь находится бункер с центром управления запуском ракет. И на карте командира он был отмечен ручкой. Откуда старый «шакал» знал про него? Туда держал путь наш отряд смертников, но смог дойти один лишь я. И вот так нелепо подохнуть в двух шагах от цели?

Ужасно хочется есть. Лезу в рюкзак, рука находит брезентовый сверток. Плевать на все. Достаю свои скромные запасы. Галеты и каша с тушенкой. Скудное наследство погибшего мира. Отбрасываю капюшон и стягиваю противогаз. В легкие врывается дикая смесь запахов прелой листвы, сырой земли, хвои и свежесть осеннего леса. Забыв про смертельную опасность, витающую в воздухе, я чувствую желанное облегчение. Жую, давлюсь, снова мну пищу зубами и глотаю, позабыв про радиацию. Запиваю ледяной водой из фляги и опять набрасываюсь на еду. Как мало нужно человеку для счастья!

Кажется, я снова впал в беспамятство. Очнувшись, нащупываю противогаз и натягиваю его на мокрое от дождя и пота лицо. В кромешной темноте уже ничего нельзя различить.

Неужели мне суждено подохнуть здесь, под этой елкой, измученным, униженным? Нет!

И я бездумно ползу вперед, плача от боли, стискивая автомат. Потом я отбрасываю никчемное оружие. Зачем оно мне? Безумие захлестнуло меня. Я полностью в его власти.

Вперед, вперед!

* * *

Командир сидел сгорбившись, грел руки от костра. Я сидел напротив, не смея начать первым разговор. После гибели Колпака во мне что-то надломилось. Я уже твердо знал, что жить нам осталось не больше суток.

– Товарищ майор, а вы в судьбу верите? – неожиданно для себя спросил я командира, сохраняя видимость уставных отношений, в коих не было уже никакого смысла.

Тот не ответил, и мне стало неловко. Так мы и сидели молча, два спасшихся от страшной смерти. Два убийцы, два палача.

– Судьба, говоришь! Судьба мне всю семью в живых оставила, чтобы через месяц снова забрать. Сука драная! – Сапер презрительно сплюнул, глядя в сторону.

В сгущающихся сумерках глаза майора казались двумя бездонными пропастями. Сколько в них утонуло горя, боли, отчаяния?! Поистине, человек железной воли.

Что-то ухнуло в костре, и коленку Сапера осыпало искрами. Но он не обратил внимание. Командир будто смотрел куда-то в прошлое, и слова падали неспешно, тяжело.

– Когда с первой женой разошелся, этой стервой, – майор поморщился, – весь службе себя отдал, чтобы немного забыться, отойти. А Дашка… Вот это баба была. Я таких и не встречал раньше. Сильная – любой мужик обзавидуется. И терпеливая. Меня, урода, терпела. И любила. Сильно, как только настоящая баба мужика любить может. Даже когда Лешка, первенец наш, мертвый родился, все вынесла. Плакала в подушку, но и то когда я не видел. А потом твердо заявила – хочу сына, и все! Знаешь, это ведь она настояла, чтобы идти с Вадиком в изолятор. Думала, что сама с сыном умрет, но других спасет. Я не пускал, но…

Я молчал, не смея перебивать. Передо мной, словно книга, раскрывалась удивительная и трагичная история жизни этого непростого человека. За поступки его можно было ненавидеть. Но не уважать его я не мог.

– Все о вас, сволочах, заботился. Когда мы в этом обезьяннике собрались – надежда появилась. Подумал – побарахтаемся еще, не сдадимся. А видишь, как оно вышло. Думал, дойдем до этого сраного бункера. – Майор вдруг замолчал. Он увидел, как я пристально с ужасом в глазах смотрю на него. Он все понял.

– Все! – тяжело выдохнул командир. – Ждал я, чувствовал. Давай, щенок, не медли!

Лязг затвора – словно приговор. Но тут мои руки будто онемели. Все было как в кино: последняя исповедь перед казнью, а теперь – сама казнь. Но я не мог.

– Давай, Артурчик, чего ждешь? – прорычал Сапер, глядя мне прямо в глаза.

В сгущающихся сумерках я разглядел, как отсвечивает правая щека полковника под прозрачной маской. Смерть пришла за последней жертвой.

Дуло автомата уставилось на майора. Неужели все?

– Давай, сукин ты сын! – тихо и требовательно попросил майор. И у меня не хватило мужества взглянуть в последний раз в глаза Саперу.

«Даша… Вадик… Иду…» – услышал я еле различимый шепот командира.

Эхо выстрела разбудило безмолвие вечерней тайги.

* * *

Боль никуда не уходит. Она терпелива и настойчива.

Снова прихожу в себя. С неба на меня обрушиваются потоки воды. Тучи словно прорвало, тугие струи дождя льются с небес, оплакивая старый мир. Нет больше сил ползти. Механически загребаю перчатками мокрую землю, пытаюсь сдвинуться с места, но усталость и боль не дают. Сдавленный стон вырывается из груди.

Довольно! Хватит бороться. Все усилия напрасны.

Сейчас хорошо бы сдохнуть, быстро и без боли! Это было бы лучшим решением проблемы. Но это слишком легко для такой сволочи, как я.

С трудом переворачиваюсь на спину. Струи воды текут по маске. Вспоминаю товарищей. И Сапера – мою последнюю жертву. Мы все были обречены. Меченые смертью. Судьба поиздевалась надо мной сполна, сохранив жизнь только мне, чтобы потом замучить за грехи.

Картины жизни ползут перед глазами. Вспоминаю беззаботное детство, школу, техникум, армию. Счастливый день свадьбы и тот незабываемый вечер под окнами старого роддома, когда мне сообщили, что у меня родился сын. Помню, как, глядя на плачущий в руках кулек, мне с новой силой хотелось жить, смотреть на неуверенные первые шаги маленького человека к новой жизни. Верить, что у него получится то, чего не сумел сделать я. А потом гибель семьи, двухмесячный запой, когда я пытался утопить неизмеримое горе в вине; дни, наполненные страданием и безразличием ко всему. Поиски новой работы, крыльцо военкомата, мое нелепое решение идти на службу по контракту, потому что больше меня никуда не брали. Шаг, круто изменивший судьбу, подаривший мне спасение.

Кто я? Всего лишь палач. Убийца, забравший жизни у любимой и сына, отнимавший их у обреченных на мучительную смерть товарищей. Разве такой жизни я хотел?

А еще я понял, что я трус. Боюсь смерти, слишком любою жизнь, чтобы пустить пулю в лоб и облегчить страдания. Для того чтобы смыть грязь с души, нужно умирать в муках.

С трудом разлепляю веки. Где-то далеко за лесом в разрывах туч показалась луна. Мигнула и погасла. Затем снова вспыхнула.

Разве луна так может? Да и откуда ей взяться сейчас, в такую непогоду?

Господи, прожектор, вот что это! Сигнальный фонарь на вышке. То вспыхивает, то вновь гаснет. Скорее всего – подает сигналы возвращающейся группе. Спасительный свет.

И я заплакал. Не знаю, откуда взялись силы, но я снова пополз, превозмогая мучительную боль. На свет! И уже не важно, пускай к таким же палачам, одним нажатием кнопки отправившим на тот свет тысячи людей.

Лишь бы к людям.

Вперед, вперед. Сквозь залитое стекло маски вижу, как где-то в лесу шарят в темноте лучи фонарей. Разбегаются в разные стороны, скрещиваются. Они идут сюда, идут ко мне. Ко мне!

* * *

Он почувствовал, как сильные руки подняли его. Артур с трудом различал голоса: волнительные, радостные. Спасительный свет проникал даже через опущенные веки. Вот он, такой близкий, теплый, дарующий надежду.

Противный лязг железа. Спуск вниз. Кажется, его тащили на каких-то самодельных носилках. Артур чувствовал боль, но она теперь казалась ему далекой, маловажной. Он попытался разлепить веки.

Тусклый зеленоватый свет, отраженный в стекле маски, плавал перед глазами. Такой знакомый. Такой страшный.

Господи, как наивно было верить в то, что можно убежать от смерти! Нет, кровавая жатва еще не окончена. Костлявая всегда была рядом, шла по пятам, издевалась над ним, выжидая своего часа.

Смерть пришла и сюда. Нашла новую обитель, чтобы покарать людей за старые грехи, превратить спасителей в мучеников. Палачам нет места в новом мире!

– НЕЕЕЕЕТ!

Дикий крик разорвал безмолвие подземелья, эхо отразилось от бетонных стен и пошло плясать по длинному коридору.

Алексей Доронин

Старая шахта

Тем, кто видел «зону», мутанты не страшны.

Звонок многоканального телефона заставил вздрогнуть человека в низком кресле. В котором и захочешь – не уснешь.

– Горный диспетчер слушает! – он вытянулся в струнку, узнав знакомый бас. – Да, Петр Сергеевич, выясняем!

На том конце провода разразились гневной тирадой. И диспетчер – немолодой, лысоватый мужчина в пиджаке с накладками на локтях – ответил так же громко, но с интонациями виноватого подчиненного:

– Да, связались! Ждем ответа. Пока нет! Немедленно доложим.

На том конце что-то отрывисто бросили и отключились. Диспетчер перевел дыхание. На время отлегло от сердца. Но все же была причина для тревоги.

На столе стояли три жидкокристаллических монитора. Сейчас они были темными. Еще один, побольше – висел на стене. На него выводилась схема горных выработок, совмещенная с электронной системой наблюдения и оповещения.

Вот именно что «выводилась». Система не работала, и экран был таким же черным и мертвым.

– Ну и денек, – диспетчер поморщился и встал с кресла, так что хрустнули кости.

От долгого сидения затекли ноги. На душе было муторно. Двенадцатичасовое дежурство подходило к концу, и ничто не предвещало беды… когда вдруг, пять минут назад, пропало электричество.

А ведь энергия поступала на шахту «Карачумышскую» по двум независимым линиям – от двух разных компаний-поставщиков. С двух генерирующих станций, расположенных в разных городах. Отстоящих один от другого на сорок километров.

И вот она одновременно. Без единой секунды интервала. Пропала.

Мощности аварийного генератора – дизельного, установленного в подвале комбината, где размещалось шахтоуправление – хватало только на работу части освещения, а также шахтовой мини-АТС.

Но даже пяти таких генераторов было мало для работы вентилятора главного проветривания – здоровенной штуковины с мощностью двигателя 400 кВт. А значит, он пять минут назад остановился. И двести человек, которые сейчас были под землей – вторая смена, – должны как можно быстрее выбираться на поверхность. Пешком. Поскольку и электровозы монорельсовой дороги, и конвейерные ленты также остановились.

Там, внизу, без проветривания делать нечего. При отключении электроэнергии – и это записано в планах и правилах – смена должна немедленно покинуть горные выработки.

А тут еще и телефонная связь пропала – и стационарная, и сотовая. Не удалось дозвониться ни в энергокомпании. Ни в сами города, в их аварийные службы и отделы ГОЧС. Ни в соседний поселок, где была пожарная часть и отдельный отряд горноспасателей. Никуда. Доступный мир сразу скукожился до двух-трех километров, которые отделяли Комбинат от разбросанных по склону большого холма других зданий шахты, находящихся в прямой видимости. А что там, за холмом – теперь неизвестно. Радиосвязью на шахте пользовалась только охрана, чтобы связываться с постами и патрулями на площадках. Позывные того самого отряда горноспасателей, который стоял километрах в шести, были, конечно, диспетчеру известны. Первым делом он попытался связаться именно с ними.

И не получил ответа. Не получил его и спустя пять минут. Все это было очень странно. В любой момент директор мог позвонить снова, но почему-то захотелось выйти на улицу. Диспетчер распахнул дверь и вышел в узкий коридор. Потом открыл еще одну и вышел наружу. Было прохладно. А ведь утром, когда начиналось дежурство, стояла типичная для июля жара и духота. Он остановился в десяти шагах от одноэтажного здания диспетчерской. На крыше дрожала под порывами ветра антенна. Кругом был холмистый, изрезанный оврагами ландшафт, типичный для юга Кузбасса. Правда, людьми он был изрезан еще сильнее, чем природой.

По склону были раскиданы грубые «коробки» промышленных зданий из железобетона и металлопрофиля. Самое большое – котельная, дым из ее труб по понятным причинам не шел – середина лета, до отопительного сезона далеко даже в Сибири. Чуть поодаль – тот самый вентилятор главного проветривания – упрятанный в приземистое кирпичное здание с плоской крышей, окруженное забором. Еще дальше над разрытой землей возвышались бетонные сваи и чернел глубокий котлован. Там когда-нибудь будет обогатительная фабрика. Устье транспортного ствола, где спускались и поднимались «на гора» люди, отсюда видно не было, его заслоняла котельная. Зато виднелось несколько бытовок – это каптерки, пункты хранения газовых баллонов, модули дегазации. Дальше всего стояла буровая установка и вагончик геологоразведчиков, которые вели работы на новом пласту. Угольный склад под открытым небом, похожий на большую кротовину, нарытую гигантскими кротами, – темнел на пределе видимости. Там было шоссе, соединявшее все населенные пункты этой части региона. И все угольные предприятия, которых столько, что здешняя равнина местами напоминала лунную поверхность. Линии электропередач уходили на ту сторону холма.

Все такое привычное и знакомое. Можно сказать, родное.

Внезапно что-то изменилось. Будто включили дополнительное освещение, и пасмурный вечер стал светлым днем.

– Мать твою, да что это?

Диспетчер охнул и снял очки, чтоб протереть их. Да так и выронил.

Как в замедленной съемке, вдали – со стороны холма – поднимался исполинский пылевой столб.

Он совсем не испугался. Такое уже бывало. Просто проводят взрывные работы на разрезе, на соседнем горном отводе… Там тоже добывают уголь, но открытым способом. Ведь так?

Но гриб, вместо того чтоб опасть и рассеяться, поднимался все выше. Рос как на дрожжах и уже заслонил половину горизонта, упираясь прямо в небо.

А потом пришел и огонь.

* * *

Человеку снилось что-то хорошее, но его упорно трясли за плечо, грубо вырывая из этого видения.

– Михалыч! Проснись, Михалыч!

Лежащий на низкой больничной койке под застиранным байковым одеялом даже бровью не повел.

– Да просыпайся ты, старый черт.

Спящий вздрогнул. Открыл глаза… и разразился таким отборным матом, что если бы рядом были растения, они бы завяли. Но никакой зелени кругом не было. Только в маленькой теплице на первом этаже офтальмологического корпуса.

– Да ты… такой и растакой… Да чтоб тебя… туда и растуда… и в уши… и в нос… и в хвост…

Минуты две он разорялся, потом поток сквернословия иссяк так же внезапно, как начался.

– А… это ты, вертухай. Какого рожна тебе надо?

– Дело есть, – Серега Лыков, бывший охранник из ЧОПа, а ныне второе лицо в их маленькой коммуне, не обиделся на оскорбительное прозвище или не подал вида, – меня Главный прислал.

– И… чего ему надо?

– Угля мало. До весны не хватит. Сам знаешь… когда в онкологическом перекрытия обвалились… мы весь, который там хранился, потеряли.

– Нечего было туда ссыпать. Говорили же, что здание на ладан дышит.

– Это уже дело прошлое. Надо на шахту съездить, пока не замело. Бери свой тарантас и поехали, как стемнеет.

В помещении стоял полумрак. Где-то капала вода, хотя трубы уже много лет были сухими. Но грунтовые воды делали свое дело, медленно и неумолимо, и людям приходилось постоянно бороться за то, чтобы не заливало по щиколотку. За стеной – в соседней подвальной клетушке – раздавался детский плач. Из-за тонкой деревянной перегородки с другой стороны доносилось чье-то ворчание. Обитатели подвала Центральной Городской Больницы жили своей жизнью, встречая очередной ноябрь под землей.

Уже сейчас тут зябко. А зимой будет зверски холодно. Зимой они тесно набивались в подвал одного корпуса, кардиологического. Тот был самый утепленный.

Отапливали углем – у больницы собственная котельная, как раз рядом с этим корпусом, и один из котлов по-прежнему работал. А запас угля они постоянно пополняли. Сначала на тачках летом, зимой на санках. Потом сумели оборудовать старый «ЗИЛ» из больничного гаража газогенераторной установкой. Теперь он мог ездить хоть на дровах, хоть на угле. Благо, того кругом хватало. Его для уцелевших должно хватить на много тысяч лет – даже добытого. Столько они вряд ли проживут.

Зимой бывало тесно. Но никто не променял бы эту тесноту и спертый подвальный воздух на «простор» внешнего мира. Там, снаружи, были опасности пострашней радиации. Уж это они за последние годы усвоили.

Тот, кто выходил на улицу днем, назад не возвращался. Нет, из прогулки по территории еще можно было успеть добежать до спасительной двери. Можно было дойти и до ближайших зданий. Но из дальнего похода днем пока только один вернулся – и то без руки. Потому и вернулся, что кисть его досталась тому, кого предпочитали не называть.

Летом обитаемо было все подземелье. Пространства для четырехсот человек тогда хватало с избытком. Хотя особых удобств не было, и жизнь их была совсем не сахар.

– На какую на хрен шахту? – переспросил тот, кого называли Михалычем.

– На ту самую. Возле поселка. В городе-то нельзя. Там волки и гопники кишат, сам знаешь. На равнине гопников нет, а от волков отбиться можно.

В ответ лежащий на койке отрывисто помотал головой.

– Нет и нет. Ни за какие пряники. Гопников там нет, но зяблики летают косяками.

Наверно, это была психологическая защита – давать монстрам, способным тебя сожрать, смешные названия. «Гопники» звались так потому, что любили жилые массивы и часто сидели на корточках. Чем-то они были похожи на людей… может, раньше ими и были, вот только их ноги гнулись в суставах совсем не так, и из сидячего своего положения они могли делать большие прыжки, застигая врасплох поздно заметившего их человека.

Зяблики были хуже. Весили «птички» по два-три центнера и легко могли, подхватив человека, в полете клювами оторвать ему одну за другой конечности. Чтобы проще в зоб протолкнуть. Или не в полете, а в гнезде… которого никто из живых пока не видел. Шкуру их не каждая пуля могла пробить.

Волки были самые «безобидные». Всего-то собачки чуть больше обычных. Опасны тем, что охотятся стаей. Их вполне можно остановить обычной дробью, не говоря уже о пуле из винтовки.

– Да ты же был наверху, – не унимался Лыков. – Раз двадцать. Группы водил. А дело-то плевое.

– Не. Не пойду. Сегодня день плохой, – пробормотал Михалыч, тряся головой.

– Да вроде не пятница тринадцатое.

– Мне на ваши календарики болт положить. Я нутром чую, что плохой день. Нельзя выходить.

– Ты это Главному сам скажешь?

– Надо будет – скажу, – буркнул Михалыч и отвернулся к стенке.

Все знали, что Михалыч, которого многие называли (но не в глаза!) просто Сиделец, – за словом в карман не полезет. И ни бога, ни черта, ни начальства не боится.

Родился он где-то на севере. Вроде бы служил на флоте. Последние лет двадцать до Катаклизмы провел по тюрьмам и лагерям. И только году в 2012 устроился ГРП – горнорабочим подземным – на шахту «Карачумышская».

Вся его дубленая кожа была покрыта наколками, обозначавшими этапы пути, жизненные принципы, заслуги. Но блатарем он не был, как скупо сам объяснял: «Все срока отмотал мужиком. Но с суками не корешился и масть держал». В то, что он пользовался у сокамерников авторитетом, поверить было можно. За годы жизни в больнице ни разу не дал слабину, хотя ломались и люди внешне более крепкие – спивались, стрелялись, вешались, травились, просто уходили без возврата.

На воле Сиделец жил по принципам, которые отличались от того, что написано в Уголовном Кодексе. Судя по его разговорам, мир для него – тот, довоенный, где еще нельзя было брать вещи из домов – был четко разделен на «своих» и «чужих». Чужие – это государство и «коммерсы». Не те, которые ларьки или шиномонтажки держат и живут на соседней улице. А те, которые олигархи из Москвы и приезжают, «чтоб кровь из народа тянуть». Земляки были для него по умолчанию «своими». Если не «запомоились», не совершили какой-то аморальный, по его мнению, поступок.

У чужих воровать было можно, если очень потребуется. Но не еду – это позорно, и не предметы обихода, а сырье, инструменты или технику, чего у тех «много»: бензин или солярку, цветмет, какие-нибудь пилы-болгарки или домкраты. А у своих – нельзя, западло, даже десять рублей. Крысятничество. Такой вот Робин Гуд кузбасского разлива. Разве что бедным не раздавал. Хотя, может, и раздавал когда-то, только не афишировал. Во всяком случае, на храмы точно пожертвования делал. Верующий был.

Никаких ритуалов и постов не соблюдал, но, когда лет десять назад одна женщина, бывшая до всего этого учительницей, заблажила и впала в истерику: «Бог нас оставил, весь мир погиб…», – подошел, встряхнул ее как куль с мукой. И сказал негромко, вкрадчиво, но так, что возражать никому не захотелось: «Молчи, дура. Бог с нами. Прорвемся». Вот так. Без матов и без блатного арго.

Говорил он обычно довольно грамотно – не как филолог, но и не как малолетний наблатыкавшийся понторез. Почти без «фени», да и мат употреблял умеренно. Умеренно для шахтерского края, где им не ругаются, а разговаривают, начиная с детского садика.

А сказав это, спокойно сел и закурил вонючую беломорину. Где он их только доставал?

Первый раз на Зону (именно с большой буквы) он загремел, как сам говорил, по дурости. «Отправил на больничку начальничка, который качал права по беспределу». Судя по всему, не милиционера, а кого-то вроде бригадира или прораба. Ну а после, как это бывает, новые сроки потянулись веселой чередой, с короткими промежутками «воли».

При этом был Михалыч вовсе не нарывистый, как можно подумать – и сам на рожон не лез, когда был трезвым (да и выпивал – даже здесь, в подвальной жизни – раза два в год, хоть и до потери сознания). Внешность имел безобидную – невысокий, щуплый. Ходил постоянно в залатанной спецовке, а то и вовсе в фуфайке. Этакий деревенский дедушка. Вечно небритый, но не до бороды, с морщинистым пятнистым лицом. Точного его возраста никто не знал, но все сходились на том, что больше пятидесяти.

Когда на него стал наезжать их штатный задира Филиппенко – бывший проходчик, мужик вдвое крупнее – этот сморчок одним ударом по печени сложил здоровяка пополам. Больше его никто не трогал.

Вот таким был Михалыч. Но подход к любому можно найти. Серега не стал ни запугивать, ни задабривать.

– Ну, лады, Михалыч, как хочешь, – сказал он. – Как-нибудь без тебя справимся. Другого найдем в водители. Если что, пойдем я и Руслан. Который на вентиляции работал. А третьим возьмем…

Ответом была новая порция мата, на этот раз имевшая тот смысл, что никто лучше с этой работой не справится, и вообще они салаги желторотые и Жизни Не Знают.

Лыков выслушал с усмешкой, покивал и вышел в коридор.

Низкие потолки подвалов Центральной Горбольницы давили, заставляли нагибаться, чтобы не удариться о трубу. Подвалы были огромны и, поговаривали, планировались как раз на случай ядерной войны. Вот и пригодились. Из каждого корпуса можно было попасть в любой другой, пройдя через длинную систему переходов, площадь которых вместе с комнатами «нулевого этажа» знал только главврач, но тот пять лет назад помер. Теперь руководителем маленькой общины был бывший главный инженер одной из шахт.

Первые этажи худо-бедно использовались. Там были склады всего, что жалко оставлять на открытом воздухе на верную порчу. Все это натаскали из магазинов и домов города впрок. Ни о какой герметичности речи не было. Воздух свободно поступал с улицы через воздуховоды, но внутри он был чище «забортного», потому что по пути фильтровался от самых крупных фракций пыли.

Лестничные пролеты замуровали наглухо. Как и входные двери. Только из двух корпусов был выход наружу.

Они вышли вечером, сразу, как стемнело. Встретились в лечебном корпусе у стойки регистратуры, одетые по-походному. Третьего члена команды оба знали еще по прежним временам. Руслан Баранов был когда-то горным мастером на той же «Карачумышской». Это был невысокий лысый мужик со скверным характером.

Двое напарников были в охотничьем камуфляже и одноразовых респираторах, а Сиделец надел флотскую штормовку и болотные сапоги. Лицо просто замотал шарфом. «Сильнее кашлять уже не буду», – говорил он всегда.

На троих у них был один пистолет и ружье. Ни охотиться, ни воевать они не собирались. Их задачей было побыстрее загрузить уголь – и назад на всех парах.

Покинули больницу через приемный покой, где крыльцо перегорожено баррикадой с колючей проволокой. Тут был высокий пандус, куда раньше въезжали «скорые».

Сейчас снаружи стоял их грузовик. Больница, хоть и называлась Центральной, находилась на окраине шахтерского города, который ныне населяли гротескные подобия людей и животных.

Тут было не так далеко до шоссе, которое шло на север. Как ручейки от реки, кое-где отходили от него гравийные дороги к предприятиям, дававшим когда-то главный товар этого региона, о котором слагались стихи и песни, которому возносилась хвала, как кормильцу. Уголь.

В последние годы его активнее добывали не в городах (под которыми запасы были истощены), а в сельской местности. Пробираться в темноте по убитой дороге, перегороженной разбитым транспортом, да еще на старом грузовике – удовольствие небольшое. Фары включили на самый минимум, чтобы не слишком выдавать свое местоположение.

До места добрались без приключений.

Ехали молча, стараясь особо не глазеть по сторонам. Все слова давно были сказаны, и других, кроме матерных, у них в головах не осталось. А те что толку-то повторять в который раз? Шибздец, он и есть шибздец.

Днем они не проехали бы и километра, не помог бы даже металл кабины. Зоркие глаза заметили бы их с неба. Что-нибудь бросилось бы под колеса, машина бы встала, и они были бы разорваны в мелкие клочья. Теми, кого лучше не называть.

Сухопутные твари гораздо менее опасны, чем летающие, но тоже могли встретиться. К счастью, и они более активны днем.

Вскоре показались знакомые всем троим здания Шахты. Основательно порушенные взрывной волной и частично выгоревшие.

Угольный склад не пострадал ни от вспышки, ни от самовозгорания – дожди, видимо, тушили, а все эти годы были сырее некуда. Особой жары не бывало, солнце почти не выглядывало.

Ветер год за годом засыпал его землей, теперь наверху кучи росла трава и карликовые деревья, такие уродливые, что все трое старались обходить их стороной.

Конечно, хранившийся под открытым небом каменный уголь из-за выветривания и окисления потерял в своих свойствах. Но для них сойдет и такой. Они не сталь собирались плавить.

Подкатили к самой куче, взяли лопаты и начали кидать.

При этом ружье всегда было под рукой. Конечно, работать в темноте тяжело, но свет только привлечет ночных тварей, а вовсе не испугает их. Даже фонарями старались зря не светить.

Работали молча, лишь ухая и кряхтя.

Только раз, когда вступило в больную спину, горный мастер позволил себе сказать, что он думает об этой поездке.

– Задолбало все. Чего таких старых-то послали? – проворчал пятидесятилетний мужик, отправляя в кузов очередную лопату черных комков. – Ведь есть и помоложе.

– Молодые пусть живут, – возразил Сиделец. – А нам уже по фигу.

Сам он явно не младше. И кашель у него такой, что еще десять лет назад думали – не жилец.

Хотя погрузка была еще не закончена, Михалыч залез в кабину и начал прогревать установку, из которой сразу полезли клубы дыма. Видать, что-то ему не понравилось, он высунулся и прислушался.

Действительно. Уголь исправно превращался в газ. Но мотор не запускался, только чихал.

– Кажись, движку капут, – предупредил товарищей Михалыч. – Я погляжу, а вы грузите.

– Ну, ты умник. Мы будем кидать, а ты будешь вид делать, – процедил сквозь зубы Лыков.

Любая работа со стороны кажется выполнимой за меньшее время. Светлая полоса уже появилась на горизонте, когда погрузка была наконец закончена. Но движок так и оставался мертвым. Весь в машинном масле, с непокрытой головой и без рукавиц, Михалыч в очередной раз перевел дух.

– Давай быстрее! – торопил его бывший охранник. – Я тут чьим-то обедом стать не хочу.

– Еще полчаса.

Но и через сорок минут мотор не заработал. Утро уже вступило в свои права.

– Вы, блин, глядите! – зашептал Баранов, указывая куда-то на горизонт. – Летят!

Они увидели в небе три черные точки.

– Атас! – произнес Михалыч и залез в кабину. Через секунду мотор, над которым он колдовал так долго, заработал.

– Садитесь, блин! Прорвемся, пока они квелые. Они еще не видят ни шиша.

– Ты че, под монастырь нас подвести хочешь? – заорал Лыков. Голос его дрожал. – Да они нас с дороги собьют и расклюют, как семечки. Спрячемся где-нибудь тут и пересидим.

– Точно, – согласился горный мастер. – Побежали! Тут устье всего в трехстах метрах. Пересидим в шахте до вечера.

И оба кинулись к низкой бетонной постройке.

Михалыч посмотрел вслед, сплюнул и выпрыгнул из кабины, что-то зло бормоча сквозь зубы. И пошел за ними.

Надшахтное здание конвейерного ствола было небольшим, не крупнее какой-нибудь каптерки. Несведущему и в голову не придет, что темнеющий проход уходит вниз, в огромные лабиринты горных выработок.

Ворота сорвало еще тогда, взрывом.

Не задерживаясь возле выхода, спустились по стволу, у которого был небольшой наклон, метров на пятьдесят. Свет с поверхности сюда уже не проникал. Тут ствол пересекался с одним из горизонтальных штреков (их соединяла сбойка), и была площадка – сход с ленты. Тут и остановились.

– Темнеет сейчас рано, – сказал Серега, усаживаясь на рудничную стойку (их тут был целый штабель), – подождем часов до восьми и поедем.

Баранов кивнул, а Сиделец ничего не ответил, только зашелся в надсадном кашле.

Время тянулось медленно. Чтобы как-то его скоротать, завели разговор. И про то, как страну надо было обустроить, и про то, кто виноват, что до этакого докатились. Михалыч больше слушал, лишь иногда вставлял слово, всегда веское. Например, про Борьку-алкаша, который всю Россию пропил.

– А помните, как вы меня сцапали, мужики? – сменил тему Михалыч.

На несколько секунд установилась полная тишина.

– Блин, сколько лет прошло, а ты все дуешься, – хмыкнул горный мастер.

– Полтора червонца, как с куста, – кивнул Сиделец. – Но помню все, как вчера.

– Да не обижайся ты, Михалыч, – произнес бывший охранник. Ни разу за время, что они жили в больнице, Сиделец не поднимал эту тему.

– А я ведь новую жизнь хотел начать, – продолжал Сиделец. – ГРПушником^1 устроился. Четвертый разряд собирался получать. И тут вы меня ловите на площадке. И сразу не выговор, а деньгами наказали.

– Ты это… не серчай, дружище, – вкрадчиво заговорил Баранов, – но «Правила внутреннего распорядка» не я выдумал. Ты ж вышел на поверхность через пять минут после конца рабочего дня.

– Ну, – кивнул Михалыч. – «После», а не «до».

– А ты что, телепортацией владеешь? – поднял вверх указательный палец горный мастер. – От места, где ваш участок монтажные работы вел, до выхода надо еще пятнадцать минут добираться. Даже на электровозе. Свое рабочее место ты оставил минимум на десять минут раньше. А это называется «ранний выход».

– Ну, вы и редиски, – без особой злобы, скорее с сожалением изрек Михалыч. – Это сейчас я добрый. А тогда был не очень. Не пойди весь мир в расход в тот день… знаете, что было бы?

– Что? – хором спросили бывший горный мастер и бывший охранник.

– Я бы раздавил пол-литра, выцепил бы одного из вас и дал в бубен как следует. И загремел бы опять на кичу.

– Ну ты, блин, вообще, – произнес Лыков с неприязнью. – Отмороженный. Миллиарды людей погибли, а он помнит, как его на четыре тысячи оштрафовали.

– Да я же по-доброму, – усмехнулся Сиделец щербатой улыбкой. – Чисто так вспомнить. Вот жисть как повернулась.

Он сделал большой глоток из фляжки с очень крепким чаем без сахара.

Следующий час разговор не клеился. Сидели молча, жевали «тормозки», пили из фляг, и каждый вспоминал что-то свое.

– Вы как хотите, а я… отойду, – горный мастер поднялся на ноги и пошел по сбойке. Вскоре свет от его фонаря исчез, хотя отошел он недалеко. Видимо, там был поворот.

– А ты как думаешь, Михалыч, откуда твари взялись? – неожиданно спросил Лыков, когда они остались одни.

Тот лишь пожал плечами и сплюнул.

– А у меня есть идея. Тут было животноводческое хозяйство. Крупное. Когда на работу ехал на автобусе, ты запах не чуял? Свиньи там были, куры, даже индюки. Потом случилось «это». Люди погибли. Или сначала разбежались, а потом померли. Животные остались взаперти в загородках. А потом «это» попало им в воду и в корма.

– И они все выломились на волю и стали тварями? – вид у Сидельца был невозмутимый.

– Не все, конечно, – ответил охранник. – Ты про крысиного волка слышал? Это когда десять крыс в бочку сажали без жратвы и через несколько дней оставалась…

– Одна, – перебил его Михалыч. – Можешь не продолжать. Ты «зону» не топтал. В пресс-хату тебя не сажали. А «зона»… она школа жизни. Там вещи, которые в умных книжках написаны… на своей шкуре узнаешь. Кто человек, а кто фуфло.

Вдруг до них долетел крик боли и ужаса. Не сговариваясь, они схватили – охранник ружье, а Михалыч – недавно подобранный здесь же топор – и бросились по сбойке туда, откуда были слышны вопли, становящиеся все слабее и слабее.

Они опоздали. Метрах в двадцати от площадки в нише рядом с валяющимся на почве фонариком бывший горный мастер лежал в луже собственной крови.

– Наглушняк завалили, – просипел Михалыч.

Три существа размером с собаку, похожие на маленьких динозавров, деловито терзали труп, не обращая внимания на людей. Были они двуногие, с длинными голыми шеями и голенастыми ногами (каждая лапа имела три пальца, оканчивающиеся острыми когтями). Глаза их в темноте слегка фосфоресцировали. По-змеиному гибкие тела покрыты слипшимися перьями, а на головах имелся острый гребень и еще более острый клюв.

Горло у мертвеца было разорвано. Твари уже добрались до внутренностей, вырывали и глотали горячие куски. Громко хлопали короткие крылья. Они шипели, отталкивая друг друга.

С перекошенным лицом охранник схватился за ружье.

– Не надо, – остановил его шепот Михалыча. – Тут метан. Может рвануть. Ему уже не поможешь. Я их сам уделаю.

Он подошел вплотную и резким ударом топора сшиб голову одному зверю – самому мелкому. Или не зверю, а птице. Ударил фонтан крови, но Михалыч, не обратив на нее внимания, раскроил голову второму ударом сверху, почти разрубив череп пополам.

Третий, оставшись один, не попытался отступить, а пошел дуром на человека. И получил встречный удар, который сокрушил птице ребра и отбросил ее прочь. Дергающееся в конвульсиях, но еще живое создание добил Лыков прикладом.

– Вот такие пироги.

Михалыч очистил топор от крови и мозгов куском тряпки, глотнул из фляги и только после этого снизошел до объяснения:

– Это цыпы. Я их раньше встречал, когда ходил поверху. Они тупые и поодиночке не опасные. И я еще не видал, чтоб они под землей тихарились. Но этот сам виноват. Раззява.

Картина была яснее ясного – существа сидели в нише и набросились на человека разом, когда он неудачно их потревожил. Разорвали ему горло раньше, чем он успел сказать что-то осмысленное, кроме заполошного «а-а-а!».

Вернувшись на площадку, они присели на корточки и перевели дух. У мертвеца забрали только пистолет и крестик. Так уж повелось, что погибших «на деле» не возвращали в Убежище, а оставляли где есть.

Темнота сразу стала казаться опасной, хотя кругом стояла ватная тишина. Они сидели спина к спине, готовые встретить опасность с любой стороны. И вдруг Серега вскочил как ошпаренный и бросил полный подозрения взгляд на Михалыча.

– Ты же на него зуб имел. Как и на меня! Руки держи, чтоб я их видел! – он навел на Сидельца ружье. – Знал, что они здесь водятся, спецом нас сюда заманил, морда уголовная. Из-за старой обиды, да?

– Олень, – пробурчал Михалыч. – Хотел бы вас зажмурить, давно бы уже… не пером, так топором. А стрелять тут нельзя, я же сказал. Газ столько лет никто не откачивает. Стрельнешь – обоим хана.

– Это не факт, – не очень уверенно произнес Лыков. Но палец со спускового крючка убрал. – Может, и не…

Он не договорил – в ту же секунду Михалыч вырвал у него ружье и отбросил в сторону на деревянные мостки. Пистолет Макарова, который остался от горного мастера, забрал и сунул себе за ремень.

– Слушай меня, если хочешь жить. Бери вот это кайло и садись сюда, на ящик. Если не будешь ворон ловить, до заката продержимся. А там к машине рванем – и дома.

– Лезут! – вдруг заорал Серега.

И не соврал. Из темноты по конвейерному стволу на них поднималась целая вереница глаз, за которой угадывались силуэты десятков существ. Сплошная темная масса. Послышался скрип и клекот, и потянуло густым аммиачным запахом, какой бывает в птичнике.

Внезапно охранник вскочил, опрокинув ящик, и побежал вверх по ленте.

– Э! А ну стой, чепушило, – крикнул ему вслед Сиделец.

На секунду Серега остановился. Оглянулся на товарища. В его глазах был страх, и видно было, что до паники ему один шаг.

– Михалыч, родной! – голос его звучал так, будто он сейчас заплачет. – Я не хочу здесь подыхать. У тебя даже бабы нет, а у меня жена и дочка. Задержи маленько их, а я подгоню машину и за тобой вернусь. Честное слово!

– Ну ты и полупокер, – сплюнул Сиделец и перевел взгляд на приближающихся тварей. – Беги. Зяблики еще не уснули.

Но тот уже был далеко. Свет фонарика прыгал где-то вверху.

Матюгнувшись, Михалыч побрел за ним следом, хотя и не с такой прытью. Он следил, чтоб никто не подобрался к нему снизу, иногда для острастки замахиваясь топором.

Твари наступали медленно, но неумолимо, будто какая-то сила гнала их вверх из глубины.

А вот и устье, и выход на поверхность, где был уже вечер, сумерки, но еще далеко не ночь.

Осторожно подойдя к проему, Михалыч выглянул наружу. И увидел, что Серега бежит во весь опор, петляя, как заяц, спотыкаясь на неровностях почвы.

До грузовика ему не хватило каких-нибудь двадцати метров.

Тень упала с неба и накрыла его. Раздался истошный крик и тут же захлебнулся. С утробным клекотом огромная летающая тварь, похожая на птеродактиля, снялась с места и полетела. В когтях был зажат располосованный и обезображенный труп.

Видимо, она сидела на крыше здания, сложив крылья, и терпеливо ждала. А может, просто дремала.

Теперь она быстро набирала высоту. Сверху упало что-то круглое и шмякнулось об землю.

Сиделец поморщился. Оторванная голова смотрела в его сторону.

Тварь исчезла, но еще две черные точки кружили в небе. До темноты оставалась пара часов. А зяблики опасны не только в небе. Хоть и медленно, они могли передвигаться по земле, как обыкновенные воробьи. Могли и в устье забраться.

Михалыч погрозил им только ему понятным жестом. И пошел обратно.

Тут его ждали. «Цыпы» толпились на ленте, клекоча и щелкая клювами. – Цыпа-цыпа-цыпа, – поманил он пальцем.

Одна из них вырвалась вперед и бросилась во весь опор на наглого двуногого.

Здесь, у выхода, можно стрелять. Вряд ли тут есть метан.

Пуля попала пернатой твари в лоб, мозги вылетели из тонкого черепа с противоположной стороны. Сиделец пинком отправил труп вниз, в гущу сородичей. Те отреагировали ожидаемо. Забыв обо всем, бросились на запах свежей крови и принялись жрать.

Он собирался пристрелить еще нескольких, но «Макаров» издал только сухой щелчок. Видимо, Серега успел его разрядить, оставив один патрон в стволе.

Тогда Сиделец, отбросив бесполезный «ствол», пошел на существ и резким ударом, как дровосек, обезглавил ближайшего. Тело продолжало стоять, пришлось толкнуть его ногой. Оно еще дрыгалось и пыталось подняться, пока Михалыч не добил его ударом сапога.

Он успел убить еще парочку, прежде чем уцелевшие заметили опасность и начали поворачивать головы в его сторону.

Пятого ударил не так удачно – тот бросился на него. Топор вошел в мясо и кости твари, но застрял между ребрами, потому что та начала бить крыльями и, уже падая, вырвала оружие из рук.

В суматохе кто-то схватил его за бок.

Сиделец подобрал обрезок трубы и ватную спецовку – истлевшую и покрытую плесенью. Набросил на чью-то морду. Ослепленная тварь закрутилась на месте, и он забил ее трубой, как выбивают пыльный ковер. А потом чуть отошел в сторону.

Когда подоспели остальные, они накинулись на обильную кровавую добычу. И это дало человеку время, чтоб подтянуться на руках под самую кровлю забоя. Кабель, за который можно было уцепиться, он заметил, пока дрался.

Михалыч допил остатки из второй фляги. Там был не «чифир», а жидкость с резким запахом спиртовой травяной настойки. Прежде чем сделать последний глоток, он смочил в ней кусок портянки и прижег рану, которая сильно кровила.

Там он и уселся. Вскоре от мертвых тварей внизу остались одни кости. А потом их «товарки» ушли туда, откуда явились. Видимо, густые запахи звериной крови и внутренностей перебивали человеческий.

Время тянулось медленно. Несколько раз он слышал тихие шажки и цокот.

А еще приходил кто-то крупный. На четырех ногах. Михалыч услышал топот со стороны нижних выработок и сиплое фырканье из темноты. Житель пещеры – или ее частый гость – который разогнал пернатую мелочь, долго стоял как вкопанный. Вслушивался или принюхивался. Похоже, он был близорук.

Их взгляды встретились. Светящийся звериный и тусклый человеческий. Игра в гляделки продолжалась почти десять минут. Но человек не дрогнул. Не только не упал со своего «насеста», но и не сделал ни одного суетливого движения.

И монстр ушел.

Когда его гулкие шаги затихли где-то внизу, Михалыч покинул свое укрытие и спрыгнул на ленту. Часов у него не было, но он знал, что солнце закатилось. И огромные зяблики уже летели к городу, к своим бетонным насестам и гнездам, свитым из старых матрасов и строительного утеплителя.

Действительно. Прямоугольник выхода был черным и не выделялся на фоне стены. Наступила ночь.

– В лесу родилась елочка, а кто ее родил, – пробормотал Сиделец старую частушку. – Два пьяных-пьяных ежика и Гена крокодил.

Снаружи никого не было. Только голые разлапистые деревья выступали из темноты.

– У, сявки позорные, – крикнул он в глубину ствола, и звук его голоса вернулся эхом. – Сидите там под шконкой и не отсвечивайте.

И вдруг он рассмеялся сиплым прокуренным смехом того, кто в жизни тяжело работал на морозе, болел туберкулезом, бывал избит и много еще чего пережил.

– Я знаю, почему вы там сидите, пацаны. Вы просто боитесь тех, кто живет наверху.

* * *

Главный наказал дозорным следить за северной дорогой с наблюдательного пункта на пятом этаже. Два человека в потрепанных армейских плащ-палатках, сменяясь по очереди, дежурили в бывшей ординаторской, откуда хорошо просматривалась вся окраина города. Иногда то один, то другой подносил к глазам бинокль с тепловизором, обмотанный изолентой. Но шоссе внизу оставалось пустынным.

По правде сказать, троих, которых послали за углем, уже живыми не ждали. Привыкли, что если кто-то не возвращался из дальнего похода до рассвета – значит, от него остались одни кости. Конечно, была надежда, что где-нибудь пересидят. Но слабая.

Дозорным не хотелось лишний раз отходить от теплого костра. Тем более, за окном, в ночи, бродили существа хоть и не такие опасные, как зяблики, но тоже далеко не подарки. Их силуэты в объективе тепловизора отсвечивали слабо – совсем не так, как человеческие. Видимо, температура тела была у них ниже. Могли ли они забраться по стене? Все пожарные лестницы были обрезаны, все проходы завалены, но все же…

Время было за полночь, когда дозорные услышали далекий звук мотора.

Машина шла тяжело, нагруженная под завязку. Заехав в луч прожектора, старый «ЗИЛ», изрыгающий вонючий дым, остановился возле баррикады. К нему уже бежали люди.

В кабине сидел всего один человек, а в кузове не было никого. Только уголь. Крупные блестящие комки размером с кулак.

Выживший (лица его вначале не разглядели) держался за «баранку» руками, липкими от крови. Сидение было в красных пятнах. Сил ему еще хватило, чтобы распахнуть дверцу, потом он мешком свалился прямо на дорогу.

– Принимайте уголек, – услышали дозорные слабый хрип. – Век воли не видать.

Ольга Швецова

Рождение героя

* * *

Единственный выживший… Звучит гордо, не правда ли? Да, это про меня.

Длинный путь скоро подойдет к концу, я уже вижу на горизонте ломаную линию городских кварталов, именно так и представлял ее вначале, ее – землю обетованную. Точнее, подземлю или подземку. Слабо верится, что под этим слоем грязи, пепла и черт знает чего еще могут существовать мраморные дворцы с длинными колоннадами, прямые и чистые от радиации дороги-туннели связывают их друг с другом, а людей так много, что среди них можно затеряться! Но если бы я не верил в это – не пошел бы. И если бы не верил … Не случилось бы так, что я остался один.

Юрка поверить не мог, что его берут с собой наверх! Нет, сталкером он от этого официально не становился, просто в поисках гнезда синяков, заполонивших окрестности станции, лишняя пара глаз не помешает. А настоящих сталкеров уже просто не хватало, чтобы обыскать каждый уголок спального района. Синяки рождались маленькими, так что их рассадник мог уместиться в любой квартире окруживших вестибюль жилых домов.

– Ты, Юрок, главное, на слизь внимание обращай. И вообще на все необычное.

А что на поверхности было обычным? И в обычных-то условиях его еще целый год не пустили бы за ворота. Химзу Юрик Зверев уже надевал, из автомата целился, отрабатывая упор приклада в плечо и перезарядку, и даже из ПМ пострелять дали. Два раза. Но начальник охраны, седовласый и крепкий Артамонов, все равно смотрел скептически. Решил, что парня или агорафобия по первому разу свалит, сковав страхом ноги, или, наоборот, опьяневший от простора и открытого воздуха Юрок тут же влезет в какую-нибудь неприятность. И были у Владимира Львовича основания так считать.

Град. Нет, не просто слово, не обозначение мутанта какого-то, не атмосферные осадки, которые могли бы голову проломить… И даже не реактивная установка залпового огня, хоть и похоже казалось иногда по произведенным разрушениям. Градов Андрей являлся для местных парней не просто кумиром – идолом! Идол его и забери! И Юрка так же, как и остальные подростки и юнцы, ловил каждое слово, каждый жест этого опытного сталкера. Сам Артамонов не знал: не то молиться на него, не то все же под зад коленом дать, пусть и потеряет станция треть хабара. Приказов Град не слушал, и почему-то всегда оказывался в выигрыше. Неуязвимый будто. Говорили, что есть у него мощи нетленные, которые он на дальней станции от святого отца в подарок получил. Или наоборот – сатанисты дали своему служителю такой тайный знак, что не трогает его ни один мутант. Вот в это не верил Артамонов, знал, сколько рубцов на теле Града, в бане в общей мылись. Да и девки по этому поводу не молчали… Владимир Львович поверил бы скорее в оберег заговоренный, какая-то фитюлька висела на шее Андрея на серебряной цепочке, никогда ее не снимал. Так, может, просто подарок чей-то. Или из первого хабара вещица – сталкеры такое любят, говорят, удачу приносит.

– В общем, Юр, держись ко мне ближе, а от Града подальше. Подальше, я сказал! Везение – не триппер, при близком контакте не подцепишь.

* * *

Запасы убежища когда-то казались бесконечными, но это на самом деле было неправдой. Меньше пяти лет – не вечность, но этого хватило, чтобы я дожил до своих пятнадцати… И чтобы крысы сожрали то, что не успело испортиться. Топливо, пригодное для дизелей, мы так и не нашли. Мы… Я в поисках не участвовал, но уже прекрасно осознавал, что вокруг творится: бункер постепенно подыхал, света не давали, а отопление включали только ночью, чтобы народ насмерть не померз. Днем и так все шевелились, чего включать-то?

И меня отдали в отряд разведчиков, тех, кто должен был дойти до города, чтобы попытаться как-то помочь оставшимся. Им сказали, что у мальчика тоже должен быть шанс. И я его получил.

Мама попрощалась со мной, а потом оттолкнула и только вслед бросила: «Не вздумай сюда возвращаться!» Я сначала не допер, но позже все понял. Остаться означало погибнуть наверняка. В пути я мог рассчитывать на удачу, и она не отвернулась от меня.

Оружие мне дали в руки еще в четырнадцать, ведь мужиков сильно не хватало. Раньше не давали, потому что его отдачей просто опрокинуло бы такую дохлятину, еще неизвестно, кто с кем лучше справился бы, я с АКСУ или он со мной. Про зверей и не говорю. Через пять лет они стали уже почище, фонил только каждый третий олень или кабан, но их нужно было еще отыскать. Хищные твари отрастили страшенные зубы, когти и неумеренный аппетит – тоже. Правда, убивать дистанционно умели только менталы да человек, так и крутились мы в Тверской губернии, как могли. То нам олень достанется, то им – еще и пара охотников вместе с оленем. В общем, не хватало поэтому мужиков… А заводское убежище ветшало, нижний этаж заливало водой, да и на верхнем тоже кое-где без резиновых сапог было не пройти. «Не вздумай возвращаться!» Я и не думал, не дурак, поди.

Удивили многоэтажки! Как ни описывали сталкеры эти дома, но Юрка упорно представлял себе то несколько станций будто друг на друга поставленных, как помещения под платформой, то палатки, тянущиеся ввысь, и обязательно с приставными лестницами. Про лестницы-то он забыл спросить. А они внутри домов оказались. И высота этажей этих самых оказалась побольше, чем он думал. Пока дома разглядывал – и страх открытого неба схлынул. Даже неудобно стало под взглядами более опытных. Сталкеры столпились вокруг новичка и ждали, не упадет ли в обморок, не закричит ли от страха. А все быстро закончилось. Град похвалил! Сам Град.

– Ну, раз никто не обосрался, тогда пойдем, время – рентгены. – Владимир Львович неторопливо двинулся вдоль улицы по тротуару, бойцы – за ним, настороженно водя из стороны в сторону стволами автоматов. Юрка высмотрел среди них Андрея, но сейчас тот ничем не отличался от остальных. И химза такая же потертая, и движения плавные, текучие, и оружие не круче, чем у всей группы.

Сталкеры держались вместе, Артамонов только указывал, какой дом обыскивать, отправляя боевые тройки по подъездам. Из окна с визгом выскочил потревоженный синяк, снятый на лету командирской очередью.

– Вот смотри, Юр… Ты же про них только слышал.

Юрка о синяках знал уже все! Полгода назад крупные ящерицы, небывалые в этих местах, начали попадаться сталкерам. Точнее, это сталкеры начали попадаться им, потому что первая встреча с этими существами закончилась плохо. Напарник погибшего лишь на минуту потерял из виду его, завернувшего за угол улицу осмотреть. И нашел уже облепленное ящерами обглоданное почти до костей неживое тело. От его вопля твари брызнули во все стороны, сверкая синей чешуей. Зимой эти рептилии, видно, где-то спали, а к лету их расплодилось вовсе невиданное количество. Теперь Юра рассматривал василькового цвета пластинки, трогал пальцем – твари были не ядовиты, – длинный хвост еще продолжал подергиваться. Надо же – голову вдребезги разнесли, а хвост как живой. Этим и были опасны синяки, удивительно живучие, злые и всегда голодные. Это сталкеры сказали, что цвет у чешуи васильковый. Некоторые, правда, утверждали, что синий он, как чернила в станционной канцелярии. Теперь Юрка видел, каковы твари на самом деле. Ростом почти с него самого, ходят на двух ногах, да не ходят – скачут до третьего этажа!

– Ты про слизь помни. Они то ли яйца откладывают, ящеры чертовы, то ли икру мечут. Ну, Юр, пора, ваша тройка следующая. В тот подъезд, где у входа пакет красный валяется, быстро проверить – и назад.

* * *

Экспедиция выдвинулась в направлении Москвы. Ну, по пути в другие населенные пункты тоже заглядывали, но все-таки верили в наш старый метрополитен. Наш. Я ведь тоже его видел целых два раза. Интересно, по каким билетикам туда теперь пускают? Старшие говорят, Москва – резиновый город, все поместились бы. Да и нам же туда не надолго… Только мастера бы найти по дизелям да химика, чтобы научил, как топливо до кондиции доводить, какими присадками.

Скоро нам понадобилась химзащита, Михалыч померил фон и сказал, что теперь все должны носить противогазы. И раздал морды резиновые с хоботами. Сам ГП-7 нацепил, у него-то ничего до колен не болталось. Но и следил за своей командой в оба стеклянных глаза. Особенно за мной – пацан ведь еще вроде как.

Я умею двигаться без шума, стрелять из автомата, а если надо – быстро убегать. Я умею выживать и оставаться живым. Уже умею! В первый раз увидев того зубастика в чешуйчатом панцире, я драпанул до лагеря с такой скоростью, что тварь едва догнала. Все-таки догнала. У самой нашей стоянки, угодив под огонь пяти «калашей», но пули ее свалили далеко не сразу. Мне с дерева было хорошо видно. Выкопанная позже на этом месте яма вместила и мутанта и три тела его жертв. Соленый, Пашка и Иванов. Не помню я его имени, его так все по фамилии и называли. Полез он вслед за мной на дерево, только мутант, оказалось, лазит еще лучше. До меня не добрался, я легкий, на самую верхушку сумел затыриться, а Иванову она прямо там ляжки жрать начала. Сидит на ветке, шею вытянула и жрет. Голодная, наверное. Тут ее остальные из автоматов наземь и сшибли, и Иванова заодно. Я все боялся, что в меня попадут, но обошлось. А потом еще и врезали, что мута в лагерь привел. А что было делать? Сами послали за дровами в лес, мне что, глубже в чащу бежать надо было?

Осталось нас пятеро всего. Михалыч сказал, что дойдем и впятером. И нафигачил на меня такой мешок с провизией! Что я еле ноги переставлял. Пятеро – это много. Я же столько не унесу, сдохну по пути.

Взбежавший без передыху на девятый этаж Юрка теперь отдувался и еле шел вниз по ступенькам на дрожащих от усталости ногах. Сил едва хватало на то, чтобы оглядываться, не пропустить слизистый след или блеснувшую синюю чешуйку. Полагался на остальных, успокаивая себя: он же в первый раз… В первый раз по лестнице. Не знал, что это так тяжело! Град точными движениями водил из угла в угол стволом, фонарь был прикреплен прямо к автомату. Юрию такого не досталось, но выручал налобный светильник. Только вот напарники ругались, когда не в лад вертевший головой стажер слепил глаза ярким лучом. К пятому этажу и он понял, что заскакивать в квартиру надо спиной вперед, отходя в угол, проверять за дверями и мебелью, спинки кроватей и коробки шкафов тоже могли скрывать какого-нибудь мутанта. Но пока парень видел только пыль и пепел, серые, окрасившие весь мир в один цвет, везде в комнатах обугленные тряпки и много-много трупов. Нечего здесь было искать добытчику. Совсем близко рвануло и повыжгло все. Только васильковые – теперь он знал, как это – ящеры, прозванные синяками, и могли немного оживить тусклую картинку.

– Чисто, – отрапортовал проверивший очередную незапертую квартиру Град.

– А если дверь не просто так не открывается? – попадались и такие, которые не вышибло взрывной волной вместе с коробкой, вполне целые.

– Тогда ищи синяка, у которого ключики в лапках звенят. Он, уходя, и закрыл за собой, – отшутился Андрей, ныряя в очередной темный проем.

Юрий подергал дверь. Нет, конечно, не мутанты заперли ее, теперь, стерев пыль и копоть, он заметил, что стена треснула по периметру рамы, просто кто-то основательно укрепил вход в свое жилище.

– Командир зовет, всем назад.

Артамонову было нелегко решиться разделить отряд, но если они будут ходить все вместе, то и не стоило затевать поиски с таким количеством людей. И, распределив бойцов по секторам, раздав напутствия быть осторожными и внимательными, – да пусть лучше живой синяк, чем мертвый сталкер! – он посмотрел и на Юрку.

– Пойдешь со мной.

– Владимир Львович, а можно мне с ним?..

С кем – даже переспрашивать не пришлось. Ругая в мыслях на чем свет стоит и Градова, и стажера, и то, что в сталкеры тот пошел, видно, вслед за своим примером для подражания, командир раздумывал. Андрея он знал еще с тех пор, как тот не старше Юрика был. Сам готовил, да немногому там уже научить-то пришлось, парень попался очень способный, только вот совсем без страха… Не удивлялся ничему, будто в жизни повидал не меньше старика. И не спросишь – улыбается и смотрит будто сквозь… Не такой Юрка, совсем не такой, куда же тогда лезет?

– Андрей, головой ответишь. Есть голова-то? Или весь смысл жизни в автоматный рожок помещается?

– Есть, Владимир Львович.

Тройка сталкеров, отделившись от группы, отправилась по улице. Юрка не оглядывался. Смотрел в спину Града, а тот вдруг сам обернулся.

– Знаешь, парень, а мысль ты подал хорошую. Мы ведь запертые двери не проверяем… А ящеру в окно влезть, как тебе в носу поковырять.

– Они же запертые! Сам говорил, что ключей нет.

Андрей вытащил что-то из разгрузки и показал на раскрытой ладони несколько металлических палочек.

– Ладно, мужики, раскрываю свой секрет: отмычки у меня есть. Поэтому могу войти в любую квартиру, а не только в ту, из которой уже все вынесли.

– Да ети ж ты! – удивился Котов. – Как все просто оказалось…

– А ты не усложняй, жизнь вообще намного проще, чем кажется.

* * *

Патронов у нас хватало. Только их и хватало, много в городе боеприпасов нашлось. Михалыч и ментуру почистил, и схрон бандитский нашел. Как нашел? Так он же из местных авторитетов был, на черной «бэхе» ездил, с детства помню. К матери потом клинья подбивал, не красоты ради, а просто баб тоже было мало. Уж не знаю, чем там у них закончилось, но взял он меня в эту экспедицию почему-то. Сволочь. А другана моего не взял, хоть за него тоже мать просила. Так у нее же задница поменьше, подержаться не за что. А с Валькой было бы веселее до Москвы топать. И мешок на двоих разделили бы – надорвусь ведь скоро нафиг.

Взрослые решили, что они от мутов оборону держат, а пацана можно в середку поставить да покрикивать, чтобы ноги пошустрее переставлял. Нет у меня теперь автомата, а все равно стрелять не смог бы – пот глаза заливает, руки и ноги трясутся. Жду, когда привал устроят, скоро уже. Я им в котелок в прошлый раз дерьма беличьего кинул. Сам не ел. Теперь от голода кишки сводит, а у них… Что-то долго их не пробирает, я-то думал, остановки почаще будут.

Без командира стало проще, Градов сам выбирал подъезд, который надо проверить, руководствуясь какой-то своей интуицией. И даже Котов ему доверял, не говоря уж о стажере Юрике. Сталкеры вздыхали, отпирая двери квартир, что сожжено все и взять нечего. Но ведь не вся Москва в черные скелеты домов превратилась, стоило пройти пару километров – вот оттуда Град и возвращался всегда с завидным наваром.

Юрка сунулся было выходить из квартиры, осмелел, решил, что научился осмотрительности – и отскочил назад, когда синяя молния промелькнула прямо перед глазами. Когти частой дробью застучали по ступенькам, уходящим вниз. Град, отодвинув стажера, выглянул на лестницу.

– Чисто?

– Да, – ответил он Котову. – Удрал, падла.

Сверху раздалось шипение. Подобравшаяся тварь распрямила задние ноги в прыжке, обрушиваясь с верхнего пролета прямо на Андрея, тот будто не спеша повел стволом автомата, и мутанта отшвырнуло очередью на противоположную стену.

– Теперь чисто.

Град повернулся к побелевшему от испуга Юрке.

– Никогда не оставляй никого за спиной. Никого. И представь, что они не настоящие. Плюшевые, например.

– И не страшно?

– Ни хрена.

– Ему страшно будет, когда боеприпас закончится, – тихо добавил Котов. – Но в этот раз нам этого бояться нечего.

И он указал на небольшой рюкзак на спине Андрея. Самому Юрику командир тоже положил в мешок пару самодельных гранат, строго наказав пальцем к ним не прикасаться! И Града предупредил, что парню взрывчатку доверил, так что беречь его следовало вдвойне.

– Нет тут ничего… – и сталкер умолк. Потому что этажом выше пол слегка поблескивал от слизи. – Кажется, нашли.

* * *

Оружие они себе похватали, так с ним спать и легли. А меня оставили в первом дозоре. Дозирать за костром, чтобы горел поярче и мутов привлекал. Или отпугивал. Испугаются они, как же! Их очередями из «калаша» не напугаешь, и тут огонек посреди леса горит, вокруг него сталкеры полегли и не шевелятся. Воняют на весь лес. Комбезы в дерьме, а снимать страшно, фонит тут вовсю. Город близко, значит. Недолго идти осталось. Я часа два думал… Вот придем мы ко вратам метрополитена, постучим, и откроют нам. Мужики говорят, сталкеры друг другу помогать должны. Может, и так. Только они дом все вспоминают, дизель поломанный да баб своих. А мне что делать? «Не возвращайся!» Я и не собирался… У костра даже теплее, чем под тремя одеялами в убежище, ночью. Мамкина цепочка со знаком какого-то зодиака тоже не греет – еще бы, такого пенделя получить напоследок! И метрополитен вспоминал, каким его в детстве видел: длинный-длинный тоннель, и станции мраморные с колоннами. Там, наверное, в поездах живут. Много поездов-то застряло. Скамейки железные, сохранились небось. Я представил, как утром просыпаюсь на такой скамейке, в окошко выглядываю, а там народ по станции ходит. Интересно, много народу выжило? Или как у нас, от любой болезни загибаются? Не, должны быть там врачи, ну хоть по одному на станцию. А мама говорит, я здоровый, мне-то что?

Засыпать уже начал, потому что храп Михалыча казался мне ходом поезда в тоннеле. Не ходят там теперь, наверное, поезда, тока не хватит. А со всех сторон только храп и доносится. Никто из леса на костер не идет. И я ушел. Чтобы не спать. Но без автомата далеко-то не уйдешь, страшно в темноте. Я вынул пару рожков из мешка, патроны выковырял и в костер бросил. Зря «ствол» отобрали, я и без него обойдусь.

Что началось! Я из-за дерева выглянуть боялся, а когда выстрелы утихли, только Данила на ногах был. Не зацепило, уцелел. Остальные мешками на земле лежат, как и спали, и Михалыч стонет, но видно – не жилец уже.

– Данила, бежим! – я заорал изо всех сил, пока сталкер опомниться не успел. – Там они, за кустами! Бежим, пока не добили!

– Гений ты, Юрка, не иначе, – шепотом едва слышно произнес Град, аккуратно орудуя отмычками в замочной скважине. – Они от нас заперлись, а у самих – парадный вход с улицы имеется. Людям не добраться. Готовность номер один!

Он распахнул дверь, Юрку просто ослепило синим отблеском, оглушительное шипение ящеров перебили автоматные очереди. Котов нырнул в глубь квартиры, в самую гущу, разбивая приготовленные бутылки с зажигательной смесью, Град рванул вслед за ним, Юрик еще стоял на пороге, за один миг и успел только увидеть приклеенные к потолку и стенам бесчисленные ряды каких-то слизистых шариков, гниющие останки людей и животных на полу, которые, похоже, служили кормом детенышам синяков. И чешуйчатая лавина множества тварей внутри накрыла Котова, сдавленный крик внезапно оборвался, паренек подался вперед, готовый или спасти, или отомстить… Но Град изо всех сил пнул приоткрытую дверь, она ударила Юрку, отшвырнув к перилам, и надежно отгородила от побоища внутри. А выстрелы звучали за стеной, смешиваясь с визгом и рычанием. Со злостью стукнув кулаком по железу, парень метнулся вниз за вылетевшим из рук автоматом, и вдруг услышал, как наверху все затихло, только во дворе раздался глухой удар о землю.

* * *

Долго мы бежали от воображаемых врагов… А свой мешок я успел прихватить. Только жратвы больше не было. Одна вода осталась. И автомат в чужих вещах лежал. Но наткнулись мы на указатель – до Москвы всего тридцать километров. Данила-то вчера решил, что я до ветру отошел, а тут на нас и напал кто-то. Жалел, что Михалыча бросил… А чего жалеть, мы бы все равно его не дотащили, помер бы по дороге. И сами бы не дошли.

Данила все думал, как же домой идти без Михалыча и остальных. Может, кто соблазнится к нам под Тверь топать? А что? Земли чистые почти, никакой химзы не надо, только за дождями следи. И хозяйство неплохое, опять же, если уметь порядок навести. На последнюю ночевку остановились уже около МКАДа, в парковку подземную забрались, там показалось безопаснее. Если кто подкрадываться будет – сразу видно.

Я не спал. Машина поломанная, в которой я устроился, навевала опять мечты о скамеечке вагонной и окошке на станцию. Здесь в окошки надо в оба глядеть, чтобы гости не сунулись и не отгрызли чего. А там, под землей, хорошо. Крыша, стены, и посты, наверное, расставлены. А подежурить я бы не отказался, дело привычное. Только не оглядываться каждую секунду, как тут, да ночами не застывать в холодной комнате! Дверки я закрыл, только ржавые они, совсем в труху.

Данила тоже не спал. Дом вспоминал. И не переубедишь – взрослый мужик. Не понимает он, где лучше-то. Но тоже притих к утру, только похрапывал тихонько. А я вылез наружу.

Автомата теперь у меня не было, патронов тоже. Походил по парковке, постучал по полусгнившим тачкам, нашел, где бензин еще не выдохся. И слил в бутылку. Данила не сразу проснулся, как по комбезу зашуршало, глаза открыл вроде. Темно же, не видно. А когда зажигалка чиркнула, только ее оранжевое пламя в стеклах и отразилось.

Господи! Что же в человеческом теле может так долго гореть?! Огненный силуэт метался среди колонн, я не знал, что зажимать, то ли уши, то ли фильтр, потому что запах этот проникал везде, жуткий крик бил по ушам, а если закрыть их ладонями, то начинал чувствовать эту вонь бензиновую – надо же, как в дизель, так не годится, а тут горит вовсю – и запах даже не жареного, а горелого. Только глаза не закрывал. Боялся, что до меня доберется этот живой факел, бьющийся о корпуса машин и катающийся по земле в попытках сбить пламя. Что же там горит?! Одежда отвалилась клочьями, кое-где пришкварившись полиэтиленовым ОЗК, да и тот оплавился, капал на асфальт. Жир, наверное, горит, судя по запаху. Тихо стало. Данила еще дергался, но ладони от ушей я уже отвел. И бросился бежать. Никого больше не осталось, кто мог бы остановить.

На куче битого кирпича под окном шевелился клубок синих лап, хвостов и спин, Юрка застыл на месте, потом поднял автомат и прицелился. Хорошо, что не успел спустить курок, потому что синее войско внезапно разлетелось во все стороны, и уже пареньку пришлось укрываться от беспорядочных очередей «калаша». Град был жив, ящеры в этом уже убедились, разбегаясь и заскакивая в окна нижних этажей. Юрик присел у двери подъезда, сигналя фонарем, чтобы сталкер не пальнул случайно по движущейся тени.

Защитный комбинезон Града висел клочьями, городской камуфляж под ним тоже оказался разорван в лоскуты, странно повернутая нога казалась полностью черной – не было на ней больше ни единого светло-серого пятнышка. И противогаза не было. Бешеный взгляд сталкера остановился на Юрке, ствол автомата опустился. Андрей вытер щеку, казалось, вместе с кровью смахнув с нее и кусок кожи, попытался встать и со стоном сел обратно.

– Град… Давай зажигалку, я сам сбегаю наверх, Котов же успел… Только поджечь надо.

Он умолк, потому что понял, что разгрузки на Граде больше нет. И стальной кубик зажигалки пропал вместе с ней. Искать в пыли и обломках такую маленькую вещицу можно было долго, а времени не оставалось. Разбежавшиеся по сторонам синяки снова посвистывали из развалин неподалеку, созывая своих.

– Давай дождемся командира, я тебе помогу, нас же двое, Град! Продержимся.

Сталкер молча развернул стажера спиной, Юрка только почувствовал, что в рюкзаке полегчало. Андрей вынул оттуда самодельные гранаты.

– А мои там остались вместе с мешком… Наверху. Вот тебе и зажигалка, Юр. Ничуть не хуже. – Рука Града придавила к земле, он оперся на плечо всем весом, подломившаяся нога безжизненно волочилась в пыли. – Не успеет Артамонов. А мы – да. Вон синяки как раз своих собирают, пусть… Никого больше не останется.

Парень обвел взглядом дома, луч фонарика, послушно следовавший за поворотом головы, отразился в полированных синих чешуйках со всех сторон.

– Ну, они же выстрелы слышали! Сейчас придут, подождать надо немного.

Ящеры не ждали, запрыгивая в окно, защищая гнездо, еще несколько монстров, как блестящий ручеек, потекли вдоль стены, отрезая сталкеров от входа в подъезд. Градов сделал шаг, подтягивая за собой Юрку, как костыль, тот послушно подхватил старшего и повел обратно. Всего десять метров… Пятнадцать тяжелых шагов, которые они преодолели с огромным трудом, огрызаясь матом на нестерпимую боль и автоматным огнем на атакующих ящеров. Град повис на перилах лестницы, подняв голову и осматривая пролеты наверху. Юрка рискнул на секунду выскочить на улицу, с надеждой вглядываясь в темноту, но ни единый лучик света не показался вдали, видно, группа вместе с командиром ушла слишком далеко. И Град оказался прав: помощь не успеет, не придет. И их обоих тут просто съедят зазря, когда боеприпас закончится. Выстрел прогремел внутри, эхом пролетев по лестничной клетке доверху.

– Град, ящеры вроде ушли, давай отсидимся.

– Да, они ушли, – Сталкер перезарядил «калашников». – И я даже знаю куда.

Он указал стволом в потолок и, ухватившись рукой за еще прочные перила, взобрался на несколько ступеней выше. На полу за ним оставались темные отчетливые следы. Кровь даже не текла, а потоком выливалась из раны на ноге. Еще рывок – и Град почти добрался до следующей площадки. Не надеясь больше на автомат, он крепко прижимал локтем к боку неуклюжую самодельную гранату.

– Беги, парень, поищи наших.

– Я сбегаю и приведу… Заблудились, наверное. Ты дождись, ладно?!

Крепкие руки сталкера едва тащили израненное тело вверх по лестнице, теперь он уже скрывался из виду. Улица впереди была свободна, только из окна доносился тревожный свист и рычание. Нет, еще один голос отчетливо звучал сверху, потому что не было теперь на Граде противогаза:

– Не вздумай возвращаться.

Нет, так нельзя, ведь за спиной оставался не только недобитый противник, но и сам Градов, нужно поскорее вернуться! И Юрка бежал очень быстро, как только мог, чтобы успеть за помощью, перепрыгивая мусор и отскакивая от вдруг выныривающих из темноты автомобилей на пути, он уже видел встречный свет фонарей сталкеров… Позади раздался оглушительный грохот, какого он никогда в жизни еще не слышал, от неожиданности паренек все же растянулся в пыли, и, не обращая внимания на боль, оглянулся. Сполохи огня, озарившего на миг улицу, уже поблекли, но было хорошо видно, как с нарастающим гулом оседает ветхое здание, схлопнувшись по третьему этажу. Цементная пыль почти полностью погасила пламя, разлетелась тучей, добравшись и до Юрки, обволокла весь мир, скрывая все вокруг: и уже поманивший надеждой проблеск света, и дом, который Град превратил в невиданное для сталкера надгробие. Не было страха больше. Некуда теперь торопиться. Юрка сидел посреди серого тумана, ждал, когда его найдут. Ему очень хотелось рассказать всем, рассказать, какими бывают герои. Ведь Град теперь оставался только в памяти, не должен он умереть окончательно! Не для того он…

* * *

Я сидел у гермы, размазывая по лицу копоть черными полосами. Слезы разъедали кожу, стояли в глазах, я ничего не видел из-за них. Но скрежет створки ощутил всем телом.

– Парень, а ну перестань грязь в глаза втирать! Лучевуху захотел? Заходи внутрь, тут тебя отмоют.

Я поднялся с пола, лампочка шлюза сквозь слезы искрилась волшебным сиянием. И шагнул внутрь, чтобы увидеть эти мраморные дворцы, где не ломаются дизеля, где кормят хоть один раз в день. Где есть вода, свет и тепло. Тепло, мать его! Человеческое тепло, которое звучало в голосе невидимого дозорного неведомой мне станции.

Станислав Богомолов

Безбожники

Ох уж эта зима. Не любил ее Ян, до жути. В этом времени года его бесило все – и снежное покрывало, так сильно демаскирующее ходоков, и жутко короткий световой день, и дурацкий лед, порой коварно скрывающийся под снегом. Но больше всего юноша ненавидел зимние морозы. Одежды на себя целую гору надевать надо, от ветров ледяных дрожать, чувствовать, как ноги все больше коченеют…

Поэтому, когда командир объявил привал, Ян нисколько не обрадовался. Уж лучше топать дальше, ей-Богу. И дело быстрее завершилось бы, и стужа не так ощущается. Но тело, уставшее от долгой ходьбы по сугробам, требовало отдыха. Пришлось остановиться и шумно выдохнуть воздух через фильтры респиратора.

– Эх, сейчас костерок бы, – произнес Николай Белов, легонько приплясывая на месте.

Не одному Яну было холодно и мерзко. У всего отряда зуб на зуб не попадал. Зима в этом году оказалась жестокой. Уже конец февраля, а температура никак не желала подниматься выше двадцати пяти мороза. И это в Курске, где, по словам стариков, климат теплый!

– Я тебе сейчас такой костерок устрою! – пригрозил мужчине командир. – А баньку не хочешь? Веника, правда, нету, но отхлестать чем-нибудь другим могу. По жопе!

Да-а-а, с таким командиром не забалуешь. Лев Владимирович Левашов, несмотря на шестой десяток лет, был человеком жестким, энергичным и острым на язык. Любого из общины мог поставить по стойке смирно. Но в то же время мозг его работал как надо, и Левашов часто мог найти выход из самых трудных ситуаций. Немудрено, что именно его поставили во главе их небольшого отряда.

– Да я всего лишь мечтаю, – вздохнул Коля. – Да и вообще, не о себе беспокоюсь. – Молодой мужчина уставился на Розу, которая рискнула ненадолго снять противогаз и сейчас отчаянно растирала щеки шерстяным шарфом.

Девушка была женой Николая, так что его волнение было самым настоящим. И хотя отряд сначала хотели сформировать исключительно из мужиков, Роза уперлась – или пойдет вместе с мужем, или не пойдут оба! Подумав, святые отцы разрешили ей присоединиться к группе. Все-таки Белова ходок тоже опытный и с оружием умеет обращаться не хуже других. Николай возражать не стал.

– В любом случае костер жечь не из чего, – вступил в разговор Малыш. – Вокруг одни каменюки. Да и время поджимает, ребята. Мы и так выбились из графика. Командир, разрешите зайти вон в этот вот домик, обстановку проверить.

– Разрешаю. Бери с собой Белова и вперед!

Ян хотел было возмутиться. Он тоже неплохо подходит для разведки! Но со Львом спорить бесполезно – съест и не подавится. Поэтому юноша молча наблюдал, как его товарищи отправились к подъезду многоэтажного дома. Ходок, взвалив пулемет Калашникова на плечо, шел легко и бодро, будто и не замерз совсем. Хотел бы и Ян иметь такую же устойчивость к холоду, как и это, если так можно выразиться, дитятко. Да и вообще, какой же он малыш?! Два метра ростом, и ширина плеч такая, что парень в дверные проемы с трудом пролезает. Удивительно, как химза на нем еще не лопнула.

– А не лучше ли сразу всем зайти внутрь? – буркнул Янис, нарочито сильно поежившись.

– Нет! – отрезал Левашов. – Нафига лезть неведомо куда всем отрядом? Ничего, постоишь здесь еще пару минуточек, не развалишься. Вон Розка стоит, и ей хоть бы хны. Даже не пикнула ни разу, а ты!..

Командир немного приврал – девушке было отнюдь не плевать на мороз. Но в одном Лев был прав точно – ныть и жаловаться она не собиралась. Стояла и молча сверкала глазками из-под полуопущенных век. Ох и хороша девчонка. Право, очень жаль, что Коля ее окрутил раньше…

– Все ништяк! – послышался голос Малыша через несколько минут. – Фон тоже в норме, так что жить можно.

– Отлично, – Левашов махнул рукой ходокам, чтобы следовали за ними, и направился к темному дверному проему.

Внутри оказалось ничуть не теплее, чем на улице. Но хотя бы ветра нет, и на том спасибо. В узком и грязном подъезде стоять никому не хотелось, поэтому ходоки зашли в одну из квартир, снеся с петель хлипенькую деревянную дверь. Здесь было довольно уютно для заброшенного жилища – обветшалая мебель все еще стояла целой, хоть и держалась из последних сил. Небольшой диван и пара кресел в единственной комнате заботливо прикрыты клеенками. Похоже, хозяева, покидая дом, еще надеялись сюда вернуться. Но самое главное – уцелело стекло в окне. Сейчас оно, полностью покрытое инеем, создавало в комнатушке какую-то особенную, даже сказочную атмосферу.

Малыш вместе с остальными не пошел – решил подняться наверх, осмотреть окрестности с высоты. Николай же сразу скинул с плеч рюкзак, порылся в нем и извлек на свет термос с горячим чаем. Наполнил ароматной жидкостью крышечку и протянул жене. Благодарно улыбнувшись, Роза осторожно пригубила горячий напиток. Коля легонько приобнял девушку за плечи, и его хмурое от усталости лицо немного разгладилось. Ян почувствовал укол зависти. Везет же этим двоим! Им достаточно быть вместе, и холод вокруг уже не кажется таким лютым. А вот Янису совершенно некого обнять – ни жены, ни возлюбленной у него не было. Ну ничего, после этого похода все должно измениться. Юноша станет героем, и тогда прекрасного пола вокруг будет хоть отбавляй. Именно это и сподвигло его на рейд. Не только ответственная миссия, но и жажда славы. А почему нет? Разве герои ее не заслуживают? Да еще как! Вот стоит только вернуться, и в глазах девчонок он уже будет выглядеть совсем другим человеком. А там выбирай любую… С этой мыслью юноша отхлебнул свою порцию горячего чая.

Командиру, казалось, не было никакого дела до подчиненных. Он деликатно отвернулся, осматривая глазами комнату. Увы, ценного здесь практически нет. Не тащить же с собой стопки задубевших журналов, лежащие на столе, или стоящую в серванте хрустальную посуду? Да это и не обычный поход, нет смысла набивать рюкзаки всяким хламом. А самая необходимая сейчас вещь была уже добыта ходоками и теперь находилась в рюкзаке Малыша. Кстати, как он там?

Только Левашов о нем подумал, как на лестничной клетке раздался топот ног, а затем из прихожей раздался взволнованный голос здоровяка:

– Народ! Нам сели на хвост! Забираюсь на пятый этаж, гляжу с окна и вижу чуть дальше по улице, где-то в километре, парней каких-то! Их человек восемь. Все с пушками. Идут оттуда же, откуда мы!

– Безбожники! – прорычал Лев. – Засекли все-таки, суки! Все, ныкаться нет смысла, один хрен найдут. Поэтому – руки в ноги и мотаем. Живо!

Ходоки тут же засуетились, подхватывая свои рюкзаки, и один за другим покинули квартиру. А в голове выскакивающего на улицу Яна почему-то застряла мысль – не дали допить чай, сволочи…

* * *

Бежать. Снова. Когда отряд уже прошел полгорода от храма Феодосия Печерского до центра. С огромным трудом преодолен полуразрушенный и дышащий на ладан Кировский мост, с которого в любую минуту можно было сорваться вниз, в зловонную речку Тускарь. Оставлены обманутыми кровожадные обитатели медицинского университета, обойдена известная своими аномалиями Московская площадь. Отряд уже чувствовал себя в безопасности, и тут – на тебе. Безбожники увязались все-таки следом. Разговаривать с ними бесполезно. В лучшем случае это выльется в словесную перепалку перед серьезной трепкой. В худшем – людской род, и без того сильно сдавший в количестве, еще больше сократится. Причины для конфликтов были – своих соседей из общины христиан, коими и являлись пятеро ходоков, атеисты жутко не любили и считали своим долгом всячески мешать им жить. И если они сейчас найдут то, что спрятано в рюкзаке одного из ходоков, беды не миновать. Даже если в живых оставят, задание точно окажется проваленным. Поэтому – бежать, мчаться из последних сил, наплевав на мороз и усталость.

Ян несся, уперев взгляд в рюкзак Малыша. Мимо медленно проплывали дома по улице Ленина. Даже чересчур медленно – ноги то и дело в снегу увязают, и с каждым шагом их все сложнее вытаскивать из мерзкой белой каши. Но ничего не поделаешь – в маленьких узких переулочках сугробы еще выше, и там отряд точно застрянет, врагам на радость. К тому же там гораздо больше вероятности напороться на какую-нибудь неведомую зверушку. И почему мутанты так любят эти улочки-ниточки?… Ой, да ну их, а то еще выскочат!

Длинная, похожая на гигантский туннель, внезапно улица закончилась. Отряд оказался на Красной площади. Словно по команде, все пятеро остановились, переводя дух. Янис едва удержался от того, чтобы не упасть на колени. Нельзя. Упадешь – не встанешь уже… Кое-как отдышавшись, юноша поднял голову. Прямо напротив него виднелся Знаменский монастырь. Огромный Кафедральный собор, некогда нежно-салатового, а теперь угольно-черного цвета, с провалившимися куполами и лишенной шпиля колокольней, представлял собой жалкое зрелище. Огромный храм вместе со стоявшей рядом Воскресенской церковью давным-давно были сожжены и осквернены безбожниками. Пусто и мертво вокруг. Лишь запорошенный снежной пылью памятник Ильичу возле здания городской администрации грустно глядел на уставших путников…

– Бегом! – рыкнул командир, и отряд снова сорвался с места, направляясь к улице Дзержинского.

Снега здесь было еще больше, а сама площадь сильно захламлена ржавыми остовами автомобилей и автобусов. Поэтому, когда ходоки добрались до нужного поворота, Янис уже готов был возликовать. Однако вместо этого у него вырвался лишь стон разочарования.

– Трындец! – процедил Лев, хмуро глядя вдаль.

Прямая, как стрела, улица уходила вниз, под гору. Под весьма крутым углом. Но не это удивило бывалого мужика, а сплошная корка голого льда, покрывавшая асфальт.

Николай что-то забормотал, но Ян четко расслышал только одно: «На Сонина надо!».

– Нет, – махнул рукой Левашов. – Больше чем уверен, нас там уже поджидают. Нужно спускаться здесь.

– Да тут легче съехать, чем пройти… – сказал Малыш.

– Командир! У меня идея! – раздался возглас Розы. – Смотрите!

Девушка указывала на ржавую грузовую «Газель» с некогда тентованным кузовом. Брезент давно истлел, и было прекрасно видно, что находится в кузове фургона – небольшая пластиковая лодка.

– Молодчина, Белова! – воскликнул Лев. – Ну-ка, мужики, давайте к фургону. Лодка весит килограмм сто, вчетвером управимся! Быстрее, мать вашу, атеисты близко!

Ну, зачем же он напомнил? Теперь Яна так и подмывало бросить взгляд на улицу Ленина, а где-то внутри засела паническая мысль: «Сейчас настигнут!». Однако безбожники не появились, когда ходоки одним рывком преодолели расстояние до «Газели». Не видно было их и тогда, когда куряне вместе с не пожелавшей оставаться в стороне Розой подняли лодку и понесли ее к спуску. И даже когда лодка глухо бухнулась на снег недалеко от ледяной дороги, площадь все еще была пуста.

– Мы вчетвером залезаем, ты подтолкнешь нас, – приказал командир Малышу. – Только сам потом не забудь запрыгнуть.

– Но… – замялся громила. – А если вдруг переверну?

– Да не боись, все путем будет, – ответил Лев. – Пулемет давай сюда.

Четверо сталкеров уселись в лодку. ПК был уложен на нос, и в него тут же крепко вцепились Николай с Розой. Яну и Левашову достались места на корме.

– Обожал раньше смотреть бобслей… – ни с того ни с сего пробормотал командир. И тут же суденышко медленно, но верно двинулось к спуску, подталкиваемое Малышом.

Ян обернулся, и ему показалось, что с улицы Ленина на площадь выскакивают человеческие силуэты. Но в это время пулеметчик запрыгнул в лодку, загородив обзор, и юноша не смог их ясно разглядеть. А потом вдруг все начало заваливаться. Лодочка устремилась вниз, все больше набирая скорость. Автомобилей на пути не было, поэтому ничто не мешало судну нестись все дальше и дальше. Мимо мелькали и очень быстро исчезали громады домов и покосившиеся ржавые фонарные столбы, в ушах свистел ветер, и Ян застыл, раздавленный страхом и восторгом. От стариков он слышал, что раньше люди каждую зиму развлекались, катаясь с горок. Тогда парень не понимал их, а сейчас ощутил сам, каково это. И что, так можно делать каждой зимой? Может, это время года не столь ужасно?! Эх, хорошо бы так до самого бункера домчаться и…

Не успел юноша додумать мысль, как лодка остановилась. Да так резко, что сидящие впереди Роза с Николаем вылетели за борт, а оставшиеся попадали пластом. Яну повезло меньше всего – на него рухнул Малыш, еще больше вдавив ходока в пластиковое днище. Хорошо хоть, громила рухнул на рюкзак Яниса, а то в отряде точно появился бы «трехсотый»!

К счастью, то, что остановило суденышко, оказалось не автомобилем, а мягким, но глубоким сугробом. Теперь Николай и Роза барахтались в нем. Вскочивший Малыш первым делом рванулся к пулемету, затем бросился помогать товарищам. Поднявшийся Ян увидел, что командир тоже времени не терял и уже осматривал округу.

– Быстрее, мать вашу! Пока Невского не перекрыли! – проорал он срывающимся голосом. Сталкеры засуетились, выбираясь из снежной кучи и спеша через запруженную автомобилями площадь к следующей улице.

Да, командир прав. Пробраться на юг можно только двумя путями – улицами Александра Невского или Добролюбова. Но в начале улицы Добролюбова «локалки», и лезть туда смерти подобно. Если безбожники устроили засаду, то наверняка перекрыли еще и площадь Добролюбова. Остается лишь бежать по улице Александра Невского, а оттуда срезать до Литовской через частный сектор. Рискованно, но иного пути нет. Хотя почему по улице Дзержинского дальше нельзя?!

Ответ Янис получил, когда бросил взгляд в ее сторону. Там, где проезжая часть была свободна от автомобилей, через снежный ковер иногда проглядывала ледяная корка. Пробраться дальше по улице было невозможно. Просто здорово! Что это вообще за напасть такая?! Новая аномалия или чьи-то странные козни?

– А-а-а, гидрат твою перекись! – Николай всегда ругался витиевато, даже в отчаянных ситуациях.

А ругаться было отчего – дальше по улице Александра Невского были видны суетящиеся человеческие фигуры. Пока до них еще далеко, но, судя по тому, как они спешат, расстояние быстро сокращается.

– Назад! – приказал Левашов, и пятеро христиан бросились к улице Дзержинского.

Увы, теперь выход был только один – Верхняя Луговая улица. Это обратное направление, но пусть уж лучше туда, чем…

Когда юноша и на Верхней Луговой заметил вооруженных людей, из груди у него вырвался лишь отчаянный стон. Все, котел закрыли крышкой! Командир тем временем что-то гаркнул, затем бросился к ближайшему зданию. Верно, если и давать бой, то явно не на улице…

Малыш, обогнавший всех, первым оказался возле дверей старинного трехэтажного особняка и изо всех сил дернул за ручку. Ржавая створка со скрипом оторвалась от косяка вместе с петлями, едва не рухнув на громилу. Взору сталкеров открылось небольшое помещение с грязными пластиковыми столами, раскиданными по кафельному полу пластиковыми же стульями и полусгнившей «барной» стойкой. Пиццерия. Совсем не подходит для обороны. Эти огромные витринные окна точно не дадут шансов долго прожить. Поэтому ходоки, не сговариваясь, бросились к ведущей наверх лестнице. Слыша, как под сапогами что-то неприятно хрустит, преодолевая одним шагом по две-три ступени, Ян старался удержать выпрыгивающее из груди сердце. Все закончится хорошо. Непременно хорошо! Обязательно…

Со второго этажа куряне решили убраться – дверной проем и стены коридора, видневшиеся за ним, полностью покрылись слоем то ли плесени, то ли мха ядовито-оранжевого цвета. Пришлось забираться еще выше и надеяться, что здесь не устроило логово какое-нибудь чудище. На третьем этаже оказался небольшой Т-образный коридор с двумя дверями. Одна из них была украшена надписью «АДВОКАТ» и вела в небольшую угловую комнатку. За второй находился магазин одежды.

– В этом шмонобутике аж три окна, – сказал Левашов. – И все с видом на Дзержинского. Я, Малыш и Ян займем позиции там. Белова, держи адвокатскую. Там тоже есть окно. Белов, на тебе лестница!

В магазине оказалось холодно и мерзко. Покрытая грязью штукатурка стен, окна без стекол и рам и наполовину засыпанные снегом горы сгнившего тряпья, густо покрывавшие пол. Тут же, в углу, лежало иссохшее тело какого-то бедолаги. То ли продавца, то ли покупателя.

– Да уж, – вдруг хохотнул Малыш. – А ведь твердил я в детстве матушке, что терпеть не могу ходить за шмотками. Уж лучше по инету заказывать. А она ни в какую, таскала меня по гребанным магазам по нескольку часов. Я не раз ей твердил, что как-нибудь сдохну в магазине одежды…

– Не ной, боец! – отрезал Левашов, занимая позицию у среднего окна. – Авось и не помрем тогда.

– Ага, как же, – Малыш бросил свой рюкзак на землю, торопливо раскрыл его и достал оттуда нечто, замотанное в тряпицу. Подошел к одной из гор с одеждой в углу, приподнял ее и запихнул предмет между полом и тряпьем. Опустил груду вещей и только затем, схватив пулемет, направился к одному из крайних окон.

– Надо было идти напрямик через Московскую площадь, – в голосе громилы слышались раздражение и досада, – ну да, опасно возле хлебокомбината шастать. Ну, нюхнули бы запах хлеба, ну попробовал бы нас тамошний ментал на ужин схарчить. Зато было бы больше шансов вернуться живыми, а так…

– А ну заткнись! – осадил Лев разговорившегося бойца.

Ян, сжав АКСУ, молча сидел напротив своего окна. А ведь в словах Малыша есть какой-то резон. Но в то же время кто знал, что безбожники такую облаву устроят? Они будто на охоту за сказочной золотой антилопой вышли. Вон сколько народу нагнали! Господи, прошу, помоги, защити…

Атеисты между тем подобрались уже совсем близко. Сразу же внутрь они лезть не стали – остались снаружи, поджидая своих товарищей. Некоторые из них благоразумно спрятались за остовами автомобилей. Янис попытался сосчитать врагов, но все время сбивался. Но, на первый взгляд, выходило не меньше двух десятков. Да-а-а, многовато для пяти человек. Командир, ну что же ты? Где приказ стрелять?!

– Эй, фанатики! Где вы там? Покажитесь! – раздался чей-то визгливый голос снаружи. Говоривший осмелился высунуться из укрытия, и теперь его не закрытое респиратором бледное лицо было прекрасно видно в свете зимнего дня. Совсем еще малец. Младше Яна. Зато наглости хватает с лихвой. Да кто он такой вообще?!

– Да ладно Вам, крестолюбы! – не унимался паренек. – Мы знаем, что вы здесь! Выходите, побазарим!

– Огонь! – скомандовал Левашов.

С безбожниками нельзя вести разговор на равных. Они либо ставят ультиматум о сдаче, либо применяют силу. Тратить время на пустую болтовню, а тем более – сдаваться, никто из христиан не собирался. Поэтому еще прежде, чем командир успел договорить, раздался оглушающий грохот пулеметной очереди. Голова крикуна взорвалась кровавыми брызгами и исчезла за кузовом перевернутого фургона. Пулемет замолк на мгновение, затем ударил снова. На сей раз Малыш целил в тех, кто сидел за укрытиями. Ржавые автомобили, и раньше не способные защитить от пуль, теперь истончились до толщины бумажного листа и являлись преградой лишь для чужих глаз. Очереди из ПК, к которому, чуть запоздав, присоединились два автомата, прошивали ржавый металл насквозь. Раздался чей-то душераздирающий вопль, тут же утонувший в канонаде, учиненной десятком стволов. Безбожники, поняв, что христиане настроены серьезно, начали штурм. Пока одна группа старалась подавить огонь врага, безостановочно поливая свинцом оконные проемы, другая рванулась ко входу в особняк. В это время подключился автомат Розы. Девушка намеренно вступила в бой позже, чтобы ударить наверняка. И не прогадала – двое атеистов, не ожидавших нападения с фланга, рухнули в снег, который начал быстро окрашиваться красным. Остальные вынуждены были переключиться на новую цель, огонь по окнам магазина немного ослаб, и троим сталкерам стало чуть легче.

Эх, жаль, что нет гранат! Несколько осколочных бы в эту толпу покидать, еще из нескольких растяжки сделать, и, наверное, всех положили бы тогда. Ой, зачем только Ян подумал о гранатах? Вон один из безбожников поднялся, приготовившись что-то швырнуть… Юноша поднял автомат, но стрелять не понадобилось – выпущенная Левашовым очередь попала прямо во вскинутую руку человека, опрокинув того в сугроб. Еще одного врага, метнувшегося было к зданию, убил Янис. Несколько атеистов все-таки смогли ворваться в особняк через дверь и окна пиццерии. Скоро будет работа и для Николая. Остальных пока худо-бедно удавалось сдерживать. Отряд безбожников стал уже минимум на четверть меньше.

Может, все-таки действительно удастся перестрелять их всех? Подумать только, ради чего прямо сейчас люди друг друга убивают. За нечто невидимое и неосязаемое. В этом даже есть что-то смеш…

Краем уха юный ходок расслышал прозвучавшие один за другим три одиночных хлопка, похожие на выстрелы из винтовки. Затем внезапно что-то гулко бухнуло и так сильно дало по ушам, что Ян выронил автомат и, рухнув на пол, заорал. Через пару секунд это повторилось. И еще раз. Юноша даже не хотел знать, что это. Просто лежал, уткнувшись лицом в валяющееся на полу тряпье и чувствуя, как на голову с потолка сыплются ошметки штукатурки. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Янис осмелился открыть глаза и подняться.

Открывшаяся юноше картина ужаснула его. Левашов лежал посреди помещения с раскинутыми в сторону руками и смотрел в потолок мертвыми глазами. Грудь его была разворочена. Кое-где через растерзанную плоть виднелись изломанные кости ребер. Малыш скрючился, лежа на боку и зажимая руками страшную рану на животе. Судя по тому, сколько крови было вокруг, пулеметчик больше не жилец. А как там Николай? Роза? Живы ли они или придется обороняться одному? Господи, а оружие, оружие-то где?

Повертев головой, Ян увидел свой АКСУ, почему-то лежащий у противоположной стены. Но только он сделал шаг к нему, как через дверь в помещение влетел какой-то продолговатый предмет, и снова сильно грохнуло. На сей раз вкупе с ослепительно-белой вспышкой. Юноша упал на колени и закрыл голову руками. Казалось, все в этом мире исчезло, кроме боли, пульсирующей внутри черепной коробки.

Когда белое сияние, наконец, потускнело, Янис открыл глаза, поднял голову и увидел с десяток стоящих возле него мужчин. Все как один злющие и обвешанные оружием. На ходока недвусмысленно направили несколько автоматов, парочку дробовиков и три пистолета-пулемета. Вот тебе и весь сказ. Великолепно заканчивается поход…

– Привет, христанутый! – проорал бородатый детина в черной куртке с меховым воротником. – Ну что, навоевался, сука, а?!

Несмотря на то, что говоривший голосил во всю глотку, для Яна слова звучали совсем тихо. Контузия, чтоб ее…

– Что вам надо? – спросил юноша и понял, что не слышит собственного голоса. Поэтому вопрос пришлось повторить, прокричав его так, что по помещению загуляло эхо.

– Да так! Поболтать! По-соседски… – хмыкнул безбожник, ухмыльнувшись во весь рот. Только сейчас парень заметил, что на грязном, покрытом оспинами лице нет ни респиратора, ни противогаза. – Задам тебе несколько вопросиков, и если не затупишь, то тогда и ты, и твоя подружка уйдете живыми!

Подружка… Роза? Она жива?!

– Командир! – В комнату внезапно ворвался еще один атеист, и некоторые из мордоворотов тут же повернулись к нему. – Женщина… Мы ее ранили, и она… – ворвавшийся был весьма раздосадован.

– Что с ней?! – гаркнул бородатый лидер.

– В общем, она проглотила какой-то яд. В разгрузке ампула была… Теперь валяется мертвее мертвой. Аж пожелтела вся. Так что у них еще один «двухсотый»! Ну, а того мужика на лестнице мы добили.

Бородач сплюнул и что-то пробормотал, явно грязно выругавшись. Затем поднял глаза на Яна и произнес.

– А ведь по вашему же мнению, самоубийство – это грех. Что ж ваша деваха так неправедно себя повела-то?

– Уж лучше так, чем к вам! – прорычал Янис.

– Ух ты, какой борзый-то! – главарь безбожников вскинул ружье. Его подельники как один приготовились стрелять. Юноша против воли зажмурился, ожидая отправки на тот свет, но вместо выстрелов услышал лишь безудержный хохот множества глоток.

– Заткнитесь! – проревел бородач. – А ты подымись!

Ян, все еще стоящий на коленях, поднялся, чувствуя на себе колкие внимательные взгляды. Колени дрожали, а ноги будто ватой набили. Приходилось прикладывать немало усилий, чтобы снова не упасть.

– Будешь послушным мальчиком, уйдешь к своим ненаглядным святошам живой. Авось даже не покалечим. – прохрипел атеист. – На кой ляд вы поперлись на нашу территорию?

– Мы шли в храм, – ответил Янис. Звон в ушах у него поутих, и он теперь даже мог слышать самого себя.

– Ясень пень, что в храм, – отмахнулся безбожник, – крестолюбам больше к нам незачем лезть. А мы специально оставили кое-какие приманочки нетронутыми, дабы идиоты вроде вас повелись. Но что вы искали там?

– Икону, – ответил Ян. Врать не было смысла – враги не столь тупы и не поведутся на сказки о том, что ходоки просто шли помолиться.

– Че? – навострил ухо бородач.

– Икону, – чуть тверже повторил юноша. – Святого мученика Пантелеймона. Мы знали, что она точно там есть.

– А-а-а, эти крашеные доски с хреново намалеванными рожами, – мужчина широко улыбнулся, показав далеко не белоснежные зубы, – зачем она тебе, дружище?

– У нас несколько детей бронхитом заболело, – сказал Янис, – святые отцы решили, что лик целителя поможет их выздоровлению.

– Ба-ха-ха! – заржал главарь безбожников, – Блин, ну и тупость! И лоху ясно, что вашим малявкам помогут антибиотики, постельный режим и хорошо отапливаемое помещение. А они вас за какой-то доской гоняют. Неужели ты сам не видишь, как тебя имеют, а?

– Лекарства у нас есть, – сказал Ян. – Но детям нужна надежда…

– Тю… – хмыкнул атеист, – знаешь, малой, я сам таким когда-то был. Лет двадцать назад. Но в отличие от маразматиков, которые у вас там рулят, мы умеем башкой думать. Взгляни вокруг, – бородач театральным движением оглядел помещение, – скажите, ваш боженька мог такое устроить, а?

Вот за такие разговоры в свое время из христианского поселения были изгнаны несколько десятков людей. Но кто же знал, что они, безоружные, без запасных фильтров к противогазам и респираторам, выживут, и даже, поселившись в районе железнодорожного вокзала, создадут новую общину? Кто знал, что эта община потом разрастется так, что станет чуть ли не сильнее христиан? И что к безбожникам будут примыкать не только немногие выжившие, дошедшие до Курска по железнодорожным путям, но и некоторые разочаровавшиеся в вере христиане? Странно только одно – что эти безумцы сейчас снова пытаются спорить. К чему вообще задавать эти детские вопросы, ответы на которые известны с детства любому верующему? Но уже раскрыв рот, парень понял, что от него ждут вовсе не тех слов, которые он хочет произнести. Поэтому он ответил просто:

– Нет.

– Вот, видишь, – тепло, почти по-дружески улыбнувшись, произнес бородач, – а раз Бога нет, то к чему вся эта хурма, пацан? Раз мы сами устроили все это дерьмо, то нам и разгребать. И не нужны тут никакие сверхсущества. Надеяться и тебе, и мне, и малявкам вашим нужно только на себя! Верно говорю, мужики?

Подручные чужого командира дружно поддакнули. Разговор сбавил накал, поэтому бандиты уже не стояли столбами и не целились в Яниса всей толпой, а разбрелись по всему магазину. Один из них поднял с пола автомат юноши, другой взвалил на плечо пулемет Малыша, третий попытался снять с окровавленного трупа Левашова кобуру с пистолетом.

– А еще подствольники не хотели брать, – хмыкнул бандит. – А вы только гляньте на этого красавца. Душа так в рай понеслась, что разнесла в драбадан костяную клетку!

– Ну, я же вижу, малой, что зелен ты еще, – продолжал главный безбожник сквозь смех своих подчиненных. – Родился ты максимум за пару годков до Трындеца, так? А я вот за семнадцать. И давно понял, что жизнь-то на самом деле ни фига не такая, как эти крестопузые нам твердят. Еще до великой заварушки просек. А уж когда все в пыль разлетелось, так только полные лохи не прошаренными остались. Хотя я заметил, что пацан ты умный, но заставили тебя горбатиться на дядю в рясе. Ведь тебе самому вся эта лабуда нафиг не была нужна?

– Не-а, – замотал головой Ян.

– Во-о-от. Ну и скажи мне, разве станет добрый христианин проливать кровь чужую? Не станет. А вы вон сколько мужиков хороших положили. Ради не пойми чего. Мне бы тебя, малой, подвесить за твои собственные кишки прямо щас. Но я же вижу – ты только шестерка. А всему виной эти ваши святоши – старые хрычи, считающие вас за тупых свиней. Разве нет?

– Это так. Мне просто приказали пойти, и я пошел, – подтвердил юноша, видя широченную ухмылку на покрытом болячками лице. – Но, честно, сам бы я ни за что не полез к вам. Что я, дурак, что ли? Да будь моя воля, я бы выгнал самих святых отцов на прогулку в этот гребанный мороз, если им так охота эти побрякушки искать!

– Знаешь, а ты мне нравишься, братух, – произнес бородач, – и я реально тебя отпущу. Только дай нам икону, и мы тебя не трогаем. Слово настоящего человека!

У Яна похолодело внутри. Эта гнида издевается над ним, опускает Яна его же словами и действиями. Это никакое не проявление благородства, это казнь, самая настоящая и очень жестокая! Отдать им икону – значит потерять даже призрачный шанс на спасение детей. Самому отдать, чтобы быть полностью раздавленным морально. Но и не отдать нельзя. Если не пристрелят, то что-нибудь отрежут и оставят умирать в одиночестве. Как уже бывало с христианами не раз…

И тут в голове у Яна созрел план. Дикий, но дающий какую-никакую надежду.

– Хорошо, – ответил Ян. – Я отдам ее вам.

И направился к нужной груде с тряпьем, заметив, как Малыш еле-еле шевельнулся. Господи, он еще жив? Если так, то прости, пожалуйста, друг. Но иначе уже нельзя…

На свет появился завернутый в тряпицу прямоугольный предмет. Затем ветошь отлетела в сторону, и глазам людей предстала прекрасно сохранившаяся икона целителя Пантелеймона. Святой великомученик глядел на мир ясным, пронзительным взором. Казалось, он вот-вот оживет и скажет что-нибудь собравшимся в этом помещении…

– Ну и урод, – скривился один из бандитов, – получше нарисовать не могли, что ли?

– Кудряшки дебильные, – подхватил другой.

– А ну, тихо! – прорычал бородач, успокаивая заголосивших подопечных, – ставь ее на подоконник, пацан, и отойди. Живо!

Когда юноша выполнил просьбу, бородач заглянул своими черными маслянистыми глазками прямо ему в глаза и вполголоса, растягивая слова, произнес:

– Знаешь, все мы до Трындеца поклонялись всякой ерунде. Кто мазне всякой, кто мониторам или экранам, кто бумажкам хрустящим, кто цацкам, а кто крестам или там полумесяцам. Из-за этого мы забыли, что главное в жизни-то – люди! Люди, а не всякий хлам! И выжить человечество сможет, только если перестанет возводить этот хлам в культ! Нужно лечиться от этой хурмы, братух. Вот так.

С этими словами безбожник нажал два спусковых крючка на своем дробовике. Громыхнул двойной выстрел, и икона разлетелась на мелкие щепки. Ян, оцепенев, безучастно наблюдал, как в воздухе кружится древесная пыль, как бандит опускает оружие и, все так же улыбаясь гнилыми зубами, говорит ему:

– Теперь ты свободен, братух. Если фишку просек, сделай это и с другими идолами в своем бомбаре. И приходи к нам. Вместе мы обустроим эту засранную планетку заново!

– А у вас есть печеньки? – внезапно для самого себя хихикнул Ян.

– А ты реально сечешь фишку, малой, – хмыкнул бородач и со всей дури хлопнул Яниса по плечу. – У тебя есть все шансы протрезветь. Ладно, звиняй, нам топать пора. Пушечку твою мы заберем. Понимаю, жалко, но надо же как-то отплатить за пролитую кровь наших ребят, верно? И рюкзачок свой сними. А то тяжелый он больно, а до дома тебе далеко, надорвешься. Отлично. Не, ножик тебе оставим. Нельзя же совсем безоружным шастать по улицам.

Безбожники суетились, собирая добытые трофеи. И совсем не видели улыбки на скрытых респиратором губах Яниса. Глупые, никчемные людишки. Вы возомнили себя самыми совершенными созданиями на земле. Отринули все Божьи заповеди, прикрываясь показной разумностью и добротой. Вы так яростно отрицаете Господа, что невольно становитесь теми, кто больше всего в него верит. И хоть глядите на него с другого ракурса, с иной точки зрения, но все равно верите. И отчаянно пытаетесь убрать его, заменить чем-то иным вроде «чистого разума», но постоянно терпите фиаско, поэтому срываете свою злобу и отчаяние на христианах. Придет время, и, пожирая друг друга, вы поймете, что остались совсем одни в этом мире. Что вы все, по отдельности и все вместе взятые – пустые, наполненные желчью и злобой сосуды, в которых не осталось уже ничего человеческого. Но никто вам не поможет. И каяться уже будет поздно. А вера, настоящая, истинная вера, не нуждается в чем-то материальном…

Но Ян думал молча, а безбожники кичились своим превосходством, хохотали и трясли новыми идолами – огнестрельным оружием. Затем они один за другим вышли из магазина.

И наступила тишина, оглушающая и давящая.

– Прости, друг… – тихо произнес Ян, оборачиваясь к Малышу, – знаешь, я сам не хотел, но… – и тут юноша осекся, потому что громила стоял на коленях, а в руке у него был зажат нацеленный на ходока пистолет.

Боже, откуда он его взял?! Раздался хлопок, и пуля, пролетев где-то в метре от Яниса, срикошетила от стены в тело иссохшего бедолаги. Парень бросился на пол, но новых выстрелов не последовало. Малыш, походу, истратил все свои силы на то, чтобы достать оружие и попытаться убить предателя. Сразу после выстрела он опрокинулся и больше не вставал. Пистолет Макарова с глушителем выпал из ослабевшей руки.

Аккуратно встав, Ян подобрал оружие и взглянул на уже навсегда почившего товарища. Как же жаль, что все так вышло. Но, увы, теперь придется выполнять вторую часть плана. Одному. Ибо хоть вера и не нуждается в чем-либо материальном, но, тем не менее, есть то, что ее олицетворяет. Что напоминает тебе в трудную минуту о том, что Всевышний не забыл, не бросил тебя, что он и его верные слуги всегда рядом. Может, Пантелеймону и не нужна икона, чтобы быть рядом с теми, кто молится ему, но эта икона нужна больным детям. И Ян не может их подвести. Он обойдет весь город, но найдет вторую икону святого великомученика. Чего бы ему это ни стоило…

Подождав для верности еще минут пятнадцать, юноша выбежал на улицу.

* * *

– Что же было дальше, сын мой? – спросил отец Андрий, сидя на краешке кровати возле исхудавшего бледного юноши, в котором с трудом можно было узнать прежнего Яна. – Что с вами произошло?

– На нас… напхали безбхожники, и мы… оборонялись как мхогли, – прохрипел Янис. Он в очередной раз зашелся в приступе кашля, и священник с длинной седой бородой на мягком, добром лице терпеливо ждал почти полминуты, пока бедолагу не отпустило. – Но их было слишком много, святой отец. Они убили всех. Николая, Розу, Малыша, командира… А я… Я сбежал. Я бросил все, даже автомат. Оставил только пистолет да икону. Нехристи преследовали меня, я прятался от них по подвалам и переулкам, я даже вынужден был просидеть в одном доме несколько часов, пока они не потеряли мой след. Но в итоге я смог донести лик святого великомученика сюда. Надеюсь, он… кха-кха-кха!

– Достаточно, – отец Андрий поднялся и поправил юноше одеяло, – Бог дал тебе это испытание, но, поверь мне, все происходит лишь по милости Его. Настанет время, и ты сам все увидишь. А пока спи и набирайся сил. Ты теперь герой, и ты нужен людям. И я буду молиться, чтобы Всевышний и святой Пантелеймоне смиловались и даровали тебе исцеление.

С этими словами священник вышел из комнаты, аккуратно закрыв за собой дверь. А Ян глядел в полоток и едва сдерживался, чтобы не зарыдать. Подумать только, он вынужден был солгать. Да не кому-то, а самому Слуге Божьему. Но лучше пусть люди будут знать это, чем правду о произошедшем в торговом центре «Сосновский». Лучше сказка о спасении бегством, чем рассказ про то, как он позволил уступить нехристям и про суточное скитание по мертвому промерзшему городу в поисках еще одной иконы. Юноше пришлось обойти почти весь Курск, прежде чем лик великомученика нашелся в почти развалившейся иконной лавке. Пусть эта икона гораздо меньше и сохранилась хуже, но зато она есть. И у детишек теперь появилась надежда…

* * *

Отец Андрий шел по коридору и едва сдерживался от того, чтобы на лице не расползлась довольная улыбка. Честно, было достаточно сложно придумать адекватную причину, чтобы отправить отряд в самое сердце территории безбожников. И так еле-еле нашли, что поручить агнцам. Еще сложнее было предупредить лидера нехристей об отправлении отряда и при этом не засветиться. По задумке, все пятеро ходоков должны были пасть смертью храбрых от рук атеистов.

Целых пять человек потеряли! Наверное, все же стоило отправить четырех. Надо было построже говорить с девушкой. В крайнем случае, заменили бы ее муженька на кого-нибудь, сама бы расхотела идти. Вообще, подобное задание, в теории, с успехом могли бы выполнить два-три человека. А то и один. Хотя тогда пришлось бы отправлять самых опытных ходоков, а таковыми святые отцы не готовы жертвовать. Поэтому выбрали тех, кто ни рыба ни мясо. А чтобы все выглядело более-менее естественно, увеличили отряд в числе, но почти не дали нормального оружия. Пулемет, правда, жалко. Ладно, Бог с ним, с пулеметом. Придет время, все назад вернем…

Теперь в христианской общине снова вспыхнула ненависть к безбожникам. Скоро появятся новые герои-мученики, и вся община сплотится вокруг Всевышнего, защитника и покровителя людского. И вокруг святых отцов, разумеется. Атеисты же утолили свою жажду крови и доказали уже своим, как глупо быть поклонником креста и молитв. И все довольны.

Причем реальность превзошла все ожидания. Безбожники насытились кровью и желчью, но христиане не только получили погибших мучеников, а вполне живого героя в придачу. Хотя, кто знает, может, было бы милосерднее, умри парень где-нибудь наверху. Ведь, кроме воспаления легких, он отморозил себе часть правой стопы и пальцы на левой руке. Конечности омертвели, так что их, скорее всего, придется ампутировать. Но ничего. Ян сильный. Он справится с этой болью. А может, и нет. В любом случае, стоит помолиться за несчастного юношу. Хуже ему точно не станет.

Сергей Антонов

К вопросу профпригодности

Низкий, черный потолок заброшенного туннеля нависал над головой как кузнечный пресс. Небольшой костерок безуспешно пытался разогнать тьму, подступавшую с двух сторон бесконечной подземной трубы. От дыма нечем было дышать, но мерцающий свет костра был сейчас важнее любых неудобств.

С треском винтовочного выстрела лопнул огрызок сырой шпалы. К потолку взлетел фонтанчик оранжевых искр. Один из пристроившихся у костра мужчин дернулся. Рука его метнулась к лежащему на коленях автомату. Сообразив, что тревога ложная, мужчина успокоился, но поза его все еще оставалась напряженной.

Так у огня не сидят. Наблюдать за танцем языков пламени лучше расслабившись, чтобы всем телом впитывать живительное тепло и полнее ощущать уют пятачка света, окруженного стеной непроглядной темноты.

Мужчина же сидел на корточках. Сгорбившись и втянув голову в костлявые плечи, словно низкий потолок туннеля на него давил. Согнутые колени его напоминали две сжатые и готовые в любой момент распрямиться пружины.

Вот и ел совсем не аппетитно и очень неряшливо. Просто срывал зубами нанизанные на деревянную палочку куски мяса и, не пережевав их как следует, проглатывал. Всем своим видом этот человек напоминал забравшуюся в курятник лисицу, которая спешит побыстрее урвать все, что подвернется, зная, что ее пиршеству в любой момент может прийти конец. Внешне он тоже был очень похож на лису. Рыжие, с проплешинами, длинные волосы, безладно повисшие вдоль впалых щек. Худое и продолговатое лицо, обтянутое бледной кожей. Длинный, вечно к чему-то принюхивающийся нос. Глаза мокрые, уставшие от бессонницы и постоянного ожидания новых неприятностей.

Наряд лисоподобного парня состоял из заплатанных на коленях бурых штанов, заправленных в протертые до дыр армейские кирзачи. Грязно-желтый, крупной вязки свитер обветшал от скитаний и лишь чудом не развалился на нитки. Его широкий вырез открывал худую жилистую шею и выпиравшие ключицы. Когда между ними упала капля жира, мужчина не потрудился ее стереть. Швырнул освобожденную от мяса палочку в костер, рыгнул и облизал блестевшие от жира тонкие губы.

– Бога нет, и вам меня ни за что не перетолковать, отец Даниил. Может, он и существовал до катастрофы, но это вряд ли, потому что мир состоял, состоит и будет состоять из сплошных нелепостей. Вы верите в бога нелепостей, вот что я вам скажу.

Надтреснутый, сиплый голос его отлично подходил к высказыванию. Бога нет, и я сам – лучшее тому доказательство. Существуй Всевышний, разве он мог бы работать так грубо? А если в лучшие времена Бог и жил, то давно умер от старости, препоручив работу по клонированию людей самому неумелому из своих подмастерьев.

– Ты ошибаешься, брат Григорий. Бог был, есть и будет. Это – непреложная истина. Кто, если не он, всегда заботится о нас? – мягко возразил собеседник. – Если существует вечный мир, значит, существует и Бог вечности. Эта истина не нуждается в доказательствах. Вот мы сегодня живы, а завтра преставимся. Кто, как не Создатель, распределяет время жизни и смерти всего живого во Вселенной?

Голос отца Даниила был несколько высок для мужчины, но приятен. В нем чувствовалась и доброта, и скрытая сила. Вид этого человека являл полную противоположность собеседнику. На груди у бродячего проповедника висел искусно вырезанный из консервной банки ажурный крест. Красивое, одухотворенное лицо ветхозаветного пророка окаймляла густая борода. Серые глаза лучились тем особенным теплом, которое может дать человеку только вера.

В отличие от позы собеседника, поза Даниила была расслабленной. Он полулежал, устроив локоть правой руки на вещмешке. Мясо с палочки он аккуратно снимал тонкими пальцами, а перед тем как отправить его в рот, с доброй улыбкой осматривал каждый кусочек. Этим вниманием к пище он словно благодарил Создателя за вечную заботу о его пропитании. И одновременно следил за тем, чтобы ни одна капля жира не упала на добротный, явно перешитый из брезентового чехла балахон с похожим на куколь капюшоном.

– Черт бы вас побрал вместе с вашим создателем, отец Даниил! Лучше смерть, чем такая жизнь. Разве вы ослепли и не видите, что творится вокруг? – не унимался Григорий. – Вот мы сидим с вами здесь и поедаем крысиные окорочка в туннеле, который ведет в логово мутантов! Может, уже через час, а то и раньше, эти уроды разорвут нас на куски. Да причем здесь ваш вечный распределитель времени? Просто кому-то хочется жрать, всего-то делов.

Даниил покончил с ужином, привстал и вытащил из вещмешка квадратный кусочек ткани. Вытер им губы, по очереди осенил себя и Григория крестным знамением.

– Крысы, как и все остальные животные, созданы Богом на потребу человеку. А мутанты… Они посланы нам в наказание за грехи. Поверь всей душой в Господа, и эти твари не посмеют коснуться тебя.

– Чего вы гоните? – возмутился Григорий. – Оглянитесь вокруг! Мы с вами находимся в аду, который только по ошибке называется Метром. Мы здесь не живем, а подыхаем. Все, кого я любил, погибли. Одни – от болезней и голода. Других подъели мутанты. Мне всего тридцать, а выгляжу на шестьдесят. Знаете почему? Под завязку хватанул радиации еще в детстве! Отец вывел меня наверх, чтобы показать солнце. И вот результат – его утащил птеродактиль, а я с тех пор плюю кровью. И волосы у меня выпадают клочьями.

– Но ведь ты жив! – Даниил воздел руки к черному своду, за которым, по его предположениям, скрывался Создатель. – Боже, благодарю тебя за спасение раба твоего Григория от врагов рода человеческого!

– Жив пока еще, но могу сдохнуть в любой момент. Поэтому время – патроны. Хочется лишний раз смотаться в бордель, перепихнуться с грудастой девкой и нажраться самогонки до поросячьего визга. Чтобы не видеть всей этой хрени. Так что гоните, что мне причитается, отец Даниил.

– Вот оно что! – воскликнул проповедник, горестно качая головой. – Корыстолюбие. Блудодеяние. Чревоугодие. Пьянство. А я надеялся, Григорий, что ты пойдешь со мной дальше, к жителям новых станций, которым я несу свет истины. Хотел спасти твою заблудшую душу, но ты противишься Богу. Отсюда твой неосознанный страх перед настоящим и грядущим.

– Нет у нас никакого грядущего, отче. И я не вижу никакого смысла переться с вами на другие станции, потому как там творится все тот же вечный бардак, что и на всех остальных станциях. Ваше Братство подрядило меня провести вас через опасный участок. Дело сделано. Остался последний перегон. Дальше нам не по пути. Вы уже несите как-нибудь без меня свой свет истины, а я вот костерком обойдусь.

– А еще и гордыня тебя обуяла, – вздохнул отец Даниил, вынимая из вещмешка увесистый сверток. – Ты исполнен смертных грехов, брат мой.

Проводник внимательно следил за руками миссионера, отсчитывающего патроны. Губы Григория шевелились, а глаза блестели. Он считал. Не успел Даниил закончить, как Григорий рванулся к желтой горке боеприпасов. Порывистыми, нервными движениями рассовал патроны по карманам штанов.

– Ну, как говорится, Богу – богово, а слесарю – слесарево! – сказал он все тем же вызывающим тоном.

– Да смилуется над тобой Господь, ибо искра веры, которую он вложил в тебя при рождении, уже почти погасла…

– Тс-с-с! – Григорий приложил палец к губам и, нагнувшись, подхватил свой «калаш». – Ни к чему так орать, отец Даниил. Сдается мне, я что-то слышал. Забудьте на время о своих проповедях. Обратить в веру мутантов вам все равно не удастся. Сидите и не рыпайтесь, пока я не осмотрюсь.

Прижимаясь спиной к стене, проводник двинулся в глубь туннеля. Метрах в десяти от костра включил прикрученный к стволу автомата фонарик. Конус света вырвал из темноты жуткие экспонаты, оставленные местными мутантами. Стены опасного перегона были увешаны скелетами смельчаков, посмевших сунуться на чужую территорию.

Судя по выражение лица Григория, это зрелище было ему не в диковинку. Интересовало его совсем другое. Проводник продвинулся вперед еще на несколько шагов. Теперь в поле зрения появилась темная дыра – боковое ответвление туннеля. Григорий замер. Затаил дыхание.

Ждать пришлось недолго. Шевельнулся скелет, подвешенный на кронштейн у самого края дыры. В просвете между его ребрами зажглись два зеленых огонька. Еще через несколько секунд показались длинные, похожие на перекрученные канаты мускулистые руки, а за ними и лобастая голова мутанта. Лысая, обтянутая серой, усеянной бородавками кожей. Треугольные, почти прозрачные уши подрагивали – чудовище ловило каждый звук. Когтистые пальцы зашевелились, словно прощупывая воздух. Наконец мутант высунулся в туннель до половины. Со впалой груди его свисали клочья белесой шерсти. Он бесшумно выбрался на середину туннеля, опустился на корточки и замер в позе выжидания. Теперь было видно, что ноги существа почти ничем не отличаются по строению от рук. Разве что пальцы на них были чуть длиннее.

Григорий вжался в стену и перестал дышать. Взгляды человека и мутанта скрестились.

В ту же секунду руконог, словно подброшенный невидимой пружиной, оказался на своде туннеля, повис на тюбингах, как гимнаст на турнике. Он оказался выше человека не меньше чем на полметра.

– Г-р-р-р-о! Г-р-р-р-о! – зарычало существо, оскалив пасть с похожими на зубья вил клыками.

– Боже, спаси и сохрани! – вскрикнул Григорий, машинально осеняя себя знаком креста.

Мутант несколько раз качнулся наподобие маятника и пропал в темном провале бокового ответвления. Оттуда доносились тревожные шорохи и все новые и новые «г-р-р-р-о».

Григорий повернулся к отцу Даниилу:

– Нас засекли. Вперед пути нет.

За спиной миссионера послышался какой-то шлепок. Григорий резким движением вскинул автомат и направил луч фонарика в сторону шума. На рельсах стоял крупный руконог, спрыгнувший, по всей видимости, с потолка. Он сжал кулаки, по-обезьяньи несколько раз вызывающе ударил себя в грудь, резко повернулся и нырнул в темноту.

– Так. И назад тоже…

С противоположного конца туннеля донеслось шарканье множества босых ног. В темноте загорелись десятки зеленых глаз. Первый руконог вел за собой собратьев. Они медленно приближались к костру, постепенно возникая в кругу света. Одни передвигались на четвереньках, другие – во весь рост. От них веяло голодом и смертью.

– Архимандрит твою мать! – пробормотал проповедник, бледнея от страха. – От бля, попали. Ка-а-апец на-а-ам!

Серая уродина прыгнула на него, вцепилась руками и ногами в грудную клетку. Послышался треск раздираемой плоти, дикий крик, и все стихло. Мутанты забыли на мгновение о Григории, с остервенением набросились на мертвое тело. Каждый старался урвать кусок покрупнее.

– Ах, чтоб вас! – крикнул Григорий, вскидывая ствол, и нажал на спуск.

Загрохотал автомат, в туннеле остро запахло порохом. Руконоги беспомощно заметались под свинцовым дождем. Они десятками валились на пол, бились в агонии, хрипели и стонали, испуская дух. По дну туннеля потекли ручьи дымящейся крови.

– Чего-чего, а патронов у меня на всех вас хватит, – прошептал проводник. – И если уж суждено помереть здесь, то помоги мне Боже забрать с собой на тот свет как можно больше этих дьявольских отродий!

…Три часа спустя Григорий, сжимая в одной руке ажурный крест, а в другой калаш с пустым рожком, вышел на жилую станцию, с которой и начался совсем недавно последний крестовый поход отца Даниила.

Привет, выжившие!

В сборнике «О чем молчат выжившие», вышедшем почти год назад, бессменный редактор и многолетний хранитель серии Вячеслав Бакулин с нами попрощался. И нам его очень не хватает. Но все же Вселенная не сдается – и даже бьет рекорды долгожительства книжной серии. В следующем году исполнится, страшно подумать, десять лет с тех пор, как первая книга проекта, «Путевые знаки», увидела свет. А портал «Метро 2033» возник еще раньше, еще тогда поклонники знаменитого романа Дмитрия Глуховского принялись выкладывать свои произведения в раздел «Креатив». Потом был первый конкурс рассказов, первый сборник с символическим названием «Последнее убежище», многие авторы которого сейчас уже успели написать не по одному роману в серию.

Нынешний пятый сборник не является итогом конкурса. Мы решили кинуть клич среди авторов серии, старых и новых, созвать знамена. И оказалось – есть еще порох в пороховницах! Кто-то извлек из сумрака на свет божий рассказы, написанные в ту пору, когда Вселенная «Метро 2033» была молода… в общем, очень давно. Ведь многие достойные творения иной раз просто не вписывались в концепцию того или иного сборника. И было бы преступным расточительством предать их забвению. Но есть и абсолютно свежие рассказы, написанные специально для нас авторами, которые откликнулись на призыв.

Здесь вам попадутся фамилии тех, кто буквально стоял у истоков серии – Сергея Антонова, Шимуна Врочека, Андрея Буторина, Андрея Гребенщикова, Игоря Вардунаса. И вместе с тем, сборник украшают и новые яркие имена – Дмитрий Манасыпов, Алексей Доронин, Шамиль Алтамиров. Потому его можно рассматривать, как маленький слепок Вселенной «Метро 2033» на данный момент, как отчет о том, кто присоединился к рядам метростроевцев, и кто по-прежнему остался в строю. И концепцию можно, наверное, сформулировать так: «Лучшее, любимое и только для вас».

Спасибо вам, дорогие читатели, за то, что вы есть и за то, что вы в нас верите. А мы не собираемся останавливаться на достигнутом. Надеюсь, и этот сборник – не последний. И выжившие замолчат еще не скоро.

Первая леди Вселенной «Метро 2033»

Анна Калинкина

Примечания

1

Имеются в виду события романа «На краю пропасти»

2

Площадь Революции. – Примечание автора.

3

См. роман автора «Север».

Content

Метро 2033
Холодное пламя жизни
сост. Анна Калинкина

Хор голосов Объяснительная записка Анастасии Калябиной

Шимун Врочек Байки Убера

Игорь Вардунас Бесы

Юрий Харитонов Своя душа – потемки

Константин Бенев Эпилог

Татьяна Живова Киндер, кюхе, кирхе

Андрей Гребенщиков По ту сторону янтаря

Игорь Илюшин Плакальщик

Андрей Буторин Огонек

Дмитрий Манасыпов Вайнах

Сергей Чехин Гордей

Анна Калинкина Планетарий

Игорь Осипов Слепой

Виктор Лебедев Сезон дождей

Шамиль Алтамиров Наемники

Ирина Баранова Охота

Павел Старовойтов Сказка о славном и могучем сталкере Андрее, о помощнике его Жоре и о событиях на станции «Боровицкая»

Сергей Семенов Палач

Алексей Доронин Старая шахта

Ольга Швецова Рождение героя

Станислав Богомолов Безбожники

Сергей Антонов К вопросу профпригодности

Примечания