Галина Романова

Вкус запретного плода

Глава 1

Она выглядела достаточно аккуратно и стильно, чтобы не нервничать и не чувствовать себя старой и разбитой. На ней были легкие брюки цвета кофе, совсем немнущиеся. Сложно было поверить, что она сутки провалялась в них на вагонной полке. Просторную бежевую кофточку из натурального хлопка с глубоким вырезом час назад она вытащила из чемодана и надела вместо футболки, в которой спала. Легкие кожаные танкетки на пробковой подошве, шоколадного цвета кепка, под которую она спрятала разлохматившиеся пряди, довершали образ. Образ элегантной женщины средних лет, вернувшейся с летнего отдыха.

Вздохнув, она нацепила солнцезащитные очки, чтобы спрятать уставшие глаза. Схватилась за чемоданную ручку и покатила чемодан через зал ожидания к стоянке такси. Она шла легко, красиво. Тонкий хлопок блузки обнимал загорелое стройное тело. Шелковистая ткань брюк не скрывала сильных мышц ее ног. Она всегда следила за собой. Бегала по утрам. Посещала бассейн. Сидела на диетах. Ей вслед смотрели мужчины. Она об этом знала. Она это чувствовала. Поэтому не имела права горбиться, опускать голову и плакать. Она не имела права на слабость. И никто в этом не был виноват. Она сама нацепила на себя ярлык сильной женщины. Теперь вынуждена была расплачиваться.

Такси подкатило тут же, стоило ей остановиться у бровки тротуара. Таксист помог убрать чемодан в багажник. Открыл ей заднюю дверь. Она поблагодарила без улыбки. Сил улыбаться не было. Хотелось поскорее домой. Под защиту своих стен. За тяжелую бронированную дверь. Сбросить с себя дорожные одежды, смыть всю пыль и раствориться в жгучей обиде, от которой дрожали губы и очень хотелось расплакаться.

Потом, уже потом можно будет позвонить дочери и сказать, что добралась отлично. Что замечательно себя чувствует. И что она рада, что приняла решение о преждевременном отъезде. Она устала от жары.

Да, это было неправильно. То, что она собиралась ей звонить. Да, это сильно смахивало на малодушие. И шло вразрез со всеми ее представлениями о гордости. Потому что она не принимала никакого решения о своем преждевременном отъезде. Она об этом даже не думала. Ее буквально выставили из номера. Зять выставил, предложив поселиться в номере в соседнем отеле. Подальше, стало быть, от них. Так и сказал:

— Наталь Пална, мне кажется, так будет правильнее всего.

— Что именно, Гоша? — поинтересовалась она, высокомерно вскинув брови.

Она только-только отходила от их последней перепалки. Проповедуемые зятем методы воспитания ее любимой внучки Наты никуда, по ее мнению, не годились. И час назад они сошлись с Гошей не на жизнь, а на смерть. Дочь Ирка разрыдалась, ушла на свою половину дома, который они арендовали. Зять скрылся там же, оставив последнее слово за собой. А она с Натой принялась складывать сложный пазл, пытаясь отдышаться.

А потом…

А потом зять вышел и предложил ей снять номер в соседнем отеле.

— Так будет правильнее всего, — этими словами он закончил свою речь.

— Что именно, Гоша?

Она еще плохо понимала тогда, что ее просто-напросто выгоняют, ей указывают на дверь.

— Чтобы вы были от нас подальше, — ответил ей зять, не особо подбирая слова.

— Подальше?! От вас?!

Она медленно поднялась с кресла, в котором полулежала, отдыхая после перепалки. Оглядела коренастую фигуру зятя с головы до ног. Сокрушенно качнула головой, вспоминая, как была против брака своей дочери с этим человеком. Глянула на дочь Ирку, выглядывавшую из-за плеча мужа.

— Ира? Ты чего молчишь? Ты что скажешь? — Она ласково улыбнулась ее бледной испуганной мордашке. — Твой супруг меня выставляет вон. Из дома, в котором больше половины комнат пустует. И…

— Мама, так будет лучше, — выпалила Ирка и спряталась за широкой спиной Гоши.

— То есть ты тоже меня выгоняешь?

Она все еще улыбалась. Она все еще не верила, что дочь предала ее. Что она пошла на поводу у этого брутального самца, не стеснявшегося шлепать ее по заду в присутствии матери.

— Так будет лучше, — слабым голосом пискнула дочь из-за спины мужа.

И тогда она обернулась на внучку. На семилетнюю Наташку, названную в ее честь. Уж она-то ее не предаст. Они всегда были подругами. Они всегда были единомышленниками.

— Ната, ты слышала? — спросила она у внучки с усмешкой.

— Да, — кивнула внучка, приводя в движение белокурые кудряшки.

— Твои родители меня выставляют. Выгоняют! — добавила она.

— Я слышала, ба. — Внучка воткнула крохотную деталь в сложный рисунок пазла, подергала плечиками. — Тебя не выгоняют. Тебе просто предлагают поселиться по соседству.

Она всегда была рассудительной. С трех лет. Очень умненькой и рассудительной. Ее кровь.

— Папа уже подобрал тебе номер в отеле через дорогу. Окна напротив, ба. — Ната вогнала в рисунок пазла еще один фрагмент, легонько постучала кулачком, чтобы тот плотно лег.

— То есть ты тоже не против?

Душа сжалась до размеров ее носового платочка, который она в тот момент комкала в кармане домашних брюк.

— Я не против, ба, — ответила Ната.

— То есть тебе я тоже мешаю?

— Нет, ба. Мне ты не мешаешь. Но, по мнению папы и мамы, ты все время все портишь.

— Да? — Ее брови снова полезли вверх, губы судорожно дергались, когда она спросила: — И что же я порчу у папы с мамой?

— Их отношения.

И взгляд пронзительных голубых глаз из-под белокурой челки внучки был осуждающим. И это ее добило.

— Хорошо. Я вас услышала. Я иду собирать вещи.

Гоша засуетился, заулыбался. Ирка принялась щебетать, строить планы на вечер. Совместный поход в местный театр она запланировала. Ната в их семейном ликовании участия не принимала. Продолжала свое занятие. Но когда ее любимая бабушка вышла из своей спальни с чемоданом, тяжело вздохнула и пробормотала:

— Прости меня, ба.

— Все хорошо, Наточка. — Она склонилась над ней, поцеловала ее в висок. — Все хорошо.

Хотя хорошего-то ничего не было. Два самых близких, любимых ею существа только что предали ее. Погнали прочь. И, конечно же, она прошла мимо приветливо распахнутых дверей отеля, расположенного через дорогу от коттеджа, арендованного зятем на месяц. Остановила машину. И перед тем как сесть на заднее сиденье — она всегда в такси там садилась, — глянула на дом, который только что покинула.

Никто не прилип к окнам. Никто не махал ей вслед руками. Никто даже не позаботился, благополучно ли она добралась до отеля или нет. Все решили, что раз она взрослая девочка, то вполне может перейти дорогу самостоятельно.

А может, они ругались сейчас? Ирка с Гошей ругались? Ирка плакала и упрекала мужа в бездушии, а он таким и был — бездушным. Он оборонялся, аргументируя свое бездушие, как всегда, логично. Может, ругались?

Так думать очень хотелось. И, усаживаясь в поезд, она все еще надеялась на телефонный звонок. Надеялась услышать заполошное Иркино:

— Мамочка, а ты где?

Дочь так и не позвонила. Она не обнаружила ее отсутствия. Они всем семейством сходили на обед, потом отдохнули, затем отправились на пляж. Они там жили по расписанию.

О ней никто не вспомнил. Даже Ната!

Звонок все же случился. Около восьми вечера.

— Мама, ты где? — Голос дочери был раздраженным.

— А что? — ответила она с вызовом.

Она все еще надеялась, что дочь решила навестить ее в отеле через дорогу. Обнаружила пропажу и дико перепугалась.

Она ошиблась.

— Мы уже собрались! — повысила голос Ирка.

— Вы? Куда собрались?

— О господи! Ну, нельзя же быть такой эгоисткой, мама! Мы собрались в театр. Все вместе. Ты не помнишь?

— Нет, не помню.

Ах да, театр. Она чуть не хихикнула. Ирка в качестве отступного решила сводить их всех в театр. Культурное мероприятие, призванное примирить несогласных.

— Мама, мы уже все собрались. Ждем тебя возле входа.

— Входа куда? В театр?

— Ну нет, конечно, — проворчала дочь. — Входа в твой отель.

— Ах, в отель. Ну, дорогая, для того, чтобы ждать меня возле входа в отель… Мой отель! — подчеркнула она неприятным голосом. — Надо бы для начала поинтересоваться, а живу ли я там.

— А ты?

— А я там не живу.

— А где ты живешь?

— В настоящий момент я живу в купе, на нижней полке.

— Что?! Ты… Ты уехала?! — И Ирка громко застонала.

— Да, дорогая, я уехала. Чтобы не создавать никому неудобств.

— Но мы…

— Себе в том числе, дорогая, — перебила ее она. — Я устала от отдыха, от жары. И мучилась там только ради вас. Но коли в моем присутствии никто более не нуждается, я решила уехать.

— Какая же ты… Какая же ты бессовестная! — выпалила дочь и отключилась.

Но она все равно ей позвонит. Вот сейчас, уже минут через семь-десять, доедет до дома. Войдет в квартиру. Снимет с себя дорожные одежды. Примет ванну. Переоденется в любимые домашние лохмотья. Так она называла трикотажные разноцветные балахоны, в которые рядилась дома. Сядет с чашкой горячего чая на лоджии. Вытянет уставшие ноги. И только тогда позвонит своей дочери. Только тогда. Ни минутой раньше.

Ирка прекрасно знала, во сколько приходит именно этот поезд в их город. Они в Иркином детстве частенько им добирались с отдыха. Знала и ни разу не позвонила. Не спросила:

— Мама, как ты добралась?

Не позвонила. Не спросила.

Что это? Равнодушие? Бездушие? Гошкина муштра? Почему ее дочь так изменилась? Почему совершенно не интересуется матерью?

Такси остановилось возле ее подъезда. Она расплатилась. Выбралась на улицу. Поблагодарила таксиста, вручившего ей чемодан. Зашагала к железной двери с кодовым замком. На скамейке у подъезда никого. Слава богу! Не будет лишних вопросов, любопытных взглядов, удивленного шепота. Она же предупредила пожилых сестер Котовых, стерегущих территорию, что будет отсутствовать до конца месяца. А тут неделя только прошла, и вот она — здрасте, уже вернулась. С чего бы это?

Наталья представила подозрительные взгляды сестер Котовых, их скорбно поджатые бескровные губы, догадливые кивки. И передернулась. Как же хорошо, что двор пуст!

У лифта тоже никто не встретился. Красота какая! В полном одиночестве она доехала до своего одиннадцатого этажа. Еле дождалась, когда тяжелая блестящая дверь отъедет в сторону. Шагнула из лифта и покатила чемодан по коридору к своей квартире.

У двери она чуть замешкалась. Ключи от квартиры куда-то запропастились. Гремели где-то на дне сумочки, а в руки не попадались. О, наконец-то! Ухватилась за брелок в виде красной дамской туфельки. Вытащила ключи, вставила один в нижнюю замочную скважину. Повернула и… вздрогнула. От щелкающего звука за спиной, от резкого дуновения холодного воздуха у нее затылок мурашками покрылся.

Она обернулась. Дверь соседней квартиры, выставленной на продажу пару месяцев назад, была открыта. Из прихожей торчали углы коробок. Значит, кто-то успел вселиться, пока она каталась на моря. Работал кондиционер. Видимо, на полную мощность, из квартиры несло холодом.

— Здрасте, — улыбнулся ей новый жилец, высунувшись из двери, пнул коробку, подвернувшуюся под ноги. — Вернулись?

— Здравствуйте. Вернулась. — Она слабо улыбнулась в ответ. — Вы все же купили эту квартиру?

— Купил. — Он продолжал улыбаться. — Загорели.

— Ну да, есть немного.

Она вдруг смутилась неожиданному мужскому вниманию. В голову полезли какие-то лишние, неуместные мысли, что совсем неплохо иметь в соседях симпатичного холостяка средних лет. А он, кажется, холост.

— Красиво, — мечтательно закатил глаза новый сосед.

— Спасибо, — не отводя от него взгляда, она повернула еще пару раз ключ в замке. — Ну, вы обживайтесь. И заходите вечером на чай.

— С малиновым вареньем?

— Почему с вареньем? Я могу и пирог испечь.

Она могла. У нее получались замечательные пироги. Особенно лимонный, с нежной кисло-сладкой начинкой.

— Я его люблю. Малиновое варенье, — пояснил он, смущаясь.

— Ну хорошо. Будет вам варенье.

Она едва слышно рассмеялась. Вставила второй ключ в верхний замок. Открыла. Распахнула дверь, вкатила внутрь чемодан.

— До вечера?

Она оглядела с головы до ног нового соседа. А ведь он хорош! Странно, что она не смогла рассмотреть этого с первой минуты. Вроде и не молод, но подтянут, мускулист. Лицо обычное, славянского типа, как охарактеризовал бы педант Гоша. Но приятное. Взгляд открытый. Улыбка милая.

— До вечера, — кивнул он.

И вдруг, когда она уже вошла в свою квартиру, когда уже почти закрыла за собой дверь, он окликнул:

— Простите меня!

— Что? — она выглянула из-за двери.

— Простите меня, бога ради. Я не могу попросить вас о помощи?

— Какого рода помощь?

Она толкнула ногой подкатившийся чемодан, быстро глянула на себя в зеркало. Да она прекрасно выглядит! Сутки в дороге, а цвет лица изумительный. Пряди, вырвавшиеся на волю из-под кепки, придавали ей шарма. Одежда свежая, не измятая. Белье она утром в вагонном туалете поменяла.

Что за мысли? Одернув мысленно свой разгулявшийся бред, она вышла из квартиры.

— Чем помочь?

— Да вот, — он смущенно сморщил симпатичное славянское лицо. — Надо кое-что переставить. Не тяжелое, но громоздкое. Одному не справиться. Не поможете?

— Ну, если это не тяжело.

— Нет, нет.

— Тогда помогу, конечно.

И она вошла в его квартиру.

Глава 2

Кирилл прищурил левый глаз, его коснулся солнечный луч. Значит, времени три пополудни. Как только солнце перейдет к правому глазу, будет половина четвертого. До конца рабочего дня останется два с половиной часа. Если они пройдут в таком же ритме, то у него есть шанс навестить сегодня родителей. Собирается уже вторую неделю, месяц обещает. И все никак. Непременно что-то отвлечет, обязательно что-то помешает.

Мама вчера в телефонном разговоре долго упрекала его в невнимании, а потом расплакалась и призналась, что невозможно соскучилась. У него в горле запершило от ее слез. И он поклялся себе, что уж завтра-то, то есть сегодня, он обязательно выберется к ним на дачу. И проведет с родителями один из пары отведенных ему начальством выходных. И станет послушно кушать витаминные салаты матери. И с интересом рассматривать обрезанные розовые кустарники. И возможно, даже поможет отцу рыть котлован под небольшой бассейн, который тот планирует подарить будущим внукам.

Солнечный луч замер на переносице, когда зазвонил телефон внутренней связи.

— Начинается! — проворчал со злостью его начальник Федор Иванович Хорцев. — Сейчас непременно какую-нибудь дрянь сообщат. И придется ехать. А до конца рабочего дня два с половиной часа. Надеялся, что все пройдет тихо. И девчонкам своим обещал сегодня вечер семейный. Тьфу!

Хорцев достаточно громко выругался и снял трубку. Принялся слушать и односложно отвечать.

Кирилл почувствовал на правом веке теплое касание солнечного луча. Половина четвертого наступила. Но значения это уже никакого не имело. Планы на вечер пятницы были разрушены. Телефонным звонком внутренней связи. Той самой информацией, которую заслушивал сейчас майор Хорцев и от которой отвратительно бледнел.

— Понял. Выходим, — закончил он слушать и положил трубку на аппарат. — Все, Игнатов. Прием солнечных ванн закончен. Поднимайся. Выезжаем.

Хорцев полез в сейф за кобурой. Кирилл нехотя приоткрыл глаза.

— А может, без меня, Федор Иванович? Я маме обещал сегодня приехать. Лейтенанта Егорову возьмите.

— Лейтенант Егорова сегодня выходная, если ты забыл, — отозвался майор, запирая сейф. — И выезд этот не для нее.

— Что значит, не для нее? — Кирилл подтянул ноги, сел ровно, с хрустом потянулся. — Не для ее мозгов, вы имеете в виду?

— Не для ее тонкой женской организации, — отозвался со вздохом Хорцев. — Там такое… Там такое!

Кирилл медленно поднялся, медленно пошел за начальником. Он уже понял, что дело дерьмовое. На месте преступления они наверняка проторчат до позднего вечера, если не прихватят ночь. И намечающихся выходных точно не будет. Завтра с утра они точно здесь все соберутся, и послезавтра тоже. Будут работать, выдвигать версии, отрабатывать по горячим следам. Метаться по городу будут, беситься от бессилия.

Не просто так бледнел Хорцев, отвечая дежурному. Не просто так.

Но ему не хотелось сдаваться. Не хотелось заранее погружаться в гадкий ужас рабочих будней, поэтому он продолжил бубнить начальнику в затылок, пытаясь отвлечься:

— Это у кого же, по-вашему, товарищ майор, тонкая женская организация? У лейтенанта Егоровой? Да она вздрагивает, когда ее кто-то девушкой называет, товарищ майор. Про таких, как она, говорят…

— Послушай, умник. — Хорцев внезапно остановился у двери, резко повернулся к нему, ткнул указательным пальцем ему в грудь. Глянул недобро. — Не забывай, у меня две дочери. И по этой причине к девчонкам у меня отношение особенное. Уважительное и трепетное. И говорить о девчонках гадости я не позволяю никому. Ты не исключение.

— Егорова не девчонка, товарищ майор, — протянул с обидой Кирилл. — Хотя я давно заметил, что она у вас на особом положении.

— Это на каком?

— Вы всегда потворствуете ее слабостям. Надо выходной в пятницу? Пожалуйста. Отпуск летом? Похлопочу. А я…

— А ты мне нужен сейчас там, капитан, — проговорил, перебивая его, Хорцев. — Со своим острым взглядом. И со своим не совсем нормальным мышлением.

— Спасибо, — фыркнул, не обидевшись, Кирилл.

И снова зашагал за майором, рассматривая обширную лысину на его макушке, едва прикрытую редкой русой порослью.

— Не стоит обижаться, капитан, — отозвался майор через непродолжительную паузу. Они как раз спускались по лестнице на первый этаж. — Все знают о твоем специфичном даре. Странно, но ты часто мыслишь как преступник. Ты как будто читаешь их мысли, капитан. Мне даже иногда неуютно рядом с тобой, капитан Игнатов.

Это он так шутил. Пытался сгладить то, что отчитал Кирилла за девчонок. Он вообще-то был очень миролюбивым и добрым — майор Хорцев. И Кирилла уважал за профессионализм и хватку. И многим ставил в пример. И перед начальством за него заступался. Единственное, чего ему не прощал, так это вольной холостяцкой жизни. Тридцать пять лет уже парню, а он ни о каких серьезных отношениях не задумывается. А пора бы уже, пора.

Они сели в машину Кирилла. Он не терпел выезжать на место преступления на служебном автомобиле. Все время приходилось кого-то ждать. Он раздражался, отвлекался, а в первые часы надо было быть особенно собранным.

— Куда едем?

Он покосился на Хорцева. Тот казался уставшим, все время молчал. И странная бледность, высветившая его частые веснушки, все не проходила.

— Федор Иванович? — Он тронул его за локоть. — Все в порядке?

— Да где уж! Какой тут порядок! — отозвался тот, вздрогнув. — Какой порядок, Кирилл, если такое творится! Поезжай на Звездную. Там расскажу, где сворачивать.

— А что случилось, товарищ майор?

Кирилл тронул машину с места. Ехать было недолго. Соседний микрорайон. Он знал его отлично. Пару лет назад у него там жила девушка. Он с ней провстречался рекордно долго — полгода! Девушка ему нравилась. Он ей тоже. А вот его работа — нет. И несмотря на то что им невероятно славно и комфортно было вместе, они все же расстались.

— Тебе надо искать единомышленника, то есть единомышленницу, капитан, — посоветовал Хорцев, распознав причину мрачности подчиненного. — Она не станет ворчать, когда тебя из-за стола праздничного выдернут или в выходной с постели в пять утра поднимут. Она будет с тобой всегда рядом. До поры до времени. Как моя Галя, к примеру. И когда ей потом пришлось уйти с оперативной работы из-за девочек, она никогда не ворчала. Потому что — что?

— Что?

— Потому что понимала.

Понимающих Кирилла девушек, убей, не находилось. А та, что пришла работать к ним в отдел, совершенно ему не подходила. Даже если бы она все его мысли читала, даже если бы угадывала настроение, даже если бы красавицей была невозможной, она все равно бы ему не подходила.

Маленькая, вредная, заносчивая стервозина. Это про ее характер. А что касается внешности, то тут судьба над ней просто посмеялась, наградив мелким ростом, неразличимой глазу грудью, худыми ногами и скучным, вечно пасмурным лицом.

Что в ней могло нравиться мужчине, Кирилл не представлял.

Глаза? Ну, вроде ничего глаза, карие, крупные. Ресницы длинные. Но вечно злыми какими-то ее глаза были. Взгляд колючим. Рот нормальный, да. Подкрась чуть, было бы сексуально. Но Егорова никогда не красилась. Никогда. И молчать этим ртом, когда надо, не умела. Постоянно сыпала колкостями. И ему очень часто хотелось зажать ее рот ладонью и держать до тех пор, пока Егорова не выдохнется, не умолкнет.

— О чем думаешь, капитан? — окликнул его Хорцев.

— Да так, ни о чем особенно. Что к родителям снова не попаду, — соврал он. — Месяц собираюсь. Мама плачет уже. Отец обижается.

— Это плохо, Кирилл, — сделал строгое лицо майор. — Никуда не годится. Тем более что теперь мы, кажется, так встряли… Что выходных нам с тобой не видать еще очень-очень долго. Если, конечно, ты не проявишь чудеса смекалки и не найдешь убийцу по горячим следам.

— Да что хоть случилось-то, товарищ майор, что?

В животе неприятно заныло, как всегда перед каким-нибудь гадким резонансным делом.

— Сегодня после обеда участковому микрорайона Звездный позвонила встревоженная домохозяйка пожилого возраста и потребовала его явиться к ней немедленно. Будто бы ее заливали соседи с верхнего этажа.

— Так позвонила бы в управляющую компанию, — пожал плечами Кирилл.

— То же самое ей посоветовал сделать и участковый.

— А она что?

— А она ответила, что заливают ее кровью. Полна люстра, мол, налилась.

— Чего?! — Кирилл почувствовал, как шевельнулись волосы на затылке.

— Того! Говорит, соседи сверху залили ей весь потолок кровью.

— Может, краска?

— Участковый и это предположил. На что пенсионерка его обругала, потребовала немедленно явиться, пригрозила прокуратурой. И добавила, что краску от крови она отличить еще может.

— Он поехал и?

— Он поехал. Принялся звонить в квартиру, расположенную этажом выше квартиры пенсионерки. Ему не открыли. Он вызвал представителей управляющей компании. Они с понятыми вскрыли дверь, а там…

— А там? — Кирилл свернул на Звездную. — Здесь куда, товарищ майор?

Хорцев ткнул пальцем в дом номер сорок восемь. Указал на средний подъезд.

— Так что обнаружили в квартире этажом выше, Федор Иванович?

— Два оскальпированных тела и море крови, — скороговоркой выпалил Хорцев, будто боялся, что если начнет с подробностей, то его непременно стошнит.

— Что?! С убитых сняли скальпы?

— Ты правильно понял, капитан. Зачем переспрашивать? — Хорцев поморщился, как от зубной боли.

— Убитые кто? Личности установлены?

— Издеваешься, Игнатов? — возмутился майор, повышая голос. — Эксперта для чего тогда вызвали? Нас с тобой? Если все там установлено, понимаешь!

Кирилл его понял. Тому надо было чуть погневаться, чтобы отвлечься, чтобы не тошнило, чтобы ноги не тряслись, когда станет переступать порог квартиры, где совершено убийство. Хорцев очень не любил вида крови. А когда ее было так много, особенно.

— Ну, там все же участковый. Может, опознал по каким-нибудь приметам жильцов квартиры, или…

— Заткнись! — простонал Хорцев, зажимая рот. И пробубнил из-под ладони: — А то я тебе сейчас прямо на коленки сблюю.

— Понял.

Он загнал машину на парковку. Поискал взглядом служебную машину. Еще никто не подъехал. Они первые. Вот именно по этой причине он и ездит всегда на своей. Пока каждого дождешься, пока водитель путевой лист оформит…

— Никого нет, товарищ майор.

— Вижу. — Хорцев отдышался. — Будем ждать.

— А может, я пока пойду? — Кирилл вылез из машины. — Чего время терять?

— Иди, раз приспичило, — ворчливо отозвался Хорцев и нехотя тоже полез из машины. — Я тут эксперта подожду. И остальных.

— Так точно.

— Да, и вон, кажется, тебе помощница явилась.

Кирилл глянул в направлении, куда кивнул майор, и стиснул зубы. Егорова! Собственной персоной! Не сидится ей в выходной день дома на диванчике с меховой накидкой.

Нет, дома он у нее не был. Точно не был! Так, в соцсетях как-то нашел от нефиг делать ее страничку, зашел. Фоток было не густо. Смотреть особо было не на что. Посмотрел и тут же забыл. А вот широченный диван с меховым покрывалом запомнился. И носы ее теплых лохматых тапок, налезающих на щиколотки. И меховая подушка на острых коленках. Физиономии Егоровой не было. Только диван, покрывало, тапки, подушка и острые коленки.

Почему-то запомнилось. И даже подумал тогда, что ей, наверное, уютно там сидеть. Перед теликом с чашкой горячего кофе.

Чего же сегодня-то ей не сиделось на этом диване? Чего в свой выходной притащилась на место преступления? Острых ощущений захотелось на острые коленки? Хорцева — матерого, бывалого опера — и то мутит, стоит ему представить, что произошло в квартире сорок восьмого дома. И время он тянет, дожидаясь группу.

А эта нарисовалась! Дура!

Он не стал ее ждать, пошел широкими шагами к подъезду, возле которого толпились перепуганные жильцы. Но разве она отстанет! Это просто банный лист какой-то, а не лейтенант Егорова!

— Капитан, подождите. Я с вами, — проговорила она, догнав его без труда у дверей. Хрипловатый низкий голос звучал, как обычно, почти без выражения. — Позвонили из дежурки. Рассказали.

— Ух ты, — он притормозил, оглядел ее с насмешкой. — Это кто же такой заботливый, Егорова? Не тот ли сержант, что покрывается щетиной, не успев побриться, а?

— Это неважно.

Она покраснела? Она покраснела! Ух ты. Да у девчонки появилась уязвимая точка. Запретный интерес. Молодой сержант из дежурки — жгучий брюнет с веселыми зелеными глазами. Кирилл-то думал, что ему показалось, когда он застал их шепчущимися у дежурки. А оказывается, нет, не показалось. Эти двое в отношениях?

— Вообще-то Егорова, у тебя выходной, — напомнил он, входя в темный прохладный подъезд и останавливаясь, чтобы осмотреться.

— Вообще-то отгул. И я могу его прервать по своему усмотрению, поскольку официально он нигде не проводится. — Она тоже закрутила головой. — Надо бы здесь все перекрыть.

— Сейчас приедут и все сделают. — Он посмотрел себе под ноги. — Чисто. Как непозволительно чисто в этом подъезде.

Он пошел к почтовым ящикам и прошелся вдоль них туда-обратно. Ткнул пальцем в номер пятьдесят девять.

— Твой сержант не говорил, в какой квартире произошло убийство?

— В пятьдесят девятой. — Егорова шмыгнула носиком. — И сержант не мой. Сержант Управления полиции.

— Угу…

Кирилл достал из заднего кармана джинсов тонкие резиновые перчатки. Успел захватить из ящика стола, где держал солидный запас. Натянул на руки, подергал дверцу почтового ящика с номером пятьдесят девять. Пробормотал:

— Дом номер сорок восемь. Квартира номер пятьдесят девять. Символично. Как думаешь, Егорова, не случаен выбор?

— В смысле?

Она наблюдала, как он открывает дверцу почтового ящика, заперто не было. Вытаскивает целую кучу корреспонденции. Начинает перебирать конверты. Какие-то вскрыл и прочел то, что в них находилось. Ей о прочитанном не сказал ни слова. Все бормотал и бормотал как заведенный:

— Дом номер пятьдесят девять, квартира шестьдесят… Дом номер шестьдесят, квартира семьдесят один…

— Вы о чем сейчас, Кирилл? — не выдержала Егорова его бормотания.

— А?

Он резко на нее обернулся и сморщил лицо, будто увидел нечто его раздражающее. Будто он вовсе забыл о ее существовании и не помнил, что она тут и даже смеет голос подавать.

Она почувствовала, что краснеет снова.

— Капитан, то есть вы хотите сказать, что выбор нумерации не случаен? И что, если тут орудовал маньяк, он нанесет следующий удар именно в такой… По такой системе?

Он так нагло, так самодовольно заулыбался, что она поняла, что попалась.

— Замечу, я ничего такого не говорил, Егорова. Это ты сказала. И про маньяка… — Кирилл сделал страшные глаза и прикрыл рот кончиками пальцев, затянутых в резину. — Не вздумай никому об этом сказать. Если хочешь удержаться на службе и дослужиться до капитана хотя бы.

— Почему?

Она плотно стиснула зубы. То, как вел себя с ней Игнатов, не лезло ни в какие ворота. Он разговаривал с ней как с дурочкой. Смотрел на нее как на уродину. А она, между прочим, не была ни дурой, ни уродиной. Она была лучшей на курсе. И внешность у нее нормальная. То, что она не ходит в обтягивающих коротких юбках и блузках с глубокими вырезами, обусловлено спецификой ее служебных обязанностей. И краситься на работу и делать прически, она считала, нет необходимости. Зачем?

— Потому что тема маньяков у нашего руководства под запретом. Тс-с-с! — Кирилл снова приложил пальцы ко рту. — Представляешь, что будет, если об этом узнает широкая общественность?

— Что?

Она все пыталась заглянуть в те конверты, которые он держал в руках, которые не вернул с остальной рекламной корреспонденцией обратно в почтовый ящик.

— СМИ раздуют скандал, бесконечные брифинги, пресс-конференции, ежедневные отчеты, заседания. Будет так штормить, Егорова, что тебе некогда будет на твоем меховом диване посидеть.

И он отвернулся. И медленно двинулся не к лифтам, к лестнице.

— А откуда вы знаете про мой меховой диван? — спросила она.

Поясница Кирилла, тесно обтянутая черной трикотажной кофтой, маячила перед ее глазами.

— Случайно наткнулся на твою страничку в соцсетях, — нехотя и не сразу признался он.

— И как вам? Мои фотки?

— Долго ржал. — Он бросил взгляд на нее через плечо. — Над твоими тапками. Ноги мерзнут, Егорова?

— Не твое дело, — буркнула она, внезапно перейдя на «ты», и ухватилась за краешки конвертов, мелькавших перед ее глазами. — Что там, Кирилл?

— А там, Егорова, — он выдернул конверты из ее пальцев, не позволил взять их. — А там ответы на многие вопросы, которые у нас возникнут уже через пару минут.

Глава 3

Игорь Васильевич Слепцов рассеянно крутил в пальцах головку брелока сигнализации. Ему следовало давно уже открыть машину. Влезть в нее и подъехать к своим девочкам, которые ждали его на стоянке такси с чемоданами. Они только что прилетели с отдыха. Только что вышли из здания аэропорта. Девочек он оставил на стоянке такси, а сам пошел за машиной. Они всегда оставляли ее на платной стоянке аэропорта до прилета. Он давно уже должен был за ними подъехать, а он все медлил и медлил.

Почему?

Потому что, пока он шел, по пути ему попался газетный киоск. И заголовки крупными буквами сразу трех печатных изданий голосили о таком…

О таком ужасе, что у него на какой-то момент даже дыхание перехватило.

— Боже мой! — ахнул он, выхватив из стопки газету и впившись взглядом в текст статьи. — Боже мой, только не это!

В статье говорилось о зловещем убийстве женщины средних лет и мужчины. Предполагалось, что они были любовниками. Оба были жестоко убиты. Скорее даже, казнены. Подробностей не было. Спасибо цензуре! Труп мужчины был опознан, его вот-вот должны были забрать родственники для погребения. А вот труп женщины до сих пор оставался невостребованным. Он был не опознан. Автор статьи предполагал, что женщина была приезжей, потому что в квартире был найден чемодан с женскими вещами, скорее всего, принадлежащими жертве. И фото чемодана было опубликовано.

Гоша едва не задохнулся, когда увидел это фото. Это был чемодан его тещи. Сто процентов ее чемодан. Таких немного увидишь. Она его из Испании привезла. Купила там задорого.

Далее в статье назывался адрес, где произошло убийство. И это было неподалеку от дома, где проживала его теща. А он знал, что она любила вылезти из такси за пару кварталов от дома и пройтись пешочком. Считала, что движение — жизнь. Конечно, с тяжелым чемоданом не очень-то разгуляешься, но…

Но теща его была с великими, на его взгляд, причудами. И с годами причуд этих становилось все больше и больше. Одно ее бегство с курорта чего стоило! Это надо было так мерзко поступить со всеми ними! С ним, с Иркой, с Натой. Ната проплакала всю ночь, когда узнала, что ее бабушка уехала, не сказав никому ни слова.

— Она обиделась, да! — кричала на них с Иркой дочка. — Вы не должны были так поступать с ней, не должны!

— Как, Ната? Как мы с ней поступили? — делал он недоумевающее лицо и разводил руками.

— Вы выгнали ее! — плакала девочка.

— Мы предоставили ей возможность пожить отдельно, малыш.

— Вы выгнали ее, — стояла на своем дочка.

Потом они жестко поссорились с Иркой. Та тоже пыталась обвинить его в изгнании Натальи Павловны. И даже слушать не хотела, что это было их общее совместно принятое решение.

— Ты настоял! — стояла на своем Ирка и тоже плакала.

Теща не позвонила, когда добралась до дома. Ирка тоже настырничала и не звонила ей.

— Мы ей не нужны, — рассуждала она, надувая губы. — Ей и без нас замечательно. Взяла и сбежала! Не предупредив никого. Мы, как дураки, в театр собрались. Нарядились. Ждем ее, а она…

Ната не звонила бабушке, потому что ей было стыдно.

— Она никогда не простит мне моего предательства, — всхлипывала бедная девочка. И не звонила бабушке.

А он не звонил по понятным причинам: ему это вовсе не было нужно. Ни говорить с тещей, ни извиняться перед ней. Он был совершенно счастлив, не слыша ее высокого звонкого голоса. Исчезли причины для желудочных колик, которые зачастую вызывались одним фактом ее присутствия.

Но вот когда они прилетели, его девчонки мгновенно достали свои телефоны, включили их и принялись названивать его теще.

— Недоступна, — нахмурилась Ирка.

— Телефон бабушки вне зоны, — тут же принялась кусать губы Ната. — Она поменяла номер? Чтобы мы не могли до нее дозвониться?

— Не мели чепухи, Ната, — одернула ее Ирка, но было видно, что она занервничала.

Они набирали номер тещи снова и снова. Результат был одним и тем же — ее телефон либо был выключен, либо находился вне зоны действия сети.

— Ладно, по дороге домой заедем к ней. Навестим. Извинимся, — решила Ирка и подмигнула Нате, которая выдохнула с облегчением. — Все будет хорошо, малыш. Гоша, ступай за машиной. Мы тебя тут подождем.

И Гоша пошел. И наткнулся на газетный ларек. И купил газету с ужасными кричащими заголовками. И уже минут пять пребывал в ступоре, не зная, как сообщить обо всем этом Ирке.

«Ну, ты где? — пискнул телефон сообщением от жены. — Мы устали. Нам жарко».

«Еду», — ответил он ей и полез в машину.

Газету с ужасной статьей он выбросил в мусорный контейнер. Не надо раньше времени страха нагонять. Вот сейчас они приедут к теще, а та дома. Сидит себе на любимой лоджии с огуречными кружками на надменной своей физиономии и просматривает на компе бухгалтерский отчет, который ей прислала ее любимая подруга, она же главный бухгалтер салона красоты, которым владела теща с ней на паях. Вернее, подруга владела одной восьмой салона. Все остальное было тещино.

Кстати, подруга! А не позвонить ли ей? Не узнать ли, с чего это Наталья Павловна вдруг не отвечает своим близким?

Гоша потянулся за телефоном и тут же одернул руку. И уверенно вдавил педаль газа в пол.

Нет, Вере он звонить не станет. Они не терпели друг друга: он и давняя подруга тещи, она же компаньон. Как-то так вышло. И познакомились-то на бегу, и общались не больше часа, но и этого времени хватило, чтобы между ними пробежала черная кошка размером с медведицу. Гоша даже подозревал, что именно Вера гадит в их отношениях с тещей. Настраивает ее против зятя.

Нет, ей он звонить не станет. Пусть уж Ирка сама. Если вот Натальи Павловны дома не окажется, пусть она сама звонит Вере. И выясняет, где ее блудная мать.

Девчонки заждались. Ирка вспотела, волосы разлохматились. Она глянула на мужа злыми глазами и проворчала:

— Только за смертью тебе ходить, Гоша.

И он неожиданно побледнел, вспомнив статью из газеты и фото чемодана, так похожего на тещин.

— Папа, поехали уже, — захныкала Ната и полезла на заднее сиденье.

Он быстро загрузил чемоданы. Они расселись и поехали на тещин адрес.

— Ждите меня здесь, — скомандовала Ирка, открывая пассажирскую дверь и свешивая ноги на землю.

— Мама, я с тобой, — взвыла Ната.

— Нет. Я одна хочу с ней поговорить, — свела брови на переносице Ирка. — Без свидетелей. Нам нужно многое сказать друг другу. Ждите.

Гоша подмигнул дочери в зеркало заднего вида. Та, надув губы, отвернулась. Все еще сердилась на него за бабушку.

— Хочешь мороженого, Натусь? — принялся он подлизываться, когда за Иркой закрылась подъездная дверь. — Давай сходим в магазин, он тут недалеко. И пока мама говорит с бабушкой, мы с тобой…

— Идем, — быстро сдалась дочь.

Мороженое она очень любила, но матерью оно запрещалось, особенно в жару, особенно когда дочь перегревалась на солнце.

— Только надо быстро, пап, — бормотала Ната, семеня рядом с отцом к магазину за углом тещиного дома. — Надо успеть купить и по возможности быстро съесть, чтобы скрыть следы преступления.

И Наташка рассмеялась весело и звонко. А он снова побледнел, вспомнив фото из газеты.

Скрыть следы преступления. Какая, по сути, страшная фраза. Почему погибшую женщину так никто и не опознал? Потому что она не была жильцом того дома, где совершилось убийство? Или потому, что ее никто не хватился? А это-то почему? Потому что она одинокая? Или…

Или ее родственники где-то далеко или, к примеру, в отъезде и думают, что все в порядке. Все в порядке с их матерью, тещей, бабушкой.

Тьфу-тьфу-тьфу! Незаметно для дочери Гоша трижды поплевал через левое плечо. Он, конечно, был бы рад не видеться больше с Натальей Павловной никогда. Но не так это все должно было произойти. Не так трагично, не так страшно. Это должно было произойти естественным способом. По естественным причинам.

Мороженое съесть они с Натой не успели. Когда вернулись, Ирка уже нетерпеливо приплясывала возле машины.

— Ой! — пискнула Ната, пряча руку с мороженым себе за спину. — Папа, мама сейчас ругаться будет.

Но мама даже не заметила их самоволки. Даже не обратила внимания на то, что дочь в летний зной есть мороженое.

— Ее нигде нет, Гоша! — подняла она на мужа бледное лицо, глаза неестественно вытаращились.

— Дома нет?

— Дома нет. В квартире! Ты что, тупой?! — взвизгнула Ирка. — И ее не было!

— Ладно тебе паниковать. Она просто где-то гуляет. Может, в салон подалась. Могла она просто ради приличия там показаться хотя бы раз за месяц?

Это он съязвил. По понятным причинам. Теща, на его взгляд, из рук вон плохо вела свой бизнес. Полностью передоверила все своей подруге, которая наверняка ее обворовывала. За два последних года, по его сведениям, Вера дважды меняла дорогие машины и начала строить дом за городом. Тогда как свои доходы теща называла более чем скромными.

И он предлагал ей, между прочим, свои услуги. Предлагал устроить внезапную проверку всей бухгалтерии. Теща отказалась.

— Я знаю Верочку не один десяток лет, Гоша. Она никогда не стала бы мне врать. И уж тем более обворовывать. А шикует она оттого, что у нее появился очень-очень-очень влиятельный и обеспеченный друг.

И этому Гоша не верил тоже. Вере, как и Наталье Павловне, было под полтинник. И привлекательностью его тещи Вера совершенно не обладала. Была прожорливой и оттого грузной. Сильно косолапила. И что особенно ему казалось неприятным: в разговоре всегда смотрела мимо собеседника. Какой влиятельный, обеспеченный друг? О чем вы?

— Не было ее в салоне. Я звонила Вере.

— Да? Странно.

У него ныла и чесалась грудь, хотелось быстрее домой. Хотелось отвлечься, забыться, не вспоминать про фото чемодана, так похожего на тещин. Про статью со страшным содержанием. И про неопознанный, не востребованный родственниками труп женщины.

Господи, хоть бы она уже отозвалась! Пусть ворчит, пусть обижается, пусть намекает, что он недостоин ее дочери. До сих пор недостоин, хотя они в браке уже восемь лет. Пусть все это будет уже. Чтобы он мог со спокойной душой запереться в ванной с бокалом хорошего виски, погрузиться в ароматную воду, прикрыть глаза и немного помечтать о запретном.

Мечтать ведь не запрещено, так?

— Домой? — спросил Гоша, заводя машину и глядя на встревоженную Ирку старательно отрепетированным беспечным взглядом.

— Какой домой, Гоша? Какой черт домой! В полицию поехали! — скомандовала жена.

И он послушался. Хотя очень боялся такого приказа, очень. Там ведь Ирка сразу обо всем узнает. И будет беда. С ней, с его женой. Про Нату он вообще боялся думать. Ее-то точно надо будет как-то оградить от правды.

— В какое отделение ехать, Ириша?

— В районное, Гоша! В районное! — Она сложила пальцы щепотью и помахала ими у него перед носом. — Разве не понятно! Не в МУР же ты меня повезешь!

Он вздохнул и поехал.

Районное отделение располагалось не так далеко. В паре кварталов от микрорайона Звездный. Доехали быстро, без пробок. Хотя сегодня он этому был совсем не рад. Лучше бы они застряли часа на три. Глядишь, за это время и Наталья Павловна бы объявилась. И Ирка бы успокоилась.

— Тебя подождать? — вежливым голосом поинтересовался он у жены, судорожно сующей в карман дорожного комбинезона телефон.

— Нет, уезжай к черту отсюда! — выругалась она.

— Я к тому, что с тобой идти или нет. Ира, прекрати, — попросил он тут же. — Прекрати истерить. Нату перепугаешь.

— Прости. — Она опустила голову и отчетливо всхлипнула. — Я чувствую… Я чувствую, что что-то не так, Гоша. Господи, какая же я дрянь! Я даже не позвонила ей, не спросила, добралась она до дома или нет! Ее никто, представляешь, никто из соседей не видел. Даже сестры Котовы. А они видят все! Где же она?!

Ныть и чесаться в груди стало просто невыносимо. Потому что он, кажется, знал ответ.

— Сидите с Натой здесь. Я одна схожу. — Ирка дотронулась до его руки, сжала. — Одну ее не оставишь. А чтобы она там была, я не хочу.

— Хорошо. Мы тебя подождем. Правда, Натусь?

Он нашел в зеркале заднего вида дочку. Вот ведь! Они даже не заметили, что ребенок, сморенный перелетом, уснул.

Он потом и сам задремал, так долго Ирки не было. Очнулся от странного звука. Дернулся, открыл глаза и тут же наткнулся на Иркину растопыренную ладошку, приплюснутую к стеклу водительской двери. Он нажал кнопку, стекло поползло вниз. Ирина отлепила ладонь, отступила на шаг от машины, давая ему возможность выйти.

— Ната спит? — спросила она хриплым голосом.

— Да, спит. — Он для надежности еще раз заглянул в салон, кивнул. — Да, спит. Что тебе сказали в полиции?

— Я написала заявление. — Она подняла на него сумасшедшие глаза. — Но они его не приняли.

— Почему? — возмущенно откликнулся он.

И уставился на жену. С ней явно было что-то не так. Взгляд неподвижный, тяжелый. Как у душевнобольного человека. Руки висят вдоль тела, хотя она так стоять не любила. Всегда им находила применение. То в карманы сунет, то воротник поправит, то в сумку полезет. А тут ее руки словно умерли. Они повисли. Безжизненно повисли.

— Они предложили мне для начала… — Она запнулась.

— Подождать возвращения Натальи Павловны три дня? — подсказал он.

А сам уже догадался, уже понял, что ей предложили сделать в полиции. И даже привалился спиной к машине, ноги ни черта не держали.

— Что они тебе предложили, Ирина? — Он странно охрип, когда спрашивал.

— Они предложили мне… Съездить на опознание, Гоша.

Ее правая рука дернулась и потянулась к лицу. Но не вышло ничего у его жены. Ни слезы вытереть, которые побежали по щекам, ни поправить прическу, ее волосы были в ужасном беспорядке. Пальцы сжались в кулачок и спрятались в кармане светлых брюк.

— На опознание?

— Да, — кивнула Ирина, не замечая, что плачет. — Несколько дней назад где-то по соседству с маминым домом произошло страшное убийство. Убили молодого мужчину и женщину средних лет. Мужчину забрали родственники. Женщину не искал никто. Пока. На квартире остался ее чемодан. Это… Это мамин чемодан, Гоша. Судя по фотографии, это мамин чемодан. И они мне предложили…

Ирка качнулась. Упала лицом на его грудь и зашлась в плаче. Он даже не пытался ничего говорить. Все слова бессмысленны в такой ситуации. Это понимали оба. Стояли, обнявшись, и ждали друг от друга сил. А их не было. Был только ужас, слепивший их в единый организм.

— Сейчас Натка проснется. Надо успокаиваться, Ириш. — Он погладил жену по волосам. — Надо успокаиваться и ехать домой.

— Но надо же ехать туда, — ее рука вяло махнула куда-то себе за спину. — Они и адрес морга дали и… Я не могу, Гоша! Я не смогу!

— Все. Успокаивайся. Все. Я сам все сделаю, — пообещал он сгоряча.

— Правда? — Она ухватилась за его плечи, заглянула в лицо. — Ты правда это сделаешь? Один?

— Да.

— Потому что я не смогу, Гоша. Не смогу!

— Я все сделаю, — уже тверже пообещал он.

И мысленно обратился за помощью к подруге тещи — Вере. Эта громоздкая баба сможет все. Она и с конем, и с крокодилом сладит. И войдет куда хочешь. Если не сможет опознать тело Натальи Павловны она, не сможет никто.

— Там еще дело в чем, Гоша, — зашептала жарко Ирка ему на ухо. — Тела… Тела были оскальпированы. Их сложно опознать.

— Ты говорила про чемодан Натальи Павловны. Там же ее вещи, — ухватился он за соломинку, надеясь, что не придется смотреть на то, что осталось от тещи.

— Вещи… Вещи все в крови. Все испорчено. Там невозможно… Господи, за что?!

И Ирка повисла у него на руках, потеряв сознание.

Глава 4

— Володя, не провожай меня, милый, не надо.

Настя стояла перед зеркалом в своей прихожей и делала вид, что застегивает блузку. Присутствие мужа за спиной она чувствовала спинным мозгом. Слышала его напряженное дыхание. И почти угадывала течение его тревожных мыслей. Он всегда и всего опасался. Всегда за всех переживал: за нее, за мать, за сестру и племянниц. А теперь, когда в прессе раздули историю погибших при невыясненных обстоятельствах мужчины и женщины, он буквально ходил за ней тенью.

Отвозил на работу. Встречал с работы. Пару раз за минувшую неделю привозил ей в офис комплексный обед. Он…

Он перекрыл ей кислород по всем направлениям! Он лишил ее свободы! И ее запретные свидания с Женей на время пришлось прекратить. А они скучали. Они уже не могли друг без друга. И расставание больше чем на сутки вгоняло обоих в тоску.

Поэтому было решено самим напроситься в командировку, в которую никто не хотел ехать.

— Даже если бы и не было этой командировки, мы бы ее все равно придумали, правда, малыш? — Женя смотрел на нее влюбленными глазами. — Правда?

— Конечно, — неуверенно отозвалась она.

Если честно, она не представляла, как она смогла бы придумать командировку. Ее мужа сложно обмануть подобным образом. Он бы позвонил кому-нибудь или заехал за ней в офис. И подлог раскрылся бы. Не могли же они всех на свете посвятить в свой заговор. Это и стыдно, и опасно. Все равно кто-нибудь да проговорился бы.

А вот когда все по правде, то и бояться нечего.

— Настюша, а кто с тобой едет в эту командировку? Ты, кажется, не говорила?

Это был один из излюбленных приемов Вовы: поймать ее на несостыковках, заставить завраться. Но если в первые годы это у него выгорало, она часто палилась, и рыдала потом часами, и неделями сидела взаперти, то теперь нет. Теперь она поднаторела в искусстве наставлять мужу рога. И поймать ее можно было только разве на любовнике. Проболтаться она уже не могла.

— Милый, я говорила тебе. Ты забыл, — мурлыкающим, убаюкивающим голосом произнесла Настя, тщательно заправляя скучную блузку в длинную юбку. — Сначала я должна была ехать с Вероникой, но у нее дома случился какой-то форс-мажор. Ей пришлось даже взять отпуск. И теперь со мной едет молодой айтишник. Кажется, его зовут Женя. Но могу и ошибиться. Видела фамилию и инициалы. Имя на букву «Е». Не Екатерина же и не Елена. Так ведь?

— И вы поедете с ним в одном купе?

Острый кадык мужа заерзал вверх-вниз.

— Представь себе! — фыркнула она будто досадливо. — С ним, в одном купе. Хорошо еще, что его девушка с ним едет, развлечения ради. Мне хоть будет с кем словцом перемолвиться. А то представляю себе дорогу из трех дней! Сидит этот скучный тип в компьютере, я в женских журналах. И ни слова, кроме доброго утра и спокойной ночи. Ужас! Хорошо, что девушка его едет.

— Да, хорошо. — Вова заметно расслабился. Легонько коснулся ее шейных позвонков указательным пальцем. — Ну, раз у него есть девушка, значит, не такой уж он и скучный, айтишник этот.

— Возможно. Мне это, если честно, все равно. Я еду туда много и напряженно работать. Обещали премию.

— Не помешала бы. — Володя покосился на вешалку, где болталась его старая кожаная куртка, которую он все никак не решался выбросить. — Может, наконец удастся что-то мне купить. На замену этой ветоши.

— Конечно, купим, милый!

Настя повернулась к нему и, пряча счастливую улыбку, прижалась лицом к его груди. От футболки мужа неприятно пахло кухней. Он только что закончил готовить обед себе и двум своим племянницам, которые обещали к нему заскочить после лекций в институте.

— Но ты и себя не должна забывать, — тихонько дул он ей на макушку. — У тебя износились осенние сапоги.

— Потерю набойки ты называешь «износились»? — Смех все же вырвался, хотя и не слова мужа были тому причиной. — Я их еще не один сезон поношу.

И, помня о скопидомстве мужа, Настя добавила:

— Это жуткое расточительство: покупать сапоги через сезон. Так никаких денег не хватит.

Она с облегчением выпрямилась. Погладила мужа по небритой щеке. Если ему не надо было на работу, он никогда не брился. Экономил лезвия.

— Ну, мне пора. — Она ухватилась за чемоданную ручку. — Не провожай, а то я расплачусь. И какой тогда из меня работник!

Они расцеловались у порога. Настя вышла из дома. Спустилась в лифте на первый этаж. Села в служебную машину, которая всегда отвозила сотрудников на вокзал и встречала там же. И уже через полчаса переминалась с ноги на ногу возле открытой двери спального вагона.

Она не спешила усаживаться. Женьки еще не было. Воспользоваться служебным автомобилем он побоялся, потому что Настин муж мог все же выйти ее проводить, хотя бы до машины. И он где-то встрял в пробке на такси. Она теперь ждала.

Но это было даже неплохо. Взгляд ее, внимательный, напряженный, прыгал по лицам людей, высматривая не только любовника. Взгляд ее искал еще и мужа Володю.

Он запросто мог отправиться следом за ней на вокзал и проследить за тем, как и с кем она уезжает. И хотя она нигде пока не обнаружила его нескладную долговязую фигуру, и вряд ли бы он потащился жарким воскресеньем через весь город, Женьку она все равно снабдила очень строгими инструкциями. Проколоться на последних минутах они не должны были ни за что.

— Доброе утро, Анастасия, — чопорно поздоровался с ней ее любимый, подводя к вагону какую-то странную деваху в мешковатых одеждах и старомодных очках. Духи ее были отвратительными. — Познакомьтесь, это Лиза.

Лиза молча кивнула и от рукопожатия отказалась. И в вагон полезла с ними вместе, успев на ходу что-то шепнуть проводнице.

Все прошло как по маслу. Они вошли в купе, которое они с Женькой выкупили полностью за свои деньги. Женя тут же принялся рассовывать их багаж под нижние полки. Лиза застыла у двери, нетерпеливо поглядывая на часы. Настя прилипла к окошку.

Она все еще боялась увидеть в толпе провожающих своего ревнивого недоверчивого супруга.

Его нигде не было. Тьфу-тьфу-тьфу!

— Провожающих просьба покинуть вагон, — принялась вопить в коридоре вагона проводница. — Поезд отправляется через минуту.

— Ну, я пошла. — Лиза схватилась за дверную ручку. — Счастливо оставаться, голубки.

— Спасибо, Лизок. Я твой должник. — Женька сжал кулак и постучал им по груди в районе сердца. — Как договаривались?

— Угу, как договаривались. — Она скупо улыбнулась и вышла из купе.

— Кто это был? — спросила Настя, не поворачиваясь.

Ей все еще не давала покоя мысль, что Володя мог приехать следом, и прятался в какой-нибудь нише, и подглядывал из-за фонарного столба.

— Моя студенческая подруга. Мой кореш, другим словом. — Женя запер дверь купе и встал сзади. — Она всегда и во всем меня выручала.

— А если бы мой Вова ее прижал? Она бы…

— Не раскололась ни за что. — Руки Жени легли ей на бедра и осторожно потянули вверх длинную юбку. — Что на тебе надето, милая? Что это за рубище?

— По-твоему, я должна была ехать в чулках и подвязках? Погоди. Еще не тронулись. — Она толкнула его задом. — Вдруг он здесь?

— Кто?!

— Мой муж!

— У тебя паранойя, дорогая.

Он послушно отошел от нее, присел на краешек нижней полки, дождался, когда вагон судорожно дернется, станет медленно набирать скорость, и лишь тогда прилип к ее телу сзади…

Лиза спрыгнула на насыпь не совсем удачно. Сильно подвернула левую щиколотку. Она уже была прежде травмирована и теперь при каждом неудобном случае подворачивалась.

Сегодня случай был особенно неудобным. Она выручала студенческого друга, в которого тайно была влюблена. Она, кажется, даже самой себе боялась признаться в том, что любила Женьку. Потому что у нее не было ни малейшего шанса завоевать его. Ни единой мечты о нем, способной сбыться. Просьбу побыть немного его девушкой она восприняла как подарок небес. И даже хотела надеть на себя что-нибудь понаряднее.

— Лизок, оставь. Это ни к чему, — остановил он ее возле распахнутого шкафа.

— А разве мы никуда не пойдем?

Она-то размечталась до вечеринки, куда будет его сопровождать. А еще успела подумать, что он мог позвать ее на деловую встречу. И чтобы произвести впечатление, пригласил ее: умную, серьезную, способную поддержать разговор.

Оказалось, что сопровождать Женьку нужно на вокзал. Довести до купе, потом купе покинуть. Но выйти из вагона она должна будет не на перрон, а на обратную сторону. Чтобы ее, если что, никто не заметил.

— Сделаешь, Лизок? — спросил Женька, глядя на нее счастливыми ясными глазами.

Она сделала. И теперь морщилась от страшной боли в левой щиколотке. И еле тащилась по железнодорожной насыпи вдоль рельс в обратную от железнодорожного вокзала сторону.

Так Женька велел. Потом он велел ей слиться с толпой, вернуться домой и на время забыть обо всем.

— До следующего раза, Лизок.

Ей очень хотелось крикнуть ему в лицо, что следующего раза не будет. Хватит уже ему ее использовать.

Хотелось, но не смоглось. Если она ему откажет хотя бы раз, она его вовсе не увидит. Никогда. Им всецело завладеет эта шикарная женщина с потрясающей фигурой, способная выглядеть потрясающе даже в скучных нарядах. Лицом дама тоже была чудо как хороша. Но, к радости своей, Лиза заметила бросавшуюся в глаза разницу в возрасте. Дама была лет на десять старше Женьки, и это было очень заметно.

Поиграется и бросит ее, решила Лиза, ковыляя по шпалам. Потом еще одну и еще одну. А она всегда будет рядом. Всегда придет ему на помощь.

— Что-то случилось, милая? Не помочь?

Лиза вздрогнула и остановилась. Оглянулась на голос и никого не увидела. Только рельсы и насыпь. И обрывающийся металлической лестницей перрон. Она, собственно, к этой лестнице путь и держала. Оставалось метров пять до нее, и она снова окажется среди людей. И ей не будет так страшно от голоса, который шел как будто из-под земли.

Лиза сделала еще несколько неверных ковыляющих шагов по направлению к лестнице. И снова тот же голос окликнул ее:

— Может, помочь тебе? Ты ведь любишь помогать людям. Может, и тебе помочь?

Господи! Это наверняка муж той красивой возрастной дамы, с которой у Женьки случился роман. Женька предупреждал Лизу о нем. Говорил, что тот страшно хитер. Что обмануть его непросто. Именно по этой причине он просил Лизу спрыгнуть из вагона на противоположную сторону от перрона.

Неужели он все время следил за ними? За всеми ними? Но почему он пошел именно за ней? Почему? Вошел бы в вагон, застал бы свою жену-изменщицу в Женькиных объятиях и устраивал бы там разборки, а не подстерегал ее здесь, в паре метров от лестницы, ведущей наверх.

Она наконец рассмотрела его. Мужчина стоял, сильно согнувшись, возле одного из столбов, на которых держались толстые плиты перрона. Лица его не было видно, но то, что мужчина был высоким и худым, она рассмотрела. Еще рассмотрела серые старомодные брюки и черную футболку. Успела подумать, что в такой одежде ходит двадцать процентов мужского населения планеты. И тут же побежала.

Она неплохо бежала, хотя боль в травмированной щиколотке простреливала до бедра. И даже успела вскочить на лестницу и преодолеть четыре ступеньки. Оставалось еще десять. Это ерунда! Она справится. Она уже слышит голоса людей, которые либо приехали, либо провожали, либо собирались уезжать. Если что, она закричит.

— Какая ты быстрая, девочка, — проворчал мужчина где-то внизу, где-то за ее спиной. — Погоди ты! Не спеши! Я просто хочу поговорить. Просто хочу спросить.

И тогда она завизжала. Пронзительно, громко, во всю силу своих легких и глотки. И его пальцы, успевшие схватить ее за левую кроссовку, разжались, выпустили.

— Мамочка, мамочка, мамочка, — бормотала она и неслась по перрону, толкая людей локтями, коленками. — Помоги… Помоги… Помоги…

Она прыгнула в первый подошедший к остановке автобус. Через две остановки обрадовалась, поняв, что автобус идет как раз к ее общаге. Села за водительским местом, сжалась в комок и зажмурилась.

Куда он ее втянул?! Как он мог так рисковать ею?! Она же верная, любящая, она же…

Слезы просочились из-под зажмуренных век. Лиза громко всхлипнула, тут же распахнула глаза и огляделась. Никому нет до нее дела. И хорошо! Ей сейчас чужое внимание ни к чему. Ей надо успокоиться. Вернуться в общежитие, запереться в своей комнате, сварить крепкий кофе на спиртовке и хорошо все обдумать.

— Лиза, привет, — улыбнулась ей приветливо соседка по этажу. — Чего такая хмурая? Ой, да ты плакала, что ли? А в пыли вся почему?

Лиза только сейчас обратила внимание, что коленки ее широких штанов и локти объемного тонкого свитера выпачканы. Результат неудачного приземления. Она неловко прыгнула. И щиколотку травмированную подвернула. И та, зараза, ноет невыносимо. А потом еще бежала вверх по лестнице, помогая себе руками. Вот и вымазалась.

Соседка не уходила, стояла и ждала объяснений. Она такая была — прилипчивая, дотошная. Вечно всех контролировала. Такая вся из себя староста на общественных началах. То, что они два года как не студенты и живут в студенческом общежитии на семейном этаже только потому, что работают в университете, ее вовсе не смущало. Она продолжала быть старостой.

— Лиза, что стряслось? Тебя обидел кто? Женька?

— Нет. — Лиза замотала головой. — Никто меня не обижал.

— А плакала почему? — не унималась соседка Таня, вставив полные ручки в полные бока.

— Женьку провожала, — решила она сказать ей полуправду, не отстанет ведь.

— Причина слез понятна. Расставание с ним для тебя горе, — согласно кивнула девушка, чья дверь располагалась напротив Лизиной. — А в пыли-то почему?

— Поезд пыталась затормозить, — неумело пошутила Лиза, открыла дверь своей комнаты. — Все в порядке. Честно. Просто накатило.

— Ну-ну… — Соседка Таня покусала губы, осуждающе качнула головой. — Накатило на нее.

И ушла к себе, вспомнив, что через десять минут начинается ее любимый сериал.

Она успела сделать себе четыре бутерброда со сладким перцем и ветчиной, успела позвонить маме, обещав еще раз с ней связаться в рекламную паузу. Успела подумать, что Лиза неправильно ведет себя по отношению к Женьке. Вернее, он неправильно себя ведет с ней. Использует. Мучает. Держит на коротком поводке. Причем с первого курса. Потом она заварила себе чайник элитного зеленого чая. Достала большую чашку. И стоило поползти по экрану титрам, забыла обо всем.

Сегодня шло сразу четыре серии. Это целых четыре часа! И сюжет в них крутило так, что она даже всплакнула пару раз. Но маме звонила во время рекламы. И они успевали даже обсудить то, что успели показать. Мама тоже любила этот сериал. И плакала на тех же самых местах, что и дочь.

К концу просмотра четыре бутерброда ушли, будто их и не было. И чая почти не осталось, одни лохмотья заварочные. Она слезла с дивана, на котором сидела с ногами. Сладко потянулась. Решила сходить принять душ, заодно вымыть заварочный чайник, чтобы назавтра к ее возвращению с работы листья чая не покрыло мохнатой плесенью.

Таня взяла в одну руку резиновую сумочку, с которой обычно ходила в душ. В ней было мыло, мочалка, зубная паста со щеткой, смена белья и банное полотенце. В другую руку — заварочный чайник. Вышла из комнаты. Заперла ее на ключ. Сделала два шага к душевой, расположенной в левом крыле длинного коридора общежития. И тут же замерла от дикого воя.

Ей навстречу не бежала, летела толстуха Лидочка, преподававшая на машиностроительном факультете. Летела явно из душевой, потому что на ней был ее любимый махровый халат с крупными цветами. К груди Лидочка прижимала точно такую же резиновую сумочку с банными принадлежностями. Они все тут с такими ходили в душ. Длинные спутанные волосы Лидочки развевались за спиной, как водоросли.

— Что стряслось, дорогая? — спросила Таня, когда Лидочка с воем промчалась мимо нее, топая, как слониха. — Лида, остановись!

— Там, там… — Лидочка резко встала, обернулась и тут же начала пятиться к своей комнате.

— Что там? Мышь? Крыса?

Таня закатила глаза, припоминая Лидочке прошлогодний переполох, когда та так же вот летела по коридору из душа почти голышом. Лидочка тогда еле успела полотенцем обернуться, выбегая. Оказалось, в душе по ее ноге пробежал мышонок.

— Там… Господи, ужас какой! — Лидочка всхлипнула. — Там Лиза!

— Где там?

— В душевой. В душевой Лиза.

Крупные цветы на ее махровом халате вдруг пришли в движение. Лидочку начало трясти.

— И что Лиза?

— На ней… На ней нет… — Лидочка снова завыла.

— Одежды? На ней нет одежды?

Таня ядовито заулыбалась. Ей было известно, что Лиза избегала посещать душевую, когда там кто-то был. Стеснительной была от природы или скрывала какое-то физическое уродство, было непонятно. Но себя голую Лиза ото всех прятала.

— На ней нет лица! — прохрипела Лидочка.

И ее вдруг стошнило прямо в коридоре. Прямо в метре от Таниной двери.

— Твою же мать! — взревела Таня, бешено вращая глазами. — Ты чего наделала?! Убери немедленно!

Она отперла свою дверь, швырнула резиновую сумочку у порога, поставила заварочный чайник на тумбочку, снова заперла дверь на ключ и решительным шагом двинулась к душевым. Бедная Лидочка кинула на пол свое банное полотенце, пытаясь вытереть блевотину.

Шум воды в душевой был слышен издалека. Понятное дело, Лидочка не закрыла ни одной двери. Ни в саму душевую, ни в раздевалку, которая располагалась перед кабинками. Вода била мощными струями в двух кабинках. Одна оказалась пустой. Понятно, оттуда выбежала Лидочка. Таня боком протиснулась вдоль стены, выложенной дешевым кафелем, перекрыла воду. Шагнула ко второй кабинке. Дверь была прикрыта, но не заперта. Она потянула ее и…

И заорала благим матом, пятясь.

Голая Лиза сидела в самом углу, подтянув колени к подбородку. На ней действительно не было лица. Но не в том смысле, когда так говорят о расстроенном человеке, о человеке, убитом горем. А в том смысле, что так говорят об убитом человеке. О человеке, с лица которого содрали кожу.

Как она вышла из душевой, Таня плохо помнила. Еле переставляя ноги, дошла до своей двери, где все еще торчала Лидочка, пытаясь утоптать в махру полотенца рвоту. Таня еще удивилась способности этой крупной женщины передвигаться с такой бешеной скоростью после всего увиденного. Ее лично ноги едва держали.

— Видела?! — Лидочка повернула к ней болезненно сморщенное лицо.

— Видела.

— Что же делать-то, Таня?! Что же теперь делать?! — завыла Лидочка, приваливаясь спиной к стене.

— Звонить в полицию, — отозвалась та, оседая на пол.

Глава 5

В кабинете было так тихо, что, случись тут проползти муравью, они бы услыхали. Егорова сверлила взглядом стол. Она могла бы запросто закрыть глаза и задремать, они бы не заметили, так низко была опущена ее голова.

Федор Иванович Хорцев сидел, не шевелясь и уставив взгляд за окно, за которым на город начинало наплывать раннее ненастье. Взгляд, ничего ровным счетом не выражающий.

Кирилл сидел в своей излюбленной позе: скрещенные ноги вытянуты под столом, сцепленные замком пальцы на животе, глаза полуприкрыты. Со стороны могло показаться, что он дремлет, но это было не так.

Никто из них не дремал и не был спокоен. А тишина, повисшая в кабинете, была совершенно точно зловещей. Потому что минуту назад из дежурной части поступил звонок о страшной находке в душевой общежития студенческого городка. Тридцать секунд назад Хорцев им озвучил информацию. И десять секунд назад они все замерли, как перед прыжком.

— Серия? — неприятным скрипучим голосом спросил Хорцев, не отводя от окна остановившегося взгляда.

— Не факт, — отозвалась Егорова. — В первом случае мужчина и женщина. И с них всего лишь сняли скальпы. А здесь…

Они услышали, как она пытается судорожно сглотнуть.

— А здесь с лица содрали кожу, — закончил за нее Кирилл, не меняя позы. — И мы можем сколько угодно гадать, один ли это убийца или другой, пока не увидим все своими глазами и не узнаем заключение эксперта.

— Поехали. — Хорцев начал подниматься с места так тяжело, так медленно, словно у него воспалились все суставы сразу.

— Поехали, — подскочила пружиной Егорова. Ее щеки были белее белого.

— Поехали.

Кирилл медленно подтянул ноги, сел в рабочем кресле прямо, хрустнул шеей, словно разминался перед спаррингом. Поднял руки вверх, потянулся и лишь тогда поднялся во весь рост и повторил за всеми:

— Поехали.

Они снова все ехали на место преступления на его машине. Он не любил добираться на служебном автомобиле. Пока всех дождешься…

Долго молчали. Но на подъезде к студенческому городку заговорили вдруг все разом.

— Может, наследил на этот раз? — с надеждой проговорила Егорова. — Не как в прошлый раз, а? Там ему никто не мешал зачищаться, а тут велик риск. Кто угодно мог войти в душевую. Может, наследил?

— Это в воде-то? — недоверчиво фыркнул Хорцев и начал водить шеей, будто его душил расстегнутый воротник рубашки. — Надо было уходить полгода назад. Зачем остался?! Идиот! Сейчас бы снял дачку в Крыму. Жил бы там с семьей все лето. Фрукты ел.

— Он не мог остаться незамеченным в такое время суток, — будто не слыша майора, произнес Кирилл. — Кто-то да видел его. Где-то он да засветился. Пусть и не наследил, но не мог он пройти сюда незамеченным. Раз, два, три… У каждого шлагбаума по камере.

Они как раз подъехали к одному из них.

— Вот смотрите, — палец Кирилла трижды ткнул в воздух в разных направлениях. — Вот одна, вот вторая. А вот третья. Кругом высокий забор. Не лез же он через него белым днем!

— Значит, все-таки он? — Егорова уставилась на него с интересом. — Значит, все-таки серия?

— Он — это преступник, — огрызнулся Кирилл.

— И он, если это тот же преступник, что и в микрорайоне Звездный, — со вздохом закончил Хорцев. — Поскольку она не смогла бы справиться и с мужчиной и с женщиной. Сил бы не хватило. И поскольку в крови погибших не было обнаружено никаких психотропных веществ, то смею предположить, что убийцей был мужчина.

Кириллу хотелось добавить, что он это сказал через десять минут после осмотра места преступления. Даже не дожидаясь заключения экспертов, он об этом сказал. Еще там, на Звездной.

— И если в крови найденной в душевой девушки не обнаружится никаких психотропных веществ, то…

И Хорцев замолчал. И полез из машины. Он просто не знал, как закончить. Не знал, как объединить оба этих преступления в серию. Или не хотел. Потому что простое убийство — это одно, а убийство маньяком — это совсем другое. Это страшнее в разы. И безнадежнее. Никто и никогда на его памяти не мог вычислить ни одного маньяка. Пока они сами случайно не попадались. Никто и никогда не мог предположить, где будет нанесен очередной удар каким-нибудь уродом со сдвигом в мозгах. Хватали других людей, даже отдавали под суд, а убийства продолжались.

Он подошел к охраннику, представился и узнал, как пройти к студенческому общежитию. Махнул рукой своим подчиненным, чтобы следовали за ним, и пошел вперед, не оборачиваясь.

— Ты иди, я щас, — буркнул Кирилл Егоровой.

Закрыл машину и ленивой походкой двинул к будке охранника.

— Привет.

— Здрасте, — хмуро ответил охранник.

Кирилл встал спиной к смотровому окну и огляделся. Обзор замечательный. Враг не пройдет, что называется.

— Никого посторонних я не впускал, если что, — поспешил выступить охранник в свою защиту. — Всех посторонних регистрирую.

— Где? — не поворачивая в его сторону голову, спросил Кирилл; он не сводил глаз с улицы, с проезжей части, откуда несколько минут назад свернул сам.

— В журнале.

— Кто-то сегодня регистрировался?

— Трое. Все в деканат. Могу назвать поименно. С паспортными данными. Показать записи?

— Не надо. Кто они? Просто скажи.

Кирилл скользнул по нему взглядом и даже посочувствовал. Начнут теперь нервы мотать парню. А он разве может предугадать: идет человек в деканат или в общежитие девушку убивать. На нем не написано. И не проследишь за ним от шлагбаума. И чип не вживишь.

— Два парня. Один мужчина.

— Хорошо. Копию можешь сделать нужной страницы?

— Легко.

— Замечательно. Да и остальным охранникам передай мою личную просьбу.

— Хорошо.

— Этим вы поможете в поимке преступника, — пробормотал Кирилл скороговоркой и ткнул пальцем в направлении камеры. — И записи. Конечно, копии записей с камер. За весь сегодняшний день. С самого утра. Девушка эта. Может, выходила сегодня куда-то? Заходила? Может, не одна?

— Одна она была, — вдруг сказал охранник и опустил голову. — Знаю я ее. Лиза. Хорошая девушка. Работать осталась в университете после окончания. Как и я. Только она на кафедре, а я вот в охране.

— А что так? — удивленно вскинул брови Кирилл.

— Так вышло.

— А откуда знаешь, кого убили?

— Звонили из общаги. Уже после того, как вас вызвали и врачей.

— Врачей-то зачем?

— Надеялись. — Он странно шмыгнул носом и отвернулся.

— Итак, давай сначала.

Кирилл встал перед охранником, присмотрелся еще внимательнее.

Молодой парень. Лет двадцать пять, не больше. Остался работать после окончания университета. Странно, что охранником. Плохо учился? Или причина в другом? К примеру, остался тут, чтобы быть поближе к той же Лизе? Может, тайно был в нее влюблен?

— Тебе позвонили из общежития?

— Да.

— Кто?

— Татьяна. Ее комната напротив Лизиной.

Ого! Даже знает, кто в каких комнатах живет! Жил. Все интереснее!

— Вы не смотрите так, капитан. У меня с Таней отношения были полгода назад. Я весь их этаж знаю. Иногда после одиннадцати к ним гостей на машинах впускаю.

— Нарушаете, стало быть?

— Случается.

— Итак… Позвонила Таня. Что сказала?

— Орала, как ненормальная. Рыдала. Сказала, что Лизку в душевой нашли всю в крови. Лицо содрано. Говорю, оцарапала, что ли? Не понял сразу. А она…

— Таня?

— Таня. Орет еще сильнее. Врачей, говорит, вызвала и полицию.

— Врачей-то зачем? — снова повторил с сожалением Кирилл.

— Никто к ней не подходил. Никто ее не трогал. Надеялись, что, может, живая. — Он тяжело вздохнул и снова умолк.

— Врачи приезжали?

— Да. Быстро приехали. Таня позвонила, сказала, что констатировали смерть. Предварительно — от колотых ран. Они еще там, кстати. Машину я не выпускал. Вас, наверное, дожидаются.

— Ну да. Наверное. — Кирилл шагнул за шлагбаум. Тут же затормозил. — Она выходила сегодня, вы сказали? Одна?

— Да.

— Во сколько это было?

— Точно не скажу. — Он попытался вспомнить, но лишь покачал головой. — Не хочу врать. Не помню время. Да на записях с камер можно глянуть.

— Глянем, — пообещал Кирилл с кривой ухмылкой. — Вернулась тоже не помните когда?

— Нет. Может, часов пять назад. Может, чуть больше. — Охранник развел руками. — Надо на записи глянуть.

— Глянем. — Кирилл повернулся, чтобы уйти, но снова остановился. — А кто нашел тело?

— Что? — парень сильно вздрогнул.

— Таня вам позвонила и сказала, что Лизу в душевой нашли. Так?

— Так.

— Кто нашел? Она не сказала?

— Нет. Кажется, нет. Не помню я! — возмутился вдруг охранник. — У меня и так голова кругом. Она орала в трубку. Может, и говорила. Не помню!

Врет, подумал Кирилл. Зачем? Что за причина? Хочет уберечь себя от дальнейших расспросов? Или что-то еще? Непонятно. Машины он, понимаешь, пропускал после одиннадцати. Может, и людей пускал без регистрации? Ладно, на записях с камер все будет видно.

Пока он дошел до общежития, прошло минут десять. Приходилось останавливаться возле стихийно возникающих групп, где активно делились страшной новостью. И Кирилл слушал, слушал, слушал.

— Где тебя носит? — заскрипел зубами бледный до синевы Хорцев.

Когда Кирилл поднялся на этаж, где произошло убийство, он как раз общался с врачом «Скорой», ожидая приезда группы. Егорова вела опрос каких-то женщин. Кириллу был виден ее профиль в одной из открытых дверей.

— Говорю, народ, — развел руками Кирилл и обратился к врачу: — Ее зарезали?

— Ее изрезали, молодой человек, — кивнул доктор — мужчина средних лет с гладко выбритым лицом. — Вскрытие покажет, какое из ножевых ранений оказалось смертельным. Но даже навскидку скажу вам, что ран не менее двадцати. Я специально не считал.

— А лицо?

— Вы хотите спросить, сняли кожу с живой или мертвой?

— Да.

Хорцев за спиной Кирилла странно хрюкнул, и через мгновение Кирилл отчетливо услышал его удаляющиеся по длинному коридору шаги.

— Не могу сказать, молодой человек, — доктор тронул свою высокую шапочку, поправляя краешки на ушах. — После вскрытия все выводы.

— Я могу на нее взглянуть?

— Да. Мы ничего не трогали. Просто констатировали смерть, не более. Сейчас ваши подъедут и…

Через два часа у начальника отдела полиции было созвано экстренное совещание.

— Идемте все вместе, — сказал Хорцев, закинул под язык две какие-то таблетки и едва слышно проворчал: — Зачем, не пойму. Будто я не смогу доложить.

— Я не просто так вызвал вас всех вместе, — начал полковник совещание, оглядев их всех по очереди. — Хочу выслушать каждого.

Хорцев что-то снова пробурчал. Кирилл отчетливо услышал: я бы мог сам, и погасил свое удивление. Начальник никогда не ревновал, если полковник выделял кого-то из них, называя умником. Что-то поменялось? Видимо…

— Начнем с вас, Федор Иванович. Что можете сказать по существу вопроса?

Хорцев встал и обрисовал картину происшествия. Достаточно детально, правда, без лишних подробностей, касающихся состояния тела погибшей.

— Попасть на территорию постороннему практически невозможно. Убийство совершено кем-то из своих. Поэтому смею предположить, что сегодняшнее убийство никакого отношения не имеет к убийству в микрорайоне Звездный на улице Звездной, — завершил майор свое выступление.

Перед тем как сесть на место, он предостерегающе покосился на Кирилла. Они так и не успели толком поговорить после возвращения с места преступления. Егорову Хорцев внимательно выслушал, а его нет. Отмахнулся. А зря.

— Лейтенант? — вопросительно глянул на Егорову полковник. — Есть что добавить?

Посмела бы она! Кирилл еле удержался, чтобы не фыркнуть.

— Никак нет, товарищ полковник. Товарищ майор все… — Она смутилась оттого, что ей предложили покритиковать начальство. — Никак нет.

И она со злым красным лицом уселась напротив Кирилла. Он не удержался и подмигнул. Хорцев насупленно наблюдал за ними.

— Капитан? — голос полковника сделался строже. — Может, прекратим клоунаду и займемся уже делом?

— Так точно, товарищ полковник.

Кирилл неловко поднялся. Ему всегда было тяжело это делать из-за высокого роста и неудобных, тяжелых стульев вокруг стола переговоров. Либо стулья громыхали, либо он непозволительно долго поднимался, и со стороны казалось, будто он ленится.

— Что можете добавить к сказанному, капитан?

— Ну…

Кирилл закатил глаза к потолку, не зная, с чего начать. У него была кое-какая информация, которую не пожелал выслушать Хорцев. Попросту отмахнулся. С Егоровой любезничал.

— Да что он может добавить, товарищ полковник, если на место происшествия подошел через двадцать минут после того, как прибыли туда мы. — И Хорцев ткнул себя в грудь пальцем, а потом кивнул в сторону Егоровой: — Лейтенант уже половину проживающих в общежитии опросить успела, когда наше высочество соблаговолило явиться. И в отдел приехал почти через час после нашего возвращения. Мы с группой давно вернулись, а он лишь через час. Хотя отъезжали от студенческого городка одновременно.

— Майор, — одернул его полковник. — Мы уже вас выслушали. Итак, Игнатов? Есть что добавить?

Кирилл даже не сразу понял, что Хорцев его только что классически слил перед полковником. Попросту сдал. Наябедничал. Вообще непонятно! За что вдруг такая немилость?

И очень обиделся на майора.

— Через двадцать минут на место происшествия я явился потому, что вел опрос на территории, прилегающей к общежитию. И кое-что мне удалось узнать.

— И что же? — Хорцев нехорошо улыбнулся, разворачиваясь к нему всем корпусом. — Чего мы еще не знаем, а, капитан Игнатов?

— И потом в отдел я приехал спустя час после возвращения товарища майора и лейтенанта, потому что поехал на железнодорожный вокзал.

— Путешествовать собрался? — снова съязвил Хорцев.

— На железнодорожном вокзале я также вел опрос, — ответил Кирилл и с силой стиснул зубы.

Он вообще ничего не понимал. Что за метаморфозы?! Куда подевался лояльный Федор Иванович Хорцев? Что с ним такое? Да, Кирилл не был паинькой и иногда нарушал дисциплину. Но он с лихвой отрабатывал свои промахи. И Хорцев как-то всегда закрывал глаза на его опоздания или уходы со службы раньше положенного времени. Почти бессловесно. А тут вдруг перед полковником! А Егорова, дрянь, сидит и улыбается!

— Докладывайте, капитан. Что вам удалось узнать? Только, прошу, не повторяться, — предостерег полковник, кивая в сторону Хорцева. — Нет нужды слушать то, о чем уже доложил ваш непосредственный руководитель.

— Так точно. — Кирилл встал прямо. — Докладываю… Мне удалось узнать, что, невзирая на серьезную охрану по периметру, попасть на территорию студенческого городка достаточно просто. Машина, да, не всякая проедет, а вот пешеход — запросто. И регистрация в журналах ведется из рук вон плохо. Достаточно отойти охраннику, — а они отходят периодически, — как на территорию проходят посторонние.

— Как же это возможно, Игнатов?

— Между стеной и турникетом имеется приличный зазор. Там спокойно может протиснуться человек средней комплекции. Я пробовал. У меня получилось.

— Так, ясно, — полковник насупился. — А записи с камер?

— Мы изъяли их, товарищ полковник, — встрепенулся майор Хорцев.

— А я успел просмотреть, товарищ полковник, — нехорошо улыбнулся Егоровой Кирилл. — Народу с утра прошло туда и обратно много. Лиц практически не различить. Кого-то узнала охрана. Уверяют, что это кто-то из проживающих. Кого-то не узнали. И по журналам регистрации не нашли.

— И сколько же было этих неопознанных личностей?

— Лично я насчитал двадцать человек, товарищ полковник. На записях с трех камер я насчитал двадцать человек, не прошедших регистрацию, не проживающих в студгородке. Двенадцать из них — женщины. Мы их не берем в расчет, поскольку преступление было совершено, по утверждениям экспертов, мужчиной.

— Или очень сильной, крупной женщиной, — перебил его Хорцев. И снова поддел: — Надо было присутствовать на месте происшествия, чтобы знать об этом.

— Возможно… Но сильная, крупная женщина не протиснулась бы в щель между стеной и турникетом. Это мужчина. — Полковник одобрительно кивнул, Кирилл продолжил: — Из восьми мужчин, которые проникли на территорию без регистрации, мое внимание привлекли двое. Оба прошли турникет почти следом за погибшей. С интервалом в пятнадцать с половиной минут. Один из них прошел через семь минут после того, как наша жертва попала на территорию студгородка, второй — через пятнадцать с половиной минут после первого. Оба не зарегистрировались. Вот их фото.

И он вытащил из заднего кармана темных джинсов две распечатанные на принтере фотографии с записи с камер видеонаблюдения.

— Лиц не видно, — внимательно посмотрев, полковник двинул их в сторону нахохлившегося Хорцева. — Что молчишь, майор? Не так уж и плох наше высочество, а? Пока вы ноющих соседок опрашивали, не могущих рассказать что-то по существу, он вон сколько работы, понимаешь, проделал. Молодец, капитан. Есть что добавить к сказанному?

— Так точно, товарищ полковник.

Кирилл мысленно щелкнул Егорову по носу.

— Продолжай, — полковник спрятал ухмылку, прикрыв рот ладонью.

— Мне стало известно, что погибшая Елизавета Воронцова незадолго до своей гибели ездила на железнодорожный вокзал. — Кирилл назвал, какой именно. — Провожать своего студенческого друга.

— Нам об этом известно, — зло фыркнул Хорцев. — Повторяешься, капитан. Я докладывал.

— Вернулась она оттуда сильно помятой. Одежда была в пыли.

— И об этом я говорил! — вспыхнул Хорцев, выставив обе ладони над столом. — Товарищ полковник!

— Продолжай, капитан, — кивком позволил полковник. — Только по существу.

— Я поехал на тот вокзал. Узнал, с какой платформы уходил поезд, которым уезжал ее студенческий друг. Он писал ей на мобильный. Вы же прочли ее сообщения, Федор Иванович?

Федор Иванович не прочел, поняли они по его молчанию. Он упаковал ее мобильник в пакет, поскольку ее телефон стал вещдоком, и на время о нем позабыл. Его сильно мутило от увиденного в душевой общежития. Не терпелось на воздух. И на работу, в тишину рабочего кабинета не терпелось вернуться. И уже там основательно все сопоставить и поразмыслить. Ну не мог он думать рядом с этой чертовой душевой, залитой кровью убитой девушки! Без конца перед глазами всплывали белые косточки ее скул.

Кирилл о его мучениях ничего не знал. Он упросил эксперта вытащить телефон из пакета и в его присутствии, в резиновых перчатках, быстро просмотрел журналы звонков и сообщений. Телефон тут же вернул эксперту с благодарностью.

— Что на вокзале? — Хорцев убрал ладони со стола, плотно сжал губы.

— Мне удалось отыскать носильщика, который возил багаж именно к этому поезду. И он кое-что мне сообщил.

— И что же?

— Он рассказал, что, как только поезд отошел от перрона, по лестнице поднялась девушка. Лестница ведет вниз, с платформы, к рельсам, — пояснил Кирилл, пристально глядя на Егорову. — Она показалась носильщику испуганной и была перепачкана пылью.

— Она что-то говорила ему? Просила о помощи?

— Нет. Она просто пробежала мимо него. Повторяю: ему она показалась испуганной.

— Почему? — подала голос Егорова.

— Она все время оглядывалась, тяжело и часто дышала.

— Может, это была другая девушка, — высказался Хорцев.

— Нет. Это была Лиза Воронцова. Носильщик точно описал ее. И одежду, которая на ней была надета. Мы нашли эту одежду в ее комнате. Разве нет, Федор Иванович? Мешковатый тонкий свитер, широкие штаны. Все перепачкано. Голову даю на отсечение, эксперт найдет что-нибудь такое, что бывает только на железной дороге.

— Подождем заключения экспертов, — вставил полковник. — Что-то еще есть добавить, Кирилл?

То, что начальство обратилось к капитану по имени, Хорцеву не понравилось. Еще плотнее стиснув губы, он зло глянул на Кирилла.

— Так точно. Есть, товарищ полковник. — Кирилл дотянулся до одной из фотографий, на которые майор Хорцев едва взглянул. — Носильщик не стал утверждать, он не уверен на сто процентов, но вот этот человек показался ему знакомым.

— Знакомым?

— Да. Он уверяет, что некто похожий поднялся по лестнице и прошел мимо него по перрону спустя несколько минут после того, как пробежала девчонка.

— То есть мы можем предположить, что бежала она именно от него? Интересные факты, капитан. Молодец. Присаживайся.

Кирилл с облегчением сел на место. Под коленками, куда упиралось сиденье тяжелого стула, ныло от напряжения.

— У меня вопрос, позволите, товарищ полковник? — пискнула противная Егорова.

Полковник согласно кивнул.

— Что могла делать Воронцова на рельсах, если она отправилась провожать своего друга? К вагону отправилась провожать. Что на рельсах-то забыла? — проговорила Егорова, недоуменно округляя карие глаза.

— А вот этот вопрос разумнее задать ее другу, которого она отправилась провожать, — Евгению Сысоеву.

Глава 6

— Светочка, и что теперь с нами будет?

Темно-синие глаза Лялечки с невероятно густой подводкой наполнились слезами.

— Ничего не будет. — Света громко отхлебнула горячего растворимого кофе из высокой чашки черного стекла. — Как работали, так и продолжим работать.

— Считаешь? — накладные ресницы Лялечки заметались вверх-вниз. — А вдруг нет?!

— Что нет, Ляля?

Света досадливо поморщилась. Было непонятно, раздражают ее слова Лялечки или вкус дешевого растворимого кофе.

— Вдруг новый хозяин наберет новых сотрудников? Ему же теперь, как Верочке, не нужно спрашивать разрешения. Он теперь полновластный хозяин и…

— Ляля, не мели чепухи. — Света с грохотом поставила на стол чашку черного стекла, передернулась. — Какая гадость!

— Да что я такого сказала? — Темно-синие глаза Лялечки наполнились неподдельными слезами. — Я ничего такого, чтобы ты ругалась.

— Я про кофе. Успокойся. — Света дотянулась и тронула нежный нейлоновый халатик на коленке Ляли. — Прежняя хозяйка обязывала Веру нас отменным кофе поить. И к праздникам подарочные пакеты выдавала. Крутые наборы, помню, бывали. С икрой и семгой. Ананасами и сыровяленой колбасой.

— Да, — с печалью выдохнула Ляля.

— А теперь вот приходится дешевым растворимым кофе давиться.

Света встала с места и тяжело заходила по тесной комнатке отдыха, где размещались узкая кушетка, два барных стула, высокая столешница и маленький холодильник. Прежде здесь стояла еще и кофемашина, но неделю назад она исчезла. И Вера не ответила ни на один из вопросов девочек: куда же могла подеваться кофемашина? Следом за кофемашиной исчез огромный мешок с элитным кофе в зернах. Стоял себе, стоял в уголочке и вдруг исчез.

Про кофе девочки даже спрашивать не стали. Зачем? Его теперь и готовить-то не на чем.

Окон в комнатке не было, и к вечеру здесь становилось очень душно даже в морозные дни. Атмосфера насыщалась смесью ароматов духов и косметики, которой пользовались девочки. Иногда пахло потом. Это если Вера заходила. От нее всегда несло, как от лошади.

— Наталь Пална, помню, всегда ей разнос за это устраивала, — вдруг зачем-то вспомнила Света. — Говорила, как можно быть лицом салона красоты и вонять потом! Сама она всегда была ухоженна, приятна, красива.

— Ну-у-у, характер-то у нее тоже не сахар был, — не согласилась Лялечка, сложила губы трубочкой и подула на только что нанесенный лак на левом мизинчике. — Тоже могла и накричать, и нагрубить.

— Чего мелешь-то, Ляля? — обиделась за покойную хозяйку Света. — На тебя лично кричала?

— Ну, нет как бы, но…

— Но! Вот сиди и помалкивай тогда. Кричала она! Если и кричала, то за дело. И в основном на Веру. Потому что было за что.

— А Вера и не обижалась.

— Не обижалась, — кивнула Света. И понизила голос до шепота, успев щелкнуть себя по горлу: — Потому что было за что.

— Думаешь, Наталь Пална знала? — ахнула Лялечка и, контрольно подув на мизинчик, приложила ладошку к губам. — А я-то думала, что нет.

— Она обо всем знала. Обо всем! — подчеркнула Света. — Хоть и появлялась тут раз в месяц. Думаю, ей кто-то стучал.

— Это не я! — вспыхнула Лялечка до корней высветленных волос. — Я никогда…

— Да знаю я, — отмахнулась от нее Света. — Думаю, это Ниночка. Из мужского зала. Такая сахарная. Такая, тварь, вся масленая! Улыбается, нахваливает, а глазищами зырк-зырк. Вот она-то и сливала все хозяйке. Обо всем. И знаешь, что я думаю, Ляля?

— Что?

— Вот придет к нам этот человек из полиции, как там его? — Она пощелкала пальчиками.

— Какая-то девушка-лейтенант.

— Вот. Девушка. Лейтенант. Вот придет она, мы ее прямиком к Нинке и отправим. Скажем, лучше ее никто ничего не знает. Мы-то кто?

— Кто?

— Мы-то работяги. А она кто?

— Кто?

Лялечка слушала коллегу с широко раскрытым ртом. Она даже не заметила, как мазнула невысохшим ноготком на мизинчике по нейлоновому халатику. А за испачканный намертво халатик штрафовали!

— А она информатор. Лицо, приближенное к императрице! — Света округлила глаза и довольно заухмылялась. — Вот пускай и отдувается.

— В смысле? — Лялечка ахнула, заметив след от лака на халатике, схватила ватный диск, средство для снятия лака и принялась оттирать. — В смысле, Свет, отдувается?

— С полицией пускай говорит.

— Считаешь?

Лялечка оттерла халатик, скомкала ватный диск, выбросила в мусорку. Закрутила все флакончики. Встала, одернула халатик. И вдруг говорит:

— Ты не права, Света.

— Почему?

Света стояла у Лялечки за спиной. Слушала аромат ее дорогих духов и злилась. У них были одинаковые с Лялькой духи. А слышались по-разному! На Лялькиной бледной коже аромат казался дорогим и нежным, а ее кожа все это скрадывала. Разбавляла дорогой заграничный аромат природной резкостью.

— Потому что Нинка может наговорить все, что захочет, — возмущенно зашипела Лялечка.

И отошла подальше, подозрительно покосившись на Свету, которая за ее спиной шумно двигала носом.

— Ей только дай волю, она с три короба наврет. И у нас с тобой шансов оправдаться не будет.

— А чего это нам оправдываться? — Света, застигнутая на месте преступления, отвернулась.

— А то! Наталь Пална звонила, когда приехала с отдыха? Звонила. Нинка это слышала? Слышала. Думаешь, не разболтает?

— Думаю, нет.

Света вдруг замерла в странной позе посреди комнатки отдыха. Голова низко опущена, спина сгорблена, руки в карманах халатика, который натянулся на ее широкой талии так, что того гляди лопнет.

— Слушай меня внимательно, Лялька, — произнесла она спустя несколько минут. — Слушай и запоминай.

— Слушаю. Запоминаю, — послушно кивнула Ляля.

Она была самой младшей из персонала салона красоты. Пришла последней. Встретили ее враждебно. Все, кроме Светы. Света всегда защищала ее перед начальством и делилась клиентами. Они даже как-то вместе слетали на отдых. Вышло неплохо. Света даже не обиделась, когда ее ухажер переметнулся к Ляле. Только махнула рукой и сказала:

— Развлекайся. Мне пофиг.

Поэтому Ляля ей доверяла и во всем слушалась. Во всяком случае, во всем, что касалось работы.

— Когда придет эта девушка из полиции, мы с ней будем вежливы и приветливы. Будем отвечать на ее вопросы честно и откровенно. — Света вытащила из карманов кулаки и потрясла ими перед своим лицом. — Но про тот разговор, который у меня состоялся с Наталь Палной в день ее возвращения с отдыха, ни слова!

— Света, но Нина…

— Плевать на Нину! — перебила ее Света. — Она одна. Нас двое. Кому поверят?

Лялечка покусала губы. Тут же спохватилась. Она же пару недель назад сделала инъекции ботокса, и косметолог предостерегала: не кусать и по возможности аккуратно целоваться. Иначе губы могут потрескаться.

— Ни слова о том, что Наталья Павловна мне звонила! — повторила грозно Света.

Подошла к Лялечке почти вплотную, снова неприятно удивилась приятной силе аромата духов, которыми они пользовались.

— Ты поняла меня, Ляля? — Света осторожно тронула лацкан ее халатика. — Поняла?

— Да. Поняла. Сделаю, как ты скажешь. А если… — И она не удержалась, снова прихватила нижнюю губу зубками.

— Что если?

— А что, если они вычислят ее звонок?

— Как? — Света воткнула кулаки в бока, окинула насмешливым взглядом коллегу. — Ляля, какая же ты…

— Ой! Она же не со своего телефона тебе звонила, — улыбнулась Ляля догадливо.

— Вот!

— Вообще, кажется, с телефона-автомата. Да?

— Не знаю, телефон-автомат или еще какой, но не ее мобильный точно. И не домашний. И вычислить ее звонок не представляется возможным. Если мы, конечно же, будем держать язык за зубами. А мы ведь будем?

— Да. Ты права, Света. Надо молчать. Разговор был пустяковый. Ни о чем, собственно. Как дела, и все такое. А прицепятся — не отвяжешься. Да, ты права.

— Ну, наконец-то! — Света широко распахнула руки, обняла Лялечку и, пританцовывая, зашептала ей на ухо: — Звонок пустяковый. Ни о чем. А полиция прицепится. Станет искать кошку в темной комнате.

— Черную, — подсказала писклявым голосом Ляля.

Ей было очень неуютно в объятиях Светланы. Она слишком крепко прижимала ее к своей объемной груди. И пахло от нее тяжело и остро. Хорошо, она недолго ее тискала. Отступила и, подняв указательный палец вверх, произнесла:

— Вот именно.

Следом она сложила пальцы щепотью и провела ими по губам, словно застегивала на молнию. Лялечка покорно кивнула.

— И на Нинкины провокации не поддаваться. Помни!

Все это Лялечка помнила. И находилась в относительно хорошем настроении весь рабочий день. Клиентов было немало, но никто в очереди не сидел. Как-то так выходило, что следующий клиент подходил как раз тогда, когда она заканчивала с предыдущим. Ей это нравилось. А то валят толпой, невзирая на запись. Потом сидят в креслах, дуются, на часы без конца поглядывают.

К концу рабочего дня кармашек ее халатика оттопыривали приличные чаевые. Верочка им разрешала их брать и не просила делиться. Наталья Павловна о них вообще ничего не знала. Как поведет себя новый хозяин, им пока было неизвестно.

До конца рабочего дня оставалось полчаса. Клиентов больше не было. Света куда-то вышла. Ляля смела в совок состриженные волосы, выбросила в мусорный контейнер. Собрала инструменты и пошла к раковине.

— Привет. Освободилась? Разговор есть.

Нина — мастер из мужского зала, та самая, которая, по их подозрениям, стучала Наталье Павловне, — стояла, подперев плечом притолоку, и смотрела на нее сердитыми глазами.

— Слушаю тебя. — Лялечка сосредоточенно промывала расчески под мощной струей горячей воды.

— Может, выйдем? — предложила Ниночка.

— Ой, извини, мне еще убрать место надо. И уйти пораньше хотела минут на десять-пятнадцать. Так что… Говори, что хотела.

Ляля вежливо улыбнулась, стараясь не глядеть в ее неприятное злое лицо.

— Ну, уйти-то пораньше у тебя вряд ли получится, — фыркнула Нина и вихляющей походкой прошла в женский зал. — Сейчас из полиции человек подойдет. Вера просила всех задержаться. Ее личная просьба!

— Хорошо. Задержимся.

По спине Лялечки побежали капельки ледяного пота. Прямо как-то внезапно, будто Нина ей за шиворот из опрыскивателя полила.

— Может, порепетируем, что говорить будем?

— Что?

Лялечка резко обернулась и уставилась на Нину. Та нервно покусывала губы. Она могла себе позволить. Они у нее были настоящими, пухлыми от природы. Очень пухлыми.

— В каком смысле — порепетируем?

— В том самом, в котором ты сегодня со Светкой репетировала.

— Ничего мы не… — Лялечка отрицательно замотала головой.

И беспомощно оглянулась. Ну куда же Света запропастилась? Ушла уже минут десять назад, и нет ее. Кофе пьет? Так от растворимого у нее уже час назад случилась изжога. Курить она не может, потому что презирает эту вредную привычку. Где она?

— Светку ищешь? Так она ушла. — Пухлые губы Нины расползлись в довольной ухмылке.

— Куда ушла? — не поняла Ляля.

— Домой ушла.

— Как домой?

Ляля скользнула взглядом по рабочему месту Светланы. Сумки нет. На столике прибрано. И халатик! Халатик висит на вешалке. Как же она не заметила? Курица! Вот она курица!

— А вот так. Договаривалась с тобой, договаривалась весь обеденный перерыв, и взяла и кинула тебя. Оставила на растерзание полиции. — Нина повысила голос. — Поэтому я тебе настоятельно советую, Ляля, дружить со мной. И договориться, пока не поздно.

— Да о чем? О чем нам с тобой договариваться, Нина? — Ляля в сердцах швырнула расчески снова в раковину.

— О том, что станем говорить полицейским. — Нина подергала точеными плечиками. — Ты же понимаешь, что им нельзя говорить всего.

— То есть? — Ляля выключила воду и села в клиентское кресло на своем рабочем месте.

— Им нельзя говорить всей правды, Ляля. — Нина уставила на нее змеиные глаза. — Любое сказанное слово может быть использовано против нас. Ты это понимаешь?

— Допустим.

— А если понимаешь, то про звонок Натальи Павловны молчи!

— Про какой звонок? — Ляля почувствовала, как ее бледные щеки окрасились в красный, она часто заморгала. — Я не понимаю, о чем ты?

— Ах вон как! — Нина рассмеялась, шлепнув себя по коленям ладошками. — Молодец, Ляля! Сто баллов. Зачет!

— Хватит! — вдруг крикнула Ляля, вскакивая с места. — Хватит ржать, Нинка! Ведешь себя как дура! Что ты от меня хочешь вообще? Что ты все ходишь, вынюхиваешь? Иди, иди в свой зал!

— Я пойду. Хорошо, дорогая. Как скажешь. — Нина встала, той же самой развязной походкой дошла до дверного проема, обернулась на Лялечку. — Все, что я хотела, я узнала.

И она ушла. И не слышала, как Лялечка прошептала ей в спину:

— Гадина!

И не видела, как Лялечка тут же кинулась к мобильному телефону и принялась названивать Светлане. А та вдруг оказалась вне зоны действия сети. И когда вместо девушки из полиции к ним в салон для разговора явился высокий рыжеволосый парень, Лялечка неожиданно расплакалась. Но плакала она тихо, украдкой. В комнате отдыха. Подальше от любопытных глаз.

Нина этого не видела. И знать не могла о причине ее слез.

А плакала Лялечка, потому что неожиданно посчитала себя преданной.

Глава 7

Молодой человек, сидевший в допросной комнате перед Кириллом, так сильно трясся всем телом, что стул под ним тихонько поскрипывал. Он старательно зажимал коленями ладони, крепко сжимал челюсти, глубоко дышал, но справиться со страхом не выходило. Об этом свидетельствовал его затравленный плывущий взгляд и странная трясучка, выводившая Кирилла из себя.

— Вы чего так нервничаете, Евгений?

— Что? — Парень дернулся, будто Кирилл отвесил ему пощечину.

— Чего трясетесь, гражданин Сысоев?

Тот потупил взгляд. Подумал. Потом поднял глаза на Кирилла и ответил:

— А вы бы не тряслись? Когда… Когда узнали бы, что вашу хорошую знакомую убили! Убили таким зверским способом! Господи!

Он закрыл лицо руками и громко всхлипнул. Неподдельно.

Евгений вообще достаточно искренне переживал. С первой минуты, как узнал о страшной гибели своей студенческой подружки. Кирилл это видел своими глазами, поскольку сам за ним ездил. На вокзал. Встречал.

— Кто ее мог убить? — спросил Кирилл, не сводя взгляда с Евгения.

— Я-то откуда знаю?! — отозвался тот сиплым голосом.

— Никого не подозреваете?

— Нет, — очень быстро, даже не успев подумать, ответил тот.

Значит, кого-то подозревает, вдруг подумал Кирилл.

— У нее были враги?

— У Лизки? Да вы что! Она же святой человечек… была, — добавил он с горечью. — Даже в голове не укладывается! Слушайте, а может, это тот же маньяк, который мужчину и женщину какое-то время назад убил? Еще писали, что там что-то тоже такое страшное случилось.

— Вы читали? — удивленно приподнял брови Кирилл.

— Да, в Сети много писали. Ужасы какие-то рассказывали. Честно, не поверил. А теперь вот, когда с Лизой так же… — Его лицо болезненно сморщилось. — Какой-то псих… Это ведь какой-то псих, да? Нормальный человек не может так убивать!

— Начнем с того, что нормальный человек вообще не станет убивать. — Кирилл откинулся на спинку стула, вытянул ноги, скрестил руки перед грудью и лениво моргнул. — И прежних жертв, скажу вам по секрету, оскальпировали. У вашей подружки срезали кожу с лица.

— Прекратите! — Евгений с силой прижал ладонь ко рту, принявшись еще глубже дышать. Его тошнило.

— Хорошо, — сжалился над ним Кирилл. — Давайте опустим подробности и поговорим детально о другом.

Парень кивнул и еще несколько минут просидел, зажимая рот ладонью, пытаясь справиться с тошнотой. Наконец его отпустило.

— Давайте. Я готов, — пробормотал он не совсем уверенно.

— Что вас связывало с Лизой?

— Мы дружили.

— Вы когда-то спали с ней? То есть я хотел спросить, у вас были интимные отношения?

— Нет, что вы! — Вопрос странно рассмешил Евгения, он даже нашел в себе силы хохотнуть. — Чтобы я с Лизкой! Она же была просто своим парнем и не более.

— А вот она, кажется, вас очень любила.

«И зря!» — добавил про себя Кирилл.

Парень ему не нравился. Слишком лощеный, слишком слащавый, слишком слабый.

— Лизка?! Меня?! Любила?! — Он вытаращился. — Да ладно! Кто сказал-то? Танька наверняка. Та, что напротив Лизки живет. Не верьте ей. Помешана на сериалах. Ей романтик во всем видится и…

— Мы нашли дневник Лизы в ее личных вещах, Евгений. Она вас очень любила и старалась угодить вам во всем. И не могла отказать ни в чем. Даже в весьма странных просьбах. Скажите, о чем вы ее попросили накануне отъезда?

Кирилл знал обо всем. Уже слышал от любовницы Евгения. Хотелось вот теперь услышать от него лично.

— Я? — Женя ткнул себя в грудь трясущимся пальцем.

— Вы, вы, Евгений. Она же не просто так потащилась за вами на железнодорожный вокзал. Не просто так спрыгнула из вагона на противоположную сторону от перрона. И подвернула ногу. — Поймав его недоуменный взгляд, Кирилл пояснил: — Патологоанатом обнаружил травму на ее ноге.

— О господи! — ахнул Кирилл горестно и закрыл глаза. — Выходит… Выходит, это я во всем виноват?

— Возможно, — не стал щадить его чувства Кирилл. — Так о чем вы ее попросили?

— Я попросил подыграть мне. Попросил Лизу сыграть роль моей девушки. Девушки, которая отправляется со мной в командировку.

— Зачем?

— Это было сделано для Насти. — Он тут же поправился: — Для Анастасии Скворцовой.

— А зачем ей это было нужно?

Кирилл уже знал, но хотелось услышать версию Евгения.

— Это не для нее. То есть для нее, но не для нее, — сумбурно начал парень, принявшись потирать ладонь о ладонь, перестав сжимать их коленями.

— Как это? — изобразил Кирилл изумление.

— Настя — она… Понимаете, она замужем.

— Понимаю.

— И нас послали в командировку. Вдвоем. А ее муж… Он все время ее подозревает, — мямлил Женя.

— В чем?

— В неверности, — нехотя признался парень.

— Ну, видимо, небеспочвенно.

— Что?

— Небеспочвенно подозревает, говорю. Вы ведь любовники. Разве нет?

Кириллу тут же вспомнилось красивое породистое лицо тридцатичетырехлетней Анастасии Скворцовой. Она сидела напротив него, на том же самом стуле, на котором изнывал теперь ее любовник. Раскаяния либо сожаления не было у нее ни в одном глазу. Она наслаждалась впечатлением, которое производила на мужчин. Кирилл не стал исключением.

— Нет! — воскликнул Евгений, но тут же низко опустил голову, пробормотал: — То есть да. У нас отношения.

— Запретные любовные отношения, — подытожил Кирилл и застучал кончиками пальцев по обшарпанному столу допросной комнаты. — В которые ты, скотина, впутал бедную девчонку. Втянул ее в свой гребаный любовный треугольник. И это, возможно, стоило ей жизни.

— Вы хотите сказать, что Лизу убил муж Насти?!

Лицо парня судорожно дернулось. Он сгорбился, закрылся от него руками и разрыдался.

— Я не хотел… Я не знал! Я не хотел! Я просто попросил ее сыграть роль моей девушки, чтобы Настин муж нас не заподозрил.

— Он что, следил за вами?

— Я не знаю. Настя так думала и страховалась, — бубнил из-под ладоней Женя. Слезы лились ручьем. — Он иногда следил за ней. Мог и в тот день тоже.

— Вы его видели?

— Нет.

— А твоя любовница его видела?

— Нет. Но она стояла у окна в купе до последнего. Уверяла, что чувствует его присутствие. Каждым нервом чувствует.

Евгений пару раз громко всхлипнул и вдруг затих. Полез в карман тесных брючек, вытащил скомканный носовой платок и принялся судорожными движениями вытирать им лицо.

— Простите. Простите меня. Я виноват.

Кирилл молчал. Парня ему жалко не было. Равно как и его любовницу. Изобретательная стерва, сделал он вывод, пообщавшись с ней. Наверняка изменяет мужу с первых дней совместной жизни, а тот любит ее и терпит. Терпит и любит.

А теперь вот не стерпел? Отыгрался на бедной девчонке? Хоть он вины и не признает пока и все отрицает, следственная группа подозрения с него снимать не хочет.

Тем более что его внешность очень схожа с внешностью одного из мужчин, которые проникли на территорию студенческого городка почти следом за Лизой. Снимок нечеткий, конечно. Для суда никуда не годится. Любой адвокат эту улику просто высмеет. Но…

Но Кирилл считал это отправной точкой в расследовании. И даже Хорцев поддержал его, хотя последнее время что-то на него взъелся.

— Настя сказала, что муж ее может за ней проследить. И… И мы сообща решили, что нужно что-то для отвода глаз.

— Что-то! — фыркнул Кирилл со злобой. — Этим что-то стала Лиза?

— Простите… Простите меня! — принялся хныкать Евгений, его ладони вернулись на место, снова зажались коленями.

— Хватит ныть, — поморщился Кирилл. — Давай по порядку. Как уговаривал Лизу? Как удалось уговорить? Где встретились? На чем ехали до вокзала? Видели или нет кого-то подозрительного? Все по порядку.

Рассказ не занял много времени.

С Лизой Женя накануне созвонился, попросил об услуге. Она не отказала. На следующий день он заехал за ней на такси. Они вместе доехали до вокзала. Дошли по перрону до нужного вагона. Настя уже была там. Они втроем вошли в вагон.

— Потом вошла проводница. Попросила провожающих покинуть вагон. И Лиза… Она спрыгнула из вагона на другую сторону. На шпалы. Таков был уговор.

— Чтобы, если муж твоей любовницы следит за вами, он не увидел ее выходящей из вагона на перрон. Так?

— Так.

— А ты знаешь, идиот, что на нее там кто-то напал?

— Где?

— Пока она шла вдоль отправляющегося состава к лестнице, ведущей на платформу, на нее кто-то напал. И она бежала и кричала. Ее видел носильщик, когда она выскочила с лестницы на перрон. Она пробежала мимо него с испуганным перекошенным лицом.

— Она могла просто перепугаться, — неуверенно возразил Женя, продолжая тискать коленками ладони. — Лиза была, по сути, трусихой. Она даже в душ ходила днем. Вечером боялась. Утверждала, что ей чудится, что кто-то подглядывает в окно. Но это чушь! Это же не первый этаж. А ей все равно казалось.

— О чем вы говорили, пока ехали в такси? — перебил его Кирилл.

Слушать о якобы надуманных страхах Лизы ему было неприятно. Тем более что страхи ее оказались небеспочвенными. При тщательном осмотре пожарной лестницы экспертам удалось обнаружить следы пребывания неустановленного лица мужского пола. Следов было много, и свежих, и почти затертых. Из чего был сделан вывод, что некое лицо регулярно поднималось и спускалось по лестнице и зависало на уровне окон женской душевой. Отпечатков пальцев эта сволочь не оставила. Ни единого. А вот следы обуви, да, были.

— О чем вы говорили, пока ехали в такси? — повторил он вопрос.

— Да ни о чем. Привет-привет. Сели в машину. Сзади. Вдвоем, — рассказывал Женя отрывистыми фразами. — Промолчали до вокзала.

— А что так? Не о чем было говорить?

— Ну почему, были темы. Просто при посторонних не хотелось ничего обсуждать.

— Посторонних? Да кто обращает внимания на таксистов, парень?

— Таксист ни при чем.

— А кто при чем?

— Был еще один пассажир. Сел вместе с Лизой у студенческого городка. Напросился. А мне что, жалко, что ли? Тем более что оплата шла пополам.

— Что значит, вместе с Лизой? Они ждали машину вместе? — не понял Кирилл, внутри его тут же обдало холодком.

— Нет, не вместе. Он в сторонке отирался. На часы все время смотрел. А когда мы подъехали и я вылез за Лизой, он к такси подбежал и начал ныть, что опаздывает.

— Он? Это был мужчина?

— Да. Мужчина.

— Опиши, — потребовал Кирилл.

Зачем ему вдруг понадобилось описание случайного пассажира, доехавшего с ними до железнодорожного вокзала, он затруднялся ответить даже самому себе. Просто что-то заволновалось внутри. Волна какая-то ледяная поднялась. И желание узнать все досконально о случайном пассажире.

— Ну… Мужик как мужик. Во что-то серое одет. Кепка, футболка, кажется.

— В руках что-то было?

— В руках? Не помню. Не знаю, — замотал головой Евгений и с явным раздражением заметил: — Да при чем тут…

— Если он ехал на железнодорожный вокзал с вами вместе, то у него должен был быть багаж.

— А может, он просто встречал кого-то. Или провожал, как Лиза, — возразил Сысоев. — Не помню я его багажа.

— Эти люди не кажутся тебе знакомыми?

Кирилл положил на стол перед парнем два неясных снимка. Он почти не надеялся. И чуть не заорал в полный голос, когда Сысоев ткнул в один из снимков и произнес:

— Вот на этого похож.

— Кто на него похож? — Он даже губу закусил, боясь все же заорать.

— Тот мужик, который с нами до вокзала ехал.

— Где он вышел?

— Вместе с нами. Мы оплатили пополам и разошлись. Я его больше не видел. И почти не запомнил. Так, общие черты. Футболка, кепка, штаны. Лица точно не помню. Не очень высокий и не толстый. Все.

— Хорошо. Я понял. И все же вспомни, о чем вы говорили с Лизой в такси…

Сысоев больше ничего толком ему не сообщил. Все мямлил, дергался, как судорожный. Несколько раз принимался плакать. Но выходило у него уже так себе. Кирилл понял, что первое потрясение с парня схлынуло. И жалость к Лизе постепенно вытесняется страхом за себя самого и жалостью к себе же.

— Я его отпустил, — доложил он, вернувшись в кабинет, где Хорцев о чем-то оживленно беседовал с Егоровой.

— А как же еще! — фыркнул майор. — Ему предъявить нечего.

— Кроме того, что он впутал девчонку в свои грязные игры с замужней дамой, — вдруг вступила Егорова.

Странно, она даже в сторону Хорцева не глянула, хотя тот ее выступления явно не одобрил. Она должна быть его союзником, и никак иначе. И вдруг поддакнула Кириллу.

— Считаете, лейтенант, что к убийству Елизаветы Воронцовой причастен муж замужней дамы?

Щеки Хорцева сделались пунцовыми. Руки принялись метаться над столом, беспричинно перебирая бумаги.

— Не уверена, но с подозрения я бы его не снимала.

— Но у него же алиби, лейтенант, — всплеснул руками Хорцев, расшвыряв бумаги по столу. — Понимаете, нет? У Владимира Скворцова алиби. Стопроцентное, железное алиби. С ним как быть?

— Кто подтвердил его алиби, товарищ майор? — продолжила настырничать Егорова. — Сестра? Племянница? Родственники! Которые любят его. Которые наверняка не могут простить его жене многочисленные измены. Я говорила с племянницей, товарищ майор. Она Анастасию ненавидит. Просто ненавидит. И даже этого не скрывает. И если честно…

Егорова выпорхнула из-за своего рабочего стола и принялась мерить тесную площадь кабинета мелкими шажками.

Некрасивая, сделал очередной вывод Кирилл, наблюдая за ее метаниями из-под полуприкрытых ресниц.

Худая. Мелкая. Стрижка дурацкая. Глаза ничего будто бы, но часто злые. И нос длинноват. Тонкий и длинный. И сует его она часто не туда, куда надо. Губы помады не видели. Иногда бывают до такой степени обветренными, что закрадываются подозрения, что Егорова, не переставая, на ветру целуется. Но это бред. Не с кем ей целоваться. И сержант из дежурки, что покрывается щетиной, не успев побриться, с другой девчонкой встречается. Зря он его подозревал в отношениях с Егоровой.

Хотя ему все равно, с кем целуется или нет Егорова и почему у нее часто бывают обветренными губы.

— И если честно, то я ее понимаю, товарищ майор. Любить и уважать такую женщину, как Анастасия Скворцова, не за что.

— Понял. Только вот за что Лизу-то убивать ее мужу? Мотив, лейтенант Егорова?

Она запнулась. Мотива не находилось. Она покусала с досады губы, и Кирилла осенило. Вот почему ее рот часто непригляден! Она же покоя ему не дает. Зубами терзает. От злости. Злая очень. Потому и худая такая.

— Он мог выместить на ней злость. Жена с любовником уехала. Подруга любовника, которая им подыграла, осталась. Он злобу и выместил, — неуверенно произнесла Егорова и вернулась за стол, словно за баррикадой спряталась.

— Слишком замысловато, лейтенант. — Цвет лица у Хорцева сделался прежним, когда он покосился в сторону Кирилла. — А что наш мастер розыска помалкивает, а? Есть что добавить?

Хорцев помолчал, пожевал губами и ядовито заметил:

— У тебя же всегда есть что добавить, разве нет?

Кирилл вдруг встал, что делал нечасто в кабинете. Он, являясь на службу, прилипал задом к стулу, если не случалось никаких выездов. Встал, подошел к Хорцеву и, вытащив из кармана затертый неясный снимок, осторожно положил его на стол перед майором.

— Нам надо искать его, — ткнул он пальцем в нечеткое изображение мужчины в футболке и кепке.

— Это кто? — Хорцев притворно сощурился, будто зрение ему внезапно изменило.

— Это один из мужчин, которые самовольно проникли на территорию студенческого городка следом за погибшей Елизаветой Воронцовой. С разницей…

— Да помню я, помню, — замахал на него руками Хорцев, веснушки на его переносице побледнели. — Помню прекрасно, как ты перед полковником вытащил две эти бумажки. Как кролика, понимаешь, из шляпы! Ну проникли и проникли. Егорова узнавала, там это в порядке вещей, подобное самовольное проникновение. Многие просто путь срезают от остановки до близлежащего микрорайона. Там на противоположной стороне огороженной территории дыра в заборе. Не знал? А-а-а! Видишь, и мы на что-то годимся. Не один ты умник. Так вот, народишко просто ходит домой через территорию студенческого городка. И нет здесь никакого криминала. Иди уже, отчет хоть сделай. Первый за неделю. Работничек.

Кирилл сцапал снимки со стола. Снова сунул их в задний карман черных джинсов. И вернулся на место. Продолжать разговор он передумал. Для начала не мешало бы разузнать, за что он впал в такую немилость у Хорцева.

И поможет ему в этом… И поможет ему в этом…

Правильно! Егорова!

Глава 8

Ирина полулежала в гостиной, в любимом кресле, расположив ноги на подлокотнике. Она тщательно исследовала взглядом сложный потолок, дело рук рабочих какой-то фирмы, и все пыталась найти в нем изъяны.

Не было! Не было ни одного изъяна. Линии четкие, побелено без нахлестов, светильники встроены идеально, потолочные плинтуса без малейшего зазора. Все великолепно. Отчего же тогда вид этой безупречности приводит ее в такое бешенство? Отчего она ищет там то, чего там нет и быть не должно?

Может, потому, что она на грани сильнейшего нервного срыва? Ее держат в узде сразу трое психоаналитиков, которых она посещает по очереди после смерти матери. Но пока они плохо справлялись. С каждым днем ее накрывало все сильнее и сильнее. Она все глубже и глубже уходила в себя. Мало разговаривала. Почти не обращала внимания на дочь. Практически не общалась с Гошей.

Кстати, Гоша! Не в нем ли причина ее сильнейшей депрессии? Нет, конечно, она страшно переживала трагедию, которая случилась с ее матерью. Но Гоша! Он же…

Это ведь он виноват во всем! Он выставил мать из коттеджа на отдыхе. Счел, что она слишком активно лезет в их отношения. Он контролировал, чтобы Ирина не звонила матери лишний раз.

— Сама уехала, сама пусть и звонит, — науськивал он ее. — Ее никто не выгонял. Она поступила безответственно. Я внес бронь за номер. Я потерял деньги…

Теперь он все компенсирует, подумала Ирина, зло усмехнувшись. Теперь возглавит мамин бизнес и все компенсирует.

— Как же ты сможешь совмещать свое дело и дело мамы? — изумилась она вчера за ужином, когда Гоша сообщил ей о своем решении. — Ты же всегда так жутко занят. А эта нагрузка…

— Какая нагрузка, Ириша? Твоя мать появлялась там раз в месяц, и то ухитрялась держать там все на контроле.

— Не забывай, там за нее пахала Вера — ее подруга. У них были очень доверительные отношения.

— Вера твоя — алкоголичка со стажем, — нервно перебил ее Гоша и судорожными движениями принялся таскать ложками салат из блюда себе на тарелку. — Наталья Павловна ее терпела по старой дружбе, но не раз предупреждала.

— Откуда такая информация? — почти не удивилась Ирина.

Она вообще перестала чему-либо удивляться. Удивляться, радоваться, переживать. Ее будто не стало вместе с матерью, хотя в ее смерть она так и не поверила.

— Я не видела ее, поэтому не могу знать наверняка, — призналась она на днях одному из трех психоаналитиков, которым щедро платил Гоша.

Может, поэтому она пока не спешила погружаться в горе с головой? Потому что так и не поверила?

Гоша решил возглавить бизнес мамы, зачем ему это надо?

Взгляд Ирины заскользил от центра потолка к левому углу, где были встроены три спота. Все без изъяна. Все! Почему так раздражает?

Прямо как…

Прямо как в ее жизни с Гошей. Странные параллели она проводит, но все же! В ее жизни с Гошей тоже все будто бы безупречно. Все гладко и замечательно. Он заботливый отец, внимательный, любящий муж. Он обеспечивает семью. Они с Натой ни в чем не нуждаются. Ирина давно бросила работу. Занимается домом, ребенком и собой. Мечта! Мечта, а не жизнь. Прекрасная картинка из женского журнала.

Отчего же тогда ее что-то коробит? Зачем она ищет изъяны в муже, в их счастливой семейной жизни? Что мешает ей жить спокойно?

— Что? Что мешает вам быть счастливой? Давайте пока отбросим мысли о гибели вашей мамы и зададимся вопросом: что мешает вам быть счастливой с вашим мужем? — вытаращила на нее глаза вчера одна из психоаналитиков.

Это была очень противная тетка. Она Ирине категорически не нравилась. Но Гоша уверял, что из всех троих она самая лучшая.

— Может быть, вы перестали испытывать к нему чувства? — продолжала терзать ее мозг противная лупатая тетка. — Может быть, все дело в этом? И вы ищете изъяны там, где их нет. Вы пытаетесь сделать вашего мужа виновным в том, в чем сами виноваты?

Ирина встала и ушла после ее слов. Даже не попрощалась. И всю дорогу до дома скрипела зубами. И даже начала подозревать, что эта тетка никакой не психолог, а просто какая-то тетка, которой Гоша нажаловался и у которой попросил поддержки. Может, какая-нибудь его дальняя родственница, о существовании которой Ирина даже не подозревала.

Вернувшись, она тут же принялась искать в Сети упоминание о ней. Нашла. Конечно, нашла и упоминание, и кучу лестных отзывов.

Ирине она категорически не нравилась.

На стоящем в изголовье журнальном столике завозился телефон. Все телефоны в ее доме теперь находились в режиме виброзвонка. Это было ее требование. Все подчинились.

— Алло, — ответила Ирина нехотя.

Она даже не посмотрела на экран. Ей было совершенно все равно, кто звонит. Мама позвонить не могла. Ната тоже. Она на занятиях. Все остальные пускай катятся к черту.

— Ириша, здравствуй. Это Вера. — Голос маминой подруги звучал странно, словно ее рот был забит горстью леденцов. — Надо поговорить. Есть время?

— Говорите, Вера. Время…

Ирина со вздохом села в кресле ровно. Оглядела гостиную. Все идеально чисто. Каждая вещь на своем месте. Гоша вдруг решил нанять прислугу для ведения домашнего хозяйства. Счел, что Ирина сильно устает, оттого у нее и прогрессирующая депрессия. Больше у него никаких соображений на этот счет, видимо, не было.

— Время есть, Вера. Говорите.

— Прости, что не позвонила раньше. Не могла. Не могла сжиться с мыслью.

— Проехали, Вера. — Ирина сжала свободную руку в кулак, почувствовав, как где-то глубоко в глазах защипало. — Что сейчас? За чем вы звоните?

Вера внезапно замолчала, что-то зазвенело, забулькало. Она пьет, что ли? Оттого и речь невнятная. Гоша, кажется, что-то такое говорил.

Понятно…

— Я звоню из-за твоего мужа.

— О как! И?

— Он как-то не так себя ведет, Ирина. Как-то не с того начал.

Вера вдруг принялась громко причмокивать. Может, закусывала?

— И с чего он начал, Вера?

— С увольнений, Ириша! Он принялся увольнять наших мастеров через одного. Считает, что при неполной занятости можно сократить штат и… — В трубке снова забулькало. — Но всех этих девочек нанимала Наташка. Они были для нее семьей. Второй семьей, я имею в виду. И когда у вас не ладилось, она с ними…

— У нас не ладилось? — перебила ее Ирина. — Мама что же, жаловалась вам на нас?

— Почему сразу жаловалась? Она делилась. Просто делилась. И только со мной. Наташа шла в салон, и девочки ее пестовали, ублажали. Маникюр, педикюр, маски, прически. Все, замечу, вне рабочего времени. Все бесплатно. Из уважения к хозяйке. А мужик твой собрался их выгнать. У всех семьи, это я одна. А у них семьи. Опять же, когда посидят минутку, а когда и не присядут днями. Сезон…

— Я поговорю, — пообещала Ирина.

И отстранилась от телефона, словно оттуда на нее пахнуло перегаром. Вера была пьяна, догадалась она наконец. Пьяна, уже когда набрала ей. И теперь еще добавляла.

— И еще одно, — снова бульканье из трубки и глубокие громкие глотки. — Не хотела говорить на поминках. Неудобно. Но как-то слишком уж своевременно Наташка ушла.

— В каком смысле?

Надо было отключить телефон, снова развалиться в кресле и продолжить рассматривать потолок. Может, обнаружится хоть какой-то изъян в его безупречной белизне. Надо было все это сделать поскорее, пока Вера не наговорила ей лишнего. Пока окончательно не свела ее с ума своим пьяным бредом.

— В том, что мы на грани грандиозных перемен, Ириша, — тяжело вздохнула Вера. — И как раз теперь вдруг Наташа погибает.

Она не погибла! Ее просто нет! Просто нет рядом, и все! Никто не смог точно сказать, мама это или нет. Ни Гоша толком не ответил, ни Вера. А они вдвоем ездили на опознание. Надо было все же задействовать маминого стоматолога. Надо было! Он-то точно мог сказать по медкарте — маму изуродовали до неузнаваемости или кого-то еще.

Хотя…

Хотя Гоша, кажется, ездил к нему. И даже приезжал с каким-то ответом. И рассказывал Ирине. Ничего не помнит! Она ничего не помнит из тех дней.

— Что за перемены, Вера? — зачем-то спросила Ирина, хотя ей надлежало давно отключить телефон.

Глазастая тетка-психоаналитик покачала бы головой и указала бы на ее неправильное поведение.

Не хочется разговаривать — не говори. Раздражает собеседник — уйди. Противна тема — не поддерживай ее.

Так ее учили все трое. Она ослушалась. Все деньги, потраченные на спецов, пропали даром.

— Что за перемены, Вера? — Она сильнее стиснула телефон, чтобы все же дослушать.

— Земля, Ирина.

— Земля, небо, солнце, мир, дружба, — затараторила Ирина и грубо хохотнула. — Это все? Вы пьяны, Вера? Давайте как-нибудь потом поговорим.

— Земля под нашим салоном вдруг поднялась в цене. Здание в самом центре. В здании наш салон и еще один магазин. Хозяин магазина уже продал свою долю и убрался куда-то. А твой муж торгуется.

— В смысле торгуется?

Она вообще ничего не понимала. Гоша словом не обмолвился за вчерашним ужином о делах. Болтал о премьерах, о путевках на новогодний отдых, которые следовало бы купить загодя, пока нет бума. Был улыбчив, предупредителен. Да! И домой пришел с букетом ее любимых цветов.

Какое увольнение? Какая земля? Зачем ей это вообще знать?!

— Твой муж не хочет продавать землю.

— Он на это не имеет права, начнем с этого. Наследница я!

Ирина зажмурилась. Она не считала себя наследницей, потому что она не считала маму погибшей. И она не желала слушать даже намеков Гоши о визитах к нотариусу.

— Да знаю я, знаю. Но это вопрос времени. Те люди, которые собрались на нашей земле строить что-то, готовы ждать. Гоша торгуется. То намеренно завышает цену, то требует себе площадь в их будущем гипермаркете. Он ведет себя как полноправный наследник, Ирина. Но я сейчас не об этом…

И Вера, судя по звукам, снова начала наливать себе и пить. А Ирина, вместо того чтобы прекратить все это, сидела и терпеливо ждала продолжения. Дура!

— Я сейчас о том, девочка, что все, что случилось с Наташкой, случилось как-то уж слишком вовремя.

— Это вы о чем?

В ее голове вдруг поднялся странный шум. Так шумит листва на деревьях, когда ждет урагана. Этот странный шум в ее голове был предвестником чего-то. Чего-то страшного.

Может, она все же сходит с ума? И сразу три спеца, которых Гоша к ней приставил, тому подтверждение? Ей ничего не говорят. Не озвучивают диагноза. А дела-то, дела ее плохи!

— Я тут подумала, Ирина, — пробился сквозь шум в ее голове голос пьяной Веры. — Может, это твой Гоша все организовал?

— Что все?

Она спросила или подумала? Подумала или спросила? Почему она не слышит звука собственного голоса?

— Он выгнал ее из коттеджа на отдыхе. Он знал, что она уедет. Наташка всегда была предсказуемой. Потом организовал все тут.

— Что все? — Шум в голове перешел в тихое подвывание.

— Все! Ее убийство! Ее и этого случайного мужика.

— Вера… Вера, остановитесь! Вы пьяны. — Ирина застонала, роняя трубку и хватаясь руками за голову. — Чушь! Бред! Алкоголичка хренова…

Она снова громко застонала и затихла.

Надо успокоиться. Надо уговорить себя забыть эти глупые слова, эти чудовищные обвинения. Гоша не мог. Он не мог знать, как поведет себя мама, когда они сообща выставляли ее из своего коттеджа. Он не мог знать, не мог предугадать ее действия, не мог организовать такое страшное преступление.

Зачем?! Из-за сомнительной наживы? Он не мог знать, что земля под маминым салоном красоты вдруг взлетит в цене, что ее соберутся купить за баснословные деньги. Или предложат квадратные метры в гипермаркете, который построится.

Гоша не мог этого знать. Он вообще не знал, что мама выкупила землю под своим салоном. Ирина об этом узнала совсем недавно. А Гоша не знал! И он не настолько нуждается, чтобы затевать все это. Его бизнес…

— Да жопа у него с бизнесом, Ира, — вдруг раздался голос пьяной Веры откуда-то с ее коленок.

Телефон! Она швырнула телефон себе на коленки, обхватила голову руками и… И что, проговорила все, о чем подумала, вслух?! И пьяная Вера все слышала? Она не отключилась? Пила и слушала ее истеричный бред?

Ирина схватила телефон в руку, поднесла к уху и спросила:

— Что?

— Я говорю, что у твоего Гоши большие проблемы с бизнесом. Он взял огромный кредит под договор, который должен был заключить месяц назад.

— И?

— И не заключил. Кто-то более расторопный опередил его. А кредит повис, — надрывалась Вера в телефон, пьяно икая. — Я это точно знаю. У меня есть знакомые, которые знают. И я знаю. А Гоша не рассказал?

Ирина промолчала.

Гоша не рассказал. Он никогда не рассказывал о своих делах. У них это было не принято. Когда-то давно Ирина пыталась у него работать. Продержалась пару месяцев. Они сильно поссорились, потом помирились и решили, что ей лучше заниматься домом. И вообще никогда не лезть к нему со своими советами, предостережениями. Просто не лезть. Она и не лезла. И все было нормально.

Получается, он накосячил? Серьезно накосячил? Настолько серьезно, что ему пришлось организовать убийство своей непокорной тещи, чтобы прибрать к рукам ее поднявшийся в цене бизнес?

— Вы несете бред, Вера.

Ирина отключила телефон. Совсем отключила. Чтобы у пьяной Веры не было никакой возможности до нее дозвониться и наговорить еще каких-нибудь гадостей.

Она положила телефон на подлокотник кресла. Встала. Вышла из гостиной. И замерла в прихожей возле огромного зеркала.

Ей надо принять ванну. Надо срочно привести себя в порядок. И съездить на фирму к Гоше срочно надо. Она должна убедиться в том, что Вера ей соврала. Должна убедиться в том, что все ее слова — это мерзкий оговор спивающейся бабы.

Она должна убедиться.

Глава 9

В доме было так тихо, что порой у нее в ушах начинало звенеть от тишины. Володя с ней не разговаривал. Он старательно ее избегал. Стоило ей войти в кухню, где он готовил еду себе и ей, он сразу перекрывал газ и выходил. И из гостиной уходил, если ей вдруг хотелось вместе с ним посмотреть телевизор. И из их супружеской спальни.

Точнее, из спальни он давно перебрался. Сразу после того, как узнал о ней, о своей жене, страшную тайну.

Так он сказал, округлив до невозможности свои невыразительные глаза:

— Я не могу больше с тобой спать, Настя, после того, как узнал о тебе это! Узнал твою страшную тайну.

Какой фарс! Какая чушь!

Насте хотелось очень громко и зло рассмеяться ему в лицо.

Можно подумать, он не знал! Или не догадывался!

Чем же тогда объяснялась многолетняя слежка, бесконечные допросы, ловля на несостыковках в ее рассказах? Чем? Его спортивным интересом?

Да знал он все. Даже не догадывался, знал. Просто старательно делал вид, что верит ей. А она старательно делала вид, что верит в то, что он ей верит. И всех все устраивало. Всем было удобно.

Володе — что у него такая красивая, умная жена. С трехкомнатной квартирой почти в самом центре города, доставшейся ей в наследство от знаменитого деда. С полным отсутствием надоедливых родственников.

Ей — что у нее такой терпеливый, покладистый, заботливый муж.

Муж, который не требовал от нее рожать детей, а она их категорически не хотела. Муж, который часами торчал на кухне возле плиты, стирал и гладил ее одежду, убирал в квартире.

Да, у него была мать, сестра и племянницы, и они время от времени пытались что-то советовать ее Вове. Пытались совать нос не в свои дела. Плевать! Ей было плевать.

Во-первых, Вова их почти не слушал.

Во-вторых, ей они ничего не говорили и не упрекали, вежливо улыбаясь при встречах.

В-третьих, жили они все отдельно.

— И так будет всегда, — обрубила она всяческие попытки мужа поселить на ее жилплощади его престарелую мать. — В конце концов, у твоей мамы ты не единственный ребенок. У нее есть дочь и внучки. Пусть позаботятся.

Всех все устраивало. И жили они пускай не всегда счастливо, но тихо и мирно. Вова был подозрителен, прижимист в деньгах, но Настя научилась и эти пороги обходить. У нее выходило.

— Почему ты не выгонишь его? — изумился как-то ее очередной любовник Женя. — Это твоя квартира. Почему?

— Потому, — загадочно улыбалась Настя ему в ответ и легонько щелкала его по носу.

Да потому, что ее непроходящую любовь к приключениям на стороне мало кто терпеть бы стал. Она изменяла Вове почти с первого дня их супружеской жизни, а он догадывался и старательно делал вид, что все хорошо. И она старательно делала такой вид. И все бы у них было хорошо, не вскройся ее обман таким грязным, отвратительным образом.

Мало того, что ее уличили в супружеской измене, сдали ее мужу, испортили романтический выезд, закамуфлированный под служебную командировку, так еще и мужа затаскали на допросы.

Может, он ей этого простить не может? Того, что стал подозреваемым в жестоком убийстве? Он ведь что-то такое говорил. Про людей, которым ему стыдно в глаза смотреть. Она посоветовала ему тогда не делать этого. Не смотреть, в смысле, в глаза людей. Какой в этом прок?

И получила за это пощечину. Довольно болезненную. Но синяка не осталось, и на том спасибо.

Настя докрасила ресницы, пощелкала кончиками пальцев по скулам, чтобы появился нежный румянец, провела нежно-розовой помадой по губам. Убрала все в косметичку. Косметичку — в туалетный столик. И встала. Она приняла решение, хотя было и нелегко.

Она поговорит с Володей. Честно поговорит. Расставит все недостающие знаки препинания. Выведет его на откровенный разговор и заставит, да, заставит ее простить.

— Потому что ты сам виноват, Вова, — закончила она заготовленную речь, стоя посреди кухни, где он привычно хлопотал у плиты.

— Я? — Его узкие плечи приподнялись, замерли и тут же резко опустились на выдохе. — Я виноват в том, что у меня жена шлюха?

— Да.

Она готова была к оскорблениям и поэтому не обиделась. Пусть выговорится. Если ему от этого станет легче, пусть выговорится.

— О как! Ты спишь со всеми подряд, а виноват я?

Володя выключил газ, убрал с горячей горелки сковороду, в которой у него томились куриные ножки. Медленно повернулся к ней.

Настя едва не отшатнулась. Молодец, нашла в себе силы устоять.

Какой же он… какой же он несимпатичный! В хорошем состоянии несимпатичный, теперь же особенно. Щетина на впалых щеках жутко его старила, прибавляя к его сорока восьми годам еще с десяток лет. Покусанные губы растрескались. Глубоко посаженные глаза, кажется, ввалились еще глубже. Морщины, ужас, сколько морщин на лице у ее мужа! И волосы! Ну что за прическа?

— И в чем же я виноват? — Володя шаркающей походкой отошел к столу, оттащил стул, сел. — Не удовлетворяю твои физиологические потребности?

— И это тоже! — фыркнула она, усаживаясь напротив. — Ты же как плохая баба! То устал, то голова у тебя болит, то день не задался. А я молодая. И… И что за внешний вид, Вова? Почему ты вечно так выглядишь?

— Как?

Он исподтишка осмотрел всего себя. Насколько получилось. Растянутые треники. Несвежая футболка. Стоптанные тапки. Это Настя так увидела. Он увидел иначе, потому что пожал плечами и с вызовом проговорил:

— Все нормально. Домашняя одежда. Кто дома ходит иначе? Не могу же я, как твой юный трахальщик, нарядиться в короткие шорты.

Настя фыркнула, представив Вовины худые кривые ноги в коротких спортивных шортах.

— Весело тебе, да, дорогая? — спросил муж странно спокойным голосом. — Ты опозорила меня, подставила перед полицией, заставила меня страдать, а тебе весело! Чудовище! Инна Гавриловна говорит…

И он умолк, неожиданно покраснел. А она догадалась.

Вот! Вот она, разгадка! Вот почему он так терпеливо сносил ее обманы в последние годы. У него роман! Роман с их пожилой соседкой — Инной Гавриловной. Она пару-тройку лет как переехала в их дом, на их лестничную площадку. Всегда вежлива, приветлива. Настя ей отвечала тем же. И даже поддерживала какие-то пустые разговоры у подъезда. Но старалась в лифт с ней не садиться. Ее мутило от вида ее толстого тела, потных подмышек и вечно блестевшего лица — то ли от пота, то ли от крема.

— Инна Гавриловна? У тебя с ней? — Настя сделала неприличный жест пальцами, намекая на секс. — Ух ты! И как? Нравится?

Вова промолчал, с силой стиснув пальцы в замок.

— Знаешь, я не против. Даже хочу, чтобы ты был счастлив. Хватит нам уже притворяться, так?

Володя настороженно молчал, не сводя с нее жесткого взгляда.

— Мы прожили достаточно долго, чтобы понять: дальше нам не по пути.

— Ты на что намекаешь? — Его глаза превратились в узкие щели. Костяшки узловатых пальцев побелели. — Ты что хочешь сказать? Ты разводиться со мной собралась?

— Ага. — Настя поставила локоть на стол, прикрыла щечку ладошкой. — Собралась, Вова. И считаю, так будет лучше.

— Как так? — Его колени под столом пришли в движение, задергались. — Как так, гадина ты похотливая?

— Ты собираешь сейчас свои вещи и переезжаешь к соседке. Инна Гавриловна, думаю, будет рада. Угу?

И ей вдруг стало так хорошо, так свободно и счастливо, что она, не удержавшись, весело рассмеялась.

— Помочь собрать вещи, Вова?

— Хорошо, я уйду. С вещами помощи не требуется. Я сам.

И прошел мимо нее в спальню походкой робота.

Как она вообще с ним прожила столько времени? О чем думала? Какого прихода ждала, дурочка? Считала себя защищенной? Творю, типа, что хочу, он потерпит, накормит и обогреет?

Ох, идиотка! За эти годы давно нашла бы себе человека, от которого за порог не захотела бы выйти, не то что изменять ему.

Дура!

Настя встала и пошла следом за Володей в спальню, где он торопливо складывал свои вещи в распахнутые чемоданы. Чемоданов было два. Оба большие, на колесиках, с выдвижными ручками. Она их, между прочим, для путешествий покупала. За немалые деньги.

А, и черт с ним! Пусть забирает. Может даже сковороду забрать с тушеными куриными ножками. Ей они в горло не полезут. А вот Инне Гавриловне запросто, она пожрать любит.

— Ну вот и все, — проговорил Вова почти без сожаления, застегнув чемоданы и поставив их возле кровати. — Счастливо тебе оставаться. Мой адвокат с тобой свяжется.

— Адвокат? — Настя изумилась. — Какой адвокат? К чему? Машину забирай, она мне не нужна. Телик я тебе и так отдам. Зачем же так тратиться, Вова? На адвоката?

— А квартира? Ты забыла о квартире, дорогая, — с гадкой ухмылкой произнес ее супруг, поддергивая повыше растянутые тренировочные штаны.

— Какая квартира? — Настя холодно улыбнулась. — Ты же знаешь, что квартира мне досталась в наследство. Досталась еще до замужества. Ты тут не можешь претендовать даже на дверную ручку. Поэтому…

— Поэтому? — Вова угрюмо глянул на нее, подхватил чемоданы.

— Поэтому пошел вон.

Он послушно вышел из квартиры, осторожно прикрыл дверь. Настя припала щекой к замочной скважине. И тут же удовлетворенно улыбнулась, услышав характерный щелчок соседского замка.

Инна Гавриловна ждала. И ладно. И никакой досады. И никаких переживаний. Свободная жизнь!

Настя схватилась за веник и швабру и два часа убиралась в квартире. Удивительно, но уборка принесла ей такое удовлетворение, что, выбрасывая в мусорное ведро приготовленные Вовой куриные ножки, она пела. Фальшиво, некрасиво, но пела! Первый раз за долгие годы. И когда ей поступило зашифрованное сообщение от Жени, она не ответила.

А не хочется. Просто не хочется, и все. Ни отвечать, ни Женьку видеть. Его симпатичная физиономия слишком явно напоминала о страшных событиях, участниками которых они невольно стали. Может, даже были чуточку виновны в страшной гибели бедной девушки.

Настя несколько раз пыталась ее вспомнить и, к стыду своему, не смогла. Вспоминалась мешковатая одежда и старомодные очки в грубой оправе. И все. Ах да, еще отвратительные духи вспомнились.

Убрав в квартире, она собрала в несколько чистых полиэтиленовых мешков оставшиеся на полках Вовины вещи и вышла из квартиры.

— Кто там? — выкатились на порог сто двадцать килограммов тела Инны Гавриловны. — Ой, Настя. Вы? А мы с Владимиром…

— Сколько угодно, Инна Гавриловна. — Настя вежливо улыбнулась. — Я без претензий. Просто вот… Еще вещи. Он забыл.

Она повернулась, чтобы уйти, но пухлая ладонь соседки вдруг схватила ее за локоть.

— Позвольте, милочка!

— Что такое?

Настя покосилась на ее толстые пальцы, поморщилась. Ей рядом с этой женщиной стоять было неприятно, а она еще решила ее тронуть! Настя выдернула локоть и отошла.

— На каком основании? — заверещала соседка.

— На каком основании что?

— Вы выгоняете Владимира?

— Мы разводимся. А он не сказал? — Настя уперла кулачки в бока, опираясь спиной на свою дверь. — Так я вам говорю. Он теперь ваш. Он свободен. Распоряжайтесь. Или с этим какие-то проблемы?

— Как раз с этим никаких проблем, Настя.

— А что тогда?

— Проблемы с жилплощадью, которой вы пытаетесь лишить бедного Владимира.

— О господи!

Настя закатила глаза. Взялась за дверную ручку и, прежде чем скрыться в своей квартире, проговорила:

— Проблемы с жилплощадью у Владимира нет. Потому что у Владимира нет жилплощади. Запомните это и не рассчитывайте.

— На что? — Толстые щеки Инны Гавриловны гневно подрагивали.

— Ни на что.

Глава 10

— У нас еще один труп. — Хорцев потер ладонями щеки. — Просто кошмар какой-то! Один за другим, один за другим.

Егорова вжала голову в плечи. Ей нездоровилось. Знобило и слегка подташнивало. Сестра по телефону диагностировала у нее начинающийся грипп и посоветовала отлежаться пару дней. Она не послушалась. И зря. Если покойник выглядит так же, что и предыдущий, в студенческом городке, то ее точно вывернет. Прямо при Кирилле Игнатове. А разве это возможно? Нет. Она должна быть при нем сильной, волевой, сволочной. Он не должен догадаться, что она на самом деле нюня и размазня. Что любит блузки с рюшками. И что до сих пор засыпает в обнимку с плюшевым медведем, подаренным ей на десять лет.

Он не должен догадаться. И никто не должен.

А если она сейчас поедет на преступление, где фигурирует растерзанное тело, она не вынесет. Она или расплачется, или убежит.

— И что там? Снова любитель скальпов объявился?

Кирилл почти сразу дал кличку жестокому убийце и настаивал на объединении обоих убийств в серию. Хорцев пока сопротивлялся. Но если сегодняшнее убийство подобное, то он вынужден будет согласиться.

— Какой, к чертям, любитель скальпов? — взвился сразу Хорцев и даже зад от стула приподнял. — Чего мелешь, капитан?

— А что там?

Кирилл вяло улыбнулся и нехотя полез из-за стола. Схватил с тумбочки свою сумку, кивком указал Егоровой на дверь.

— Там просто убийство. Или самоубийство. Не знаю. Под машину попала женщина, — пробубнил майор Хорцев.

— Оп-па! А мы при чем? — Кирилл приостановился у двери. — Дорожно-транспортное происшествие, а мы при чем?

— При том! — огрызнулся Хорцев и вздохнул с печалью. — При том, что фигурантка там наша погибла.

— Кто такая? — Кирилл прищурился.

— Скворцова Анастасия.

— Опаньки! — Кирилл привалился плечом к притолоке. Задумчиво пробубнил: — Что-то видела, и ее ликвидировали как возможного свидетеля? Или супруг отомстил?

— О господи! Капитан! Прекрати уже, не выезжая на место, истории сочинять! Поезжайте с Егоровой. Жду отчета.

Они уже прилично отъехали от отдела, когда Кирилл, покосившись на нахохлившуюся Егорову, спросил:

— Что не так, лейтенант?

— Все так. — Она попыталась распрямить плечи, но тут же болезненно поморщилась. — Так… Приболела немного. Хорошо еще, что не любитель скальпов поработал, а то бы я точно не выдержала такой картины.

— Погоди радоваться. — Кирилл одобрительно кивнул, Егорова его линию принимала, это неплохо. — После ДТП такие картины бывают, что погибшая Воронцова покажется тебе…

— Заткнись, а! — взмолилась Егорова, прижимая руки к животу. — Тошнит!

— А ты не беременная? Егорова? — присвистнул Кирилл. — Я, может, что-то пропустил, и щетинистый сержант…

— Заткнись! — строго потребовала она, выпрямляясь. — Не было никакого сержанта. У него девушка есть.

— А если бы не было?

Кирилл покосился на ее острые коленки, обтянутые плотными штанами защитного цвета. Вдруг некстати вспомнил ее огромный, как остров, диван. И ее мохнатые тапки. Интересно, а у нее есть дома котенок? Или собака? Должен же быть. С кем-то она делит свое одиночество. Ну не с плюшевой же игрушкой. Это было бы откровенным перебором.

Надо будет как-нибудь спросить. При случае.

Сейчас же он решил спросить о другом.

— Хорцев? Тебя невзлюбил? С чего ты решил? — Она недоуменно покрутила головой. — Я не заметила.

— Ну конечно! Не заметила она! — фыркнул Игнатов. — С тобой любезничает, а меня едва терпит. Так не было раньше.

— Со мной он не любезничает, если что. — Егорова надула губы. — Он просто со мной мягче, потому что я…

— Потому что ты что? — поторопил ее Кирилл, когда она внезапно запнулась.

— Потому что я девочка, — пискнула Егорова и покраснела как свекла.

— Кто?! Ты? Девочка? — И он, как дурак, заржал в полное горло. — Нашла девочку! Девочки носят платьица в оборочках и туфельки на каблучках, а ты, Егорова, из штанов не вылезаешь, потому что ты мент. Мент, и только. И неплохой, к слову, мент. А захочешь думать иначе, тебе не место в нашем отделе.

Ей очень хотелось ему возразить. Очень! И сказать, что платьиц нарядных и дорогих у нее — полный шкаф. И туфельки есть на шпильках. И ботиночки на кнопочках. И всякие разные шарфики, и из настоящего, натурального шелка платки.

Но она смолчала. Он же не оскорбил ее, он назвал ее ментом, причем неплохим. А это уже комплимент. Особенно из его уст.

— Знаешь, капитан, думаю, что все дело в его старшей дочери.

— Что? Не понял?

Кирилл закрутил головой, он пропустил въезд во двор, где произошло дорожно-транспортное происшествие.

— Какая дочь? Чья дочь?

— Старшая дочь Хорцева. Ты с ней знаком?

— С Нюрой? Ну да. Как-то пересекались на совместных выездах на природу. И что с того?

— Ты просто пересекся, а девчонка напридумывала себе невесть что.

Странно, но его слова про то, что она хороший мент, принесли ей неожиданное облегчение. Даже в желудке перестало резать.

— Не понял. Что она придумала себе?

Кирилл наконец въехал во двор и приткнул машину на парковку. И только тогда пристально глянул на коллегу.

— Не понял я, Егорова. Что Нюра придумала?

— Ваш роман, видимо.

— Что?! — Он отпрянул так резко, что стукнулся головой о дверь машины. — Роман? Какой роман?

— Ваш с ней. — Она откровенно наслаждалась его удивлением. — Я тут стала невольным свидетелем разговора майора с дочерью. По телефону. Так вот он орал, что он позволит ей с тобой встречаться, только если высохнет Черное море. А она что-то кричала и кричала ему в ответ.

— Что? Что кричала-то?

— Я не слышала. Но твое имя звучало.

У него даже во рту пересохло. Он вдруг вспомнил, что пару раз подвозил Нюру, которая будто случайно оказывалась возле его машины — то у гипермаркета, то у отдела. Она будто к отцу приходила. И уехать ей было просто совершенно не на чем. И еще вспомнил, что добавил ее к себе на страничку в соцсетях. Просто так. Она попросилась, он не отказал. И еще она ему как-то звонила, и они болтали о какой-то детской, на его взгляд, чепухе.

— И все! — вытаращился он на Егорову, сидевшую на соседнем сиденье с мстительной ухмылкой.

— И все? По-твоему, это мало для восемнадцатилетней девушки, которая придумала себе любовь?

— Какую любовь, Егорова? Какую любовь? Я ни хрена в эту ерунду не верю. Не любил и не собираюсь никого любить, кроме своих родственников. Какая любовь! Ну Нюра… Ну артистка.

— Тебе нужно объясниться с Хорцевым, — порекомендовала Егорова, выбираясь из машины на улицу. Поежилась. Ее всерьез знобило. — А то… Еще уволит тебя. С кем я тогда любителя скальпов буду ловить?

Он фыркнул и замотал головой, что могло означать что угодно. Или он не собирался разговоры говорить с начальником о его дочери, или не собирался с ней ловить преступника. И всякую помощь воспринимал как вмешательство. Проникновением на свою территорию считал.

— Не уволит. А маньяка я и без тебя поймаю, — пообещал он и ушел вперед.

А она что говорила! Все так и есть. Никаких проникновений на его территорию. Никакого!

— Ну, что тут у нас?

Кирилл остановился за спиной участкового — невысокого худощавого мужчины средних лет: тот проявил похвальную инициативу и вел опрос жильцов. Прямо во дворе.

— Ты мне смотри, Наталь Иванна, ничего не выдумывай. Знаю я тебя! — бубнил участковый, строча авторучкой в толстой общей тетради. — В прошлый раз что наделала, а?

— А что я наделала? — возмутилась пожилая леди в шляпе, широкие поля которой были усеяны мелкими шелковыми цветочками. — Я просто сказала, что видела.

— Ага. Видела, значит. — Участковый даже головы не поднял, продолжая писать. — А потом оказалось, что и не видела вовсе. Что и дома тебя, Наталь Иванна, на тот момент не было. А люди дали ход делу. А потом что?

— Что? — Это уже Кирилл спросил, тыча корочками под нос участковому. — А потом что?

— А потом пошли жалобы в прокуратуру от подозреваемого, которого она вон будто бы видела. — Участковый нелюбезно ткнул кончиком авторучки в сторону пожилой дамы. — И у которого оказалось алиби. А настоящий преступник ушел от ответственности, пока наша Наталь Иванна следствие вводила в заблуждение. А это, Наталь Иванна, уголовно наказуемо.

— Извините, — вдруг произнесла тонким голосом пожилая женщина и попятилась. — Так я пойду, Степан Ильич?

— Ступай, Наталь Иванна, — кивком позволил участковый и глянул на Кирилла. — Она бесполезна как свидетель. Я уже опросил. Несколько человек опросил. Чем частично облегчил вам работу.

И мужчина неприятно улыбнулся, смерив Кирилла взглядом с головы до ног.

— Вас не просили, — холодно заметил Кирилл. Присел рядом с участковым на скамейку. — Рассказывайте, что произошло?

История, которую рассказал участковый, вырисовывалась банальной. Со слов соседей, Скворцовы все последние дни проводили в скандалах. Вместе нигде не появлялись, а вчера супруг погибшей и вовсе съехал.

— Куда? — спросил Кирилл, осматривая двор.

Он пристально наблюдал за Егоровой, которая остановилась возле места происшествия. К телу, накрытому чем-то белым, она не подходила. Разговаривала с медиками и представителями дорожной полиции. Что-то записывала.

— В соседнюю квартиру, — отозвался участковый.

— То есть? Не понял? Угол там, что ли, снял?

— Нет, что вы, товарищ капитан. У Владимира Сысоева в соседней квартире обнаружился любовный интерес. — Участковый тихонько рассмеялся. — Одинокая женщина. Инна Гавриловна. Приблизительно одного с ним возраста. То есть ей под пятьдесят.

— Понятно. — Кирилл указал пальцем на фуру с прицепом, застывшую посреди двора. — А чего это длинномер тут раскорячился?

— Так это и есть участник дорожно-транспортного происшествия, товарищ капитан. Под эту машину Анастасия Скворцова и угодила.

Кирилл присвистнул и сочувственно глянул на Егорову. Та все еще не решалась заглянуть под белую ткань. Теперь было понятно почему.

— Как же это ее угораздило? — Кирилл внимательно осмотрел все въезды и выезды. — Тут такой шаланде не развернуться, не разъехаться. Да еще с прицепом! Еле плелся наверняка. Не на скорости же ехал. Не заметить нельзя. Как ее угораздило?

Участковый вдруг стащил с головы фуражку и принялся вытирать платком аккуратно выстриженный затылок. Взгляд его был устремлен в землю.

— И? Степан Ильич? Чего это вы запнулись?

— Да вот обдумываю ответ, товарищ капитан. Как бы своими словами… Своими предположениями не навредить. По примеру Натальи Ивановны. Она ведь в прошлый раз что удумала…

— Я уже слышал. Дальше.

Почему-то ему был неприятен приличный с виду участковый. И на месте происшествия он присутствовал, и с людьми уже успел поработать, и даже выводы какие-то приготовил. Действовал по инструкции. Даже одет был по форме, хотя в разговоре проскочило, что у него сегодня выходной. А вот, поди ж ты, злил его чем-то, и все.

Но Кирилл на это особо внимания не обращал. Не было здесь никаких интуитивных происков. Так бывало. Бывало, когда человек с первого взгляда раздражал. Прямо как Егорова. Как только в кабинет вошла, взбесила. Рта еще не раскрыла, а уже была занесена в черный список.

— В общем, мой вывод такой, что не сама она под колеса попала. Не мог Иван ее не заметить.

— Иван — это водитель фуры?

— Так точно. — Участковый судорожным движением надел на голову фуражку и даже козырнул. — Иван Тошин, тридцать девять лет. Трезвый мужик. Хороший семьянин. Дальнобойщик. Ночью вернулся из командировки. Оставил фуру во дворе.

— А разве это не запрещено? Загонять сюда такую машину? Прицеп даже на детской площадке задними колесами стоит. Разве можно?

И по легкому румянцу на впалых щеках участкового Кирилл понял, что фуру дальнобойщик Иван Тошин время от времени ставит во дворе с благосклонного разрешения участкового. И за это разрешение, вполне возможно, приплачивает.

— Нельзя, конечно. Но он ведь только ночью, когда детишек нет. А рано утром всегда уезжает. Его стоянка аж на другом конце города, и…

— Понял я. Что было дальше? Оставил он фуру во дворе ночью, а утром?

— А утром начал выруливать и не заметил, как задел ее.

— Анастасию Скворцову?

— Так точно.

— Во сколько это было?

— Семь сорок пять, Ванька сказал. Он до восьми утра, до того, как хождение по двору начиналось, всегда спешил укатить.

— А Скворцова в этот момент?

— Наверное, на работу отправилась. Я не знаю. И пошла той стороной. Там глухая стена.

Участковый ткнул куда-то пальцем. Кирилл проследил. В той стороне действительно шла глухая стена дома, без единого окна. Точнее, торец дома, венчающийся аркой проходного двора. Возле этой глухой стены и парковал обычно Иван Тошин свою фуру с прицепом. Чтобы никому не мешать. Проходным двором мало кто пользовался, поскольку вел тот на пустырь, заваленный всяким строительным мусором.

— Поначалу там хотели еще один дом построить, потом что-то передумали. Грунт, что ли, не подошел. Точно не знаю, — вел рассказ участковый. — Зачем она начала обходить его машину той стороной, ума не приложу.

Он ткнул себя пальцами правой руки в висок. Вывернул губы дугой.

— А обычно она как ходила по утрам? — спросил Кирилл.

— Обычно вот этим тротуаром. Но чаще ее муж возил на работу. Пешком-то она ходила нечасто. По пальцам одной руки пересчитать можно, сколько раз. На машине. Почти все время на машине. Или тротуаром.

— А вы откуда знаете, Степан Ильич? — удивленно вскинул брови Кирилл.

И неожиданно посочувствовал бедной Егоровой, только что присевшей перед телом погибшей.

— Так я же в этом доме и живу, товарищ капитан. Вон самый дальний отсюда подъезд. Мне и участок этот выделили, потому что живу тут. Спасибо начальству. — И участковый снова стащил фуражку с головы и принялся терзать затылок носовым платком. — Утром чай пью на балконе, невзирая на время года. И за народом слежу. Я же, как участковый, должен быть в курсе всех дел, так ведь?

И он обратил на Кирилла странный взгляд.

— Совершенно правильно, Степан Ильич, — одобрил тот его действия. — Итак, что мы имеем… Сегодня утром, отправляясь на работу, Скворцова Анастасия не пошла привычно по тротуару, а свернула за фуру, возможно, замешкалась и попала под колеса. Погибла сразу?

— Да. Там смотреть страшно! — Он судорожно сглотнул. — Но вы все правильно рассказали, товарищ капитан.

— Теперь, внимание, вопрос. — Кирилл поднял вверх указательный палец. — Как могла женщина в трезвом уме и доброй памяти, в светлое время суток попасть под колеса машины, которая начала движение? Это не мотороллер, не заметить такую махину невозможно.

— Ох, товарищ капитан, вот поэтому-то я и позвонил к вам в отдел и настоял, чтобы прислали кого-то из убойного. — Участковый тронул рукой побледневшие щеки, испуганно округлил глаза. — Мне кажется, что произошло убийство.

— Убийство? — Кирилл беззвучно шевельнул губами. — Не несчастный случай, не самоубийство, а именно убийство? Я вас правильно понял?

— Да. Так точно, товарищ капитан, — опомнившись, поправился участковый.

— Угу… Откуда такая уверенность?

Кирилл глянул на Егорову. Она сидела на скамейке и что-то строчила в бланке протокола допроса. Возле нее застыла та самая Наталья Ивановна в шляпе, усеянной мелкими цветочками. Кажется, она отвечала на вопросы лейтенанта Егоровой. Охотно, с энтузиазмом. Без конца кивала и всплескивала руками.

Предупредить бы Егорову насчет словоохотливой свидетельницы, да недосуг. Участковый что-то пытается рассказать. Уверен, что Сысоеву убили.

— Дело в том, товарищ капитан, что Скворцова выгнала своего мужа из дома.

— Погодите, вы же сказали, что он сам съехал. В соседнюю квартиру. Там у него какой-то любовный интерес. Разве нет?

Краем глаза он видел, как к скамейке, где строчила в протокол Егорова, подошли еще две женщины, приблизительно того же возраста, что и «важная» свидетельница Наталья Ивановна. Беседа пошла еще более оживленно.

— Интерес был. Несомненно, был. Инна Гавриловна ему проходу не давала. — Участковый смутился и добавил: — В буквальном смысле. То возле мусорных контейнеров подстережет, то за Владимиром следом в магазин отправится и разговором его займет. Он торопится. Видно, что торопится, а она его за рукав держит и не отпускает. Мне, товарищ капитан, с балкона-то все видно. Весь двор как на ладони.

— Так я не понял: выгнала Скворцова мужа или он сам ушел?

Ну наконец-то! Кирилл едва слышно фыркнул. До Егоровой наконец-то дошло, что она попросту теряет время, записывая бабские сплетни. Она резко поднялась со скамейки и, протиснувшись между заспорившими женщинами, ринулась в его сторону.

— Она выгнала. Сам бы он вряд ли ушел, хотя роман с Инной Гавриловной у него, как бы это точнее выразиться… — Участковому было неприятно трясти чужим грязным бельем, это было видно. — В общем, месяца три-четыре, как они начали встречаться.

— О как! Откуда такая информация? От них? — И Кирилл указал пальцем на группу дам у скамейки.

— Упаси меня бог их слушать! — замахал руками Степан Ильич. — Нет. Просто я сам видел, как они целовались. Вечером. Темно уже было. Я из магазина шел. А они возле качелей стоят, обнимаются, целуются. Я был поражен. Потом этот скандал с Анастасией. Разговоров, разговоров! И Инна Гавриловна даже уже и скрывать перестала. Рассказывала всем, кому ни попадя, что у нее отношения с соседом.

— Тогда я все больше не понимаю, с чего у вас сомнения? Почему вы решили, что он сам бы никогда не ушел?

— Жилплощадь, товарищ капитан. Она, проклятая, держала его возле вероломной изменницы Анастасии. — Участковый развел руками. — Квартира-то Анастасии. Досталась в наследство. И ее муж при разводе не получил бы ни единого квадратного сантиметра. Своего жилья, насколько мне известно, у него нет. Так что… Так что дальше сами думайте, товарищ капитан. Но!

И вот тут он впервые высоко поднял голову и странно жестко глянул на Кирилла.

— Но ни у Скворцова, ни у его любовницы на момент происшествия нет алиби. Я проверил.

Глава 11

Он был несчастным, больным человеком. И он знал об этом. И не оправдывал себя. Не искал виноватых. В тишине своей маленькой тесной квартирки, которую купила ему мать, отселяя от себя, он много думал. Он почти всегда думал, когда бывал дома один.

А один он там был всегда.

К нему не ходили гости. Он их не звал. К нему не вваливались толпами друзья. У него их не было. К нему давно перестала ходить мать. Она просто вычеркнула его из своей жизни, застав несколько лет назад за нехорошим занятием.

— Я не могу просто так выкинуть тебя на улицу, — проговорила она как-то вечером, усадив его напротив себя за обеденным столом. — Ты все же мой сын. Какой-никакой, но мой сын. Моя ошибка. Моя неудача. На улицу нет. Не могу. Хотя другого, более мягкого наказания ты не заслуживаешь. Жить с тобой под одной крышей невозможно. Я теперь все время буду бояться. Все время буду оглядываться. Поэтому я влезла в долги и купила тебе квартиру. Подальше. На другом конце города. Чтобы не видеть тебя вообще. Никогда!

Она говорила о нем ужасные вещи. Обвиняла в том, чего он не совершал. Обзывала его гадкими словами. Говорила негромко, методично. Не кричала и не пыталась ударить.

А он сидел напротив нее, сжав коленями руки, сильно потел и не пытался оправдаться.

Он один был кругом виноват. Только он. И никто больше. Ни мать, ни ее многочисленные любовники, устраивавшие дикие оргии в квартире, когда ему и десяти лет не было. Один из них, с которого все и началось, заставлял его подглядывать. И даже платил за это. Он не посмел ослушаться и начал подглядывать. И не остановился до сих пор. Правда, теперь он это делал совершенно бесплатно. Уже для себя.

— Ты болен, сын мой. Ты это, надеюсь, понимаешь, — говорила ему на прощание мать.

Он понимал.

— И тебе надо лечиться от зависимости.

Он не хотел. Его все устраивало.

— Лучше бы ты был наркоманом! — изрекла мать на прощание и плюнула ему в лицо.

Больше они не виделись. Уже лет пять точно.

Нет, он-то ее видел. Она его — нет.

Он часто наблюдал за ней. Отмечал не без удовольствия, как она постарела, подурнела, пожирнела. Любовники ее стали не те. Молодые крепкие жеребцы больше не обращали на его постаревшую мать никакого внимания. Теперь к ней наведывались все больше разведенные неудачники, которым, как он полагал, мать приплачивала уже сама.

— Сергей! — По перегородке из пластика постучали согнутым пальцем. — Ты уснул, что ли? Я зову, зову!

Это была миленькая девушка Саша, сидевшая за прозрачной перегородкой слева от него. Справа расположился родственник хозяина Глеб. У него был такой огромный живот, что он с трудом дотягивался до компьютерной клавиатуры. Он был Сергею отвратителен, потому что был жутко неряшлив и до мерзкого похотлив. Он все время норовил ущипнуть Сашеньку за попку или как будто нечаянно схватить ее за грудь. Она краснела, злилась, но не могла дать по рукам нахалу. Он был родственником хозяина.

Все были бессильны перед гневом босса, все были бессильны перед жирдяем Глебом. И тогда Сергей, вспомнив о своих тайных наклонностях, решил применить их в месте, где это было под запретом, — на работе. Он наделал гадких фотографий с Глебом, установив видеокамеру в туалете бара, где этот жирдяй регулярно оттягивался, и потом прислал их ему на почту. Фото были такими гадкими, что самого Сергея тошнило. А он был в таких делах человеком закаленным. И еще он послал ему текст с угрозами. Если жирная сволочь не прекратит вести себя так мерзко, то все его мерзости увидят все.

Глеб притих. Руководству не пожаловался. Было стыдно, видимо. Ведь тогда бы непременно пришлось показать фотографии, которые он получил. Он притих, но за коллегами принялся наблюдать. Исподтишка. Сережа даже пару раз заметил за собой слежку на улице и переполошился. У него секретов было куда больше. И пострашнее они были, чем у Глеба. Мочиться на стены и дверь в туалете бара — это одно, а вот то, что делает Сергей, это…

— Да, Александра, что ты хотела? — Сережа слегка опустил очки, глянул на девушку поверх оправы.

Это была уловка. Уловка перед его недугом. Когда он видел так плохо, то не мог ничего придумать. Не мог мгновенно сочинить историю про голую Сашеньку. Историю, которую он хотел бы увидеть со стороны.

— Слушай, Сереж, у меня тут два билета на премьеру. Хотели с подругой пойти, а она неожиданно заболела, — затараторила Саша.

И, кажется, улыбнулась. В том месте, где у нее должен был быть рот, растянулось.

— Не составишь мне компанию? — В районе рта растянулось еще сильнее.

Глупая. Какая же она глупая! Зачем так широко, заискивающе улыбаться, приглашая невзрачного парня на свидание? Она же ему делает великое одолжение тем самым. Она же ему дает шанс. Шанс исправиться. Стать другим. Стать нормальным. Может, у него получится?

— А что за премьера? Спектакль, фильм?

Он вернул очки на место, уставился на Сашу. Да, он не ошибся, она улыбалась. Но улыбалась мило, не заискивающе. Открытой и красивой была ее улыбка.

— Ой, фильм какой-то. Его то запрещали к показу, то опять разрешили. Много шума. Билетов продано ограниченно. Идешь со мной? Или мне еще кого-то поискать для компании?

— Иду, — ответил он коротко и уткнулся в монитор взглядом.

Кого?! Кого тут она еще может пригласить — эта наивная дурочка? Жирного Глеба, который даже рук после туалета не моет никогда? Стаса? Так он женат. Еще трое ребят, занимавшие рабочие места в другом крыле, всегда очень странно себя вели. И Сережа однажды даже заподозрил их в любовной связи. Всех троих. В одной связи. И даже не удивился. То, что творила в свои лихие молодые годы его мать, атрофировало в нем такое чувство, как удивление.

— Тогда сразу после работы и поедем, ага? — кивнула Саша. — А то не успеем. Ты ведь не на машине?

— Нет.

У него не было машины, потому что у него не было водительского удостоверения. Он боялся идти учиться на права. Вдруг его недуг как-то проявит себя, когда он за рулем, и он тогда кого-нибудь убьет. Или себя, или кого-нибудь.

Себя ладно. Себя не жалко. А вот кого-нибудь убивать было страшно. Всегда страшно.

Он вдруг вспомнил недавний страшный случай, после которого не мог есть и спать неделю, и его затошнило. Он закрыл глаза и принялся глубоко дышать ртом.

— Смотри не кончи, дебил, — вдруг раздалось справа.

Сережа приоткрыл глаза. Жирная туша Глеба возвышалась во весь рост. В самом центре его огромного живота расстегнулась пуговица. Торчала синюшно-белая кожа с редкой порослью рыжих волос. Ремня от брюк вообще не было видно, он утонул в складках жира.

Сережу снова затошнило.

— Что зыришь, урод? — прошипел Глеб, его большая, рыжекудрая голова свесилась через прозрачную перегородку, глаза смотрели с ненавистью. — С куколкой в кино собрался?

— Тебе что? — еле разлепил пересохшие губы Сергей, старательно уводя взгляд от мерзкой туши. — Это мое дело. Наше с ней дело.

— Ах, ваше с ней! — верхний ряд крупных зубов Глеба впился в нижнюю губу. Он будто старательно сдерживал смех. — Ну-ну… Ваше с ней, стало быть… Ну-ну…

Сергей свернул изображение на мониторе. Он делал задание, которое не следовало показывать коллегам. Об этом его предупредили в кабинете начальника отдела. Кто знает, чего Глеб повис на перегородке? Может, внимание Саши не к нему именно его закусило, а может, он шпионит на каких-нибудь конкурентов. Лучше подстраховаться.

— Чего ты там прячешь, извращенец? — тихо прошипел Глеб, тыча пальцем в потухший монитор. — Думаешь, я не знаю, кто прислал мне эти картинки?

Сережа промолчал. Он был озадачен. Глеб не мог его вычислить. Он отправлял ему письмо вообще с левого компа. Не со своего. Даже если бы и удалось установить хозяина адреса, это Глебу ничего не дало бы. Как тогда? Или просто на испуг его берет?

— Не понимаю, о чем ты. — Он поднял на Глеба взгляд, наконец-то смог. — Что за картинки? Покажешь?

— Сволочь, — прошипел Глеб после затяжной паузы. — Не прощу тебе никогда! Никогда не прощу!

— Не понимаю, о чем ты, Глеб.

Сережа был озадачен еще сильнее. Неужели тот случайный малый, с компа которого он отправил фото, вспомнил его? Неужели смог описать его? Да нет, вряд ли. Глеб блефует.

— Поймешь, Сереженька, очень скоро поймешь, с кем связался, — пообещал коллега.

Его живот отлепился от прозрачной перегородки. Пальцы прошлись по пуговицам. Нашли расстегнутую. Попытались застегнуть. Не вышло. Рубашка была тесна. Глеб сделал два тяжелых шага назад. Нащупал руками рабочее кресло. Упал в него. И снова нацелил на Сережу палец. И шевельнул губами. Видимо, снова угрожал. А потом с гадкой улыбкой отвернулся и зашустрил по клавиатуре.

Сергей отвернулся со вздохом. Подвигал мышкой. Монитор снова засветился. Появилась таблица, которую ему велено было сдать к концу недели. И вместе с ней появилось оповещение, что на почту пришло сообщение.

Сережа тут же открыл. И остолбенел.

Нет, не так. Он умер в ту же минуту, в ту же секунду.

На почте не было текста. Там было фото. Фото его самого. Возле общежития студенческого городка, где недавно кое-что случилось и где ему лично совершенно нечего было делать. Он давно закончил это учебное заведение. А он там был, был, был! И кто-то его сфотографировал в тот момент, когда он…

Он посмотрел адрес отправителя. Он был зашифрован, но сомневаться не приходилось, это Глеб. Его жирная морда светилась довольной ухмылкой, и он без конца делал ему знаки растопыренными пальцами, намекая на то, что наблюдает за ним.

Интересно, это все фото или есть еще? Или он каждый день станет присылать ему на почту что-то новенькое?

Эх, неспроста ему слежка чудилась. Неспроста. Видимо, Глеб вычислил его и решил отомстить. Но если он пойдет дальше, не удовлетворится только рассылкой одних фотографий, то ему — Сергею Агееву — конец!

До конца рабочего дня он еле высидел. Саша несколько раз пыталась с ним заговорить, он отмалчивался или извинялся, ссылаясь на занятость. Как только прозвенел звонок, знаменовавший финал рабочего дня, он схватил сумку, куртку с вешалки, шагнул из своего прозрачного квадрата и едва не наступил на девушку.

— Идем?

В одной ее руке было два билета, в другой она держала сумочку. Укороченный плащик, узкие брючки, туфельки на шпильках. Милая стрижка, открытое лицо, прекрасные глаза. Господи, в ней было столько чистоты и непорочности, что он не смог сказать ей «нет».

Один раз. Только один раз он сходит с ней в кино. И все. Больше никакого продолжения. Он не может, потому что он больной урод. Потому что он запятнан. Он преступник!

Они вышли на улицу. Поймали такси. Сели сзади и о чем-то проговорили всю дорогу. Он не понимал, о чем они говорят. Просто поддерживал ее разговор, ловил ее слова и отвечал. Это было, как играть в пинг-понг. Забавно и не обременительно и тут же забывалось. Потом был фильм, который он не видел, потому что Саше приспичило все полтора часа продержать его за руку. Он не сумел одернуть свою руку, когда она до него дотронулась. И полтора часа боролся с собой, чтобы не застонать.

Ему было хорошо. Ему было так хорошо и покойно рядом с этой милой девушкой, что хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось — ее присутствие, ее прикосновение. Даже на какое-то время удалось забыть, что он убогий, что он больной урод, преступник.

Вспомнилось уже на улице, когда Саша запросилась к нему в гости.

— Понимаешь, я живу с той самой подругой, которая заболела. Мы снимаем квартиру на двоих. Однокомнатную, — затараторила Саша, повиснув на его локте. — А к ней сегодня парень приехал. Пока я была в кино, он решил ее навестить. Ну и просили меня раньше двенадцати не возвращаться. Ты понимаешь, о чем я?

Еще бы! Еще бы ему не понимать. Он все это понимать начал слишком рано. Еще десяти лет не было, когда он все это начал понимать. Саше и не снились его университеты. И слава богу!

— Может, поедем к тебе? Время скоротаем. Ты не подумай, я ничего такого. Никаких намеков. Ты кажешься мне вполне нормальным парнем. С любым другим я бы ни за что не осмелилась. Ты понимаешь, о чем я?

— Да. — Его губы снова будто склеились.

— Просто по улице бродить холодно. — Она повыше подняла воротник короткого плащика. — А идти куда-то кофе пить… У меня с деньгами, если честно, не очень. Да и у тебя, думаю, не лучше. Зарплату нам сообща задерживают. Я за простоту, Сереж. За откровенность, понимаешь? Мы же коллеги. Сидим неделями, месяцами бок о бок. Практически родственники. Так что? Едем к тебе, коротать вечерок?

Он все никак не мог решиться. Он не знал, что делать.

Нет, в доме у него было чисто. Почти стерильно чисто. Не было ничего, что бы намекало на его страшный недуг. Никаких гадких фото по стенам. Никаких журналов или видео. Он старательно зачищал дом от всяческой мерзости. Был болен только на улице. Только на людях.

Но Саша в его доме…

Это под запретом! Потому что это соблазн, черт побери! Он не может, он не должен.

— Так что, едем? Пироженок купим по дороге. Я знаю, где продаются всегда свежие и очень вкусные. Ты любишь пирожные, Сережка? — И она раскатисто засмеялась, ткнув его в бок локотком.

Любит ли он пирожные? А он и не знает. Давно не пробовал. Он вообще не мог сказать, что он любит из еды. Что-то ест, почти не чувствуя вкуса. Просто избавляется от сосущего ощущения в желудке. А удовольствия он не получает. Удовольствия от еды.

Он шел за ней как на привязи. Сначала в какой-то огромный магазин, где невероятно пахло ванилью и свежеиспеченным тестом. Потом подставлял руки, когда она грузила его коробками с пирожными и прочим десертом. Затем на стоянку такси. Подчинялся безропотно, до тех пор, пока они не очутились у его подъезда.

— Идем, чего ты? — Саша снова поежилась. — На улице холодно, Сережа.

— Саша, погоди. — Он встал как вкопанный. Опустил глаза вниз. — Мне надо тебе кое-что сказать.

— Что? У тебя дома жена и трое детей? — притворно ахнула девушка и снова расхохоталась.

— Нет у меня жены. И детей нет. И никого вообще нет. Даже мать от меня отказалась.

Повисла пауза. Саша затихла. Только носок ее туфельки чертил невидимые линии на асфальте.

— Мать? Отказалась? — проговорила она негромко. — Почему?

— Я… Я на самом деле очень нехороший человек. Я… — Он покрутил про себя слова, которые недавно слышал по телику и которые, на его взгляд, очень к нему подходили. — Я социально опасный человек.

— Ты? Социально опасный? — Она ткнула ему пальчиком в грудь и фыркнула. — Тот самый Сережка Агеев, с которым я проработала бок о бок больше года, который вступился за меня? Защитил от этой жирной сволочи — опасен? Социально опасен? Ты издеваешься, Агеев?

— Нет. Я не тот, за кого ты меня принимаешь.

Он вдруг тоже почувствовал, что продрог до костей. И захотелось войти в теплый подъезд. И подняться уже на свой этаж и войти в теплую квартиру. У него всегда в доме было тепло. Он за этим строго следил. Потому что он ненавидел холод. А его болезнь часто заставляла его мерзнуть. На улице. На морозе. Под дождем и ветром.

— Слушай, Сережа, ответь мне всего на один вопрос. От твоего ответа будет зависеть, зайду я в твой дом или нет. — Она вдруг сделалась очень серьезной, даже чуть испуганной. — Только честно ответь, хорошо?

— Да. Отвечу.

Он понял, что готов. Готов открыться.

— Ты кого-то убил?

— Что?! — Пластиковая коробка с невозможно громоздким десертом хрустнула в его руках. — Убил?! Да ты что, Саша! Нет, конечно же! Как ты могла подумать? Я никого никогда не убивал.

Ему стало сразу легче дышать, и он даже слегка улыбнулся. Надо же, что она подумала!

— Тогда идем, — и она потащила его за рукав куртки в подъезд.

Они поднялись в лифте, почти не глядя друг на друга. Остановились перед его дверью. Он растерялся. Руки заняты. Ключи в сумке.

— Давай я? — предложила Саша.

И, не дожидаясь ответа, полезла в его сумку за ключами. Открыла замки его квартирки, совершенно не запутавшись с двумя ключами. Толкнула дверь. Осмотрела черный прямоугольник дверной ниши. Проговорила задумчиво:

— Прежде чем я войду, я скажу.

— Говори. — Он снова испугался. Коробки в его руках снова захрустели.

— У нас у каждого есть что скрывать, Сережа. Моя жизнь тоже розами не была усыпана. Всякого было много. На три жизни хватит того, что я пережила за двадцать пять своих лет, Сережа. Возможно, как-нибудь я тебе обо всем расскажу. Не сегодня. Я многое могу понять и простить. Многое. Но не убийство. Ты не убивал. Я тоже. Войдем?

Глава 12

— Света, что?

Лялечка холодно посмотрела на коллегу. Та уже полчаса ходила кругами вокруг ее рабочего места и все пыталась что-то сказать. У нее не выходило. То клиент в кресле сидел, и Лялечка работала, то Нинка маршировала по женскому залу как заведенная, будто дел у нее не было, будто клиенты не сидели в очереди.

— Надо поговорить, — коротко обронила Света и сделала ей знак глазами пойти за ней в комнату отдыха.

— Мне некогда. — Лялечка стиснула зубы.

Она не простила Свете бегства в тот вечер, когда их допрашивала полиция. Ничего страшного, конечно, в тот вечер не случилось. Лялечка говорила то же, что и все.

Да, Наталья Павловна долгое время была хозяйкой салона красоты, где они работают. Да, появлялась редко. Баловала их всех подарками к праздникам. С Верой, выполняющей обязанности директора, хозяйка давно дружила. Хорошо дружила! О том, где и с кем встречалась погибшая Наталья Павловна накануне гибели, никому ничего не известно. Зять хозяйки? А что зять? Он только-только начал разбираться с делами. Никого не обидел.

Так было на тот момент, когда к ним приезжали из полиции. Когда Света ее кинула. Когда уехала с работы, не предупредив. И на звонки ее не отвечала. И ей — верной, милой Лялечке — пришлось прислушиваться к советам Нины, которую они все скопом ненавидели.

Но, собственно, она не проиграла. Она прислушалась и не проиграла. Полиция отстала от них, и от нее в частности, практически сразу. Больше вопросов не задавали. И не вызывали к себе.

— Не дуйся, Ляля.

Света заискивающе улыбнулась и вытащила из кармана дорогие ножницы для филировки. Ножницы были в упаковке.

— Подарок. Тебе, Лялечка. — Света не стирала жалкой улыбки с губ. — В качестве извинения. Ладно, не фыркай. Я знаю, что ты их давно хотела.

— Я не фыркаю. И не дуюсь. Я работаю.

Лялечка потрясла шваброй с мохнатой щеткой, которой сметала чужие кудри в совок. Она решила еще немного покапризничать. Для порядка. Пусть Светка не думает, что ее можно так просто купить.

Хотя подарок был дорогим. Она давно хотела такие ножницы, но жалела денег. Выпросить у Веры было невозможно, вот и ждала каких-нибудь левых денег, чтобы раскошелиться. Левые деньги приходили и уходили. То туфельки, то духи, то косметика. На ножницы их все время было жалко. И тут вдруг Светка с таким неожиданным подарком.

— Ладно, как знаешь.

Света убрала ножницы поглубже в большой карман и повернулась, чтобы уйти. Лялечка заволновалась.

— Ну хорошо, хорошо. Извинения принимаются. — Она отшвырнула швабру со щеткой и совком. — Давай уже свой подарок.

Света шагнула к ней. Протянула красивую упаковку с ножницами. Они обнялись.

— Мир? — шепнула Света ей на ухо.

— Мир, — кивнула Лялечка, сжимая в руке подарок.

Она мысленно пробежалась по прическам своих постоянных клиенток и удовлетворенно улыбнулась. Минимум пятерым из них этот инструмент будет как нельзя кстати. Как раз им она добьется того эффекта, о котором те мечтали.

— Надо поговорить, — напомнила Света, чуть ткнув ее кулачком между лопаток. — Пойдем на улицу выйдем?

— Ты что? — Лялечка сделала страшные глаза и прошептала: — Оштрафуют! Видела новые правила? Этот Гоша такое чудовище! Уже список составил. Кого уволить собирается. Нас с тобой, тьфу-тьфу, там нет. Но недолго ему туда наши фамилии вписать. На улицу нельзя, давай уж в комнате отдыха.

— Боюсь, там… — Света покусала губы.

— Что?

— Боюсь, там нас слушают.

— Хватит уже фигней страдать, Света. — Лялечка тихонько рассмеялась. — Мы в твой выходной генеральную уборку там делали. По указанию нового босса. Выскребли все углы. Никаких тебе камер или микрофонов. Я лично там скребла. Идем.

Они предупредили администратора, что ненадолго отлучатся, пока клиентов нет. Зашли в комнату отдыха и заперлись изнутри.

— Ну! Говори! — потребовала Лялечка и глянула в угол. — Ух ты! Кофе! И машина вернулась. Надо же! Это точно Гоша Веру заставил все вернуть.

— Считаешь, она забирала?

— А кто же еще! Она ни с чем не расстанется. Девочки рассказали, что у нее дома в серванте упаковками одноразовые воротнички лежат. Вот скажи, зачем они ей? Скажи.

— Не знаю. — Света поспешила к кофейной машине, загремела чашками. — Я не знаю причины, Ляля.

— От жадности, Светуля. Все от нее. Все беды от нее. А Верочка очень жадная. Знаешь, сколько раз я просила у нее эти вот ножницы? Страшно вспомнить! — тараторила Лялечка, наблюдая за кофейными струйками, заскользившими в чашки. — А она все отказывала и отказывала. Будто денег нет!

— Так то же не ее были деньги, Ляля. Хозяйские. На вот, держи чашечку. — Света подала подруге кофе. — Хоть напоследок хорошего кофейку попить.

— Что значит напоследок? — фыркнула девушка.

Глотнула и поморщилась: сахара не было. Света вечно мудрит. Сливки, сахар портят кофе, считает. Бред! Кофе от этого только вкуснее. И сытнее. Хватит до самого обеда такой вот чашки.

— Увольняюсь я, Ляля, — призналась Света нехотя между третьим и четвертым глотком. — Ухожу в другое место. Уже собеседование прошла. Ждут с первого числа следующего месяца.

— Как увольняешься?! — нежно-голубые глаза Лялечки наполнились слезами. — Что значит увольняешь? Так вот, по-тихому? Никому не сказав?

— Тебе говорю. Остальным не считаю нужным. — Света грустно улыбнулась. — Ты единственный человек здесь, с кем я вообще могу разговаривать. После Натальи Павловны.

— Но почему?! А как же я?!

— Не хочу тут больше. Не хочу больше бояться.

Ляля поставила чашку с кофе на край полочки. Широко развела руками.

— Тебя же оставили. Чего тебе бояться? Тебя не увольняют, Света. Почему?

— А я не увольнения боюсь, Ляля.

— Да? — Лялечка наморщила лобик. — А чего же тогда?

— Кое-чего другого. Или кое-кого другого.

— Верочку? Ты боишься ее? Ох… — Лялечка не хотела, да рассмеялась. — Нашла кого бояться! Ее не сегодня завтра Гоша попрет. Уже ходят разговоры. И даже ее мизерный процент акций не спасет. Она спивается, Света, и это уже не скрыть. И Гоша…

— Вот именно, Гоша! — перебила ее Света. — Кто, кстати, ему такое прозвище дал?

— А это не прозвище. Его так дома все зовут. И жена, и Наталья Павловна так всегда его называла. А что ты хотела сказать, когда воскликнула: вот именно, Гоша? Что?

Лялечка поискала взглядом высокий стул, пристроилась на самый краешек. Уставилась на Свету с интересом. Та молчала, медленно потягивая кофе.

— Понимаю, — первой нарушила паузу Лялечка. — Считаешь, что он выиграл от смерти Натальи Павловны? Про продажу земли под нашим салоном тоже слышала? Про переговоры с будущим застройщиком? Разговоры ползут по салону, куда же от них деваться.

— Вера?

— А кто же еще! Она сплетничает день и ночь. Будущее ее плачевно. — Лялечка беспечно поболтала ножками. — Тебе-то что волноваться? Говорят, Гоша уже под салон одну треть этажа выхлопотал. Он молодец.

— Он молодец, — не совсем уверенно повторила Света. — Он большой молодец. Только торопится очень.

— Ты о чем?

Света подергала плечами. Поставила пустую чашку рядом с Лялиной на полочку. Обняла себя руками и проговорила:

— А вдруг Наталья Павловна возьмет и вернется?

— Дура, что ли! — сразу фыркнула Лялечка и даже, дотянувшись, Светин лоб потрогала. — Не болеешь, нет? Оттуда не возвращаются.

— А есть гарантия, что она там, Ляля? — Света с третьей попытки взгромоздилась на высокий стул, глянула на подругу полоумными глазами. — А вдруг это не она?

— Кто не она?

Лялечка попыхтела, приложила руку теперь уже к своему лбу. Даже ущипнула себя. Вдруг это ей все снится? Да нет, все наяву.

— Та погибшая женщина? Вдруг это не Наталья Павловна?

— А кто же, помилуй, господи!

Лялечка даже раздражаться начала. Захотелось поскорее уйти от Светки, которая вела себя крайне странно.

— Что за бред, Света?

— Везде писали и говорили, что тела погибших были обезображены.

— И что? Ее же опознали.

— Кто?

— Вера ездила и Гоша.

— Вот именно! Гоша! Который только выиграл от ее смерти.

— Света, не неси чепухи. — Лялечка устала сидеть на неудобном высоком стуле. Она слезла и направилась к двери. — Подозревать можно кого угодно. Гоша на тот момент вообще был с семьей на отдыхе. Это полицейские так сказали. Я не выдумала. Убить он не мог.

— А опознать получилось!

— Поехала бы сама и опознавала, — вдруг окончательно разозлилась Ляля.

Светке — ей что! Она увольняется. А им тут еще работать и работать. И она совершенно не намерена сплетничать про нового хозяина салона. Вдруг тут и правда есть прослушка и они ее пропустили при уборке?

— Ох, Лялька… Ты не сердись на меня, ладно? — тихим несчастным голосом попросила Света. — Я в такую попала историю! В такую историю…

— Вот, оказывается, в чем причина. В твоей какой-то истории. А я-то уж подумала…

И Лялечка прикусила язычок. Говорить вслух, что она подумала о внезапном помешательстве подруги, не стала.

— Помнишь, Наталья Павловна звонила, когда приехала?

— Помню, конечно.

— А время помнишь?

— Ну нет. А зачем?

— Получается, что звонила она уже после того, как… — Света передернулась, как от холода, глянула на Лялю испуганно. — Как произошло убийство.

— Дура ты, Света, — оборвала ее Ляля и взялась за дверную ручку. — Ты просто все перепутала, и все. Тебе надо запросить эту, как ее…

— Детализацию.

— Ее! — обрадовалась подсказке Лялечка. — И посмотреть там.

— Так и сделаю. Может, со звонком, да, ты права, я что-то напутала. Но все гораздо сложнее, Ляля. — Света опустила голову и пробубнила: — Я ведь встречалась с ней в день ее приезда. Она куда-то ехала. Счастливая. Улыбчивая. Перехватила меня по дороге домой. И попросила.

— Что? О чем?

— Попросила присмотреть за ее чемоданом.

— За каким чемоданом, Света? Я вообще ничего не понимаю! — взвыла Лялечка, отходя от двери.

Она вдруг передумала уходить. Ей стало интересно. Света могла напутать со звонками. Со временем, когда звонила Наталья Павловна. Но то, что она виделась с хозяйкой, Света придумать и напутать не могла.

— Она перехватила меня по дороге. Я подъехала за продуктами к центральному гипермаркету. Тут неподалеку. А она оттуда выходила. Не одна. С каким-то мужиком. Счастливая. И с чемоданом. Она попросила меня взять у нее багаж. Потом, говорит, заберу. Мол, у них поменялись планы.

— Забрала? — Лялечка покусала губы.

— Нет. Его у меня украли. Пока я была в магазине, покупала продукты, кто-то открыл мой багажник и забрал чемодан. Ты же знаешь, как легко можно открыть мою тачку. Отверткой любой. Но ничего больше не тронули, только чемодан. И Наталья Павловна больше не позвонила. И чемодан куда-то делся. А потом его на месте преступления будто бы нашли. Я долго молчала, потому что подумала, она сама с мужиком своим в мой багажник влезла и чемодан забрала. Меня не дождались. Не нашли. Не дозвонились. Там связь в магазине плохая, а ждать было некогда. Взяли и влезли в машину. Она тоже знала, как легко можно открыть мою машину. Забрали багаж и…

— Ну! И что же тебя смущает?

— Время.

— Какое время?

— Время совершения преступления. Оно не сходится с чемоданом.

— Све-е-та-а-а! — простонала Ляля, хватаясь за голову. — Ты меня с ума сведешь! Толком пояснишь?

— Ща, погоди.

Света слезла со стула. Дошла до двери. Приоткрыла ее и огляделась. Ей показалось, что за дверью кто-то стоит. Но там никого не было. У нее точно развивается паранойя. Все последнее время ей кажется, что за ней кто-то ходит. Что кто-то смотрит на нее из темноты.

— В общем, так… Я через одну свою клиентку — она работает в полиции — узнала точную дату и приблизительное время смерти той пары, которая… Ну, ты поняла.

— Поняла.

— Так вот время не совпадает. Не совпадает со временем, когда я видела Наталью Павловну живой и здоровой. Эксперты утверждают, что их убили ранним утром того дня, когда я виделась с ней вечером. Вот!

— Нет. — Лялечка медленно качнула головой. — Не может быть.

— Может. Я сначала не думала ни о чем таком, Ляля. А потом разбиралась дома и наткнулась на пакет, в котором я тащила продукты в тачку. А там чек. И точное время и число.

— Ты хранишь пакеты из гипермаркета? — округлила Лялечка глаза.

Кажется, она услышала только это.

— Не храню специально. Просто комкаю и сую их за мусорное ведро. Привычка. И вот нашла.

— Ох, Света, если честно, я плохо понимаю, кому нужен был чемодан? Почему именно чемодан Натальи Павловны? Как он очутился на месте убийства? — принялась загибать пальчики Лялечка.

— Кого опознали ваш ненаглядный Гоша с Верочкой? — перехватила эстафету Света. — И где сейчас Наталья Павловна, если в той квартире убили не ее?!

Глава 13

Вечер выдался славным. По службе ни единого замечания. Федор Иванович Хорцев сменил гнев на милость. Почему? Видимо, Егорова провела работу. Не дождалась, когда Кирилл сам соберется поговорить с начальником на предмет фантазий его дочери.

И хорошо, и ладно. Ему не придется мямлить, и объясняться, и оправдываться за то, чего не было.

Кирилл вышел из отдела, медленно пошел к своей машине. Краем глаза он видел Егорову. Та что-то металась возле дверей. Как курица, честное слово. То на часы глянет, то в сумке примется копаться, то воротник куртки поправит. Может, ждала кого? Может, у нее свидание?

Кирилл остановился возле машины, открыл ее, снова глянул на Егорову.

Точно, она кого-то ждала. Достала мобильник и принялась звонить. Ей ответили. Кирилл отчетливо услышал ее возмущенное:

— Ну, ты где?

Интересно, интересно, кого это она могла ждать? Подруг, с ее слов, у нее не водилось. Молодого человека не было. Или был?

Не понимая, зачем он это делает, Кирилл наклонился и посигналил.

— Ты чего, лейтенант? — громко крикнул он. — Едешь, нет?

Егорова еще раз посмотрела на часы, покусала губы и со вздохом широко развела руками.

— Еду, получается.

Она сбежала со ступенек и широкими шагами помчалась к его машине.

— Наобещал один необязательный товарищ забрать меня с работы, и нет его, — принялась возмущаться Егорова, пристегиваясь ремнем безопасности. — Ну, получит!

Кирилл покосился на коллегу.

Что-то не очень расстроенной она выглядит из-за необязательного друга. Был ли он вообще? Или Егорова намеренно разыграла пантомиму на его глазах, чтобы он вызвался ее подвезти?

Он вздохнул, выруливая с парковки. И неожиданно понял, что думать так ему гораздо приятнее, чем представлять себе какого-то ее друга, с которым она могла поехать домой, потом поужинать, а потом забраться с ногами на огромный, как остров, диван.

Почему он об этом размышляет? Ему-то что!

— Что думаешь насчет наезда на фигурантку, лейтенант?

Зачем спросил? Они полдня мусолили тему в кабинете. До мозолей на языках наговорились. Все пытались поближе подтянуть это дело к убийству подруги ее любовника — Воронцовой. Выходило как-то не очень. Да и к убийству любовной пары тоже.

Нет, а о чем еще с ней разговаривать? О книгах? Или о кино? На ее страничке в соцсетях ничего такого не было. В смысле, ничего о том, что она любит, чем интересуется. Просто глупые фотки, и все.

— Я не знаю, — равнодушно подергала плечами Егорова.

Предложенная тема ей явно оказалась не по вкусу. Оно и понятно, после работы и снова о работе? Да еще ее друг какой-то не заехал за ней, а у нее наверняка были какие-то планы. Сегодня ведь пятница, и она могла бы запросто отлично провести время, если бы он заехал.

Если, конечно, он вообще существовал.

Так думать ему было гораздо приятнее.

— Что, вообще никаких мыслей на этот счет? — пристал он, когда они застряли в такой глухой пробке, что надежды добраться до дома за час таяли с каждой минутой.

— Мыслей… Мыслей много, но все покажутся тебе несуразными.

— А ты попробуй.

Кирилл широко зевнул. Завертел головой. И подумал, что вот если они сейчас свернут через сто метров на развязку, то смогут без проблем добраться до его родителей, отчаявшихся увидеть свое чадо. Навигатор показывал в том направлении все зеленым.

А у родителей пятничный ужин. Как минимум из пяти блюд. И костерком пахнет на участке. Потому что они, невзирая на запрет, все равно жгли ботву и всякий мусор на выкопанных грядках. Егорова, конечно, лишняя в данной ситуации, но куда же ее девать-то, раз время прибытия к ее дому — полтора часа.

— Ты куда, Кирилл? — перепугалась она, когда он начал опасно маневрировать, нагло втискивая нос машины буквально под чужие радиаторные решетки. — Думаешь, в объезд лучше?

— Не думаю, Егорова. Надо просто заехать кое-куда.

— Куда? — Она даже зажмурилась, когда справа натужно затрубил сигнал огромного внедорожника, которого Кирилл подрезал.

— К родителям моим заедем. Давно обещал. Все некогда, — принялся он объясняться отрывистыми фразами. — В том направлении навигатор все зеленым рисует, а в пробке, пишет, полтора часа стоять. Не могу! Нервы!

— К родителям?! — ахнула Егорова. — Зачем к родителям?!

Кирилл заметил, как она испуганно рассматривает свои широкие штаны, ботинки на тяжелой подошве, руки, не знавшие маникюра, и ухмыльнулся.

— Не придумывай ничего себе, Егорова. Просто обстоятельства диктуют свернуть в этом месте. Ничего личного.

Она вспыхнула, но кивнула согласно. И даже квакнула что-то про понимание обстоятельств.

— Итак, что за несуразные мысли тебя посетили, пока ты жильцов на адресе опрашивала? Знаю, Хорцеву ты об этом говорить не стала, но что-то с языка у тебя просилось. Разве нет?

— Хорцеву? — Она вцепилась пальцами в левую мочку уха, принялась пощипывать. — Хорцеву не сказала. И тебе не очень хочется.

— Почему?

— Потому что примешься высмеивать.

— А ты попробуй.

— Ну хорошо.

Она села ровнее, одернула короткую мешковатую курточку, покосилась на него, прежде чем заговорить.

— Мне показалось, что Наталья Ивановна, это дама в шляпке с цветочками, что-то знает.

— Так.

— Она все время порывалась мне что-то сказать, но не решалась.

— Знаешь почему? — улыбнулся Кирилл, втопив в пол педаль газа.

Они наконец-то выбрались из пробки, впереди была совершенно пустая дорога. Не очень хорошего качества, но пустая. Это была старая дорога. Заброшенная. По ней он ездил с родителями на дачу, еще когда был ребенком. Сидел на заднем сиденье с опущенным стеклом и со счастливой улыбкой ловил встречный ветер. Хорошее время было. Беззаботное. Все его печали сводились к полученной тройке за четверть по математике и отложенной за это покупке роликовых коньков.

— Почему? — втиснулся в его приятные воспоминания голос Егоровой.

— Потому что она имела неудачный опыт помощи следствию.

— О как!

— Да. Участковый рассказывал, что она однажды что-то наплела с три короба. Человека закрыли, а он потом жалобами прокуратуру закидал. А преступника установить так и не удалось.

— Ничего себе! — Егорова неумело присвистнула. Кашлянула, смутившись. — Ей не предъявили за то, что ввела следствие в заблуждение?

— Что-то было. Мне было не до подробностей. — Он умело лавировал между выбоинами. Он мог проехать по этой дороге с закрытыми глазами. — Тебе как вообще участковый?

— Нормальный мужик. Правильный. Форму даже надел в свой выходной.

— Ну да, — неуверенно отозвался Кирилл и вдруг признался: — А мне он что-то с первой минуты сделался неприятен.

— Пф-ф-ф! — фыркнула Егорова почти весело. — Чтобы тебе понравиться, кем надо быть, товарищ капитан! Ты же меня с первой минуты возненавидел! Только мои ботинки прошлись по кабинету, как я тут же очутилась в твоем черном списке.

Он удивился такой проницательности, но возражать не стал. Просто сказал:

— Дура ты, Егорова.

Остаток пути до дома родителей они проехали молча. Он не знал, что говорить. Она, наверное, на дуру обиделась. Но перед тем, как свернуть в родительский проулок, он сказал:

— Я не думаю, что это ее муж сделал.

— А кто? Его пожилая любовница? — Егорова недоверчиво крутнула головой. — Я говорила с ним. Он подавлен, конечно, но…

— Но?

— Но то, что теперь он является полноправным хозяином шикарной недвижимости почти в самом центре, его не расстроило ничуть. Утверждают оба, что время, когда погибла Анастасия Скворцова, они провели в постели. Попробуй доказать обратное! Уже адвоката наняли. Тухлое дело, товарищ капитан.

— Они все у нас такие, Егорова. Или через одно. Ни разу за всю мою практику у меня не было, чтобы убийца сам пришел с повинной. Ни разу. Ладно, все. При родителях никакой работы. Они не любят таких разговоров.

— Хорошо. — Она стиснула пальчики в кулаки. — Я вообще буду молчать.

Свое обещание Егорова выполнила. Молчала, как немая, почти весь вечер. Мама недоумевала. Отцу это нравилось. Он не любил болтливых женщин.

Как Кирилл и подозревал, на выкопанных грядках тлела ботва, а в ней пеклась картошка. Ароматный дым низко стелился над участком, путаясь в смородиновых кустах седым палантином. Отец в старой телогрейке и списанных в утиль кроссовках Кирилла ворошил палкой костер, выкатывая испекшийся картофель.

— Ох, хороша картошечка! — причмокивал он языком и приставал к Егоровой: — Вы ведь небось ни разу такой и не пробовали, товарищ лейтенант?

Почему-то он сразу начал ее так называть. Видимо, почувствовал, что между его сыном и этой девушкой с обветренными губами нет и не может быть ничего серьезного. А значит, и имя ее запоминать не нужно.

Мама сразу повела себя иначе. Она пристально осмотрела Егорову, приветливо улыбнулась и поспешила в дом, накрывать на стол. Но успела спросить, останутся ли они ночевать.

— Нет, мам. Лейтенанту надо домой. Сюда попали, уж извини, по воле случая.

— Да? И что за случай? — Мать обиженно поджала губы.

— Пробки. Пятница. — Кирилл виновато улыбнулся.

Мать ушла и через минуту загремела посудой в кухне, окна которой выходили в огород. Посудой она гремела сердито, обиженно. Кирилл тут же пожалел о своих словах.

— Были бы у меня внуки, — упрекнула она за ужином, — я бы тебе не надоедала с просьбами заехать, проведать мать.

— Не обижайся. — Кирилл накрыл ее руку своей. Постучал вилкой по пустой тарелке. — Рагу восхитительное, мам. И картошка печеная. И огурчики. Все супер. Не обижайся. Работа.

— А вы… — Мать обернулась на Егорову, сидевшую, как на электрическом стуле, на расшатанной дачной табуретке. — Вы тоже своих родителей не навещаете?

— У меня они далеко. Сестра еще есть. Общаемся по телефону. По скайпу, — отчиталась Егорова, порозовев лицом.

— Как часто? — не унималась мать.

— Почти… — Она бросила на Кирилла виноватый взгляд и призналась: — Почти каждый день.

— Вот! Почти каждый день! А ты звонишь раз в неделю. А когда звоню я, ты сбрасываешь. Или не отвечаешь. А все твоя работа, сынок. А тебе уже тридцать пять лет. Я хочу внуков!

— Мам. — Кирилл кисло улыбнулся. — Для начала надо завести семью. Только тогда будут внуки.

— Так заводи! — вдруг не принял его сторону отец. — Ты здоровый мужик. Что тебе мешает?

— Некогда, — буркнул Кирилл, трижды пожалев, что притащил к родителям Егорову.

Станет теперь тайно злорадствовать, что родители его строят, как пацана. Но она неожиданно за него вступилась.

— Простите меня, пожалуйста, — произнесла она негромко и жалко улыбнулась его маме и папе. — Но с нашей работой действительно никакой личной жизни не может быть. По себе знаю. Как только мой очередной парень узнает, где я работаю, так сбегает.

Это она врет, решил тут же Кирилл. Не было у нее никаких бегающих от нее парней. Кошка, или собака, или плюшевый медведь, вот и вся компания Егоровой.

Родители ее заступничество восприняли благосклонно. Сразу заговорили с ней наперегонки. Принялись задавать вопросы о ее семье, детстве, о том, как она могла додуматься до того, чтобы пойти работать в полицию.

— Это же не женская работа, — заметила мама, подкладывая Егоровой на тарелку еще мяса.

— Наверное, во мне мало от женщины, — кисло улыбнулась она и с обреченным вздохом взяла в руки вилку.

От ребенка в ней много, вдруг подумал Кирилл, вспомнив ее мохнатые тапки и острые коленки на фотографии в соцсетях. От неуклюжего некрасивого подростка, рыдающего в подушку, когда красивые ровесницы бегают на свидания.

— Что вы такое говорите, Леночка! — воскликнула мать. — Вы славная девочка. Вам просто некогда заняться собой.

Леночка! Надо же! Мать запомнила, как ее зовут? С первого раза? Он лет пятнадцать назад привел свою девушку домой, знакомиться с родителями. Так вот мать намеренно весь вечер путалась и называла ее разными именами, то Маргаритой, то Виолеттой. А звали ту Милена. Точно не перепутаешь. А мать притворно смущалась и извинялась без конца. Но правильно так ни разу ее и не назвала. А Егорову Леночкой!

Неужели та ей понравилась?

Когда ехали домой, он без конца косился в ее сторону. Все пытался рассмотреть в ней женщину, пусть и не очень ухоженную. Ну не выходило. Сквозь ее удобные наряды вообще ничего не было видно. Широкие штаны скрывали ноги и зад. Рубашка в клетку размера на два больше. Мешковатая куртка. Лобастые ботинки на толстой подошве. Она будто специально убивает в себе женщину подобной одеждой.

«Дура, — снова подумал Кирилл. — Дура и есть».

— Так что думаешь, лейтенант, по последнему наезду?

— Много чего думаю, — отозвалась она сонно.

— Например?

— Например, думаю, что Скворцова могла видеть убийцу Воронцовой Елизаветы, но не догадываться об этом. А убийца мог не знать, что Скворцова не догадывается. Мог ее бояться. Взял и столкнул под колеса. Я внимательно обошла тот пятачок земли, на котором это все произошло. Она никак не могла попасть под колеса случайно. Либо это самоубийство, что практически исключается. Она собиралась жить, собиралась разводиться с мужем. Она впервые вздохнула полной грудью, как утверждает ее любовник. Кстати, он тоже очень горюет. Она не могла уйти из жизни добровольно. Ее убили. Убил тот, кому она мешала. Либо это муж, либо человек, для которого она представляла опасность.

— Все логично, Егорова. Только воды много. — Он глянул на нее, она сидела с закрытыми глазами. — Спишь, что ли?

— Нет. Дремлю, — отозвалась она, не открывая глаз. — Дремлю и думаю.

— И? Чего надумала?

— Что у тебя замечательные родители. Мама… Папа… — бормотала она, глубоко и ровно дыша. — Ужин восхитительный. Тысячу лет не ела печеной картошки… И да, я с тобой согласна. Муж бы не стал ее убивать.

— Такие у тебя переходы. — Он качнул головой. — Да, муж не стал бы. Не идиот же он конченый. Сразу на него подумают. Так ведь?

— А мы и подумали. И закрыли его на трое суток. — Она с хрустом потянулась. — Не скоро еще мой дом?

— Еще минут пять.

Ему неожиданно почудилось, что он сожалеет, что так быстро довез ее по пустынным улицам. Могли бы еще поговорить. Обсудить дело. Да и про родителей добрые слова ему было слышать приятно. Может, дошло бы до того, что она и его стала бы нахваливать?

— Жалко, — произнесла Егорова.

— Что жалко?

— Что так быстро доехали, — объяснила она, отворачивая лицо к окну. — Ты, когда не на работе, вполне приличный парень. С тобой даже общаться приятно.

И он засмущался. Да-да! Даже почувствовал, что краснеет. А все мама виновата. Леночка, Леночка весь вечер.

Они подъехали к ее подъезду.

— Не проводить до квартиры? — спросил Кирилл, следом за ней выбираясь на улицу.

— Нет, — ответила Егорова и поежилась, плотнее запахнула широкую легкую куртку.

Вот как под такими одеждами ее можно рассмотреть! Мешок, еще мешок, страшные ботинки.

Он задрал голову вверх, посмотрел на окна.

— Твои какие?

— А тебе зачем?

Он скорее угадал, чем увидел, как ее обветренные губы расползаются в довольной улыбке.

— А мне затем, что темных окон нет на этой стороне дома. Все практически освещены. У тебя гости?

Егорова резко вскинула голову наверх. Куда-то в область седьмого этажа Пробормотала что-то недовольное, едва слышно простонала что-то про сестру и помчалась семимильными шагами к подъезду.

— Спасибо за вечер, капитан! — крикнула она от дверей подъезда.

Потопталась, набирая код. Потянула тяжелую дверь на себя. И вдруг снова крикнула Кириллу:

— Ты знаешь, мне кажется, что он их знал.

— Кто кого? — крикнул он ей в спину.

— Убийца, — высунула длинный тонкий нос из-за двери Егорова. — Он мог знать Скворцовых. И мог знать о них все.

Глава 14

Лялечка утром опоздала на электричку и из-за этого опоздала на работу. А это неизбежно влекло за собой штраф и неприятное объяснение с новым шефом — человеком очень строгим и не очень приятным. Он так всегда смотрел на нее, когда она в очередной раз объяснялась, что ей хотелось закрыться от него руками. Закрыться полностью. И ноги, и грудь, и рот, и бедра. Он именно так смотрел своими неприятными водянистыми глазами, именно в такой последовательности: ноги, грудь, рот, бедра. Слушал и осматривал. Как доктор больную.

Она сильно нервничала, высаживаясь из машины такси, и именно поэтому прищемила полу светлого пальто и сильно выпачкала. Пальто она надела лишь в третий раз, оно было совершенно новым, нежного сливочного цвета. Ткань плохо поддавалась чистке, поэтому она расстроилась так сильно, что расплакалась в комнате приема пищи. Терла и терла грязное пятно и плакала.

— Что здесь происходит?

Грозный окрик за ее спиной заставил Лялечку вздрогнуть.

Слепцов! Он все же поймал ее. А она-то надеялась, что пронесло. Радовалась, что проскочила незамеченной. Теперь все. Штраф и долгие нудные беседы ей обеспечены.

— Игорь Васильевич, извините. Вот, у меня неприятность. — И Лялечка подхватила пальто и потрясла им перед носом нового шефа. — Пятно. Пытаюсь отчистить.

— Опять вы! — ахнул как будто испуганно Слепцов. — Да сколько можно-то! Кстати, чем это воняет?

— Растворителем. Пятно. Я пыталась оттереть.

— Вам сейчас предстоит попытаться удержаться на работе, уважаемая. Рабочий день в разгаре, а вы тут черт-те чем занимаетесь!

— Так клиентов пока нет, — слабым голосом возразила Лялечка.

— Это ничего не меняет, — жестко оборвал ее лепет Слепцов, повернулся к ней спиной. — Все. Жду вас у себя через минуту. Пора с этим что-то делать.

— С чем? — пискнула ему в спину Лялечка, комкая в руках воняющую растворителем полу пальто.

— С вашими бесконечными опозданиями. С постоянными нарушениями дисциплины. Через минуту. Ровно!

И он вскинул левую руку, показав ей запястье с часами. Кстати, с новыми, дорогими часами, она в этом неплохо разбиралась. И отлично помнила те часы, которые были на нем, когда он только-только знакомился с коллективом.

— Ступай уже, красавица, — в комнату отдыха просочилась Нина, встала, облокотившись спиной о стену. Протянула: — Везунчик ты, Лялька.

— Да уж.

Она встряхнула пальто, повесила его на плечики. Убрала в шкаф.

— Везет как утопленнику.

— Ладно тебе горевать-то! — фыркнула Нина. — Ты что, в самом деле не понимаешь, чего он к тебе цепляется?

— Не понимаю. А чего?

— Да нравишься ты ему, дуреха. — Нина забавно поиграла бровями, оттолкнулась от стены, подошла ближе и шепнула ей на ухо: — Хочет он тебя, Ляля!

Ой, ой, ой! Ей захотелось запищать, как маленькой девочке. Захотелось закрыть ушки руками и замотать головой. Нет, нет, нет! Только не это! Она не хочет. Она не может. Это стыдно, гадко, неправильно. У нее уже однажды был роман с женатым мужчиной. И она помнит, какими душевными ранами все это для нее закончилось.

Она ему откажет, решила Лялечка, входя в кабинет Слепцова.

Все было как всегда. Он начал строго, потом перешел на заунывный тон, затем принялся щупать ее глазами и говорить тихо и проникновенно. И закончил непривычно:

— Мне надо с вами это решать не здесь, Ляля.

— А где?

Она тут же подумала про суд. Мало ли, может, он хочет привлечь ее к ответственности за что-то. За сгоревший фен, например. Или за поцарапанное зеркало.

— Я сегодня приеду к вам домой, Ляля. Вы ведь живете одна?

— Одна, — кивнула она покорно.

Он не сводил с нее гипнотического взгляда. Он парализовал ее своей волей.

— Я приеду к вам. После работы. Скажем, часиков в девять вечера. Там и поговорим. Вас устраивает такое время? Или мне приехать позже?

Она молчала, рассматривая его тонкие блеклые губы. Она почти не слышала, что он говорит. Она видела лишь беззвучное шевеление его рта. И мысль о том, что уже сегодня вечером этот рот будет касаться ее кожи, нагоняла на нее тоску. Ее даже начало слегка мутить.

Его рот ей категорически не нравился. И руки тоже. И весь он сам не нравился — этот Гоша Слепцов. И она не хотела с ним спать, не хотела. Даже ради работы. В конце концов, Света рассчиталась. Нашла себе новую работу. И она сможет найти. Она классный мастер. Она уведет всех своих клиентов за собой. Светкины все ушли. Никто не появлялся в их салоне после ее увольнения.

— Что вы сказали, Ляля? Неправильно? — изумленно вскинул Слепцов светлые брови.

Она так сказала? Да, кажется, что-то пискнула. Господи! Какая же она мямля!

— Да, это неправильно, — повторила она чуть тверже. — Что скажет Наталья Павловна, когда вернется?

— Что, что, что?! — Его тонкие губы разошлись буквой «о». — Вы чего говорите, Ляля? Вы не больны? Какая Наталья Павловна? Откуда вернется? С того света?

— А с чего вы решили, что она мертва, Игорь Васильевич?

Она неожиданно осмелела, вспомнив историю, рассказанную Светкой. Может, ей удастся отвлечь его этим бредом? Может, он перепугается и отстанет от нее? И простит ей все ее прегрешения, не оштрафует, не выгонит, перестанет, наконец, пялиться на ее ноги, грудь и бедра.

— С того, что я сам лично опознавал ее тело, — неприятным, скрипучим голосом отозвался Слепцов, складывая ладони на столе ковшиком. — Тело, ее вещи.

— Речь о чемодане?

— Да, о чемодане? — передразнил он ее с грубой интонацией. — Таких в продаже здесь не встретишь. Штучный товар. Привезен из-за границы.

— И из-за этого вы решили, что убили вашу тещу, Игорь Васильевич? Из-за чемодана? Не из-за трупа, потому что там, по информации, опознавать было нечего, — процитировала она умную Светку. — А из-за чемодана?

— Даже если и так, что дальше? — Его глаза прошлись по ее животу, опустились по ногам к коленям. — Это ничего не меняет. Не меняет ситуации, Ляля. И ты обязана принести мне извинения в приватной домашней обстановке.

— Это меняет все, Игорь Васильевич. Потому что чемодан вашей тещи был украден.

Она смотрела на его лицо с удовольствием. Еще ни разу это не доставляло ей такой радости. Слепцов менялся на глазах. Из самоуверенного босса, терзающего свою подчиненную упреками и шантажом, он превратился в опешившего, обезумевшего от страшной новости человека. Он сделался мелким и неубедительным. Он словно уменьшился в размерах. И она совсем перестала его бояться.

— Вас это пугает, Игорь Васильевич? Вас не радует мысль, что ваша теща может быть жива? — Лялечка надула губки, покачала головой. — Или я чего-то не понимаю?

— Уф-ф… — выдохнул он, провел ладонью по лицу. — Придумаешь тоже!

— А вот и не придумала, не придумала, — тоном маленькой капризной девочки произнесла Лялечка. — У Светы даже есть доказательства.

— У какой такой Светы? — Он вяло улыбался, глядя ей прямо в лицо. — Той, что уволилась?

— Да, у той, что уволилась.

— И что же это за доказательства?

— Телефонный звонок. Чек из магазина.

Она уже не смотрела на босса. Она загибала пальчики, сдавая подругу с потрохами, не успевая думать, а правильно ли она поступает по отношению к ней.

Раскаяние накатило позже. Много позже. Когда она уже приехала домой, переоделась и села за стол с тарелкой вечерней каши.

Вдруг Светке это навредит? Вдруг Слепцов кинется в полицию и все расскажет? И к Светке явятся полицейские и обвинят в сокрытии улик? Так, кажется, это называется. Хорошо еще, что она на вопросы не отвечала, удрала с работы. А то ее бы точно привлекли к ответственности. Но ведь и теперь могут предъявить ей обвинение.

Лялечка швырнула ложку на тарелку с недоеденной кашей и потянулась к мобильнику. Нашла в справочнике номер Светы, набрала. Абонент вне зоны. Она нахмурилась, попыталась расстроиться и вдруг вспомнила.

Ну конечно! Света ее предупреждала, что избавится от старой сим-карты. Что заведет себе новый номер. А ей его сообщит только при личной встрече.

Лялечка глянула на часы. Почти девять вечера. Время детское. Если она возьмет такси туда и обратно, то успеет со Светой повидаться, предупредить ее. И домой вернуться вовремя, чтобы выспаться. А если подруга предложит ей переночевать, она не откажется. От дома Светы до салона всего пара остановок на автобусе.

Лялечка снова влезла в джинсы, свитер. Повертела в руках пальто, которое пыталась утром оттереть от грязи. Вроде и оттерлось, но разводы остались. Надо в чистку везти. Она потянулась к куртке. И тут раздался звонок в дверь.

Он настолько застал ее врасплох, что она даже ничего такого не подумала. Даже не глянула в глазок, не спросила, кто там. Она была уже одета. Выйдет из квартиры и узнает, кто звонит. И направит гостя восвояси.

Как-то так она решила, отпирая замок.

Глава 15

Они завтракали. Точнее, делали вид, что завтракают. Наты не было дома. Домработница вызвалась отвезти девочку в школу, они не отказались. Сели за стол и затихли. В последнее время так бывало всегда. Как только дочь выходила из комнаты, между ними повисала тишина. Тяжелая, гнетущая, выкрашенная всеми оттенками черного. Ирина украдкой рассматривала мужа. Он старательно отводил взгляд.

Сегодняшний завтрак не стал исключением. Они молчали и не смотрели друг на друга. Он не смотрел. Она его осторожно рассматривала.

Нет, пожалуй, сегодняшнее утро какое-то особенное. Гоша сегодня другой, сделала вывод Ирина, осторожно пощипывая маленький бисквитный маффин.

Наверное, этот крохотный шоколадный кекс был вкусным. Он был свежим, с начинкой, в нежной глазури. Ната съела целых три на завтрак. Ире не хотелось, хотя она всегда любила выпечку. Она сосредоточенно разбирала кекс на крошки.

И рассматривала мужа.

Что с ним не так? Ирина попыталась проанализировать.

Он не спешит на новую работу, в мамин салон. Он не звонит на прежнее место работы, хотя утро у него обычно начиналось с указаний исполнительному директору и его заму. С некоторых пор он почти не появлялся на своей фирме, передоверив все коллективу.

Утратил интерес после несостоявшейся сделки, так объяснил Ирине исполнительный директор при встрече. К тому же взял кредит под большие проценты. Этот кредит теперь погашается за счет прибыли фирмы. И сотрудники ропщут, оставшись без надбавок и квартальных выплат.

А Гоше все нипочем. Он салоном красоты занялся. Там ему интереснее.

— Что ты уставилась? — вдруг вспыхнул Гоша и швырнул ложку в тарелку с овсяной кашей. — Ну что вот ты каждое утро таращишь на меня глаза, Ира? Что?

— А когда мне еще на тебя смотреть? — спокойно ответила она. — Тебя же постоянно не бывает дома, Гоша.

— А ничего, что я работаю! — повысил он голос, тут же плотно стиснул зубы и процедил через силу: — Извини.

— Работаешь? Где? В парикмахерской? — фыркнула Ира насмешливо. Откинулась на спинку стула, впиваясь пальцами в нежную бисквитную плоть кекса с удвоенной силой. — А нормальный, серьезный бизнес забросил. Это что, Гоша?

— Ничего, — буркнул он.

И съел все же кашу. Сразу несколько ложек подряд забросил в рот, щеки раздулись, он принялся медленно жевать.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать о кредите, который ты взял под грядущую сделку? О проблемах, в которых завяз твой серьезный бизнес? Не хочешь?

Ира схватила со стола льняную салфетку, начала нервно вытирать ею испачканные пальцы. Потом швырнула ее на пустую тарелку.

— Что молчишь, Гоша? Что имеешь мне сказать?

— Кто нажаловался? — спросил он, проглотив овсянку. — Исполнительный? Звонил? Или ты сама съездила?

— Сама.

— А зачем?

Он взял в руки стакан с овощным соком, отпил, поморщился и снова отпил. Было невкусно, но он знал, что полезно, поэтому и пил. Потому что это было правильно. Он же всегда был правильным, что его так перекосило? Когда?

— Чтобы узнать всю правду о тебе. О твоих делах.

Он поперхнулся и несколько раз натужно кашлянул. Поставил пустой стакан на стол, как-то непривычно нервно дернул губами, пытаясь улыбнуться. Спросил:

— Узнала?

— Да. Узнала. Все очень плачевно. Народ с фирмы бежит. Клиентов перетягивают конкуренты. Твой исполнительный директор, думаю, разворовывает то, что ты еще не успел профукать. Игорь, ты что?! — Она наклонилась над столом в его сторону. Округлила глаза. — Ты в своем уме?! Это же твое детище! Твой бизнес, который ты поднял с колен. Почему ты так быстро сдался? Ну не вышло с этой дурацкой сделкой, ну влип ты по кредиту, есть же способы все это разрулить.

— Умная, да? — Его губы гневно дернулись, глаза глянули холодно. — Умная? Иди, рули! Я не против! Прямо сейчас позвоню исполнительному директору и прикажу взять тебя в штат. Кем хочешь? И хочешь ли, Ира? Или это просто очередной каприз? От… От безделья!

— А звони! Звони! — взвилась она.

Он впервые упрекнул ее тем, что она сидит дома и не работает. Стало обидно до слез. Потому что Гоша сам настоял на том, чтобы она занималась воспитанием дочери.

— Звони! Я готова. Прямо сейчас иду одеваться.

И Ира выскочила из-за стола, успев услышать, как он проворчал ей в спину:

— Готова она. Работница!

Разъехались они одновременно. В разные стороны. Она на фирму, делами которой он совершенно перестал заниматься, он — в салон красоты его покойной тещи.

— Дура! Дура! — ворчал Гоша, застряв в пробке на подъезде к салону. — Знала бы, о чем бормочет! Бизнес… Что он, бизнес?! Одни убытки. Одни вложения, отдача копеечная. Вы, Наталья Павловна, молодец. Царствие вам небесное! Знали, куда вложиться. При минимальных затратах чистая прибыль сразу. Сразу живые деньги. Люди обрастают волосами постоянно. Им постоянно нужны стрижки, укладки, покраска. Надобность в этом не исчезнет никогда. Так же, как и потребность питаться. Молодец, теща!

Гоша довольно улыбнулся, сворачивая на стоянку, и продолжил монолог:

— И особенное вам спасибо, Наталья Павловна, что купили помещение в этом месте. Ах, как я теперь с этого выиграю, ах, как мне повезло! Ну, и за подбор персонала персональное вам, Наталья Павловна, мерси…

Он, конечно же, имел в виду только одного мастера, принятого на работу покойной тещей.

Лялечку!

Он влюбился в эту девочку, как только увидал. С первого взгляда! С первого взлета ее искусственных ресниц. Пусть она была наивной и не такой умной, как Ирка, ему было все равно. Ему это в ней даже нравилось. А еще ему нравилось, что она его боялась. По-настоящему. Как мужика! Как альфа-самца! И слушалась. И подчинялась.

Гоша припарковал машину на месте, которое принадлежало ему по праву хозяина салона. Сунул руки глубоко под водительское сиденье и пошарил там. Коробочка нашлась почти сразу. Маленькая бархатная коробочка с изящными сережками из белого золота с бриллиантовой крошкой.

Он знал, Лялечка обрадуется. Она любила украшения. И подарки. А кто их не любит? Ирка разве что, да мамаша ее покойная. Вот малахольная была баба! Считала, что переводить деньги на коллекционирование украшений неумно и расточительно. Ирка ее поддерживала, хотя поначалу и радовалась, когда он ей что-нибудь дарил.

Игорь вышел из машины, поставил ее на сигнализацию, сунул бархатную коробочку с сережками в карман твидового пиджака и пошел в салон, который теперь по праву считал своим.

— Доброе утро, девочки, — привычно поздоровался он, заходя в холл.

Симпатичные мордашки! Сколько тут симпатичных мордашек! Кивают ему, улыбаются, щебечут что-то приятное. Нет, он отсюда никогда не уйдет. Будет ходить сюда за удовольствием видеть эту красоту. Даже если и надобность отпадет в его постоянном присутствии, он будет сюда ежедневно являться.

— Ляля, доброе утро, вы сегодня как? Не опоздали? — спросил он у девушки, стоявшей к нему спиной.

Она как раз стригла одну из своих постоянных клиенток и о чем-то с ней оживленно беседовала. Услышав его голос, обернулась, натянуто улыбнулась.

— Доброе утро, Игорь Васильевич. Нет, я вовремя. У меня запись на девять утра.

— Ну-ну, молодец. Похвально. — Он демонстративно похлопал себя ладонью по оттопыренному карману пиджака. — Как освободитесь, зайдите ко мне.

— Хорошо, — покорно кивнула его красавица и продолжила за работой развлекать свою клиентку.

Он прошел к себе, попутно улыбнувшись мастеру из мужского зала. Кажется, ее звали Нина. Очень неприятная особа. Очень! Ему уже сообщили, что она при его покойной теще состояла в осведомителях. Ему тоже завуалированно предлагала подобные услуги, он сделал вид, что не понял ее намеков.

Игорь снял пиджак, повесил его на плечики в шкаф, вытащил из кармана бархатную коробочку и убрал ее в верхний ящик рабочего стола. Все должно быть под рукой.

Сев на место, сразу потянулся к бумагам, скопившимся за три дня на столе. Он три дня позволял себе бездельничать. Не такие уж великие документообороты были здесь, чтобы сразу кидаться в работу.

Он за сорок минут разобрался с бумагами, потянулся к чайнику. Захотелось горячего чая с печеньем. Он ведь почти не завтракал, несколько ложек каши, которые он впихнул в себя через силу, завтраком назвать сложно. Это была маскировка, а не завтрак.

Чайник вскипел, чай заварился в его чашке, жестяная коробка с дорогим печеньем была открыта, а Ляля все не шла. Игорь нахмурился. Может, клиент какой заявился? Он встал, чтобы проверить, и она вошла.

— Что так долго? — спросил он грубо и указал ей глазами на стул возле его стола.

— Клиентка попросила покрасить ей челку.

Лялечка грациозно двинулась от двери, опустилась на стул, красиво сложив ножки, потянула на коленки короткий халатик.

— Покрасила? — Игорь вернулся на место, взял в руки чашку. — Чаю хочешь?

— Нет, спасибо. — Она еле заметно улыбнулась. — Не следует настраивать коллектив против меня, Игорь Васильевич.

— В каком смысле? — Он приложил чашку к губам, аккуратно, бесшумно хлебнул.

— Ну… — Она погладила нейлон халатика на своих коленках. — Станут говорить, что я приближенная, что я распиваю чаи с руководством.

— А еще получаешь от руководства дорогие подарки, — перебил он ее.

Выдвинул верхний ящик стола, достал бархатную коробочку, протянул ее Ляле на раскрытой ладони.

— Это тебе, девочка. Взгляни.

— Мне?

Ее нежные щеки порозовели, зубки прошлись по пухлым губкам. Он уже заметил: когда она волнуется, всегда покусывает губы.

Заглянув в коробочку, Ляля ахнула:

— Прелесть какая! Это же… Это же наверняка баснословно дорого! Игорь Васильевич… Игорь, но это же бриллианты!

— Теперь ты понимаешь, что мои слова о намерениях — не пустой звук? — Он откинулся на спинку рабочего кресла с чашкой чая в руках, довольно улыбнулся. Потребовал: — Примерь.

Ляля послушно вдела сережки в ушки. Приподняла локоны повыше, обнажая шею и мочки ушей. Его тут же бросило в жар.

— Бесподобно, Лялечка. Восхитительно! А теперь сними и припрячь, чтобы не дразнить коллектив. — Он допил чай и тут неожиданно напомнил: — Так ты дозвонилась своей подруге?

— Светлане?

— Да. Она ведь уволилась? И болтала тебе что-то про украденный чемодан. Я правильно понял?

— Да. Она. Но телефон выключен. Я же говорила, что она избавилась от старой сим-карты сразу, как уволилась. Я ведь хотела вчера поехать к ней. Поговорить. Предупредить. А вы…

— Ты! — предостерегающе поднял он вверх указательный палец. — Мы же договорились, милая. Когда мы одни, ты говоришь мне «ты».

— Хорошо. Извини. — Она опустила голову, тронула пальчиками бархатную коробочку, тут же убрала ее в кармашек рабочего халатика. — Ты… Ты приехал и все отменил.

— Да, все отменил, — пробормотал он с довольной улыбкой.

— Я могу навестить ее сегодня и все уточнить. И попросить у нее этот чек из магазина.

— Наверное, в этом есть какой-то смысл, — согласно кивнул он. — Хотя я ей не верю.

— Света никогда мне не врала, — заступилась Ляля за подругу.

— Она могла что-то напутать.

— Но чек из магазина!

— Его ведь никто не видел, Ляля, — оборвал он ее с неожиданной злостью. — Никакого чека никто не видел. Это ведь только одни ее слова. И тещу мою никто не видел. И чемодан ее… Только вот на месте убийства он странным образом появился. Как такое может быть?

— Может быть, Наталья Павловна сама влезла в Светин багажник и забрала оттуда свой чемодан. Света предположила, что такое возможно. Она слишком долго была в магазине, а телефон там не везде берет. Вот Наталья Павловна устала ее ждать и…

— И решила пойти на преступление, вскрыв чужую машину?! Ты себя слышишь, Ляля!

— Чтобы открыть Светкину машину, не нужно особенно стараться, Игорь Васильевич! — воскликнула она, совсем позабыв, что обещала говорить ему «ты», и отчество в таком случае было точно лишним. — У нее «сигналки» нет. И центральный замок давно не работает. Ее любой отверткой можно открыть, и Наталья Павловна об этом знала. Поэтому…

— Поэтому давай ты не будешь ничего сочинять, а просто съездишь вечером к своей подруге и попросишь у нее показать тебе тот самый чек, о котором так много разговоров. Идет?

— Да-да, я с радостью.

Лялечка поднялась со стула, пошла к двери, пытаясь догадаться, как именно он смотрит на нее сейчас.

«Жадно, — предположила она, красиво повиливая бедрами. — Он смотрит на меня ненасытными голодными глазами. Он же сказал вчера, что не может мною насытиться? Сказал».

Она вчера после непродолжительного сопротивления сдалась. А потом очень старалась. И сегодня он сделал щедрый подарок. Если все так пойдет и дальше, то она вскоре сможет рассчитывать на что-то большее, чем просто маленькая бархатная коробочка.

Возле двери она нарочито сбилась с шага. Произнесла нежным голосом:

— Пока.

И украдкой глянула на своего новоиспеченного любовника. То, что она увидела, ее расстроило. Потому что во взгляде Гоши не было и намека на страсть. Он смотрел нехорошо, злыми холодными глазами. И не на нее.

Глава 16

— Товарищ капитан, к вам тут какая-то женщина, — произнес в трубку сержант из дежурной части.

К слову, тот самый, с которым, он думал, у Егоровой роман. У которого, как оказалось, есть девушка. Странно только, что они с Егоровой так часто шушукались у дежурки. К слову, продолжается это до сих пор. Что за секреты? Если у сержанта есть девушка?

Разумеется, он не спросил бы ее об этом даже под пистолетным дулом. После памятного визита к родителям мать взялась звонить ему каждый день. И каждый, каждый раз спрашивала про Леночку. А потом вдруг звонки оборвались. И уже третий день он наблюдает за тем, как Леночка с кем-то разговаривает по телефону, называя Инной Сергеевной!

Инной Сергеевной звали его мать. Совпадение? Тезка? Да быть такого не может. Егорова наверняка ждала его вопросов. Он не доставил ей такого удовольствия.

Он затих.

— Какая женщина, сержант? — Кирилл вытянул ноги под столом, запрокинул голову, зажмурился. — Имя и фамилия у нее есть?

— Так точно.

Сержант назвал ту, что рвалась к нему. Имя показалось знакомым, но не настолько, чтобы он с ходу мог вспомнить ту, кому оно принадлежит.

— Что у нее?

— Говорит, что может что-то важное сообщить. Только вам, товарищ капитан.

— О чем, сержант? Что за тема?

В трубке затихло, потом сержант забубнил приглушенно, он начал задавать вопросы посетительнице. Через пару минут его голос снова принялся терзать барабанную перепонку Кирилла.

— Она утверждает, что у нее есть важная информация по делу убийства ее мужа.

— А муж у нее кто?

Кирилл крепко сжал веки. Даже если бы у Егоровой случился роман с этим сержантом, обрастающим щетиной с космической скоростью, он бы давно закончился. В уме Егоровой не откажешь, и терпеть такую бестолочь рядом она вряд ли стала бы.

— А муж у вас кто? — обратился к женщине сержант.

Та ответила.

— Ее мужа нашли в квартире вместе с женщиной… — Он пощелкал языком, подыскивая слова. — Без волос.

— Пусть заходит.

Кирилл швырнул трубку на аппарат, словно обжегся.

Информация?! Впервые с момента гибели двух несчастных появилась какая-то информация? От жены погибшего? Неужели! Он лично уже отчаялся найти хоть какой-то след. Опросил толпу народа, и все без толку. А жена погибшего, которая сейчас рвется к нему в кабинет, вообще отказалась с ними беседовать.

— Мне нечего вам сообщить, — говорила она, отворачиваясь. — Меня не было на тот момент в городе.

Возможно, ей было стыдно оттого, как именно ее муж умер. Возможно, ей было очень больно оттого, как именно он умер. А может, она испытывала тайное мстительное удовлетворение, что он умер именно так, развлекаясь с любовницей.

Она вошла в кабинет, и Кирилл ее едва узнал. Она сильно исхудала за эти несколько недель. Пропали показное спокойствие и надменность, с которыми она держалась в разговоре с ним. Она была надломлена. И еще, ему показалось, что ей страшно.

— Присаживайтесь, — указал он на стул, который стоял между его столом и столом Хорцева.

Тот полчаса назад ушел к начальству и еще не возвращался.

Кутаясь в плащ, который стал ей великоват, женщина присела. Бледные щеки, губы не накрашены, волосы просто зачесаны назад и сколоты чем-то громоздким на макушке.

— Я слушаю вас. Простите, забыл… — Он принялся демонстративно рыться в деле, пытаясь найти ее данные.

— Вера Ивановна, — произнесла она тихо. — Смотрю, дело-то у вас уже в сейфе. Отчаялись? Или забросили, раз оно у вас под замком?

— Предлагаете мне его на подоконнике хранить? — отреагировал он с вызовом.

Егорова тут же трижды кашлянула и глянула на него, прямо как его мать — с предостерегающим укором.

— Мы занимаемся делом гибели вашего мужа. Конечно, занимаемся, — он нервно провел ладонью по волосам, покосился на Егорову. — Но не скрою, топчемся на месте. Никаких свидетелей. Никаких следов. Место преступления было тщательно зачищено.

— Почему там? Почему они были там? — подала голос Вера Ивановна.

— Как нам удалось выяснить, хозяйка квартиры на время своего отпуска сдавала квартиру внаем. Она уезжает на все лето и сдает жилье. Вашего супруга она не видела. Она вообще редко кого видела из квартирантов. Сделку оформляла через Интернет. Ключи оставляла в почтовом ящике. Там же их и находила, возвращаясь с отдыха. Ни вашего мужа, ни его… — Он решил пощадить ее и сказал не то, что хотел: — Ни вторую жертву она никогда не видела. Но деньги за квартиру поступили со счета вашего супруга. Мы установили. Это он оплатил квартиру.

— Шифровались. — Кожу вокруг ее рта прорезали глубокие складки. — Сволочи!

Кирилл с Егоровой многозначительно переглянулись.

Если бы не ее алиби, она вполне могла бы сойти за убийцу. Мотив имеется, да какой!

— Что можете сказать о его любовнице? — встрепенулась Вера Ивановна, просидев молча минуты три-четыре.

— В погибшей родственники опознали сорокавосьмилетнюю хозяйку салона красоты. — Кирилл назвал адрес салона. — Некая Наталья Павловна…

— Вы ошибаетесь, — перебила его женщина и провела ладонью по лицу.

— Что, простите?

— Вы ошибаетесь, — повторила она с нажимом и посмотрела на Кирилла со странным отвращением. — Погибшая никакая не Наталья Павловна. И ей никак не может быть сорок восемь лет.

— Почему?

Кирилл двинул клавиатуру туда-сюда по столу. Возможно, ничего сегодня записать и не придется. Если окажется, что Вера Ивановна, очнувшись от первого потрясения, явилась предъявлять претензии о вялом ходе следствия. Такое бывало. Много раз.

— Во-первых, мой муженек не терпел старух. Даже я ему казалась старой. А этой тетке, о которой вы говорите, сорок восемь лет! — Она громко фыркнула и плотнее запахнула ставший широким плащ на груди. — Она же на несколько лет его старше! Этого быть не могло в принципе.

— А во‑вторых?

Ему наскучило слушать о любовных предпочтениях погибшего, причем о предпочтениях с точки зрения обманутой жены. Многого она не знала о своем муже. Очень многого. Например, того, что он тайно снял квартиру на месяц, в которой встречался с любовницей. И даже оплатил со своего счета. А она — жена — об этом не знала. Могла ли она судить, кто ему нравится, а кто нет?

— А во‑вторых, вот, — она порылась в кармане, вытащила мобильный телефон и положила его на стол перед Кириллом.

— Что это?

— Это его телефон.

— Но его телефон был найден на месте преступления, и благодаря этому нам удалось отыскать вас и сообщить о трагедии.

Кирилл не сводил взгляда с дорогого смартфона. Он гипнотизировал его. Он обещал прорыв — этот небольшой пластиковый прямоугольник, забитый информацией.

— Это его телефон, о котором я не знала. О котором не знал никто, — произнесла она с обидой. — Он был спрятан. Приклеен скотчем к нижней полке его письменного стола. И там в записной книжке всего два телефонных номера. Один, думаю, той самой квартирной хозяйки, а второй номер его погибшей любовницы. Здесь ошибки нет.

— Как вы его нашли?

Он понимал, что она уже заляпала телефон своими пальцами и, возможно, стерла все имеющиеся еще на нем отпечатки пальцев, но все равно привычно полез в ящик стола за перчатками. Надел и только тогда взял телефон в руки. Повертел. Включил. Залез в записную книжку. Да, в самом деле, всего два номера. В истории звонков всего два вызова. Один исходящий — квартирной хозяйке. Это в самом деле был ее номер. Кирилл тут же сверил. Второй номер в документах не значился. В истории звонков на него был входящий. Отвеченный входящий вызов. Вчера вечером кто-то позвонил на него. Время разговора было довольно продолжительным.

— Это вы разговаривали? — указал на дисплей Кирилл.

— Да.

— Как вы нашли этот телефон?

Он отключил его и начал упаковывать в пластик. Их специалисты наверняка смогут извлечь что-то из памяти, даже если она была почищена.

— Он зазвонил, — сказала женщина. — Он даже не был отключен, представляете? Был приклеен скотчем к нижнему ящику его стола и не был отключен. Видимо, у них существовала какая-то договоренность, и его шлюха, которая погибла с ним вместе, не имела права ему звонить. Раз он так… Даже не отключил.

— Вы говорите, что телефон зазвонил? — Кирилл прищурился. — Когда?

— Там есть время звонка, вы же видели, — упрекнула она его. — Вечером. Вчера. Я перепугалась насмерть. Идет звонок, а откуда, понять не могу.

— Кто звонил?

— Кто звонил-то? — она вдруг повеселела. Расслабилась. Полы плаща разъехались, выставляя напоказ несвежую, в пятнах блузку. — А мамаша его шлюхи звонила. Мамаша его любимой шлюхи Алиночки. Потеряла мама дочку. Почти месяц, говорит, не дает о себе знать. Телефон отключен и все такое. Принялась извиняться. Мол, знаю, что на этот номер звонить нельзя, что была предупреждена: звонить в самом крайнем случае. Но случай будто бы и наступил. Алиночка должна была вернуться несколько дней назад и вчера утром должна была выйти на работу после отпуска. А ее нет. И у меня к вам вопрос, товарищ капитан…

Вера Ивановна поставила локоть на его стол. Пристроила подбородок на распахнутую ладонь. Ее губы задергались. Глянула на него холодно:

— Кого же похоронили бедные родственники, опознавшие в шлюхе Алиночке сорокавосьмилетнюю хозяйку салона красоты?

Остаток дня для Кирилла превратился в хождение по адовым кругам. Он плохо представлял себе, что это такое. Был далек от христианских учений на этот счет. Да и не знал точно, сколько их — этих кругов? Семь или девять? Но круги, которые он нарезал, все множились и множились.

— Товарищ майор, эксперт уверяет, что установил возраст погибшей в приблизительном диапазоне, — докладывал он через два часа Хорцеву.

— Знаю я, мать ети, его диапазон! — ревел Хорцев, багровея лицом и хватаясь за сердце. — От стакана вермута до стакана водки у него диапазон — в два с половиной часа. Наверняка обрадовался тому, что жертву опознали родственники, и напрягаться не стал.

Так и оказалось. После того как на него надавили, эксперт сознался, что не стал сильно заморачиваться и устанавливать биологический возраст жертвы. Даже приблизительно.

— Мужчина, который приезжал на опознание, уверял меня, что его теща очень молодо и спортивно выглядела при жизни. Что ее коже и мышечной ткани могла бы позавидовать любая молодая женщина, — оправдывался эксперт в кабинете полковника, где их всех собрали. — К тому же они вдвоем ее опознали. И подписали все необходимые документы.

— Кто вдвоем? — скрипел зубами полковник.

— Зять и подруга покойной. Я ее хорошо запомнил.

И эксперт прикусил язык, вспомнив, как сунула ему в руки бутылку дорогого коньяка та самая женщина, что присутствовала на опознании. Он именно поэтому и запомнил их визит в таких подробностях.

— Вы же знаете процедуру, товарищ полковник, — ныл эксперт, уже успевший похмелиться.

Полковник напомнил ему про ответственность за недобросовестное исполнение своих служебных обязанностей и отправил… работать. А кому еще вскрытие делать? Очередь не стоит из желающих поработать в морге.

— Игнатов, сейчас едешь к родственникам. И вези сюда зятя и подругу, которые подписывали бумаги. Будем снова разговоры с ними говорить.

Глава 17

Лялечка аккуратно сложила халатик, сунула его на полку в шкафу. Чистенький, не запачкался за смену. Еще и назавтра сгодится. Подмела вокруг своего рабочего места. Взяла в руки сумочку. Шагнула к выходу из женского зала.

— Да нет его еще, — прошипела Нина, проходя мимо двери. — Не вернулся. Зря тянешься.

Лялечка вспыхнула и мысленно прошептала: «Тварь!» Все-то она знает. До всего ей есть дело. Даже до Лялиных мыслей.

Хотя…

Надо отдать должное этой проныре, угадала она их безошибочно. Ляля на самом деле тянула время, пытаясь дождаться Гошу. А он, как уехал сразу после обеда, так до сих пор еще и не вернулся. Куда уехал, не сказал. Ему позвонил кто-то. Ляля слышала, что позвонили. И Гоша говорил с кем-то. Кажется, с мужчиной. Говорил гневно и долго. А потом ходил по кабинету. Было слышно. Там полы сильно скрипят. Особенно возле двери. Наталья Павловна все настаивала на замене покрытия, а Вера не хотела.

— Нечего деньгами пылить, подруга, — возражала она. — Лучше вывеску заменить.

Вывеску поменяли, а полы нет, и они жутко скрипели, слышно было даже из-за двери. Вера была грузной, поступь у нее была тяжелая. Гоша гораздо стройнее, но он мужчина, уже немолодой, ему уже за тридцать. И он тоже тяжело ходил.

Вот Ляля и слышала, как он после телефонного разговора долго ходил по кабинету. Видимо, нервничал. А потом уехал. И его до сих пор нет. А она не знает, что ей делать? Ехать к Свете или нет? Вдруг ее нет дома? Или если она дома, они засидятся допоздна. Гоша приедет, а ее нет. Он станет сердиться, а она этого не хотела. Она хотела…

Подарков!

Она после обеда несколько раз бегала в туалет и, закрывшись, примеряла сережки. Они чудо были как хороши! Искрились даже в свете тусклой лампочки. Она не выдержала и осторожно провела камешком по кромке туалетного зеркала. И едва не завизжала от восторга, обнаружив едва заметный след. Бриллианты! Настоящие! Самые настоящие! Ей никто и никогда не дарил таких подарков. Только Гоша. И это после их первого свидания. А что же будет дальше?! Когда он окончательно влюбится в нее. Когда прикипит.

Думать об этом было и сладко, и тревожно. Но думать хотелось. И остаток дня она только этим и занималась — думала и думала о будущем с Гошей.

— До свидания, — кивнула она девушке за стойкой администратора.

— До свидания, Ляля, — не поднимая головы, та щелкала калькулятором, подсчитывая дневную выручку.

Она ежедневно отчитывалась перед директором в конце смены. Все уходили, а она отчитывалась и сдавала выручку. Или чеки, если платеж проходил по безналичному расчету.

Так, погодите! Если она так торопится, может, Гоша уже здесь? Вернулся, когда Ляля занималась очередным клиентом, тихо прошел к себе, она просто не заметила. И Нинка гадкая не заметила.

— Игорь Васильевич у себя? — спросила она и густо покраснела.

Тут же отвернулась, сделав вид, что роется в сумочке.

— Нет. Его нет. Как уехал после обеда, так и не возвращался.

— А звонил?

Ой, ну вот этого-то не надо было спрашивать совершенно. Это может вызвать недоумение и лишние домыслы. Примутся сплетничать.

— Нет, не звонил, — ответила девушка просто и снова принялась считать.

Ляля выпорхнула на улицу и, задрав голову вверх, глубоко вдохнула. Так она боролась с подступившими слезами, а они неожиданно накатили — вместе с непонятной тревогой. За Гошу!

Вот где он? Куда уехал? На что гневался, когда ему позвонили? Что это был за мужчина?

Она шагнула с тротуара и подняла руку, останавливая машину. Затормозили почти сразу. Так бывало всегда. Она была стройной, высокой и очень эффектно смотрелась в своем светлом новеньком пальто. Ей все же удалось его вычистить. Таксисты ее не обходили вниманием.

— Куда? — спросил водитель, обернувшись на нее с улыбкой.

Ляля назвала Светин адрес.

— Я знаю, что это всего две автобусные остановки, товарищ водитель, так что не пытайтесь везти меня по кругу, — предупредила она. — Теперь ведь платим по счетчику.

Он молча кивнул и поехал. Довез за пять минут. Она могла бы и пешком дойти, но погода не располагала. Сыпал мелкий дождь, и ветрено было. Если какой-нибудь шальной водитель обдал бы ее брызгами из-под колес, пальто ей уже пришлось бы выбросить. Прежнее пятно еле отчистила. И еще у нее в сумочке лежала коробочка с дорогим подарком. Вдруг хулиганы?! Вдруг сумочку отнимут?!

Она не любит рисковать. Она вообще не любит жить неправильно. И для себя решила, что, если у них с Гошей отношения будут развиваться, она будет настаивать на его разводе.

Нельзя обманывать сразу двух женщин, а это ведь неизбежно.

— Приехали, — недовольно буркнул водитель.

По счетчику получились сущие копейки. Ляля расплатилась и вышла у подъезда, в котором жила Света. И через минуту грузилась в лифт, который будто ждал ее на первом этаже с распахнутыми дверями.

Хороший сегодня день, подумала она, нажимая кнопку с нужным этажом. Очень хороший.

Но потом вдруг все как-то пошло не так. Все испортилось. Видимо, она сглазила, чрезмерно радуясь. Сначала встал лифт. Просто дернулся и остановился. А она не доехала два этажа. Ляля принялась тыкать пальчиком в кнопки, пытаясь разбудить умершую машину. Бесполезно! Тогда она нажала кнопку аварийного вызова и долго держала, пока ей ответили.

— Я вас поняла, — отозвался женский меланхоличный голос. — Сейчас попытаюсь открыть дверь, а вы выходите.

— Но я не доехала! — возмущенно отозвалась Ляля.

— Дойдете пешком куда нужно.

— Но как же так! — ее голос задрожал. — Я не доехала!

— Девушка, я попытаюсь открыть двери кабины, а вы выходите. Если вас это не устроит, сидите до приезда монтеров. А они у меня на аварийном вызове. Согласны заночевать в лифте?

Она не была согласна, поэтому послушно вышла из лифта двумя этажами ниже и поднималась к Светке по аварийной лестнице, а там темнота — глаз коли. И где-то все же задела рукавом пальто по стене. Какая-то липкая темная дрянь пристала. Ляля, останавливаясь возле Светиной двери, тронула ее ноготком, понюхала. Пахло скверно. Не отчистит!

Она нажала кнопку звонка, еще и еще. Света не открывала.

— Этого только не хватало! — простонала Ляля, закатывая глаза.

Идти вниз по темной лестнице, где стены выпачканы не пойми чем, ей ужас как не хотелось. А монтеры, она помнила из заявления дежурной, на аварийном выезде, и лифт починят не скоро. Она бы у Светы заночевала, если бы та открыла. Если бы оказалась дома.

Она звонила еще и еще. Светка не открывала.

— Она дома, — вдруг раздалось за ее спиной.

Ляля обернулась. В дверном проеме квартиры напротив стоял мужчина средних лет. На нем были джинсовые шорты и белая футболка, очень выгодно подчеркивающие его спортивное телосложение. Если не смотреть в его лицо, покрытое морщинами, и на седую шевелюру, можно было подумать, что перед вами юноша.

— Вы откуда знаете? — спросила она, вежливо улыбнувшись.

— Мы с ней сегодня вместе из спортивного зала пришли. Она сказала, что никуда не пойдет сегодня. Погода нелетная.

— А во сколько это было? — Ляля схватилась за сумочку двумя руками, выставив ее перед собой, принялась постукивать по ней коленками. — Может, она передумала?

— Вряд ли. Звоните. Может, спит?

Про симпатичного седого соседа Света никогда не рассказывала, кольнуло в Лялином мозгу. И про спортзал тоже. Подруга называется!

Она снова нажала на кнопку звонка. И еще, и еще.

— Странно. — Сосед из квартиры напротив подошел к Ляле. — Она точно должна быть дома. Ее тачка на парковке. Пешком в такую погоду она не пошла бы ни за что.

— Не пошла бы. — Девушка досадливо покусала губы, покосилась на мужчину. — Вы так хорошо ее знаете?

— Года три уже почти. — Он начал молотить в Светкину дверь кулаком.

Три года?! И ни слова о нем! А мужик-то стоящий.

— Она помогла мне пережить сложный развод с женой, — пояснил он в ответ на ее изумленный взгляд. — Она хороший человечек, ваша подруга. О вас всегда только хорошо отзывается.

— Вы говорили обо мне? — Лялечка часто заморгала.

— Да обо всем мы говорили. Вечера длинные. Ночи иногда тоже. — Он продолжал стучать кулаком по ее двери.

— Вы с ней?.. — она запнулась.

— Нет. Мы с ней не спали, если вы об этом. Мы стали очень хорошими друзьями, и только. — Его лицо в глубоких морщинах сделалось грустным.

Может, он хотел чего-то большего? А Света была против? Или наоборот, она хотела, а он не мог забыть свою жену?

— Да что же такое! — возмутился сосед, схватился за дверную ручку и дернул.

И дверь…

И дверь, как в самых дурацких кошмарах, отворилась. И в прихожей горел свет. И обувь подруги стояла у порога. Ее спортивные кроссовки, их узнал сосед.

— Она в них пришла, — пробормотал он, сильно побледнев. И крикнул: — Светлана, где ты?

Им никто не ответил, и они вошли. Они успели еще дважды позвать Свету по имени, пока ее не нашли. На полу в гостиной. Светкина голова лежала в луже крови, которая натекла из раны на ее левом виске. Глаза ее были плотно закрыты, пальцы раскинутых в разные стороны рук сжаты в кулаки.

— Господи! — закричал сосед, резко остановившись на пороге гостиной. — Господи, что здесь произошло?! Света!

Лялечка хотела подойти к ней, попробовать растормошить, хотя бы убедиться, что она жива, что она просто без сознания. Он не пустил. Выставил руку и не дал ей двинуться вперед.

— Затопчешь следы. Стой! — приказным тоном потребовал он. — Надо вызывать полицию.

— Полицию? — Лялечка взмахнула ресничками, с которых закапали слезы. — Может, лучше «Скорую»?

— Можно и «Скорую», — вздохнул он тяжко и ткнул пальцем в сторону Светы. — Но боюсь, что врачи ей уже не помогут.

— Почему?

Тело девушки вдруг свело странным холодом, ее начало трясти. Ей срочно потребовалось в туалет, а она почти забыла, где дверь в туалет у Светы. Она, если пойдет одна, точно заблудится.

— Почему? — повторила она, приваливаясь к стене.

— Потому что она, скорее всего, мертва, — посиневшие губы соседа тряслись, когда он это произносил. — Ее убили.

— Убили… — повторила Ляля и медленно сползла по стене на пол.

И плевать было на пальто, которое теперь уже, наверное, ничем не отчистить.

Свету… Свету кто-то убил. Бедная… За что? Кто мог? Она же никому не делала зла. Она же всегда была осторожной. Не болтала лишнего. Это она — Ляля — слаба на язык. Она могла проболтаться.

— Ох! — громко простонала она и, зажмурившись, замотала головой из стороны в сторону. И снова простонала протяжно: — О-о-ох! Это я во всем виновата! Я!

— О чем вы говорите? — сосед уже успел вызвать полицию, с кем-то поговорив почти по-дружески. — В чем вы виноваты?

— Я проболталась. Я… Я проболталась про чек, про чемодан… Это я виновата! Дура! Какая же я дура! Света… Прости меня! Я виновата!

— Эй! — грубо тряхнул ее Светкин сосед, приседая перед ней на корточках. — А ну прекратите истерику! И четко по пунктам. Ну! Какой чек? Какой чемодан?

— Чек из магазина. Чемодан нашей хозяйки Натальи Павловны.

— Ничего не понимаю! — Он схватил себя за седую прядь, смахнул ее назад. — Что с этим не так?

— Это долго.

Лялечка расплакалась, поняв, что жизнь ее никогда уже не будет прежней и все ее смелые сладкие мечты только что превратились в мутный противный кисель. В зловонную грязь они превратились.

— Это долго объяснять, — произнесла она, судорожно хватая ртом воздух. — Я просто знаю, кто ее убил…

Глава 18

Гоше снился отвратительный сон. Он снова ему снился. Он измучил его в последние дни. Он отравлял ему жизнь, которая обещала быть счастливой и очень обеспеченной.

Сон все портил!

В этом сне его покойная теща — Наталья Павловна — совершенно удивительным образом оказывалась жива. Она являлась ему в самый неподходящий момент и принималась орать. Гадко, громко, брызжа слюной. Она обзывала его нахлебником, изменником и, что самое страшное, — убийцей.

— Ты сядешь, Гошенька! — надрывалась во сне Наталья Павловна. — Ты непременно сядешь!

Он мотал головой, пытался возразить, открывал рот, но слова не выходили. В горле булькало, и только.

— Лялечку захотел, паршивец? Иришка стала для тебя уже недостаточно хороша?

— Да, — выходило у него тут очень отчетливо. — Все так.

— А вот хрен тебе, Гоша!

И ему в нос лез ее костлявый кулак, обтянутый неестественно желтой, мертвой кожей.

— Хрен тебе, а не Лялю!

— Почему? — пытался он узнать у покойной тещи, потому что ему это знать было необходимо. Это было очень важно.

— А потому что она…

И тут теща приближала к нему свое мерзкое мертвое лицо. Вместо волос у нее был гладкий белый череп. Она широко раскрывала рот, словно пытаясь проглотить бедного Гошу.

— Потому что она никогда не простит тебе того, что ты сделал. Она не простит. И никто не простит. Ириша не простит. Ната не простит. И я не прощу…

В этом месте он обычно с диким криком просыпался. Резко садился на кровати и, задыхаясь от ужаса, обводил безумными глазами супружескую спальню.

Нет и не могло тут быть никакой Натальи Павловны. Она мертва. Он об этом знал. И его кошмар был всего лишь ночным кошмаром, не явью. Но он жутко выводил его из равновесия. Он мешал ему жить.

Прямо как Наталья Павловна при жизни.

— Ты чего? — завозилась слева от него Ириша. Плотнее закуталась в одеяло. — Спи уже. Хватит орать.

Она всегда говорила одно и то же. Сколько продолжался его кошмар, столько Ириша бубнила эти же самые слова. Каждую ночь одни и те же слова. Как попугай!

Гоша с раздражением покосился влево.

Его жена. Его Ириша. Молодая. Тридцати лет еще нет. И ухоженная. И интересная внешне. А он почему-то к ней остыл. Совершенно остыл. Может, все дело в ее матери? Может, из-за нее он на Иришу стал смотреть иначе? Потому что она олицетворяла собой покойницу?

Господи, что в голову лезет!

Гоша свесил ноги с кровати, нашарил тапки, надел и двинулся шаркающим шагом в туалет, потом в ванную — помыть руки. Там недолго постоял у зеркала, рассматривая свое припухшее со сна лицо.

Он неплох. Да, он совсем даже неплох. И пусть Наталья Павловна сколь угодно визжит во сне, он Ляле нравится. Она стала ему принадлежать еще до подарка. И она не особенно сопротивлялась, когда он к ней ввалился поздним вечером и начал приставать. А после того, как у них все случилось, она улыбалась. Никаких слез. Никаких упреков. Все полюбовно. А как сережкам обрадовалась! Только что не пищала.

Ляля будет его. Еще долго будет его. Пока не надоест.

Он пошел в кухню. Открыл холодильник, достал бутылку воды, открыл, впился губами в горлышко. Ледяная безвкусная влага полилась в горло, обжигая холодом. Но дышать становилось легче с каждым глотком. Он оторвался от бутылки, отдышался, закрутил пробку. Убрал воду в холодильник, захлопнул дверцу и едва не заорал, сильно вздрогнув.

Ирка! Она стояла, прикрываясь открытой дверцей холодильника, и мотала в руке его мобильником.

— Кто такая Ляля?!

Омерзительный… Такой омерзительно похожий тон! Те же глаза, рот, брови. Господи, да она просто одно лицо с ее мамой! Как он этого раньше не замечал?

— Ты что, лазала в моем мобильнике? — Гоша протянул руку и требовательно шевельнул пальцами. — Дай сюда!

Ирина швырнула ему в руки телефон. Он еле поймал.

— Идиотка, — проворчал Гоша и полез в журнал звонков.

— Кто такая Ляля?

— Одна из мастеров салона твоей мамаши.

— Почему она вчера звонила тебе трижды? Вечером!

— Наверное, хотела отпроситься.

Он подергал плечами и пошел к столу. Сел от нее подальше. Так ему было легче с ней общаться. Их должно было разделять расстояние. Хотя бы в два, три метра.

— А почему не сделала этого в течение рабочего дня?

Ира сверлила его противными колючими глазами, в которых не находилось ни капли любви или доверия. Холод, злость и подозрение. Вот тварь!

— Я не понял, ты что тут, в большого босса решила поиграть? Посреди ночи? — Он хмыкнул, кивком указал на чайник. — Давай уж тогда за чаем поговорим.

— Я не пью чай ночью. — Она отодвинула стул, села напротив. — Ты не ответил, Гоша. Почему она не отпросилась днем? Почему звонила тебе так поздно?

— А на фирме, где ты теперь играешь в директора, так не бывает? Кстати, как там дела? Слышал, у тебя не очень выходит ладить с людьми. Слышал, тебя там невзлюбили.

— Ответь на мой вопрос! — Она почти кричала. — Почему она звонила тебе так поздно? Почему не отпросилась днем, твою мать!

— Нату разбудишь, дура, — с тихой ненавистью предупредил он и погрозил ей кулаком. — Тише! Или вообще заткнись!

— Ната ночует у подруги после дня рождения. Я тебе говорила. Забыл?

Ее грудь тяжело и часто вздымалась. Руки метались над столом, будто Ирка исполняла реквием на невидимой клавиатуре. Глаза заблестели.

Вот только истерики и слез ее ему посреди ночи не хватало!

— Меня не было после обеда на работе, дорогая, — нехотя признался он. — И у моей сотрудницы, то есть у сотрудницы салона красоты, не было никакой возможности отпроситься.

— А где ты был?! — Иришкино симпатичное лицо побелело.

— В полиции, — признался Гоша с великой неохотой.

— В полиции?! Зачем?! Они что-то узнали? Гоша! Не молчи! — порхающие пальцы замерли и сжались в кулаки. — Мама?! Что-то стало известно о ее убийце?!

— Нет. Ничего не известно. Просто вызвали меня и Веру, снова задавали вопросы.

— Какие вопросы?

— Ириш, поверь, тебе совсем не надо об этом слышать. Тем более ночью. Достаточно того, что меня кошмары которую неделю мучают. Я спать не могу! Сегодня опять вот повторилось. Стоило господам полицейским со мной поделиться некими подробностями, как все снова-здорово. Так и до психиатра недалеко.

— Господи. — Она взгромоздила локти на стол, прижала кулачки ко лбу. — Я не могу так больше. Это какой-то сущий кошмар!

— И еще какой, — подхватил Гоша почти весело. — Твоя мать каждую ночь меня навещает. Я на грани сумасшествия.

— Расскажи, — попросила она, зажмуриваясь. — Что она… Что она говорит?

— Ой, вот давай без этого. Пошли спать. — Он сморщил лицо, глянул на настенные часы. — Нам с тобой спать-то осталось всего ничего. Скоро на работу. Нам…

Уснули каждый на своей половине кровати. Даже не обнялись. Ирка как-то сразу обособилась под одеялом. Может, от него чего ждала. Может, вообще ничего не хотела. Он ни выяснять, ни настаивать не пожелал. Уснул, стоило голове коснуться подушки.

Утром он после душа не захотел завтракать.

— Почему? — Ириша стояла в дверном проеме кухни в строгом черном костюме, с гладко причесанными волосами. — На завтрак блинчики фаршированные яблоками. Я попросила приготовить. Как ты любишь.

— Некогда, Ира. Некогда. — Он мазнул губами по ее щеке, совершенно ничего не почувствовав. Но комплимент решил сделать. — Прекрасно выглядишь.

— Спасибо. — Она шагнула в кухню. — Слушай, а кто тебе нажаловался на меня? Кто сказал, что коллектив меня не принял? Вроде бы все нормально.

Конечно, все было нормально. Он просто врал. И завидовал ее успеху. Ирка ухитрилась даже какие-то завалы в бухгалтерии разгрести за неделю. И с соскочившим партнером налаживает отношения. И напрашивается на встречу. Результата, по слухам, еще нет, но партнер колеблется.

— Я не стану тебе сдавать своего информатора, дорогая. — Он поправил рукава рубашки, подергал себя за галстук и вдруг снял его. — Не хочу.

— Так и до растянутых свитеров докатишься, Гоша, — фыркнула она из кухни, уже усевшись за стол. И добавила едва слышно: — Со своими простушками. Лялями!

Он так оскорбился за Лялю, что еле удержался, чтобы не хлопнуть дверью. Сдержался, чтобы не выдать себя. Пока надо осторожничать, а там время покажет. Усаживаясь в машину, он поймал себя на мысли, что совсем был не в курсе, что его любимая дочь Ната ночевала вне дома. Его даже не поставили в известность. Его даже не спросили. И он едва слышно скрипнул зубами. И произнес, подняв глаза на свои окна:

— Тварь! Мамина дочка!

Подъехав к салону, Гоша почувствовал внезапное беспокойство. Оно не на ровном месте случилось. Не просто так.

Во-первых, на стоянке он обнаружил две чужие машины со знакомыми номерами. Он видел их вчера возле отделения полиции. Одна принадлежала высокому рыжеволосому капитану, вторая была чья-то еще, но стояла рядом с машиной капитана.

Во-вторых, вездесущая Ниночка без конца высовывалась из дверей салона. Лицо ее было бледным, волосы растрепанными.

В-третьих, на дверях салона красовалась табличка «Закрыто».

Гоша припарковался на обычном месте. Поставил машину на сигнализацию. И нарочито медленно пошел к входу в салон.

— Ой, как хорошо, что вы приехали! — зловеще зашептала Ниночка, выбегая на холод в рабочем халатике. — У нас тут такое, Игорь Васильевич! У нас тут такое!

— Что случилось? Да что же вы раздетой-то выбежали, Нина! Заболеете, а кто ваших клиентов стричь, брить станет? Я? — Он стащил с себя теплую парку и набросил ей на плечи. — Говорите, только быстро. Мне тоже не жарко.

— В общем, так… — Она уткнула подбородок в его куртку. — У нас трое из полиции. Салон велели закрыть. Сидят, ждут вас. Боюсь, хотят вас арестовать.

— Что за бред! — Он побледнел и тут же пожалел, что отдал куртку, новость его выстудила до последнего кровеносного сосуда. — За что?

— Убийство!

— Бред, — проговорил он и обессиленно привалился плечом к шероховатой бетонной стене рядом с дверью салона. — Какое убийство? Кого убили?

— Светку убили! Которая уволилась. Ее нашли убитой в ее квартире. Голову ей кто-то пробил. Насмерть! — Нина тряслась. — И они считают, что убийца — вы!

— Я?! Но почему?! — возмутился Гоша слабым голосом.

— Ляля дала показания против вас, Игорь Васильевич.

— Ляля?! Но как…

Ему вдруг так остро захотелось заплакать, что он прикусил губу до крови. Хорошо забытое воспоминание. Из тревожного отрочества. Тогда его предала девчонка, на которую он потратил очень много времени и денег. Предала так гадко, так неожиданно, что он до крови искусал губы, пытаясь не расплакаться на глазах у друзей.

Прямо как сейчас.

— Она уверяет, что снабдила вас какими-то сведениями. Будто Светка что-то знала о вашей покойной теще. И если бы об этом узнали в полиции, то вам бы пришлось плохо. И вы пошли к ней и убили.

— Так Ляля сказала? В полиции? — уточнил он и, протянув руку, стащил с плеч Нины свою куртку. — Ступайте внутрь, Нина. Спасибо вам. Спасибо, что предупредили.

— А вы? Вы-то куда теперь, Игорь Васильевич? Если что, я за вас!

— Я тоже зайду. Но чуть позже, Нина. Мне надо позвонить. Буду буквально через минуту.

Он вошел через пять. Повеселевшим, уверенным. И с полицейскими поздоровался без внутренней дрожи и страха. Уверил их, что на все вопросы ответит охотно. Только попросил немного времени, чтобы дать распоряжения персоналу.

— Работаем в прежнем режиме, — объявил он, переворачивая табличку на двери другой стороной. — Все у нас хорошо. Да, а вы, Ляля…

Он смерил холодным взглядом бледную девушку. Она старательно держалась позади всех, но потом все расступились, и она очутилась одна. Словно на лобном месте.

— А вы, Ляля, уволены.

Глава 19

Кирилл встречал на вокзале женщину, которая нарушила клятву, данную дочери, и позвонила на номер, звонить на который было под запретом. Она была матерью молодой женщины Алины, не вернувшейся домой из отпуска. А отпуск она должна была провести со своим любовником Алексеем, чье истерзанное тело было обнаружено почти месяц назад на съемной квартире.

Они были любовниками — это абсолютно точно. Ребятам из технического отдела удалось восстановить удаленные сообщения. И, судя по переписке, пара давно была в отношениях. Тесных, романтических и будто бы искренних.

Именно так считала Алина. И именно так считала ее мать. А вот как было на самом деле, оставалось загадкой.

Доехала Алина до их города, нет, неизвестно. Ее вещей и документов нигде не было обнаружено. Она могла сойти на любом полустанке, в любом городе. И пропасть уже там, при иных обстоятельствах.

— Она не могла! — причитала в телефонном разговоре ее мать и заходилась слезами. — Она очень любила Лешеньку.

А вот Лешенька, кажется, любил не только ее. У него еще была жена. Еще пара любовниц, с которыми он время от времени встречался, когда назначенное свидание с Алиной откладывалось.

Они сначала не поверили словам обманутой жены. Могла и наврать с три короба. Слишком уж она полыхала гневом. Но, проверив, убедились. Да, Алексей не брезговал изменять не только своей жене, но и своим любовницам.

— Такой вот он был… затейник, — фыркала одна из женщин, которую они допрашивали.

Алиби было у всех обманутых Алексеем женщин. Ни одна из них не могла убить любовную пару в момент их свидания. Да и не справилась бы. Тут нужна сила. Сноровка.

— И опыт, — неожиданно обронил на совещании Кирилл.

И все уставились на него, кто со страхом, кто с раздражением.

— Создается впечатление, что убийца знал свое дело. Разве нет?

И все взгляды перескочили с него на их эксперта. Он тоже был приглашен на совещание. И сидел тише воды ниже травы. Надеялся, что о нем не вспомнят. Что не потребуют объяснений. Но от капитана разве спрячешься за спинами? Бультерьер!

— Что скажете? — нахмурился в его сторону полковник. — По характеру ран?

— Характер ран ни о чем таком не говорит, товарищ полковник. Нанесены хаотично. По всей видимости, человек был в состоянии сильного нервного напряжения. Полосовал ножом, как ему вздумается. А вот что касается скальпов… Тут не могу не согласиться с капитаном. Здесь сноровка требуется. Не так просто его содрать.

— Равно как и кожу с лица, не так ли? — снова встрял в разговор капитан.

— Да, да, — поспешил согласиться эксперт.

И мысли о припрятанной маленькой бутылочке коньяка из сувенирного набора, которую он стащил из дома, тут же его согрели.

— То есть, капитан, вы хотите сказать, что убийца знал свое дело?

— Так точно.

— То есть считаете, что, возможно, он этим уже когда-то занимался?

— Так точно, товарищ полковник.

— Так проверили бы! Пробили бы по базам, может, нашлось бы какое-то совпадение! — Полковник недовольно сжал губы. — Учить вас работать, капитан? Товарищ майор! Что за упущение?

— Работаем, товарищ полковник. Базы уже проверялись, и не раз, — не соврал Хорцев. — Пока ничего. Подобных случаев не найдено. Не упоминалось.

— Так лучше ищите, понимаешь! А то, понимаешь, похоронили не пойми кого, а тут вон что всплывает!

То, что с Алексеем погибла его любовница Алина, Кирилл пока сомневался. Слишком уж убедительными были доводы вторично опрошенных свидетелей по делу: Слепцова Игоря Васильевича и Ивановой Веры Сергеевны.

— Да она это была, она! — бил себя кулаком в грудь зять погибшей. — Я не мог ошибиться. И вещи все ее. И чемодан. Такого второго я не видел.

— Она. Наташка, — тяжело кивала ее подруга, алкоголем от нее несло за версту. — Я с ней много лет дружила. Рост, ноги, руки. Да все ее. И перстень. Ее перстень! И чемодан…

А потом вдруг оказалось, что история у чемодана, в котором мог оказаться и перстень пропавшей Натальи Павловны, весьма занимательна. И возможно, из-за этой самой истории с чемоданом была убита ее бывшая сотрудница — Светлана. Самое гадкое, что доказать-то теперь это невозможно. В ее квартире не было обнаружено никаких магазинных чеков, о которых твердила ее подруга. У человека, в чью сторону девушка Ляля указывала пальцем, оказалось поминутное алиби.

— Хренова паутина, — прошептал со злостью Кирилл и шире распахнул куртку.

Надел зачем-то теплую кожанку. Обмануло утро! С шести утра было пасмурно, мелкий дождь моросил. И все с сильным ветром. Отвратительно, сыро, холодно. И вдруг часам к одиннадцати, как кто пальцами щелкнул — лето вернулось. Облака разорвало, дождь прекратился, ветер смылся куда-то. Столбик термометра резко скакнул вверх. А он, идиот, оставил машину на стоянке. Побоялся пробок и поехал на метро. И теперь парился на перроне в теплой кожанке.

— Идиот, — не похвалил себя Кирилл и привалился плечом к будке дежурного.

Он указал этот ориентир для приезжавшей женщины — будет стоять возле дежурки.

Поезд, прибытия которого он ждал, подкатил к платформе, народ повалил толпами. Кирилл прождал двадцать минут, пока возле него не остановилась женщина и не позвала его по имени.

— Я — мама Алиночки. — Она подошла ближе, протянула ему свои документы. — Вот…

Он нехотя заглянул в ее паспорт. Было как-то неловко, но порядок есть порядок. Путаницы хватало в этом жутком деле.

Да, все верно. Головина Ирина Федоровна, пятидесяти двух лет от роду. Постоянное место прописки — Омская область. Фотография в паспорте сильно отличалась от оригинала. Вживую Ирина Федоровна выглядела милее и даже моложе. Широкий плащ болотного цвета не позволял рассмотреть ее фигуру, но то, что женщина не была громоздкой, это точно.

— Идите за мной. — Он повел ее на стоянку такси.

В отделе она так сильно расплакалась, увидав в его руках папку с делом, что он уж и не знал, показывать ей или нет фотографии погибших.

— Я сейчас, сейчас.

Она достала из кармана широкого плаща болотного цвета упаковку с таблетками. Сунула сразу две штуки под язык. Глубоко подышала с закрытыми глазами.

— Все. Я готова. Давайте.

Он начал с фотографий погибшего Алексея. Сильно побледнев, она кивнула.

— Да, это он.

— Вы уверены? — Он с интересом глянул на женщину. — Вы встречались?

— Я как-то приезжала с Алиной в ваш город. Она мне его показывала. Не знакомила, нет. Показывала издалека. Он как раз… С женой обедал в ресторане. Мы сидели за другим столиком. Через ряд. Он нас даже не заметил. Красивый… Мерзавец. — Она всхлипнула. — Простите.

— Ничего. — Он вытащил из дела фотографии погибшей женщины. — Вы готовы?

Она снова глубоко подышала с закрытыми глазами. Потом на выдохе произнесла:

— Да. Я готова…

Она справилась. Правда, пришлось ей еще пару таблеток под язык положить, но она справилась.

— Это Алиночка, — прошептала она с болью. — Я не могу ошибиться. Эта родинка в форме капельки на левой лодыжке. Это моя дочка.

Егорова соскочила с места, схватила графин с водой, стакан и протянула воду Ирине Федоровне. Та с благодарностью приняла, пила долго, мелкими глотками.

— Как же теперь, ребятки? Как же теперь быть? — Она глянула на них с мольбой. — Ее же похоронили как другую женщину. А она моя! Как же теперь быть?

— Не волнуйтесь, все будет по закону, — твердым голосом пообещала побледневшая Егорова.

Глянула на пустующее место майора Хорцева. Тот под видом каких-то важных дел слинял из кабинета еще до приезда матери погибшей. Очень тяжело ему было последнее время переносить страдания фигурантов. Стареет!

— А по закону это как? — Женщина подняла на Егорову взгляд, плавающий в слезах.

— Будет проведена эксгумация. Потом анализ на ДНК и…

И вдруг ее губы как задрожат. И, приобняв бедную женщину за плечи, Егорова прошептала:

— Держитесь. Пожалуйста, держитесь. Постарайтесь набраться сил, чтобы пройти через все это.

Женщина расплакалась. Прямо в черную жилетку Егоровой. Прислонилась к ней лицом и зарыдала. И Егорова размякла. Подбородок дергается, ресницы мечутся со скоростью сто двадцать взмахов в минуту.

— Так, стоп, дамы. — Кирилл решительно захлопнул папку с делом, убрал ее в сейф. — Давайте сейчас отвлечемся от обсуждения всех последующих процессуальных процедур и сосредоточимся на одном.

— На чем? — Ирина Федоровна отлипла от Егоровой, подняла на него заплаканные покрасневшие глаза.

— Давайте сосредоточимся на одном вопросе, Ирина Федоровна. Кто? Кто мог сделать это с ними?

— И за что? — подала голос со своего места Егорова.

Она быстро справилась с состраданием, вернула себе облик профессионала. Губы плотно сжаты, в глазах холод.

— А я не знаю, — развела в стороны подрагивающие руки Ирина Федоровна. — Я вообще здесь никого не знаю. В вашем городе.

— Эти люди вам не знакомы?

Он разложил на столе фотографии пропавшей Натальи Павловны, ее дочери и зятя.

— Нет. Я их не знаю, — мотнула она отрицательно головой, едва взглянув.

— И никаких мыслей, кто мог бы желать гибели вашей дочери? Может, какой-то тайный воздыхатель? — подала голос Егорова.

— Если тайный, откуда же мне знать! — с горечью воскликнула Ирина Федоровна. — Были. Конечно, были ухажеры. Но она всем отказывала. Ничьи ухаживания не воспринимала всерьез.

— Может, вспомните кого-то? — Кирилл приготовился записывать.

— Да некого вспоминать. Некому ей мстить, если вы это имеете в виду. — Она вздохнула. — Один за границей. Второй погиб в аварии еще пару лет назад. А один парнишка женился давно. Живет счастливо. Нет. Некому ей мстить было. Может, Алексея кто ненавидел?

— Мы всех проверили. Даже хозяйку арендуемой квартиры и ее возможных врагов, — с сожалением признался Кирилл. — Те, у кого имелся мотив, имеют алиби. Да и характер нанесенных ранений, признаюсь, очень необычен.

— Думаете, это маньяк? И моя девочка попалась ему случайно?

— Возможно. Скажите, а как давно у вашей дочери были отношения с Алексеем Хвостовым?

— Уже несколько лет. Они познакомились на каком-то слете. Работали в одной отрасли. Закрутилось у них. И надолго.

— Он обещал уйти из семьи?

— Нет. Не знаю. Алина не требовала. Уверяла, что ее все устраивает. Вот и каталась сюда без конца. То в отпуск, то отгулов заработает и сюда.

— Все время летом?

— Почему летом? Нет. — Ирина Федоровна качнула головой. — И зимой, и осенью, и весной.

— А встречались они где? Та квартира, в которой их… — Кирилл запнулся на секунду. — Квартира, где их обнаружили, сдавалась только на лето. Они снимали отель?

— Нет. Всегда бывали какие-то квартиры.

— Точно?

— Совершенно точно. — Ирина Федоровна поджала блеклые губы, помолчала. Потом со вздохом произнесла: — Алексей осторожничал. В отеле, считал он, всегда можно на кого-то случайно нарваться. На каких-то знакомых.

— Когда ваша дочь приезжала в наш город до своего отпуска? Давно?

Ирина Федоровна наморщила лоб. Подумала. Потом слазала в сумку за мобильником. Поискала в нем.

— Да, точно. Весной у Алиночки случилась командировка. В конце мая примерно. Она с Алексеем здесь проводила время.

— А где встречались?

— На какой-то съемной квартире. — Она пожала плечами. — Как обычно. Он не любил отелей и гостиниц.

— Адреса квартиры вы не знаете, — пробормотал Кирилл, поигрывая авторучкой, записывать под протокол было абсолютно нечего.

— Почему не знаю? Знаю. Вот как раз тот адрес я знаю, потому что Алина, когда звонила мне, все смеялась, что точно такая улица есть в нашем маленьком городе. — Ирина Федоровна назвала улицу. — И номер дома назвала. Три кола, сказала.

— То есть сто одиннадцатый?

Кирилл с Егоровой стремительно переглянулись.

— Да. Сто одиннадцатый. Но такого номера дома в нашем городке, конечно же, нет. А вот улица есть. Погодите, я тут вспомнила! — Ирина Федоровна привстала, глаза ее округлились, указательный палец пристыл к губам. — Алина что-то говорила мне про зловещее совпадение. А вот что…

— Что? — в один голос спросили Кирилл с Егоровой.

— Не знаю. Не помню. Только вот Алина что-то точно имела в виду. Говорила, надо же, какое зловещее совпадение. Может, с названием этой улицы в нашем городе что-то было связано. Может, здесь. Я не слежу и никогда не следила за криминальными новостями. Ненавижу их! Даже сплетни не слушаю. И не знаю, что она имела в виду. Простите.

К тому моменту, когда она ушла, а случилось это еще через двадцать минут, Егорова уже вовсю листала страницы в Интернете. Уши красные, глаза горят, рот зубами измучила. И как только за Ириной Федоровной закрылась дверь, она крикнула:

— Я нашла! Ну наконец-то! Иди сюда, только не упади, товарищ капитан!

Глава 20

Инна Гавриловна впервые решилась на разговор с соседкой из другого подъезда. Она не очень хорошо ее знала. Точнее, они вовсе не были знакомы. Но разговор с этой женщиной назрел. Потому что Владимира без конца дергали на допросы. Он сделался нервным, угрюмым, неразговорчивым. Он совсем перестал обращать на нее внимание. А вчера ранним вечером собрал свои вещи и вернулся в квартиру своей покойной жены.

— Володя, но как? Почему?

Губы у Инны Гавриловны в тот момент предательски дрожали. И хотя она поклялась себе, что никогда не станет закатывать мужчине истерик, закатить ее именно вчера вечером ей отчаянно захотелось. Она сдержалась. Согласно кивнула. И бросила в спину покидающему ее квартиру Владимиру:

— Мы увидимся сегодня?

— Да. Заходи. Пожалуйста, заходи.

Он даже не повернул головы. Это был очень плохой знак.

Инна, не закрывая своей двери, подслушала, как он отпирает свою. Как входит и закрывается от нее на все замки.

Не наделал бы с собой чего от тоски и отчаяния! Эта мысль так испугала ее, что она тут же его простила за предательское бегство и принялась хлопотать с ужином. Они ведь так и не успели сесть за стол, когда он неожиданно сообщил ей о принятом решении вернуться к себе домой.

Инна достала с полок сразу четыре пластиковых контейнера. Один большой — для запеченной курицы. Два под салаты. А один контейнер под соус, в который она тайком от Володи добавляла смесь специй, купленных через Интернет. Специям этим приписывались чудодейственные свойства. Они должны были разбудить чувственность, окрасить их любовь яркими красками, заставить пару быть неутомимыми в постели.

Она боялась спросить у Володи — как ему, у нее эта смесь специй ничего, кроме изжоги, не вызывала. И на интим ее не тянуло после них, а скорее в сон клонило.

Может, с ней что-то не так?

Она постучалась к нему менее чем через час. Он открыл ей дверь. На плече полотенце. Лицо наполовину выбрито. Волосы мокрые после душа. Чистые брюки с наглаженными стрелками. Она еле удержалась от вопроса. Но то, что Володя куда-то собрался, не вызывало сомнений. Куда?!

— А я с ужином, милый. — Она протянула ему все четыре контейнера. — Не поможешь?

Конечно, он помог. Взял все из ее рук. Отнес в кухню. Тут же вернулся в ванную. Дверь запер.

Инна покусала губы. Закатить истерику хотелось все острее. Вместо этого она принялась накрывать на стол. И когда Володя вышел из ванной — свежевыбритый, благоухающий, аккуратно причесанный, одетый как для свидания: в отутюженные брюки и светлую рубашку, — у нее уже было все готово.

— Вот. — Инна указала руками на накрытый стол. — Поужинаем?

— Не стоило, Инна, — промямлил Вова.

Но за стол сел. И вилку с ножом в руки взял. И кушать принялся. С аппетитом, как всегда. Ему вообще нравилось, как она готовит. Он всегда съедал все до крошки. Единственное, что ее насторожило, так это то, что Володя отказался от соуса. Может, заподозрил что? Или у него, как и у нее, от соуса, сдобренного чудодейственными специями, случалась изжога?

— Все было очень вкусно. Спасибо, Инна. — Володя вытер салфеткой рот. Аккуратно сложил приборы в пустой тарелке. — Извини, мне пора.

— А я могу спросить? — Он кивнул, и она спросила: — Куда ты собрался?

— Мне надо съездить к родственникам. После похорон Насти я их еще не видел.

Она не отпускала его своим вопросительным взглядом, она запрещала ему молча. Она не хотела, чтобы он уезжал куда-то, бросал ее. Именно теперь! Именно теперь, когда им ничего не мешало быть вместе.

— А почему ты меня не зовешь с собой, Володя? — мягко укорила его Инна Гавриловна.

— Мне надо… — Он опустил голову и принялся поглаживать свои колени ладонями. — Мне надо побыть одному какое-то время. Извини.

— Почему? Я надоела тебе?

Она едва не задохнулась от ужаса в ожидании его ответа. Вот сейчас мужчина ее мечты скажет «да», и жизнь ее закончится.

Но Володя сказал «нет». И она едва не расплакалась от облегчения.

— Дело в другом, Инна.

Он встал и заходил по кухне, чтобы не встречаться с ней взглядом, как она поняла.

— Мне надо поговорить с моими родственниками. Как они все это видят? Они неплохо знали мою жену. Может, что-то знали о ней такого, чего не знал я?

Вот тут она едва не фыркнула. Не знать о похождениях его покойной жены мог только слепой или ленивый. Настя была той еще шалавой!

— Ее гибель — это все как-то странно. Как-то все так случилось своевременно. Следователь, он прав в чем-то. Понимаешь, он прав, когда говорит, что у меня был мотив. Кто еще мог выиграть от ее смерти? Она же грозилась оставить меня без единого метра. А теперь квартира вся моя. Это как-то неправильно.

Инна молчала, хотя мысленно вела с ним отчаянный спор. И по поводу его жены, и по поводу мотива для убийства, и по поводу метров. Если честно, она уже потихоньку начала подыскивать квартирантов для своей однушки. Планировала перебраться в Володину квартиру, а свою сдавать. Это тоже мотив?

Она молчала.

— Ведь если разобраться, то и у тебя мог быть мотив, — произнес Володя в какой-то момент и остановился у нее за спиной. — Ты тоже выигрывала от ее смерти, Инна.

— Каким образом? — Она не повернулась, чтобы он не увидел, как она побледнела.

— Ты могла толкнуть ее под колеса и избавиться тем самым от соперницы, — неохотно проговорил он. И поспешил добавить: — Прости меня. Но мне что только в голову не лезет!

— А разве не установлено, что она сама попала под колеса? Разве не установлено, что ее гибель — это результат несчастного случая? Не знаю, как тебе, но мне следователь при последней нашей встрече сказал именно такие слова. — Инна положила ладонь на стол и принялась поглаживать гладкую красивую поверхность. — К тому же, милый, у меня не было и нет никаких гарантий, что ты останешься со мной. Не стало Насти, может появиться Алла, Стелла, Валя и так до бесконечности. Что же, по-твоему, мне всех под колеса бросать!

— Прости! — воскликнул он и прижался щекой к ее макушке. — Прости! Мне просто все нервы измотали в этом околотке. Вопросы, вопросы, вопросы… Я уже, если честно, не помню, что говорил им с самого начала. Им нужен, понимаешь, им нужен козел отпущения. И они решили, что им могу быть я. И плевать, что я этого не делал. Им надо закрыть дело. Ну хоть бы какой-нибудь свидетель был! Ну хоть бы кто-нибудь что-то видел!..

Вот именно из-за этих слов, сказанных Володей вчера перед самым его отъездом к родственникам, она и не спала всю ночь. Именно по этой причине она сейчас топталась на пороге соседнего подъезда, решив во что бы то ни стало переговорить с той женщиной, которая, со слов других жительниц их дома, знала о жильцах их улицы все. Или почти все!

— Бывали у нее, конечно, промахи. И на орехи ей попадало. Но вообще-то Наталья словно ястреб. Видит и слышит все.

Так вчера охарактеризовала Наталью Ивановну женщина из подъезда Инны, жившая на втором этаже. И посоветовала с ней обязательно переговорить.

— Ей наш участковый рот-то закрыл, когда все тут понаехали, — вещала женщина со второго этажа, медленно бредя рядом с Инной из булочной.

Они поздно отправились за хлебом — когда уже и Володя уехал к родственникам, и хлеб когда уже не рекомендован был к употреблению. Около десяти вечера было.

— Я была там, слышала, как он ее отчитывал. И даже упрекнул в каком-то промахе.

— А что за промах?

— Да как-то она не на того человека указала, и обман получился. Не того человека обвинить хотели. Он потом жаловался. Ой! — Она махнула рукой и сморщила лицо. — Честно? Не знаю той истории. Наталья не распространялась. Что-то нехорошее там вышло. И участковый ее предостерег от лишней болтовни. Говорит, ляпнешь, мол, и забудешь, а людям потом морока.

— И он велел ей молчать?

— Как будто так.

— И она промолчала, хотя что-то видела?

— Вот того, милая, не знаю. — Они вошли в подъезд, встали у лифта. — Сочинять не люблю для красного словца. Но надо с ней переговорить. Очень вам надо. Володя весь извелся. Вы нервничаете. Кстати, как у вас с ним? Все хорошо?

И ее оценивающий взгляд прошелся по пышному телу Инны. В подошедший лифт она вошла с многозначительным вздохом, могущим означать только одно: что может быть у такой толстухи хорошего с мужчиной, за которым теперь женщины в очередь выстроятся.

И пусть! Инна смотрела с ненавистью в спину женщине, выходившей из лифта на втором этаже. И пусть в ней нет красоты и свежести, зато верности и надежности хоть отбавляй. И она сделает все, чтобы спасти Володю от подозрений.

И именно по этой причине она отправилась в гости к Наталье Ивановне, купив бутылку красного сухого вина и круг отличного дорогого сыра. Почему-то ей казалось, что дама, до сих пор украшающая свои шляпки цветами, а запястья браслетами, должна непременно любить красное сухое вино и сыр.

Наталья Ивановна встретила ее, будто ждала. Открыла дверь на первом звонке. Смерила долгим взглядом и кивком пригласила войти.

Инна стащила с себя длинную стеганую куртку, сняла полусапожки. И пожалела, что не надела любимое платье оливкового цвета, отдав предпочтение бархатному домашнему костюму. Потому что Наталья Ивановна была одета так, словно собиралась на партийный съезд. Строгий костюм с юбкой, тонкие чулки, ажурная блузка с брошью. На ногах кожаные туфли на низком каблуке.

— Я, наверное, помешала вам, — забормотала Инна, входя следом за хозяйкой в уютную чистенькую кухню. — Вы куда-то собрались? Извините.

— Да полно вам, голубушка, — махнула рукой Наталья Ивановна, с прищуром вчитываясь в винную этикетку. — Замечательное вино. Мое любимое. Но мне нельзя. Сахар.

— А сыр? Сыр можно?

— Сыр можно. Сейчас чай заварю.

Бутылку хозяйка открыла для гостьи и даже себе налила для приличия, хотя и не пригубила, а сыр принялась нарезать специальной струной — тонко и красиво.

— Я никуда не собралась, дорогая Инна Гавриловна, — призналась она после ритуального знакомства. — Просто привыкла дома так ходить. Муж был партийным деятелем. У нас всегда в доме были люди. Не могла же я их встречать в халате или в тренировочных штанах. Мужа давно нет. Помер. Дом продала. Добро тоже. Купила эту вот квартиру. Без привычных вещей, без шика. Но… Но привычка выглядеть всегда так, как будто в свет собралась, осталась. Ну… К столу?

Инна робела перед этой женщиной, хотя по виду та была ненамного ее старше. Послушно пила вино, ее чай — вкусный и крепкий. Перепробовала дюжину сортов ее варенья — каждого по ложечке.

— Держу для гостей. Мне нельзя. Сахар, — вздыхала Наталья Ивановна и смотрела на гостью с завистью.

Потом они вместе ели сыр, который она принесла. С диетическими хлебцами. Снова пили чай. Начать разговор Инна все не осмеливалась. Ждала выхода хозяйки. И он случился.

— Я так понимаю, вас чрезвычайно занимает вопрос, от чьей руки погибла жена вашего любовника? — спросила она прямо в лоб и с удовольствием заулыбалась, заметив смущение гостьи. — Ну-ну, все мы люди-человеки. У всех свои слабости. И быть любимой и желанной хочется всем. Разве нет?

— Да, конечно, — произнесла Инна тихо. — И да, да, мне интересно, как погибла эта женщина. Володю затаскали в полицию. Мне сказали, что это будто бы несчастный случай. Что Анастасия сама была виновата. Не проявила осторожность. Водитель выезжал будто по всем правилам.

— Да, только парковаться здесь — это разве по правилам? Такую шаланду загоняет во двор! Ни пройти, ни проехать! — возмущенно перебила ее Наталья Ивановна.

— А Володю все равно на допросы без конца вызывают, — закончила свою мысль Инна Гавриловна.

Наталья Ивановна умолкла. И надолго. Сидела, теребя пуговку на пиджачке, смотрела в сырную тарелочку и молчала. То ли обиделась, что гостья не дала ей высказаться, то ли собиралась с мыслями. Инна Гавриловна окончательно расстроилась. И даже каким-то своим задним умом пожалела о том, что потратилась на вино и дорогой сыр.

Визит не имел смысла.

— Наверное, мне пора. — Она привстала со стула, жалко улыбнулась. — Извините, что побеспокоила.

— Вы не доставили мне беспокойства своим визитом, — отозвалась хозяйка чопорно. — Но… Но вот что касается вашей проблемы. Тут вот могут возникнуть беспокойства. Даже проблемы! И еще какие!

— Простите, не поняла.

Инна застыла в нелепой позе, нависнув над столом в полупоклоне. И ей тут же прострелило поясницу.

Не надо было приходить, мелькало в мозгу. И Володе не помогла, и потратилась, теперь вот еще и радикулит подхватила.

— Да нет, это я так, — мотнула головой Наталья Ивановна. — Мысли, что называется, вслух. Просто…

— Да-да?

Инна с трудом выпрямилась, сделала осторожный шажок от стола. Да, дела плохи. В бедро боль отдает. Без уколов не обойтись. Это три-четыре дня неподвижности. А как же Володя? Как он воспримет ее немочь? С его молодой женой таких проблем не возникало. Она гарцевала, а не ходила.

— Я помогу вам и вашему любовнику. Хоть и зарекалась, но помогу, — вдруг обронила хозяйка. — Хотя, замечу, и не обязана.

— Правда?! Правда поможете?!

Забыв о боли, жующей поясницу и бедро, Инна Гавриловна резко подалась к хозяйке. Схватила ее за руки, затрясла, как на партсобрании.

— Спасибо! Спасибо вам! Господи, я вам так благодарна! А Володя… Он-то как будет благодарен!

— Посмотрим. Оценим всю глубину его благодарности. Скажем…

Она обернулась на противоположную стену, где у нее висел настенный календарь. Поерзала взглядом по цифровым столбцам.

— Скажем, в следующую субботу приходите ко мне в гости. Скажем, у меня юбилей. И вот тогда-то ваш Владимир и сможет меня отблагодарить. — Наталья Ивановна алчно ощерилась. — Я страсть как люблю подарки. Покойный муж приучил.

— Хорошо. Хорошо. Непременно.

Чуть прихрамывая, Инна Гавриловна двинулась в прихожую, потому что туда направилась хозяйка, явно ее выпроваживая.

— А вы точно нам поможете? — уточнила она еще раз, обуваясь у порога.

— Конечно! — фыркнула хозяйка и небрежным движением поправила выбившийся из прически завиток. — Я же все видела.

— Что вы видели?

Инна резко выпрямилась. В спине что-то хрустнуло, щелкнуло, и боль волшебным образом отступила.

— Что вы видели? — повторила она, облокачиваясь спиной о дверь.

— Я видела, кто толкнул эту шалаву под колеса.

Глава 21

— Что вы сказали?!

Ирина, стоя с телефонной трубкой домашнего телефона, схватилась за сердце и пошатнулась.

— Что?

Игорь приостановил свое бегство. Он уже стоял с портфелем у двери, намереваясь выйти раньше Ирины минут на пять. Чтобы не ехать с ней в одном лифте, чтобы не прятать глаза от ее изучающего взгляда, чтобы не дышать ее запахом. Он от него в последнее время задыхался. Именно поэтому, едва успев выпить кофе, он схватил свой портфель и помчался в прихожую.

И тут звонок на домашний телефон.

— Что вы сказали? — повторила Ирина, зажмурилась. — Значит, я могу надеяться, что моя мама… Жива?!

— Господи, что ты несешь! — воскликнул он и выхватил телефонную трубку у нее из рук. Прижал к уху. — Да? Алло! Слушаю! Кто это?

На проводе был тот самый капитан, с которым у него в последнее время без конца случались встречи. Очень высокий, невероятно харизматичный и ужасно наглый. Что он с такими данными делал в полиции, оставалось для Гоши загадкой. Парню бы в кино сниматься. На театральных подмостках кривляться или богатеньких дамочек охмурять. А он в человеческих пороках копается. Ищет там, все ищет чего-то.

— Мне нужна ваша жена, Игорь Васильевич. Мы не договорили, — с неохотой произнес капитан Игнатов в трубку.

— Да вы уж поговорили! Ей вон плохо! Что такого вы ей сообщили, хотелось бы знать?!

— Нам нужно ее согласие на эксгумацию тела ее матери.

— Господи! Зачем?! — Ему тоже пришлось схватиться за сердце, так оно разволновалось.

— Затем, что у нас есть сомнения.

— Какого рода?

— Мы сомневаемся, что это именно ваша теща, Игорь Васильевич.

— А чья же это теща, господи ты боже мой! — замотал он головой, шлепая себя по бедру. — У нас сороковой день на носу, поминки, а вы собрались тело из земли извлекать! Вы в своем уме, капитан?! Я против! Категорически против! Да это не по-божески, если хотите!

— Не хочу, Игорь Васильевич. И ваше согласие и не требуется.

Кажется, отвечая, капитан коротко рассмеялся. Или ему показалось?

— Нам требуется согласие ее дочери. И только, — добавил Игнатов.

— И что дочь? Согласна? Жаль, вы не видите, в каком она сейчас состоянии.

Игорь покосился на Ирину. Она стояла спиной к нему. Пальцы прижаты к вискам. Плечи напряжены. Она размышляла. Она всегда виски теребила, когда напряженно думала.

— Передайте ей трубку, пожалуйста, — потребовал капитан совсем нелюбезно. — Это срочно.

Игорю пришлось подчиниться. Он чуть стукнул Ирину трубкой по лопаткам. И когда она обернулась, передал трубку ей.

— Тебя. Срочно. Капитан.

Ирина кивнула и начала о чем-то говорить с Игнатовым. Тихо, тихо говорила, гадина, он вообще ничего не понимал. Но решил не уходить пока. Ирка непременно новостью поделится. И о принятом решении сообщит. Так же всегда бывало раньше!

Но сегодня Ирина промолчала. Закончила разговор, взяла в руки сумочку и вышла из квартиры следом за ним, не проронив ни слова. И в лифте молчала. На стоянке, когда им предстояло разойтись по своим машинам, он не выдержал, спросил:

— Что он говорил такое, Ириш? Я что-то не понял до конца.

— У них есть сомнения, что мы похоронили маму, — еле разлепила она губы.

— А кого же еще-то! Кого, дорогая? Это же бред! — Он не заметил, как трижды переложил свой портфель из руки в руку.

А она заметила.

— Ты нервничаешь? — удивленно вскинула она ухоженные бровки.

К слову, где она их делает? В его салоне не появляется. Где, интересно? Кому несет его деньги? Конкурентам? Дура!

И тут же он поймал себя на мысли, что уже считает салон своим. Не тещиным, не Иркиным, а своим.

Почему?

Потому что ему нравилось этим заниматься. У него получалось! Не так, как на фирме, где все вдруг начало трещать по швам. Не те объемы, не та сфера. Не его тема, как сказала вчера в приватной беседе услужливая Ниночка, задержавшись в его кабинете чуть дольше положенного времени.

Не его тема, да.

— Я нервничаю. Конечно, нервничаю. Снова пройти через всю эту ужасную процедуру! Тебе не понять. Ты там не была. А нам с Верой досталось. То еще зрелище. — И он, совсем не притворяясь, дернулся от отвращения. — Тебя оградили от всего. Понимали, что ты можешь этого просто не вынести. А нам досталось. Процедура опознания таких истерзанных останков — это, скажу я тебе…

— Сейчас никого опознавать не придется, Гоша. Будет сделан анализ ДНК. — Ира вдруг улыбнулась. — Это надежда, понимаешь?

— Какая надежда?

— Надежда на то, что мама может быть жива. — Ее улыбка сделалась еще шире.

— Да? И где же она тогда? — наморщил он лицо, передразнивая ее. — Прячется? От кого? Зачем?

— Не знаю. — Ирина пошарила в сумке, достала ключи от машины, завела ее с автозапуска. — Но это надежда. И я не упущу возможность. Я дам согласие.

— Твое право. Возразить не смею. Но все сама. Я ничего не сделаю больше. — Он шагнул к своей машине. Но тут же приостановился, глянул на нее. — Да, а с чего вдруг такая необходимость возникла? Они что, все это затеяли из-за заверений какой-то дуры из салона? Из-за того, что она болтала что-то про кражу чемодана твоей матери?

— Какую кражу? — Лицо Ирины вытянулось.

Ясно, она вообще ничего не знала. А он выболтал секрет, получается.

— Проехали… — буркнул Игорь и отвернулся.

Он надеялся, что Ирина уедет. Она уже опаздывала на его фирму, где взялась руководить вместо него. Она не уехала. Подошла к нему. Заглянула в лицо.

— Какая кража чемодана, Гоша? Я что-то пропустила?

— Ой, такая ерунда, Ириш. Даже повторять не хочется. Мне пора, дорогая. — Он наклонился, поцеловал ее в щеку. — Пока. До вечера.

Уже отъезжая со стоянки, он спохватился, что Ирка так и не ответила, с чего вдруг решили эксгумировать тело его тещи. На каком месте возникли сомнения? Неужели правда из-за чемодана? Куда теперь все это их заведет? В какие дебри?

Ирина все же позвонила ему. Позвонила ближе к полудню и рассказала кое-что.

Оказывается, у погибшего были многочисленные любовные связи. С одной из девушек он достаточно долго поддерживал отношения. Девушка была откуда-то издалека. Приезжала к нему нечасто. Когда приезжала, они снимали квартиру. В полиции предполагают, что как раз на одной из таких квартир ее и убили вместе с ее любовником.

— Откуда такая уверенность? — Игорь смотрел в угол своего маленького кабинета, не видя этого самого угла.

— Оттуда, что она внезапно пропала. Ее мама приехала ее разыскивать. Точно не знаю, как она вышла на полицию. Но будто по фотографиям в погибшей опознала свою дочь. Не мою маму, Гоша, а свою дочь!

— Ириша, я понимаю, что тебе хочется верить, но… — Он мотнул головой, отгоняя воспоминания процедуры опознания. — Но как она могла по фотографии что-то понять?! Мы с Верой…

— Да при чем тут вы с Верой? — заорала вдруг Ирина со злостью. — Она по родинке узнала своего ребенка. По какой-то родинке, которой у мамы, к примеру, никогда не было. А ты ее опознал!

— Извини. Но родинок твоей матери я не знал. Не успел сосчитать, — съязвил он.

— Ладно, не злись, — отозвалась она вполне миролюбиво после паузы. — Просто я почувствовала, что впервые за это время вдруг начала снова дышать.

— И этому способствовало?..

— То, что, возможно, это не мама.

— Ага… Тогда где она, Ир? Почему до сих пор не объявилась?

— Этот вопрос мне тоже как бы не дает покоя. Но это потом, потом, Гоша. Сейчас важнее другое. Что это может быть не она!

Следующие несколько дней они прожили кошмарно. Ирина постоянно куда-то ездила, с кем-то говорила, присутствовала на допросах. Ничего не рассказывала. Честно? Ему не очень-то хотелось обо всем этом знать. Днем он целиком и полностью посвящал себя работе в салоне. Вечерами возился с Натой.

О бабушке они не говорили. И даже не вспоминали ее. Так посоветовал детский психолог. Игорь не был против. Упоминание о теще вызывало в нем стойкое раздражение. Эта гадина даже издохнуть не могла как следует. Даже из могилы палец показывала.

— Все! — выдохнула с радостью Ирина, вернувшись как-то домой непозволительно поздно и даже чуть навеселе.

— Что все? — спросил Игорь и приложил палец к губам. — Тише, Ната уже спит. Кстати, где ты была?

— Ой, где я только не была! И в полиции была, и на маминой квартире была, и у ее соседей была.

— Ириша. А позвонить?

— Извини, не до того было. Да, а ты почему не позвонил?

Она сбросила уличную обувь, сняла черное кашемировое пальто. Кажется, пальто ее матери. Ирке такое точно не покупали. Он воздержался от расспросов.

— Если волновался, мог бы и позвонить. — Она прошла в кухню, забралась с ногами на бархатный диванчик у балкона, счастливо рассмеялась. — Господи! У меня сегодня был потрясающий вечер, муж! Я…

— Только не говори, что влюбилась, — фыркнул он, присаживаясь рядом, протянул руку, потрепал ее за коленку. — Ну! Говори уже.

Ириша схватила его руку, поцеловала в раскрытую ладонь. Так она часто делала раньше. До того, как их семью накрыло бедой. До того, как между ними пробежала черная кошка размером с буйвола. Ее поза была расслабленной, глаза сияли, узкое синее платье ей очень шло. Он даже почувствовал что-то похожее на желание. Его рука скользнула выше по ее ноге.

— Ну, во‑первых, совершенно точно установлено, что похоронили мы с тобой не маму. Вы с Верой ошиблись. Но тут без упреков. Не ошибиться было сложно.

— Так. И? — Игорь убрал руку с ее колена, натянуто улыбнулся. — Уже легче.

— И сегодня я совершенно точно узнала, что мама пару недель назад… — Ирина запрокинула голову и рассмеялась, как девчонка. — Мама пару недель назад вернулась из путешествия со своим любовником.

— С кем с кем? С любовником?

Ну, это уже ни в какие ворота не лезло! Старая лошадь завела себе любовника? Он ее в одиночку-то терпел с трудом, а теперь еще и любовник!

— И кто же наш счастливчик?

— Ее сосед, представляешь? Господи, как все просто! Как все, оказывается, просто!

— Что именно?

Его рукам не было места. Он давно убрал их с ее ног и зажал своими коленями ладони. Взгляд остановился. Настенные часы монотонно размахивали маятником, отмеряя время, которое у него же и крали.

— Что просто, Ира?

— Мама сильно обиделась на нас, когда мы отселили ее на отдыхе. Вернулась домой. А в квартире напротив сосед. Квартира долго пустовала, помнишь?

— Почему я должен помнить? — откликнулся он рассеянно.

— Неважно. Он попросил ее помочь ему с коробками. Она помогла. Они познакомились, выпили, подружились.

— После которого стакана? — поинтересовался он ядовито.

— Неважно, — отмахнулась она беспечно. — Так вот, потом у них все закрутилось. И мама, так и не распаковав чемодана, подхватила его и отправилась с Егором в романтическое путешествие.

— Егор — это?..

— Это сосед. Гоша, не тупи!

Ирина сползла с бархатного диванчика и принялась шагать по кухне. Тесное синее платье ей удивительно шло. У нее все же великолепная фигура, подумал Игорь странно отстраненно. Как о чужом человеке подумал. И тут же представил себе ее на фирме, с которой сбежал. Как Ирка вышагивает на шпильках по длинным узким коридорам офиса. Как проводит совещание, сидя в его кресле.

Плевать…

— Егор утверждает, что они с мамой вернулись всего лишь пару недель назад. Он высадил ее возле подъезда и поехал по делам. А когда вернулся, то дома ее не оказалось. И на звонки она не отвечала. Он обиделся. Подумал, что она решила свернуть их отношения и больше не навязывался. Но думаю, тут дело в другом.

— И в чем?

— Думаю, мама опять куда-то уехала.

— Куда?

Его взгляд остановился на ее босых ступнях, затянутых тонким капроном дорогих чулок. И он подумал, что у нее удивительно точеные пальчики. И он почти не услышал, как она ответила:

— Ой, ну а вот этим вопросом пусть уже капитан Игнатов занимается. Бежать по следу мамы мне не по силам.

Глава 22

— Володя! Володя, я в беде! Я жутко влипла!

Инна Гавриловна стояла на пороге его квартиры, не решаясь ступить внутрь. Потому что он не приглашал. Потому что казался на удивление нарядным в тонких темных брюках и белоснежной футболке, а на ней был домашний сарафан с пятнами от брызнувшего со сковороды масла. Она жарила оладьи, и масло брызнуло. Переодеваться времени не было. И причесываться тоже. И нелепый тощий хвостик на макушке не мог никому понравиться. Володе тем более. У его покойной Насти были шикарные волосы. Ей даже с прической мудрить не приходилось, достаточно было просто тряхнуть головой, и волосы ложились по плечам как надо.

А у нее грязные волосы и отвратительный крысиный хвостик, стянутый бельевой резинкой. И ее неряшливый вид не нравился ей тоже. Но после того, как она вышла на балкон и увидела кое-что, на переодевание времени не было. Ей срочно нужна была помощь, совет, сочувствие.

А Володя не приглашал в квартиру. И вел себя как-то очень странно. Натянуто улыбался и без конца косился себе за спину.

— Володя, я войду? — вдруг решила она наплевать на то, что он не приглашает. — Надо поговорить. Срочно!

— Может, чуть позже? — промямлил он и снова бросил вороватый взгляд на дверной проем гостиной.

— Кто у тебя там?

Инна подозрительно прищурилась. И впервые прочувствовала всю справедливость изречения про ревность, вонзившуюся в сердце острой иглой. Да, да, все именно так и случилось. Именно остро и больно. И в самое сердце.

— У тебя гости? — Она глубоко задышала, мало заботясь, что обдает Володю запахом чеснока, неосмотрительно добавленного в утренний салат. — У тебя гостья, Володя?

— Да, Инна, я не один. Что ты хотела?

Его руки со слабо развитой мускулатурой сошлись на груди. Взгляд сделался неприятным, колким.

— Поговорить. Срочно. Если у тебя нельзя, идем за мной.

У нее не было выбора. Говорить следовало тотчас. Прорываться в его гостиную, чтобы уличить, было неосмотрительно. Ее шансы на восстановление добрых отношений тогда сползли бы на нет. Да и, честно, страшно было. Вдруг в его гостиной, в кресле развалилась точная копия покойной Насти? Что ей тогда делать? Плакать ночами в подушку? Проклинать вероломного любовника? Лучше не знать. Лучше надеяться.

— Хорошо. Я сейчас.

Последние слова он явно адресовал не ей. Они были обращены в сторону дверного проема гостиной. Инна еле сдержалась, чтобы не заплакать горючими бабьими слезами.

— Идем, — сказал Володя, сменив домашние тапочки на подъездные.

В них он выходил к мусоропроводу и за почтой.

Они вошли в ее квартиру. Он разулся. И сразу пошел в кухню. На запах, поняла она. Оладьи пахли замечательно. Она всегда добавляла в них ваниль и корицу. А еще клала в тесто яблочки, натертые на крупной терке.

— Инна, так что случилось? — спросил Володя, усаживаясь к столу на место, которое считал своим. Сразу потянулся к блюду с оладьями. — Я съем?

— Конечно.

Она поставила перед ним чистую тарелку. Положила приборы и салфетку. Накрахмаленную. Искусно сложенную. В красивом стеклянном колечке.

— Приятного аппетита, — проговорила негромко и, стянув с волос резинку, осторожными движениями распушила слипшиеся волосы. — Извини, я не успела принять душ. Собиралась, и тут вдруг шум со двора.

— Что за шум? — спросил он с беспечным видом, тщательно пережевывая и запивая молоком прямо из бутылки.

Она забыла убрать в холодильник после того, как наводила тесто. Оставила молоко на столе. И Володя пил прямо из бутылки. Даже не спросив разрешения. Это можно считать хорошим признаком или нет? Она со вздохом отогнала все посторонние мысли прочь. Не до этого сейчас.

— Так что за шум?

— Я вышла на балкон. — Она села к столу, навалилась на него грудью, потому что в таком положении пятен от масла на ее одежде не было видно. — А там «Скорая».

— И?

— И на носилках выносят Наталью Ивановну.

— Это которую? — Он нахмурил брови, потом лицо его просияло догадкой. — Это ту, которая все про всех знает? Которая ходит в странных шляпках?

— Да. Ее несли на носилках доктора. Или санитары. Не знаю! — Ее губы задергались. — Это было так страшно, Володя.

— Ну, так старый человек. Мало ли, плохо стало. — Его узкие плечи под белоснежной футболкой приподнялись и опустились. — Не пойму, почему ты так переполошилась?

— Потому что слишком все как-то, Володя. — Она покрутила в воздухе руками, будто катала между ладоней невидимый шарик. — Как-то все слишком.

— И снова не понял. — Он вытащил ее накрахмаленную салфетку из колечка и осторожно вытер рот. — Что за паника? Стало плохо старому человеку. Его увезла «Скорая». Что тебя так тревожит?

— Этот старый человек нас с тобой переживет, Володя, — пробормотала она.

И покосилась на бутылку. Молока в ней больше не было. Он даже не спросил, оставить ей или нет. Хотя должен был помнить, что она тоже любит оладьи с молоком. Именно с молоком.

И снова проскакало в мозгу: это хороший признак или нет?

— К тому же мы с тобой не знаем, что именно с ней случилось. Именно сейчас. Именно после того, как…

И она тут же прикусила язык. Содеянное ею показалось вдруг таким ужасным, такой непоправимой ошибкой! Инна Гавриловна не выдержала и расплакалась.

— Инна, что?! — Володя привстал, дотянулся до ее руки, потрепал. — Ну что ты, в самом деле? Чего раскисла? Из-за моих гостей, что ли?

— Нет, — всхлипнула она и неожиданно решила воспользоваться ситуацией. Раз уж он сам завел разговор. — И из-за этого тоже, Володя! Кто у тебя там?

— Ох, не хотел тебе говорить раньше времени.

Он вылез из-за стола, подтащил стул к ней поближе. Сел. Привалился боком к ее боку. Как родной! И снова защемило в сердце: вдруг в последний раз так-то они рядышком сидят.

— Я решил сдать квартиру, Инна. Зачем ее держать? Пока вся эта канитель идет. Следствие, все такое. Потом, вступить в права наследования я смогу лишь через полгода. Пока оформлю все бумаги… В общем, всего много надо будет сделать. А квартира большая. Содержать ее затратно. Она треть моей зарплаты съест. И я решил ее сдать. Прости, что не посоветовался с тобой.

— Я-то тут при чем, — воскликнула она с горечью. — Кто я такая, чтобы со мной советоваться. Я тебе не жена, не подруга.

— Так я к тебе собрался переехать, — признался он с осторожным смешком и потерся щекой о ее плечо. — Если ты, конечно, не против.

Ее изболевшееся за утро сердце на мгновение замерло, а потом забилось пойманной птичкой.

— Ох! Правда? Володя, это правда? — Она не повернула к нему лицо, потому что знала: зареванное, некрасивое, с покрасневшими глазами. — Это правда, милый?

— Стал бы я тебе врать! Знаешь же, как я ненавижу ложь. Просто не хотел раньше времени говорить в пустоту. Думал, как все решится, тогда уж. Ну? Ты успокоилась?

— И да, и нет. — Она схватила его ладонь и крепко сжала. — Мне не дает покоя Наталья Ивановна. Что с ней могло случиться? И именно теперь!

— Почему именно теперь?

— После того, как я у нее побывала в гостях, — нехотя призналась Инна Гавриловна.

— Ты была у этой дамы в шляпках? Зачем?

Володя развернул ее на себя, глянул строго. Кажется, даже не заметил, как она непривлекательна после слез.

— Зачем, Инна?

— Она могла что-то знать. Женщины сказали, что она всегда все знает.

— Да уж точно! — фыркнул Володя с чувством и укоризненно качнул головой. — Разве ты не слышала о недавнем скандале? Об этом во дворе долго говорили. Как эта всезнающая женщина устроила проблемы уважаемому человеку, просто ошибившись. Она ошиблась, его ошибочно едва не посадили. Зачем ты к ней пошла, Инна?

— Поговорить.

— Поговорила?

— Да. Я принесла вина, сыра. Вино она не стала. Сыр ели вместе. Мы говорили с ней. Долго говорили.

— И что? Она тебе что-то сообщила?

— Нет. — Инна дождалась, когда Володя отсмеется. — Но она совершенно точно знает, кто толкнул твою жену под колеса.

Его хмыканья прекратились. Брови сошлись на переносице. Взгляд застыл.

— Что? Что ты сказала?

— Это не я. Это Наталья Ивановна сказала. Что совершенно точно знает. Что видела, кто толкнул Настю под колеса.

— Она так сказала?! — Володя принялся дергать себя за уши, будто хотел проснуться и не мог. — Она сказала тебе, что видела. И тут же с ней что-то происходит. Ее выносят на носилках врачи «Скорой». Нет, Инна, это точно не может быть совпадением.

— Именно! К тому же Наталья Ивановна очень стережет свое здоровье. У нее повышается сахар в крови, и она не пьет. Совсем не пьет спиртного. Не ест сладкого. Вообще произвела на меня впечатление здоровой тетки, Володя. И вдруг «Скорая». Сразу после того, как я у нее побывала в гостях. Сразу после того, как она шепнула мне, что знает. Не назвав имени.

— Жаль, — с сожалением протянул Володя и требовательно шевельнул пальцами. — Давай телефон, дорогая. Надо срочно сообщить куда следует.

— А куда?

Ей неожиданно сделалось холодно, хотя еще полчаса назад она задыхалась у плиты и готова была сорвать с себя сарафан, промокший под мышками. А тут вдруг кожа покрылась мурашками и даже зубы лязгнули.

— Ты хочешь звонить в полицию, Володя? — спросила она слабым голосом, не решаясь отдать ему свой мобильник.

— А куда же еще? — Володя нетерпеливо глянул на часы. — Инна, давай телефон. У меня в гостиной люди сидят. Договор читают об аренде. С ними пока моя сестра. Но мое присутствие там необходимо. Понимаешь?

— Погоди… — Она неожиданно сунула телефон обратно в карман сарафана. — Погоди горячиться, Володя. Давай ты решишь все с квартирантами, а потом вернешься, и мы с тобой все обсудим. Не хочу сгоряча. Хорошо?

Инна жалко улыбнулась. Он задумался, со вздохом оценил ее улыбку как признак малодушия, потом перевел взгляд на распахнутую балконную дверь, широко развел руками.

— Ну, хорошо. Как знаешь. Давай так. Дай мне полчаса.

Он ушел. Инна сразу помчалась в ванную. Быстро приняла душ. Вымыла волосы. Нарядилась в длинное оранжевое платье из плотного трикотажа. И даже успела уложить волосы.

— Так-то лучше, — подмигнула она, рассматривая себя в большом узком зеркале в прихожей.

Она выглядела аккуратной, нарядной, яркой. И даже немного успокоенной. Сейчас Володя войдет, оценит перемены в ней, они все обсудят, примут совместное решение и…

— А вот и Володя, — улыбнулась она своему отражению, услыхав звонок в дверь, и снова подмигнула.

Широко шагнула к двери. Яркое оранжевое платье колыхнулось.

За дверью стоял не Володя. Там собралась целая группа людей. Двое в штатском. Одного она узнала. Высокий рыжеволосый парень весьма вызывающего вида. Капитан какой-то там. Не запомнила, хотя он не раз говорил с ней в отделении полиции. С ним девушка. Тоже из полиции. Она, странно, не забыла, как ее зовут. Елена Егорова. Точно, именно так — Елена Егорова, лейтенант. За их спинами маячил участковый и одна из соседок Натальи Ивановны.

— Добрый день, Инна Гавриловна, — поприветствовал ее высокий капитан и странно как-то прищелкнул языком, будто с сожалением. — Вам придется проехать с нами.

— С вами?

Она отчаянно пыталась сообразить, что все это значит? Зачем все эти люди толпятся возле ее двери? Куда приглашают? Почему именно сейчас?

— Да, с нами, — кивком подтвердил рыжий.

— Нам надо задать вам несколько вопросов, — пришла ему на помощь лейтенант Егорова.

— Почему не здесь? — Она повела рукой, затянутой в плотный трикотаж оранжевого цвета, себе за спину. — Можно здесь.

— Сожалею. — Капитан мотнул головой. И уже не попросил, приказал: — Собирайтесь.

— Но как же так! Володя сейчас придет, а я…

Ее глаза наполнились слезами.

Да что же такое! Да что же за день-то сегодня такой! Она все утро плачет. Только-только себя в порядок привела, носик припудрила со щеками, чуть ресницы подкрасила, и все насмарку.

— Мне надо ему сообщить, — слегка топнула она ногой, проморгав слезы. — Мне надо сообщить Володе.

— Володя — это который, Скворцов? Тот, что недавно похоронил свою жену, погибшую при весьма странных обстоятельствах? — нехорошо ухмыльнулся капитан и, не дождавшись ее ответа, спросил: — Это его дверь?

— Совершенно верно, товарищ капитан, — подсказал из-за спин их участковый. — Это квартира Скворцовых.

— Вы хотели ему просто сообщить? Или отправиться с ним вместе?

Ох, как не понравился ей его вопрос! Ох, с каким двусмысленным подтекстом он был! Инна даже отвечать на него не стала.

Капитану ее ответ и не требовался. Он воткнул палец в кнопку Володиного звонка и принялся жать, не отрываясь. И что странно, Володя не открыл! Капитан терзал его звонок еще минуты три, а то и пять, бесполезно. Володя не открыл.

— Вы уверены, что он дома, Инна Гавриловна? — поинтересовался участковый, выступив из-за спин на середину лестничной клетки.

Что она могла ему сказать! Что совершенно точно знает: Володя дома. Что он просто струсил и решил не открывать. Увидел в дверной глазок всю эту компанию и затих. Попросту ее предал. Оставил на растерзание органам правопорядка, которые явились сюда…

Кстати!

— А что у вас ко мне за вопросы, товарищ капитан? Я могу хотя бы знать, прежде чем мы отправимся в ваш участок?

Она все еще топталась на пороге своей квартиры. Большая и нелепая в своем плотном трикотажном платье апельсинового цвета. Зареванная и растерянная. К тому же еще и преданная. Любимым мужчиной! Мужчиной, ради которого она готова была на многое и из-за которого теперь к ней явились опасные гости.

Она же не дура. Она все поняла. Ее хотят обвинить в том, что случилось с Натальей Ивановной. Не просто так вытягивает морщинистую шею ее любопытная соседка. Она видела Инну входящей в их подъезд. С сумкой. И как только случилась беда, она сразу доложила.

— Обо всем узнаете в отделе. Собирайтесь. Мы ждем вас здесь, раз в квартиру вы нас не приглашаете, — съязвил капитан.

— Хорошо. Я быстро.

Теплые брюки и толстый вязаный свитер с высоким горлом. Шерстяные носки с собой. И еще полотенце. И пачку печенья. Больше ничего не нашлось в шкафах такого, что она могла бы взять в тюремную камеру. Ее же арестуют! Она больше чем уверена, что ее арестуют. Не просто так толпой явились.

— Я готова, — распахнув дверь, Инна Гавриловна вышла из квартиры с тугим пакетом. — Вещи теплые могу взять?

Егорова и капитан стремительно переглянулись.

— Да, можете, — ответила девушка после паузы. — Идемте.

Они гуськом прошли к лифту. Тесно встали в нем. Доехали до первого этажа в полной тишине. Вышли из подъезда. И как-то так получилось, что все они сразу взяли ее в кольцо, сопровождая до машины. Даже соседка Натальи Ивановны трусила слева, будто кто ее уполномочивал.

Ей предложили сесть сзади. Капитан с Еленой Егоровой сели спереди. Это ее немного удивило. Участкового тоже. И он даже порывался поехать с ними. Ему не позволили. Капитан просто глянул и коротко сказал:

— Нет.

Участковый вместе с пожилой соседкой Натальи Ивановны остались на автомобильной стоянке. Инна обернулась на них. Села ровно и произнесла:

— Какое позорище! Какое позорище вы мне устроили, господа полицейские! Может, потрудитесь объясниться?

— Непременно, Инна Гавриловна, — к ней обернулась лейтенант и странно улыбнулась, будто виновато. — Но для начала я хотела бы перед вами извиниться.

— Что?! — Она схватилась за пакет обеими руками. — Что вы хотите этим сказать?

— Только то, что все произошедшее — это всего лишь маленький спектакль. Никто вас арестовывать не собирается.

— А что же тогда…

Это все казалось дурным сном. Или злой сказкой. Или гадкой шуткой. Зачем они так с ней? Она же ничего такого… Зачем они так с ней!

Она снова расплакалась.

— Все это было нужно для того, чтобы выманить настоящего преступника, который хитер и опасен. — Егорова дотянулась до ее рук, тискающих пакет с теплой одеждой. — Извините. Так было нужно.

— Да, я тоже… — Рыжекудрая голова капитана чуть повернулась в ее сторону. — Тоже извиняюсь. Но так было нужно. Иначе… Иначе преступлениям не было бы конца.

Глава 23

— Твой отец залил нашу квартиру кровью. Он затопил нашу квартиру кровищей! И хорошо, что его в тюрьме пришили. И слава богу! Не место таким на земле. А ты — сын убийцы! И ты такое же чудовище, как и он. Еще надо разобраться, кто из вас…

Увидав выходящую из подъезда его тетку, Жорка стих. Он словно захлебнулся последними словами, они у него забулькали в горле. Он это точно слышал — забулькали. И с интересом уставился на его кадык, задергавшийся под пупырчатой старой кожей. И неожиданно подумал: а вот если вскрыть это место острым кончиком ножа, что обнаружится? Просто хрящеватая плоть? Или нечто иное? Может быть, там он увидит то самое слово, которым подавился Жорка? Маленькие такие черные буковки, скользкие и упругие, как…

Тетка, как всегда, вмешалась не вовремя. Она всегда успевала! Успевала все испортить.

— Отстань от него, пьянь! — заорала она на Жорку.

А его голову тут же прижала к своей пахнувшей луком кофте. Погладила шершавой ладонью и жарко поцеловала в макушку.

— Мальчик мой, — прошептала с горечью. — Бедный мой мальчик.

Странная она, подумал он отстраненно. С чего это он бедный? Ему досталась в наследство огромная квартира. Шикарная машина. Дача за городом, где дом в два этажа. И еще был гараж. И какие-то деньги в банках. Он не может быть бедным при таком наследстве.

Однажды, после очередного всхлипа тетки про его незавидную судьбу, он не выдержал и изложил ей все свои соображения.

— Дурачок ты. Какой ты дурачок! — всхлипнула она. — Все это имущество копейки не стоит.

— Почему? — удивился он.

— Потому что это все… — Она замялась. — Знаешь, как риелторы называют такую недвижимость?

— Как?

— Недвижимость с нехорошей историей. Вот как! У твоего имущества, мой мальчик, очень нехорошая история. Она просто скверная. И если ты захочешь ее продать со временем, ты не выручишь много.

— А почему я должен ее продавать? — удивленно воскликнул он тогда.

— Да потому, что жизни тебе здесь не будет, мальчик мой. Все всегда будут помнить, что твой отец зверски замучил и убил твою мать. Все всегда будут помнить, что ты сын убийцы. И не просто убийцы, а зверя!

Он ей не поверил. Просто продолжил жить, как и жил раньше. Еще до того, как отец залил кровью матери их квартиру, а заодно и квартиру этажом ниже.

Поначалу все было нормально. Его одноклассники были еще не такими взрослыми, чтобы сторониться его. К тому же он всегда имел авторитет в классе, успешно учась по всем предметам и выигрывая кубки в разных видах спорта. Но вот когда они начали взрослеть и разбиваться на пары, проблемы-то и начались.

Те девчонки, которые прежде восхищались его мускулатурой, добрым и отзывчивым характером, вдруг стали его сторониться. Ни одна из них не позволила себя проводить до дома. Ни одна. И однажды он понял почему.

Он невольно стал свидетелем разговора, который перевернул всю его дальнейшую жизнь. Не сиротство в раннем возрасте изменило его жизнь. Не события, этому предшествовавшие. А именно этот разговор, который состоялся в школьной раздевалке.

Он тогда долго не мог найти свою куртку. Ребята любили подшутить друг над другом, перевешивая по нескольку раз за день куртки. Он шел вдоль вешалок, забрел к вещам начальных классов и тут услышал.

— Он просто меня достал, — жаловалась одна из его одноклассниц своей подруге.

— Как? Как именно он тебя достал? — лениво отозвалась вторая девчонка.

— То давай провожу до дома, то давай я тебе в столовой очередь займу, то в кино пойдем.

— А ты?

— Ну а что я! Я отказываю. Пока вежливо.

— А он что?

— А он не понимает.

— А чего не понимает-то? — приставала с бестолковыми вопросами бестолковая подруга.

— Да того, что нам с ним не по пути.

— В кино или домой не по пути? Вы вроде на одной улице живете и…

— Да по жизни нам с ним не по пути, глупая! — разозлилась его одноклассница, которая ему очень-очень нравилась.

— А что так? У него вроде денежки водятся. Слышала, осиротев, он стал богатым наследником.

— Да? А кому нужно его наследство?

— Ну… Я бы не отказалась. Дом за городом. Квартира шикарная. Машина в гараже стоит, я слышала. И мой дядька болтал, что на счетах в банке у него денежки есть. Пока этим всем вроде его тетка распоряжается, но так, не наглеет. Опека контролирует и все такое. Не, я бы не отказалась от такого обеспеченного ухажера. Зря ты, Шурочка, от такого благосостояния нос воротишь.

— Да? А то, что вместе с этим благосостоянием он унаследовал титул сына убийцы, ничего?

— Подумаешь! — фыркнула вторая девочка, к которой он тут же проникся благодарностью. — Мало у нас в городе таких? Вон из девяностых за некоторыми такие шлейфы тянутся, мама не горюй!

— В девяностых, можно сказать, воевали. Группировка на группировку. Это все страшно, конечно, но не то. А тут…

— А что тут?

— А то! Ты хоть слышала, как именно его отец его мать убил?

— Нет.

— Вот! А там такое было! Такое!

И его одноклассница принялась рассказывать ужасные вещи о его родителях. Самое ужасное в этих ужасных вещах было то, что половина из рассказанного ею было неправдой. Все было не так. Все было гораздо… страшнее. Ему ли было не знать. Он был там. Он был.

— И вот скажи мне, кому нужен парень с такой наследственностью? Тебе? Мне? У него может в один прекрасный момент перемкнуть, и он повторит подвиг папы. Идем…

Тот самый прекрасный момент, когда у него перемкнуло, наступил на выпускном. Он долго к нему готовился. Долго выбирал костюм, рубашку, обувь. Он был уже совершеннолетним и мог сам распоряжаться деньгами, которые остались от родителей. Он даже тайком съездил в соседний город и сделал себе маникюр. И чуть подправил брови. И, нарядившись, понравился всем. Всем, кроме той самой девчонки из класса. Она даже не смотрела на него. Она обходила взглядом то место, где он стоял. И весь вечер вела себя непозволительно. Вызывающе, дерзко. И вместе с тем красиво. Каждое движение ее было красивым. Каждый жест. Каждый поворот головы.

Он много думал потом. Года три, наверное, думал, а любил ли он ее в тот момент? Любил или просто бесился, что она не обращает на него внимания? Что заставило его убить ее? Любовь или ненависть?

Да, он ее убил. Убил, а тело спрятал так, что его не нашли до сих пор. Если бы нашли, то, скорее всего, его закрыли бы сразу. Потому что он сделал с ней то, что сделал его отец с его матерью. То, в чем отец просил ему помочь, вкладывая в его детские руки охотничий нож.

Он не получил удовлетворения, убив дерзкую одноклассницу. Он получил удовлетворение от того, как он это сделал. Как он это подготовил. От того, как ему удалось обвести всех вокруг пальца.

Как он это сделал?

А просто! Он изобразил, что сильно напился. И уснул, будто бы пьяным, в крохотной каморке за столовкой. Его туда одноклассники оттащили и оставили на картонных коробках, готовых к отправке в утилизатор. Он сам попросил его туда оттащить.

— Чтобы меня не спалили, пацаны. Туда, ладно? — шептал он заплетающимся языком, еле переставляя ноги, когда они его тащили. — А то училки тетке настучат.

Как только они ушли, как только началась дискотека, он из кладовки вышел через узкое окно. Пробрался к тому месту, куда девчонки тайком бегали курить, и затих в кустах.

Ждать пришлось недолго. Дерзкая красивая девочка этим вечером много курила. Он подождал, когда она останется одна. Подкрался сзади, нажал на нужную точку на ее хрупкой шейке и оттащил в кусты. Оттуда оврагом к реке. Там, в безлюдной заводи, заросшей камышами, он с ней и расправился. Но перед этим он разделся догола, чтобы не замочить своей одежды. Потом он ее притопил в омуте. Ушла камнем! И не всплыла до сих пор. Может, раки ее там съели, а может, до сих пор ее тело там — в омуте.

Все вместе заняло у него пятнадцать минут. И это он еще замешкался, надевая одежду на мокрое тело. Со всем остальным задержек не вышло. Он готовился. Он тщательно готовился, блуждая по оврагу с секундомером.

Он быстро вернулся к школе. Выпил из горла половину бутылки водки без закуски, без запивки и с остатками влез через окно обратно в кладовку.

Его никто не искал. Девчонку пока тоже. Все веселились.

Он через силу допил водку. Трижды его стошнило. И это было даже хорошо. Когда его нашли под утро, ни у кого не возникло сомнений, что он провалялся на картоне всю ночь.

— Вот бессовестный какой! — возмущалась классная. — Мало пьяным был, так еще и со стола водки прихватил! И пил тут в одиночку. Заблевал все. Ох, как некрасиво…

Смешно, но его даже не допрашивали. Всех его одноклассников, учителей, поваров, дежуривших родителей, всех замучили допросами. Его ни разу не вызвали.

— Бедные родители! — сокрушалась тетка где-то неделю спустя. — Девочку так и не нашли. Куда подевалась?

— Может, сбежала? — подсказал он.

— В выпускном платье?

— И что? Может, с каким богачом сбежала в Москву. Она девчонка красивая. Ей в нашем городе всегда было тесно.

И снова смешно! Его версию тетка принялась пересказывать соседям. Дошло до несчастных родителей. Те охотно поверили, все распродали и укатили в столицу на поиски дочери. Что с ними стало потом, он не знал. Ему было неинтересно.

Через какое-то время он поступил в один из областных институтов. Благополучно доучился до диплома. И однажды снова сорвался. Снова убил. Одну из преподавательниц, которая всячески пыталась ему нагадить. Даже пыталась не допустить его до защиты. Убил уже после того, как поставил в теткин сервант свой диплом.

Может, и не следовало, но очень уж свербело. Очень!

Вот тут его, конечно, потаскали на допросы. И не потому, что он где-то прокололся, а потому, что полиция выявляла мотивы. И нашлась целая группа студентов, которым старая тварь гадила и у которых как бы был мотив и было желание наказать.

Но не было возможностей, думал он про себя тогда. Возможностей и силенок. На такое способен был только он. Войти в дом до ее возвращения, притихнуть в спальне. А когда старая тетка после душа улеглась в байковой ночной сорочке поверх покрывала, напасть.

Он ее просто задушил, хотя рука и тянулась к ножу. Он просто ее задушил.

Он стал одним из подозреваемых, но не самым главным. Через месяц от него отстали, и он решил уехать. Тетка не стала противиться. Она вдруг начала к нему присматриваться, наблюдать, прислушиваться. И это напрягало.

Он продал все, что имел, перевел все деньги со счетов на банковскую карту и приехал сюда, в огромный город, кишевший людишками. Он еще дома решил, что купит себе здесь достойное жилье, осмотрится, а потом уже устроится на работу. Но вдруг обнаружилось, что всех его денег, вместе взятых, недостаточно для покупки достойного жилья. И все, что он может себе позволить, это скромную однокомнатную квартирку в спальном районе. Он был в ярости! Выезжал с родины вполне себе обеспеченным человеком, а здесь оказался нищим.

— Ненавижу! Ненавижу вас всех! — шипел он от ненависти, молотя кулаками по голым стенам только что приобретенной однушки.

Ох, каких сил ему стоило не сорваться! Каких невероятных сил стоило ему никого не раскроить! Он выдержал и это испытание. И дико зауважал себя. И вдруг в какой-то момент на него снизошло: все, с него хватит. Он больше никогда не причинит вреда ни единой плоти, шагающей по земле на двух ногах. Он больше не убьет. Он найдет удовольствие для себя в чем-то другом.

И нашел! Нашел ту самую улицу, на которой когда-то жил со своими родителями. То есть называлась она именно так. Он там как-то случайно оказался. Прибыл по вызову на другой адрес и наткнулся на указатель улицы с точно таким же названием. Он едва не разрыдался, честное слово. Этот милый, уютный двор вдруг стал каким-то славным островом спасения посреди многомиллионного людского океана. Он стал его Островом Спасения, и он решил там поселиться.

Сначала он просто приезжал туда. Каждый выходной. Набирал бутербродов, пирожков, воды. Выбирал какую-нибудь незаметную скамейку в скверике, усаживался и с удовольствием наблюдал за людишками. И представлял себе разное. Иногда запретное. Иногда не очень.

Когда свободных незаметных скамеек не оказывалось, он просто прогуливался. И даже заводил знакомства. Он научился располагать людей к себе. Здесь же о нем никто ничего не знал. В смысле, о его родословной.

Через два года он там поселился. Надолго. Навсегда. И был почти счастлив. До тех пор, пока его однажды не узнала какая-то тварь! Пока не узнала в нем его прежнего. Не того, кем он теперь стал.

— Ух ты! — воскликнула она, наткнувшись на него во дворе и едва не сбив его с ног. — Какие люди!

— Здрасте, — буркнул он, опустил голову и попытался пройти мимо.

Мало ли, может, девка его с кем-то путает. Он-то ее совсем не знает. Меж ними возрастная разница навскидку лет десять-пятнадцать.

Он попытался ее обойти и забыть. Честно!

Но она прицепилась.

— Надо же… А я вас сразу узнала. Вы почти не изменились. Хотя лет-то сколько прошло! — Девка натянуто улыбалась. — И на той же самой улице… как символично! Надо же…

Она его помнит. Она его знает. Знает того, другого. А у него теперь не те паспортные данные, не те совсем. И если она кому-то проговорится, то это конец! Это будет крахом всей его жизни — спокойной, налаженной. С этим надо было что-то срочно делать. А что?

Пока он думал и озирался, девка куда-то исчезла. И сколько он ее потом среди жителей ни искал, не нашел. И даже немного успокоился. Случайная, совершенно случайная встреча. Надо забыть.

И почти получилось. Как вдруг эта тварь снова возникла на его улице. И подкралась из-за спины. И назвала его по имени. По тому — прошлому имени, из прошлой жизни.

— А что это вы живете на улице с точно таким же названием, а? — Она глумливо ухмылялась, глядя ему прямо в зрачки. — Да еще не под своим именем! Только сегодня узнала, что вы поменяли имя. Надо же…

Похмыкала, похмыкала и пошла себе, о том не подозревая, что только что вынесла себе смертный приговор.

Он дошел за ней до стоянки такси и доехал в другой машине следом за ней до адреса, где она, оказывается, снимала квартиру со своим любовником. Узнать то было несложно. Постоять чуть в сторонке, пока они мимо скамейки идут в обнимку, и послушать, как пожилые тетки плюют им вслед, сопровождая плевки развернутыми комментариями. В этих комментариях было все! Даже номер квартиры.

И он их навестил. И выплеснул из себя все, что в нем сидело долгие годы. За семью замками сидело.

Убив сладкую парочку, он сложил трофеи в вакуумные пакеты. Туда же свою окровавленную одежду. Неспешно принял душ, вымывшись так тщательно, как ни разу в своей жизни не мылся. Надел все чистое. Вышел из квартиры, потом из подъезда никем не замеченным. Уничтожил все трофеи, включая свою одежду, и заехал в ресторан, решив отметить освобождение.

За вторым бокалом вина его накрыл страх. А вдруг эта тварь успела кому-то разболтать о нем? Вдруг поделилась новостями? И тогда следствие выйдет на него достаточно быстро. Стоит им установить личность жертвы, как…

Но следствие ведь может и не установить личность жертвы, не так ли? Точнее, неправильно установить. Надо, срочно надо было сбить следствие с верного пути. Срочно надо было сотворить какой-нибудь плохо поддающийся логике каламбур. И он его сотворил.

Он выкрал чемодан из машины молодой женщины и подбросил его в квартиру, где разлагались убитые им любовники. Ему снова пришлось пачкаться в их крови, чтобы испортить вещи из чемодана, надевать перстень на палец убитой им девки. Снова пришлось тщательно принимать душ. Но успех превзошел все ожидания. Он с великим удовольствием следил за всеми новостями и к тому времени уже знал, чей чемодан подкинул в квартиру.

Несколько дней он наслаждался покоем. А потом началось! Проблема наслаивалась на проблему. Надо было зачищаться. Надо было убирать свидетелей, которые могли что-то видеть, могли о чем-то догадаться. Даже если не видели и не подозревали, он все равно должен был от них избавляться. Он выпустил джинна из бутылки! Все…

Он на мгновение прикрыл глаза и прислушался. Тихо, как же тихо в квартире! Он наслаждался этой тишиной. Он любил ее. Он старался не прислушиваться к звукам извне. Старался не замечать, как шуршит вода по трубам, как гремит лифт в подъезде, как хлопают двери. Этого ничего не существовало, когда он был один в своем жилище. Один.

Он распахнул глаза и осмотрел свои руки. Тонкие медицинские перчатки плотно охватывали пальцы. Пальцы не дрожат, потому что он уверен в себе. Потому что все просчитал. И осечки на этот раз не будет. Ему нужно сделать кое-что. Добавить последний, маленький штрих, и он станет совершенно свободен. Свободен от страхов быть разоблаченным. Свободен от страхов быть посаженным за решетку. Туда ему нельзя. Там его убьют, как его отца. Прямо на второй день. В камере предварительного заключения. Там убили отца. Он даже суда не дождался.

И его убьют, если он не подчистит все до конца.

Он взял в руки упаковку с лекарствами. Осторожно, за самый краешек. И вышел из своей квартиры. В нужном месте он очутился уже очень скоро. Без лишних проблем вошел. Заперся изнутри. Вдохнул, выдохнул. Мысленно попросил прощения у очередной жертвы и тут же мягко улыбнулся. Жертва останется жива. Он не причинит ей боли. Он просто свалит на нее часть своей вины, и только. Она, а не он должна будет сесть в тюрьму за отравление старой женщины, которую вынесли сегодня на носилках из дома. И на нее же падут подозрения в убийстве. Она же, она столкнула под колеса длинномера Настю Скворцову. Из ревности. Из дикой ревности.

Ах, как все удачно! Ах, как все своевременно!

Он достал из кармана упаковку с лекарствами, которые неосмотрительно приняла бедная Наталья Ивановна. Вместе с бокалом вина, которое ей принесла в качестве подарка Инна Гавриловна — нынешняя подозреваемая.

Да, да, она станет утверждать в полиции, что Наталья Ивановна вина не пила и что в вино она ничего такого не добавляла. Но факты вещь упрямая. В желудке Натальи Ивановны и в ее крови найдут следы безобидного для многих и смертельного для нее лекарства, и в бутылке недопитого вина эти следы найдут. Само лекарство обнаружат на полке холодильника Инны Гавриловны. И что самое замечательное, на упаковке будут отпечатки пальцев Инны Гавриловны. И на бутылке вина ее пальцы. И на стаканах, в которые она вино разливала, будучи в гостях у бедной пожилой женщины.

Ну как тут возразишь?

Все сложилось как сложилось. Для него просто замечательно. Для бедных женщин не очень. Старая дура в коме в больнице. Шансов на ее выздоровление нет никаких. Вторая дура в камере.

А он… А он свободен и на свободе!

— Замечательно. Все просто замечательно, — пробормотал он, раскрывая холодильник. — Куда же нам пристроить вещественное доказательство, а, уважаемая Инна Гавриловна? Куда? Так, так, так… А пристроим-ка мы его вот сюда. Между колбаской и масленкой. Хорошее место. Очень даже хорошее место.

Он, осторожно держа упаковку с лекарствами за самый краешек, положил ее на полку между батоном колбасы и масленкой. Улыбнулся, любовно оглядел дело рук своих. Захлопнул холодильник.

И… обмер.

Прямо в лоб ему был нацелен не пистолет, нет. В лоб ему был нацелен объектив видеокамеры. Держал ее в руках высоченный, рыжекудрый капитан убойного отдела Игнатов. За ним толпился народ. Ох, так много там толпилось народу! Человек шесть, не меньше. И все смотрели на него, на него! На его руки в тонких медицинских перчатках. И в некоторых глазах он отчетливо угадал ужас.

Чему они ужасались? Он так и не понял. Он внимательно слушал, как ему скороговоркой зачитывают то, в чем его подозревают. Что-то вкратце о правах. Их было немного. Он всего лишь имел право сохранять молчание и не свидетельствовать против себя. Потом отчетливо услышал, как на его запястьях защелкнулись браслеты. И звук шаркающих о пол подошв целой дюжины ног. Звук был противным.

Его вывели из квартиры Инны Гавриловны. Загрузили в лифт. Все под камерой. Смешное кино, да. Потом провели по двору, загрузили в машину. Он молчал почти всю дорогу, но перед отделом полиции не выдержал.

— Как вы догадались? — спросил он, уставившись сквозь решетку на рыжекудрого капитана. — Как вы догадались, что это я?

— Мать вашей жертвы вспомнила, как дочь во время телефонного звонка удивилась странному совпадению. В названии улиц. Сочла это зловещим. Мы подняли архивы и…

— Понял. Можете не продолжать.

Все оказалось так просто? Он предпринял такие хитроумные ходы, создал такие сложные комбинации, а все оказалось так просто?! Какая-то дура просто брякнула своей матери о совпадении в названии улиц. Капитан Игнатов порылся в архивах, и…

— Не верю, — вдруг обронил он. — Из-за одного этого вы не могли выйти на меня.

— Вас опознали, — глянул на него Игнатов сквозь решетку. — Парень, который очень любил подглядывать за девушками в душевой общежития в студенческом городке, вас опознал. Вот и все. Вы попались…

Глава 24

Ей было неприятно этим заниматься. Получалось, что она за спиной Гоши затеяла какую-то некрасивую возню. И она с куда бы большей радостью сейчас сидела в кабинете офиса, который с некоторых пор стала считать своим, а не ехала в красивом сверкающем лифте на тридцать второй этаж бизнес-центра в окружении красивых людей в деловых костюмах с кожаными сумками и портфелями. Но как-то так вышло. Ей вчера отсюда — с тридцать второго этажа — позвонили, задали пару вопросов, а ответов-то у нее и не нашлось.

— Я не знаю, — растерянно протянула она.

— Получается, вы не в курсе? — помолчав, удивился ее собеседник.

— Получается, так, — она кивнула.

Тут же поймала свое отражение в сверкающем чистотой стекле книжного шкафа. С вытаращенными глазами, вытянувшимся от изумления лицом. Эта женщина ей не понравилась — слаба и не авторитетна. Так никуда не годится. Ирина тут же прокашлялась и твердым голосом напросилась на встречу.

— Отлично, — тут же согласился ее собеседник. — Только попрошу вас об одном одолжении.

— Да, я вас слушаю.

— Не говорите о нашей встрече вашему мужу.

— Хорошо, — согласилась она.

Пожалуй, слишком поспешно согласилась. Так серьезные дела не делаются. А вопрос был очень серьезным. Она могла не знать всех тонкостей и наломать дров. И навредить Гоше, себе, их семье.

Но она дала обещание и решила рискнуть. И накануне вечером словом не обмолвилась о предстоящей встрече.

— Ты какая-то не такая, Иришка, — проворчал Гоша, укладываясь спать.

— Какая не такая?

— Какая-то молчаливая, загадочная. На тебя так повлияло известие о том, что…

И Гоша замолчал. Он все время умолкал, когда заходил разговор о ее матери, которая скиталась непонятно где.

Ирина поначалу его не понимала, она сама едва с ума не сошла от радости, что оплакивала не того человека. Потом накатило раздражение.

Как так можно поступать со своими близкими? Разве это порядочно? Гоше пришлось пройти через жуткие процедуры опознания. Отвечать на липкие вопросы в полиции. С ее нервами не пойми что творилось. Ни один психолог не справлялся. Хорошо еще, что Нату оградили от всего этого ужаса. Она бы точно не вынесла смерти бабушки. Смерти, которой и не было вовсе. Бабушка, оказывается, пустилась во все тяжкие со своим новым соседом.

— Я и предположить не мог, Ирина, что Наташа не сказала никому о нашем путешествии, — пытался оправдываться за мать ее новый любовник Егор. — Она казалась мне такой беспечной, такой веселой. И когда мы уезжали, и когда домой вернулись.

Но получалось, что домой вернулся он один. Мать, едва ступив на родную землю возле подъезда, снова куда-то запропастилась. Егор ее больше не видел. На звонки его она не отвечала. В квартиру не пускала.

Это он так думал. Думал, что Наташа ему не открывает. Что обиделась на что-то.

Ирина его успокоила, сказав, что мать в квартире даже не появлялась. Слой пыли в прихожей возле входной двери был нетронутым.

Полиция ее искать отказывалась. Сочли, что ее мать — дама взрослая, взбалмошная, и так доставившая всем много хлопот. Найдется. Вернется. Егора сильно вопросами не мучили. Тот предоставил полный фото- и видеоотчет их замечательного отдыха, и от него отстали.

А мать все не возвращалась.

— Убить мало, — тихо прошептала Ирина, оставшись в кабине лифта одна. — Просто убить мало!

Сейчас вот она лично поднимается на тридцать второй этаж опять же из-за матери. Возникли вопросы. Щекотливые весьма. А ответить могла только мать. А ее не было. И почему-то Гоше не велели ничего говорить. Как-то странно. Зря она пошла на поводу у человека, который ей вчера позвонил. Зря не рассказала все Гоше.

Лифт остановился на тридцать втором этаже. Дверь плавно отъехала в сторону. Ирина шагнула из кабины.

Узкий ярко освещенный коридор. Немноголюдно. Множество дверей слева и справа. Она пошла искать нужный ей офис. Нашла почти сразу. Открыла дверь и тут же уткнулась взглядом в длинноногую девицу, согнувшуюся пополам возле низкого столика. Девица листала какой-то журнал. Длинные волосы без конца сползали ей на лицо, она их лениво отводила назад. Они снова сползали, она снова их поправляла. Короткая черная юбка, широкая белая блуза, высокие каблуки.

— Вы секретарь? — спросила Ирина, когда на ее легкое покашливание девица не отреагировала.

— Допустим, — отозвалась девушка, не меняя позы. Страницы журнала шелестели в прежнем режиме.

— Мне назначено.

Ирина с удивлением рассматривала девушку, не поспешившую за свой стол, где, к слову, надрывались звонками сразу три телефона.

Она бы такую сразу уволила, подумала Ирина. Нет, не так. Она бы такую ни за что не взяла на работу. Наверняка любовница шефа, поэтому он и терпит. Зря она все же пришла. Зря ничего не рассказала Гоше.

— Девушка, может быть, вы все же отвлечетесь и посмотрите на меня?

Ирина уперла ладонь в бок.

Да, у нее не было таких длинных стройных ног, и юбка ее прикрывала колени, и волосы ее были много короче и были убраны в аккуратную прическу. Но!

Но она даже навскидку выглядела импозантнее и дороже. Она бизнес-леди, а не какая-нибудь там…

— Хорошо, смотрю. — Девица выпрямилась наконец. Она оказалась на голову выше Ирины. — Что хотели?

— Мне назначено, — повторила Ирина с нажимом. — Вы деловой язык вообще понимаете, нет? Ваш босс назначил мне встречу. Уже две минуты, как я должна быть в его кабинете.

— Ну так заходите. У него никого. — Она снова закинула прядь волос себе за спину, губы насмешливо изогнулись. — Чего так нервничать-то.

Точно он с ней спит, решила Ирина, войдя в кабинет и обнаружив за столом молодящегося полнотелого мужика с масленым блуждающим взглядом. Она прямо как вошла, он ее глазами раздел. Не успев поздороваться, прошелся взглядом по ее бедрам, груди и лодыжкам.

Что она тут делает, дура!

— Добрый день, добрый день, госпожа Слепцова. Прошу, присаживайтесь. Чай, кофе?

— О нет, спасибо, не надо, — поспешно отказалась она.

Тут же представила длинноногую девицу, лениво перебирающую пакетики с чаем. Такая еще и в чашку плюнет, с нее станется. За то, что потревожили.

— Вы о чем-то хотели со мной поговорить, — напомнила Ирина и тут же посмотрела на наручные часы.

— Я не займу у вас много времени, — пообещал хозяин кабинета. Сложил ухоженные пальцы домиком, глянул ласково. — Как вы уже знаете, мы собираемся купить землю неподалеку от центра города. Под строительство гипермаркета. Мы — это я и группа моих партнеров. Весьма уважаемые и солидные люди.

Она кивнула. Он вчера об этом ей уже говорил.

— Так вот, наши дела из стадии переговоров перешли в другую плоскость. То есть мы планомерно движемся дальше, — он продолжал ласкать взглядом неглубокий вырез на ее платье. — Все согласования на всех уровнях практически завершены. И тут вдруг… Вдруг случается некое «вдруг», уж простите мне подобный каламбур.

Он замолчал.

— Я вас поняла.

Она слегка наклонила голову и чуть приподняла подбородок. Так держать голову ей настоятельно советовал один из психологов.

— Вы тем самым дадите понять собеседнику, что не так слабы, как можете казаться, — уверял он. — Легкий вызов, намек на скрытую силу. К тому же при таком положении вашей головы очень выгодно выглядят скулы.

— Я не поняла, какое отношение имею я к этому вашему некоему «вдруг»?

Она позволила легкой улыбке скользнуть по ее губам. Еще один из насоветованных приемчиков.

— Имеете, уважаемая госпожа Слепцова. Еще как имеете, — ласковый взгляд исчез. На Ирину глянуло нечто. Злое, непримиримое. — С вашей матушкой и ее подругой у меня существовала некая договоренность о продаже салона красоты. Правильнее, они собирались заключить с нами сделку. Они подписывают все необходимые бумаги, мы выделяем им в собственность какие-то метры на первом этаже. К тому же существовала договоренность о некоей сумме, которую мы должны были им выплатить за потерю прибыли на момент строительства. Согласитесь, очень выгодная сделка.

Ирина осторожно кивнула.

— И вдруг мы узнаем, что с вашей матушкой стряслось ужасное. Она погибла. И как нам быть? Мы пребывали не то чтобы в панике, мы озадачились. Вы же знаете, что после ее смерти должно пройти полгода, прежде чем наследники могут начинать распоряжаться ее недвижимостью и бизнесом.

— Да, знаю. Но…

Она хотела ему рассказать, что мама не погибла, что она жива и что вот-вот появится и сама все решит. И ни у кого, у его партнеров по бизнесу в том числе, нет причин для беспокойства.

Он не дал ей слова. Он продолжил говорить, превратившись из ласкового сластолюбца в жесткого бизнесмена.

— Но тут является ваш супруг. Является с документами, удостоверяющими его полное право вершить дела. Игорь Васильевич Слепцов, кажется?

— Совершенно верно.

— И начинает вести с нами переговоры от лица своего и вашего в том числе.

Ирина замерла, ожидая продолжения. Она понимала, что самое худшее ей еще предстоит услышать.

— Мы достигли договоренностей. Все оставалось в силе. То есть все условия, которые мы оговаривали с вашей покойной матушкой, сохранялись, — его ухоженные пальцы крепко сжались в кулаки и легли на стол. — И вдруг снова это самое «вдруг»! Ваш супруг резко меняет решение. Отказывается от прежних условий и требует денежную компенсацию. Весьма солидную компенсацию! Соберись он продать салон без нашего намечающегося строительства, он бы никогда не выручил таких денег. Никогда, уважаемая госпожа Слепцова. Ваш салон не стоит столько. К тому же именно сейчас, в канун грандиозного строительства, мы не то чтобы стеснены в средствах. Но… Свободных средств просто-напросто нет. Мы оказались заложниками ситуации, понимаете?

— Понимаю.

Она стиснула зубы, позабыв держать головку высоко и чуть надменно. Ей страшно захотелось позвонить Гоше и наорать на него.

Что, черт возьми, происходит?! Какого хрена он распоряжается бизнесом ее мамы? Что вообще он себе позволяет? Да еще за ее спиной! Одно дело сидеть в кабинете директора салона красоты и пересчитывать флаконы с краской, совершенно другое — влезать в сомнительные сделки!

Ну, она ему сегодня устроит!

— Я, собственно, почему попросил вас о встрече, уважаемая госпожа Слепцова. — Его взгляд снова заблестел приторной нежностью. — Могу ли я надеяться, что вы как-то повлияете на вашего супруга? И хотя он действует на основании генеральной доверенности, выданной собственноручно вашей матушкой, вы…

— Что?! — Она словно очнулась от кошмарного сна. — Какой, какой доверенности?

— Генеральной.

— А могу я взглянуть на документ? Или она осталась у него? Ну да, разумеется, у него. — Ирина принялась теребить ручки кожаной сумочки, которая очень подходила к ее платью и туфлям.

— У нас есть копия. Мы же собирали пакет документов. Готовились к сделке.

Хозяин кабинета, невзирая на явно лишний вес, легко сорвался с места и поспешил к несгораемому шкафу. Достал папку для документов, явно заранее приготовленную к ее визиту, и протянул Ирине.

— Нет, нет, мне немного некогда разбираться со всем этим. Меня интересует только доверенность.

— Копия, — поправил ее господин.

— Да, копия.

Копия генеральной доверенности лежала сверху. Он выхватил ее из папки и положил перед Ириной.

— Вот, смотрите, — пришлепнул он документ пухлой ладонью. — У нас возникли сомнения, к слову, и мы даже проводили экспертизу почерка. Нет, все верно. Доверенность выдана вашей матушкой. И нотариус подтвердил. А у вас сомнения, госпожа Слепцова?

— В каком смысле?

Она еле выговорила эти два слова. Еле нашла в себе силы разжать плотно стиснутые губы.

— У вас имеются какие-то сомнения в подлинности этого документа?

Его глаза наполнились азартом. Чего он ждал? Скандала? Публичного разоблачения Гоши? Идиот!

— Нет, сомнений нет.

Ирина встала со стула и принялась рыться в сумочке. Еще один насоветованный прием, позволяющий скрыть замешательство, растерянность. Скрыла или нет, неизвестно, но отдышаться смогла.

— Документ подлинный. Я это подтверждаю, — выговорила она, ровно дыша. И, направляясь к двери, обронила: — Я все поняла. Я с вами позже свяжусь.

Глава 25

Скверное настроение пришло с вечера. Неосознанно вдруг сделалось тревожно. Еще до того момента, как Ирка вернулась с работы. Он не понимал почему. Сел на диванчик в кухне, вытянул ноги, скрестил пальцы рук на животе, прикрыл глаза и принялся анализировать.

В салоне все было замечательно. Минувшая неделя оказалась очень прибыльной. Мастера еле успевали переводить дух, столько было клиентов. В салон вернулась Лялечка. Сначала позвонила и долго плакала, объясняя, почему она так поступила с ним. Несла какую-то пургу про верность подруге, про страх перед полицией, про грех перед Богом. Он даже не слушал ее. Почти. Лениво поглаживал денежные купюры в ящике, сложенные вертикально. Там их было прилично. И не слушал. Почти.

— Что ты хочешь, Ляля? — оборвал он ее рыдания, когда ему приспичило в туалет.

Она напросилась на встречу. Настаивала на приватной. Он отказался.

— Ты же понимаешь, что после того, что ты совершила, между нами ничего быть не может.

Он лукавил. Лялю он желал по-прежнему. Теперь, когда она так провинилась и сделалась еще более слабой, желал даже сильнее. И после ее звонка предался таким будоражащим фантазиям, что пришлось запираться в кабинете.

Ляля, не дожидаясь вечера, пришла почти сразу после звонка. Застыла виноватой куклой у порога.

— Хорошо, иди, работай. Но за подлость придется ответить.

— Я готова, — покорно кивнула она.

— Неделю работаешь бесплатно, — с ходу пришло решение.

— Я согласна.

И пошла батрачить на него. А перед концом рабочего дня избавила карманы даже от чаевых, выложив все перед ним на стол. Он был немного тронут. И решил, что уже завтра переспит с ней.

Все же было хорошо. С чего его вдруг накрыло?

Гоша шевельнулся на диване. Дотянулся до телефона и позвонил дочери.

После исчезновения ее бабки девочка повадилась ночевать у подруг. То ли дома ей было неуютно в обществе постоянно молчавших родителей, то ли мода у них такая появилась. Но ее подруги, что странно, их дома избегали.

— Натусь, у тебя все хорошо? — спросил он, когда дочь ответила.

Дочь счастливо рассмеялась и принялась докладывать. Уроки сделала. Реферат заканчивает. Сашка — это ее подруга — просит помочь ей с ее рефератом.

— А ты что?

— Конечно, помогу, пап! — воскликнула дочь. — Это же правильно.

Кто знает, как правильно, подумал он тут же. Привыкнет эта самая Сашка на шее дочери кататься, не спихнешь потом. Но учить уму-разуму не стал. В конце концов, Ната там ночует. Ужинает. Наверняка и обедала.

Он послушал еще минут пять счастливый лепет дочери, пожелал ей спокойной ночи, отключился и снова задумался. Но не получалось. Не получалось у него нащупать причину тревожного состояния, в котором маетно металась его душа.

Потом пришла Ирка. Хмурая. Молчаливая. Отстраненная. И стало еще хуже.

— Ириша, ужинать будешь?

Он ничего не готовил, просидев на диване за размышлениями. Спросил просто так. Даже не из вежливости, скорее с укором. Ирке с чего-то приспичило отпустить в отпуск женщину, которая вела в их доме хозяйство, и они уже три дня толком не питались. Может, Ната потому и к подруге отправилась? В надежде хорошо покушать?

Ирка от ужина отказалась. Сказала, что уже поела где-то. Ушла надолго в ванную. Потом в спальню. И там притворилась, что спит. Он не первый год был на ней женат. Он распознавал ее дыхание. И прекрасно видел, что она не спит. Хотя она и старалась.

Гоша не стал ее уличать. Лег на своей половине кровати. Затих. И снова задумался.

Почему у него на душе так гадко? Так скребли огромными когтями кошки? А причины не находилось.

Нет, конечно, если порыться, то причина бы нашлась, и не одна, но они были уже застарелыми. Он давно уже отправил их в архив и постарался забыть. Может, они пытались вернуться — эти скверные причины?

Гоша уснул не сразу, но быстрее Ирки, и проспал до утра спокойным сном, без единого сновидения. Утром проснулся бодрым. Позже Ирки. Сгонял в ванную. Вошел в кухню. Жена пила кофе за пустым столом.

— А завтрака, Ириш, не будет? — Он смиренно вздохнул. — Я надеялся хотя бы на яичницу.

— Жрать много вредно, Гоша, — неожиданно грубо откликнулась она.

И, повернув голову, многозначительно глянула на его живот.

Ну да, он за последний месяц чуть набрал в весе, и его живот не желала скрывать ни одна из его рубашек. Но это не значило, что его должны морить голодом в собственном доме!

Гоша распахнул шкаф, выхватил оттуда сковороду и с грохотом опустил ее на варочную панель.

— Можно тише? — слегка сморщилась Ириша, сидя к нему в профиль.

Точеный профиль, холеный, подумал Гоша с ненавистью. И вчерашнее скверное настроение набросилось на него с новой силой.

Он поджег яичницу и еле пропихнул ее себе в рот. С кофе даже заморачиваться не стал. Знал, что не выйдет толка. Либо убежит, либо выйдет гадко. Выпил воды из бутылки. Из дома вышел с отвратительным ощущением плотного комка в области желудка.

До салона, как ни странно, домчал без пробок. Уже неплохо. И он даже немного повеселел и постарался отогнать в самый дальний угол сознания причину скверного настроения. Тем более он так и не додумался до нее, до причины этой.

В салоне все было как всегда. Все было хорошо.

Девочки работали. Разговоры вели с клиентами тихими приятными голосами. Он целую лекцию им прочел на эту тему. Научил. Другие клиенты ожидали, листая модные журналы, попивая кофе или чай. Но очереди почти не было. Велась четкая запись. Если кто и ждал, то не более пяти минут. Либо случайно кто заходил и соглашался на возможное «окошко».

— Все нормально? — спросил он у девушки-администратора.

— Все замечательно, Игорь Васильевич. Запись на три недели вперед, — порадовала она ответом и белозубой улыбкой.

Ее он, к слову, принял совсем недавно, устроив конкурс из претенденток. Эта оказалась самой красивой, самой толковой и самой воспитанной. И даже неплохо знала английский.

— Это хорошо, что запись на три недели вперед, — слегка улыбнулся он и тут же встрепенулся, вспомнив вдруг. — Вера Сергеевна не звонила?

— Нет. Не звонила. — В ее широко распахнутых глазах заплескалось непонимание.

— Вера Сергеевна Иванова — прежний директор салона. Она уже три дня собирается нас навестить, — пояснил Гоша.

И вдруг подумал с раздражением, что не такая уж и толковая эта девица. Он же ей об этом уже говорил. И предупреждал, что Вера должна либо зайти, либо позвонить. А она, видишь, позабыла.

— Простите, закрутилась, — высокие скулы девушки покрылись румянцем. — Да, да, вы говорили. Нет, не звонила. Не заходила. Простите.

— Ничего, — он снисходительно глянул. — В следующий раз будьте внимательнее.

— Хорошо, Игорь Васильевич.

Так, значит, Верка не приходила и не звонила. А ведь сама настаивала на встрече. Стало быть, опять на «кочерге». Это плохо. Надо было срочно делами заниматься, а ее неожиданный звонок с намечающейся встречей как заноза в пятке. Что-то мямлила ему в трубку, что-то невнятное, отдаленно напоминающее шантаж. Дура! Пьянь!

Он вошел в кабинет, который уже больше месяца переделывал под себя, переставляя мебель, меняя кресла, жалюзи, расставляя папки в цвет на полках. Снял куртку, повесил на плечики. Пригладил волосы перед зеркалом, которое перевесил по-своему, в противоположный угол. Пошел к столу.

Стук в дверь настиг его возле рабочего кресла. Кресло было новым, кожаным, удобным, с высокой спинкой. Ему в нем даже иногда удавалось подремать.

— Да, да. Войдите.

И он сладко зажмурился, представив себе за дверью милую Лялечку. И часто задышал, вспомнив, какой нежной на ощупь была ее кожа.

Но вошла не Ляля. Вошла Нина — правая рука и информатор пропавшей тещи.

Она показалась ему встревоженной. Но могло и почудиться. Он не включал верхний свет, а за окном было пасмурно. Игра теней и все такое.

— Слушаю вас, Нина. — Он сел сам, жестом указал ей на стул возле стены. — У вас что?

— Я по делу, Игорь Васильевич. — Нина села, сложила руки на коленях.

— Что за дело? Надеюсь, что-то важное?

Он посмотрел на настенные часы, которые тоже перевесил по-своему. Раньше они висели слева. Он перевесил их чуть выше входной двери.

— У меня не очень со временем.

— Это очень, очень важно, Игорь Васильевич! — воскликнула Нина и сунула руку в карман рабочего халатика. — Это касается вас.

— Да?

Он уставился на ее руку со снимком, который Нина достала из кармана, и почувствовал, что бледнеет.

Ляля! Эта тварь сделала компрометирующие снимки их свидания и теперь распространяет их? Мстит за собственное унижение? Ах, она… Да он ее…

— Вот, — не стала его долго мучить Нина, протягивая ему фото. — Это как раз тот день.

Он протянул руку и еле сдержался, чтобы не одернуть ее. Пальцы тряслись, как судорожные. Фото взял, взглянул. И тут же уронил снимок на стол.

— О, черт! — простонал Гоша, прикрывая глаза рукой.

— Вот-вот, Игорь Васильевич. И я так же сказала, когда увидела, — громким шепотом отозвалась Нина. — Еле утра дождалась.

— Где ты это взяла? — спросил он слабым голосом.

И тут же понял: вот она, причина. Вот то, что душило его с вечера и продолжило душить с утра. Это предчувствие! Он никогда не верил в подобную чепуху. Теперь же все поменялось.

— В почтовом ящике, — не повышая голоса, сказала Нина. — В конверте. Эта фотка.

— И все?

— Все. Только это фото. Никаких записок, инструкций, требований. Ничего.

Нина снова сцепила пальцы на коленках, округлила глаза и прошептала трагическим тоном:

— Я не понимаю! Почему я?

А вот он это как раз понимал.

Нине не требовались инструкции. Она сама себе режиссер. Она ни за что не похоронила бы это фото в мусорном ведре или на дне ящика письменного стола. Она непременно что-нибудь сделала бы. Либо пошла с этой фоткой в полицию, либо к нему.

Она, молодец, выбрала второе. И сейчас наверняка попросит денег. Может, и снимок сделан ею, и не было никакого конверта в ее почтовом ящике.

На него вдруг накатила такая усталость, что даже затошнило. И он спросил:

— Сколько?

— Что сколько? — не поняла Нина.

— Сколько ты хочешь? Ты же ведь денег хочешь? За этим пришла?

— Нет. Не за этим.

Нина даже не оскорбилась. Она сидела, разглядывая его, словно все происходящее возбуждало в ней болезненный интерес. Странная женщина.

— А зачем?

— Предупредить. Предотвратить. Я всегда… — Она замялась, подыскивая слова, и сказала как есть: — Я всегда у начальства на особом счету, Игорь Васильевич. Вы же знаете.

Что стучала теще на своих коллег? Знал, конечно.

— И? Что дальше-то, Нина? Что мне делать с этим дерьмом? — он схватил фотографию и скомкал ее. — Я ее… Я с ней ничего такого не делал.

— Догадываюсь, — кивнула она и глянула честно. — Вы не смогли бы.

— А что бы я смог, по-твоему?

Ему сделалось интересно. Что о нем думает эта женщина, член его коллектива? Женщина, которая состояла информатором при его пропавшей теще. Которая прибежала к нему сразу же, обнаружив в своем почтовом ящике фотографию, бросавшую на него опасную тень.

Или не сразу? Или у нее это фото давно? С того самого дня, как он побывал в гостях у уволенной Светланы? Может, Нина следила за ним в тот день, сделала фотографию и теперь, когда что-то поменялось, решила на него нажать? Или ее кто-то заставил это сделать?

— Единственное, на что вы, по моему мнению, способны, Игорь Васильевич, так это воспользоваться ситуацией, — сказала Нина после недолгого раздумья. — Убить? Нет. Не можете.

— Воспользоваться ситуацией, значит.

Он с силой потер глаза, словно надеялся, что Нина исчезнет ко всем чертям собачьим вместе со своей фотографией. Нет, не исчезла. Сидит, сведя коленочки и стиснув пальцы, и смотрит на него с каким-то значением, будто не все сказала.

— У тебя что-то еще?

— Да. — Она поерзала попкой по стулу, уползая дальше к спинке. — Разговоры ходят, что вы собрались салон продать.

— Не собрался. Ты же знаешь!

Гоша поморщился. Она начала ему надоедать. Сует нос куда не надо.

— Но факты говорят об обратном, — прокурорским голосом заявила Нина. — Те люди, которые собрались на этом месте строить гипермаркет, очень серьезные люди, Игорь Васильевич. Они шутки шутить не любят. И сейчас…

— Что сейчас?

Под ложечкой у него гадко заныло.

— И сейчас, когда вы вдруг резко поменяли решение, когда вдруг собрались продать все будущим застройщикам, они готовы… Готовы наказать вас. Всеми доступными им способами.

Она замолчала и опустила голову.

— А ты чего?! — У него так пересохло во рту, что слова проходили, принося физические мучения. Нёбо жгло и царапало. — Ты явилась сюда, чтобы передать мне их угрозы?! Ах ты…

— Нет! Что вы!

Она так искренне обиделась, что он даже поверил ей на пару секунд. Но лишь на пару, не больше.

— Тогда откуда такие разговоры, Нина? Фото это гадкое откуда? Информация… Тебе не кажется, что для рядовой сотрудницы салона красоты ты слишком много знаешь?

— Не кажется. — Она надула губы, глянула на него исподлобья. — А знаю я потому, что хочу знать. И нашла выходы на секретаршу человека, с которым вы вели переговоры. Девица глупая, дешевая, за деньги маму родную продаст.

— Так… А с какой стати тебе было выходить на секретаршу человека, с которым я вел переговоры? Ты кто такая вообще? Кто тебе позволил? С какой стати, Нина?

— Чтобы знать, к чему готовиться. — Нина приподняла и опустила плечи. — Начальство, ведь оно как? Сначала обещает, потом обманывает. Вот я и решила проверить правдивость ваших заверений, что все мы после завершения строительства благополучно перекочуем в шикарный гипермаркет. Ну не смотрите на меня так, Игорь Васильевич! Ну кредо у меня такое, понимаете? Я все и всегда должна знать первой.

— Все и всегда… Ну-ну. — Он удобнее разместил спину в кресельной спинке. Вытянул ноги под столом. — И что же тебе удалось узнать, Нина?

— Что вы через посредника передали генеральному застройщику свои пожелания продать салон и землю как можно скорее. Что время не терпит и все такое. Иначе, заверили вы, вы продадите это все третьему лицу. И переговоры тогда затянутся. Соответственно, и начало строительства тоже.

Нина замолчала и глянула на него вопросительно. Понятно, его очередь.

— Все это болтовня, Нина, — развел он руки в стороны. — Все это на уровне слухов. Я не продаю салон и землю. Да я и не смог бы это сделать сейчас. Одно дело составить договор на перспективу, когда уже мы с Ирой сможем распоряжаться всем имуществом покойной Натальи Павловны.

— Так вроде не ее убили?

— Тогда не ее. Но где она сейчас? Ее же нет. И это что-то значит. Это значит, что нет ее. Просто нет. Нигде! Не через полгода, так через два года Ира вступит в права наследования. Гипермаркет к тому времени, возможно, уже построится. И все встанет на свои места. Я консультировался с хорошими юристами. Они обещали сделать все грамотно. Чтобы ничьи права не были ущемлены и потом не были оспорены. Но чтобы продать! Сейчас! Я просто не смогу. Я не имею на это права. И Ирка не имеет. Как я смог бы, скажи?

И он еще шире развел руки в стороны, потряс головой и выразительно глянул на дверь. Ей пора было уходить. Ему надо было посидеть и подумать. Как-то слишком много на него свалилось информации. И от кого? От Нины. Это могло не означать ничего, а могло что-то и значить. Нина слыла информатором не просто так. Она могла вести какую-то игру с ним от третьего, заинтересованного лица. К примеру, от лица Ирки. Не просто так та ходит хмурая.

Надо посидеть, подумать. Лялю позвать. Может, она что слышала?

— Я не смог бы продать салон, Нина, — повторил Гоша, потому что Нина не спешила уйти. — Я не смог бы этого сделать.

— Смогли бы, — ее губы плотно сжались.

— Но как?

— На основании генеральной доверенности, которую вам выдала Наталья Павловна.

— Мне?! Генеральную доверенность?! — Он с такой силой вонзил себе пальцы в грудь, что сделалось больно. — Ты с ума сошла? Когда она, скажи, это сделать могла?

— В тот день, когда вернулась с отдыха со своим соседом. — Нина назвала точное число. — Этим днем выдана генеральная доверенность на ваше имя, Игорь Васильевич.

— Нет… Нет, это бред! Нина, что ты несешь?!

Его лицо невыносимо щипало. Казалось, с него снимают кожу, как с той бедной погибшей девочки, о которой писали газеты. Это просто казнь какая-то, а не разговор!

— Я не мог! Я не видел ее!

— Думаете, вам поверят? — Она качнула головой, в глазах застыл тот самый болезненный интерес, с которым она сюда и явилась. — Ваша жена вчера была в офисе застройщика. Мне рассказала секретарша. Она узнала подпись своей матери на генеральной доверенности. Вышла бледная, сердитая. Как думаете, о чем она подумала, Игорь Васильевич, когда узнала, что вы за ее спиной продаете бизнес ее матери? И действуете на основании генеральной доверенности, выданной вашей тещей пару недель назад. И теща вдруг снова куда-то запропастилась. О чем ваша жена думает теперь?

— О чем?!

— Ну… Вариантов немного. — Нина расцепила пальчики, загнула один. — Первое, это что вы с ее матерью творите что-то за ее спиной.

— Исключается, — замотал он головой, зажмурившись. — А второе?

— А второе, это то, что вы встретили вашу тещу после ее возвращения. Надавили на нее, чтобы она выдала вам генеральную доверенность. Какие вы использовали рычаги давления, я не знаю. А потом…

— А потом?

— А потом вы ее убили, Игорь Васильевич.

— Я?! Убил?! Нет, нет, нет, — он забарабанил пальцами по столу, как по барабану. — Я не убивал! Я не видел ее! Вообще не видел!

— А кто вам поверит, Игорь Васильевич? После выданной на ваше имя генеральной доверенности. После переговоров об экстренной продаже бизнеса Натальи Павловны. После ее исчезновения. Тут еще это фото. Кто знает, кому еще его разослали.

— Что мне делать?! — Он ненавидел себя за слабость, но он сейчас был очень слаб.

— Я не знаю. — Нина поднялась со стула, одернула халатик. Пошла к двери. — Но вам точно надо что-то делать, Игорь Васильевич. Пока на вас всех собак не навешали.

Она вышла из его кабинета. Закрыла дверь. Пошла вперед. Поймала взглядом в женском зале узкую спину Лялечки и, удовлетворенно улыбнувшись, прошептала:

— Как-то так, моя дорогая. Как-то так…

Глава 26

— Кирилл? — Егорова сунулась в кабинет из коридора, но не вошла. — Ты как? Занят?

— А что хотела?

Он допечатывал отчет, не желал отвлекаться, тем более на Егорову. Ну, или пытался сделать вид, что не собирается на нее отвлекаться. Она в последние дни что-то слишком активно стала внедряться в его частную жизнь. Как-то слишком много оттяпала пространства.

Это никуда не годилось. Еще мама, молодец! Позвонила не ему, ей, и пригласила в выходные дни к ним за город. И Егорова, нагло улыбаясь, его спрашивает:

— Ты поедешь, нет?

Она! У него! Спрашивает, поедет ли он к своим родителям? Это была такая борзота, что…

Что он растерялся и не сразу додумался до отказа. Сказал:

— Конечно, поеду.

И вот выходной уже послезавтра, а он не готов! Не готов ехать с ней в одной машине. Не готов смотреть на нее весь день в неформальной обстановке. Не готов слушать, как мать с ней воркует, а Егорова воркует с ней.

Все было плохо у него. Он как-то увязал. А в чем, и сам не понимал.

— Я хотела узнать, как прошел допрос подозреваемого?

Она протиснулась в кабинет, встала у двери. Он поднял на нее взгляд и опешил. До него дошло, наконец, чего она за дверью пряталась, засовывая из коридора в кабинет одну башку.

На Егоровой были обновки! Она переоделась! Ёлки…

Кирилл присвистнул и медленно прошелся по ней взглядом. С ног до головы и обратно.

— Чего это ты, Егорова, вырядилась? С утра же нормально выглядела?

Он, конечно, сказал не то, что просилось с языка.

Выглядела Егорова классно. Она, как Лягушка-Царевна, сбросила с себя мешковатую шкуру-одежду с лобастыми тяжелыми ботинками и превратилась в красавицу, да. Узкие брючки цвета кофе до щиколотки, бежевые туфли на шпильках. Светленький пиджачок на одной пуговке. Талия узкая-узкая. Ноги длинные, стройные. Шея красивая. И даже грудь вдруг обнаружилась у лейтенанта Егоровой.

— Так чего, я не понял? — Он жестом обрисовал ее фигуру. — На свидание, что ли, собралась?

— Нет. На брифинг. По убийце, которого поймали. Начальство попросило выглядеть. Пришлось переодеться.

— А по форме не судьба? — скривил губы Кирилл.

Его вдруг задело, что начальство заставило Егорову наряжаться. Для кого, интересно? Для репортеров? Или для себя? Одного он знал из приезжающих на брифинги, тот еще был сластолюбец.

— Сказали, можно в гражданской одежде. Форма не ушита. Велика, — призналась Егорова.

— А-а-а, тогда понятно, — он снова уткнулся в отчет.

Егорова постояла, постояла и полезла на свое место, задвигав стулом.

— Слушай, Кирилл, извини, что отвлекаю, — произнесла она смущенно. — Просто мне надо у тебя кое-что уточнить.

— Уточняй.

В области сердца у него неожиданно сделалось волнительно. Он подумал, что Егорова станет говорить о предстоящих выходных. Он станет ей отвечать. А это уже походило на строительство каких-то планов. Совместных, между прочим, планов. У него так никогда не было. И волновало, да.

— Вдруг мне станут вопросы на брифинге задавать. А я не все знаю. Можно спрошу?

— Спрашивай, — ответил он со вздохом.

Глаз так и не поднял. И ни за что не признался бы даже самому себе, что немного разочаровался. Не такого уточнения он ждал. Не тех вопросов.

— В общем, где он родился, как рос и как очутился в нашем городе, это понятно. Это я слышала. Причину его постоянного пребывания возле дома номер сто одиннадцать мы тоже знаем. Ностальгировал, урод, рассматривая название улицы на табличке. Потом что? — Егорова потерла тонкое запястье, на котором он рассмотрел изящные часики.

— Потом он познакомился со своей будущей женой. Говорит, что случайно. Но я не верю. Наверняка ходил вокруг нее месяцами. Мог бы и убить, между прочим, но неожиданно полюбил. И эта любовь на годы похоронила в нем зверя. Это я так, резюмирую, Егорова. Без лишних подробностей.

— Ага. Я поняла, — она кротко улыбнулась. — И?

— И вдруг эта неожиданная встреча. Буквально из прошлого. Он страшно перепугался, но потом подумал, что это просто случайность. А она вдруг снова появилась на его улице и сказала, что узнала его. И удивилась, что у него теперь другое имя. И подписала себе смертный приговор. Но думаю, причина не только в этом.

— Думаешь, ему ЭТОГО просто захотелось? — с выражением спросила Егорова.

— Думаю, да. Ему захотелось. Нашлась причина, и он сорвался.

— А как с Воронцовой? Почему она? — вытянула шею Егорова.

— А бедная Лиза Воронцова просто оказалась не в том месте, не в то время. Он следил за женой на вокзале.

— Все же он там был? — ахнула Егорова, покрутив головой. — Он не поверил, что Анастасия едет в командировку с коллегой, который прихватил с собой свою девушку?

— Именно. Он не поверил. Он поехал в такси следом за женой. И все время отирался рядом, но не попадался на глаза. Он мог остаться незамеченным.

— Он увидел, как его жена встречается с коллегой. Коллегу сопровождает девушка, и… — Егорова замерла с открытым ртом.

— И почти успокоился. Но он зверь, а звери обладают невероятным чутьем. И что-то, он так и не смог объяснить, что именно, заставило его спуститься по лестнице с перрона и встать там.

— Неужели он предвидел, что Воронцова выйдет с другой стороны вагона?

— Возможно. Он не вдавался в такие подробности. Сказал просто, что увидел, как девушка спрыгивает. И все понял.

— Понял, что его сделали дураком, и взбесился? — с кивком закончила за него Егорова. — Поехал следом за ней и убил. Так?

— Не совсем.

Кирилл мотнул головой, бросив осторожный взгляд на Егорову. Она была чудо как хороша. Просто неузнаваема.

— Она увидела его. Увидела, как он прячется. И он снова запаниковал. Ну, и конечно, взбесило, что его обманули в очередной раз. Он пытался поймать ее еще там, возле лестницы. Не вышло. И тогда он просто последовал за Воронцовой. Незамеченным проник в общежитие. Сказал, что сделать это можно с легкостью, но не рассказал как. Сначала хотел убить Елизавету у нее в комнате, но она пошла в душ. И это облегчило ему задачу. Там вода. Много воды. Все следы смыло.

— А он не боялся, что его застукают там?

— А это ты у него спроси, Егорова, — фыркнул Кирилл. — Когда зверь терзает жертву, он не слышит и не видит ничего вокруг. Я так думаю…

Она помолчала, прогоняя в голове все услышанное. Подумала, что немногими подробностями она сможет поделиться с журналистами, если ей дадут слово. Слишком уж они были ужасающими.

Потом снова пристала к Кириллу:

— А дальше? Что было дальше? Почему он убил свою жену, товарищ капитан?

— А потому что она собралась с ним разводиться. Все просто. Она выставила его. Отправила к соседке, которая не раз до этого зализывала его душевные раны. И он запаниковал. Он перепугался, что останется на старости лет без жилья.

— А где же его квартира, которую он купил, когда сюда приехал?

— А там он поселил свою тетку с ее дочкой и племянницами.

— А тетку выдавал за мать?

— Ну да. И фамилию ее взял по мужу. И имя ее покойного мужа себе забрал. Объяснил родственникам, что так нужно.

— Снова путал следы?

— Видимо. Наверное, боялся вопросов супруги о своих близких родственниках. Старался. Создавал легенду. — Кирилл скривился. — Только ей было плевать. И на родственников, и на него. Она жила своей жизнью.

— Странно, что он так долго терпел ее неверность. — Егорова покачала головой. — Такой зверь, а ей прощал. Что там в этой душе, попробуй разберись.

— Да нет там души, Егорова. Яма там. Черная, бездонная яма. И жил он, не обращая внимания на ее измены только потому, что ему это было выгодно. Она не лезла к нему. Она занималась собой. А он существовал рядом. Со своей страшной историей. И все его заверения о невероятной любви к супруге, думаю, ложь. Она не лезла в его дела. Он не лез в ее дела. Всех все устраивало.

— А потом она вдруг собралась с ним развестись, — подсказала Егорова.

— Да. И тем самым тоже подписала себе смертный приговор. Он вышел утром следом за своей женой, выбравшись из кровати своей соседки, пока та спала. Незаметно прошел за машину и позвал Анастасию. Окликнул ее. Позвал для разговора.

— Да, она же там никогда не ходила!

— Никогда. Он ее туда просто приманил. Поговорить. И она пошла. И как только длинномер начал движение, он швырнул ее прямо под колеса. Не толкнул, а взял, приподнял и швырнул.

— Чтобы уж наверняка?

— Да.

— Он успокоился?

— Ну да. Он был уверен, что его перемещения по двору остались незамеченными. Он умел прятаться. Умел одеваться так, что его невозможно было опознать потом. Серые, нейтральные цвета в одежде. Это в городе прекрасная маскировка. Особенно на фоне асфальта и бетонных стен мегаполиса.

— И что же пошло не так?

— А пошло не так то, что его новая возлюбленная — Инна Гавриловна — решила взять инициативу в свои руки и пошла в гости к пожилой женщине — Наталье Ивановне.

— Это та, которая в шляпках с цветочками?

— Совершенно верно. Она самая. Репутация у нее была всезнайки. Она все видела, все слышала, все про всех знала.

— При опросе участковый ей не дал говорить, — напомнила Егорова.

— Да. Был как-то один скандальный случай с ее участием. Он ей рот и заткнул. Но Инна Гавриловна была уверена, что та что-то видела, и пошла к ней. Купила угощение и пошла.

— Она ей что-то рассказала?

— Инне Гавриловне — нет.

— А кому рассказала?

— Она рассказала об этом участковому. Сразу после визита Инны Гавриловны. Участковый молодец! Тут же мне позвонил и объяснил: так, мол, и так. Побывала в гостях у моей самой верной осведомительницы сожительница Скворцова Владимира. Все пыталась выяснить, видела Наталья что-то или нет. И он, конечно, подумал, что Инна Гавриловна вступила в преступный сговор со своим сожителем и именно поэтому пришла в гости к Наталье Ивановне. С целью выведать. Разнюхать. Участковому даже и в голову не могло прийти, что Инна Гавриловна действовала по своей инициативе. Очень уж она прикипела сердцем к соседу и изо всех сил пыталась оградить его от неприятностей. Ему ведь все нервы измотали этими допросами. Конец цитаты.

Кирилл умолк. Взгляд его, как заговоренный, все время возвращался к Егоровой.

Чего вот она сегодня такая красивая? Раньше не могла себя продемонстрировать коллективу? Зачем старалась казаться уродиной? Что за цель? Полюбите, мол, меня такую страшненькую, так? А красивую и дурак полюбит. Только раздражала, блин! А он, помнится, ей столько гадостей наговорил за все это время. Теперь как-то даже неловко.

— Ну! А дальше-то что? — отвлек Кирилла взволнованный голос нарядной коллеги.

— А дальше Инна Гавриловна, совершенно не подозревавшая о том, что ни одно ее действие не остается незамеченным ее сожителем, увидела с балкона, как Наталью Ивановну выносят на носилках из подъезда в бессознательном состоянии. Она перепугалась и бегом к соседу. Он на тот момент на время съехал.

— Как объяснил?

— Желанием пожить немного врозь. Слишком на него будто бы много всего свалилось.

— А на самом деле?

— А на самом деле она ему просто надоела. И как он мне сам признался, мог, говорит, прибить ее по неосторожности. Надоела!

Кирилл легонько двинул клавиатуру по столу, разложил локти, уставился, не стесняясь, в упор на коллегу. И неожиданно подумал, что Егорова по части удивлять могла бы запросто стать лидером среди его знакомых девушек. И возможно…

Возможно! Безо всяких агрессивных скачков вперед!

Она бы могла стать его девушкой. Им бы — опять же, возможно, было бы интересно вместе. Круг интересов замыкается на работе. Они потому что ее очень любят, работу свою.

— Так вот, продолжу. — Он тряхнул головой, прогоняя навязчивые странные мысли. — Он видел, как Инна Гавриловна ходила с подарками к любопытной жительнице их дома — Наталье Ивановне, и запереживал. Вдруг та что-то разболтала, вдруг что-то видела, и поздно вечером сам отправился к ней.

— Это как раз накануне того дня, когда ее на носилках вынесли?

— Совершенная правда, Егорова.

— Так это он ее все же отравил?

— Никто никого не травил, Егорова. Наталья Ивановна всегда была очень осторожной старушкой. Она не видела момента убийства Анастасии Скворцовой, но совершенно точно видела в тот момент во дворе ее мужа — Владимира. И сложить один и один могла. Она вежливо приняла его в гостях. Сделала вид, что не заметила, как он что-то подсыпает в ее стакан и в бутылку с вином, которую принесла Инна Гавриловна, и даже подыграла. Сделала вид, что пьет. И что-то наподобие приступа изобразила. Но как только за ним закрылась дверь, тут же позвонила участковому. Он мне. И мы разыграли дальше все как по нотам.

— Утром Наталью Ивановну вынесли на носилках врачи «Скорой помощи». Потом в сопровождении группы лиц мы явились к Инне Гавриловне и арестовали ее по подозрению в умышленном нанесении вреда здоровью пожилой женщине. Это я уже знаю. Была посвящена. — Егорова шмыгнула носиком. — Но мы совсем не были уверены, что он проявит себя.

— Это ты, Егорова, не была уверена, — самодовольно отозвался Кирилл, его ноги, как по команде, вытянулись под столом. — Мы с участковым и майором Хорцевым практически знали наверняка, что он обязательно воспользуется возможностью подбросить улики в квартиру своей сожительницы. Непременно подбросит!

— И он сделал это. Какая удача! Нам удалось взять его с поличным, — порадовала она его счастливой улыбкой, удивительно преображающей ее лицо.

— Иначе доказать его причастность к убийству собственной жены было бы весьма проблематично. Что слова Натальи Ивановны? Ничто! Пустой звук. Любой адвокат разметал бы в суде ее показания, припомнив прежние грехи. А тут наш убийца, как по заказу, и в квартиру проник, и препарат в холодильник сунул, и наговорил на целую статью Закона. Все как по маслу.

— Тут еще и свидетель нашелся. — Егорова изобразила без звука, как она хлопает в ладоши. — Такая удача! Как же он решился признаться в том, что подсматривает за девушками? Как его там…

— Сергей Агеев, — проговорил Кирилл и брезгливо сморщился. — Гаденыш, конечно, но за помощь спасибо. И не решился бы он никогда. Его девушка уговорила.

— Девушка? У него есть девушка? — округлила глаза Егорова.

И ему вдруг почудилось, что он видит в ее глазах какой-то странный укор. Ее взгляд как будто сигналил: вот даже у такого, как Агеев, есть девушка, а у тебя нет. Неужели ты самый-самый убогий?

— Есть. — Кирилл провел ладонью по лицу. Странности последних минут его нервировали. — С некоторых пор у Агеева есть девушка. Он ей признался в своем недуге. Она поняла, приняла. Потом он признался ей в том, что видел нечто ужасное, и она заставила его пойти в полицию. Они вместе были. Уже после того, как мы арестовали Скворцова. Опознание велось по полной программе. Все прошло замечательно. Агеев его опознал. И на неясном фото твердо ткнул пальцем в его силуэт. Все. На этом точка, Егорова. Дело скоро передадут в суд. А мы, возможно, получим по отгулу.

— И поедем к твоим, ага? Мне у них так нравится! Они такие славные люди!

И, не дав ему опомниться, не дав возразить или возмутиться, выпорхнула из кабинета. Только ее и видели!

И тут же, словно стоял под дверью и подслушивал, в кабинет вошел майор Хорцев.

— Скажи, хороша, капитан? Хороша наша Егорова? — хитро щурясь в его сторону, спросил майор.

— Нормально. — Кирилл сделал вид, что занимается отчетом. — Но по форме, я считаю, было бы лучше. Официальное мероприятие, а она как на дискотеку в клуб нарядилась.

— Это ты потому, Кирюша, ворчишь, что ревнуешь, — рассмеялся тихо Хорцев.

— Я?! Ревную?! Да с какой стати? Кто она мне? Коллега! Чего мне ее ревновать-то? Придумаете тоже, товарищ майор, — зафыркал Кирилл, взывая к небесам, чтобы кровь, бросившаяся в голову, не раскрасила его физиономию.

— Ты, кстати, чем занимаешься?

Хорцев нацепил на нос очки и глянул поверх них на Кирилла.

— На брифинг не пойду! Увольняйте, не пойду.

— Знаю, как ты любишь это дело, потому и не прошу. Так что? Чем занят?

— Отчет делаю.

— Отложи пока. Дело есть.

Хорцев потянулся к телефону внутренней связи и о чем-то быстро заговорил с дежурным. Кирилл с радостью отодвинул бумаги. Ждал.

— Сейчас к нам придет один странный заявитель, капитан. Бывший фигурант, так сказать.

— Кто такой?

— Слепцов Игорь Васильевич. Помнишь?

— Зять пропавшей тещи, которая потом странно нашлась и снова потерялась?

— Зачет, капитан. Он самый. Ждет уже час внизу возле дежурки.

— А чего приперся?

— Не знаю. Говорит, с официальным заявлением. Может, каяться пришел? Сейчас послушаем…

Глава 27

Он долго думал, прежде чем решился прийти сюда. Он сутки не ел и не спал, думал. Он просчитал все ходы, понимал, что рискует, и все же решился. А как еще? Жить в постоянном страхе, что тебя разоблачат? Вздрагивать от каждого стука в дверь, от каждого телефонного звонка. Натыкаться на многозначительный взгляд мастера мужского зала Нины и понимать, что она что-то знает и в любой момент может заявить. Или подвергнуть его шантажу. А у него нет денег! Вернее, есть, но не столько, чтобы пылить ими.

Он неплохо заработал за минувшие недели, пока рулил в салоне вместо тещи и ее подруги. Он, можно сказать, наладил дело. Ему это понравилось. И он совсем был не против остаться тут до пенсии. Пусть Ирка забавляется на фирме, пусть делает вид, что у нее все получается. Игорь был уверен, что этот корабль давно уже дал течь, и сбежал с него. И пусть некоторые считали его крысой. Плевать! Он там, где ему действительно нравилось.

Утопия! Все это время он жил со странным ощущением спокойствия, которое оказалось ложным.

Теща оказалась живой. Никто ее не убивал. Непонятно, кого они с Верой опознали. И, оказавшись живой, эта старая гадина не спешила явить себя миру. Она отсиживалась где-то. И гадила из-за кулис разыгранного ею спектакля, сценарий к которому придумала она же.

Игорь был уверен, что за всем, что с ним случилось плохого, стоит она.

А кто же еще?!

Ляля? Эта глупая бедная овечка? Все, на что ее хватило, это забраться к нему в постель. И все! Нет. Не она.

Света — ее убитая подруга? Нет. Непонятно вообще, за что пострадала она?! Во имя чего? Во имя кого?

Ирка?

Вот тут Игорь затруднялся ответить. Ему было больно думать, что жена могла его предать таким вероломным способом. Но не думать так он не мог.

Во-первых, мать не могла с ней так жестоко поступить. Не могла не объявиться, узнав, что ее ошибочно похоронили. Не зверь же она совершенный!

Во-вторых, он узнал на днях, что Ирка инвестировала в его фирму немалые деньги. А откуда они у нее? Откуда, как не от матери?

В-третьих, Ирка могла узнать про его мимолетный роман с Лялей и возжелать отмщения.

Но почему-то очень не хотелось думать так о жене. Очень!

— Слепцов, — окликнули его из дежурной части. — Поднимайтесь. Капитан Игнатов ждет вас.

— Да? Хорошо. Спасибо.

Игорь суетливо поднялся. Одернул парку, провел ладонью по волосам, хотя нужды особой не было. Нина сделала ему очень модную, короткую стрижку. Она совершенно не требовала ухода. Все сочли, что ему очень идет. Рассыпались в комплиментах. Одна Ирка промолчала.

Нет, она спросила:

— Подстригся?

Он ответил:

— Да.

И все, ни слова больше: хорошо ему, плохо, идет или нет.

— На второй этаж поднимайтесь. Кабинет двадцать семь, — командовал дежурный

Будто он не знал. Будто не был он тут. Был, был. Когда искали убийцу этой старой гадины. А она потом вдруг самым странным образом ожила!

Капитана Игнатова он запомнил по въедливым толковым вопросам. Никакой воды. Ничего лишнего. На тот момент он его, конечно, раздражал. И хотя у него было стопроцентное алиби, опасение попасть под подозрение нет-нет да накрывало. И все из-за капитана Игнатова. Из-за его профессионального подхода к делу.

Теперь Гоша искренне надеялся, что этот профессионализм сослужит ему добрую службу.

В кабинете Игнатов оказался не один. За столом сидел еще и майор. Фамилию его Гоша не запомнил. На носу, усеянном веснушками, у майора красовались очки. Он глянул на Гошу поверх них и повелительно указал ему на стул напротив стола капитана.

Гоша сел. И получилось, что он сел спиной к майору. Это сразу начало нервировать. Майор станет делать какие-нибудь знаки капитану. Или даже отдавать тайные распоряжения. Жестикуляцией, к примеру. А он будет сидеть, как лох, к нему спиной, и ни о чем таком не догадываться.

Ладно. Выбора все равно не было.

— Слушаем вас, Игорь Васильевич, если не ошибаюсь? — спросил капитан.

Никаких тебе вежливых улыбок. Ничего. Все сухо и деловито.

— Я хочу сделать заявление, — проговорил он и полез в карман парки за фотографией, которую ему вручила два дня назад Нина. Положил ее на стол перед капитаном. — Вот.

Тот рассматривал не больше тридцати секунд. И спросил:

— Что это?

— Это я.

— Это я вижу. Где вы? Что за фото? Почему вы с ним к нам пришли?

— Это фото сделано неподалеку от подъезда дома, где ранее проживала одна из моих сотрудниц. Она уволилась. Незадолго до того, как… Как ее…

— Что? — поторопил его за спиной майор.

— Незадолго до того, как ее убили. Ее имя Светлана. — Гоша назвал ее фамилию и адрес, где засветился.

— И? — капитан все же взял в руки снимок. Вгляделся. — Вы навещали ее, выходит?

— Да. Как раз в тот день, когда ее убили. Я скрыл это от вас, товарищ капитан. Сказал, что у меня алиби. Оно у меня и в самом деле было. Почти поминутное. Но…

— Но?

— Но вот этих десяти минут в моем алиби не было. Десять минут мне понадобилось, чтобы заехать к ней, поговорить и уехать.

— Ах вот как!

Игнатов переглянулся с майором.

Вообще-то это дело они не вели. Это была не их земля. Они работали какое-то время параллельно с соседним отделом по этому делу, но потом благополучно отскочили. Когда стало ясно, что убийство парикмахерши не имеет ничего общего с жестоким убийством, которое совершил Владимир Скворцов. Когда стало ясно, что зверски убитая — не хозяйка салона красоты Наталья Павловна.

Сам Скворцов причастности к этому убийству не подтвердил. Сказал, что украл чемодан из багажника и тут же забыл о существовании беспечной автолюбительницы. Все.

Сыщики из соседнего отдела разрабатывали уже третью по счету версию ее убийства, но все без результата.

— И что же произошло в эти десять минут, Слепцов? Что там произошло?

— Ничего. Я зашел к ней. Спросил, правда ли она видела мою тещу, которую все считали погибшей. Она подтвердила. И даже показала мне магазинный чек, который остался у нее. Это был вечер того дня, когда были зверски убиты несчастные. Но их будто бы убили утром, а чек был пробит вечером. Уже несостыковка. Света чек отдать мне отказалась. И про украденный чемодан из багажника ее машины решила до поры молчать. Не пошла с этим в полицию.

— Почему? — подал голос из-за его спины майор.

— Не знаю.

— Вы поговорили. Что было дальше?

— Ничего особенного. Я ушел. Уехал. Но, клянусь, когда я уходил, она была жива и здорова. И мы вполне мирно с ней побеседовали. И она еще высказала одну мысль, которая не давала ей покоя. И я с ней был согласен.

— Какую мысль?

— Если убита не Наталья Павловна, то почему она до сих пор не объявилась?

— Да! Почему? — И капитан Игнатов очень нехорошо посмотрел на него.

— Вернее, она объявлялась. Об этом рассказал моей жене сосед моей тещи. Он недавно въехал в квартиру напротив нее. Собственно, с ним она и путешествовала целых две недели, никому ничего не сказав.

— Нам об этом известно, — подтвердил голос сзади.

Майор внимательно следил за разговором. Очень внимательно.

— Но она ведь так и не появилась в вашем доме. И, вернувшись, снова пропала. — Это снова майор. — Может, это вы приложили руку к ее повторному исчезновению, Слепцов? Как бы уже у вас все сложилось. И на похороны потратились, и бизнес уже к рукам прибрали. Зачем ей объявляться. Не так ли?

— Нет, не так. — Гоша беспомощно улыбнулся, развел руки в стороны. — Я, собственно, потому и здесь.

— Почему потому? — изобразил непонимание капитан Игнатов.

— Потому что все выглядит именно так. Будто я заинтересован в ее исчезновении. Все указывает на меня. И это… Это ужасно! — Он даже всхлипнул, насколько перепугала его высказанная вслух тайная мысль, которую обгладывал его мозг третий день. — Теперь вот появилась эта фотография. И продажа салона… Это вообще ни в какие ворота не лезет! Я вообще ни при чем! А меня пытаются выставить…

— Так, стоп. Какая продажа салона? Я ничего не понял. — Игнатов нахмурился, прошелся пальцами по густым рыжеватым кудрям. — Разве вы можете сейчас продать салон?

— В том-то и дело, что нет! Нет завещания, не прошло даже нужного времени. Полгода, кажется, чтобы Ира вступила в права наследования.

— Да у вас даже тела нет, — с ехидцей заметил майор.

— Какого тела? — вздрогнул Гоша и покосился на майора.

— Мертвого тела. Вашей тещи. Это чтобы вы через полгода смогли вступить в права наследования и продать салон. Нет тела, нет наследования. Не один год пройдет, чтобы объявить пропавшего без вести человека мертвым. Такая судебная волокита, скажу я вам.

— Вот я о том и говорю! — обрадованно подхватил Гоша, тыча себя пальцами в грудь. — Какая продажа салона?! О чем вообще разговор!

— Ну! — Игнатов устало вздохнул. — И что вы от нас-то хотите?

— Чтобы вы разобрались в этой нелегкой ситуации. Чтобы вы поняли, кто за моей спиной пытается очернить меня.

Майор с капитаном переглянулись. Что было на лице майора, Гоша не видел, но недовольство Игнатова высветилось заглавными буквами.

— Простите, я сумбурно все рассказываю. — Гоша провел ладонью по вспотевшему лбу. Сунул мокрую руку в карман парки, чтобы вытереть. — Дело в том, что ко мне позавчера в кабинет заходит одна из сотрудниц салона красоты. Кладет передо мной вот эту фотографию и начинает говорить какие-то ужасные вещи. Что типа я продаю салон будущим застройщикам вместо того, чтобы получить потом в собственность какие-то причитающиеся мне квадратные метры в построенном гипермаркете. Согласитесь, это неразумно. Это невыгодно, в конце концов. Но она говорит, что факты утверждают обратное. Что я уже веду переговоры с будущим застройщиком. Что даже назвал цену, которую хочу получить за салон.

— Но для этого, по меньшей мере, у вас на руках должна быть генеральная доверенность от вашей тещи, — вставил капитан, без особого интереса рассматривая сидевшего перед ним мужчину. — Она у вас есть?

— У меня нет! — возмущенно воскликнул тот и тут же потухшим голосом добавил: — А у них есть.

— У кого — у них? — уточнил капитан, и на скучающем лице его что-то дрогнуло. Какой-то нерв выдал интерес.

— У застройщиков. У них в документах лежит генеральная доверенность на мое имя, якобы выданная моей тещей пару недель назад. И подпись, утверждают, ее подлинная. И нотариус будто бы подтвердил подлинность документа. Но я… — он снова всхлипнул. — Но я в глаза не видел этого документа. И тещи не видел две недели назад. Я ее в последний раз видел, когда она из нашего номера на отдыхе выходила. Все!

— Ух ты…

Майор громко выбирался из-за стола, будто для этого ему понадобилось мебель переставлять. За спиной у Гоши двигалось что-то, гремели задвигаемые ящики, шуршала бумага.

— Ух ты! — повторил майор уже с другим выражением и заходил за спиной у Гоши. — Это что у нас получается, гражданин Слепцов?

— Что? — Гоша вытянул шею, обернулся за спину. Повторил: — Что?

— У нас получается, что пару недель назад, когда ваша теща вернулась с отдыха с новым любовником…

— Соседом, — поправил его Гоша.

— Пусть так. Сосед, любовник, какая разница? Факт остается фактом. Картинка, одним словом, Слепцов, вырисовывается неприглядная. Что, значит, у нас получается? Получается, что, когда ваша теща вернулась, вы с ней встретились. Заставили каким-то образом оформить на вас генеральную доверенность и потом убили ее. А перед этим убили вашу бывшую сотрудницу, чтобы она не разболтала никому, что ваша теща жива и здорова и где-то носится с новым мужиком. На тот момент вы еще не знали, что к нам в город приедет мать жертвы и опознает в похороненной якобы вашей теще свою дочь. И версия с погибшей вашей тещей лопнет сама по себе как мыльный пузырь. А она лопнула. И теща вернулась. Но вам не надо было, чтобы она возвращалась. И бесследное исчезновение ее чревато. С бизнесом-то что делать тогда? Ждать годы! И тогда вы что придумали?

— Что? — потухшим голосом откликнулся Гоша.

— Вы заставляете Наталью Павловну оформить на вас генеральную доверенность. Убиваете ее. Спешите избавиться от ее бизнеса. Какие дальнейшие действия собирались предпринять, гражданин Слепцов? За границу улететь вместе с деньгами, вырученными от продажи салона? А? Отвечайте! Не удивлюсь, если на ваше имя уже заказан авиабилет. Капитан, надо бы проверить.

— Проверим непременно, — отозвался Игнатов без особого энтузиазма.

— Вы зачем пришли-то к нам, гражданин Слепцов? Чистосердечное писать? Так пишите. Не морочьте нам тут голову.

Майор остановился возле него, поигрывая в руке очками, которые стянул с носа, и посмотрел на Гошу так, будто его все происходящее забавляло.

И версия, которую он выдвинул. Он ее им буквально на блюдечке преподнес! А оказывается, у них своя версия имеется. Сложилась тут же.

И страх, от которого потел и ежился Гоша, будто веселил майора. Видимо, тот считал, что так и должно быть. Потому что Гоша для них кто? Правильно, преступник. А преступнику свойственно испытывать страх перед разоблачением.

Не такой встречи он ждал. Не такой.

— Капитан, дай бумагу подозреваемому. Пусть все изложит.

— Подозреваемому?! — ахнул Гоша и попытался встать со стула. — Да вы что?! Я же сам к вам пришел! За помощью!

— Так бывает, гражданин Слепцов. — Тяжелая рука майора пригвоздила его к стулу, не дав подняться. — Когда тип вроде вас измучен угрызениями совести. Когда он почти мечтает быть пойманным. Он идет и сдается. Иногда он просто рассказывает всю правду. Иногда так же вот, как и вы, виляет. Пишите чистосердечное, Слепцов. Пишите. И поверьте, это лучшее, что вы можете для себя сделать в данной ситуации.

Глава 28

— Мама, а где папа?

Ирина вымученно улыбнулась, услыхав вопрос дочери. Она третий день его задавала, а у Ирины не было ответа. Что она могла ей сказать?

«Твой папа в тюрьме, дочка. Точнее, в следственном изоляторе. Его закрыли по подозрению в убийстве твоей бабушки, у которой он пытался отжать бизнес. И по подозрению в убийстве уволенной сотрудницы салона — Светланы. Она просто взбесила его. Просто не захотела сделать то, что он просил. И он цинично ее убил».

Хотя слово «цинично» Ирина убрала бы из выступления, которое она мысленно проговаривала, но которое ни за что не повторила бы вслух. Для дочери!

Потому что убийство само по себе было ужасным, противоестественным, непозволительным действом для человека. Убить себе подобного! Это надо обладать хладнокровием. Полыхать невероятной по силе ненавистью. При чем тут цинизм?

Она этого не понимала. Хотя майор, вызвавший ее для разговора, применил именно это слово, когда обрисовывал ей ситуацию.

— Этого не может быть! — воскликнула она. — Это бред! Гоша не мог! Он не способен!

Майор в ответ лишь вздохнул. А взгляд его красноречиво свидетельствовал, что подобные утверждения они слышат здесь регулярно. Никто не верит, что их близкий родной человек способен на такое.

И тем не менее! Она принялась протестовать, называя Гошу слабым, ленивым, неинициативным.

— Он кошки не обидит, понимаете? Он не мог…

— Вы хотите сказать, что он настолько любил вашу мать, что не мог бы ее убить?

— Нет, не любил, конечно, — нехотя призналась Ирина. — Но убить не мог.

— Даже из-за денег?

— Тем более из-за денег.

— Но дела-то на его фирме, я слышал, совсем неважные. — Майор подпер кулаком щеку, посматривая то на Иру, то на двух других своих сотрудников, склонившихся над бумагами.

— Все там нормально. Я заняла кресло Гоши, и ситуация медленно, но выправляется. Говорю же вам, он ленивый.

— Вот именно, уважаемая гражданка Слепцова. Вот именно! Зачем тратить свои силы на дело, которое трещит по швам? Куда проще занять ту нишу, где комфортнее. Он попробовал руководить салоном. Ему понравилось. И тут вдруг, как снег на голову, теща возвращается. Жива и невредима. Это удар!

— Это радость, — поправила его Ирина.

— Для вас — да. Для вашего мужа — нет. — Майор полистал бумаги, ткнул в них пальцем. — Нам доподлинно известно, что ваша мать была жива и невредима на тот момент, когда подписывала генеральную доверенность на имя вашего супруга. Это подтвердил нотариус, который оформлял документ.

— Я знаю. Я говорила с ним, — призналась Ирина. И тут же встрепенулась. — Но она была одна. Гоши не было с ней.

— Видимо, ждал ее в машине.

— А зачем она тогда?.. — Она попыталась улыбнуться, хотя губы сильно дрожали, и ничего не вышло. — Зачем она тогда это сделала, если он не держал над ней пистолет? Она могла бы просто выйти через другой вход. Могла бы позвонить мне. В полицию, в конце концов.

— Видимо, он имел какие-то рычаги воздействия на вашу мать, раз она добровольно отдала ему все. Возможно, он шантажировал ее вашей жизнью. Жизнью вашей дочери.

— Майор, вы себя слышите?! — Ирина возмущенно сверкнула глазами. — Гоша не убийца! Он не мог этого сделать. Тем более не мог шантажировать маму нами. Это чушь полная!

— Факты говорят об обратном, уважаемая гражданка Слепцова. — И палец майора снова ткнул в бумаги. — Ваша мать вернулась, выдала генеральную доверенность вашему мужу и снова куда-то пропала. Вопрос — куда?.. Далее. Ваш муж принимается давить на застройщика с требованием выкупить у него салон и землю под ним. Ему срочно нужны деньги, потому что он собрался бежать.

— Вообще не понимаю, о чем вы, — отозвалась она устало и потерла виски. — Куда бежать? Зачем?

— Туда, куда он уже перевел часть своих сбережений. За границу. В одну из стран, с которыми у нас нет соглашения на экстрадицию преступников. — Майор назвал страну и ухмыльнулся. — Как бы вам ни противно было это слышать, но ваш муж — преступник.

— Ничего не понимаю! — Она часто задышала. — Какие сбережения? Какое бегство?! Мы планировали на осенних каникулах с Натой в Питер поехать. Город ей показать. Даже отель уже забронировали. Какое бегство?

— И снова прошу меня извинить. Я вас разочарую. — Майор трижды щелкнул пальцами по кнопкам клавиатуры и развернул монитор к Ирине. — Вот сведения об открытии счета за границей на имя Слепцова Игоря Васильевича. А вот это сведения о переведенных деньгах на этот счет. Не великие деньги, конечно, но на первое время хватит. Тем более что он собрался продать салон, а это уже совсем другая сумма.

Майор еще несколько раз ударил пальцами по кнопкам клавиатуры, картинка поменялась.

— Видите? — спросил он.

— Что это?

— Это билет на имя Слепцова Игоря Васильевича. Авиабилет. Вылет планировался через неделю. Как раз после завершения сделки по салону. Сразу! Этим же днем. Мы узнали. Застройщик согласился выкупить салон и землю у Слепцова, тем более что они сошлись в цене. Торопился ваш муженек. Очень торопился. Он бы просто улетел, ничего вам не сказав, Ирина. Простите, но это так.

— Не верю! Не верю просто! — Она закрыла лицо руками, чтобы никто не видел, как ей больно. — Это все какая-то ошибка! Это косвенные улики. И…

— Хорошо, — перебил ее нетерпеливо майор, отвернул от нее монитор и порылся в бумагах на столе. Выудил одну страницу из стопки, помотал в воздухе. — Знаете, что это?

— Нет.

— Это распечатка звонков вашего супруга. С его мобильного. За последний месяц. И вот тут… — Хорцев указал на обведенную жирным строку. — Есть один телефонный звонок, совершенный с мобильного вашего мужа на домашний телефон вашей матери, датируемый, видите, когда? Да, да, как раз в день выдачи генеральной доверенности вашему супругу. Продолжительность разговора три минуты. Думаю, этого достаточно для того, чтобы договориться о встрече. Еще есть у вас какие-то сомнения, уважаемая гражданка Слепцова?..

Есть! У нее было до черта сомнений, если разобраться! Все, что перечислил ей майор, было не свойственно совершать ни Гоше, ни ее матери. Они просто не могли! Он — быть хладнокровным и безжалостным. Она — быть податливой, глупой и неосторожной.

Это не они! Это не про них!

Но ее возражений никто не услышал. Сочли, что она просто плохо разбирается в людях.

И что после этого она могла сказать Нате? Как все объяснить?

Поэтому она в третий раз ответила ей:

— Папа в командировке, дорогая.

— Точно? — Дочка уставила на мать подозрительные глазки. — Он нас не бросил? А то это сейчас запросто.

Ирина против воли рассмеялась. Погладила дочь по голове. Поцеловала в макушку.

— Ты такая у меня взрослая, детка. Нет, конечно, папа нас не бросил. У него просто сейчас не самые лучшие времена. Пришлось уехать, чтобы все это решить.

— Ну а он скоро? Скоро вернется?

— Надеюсь, что да.

Ирина в самом деле надеялась. Она уже наняла хорошего адвоката, прославившегося знакомством с председателем суда. Она уже побывала в салоне и переговорила со всеми сотрудниками. Особенно о том дне, когда Гоша звонил на домашний ее матери.

Информации почти не было. Девочки входили по очереди, качали головами и утверждали, что ничего не слышали и про звонки ничего не знают. А потом вошла Нина, и Ирина пожалела, что все это затеяла.

Эта молодая женщина с неприятной улыбкой и холодными глазами рассказала ей столько всего гадкого, ужасного, что Ирина еле сдержалась, чтобы не наорать на нее.

— У вас есть эта фотография?

— Да. Мне странным образом пришла по почте еще одна. Одну я отдала Игорю Васильевичу, а на другое утро в ящике снова конверт.

Нина отдала ей фотографию, Ирина накрыла ее ладонью и спросила:

— А что вы говорили о его романе с мастером из женского зала? Как, вы сказали, ее зовут? Ляля?

— Да. Ляля. Он ее увольнял, потом снова принял. Они снова запирались в кабинете, — с удовольствием стучала на Гошу молодая женщина с неприятной улыбкой.

— Она здесь? Сейчас она на работе?

— Конечно. У нее клиент.

— Как освободится, пусть зайдет.

Нина ушла, а Ирина снова уставилась на фотографию. Она почти не видела изображения. Руки тряслись.

Сволочь! Вероломная сволочь! Как он мог?! Пока она тащила со дна его фирму, вкладывая собственные сбережения, которые были неприкосновенны и предназначались для будущего Наты, он за ее спиной…

Пригрелся, сволочь, в мамином салоне! Может, и правда все это он совершил? Может, зря она пытается защитить его? Что-то ищет, что-то разнюхивает.

Подумав и немного успокоившись, Ирина решила, что жить с репутацией женщины, которой изменил муж, все же лучше, чем с репутацией женщины, муж которой убийца. И главное — Ната! Дочь убийцы — это клеймо на всю жизнь!

Нет, она сделает все, что от нее зависит. Она сделает возможное и невозможное. Наступит на горло собственной гордости, но постарается вытащить Гошу из тюрьмы. А там как будет…

Вошла Ляля, и Ирина против воли залюбовалась ею. Нежная, стройная, красивая, тихая.

— Сядьте, — приказала ей Ирина. И сразу без переходов сказала: — Я уже знаю, что вы спали с моим мужем. Мне плевать! Увольнять я вас не собираюсь, не тряситесь.

Ляля и правда тряслась, рабочий халатик на ее коленях подрагивал.

— Мне просто надо знать… Правду. Что вам известно обо всем? Как все это могло случиться с моим мужем? Он же не убийца, вы понимаете? Поэтому мне надо знать все. Говорите!

— Что именно? — отозвалась тихим голосом Ляля.

— Все!

— Я сама так виновата перед Игорем Васильевичем! Знаете, за что меня уволили?

— Нет.

— За то, что я сказала в полиции, что думаю, что это он убил Свету. Света уверяла меня, что Наталья Павловна жива. Рассказывала об их внезапной встрече на стоянке перед гипермаркетом.

— Я знаю об этом, дальше!

— Я рассказала об этом Игорю Васильевичу, и следом Свету убивают. И я подумала на него… И сказала об этом в полиции.

— Красавица! — зло фыркнула Ирина.

— Он не простил. Уволил меня. Потом прошло время. Все разрешилось. Он позволил мне вернуться.

— Чтобы снова спать с тобой? — Ирина скрипнула зубами и чуть не скомкала карточку на столе, которую ей принесла Нина.

— Нет. Это было всего один раз. Больше ничего такого… — Ляля сильно покраснела, судорожно сведя колени. — Игорь Васильевич ничего такого больше не допускал.

— Ну да, ну да. — Ирина рассеянным взглядом уставилась на изображение собственного мужа, о котором она, оказывается, почти ничего не знала. — Не допускал. Не делал. Не убивал. А полиция трясет перед моим носом распечаткой звонка с его мобильного на домашний телефон моей матери. Как раз в тот день, когда мать оформила на него генеральную доверенность на бизнес.

— Я слышала, — кивком подтвердила Ляля. — Простите, но он не мог этого сделать.

— В каком смысле? — Ирина резко выпрямилась, не выпуская фото из руки. Что-то на снимке привлекло ее внимание.

— Вы не могли бы точно сказать, в какой день и время был сделан этот звонок? Просто девочки говорят все разное. Простите…

Ирина взяла в руки копию, которую вручил ей майор Хорцев, и зачитала выделенную жирным строку.

— Он не мог звонить, точно! Простите меня, но в тот день как раз в это время у нас было назначено собрание коллектива. Мы даже на полчаса салон закрывали.

— Собрание? Что за собрание? — Брови Ирины уползли под челку.

— Игорь Васильевич читал нам лекцию о том, как правильно вести себя с клиентами. Это точно было как раз в то время. У меня вот в мобильном даже напоминалка стоит. Я не стерла. Хотите взглянуть?

— Стоп. Покажете, кому надо. — Губы ее расползлись в широкой улыбке. — Лекцию, значит, читал… Ну, Гоша… А телефон? Телефон был при нем?

— Телефон совершенно точно был у него в кабинете на зарядке. Он так сказал. И нам велел все свои телефоны выключить. Звук, в смысле. Даже подчеркнул: свой я оставил в кабинете, не потревожит. И вы звук выключайте.

— Значит, кто-то вошел к нему в кабинет и сделал звонок с его мобильного на домашний телефон моей матери. Кто? Кто, как вы думаете? — Она покусала губы и все же решилась добавить имя: — Ляля?

— А тут и думать нечего. Нинка! Только она могла. Такая дрянь, простите.

— А зачем?

— Чтобы подставить Игоря Васильевича. Она сразу какую-то нехорошую игру против него затеяла. Потому что он ее внимания не принял. Потому что… — И она споткнулась о фразу: потому что он выбрал ее.

Ирина сделала вид, что не заметила ее смущения.

— Да, Гоша не любит стукачей, это точно. Получается у нас что, Ляля? — Ирина потерла ногтем овальное пятно на снимке, улыбнулась. — Получается, что Нина вступила в сговор с моей матерью?

— Или с Верой. Вера Сергеевна ненавидит Игоря Васильевича. Я сама недавно слышала, как она сплетничала с Ниной в комнате отдыха. Дверь была неплотно прикрыта.

— Недавно — это когда?

— Несколько дней назад. Точно не скажу. Явилась, когда Игоря Васильевича не было. С Нинкой уединилась. А я… А я пошла подслушивать. Это так. И мне не совестно. — Она подняла на Ирину красное от стыда лицо. — Эти штучки что-то затевают за нашими спинами. Нам надо быть в курсе, чтобы подготовиться.

— О чем они говорили?

— О каких-то фотографиях. Потом Вера грозила, что, мол, скоро он допрыгается и все такое. Потом она ушла.

— И все? — Ирина, честно, была немного разочарована.

— Был разговор еще о каких-то деньгах, но я ничего не поняла. Простите. Просто подумала, случайно заглянув в пакет Веры, что, видимо, дела у нее идут в гору.

— Почему так решила?

— Потому что там были такие дорогие продукты! Она такое себе никогда не позволяла, а тут вдруг все за Натальей Павловной повторяет. Такие же консервы, что и она ела, такие же точно пирожные. Чтобы Вера когда-то покупала себе натурального краба! Не было такого никогда. Бывали дни, когда она «бомжа» себе в кружке заваривала и ела с аппетитом. А тут вдруг…

— А ты уверена, что все это она покупала себе, Ляля? — Ирина рассмеялась, покачав головой.

— А кому еще? Она живет одна.

— Пирожные, не спорю, могла купить, но чтобы краба… Нет, не могла она его себе покупать.

— Почему?

— Да потому что, Ляля…

Эпилог

— И почему?

Из-под толстого клетчатого одеяла, в которое укутала Егорову его мать, на Кирилла глянула пара горевших интересом глаз. После шашлыков родители ушли в дом, и свет в их спальне погас, а они с Егоровой все говорили и говорили.

— Да потому, что у Веры Сергеевны Ивановой была аллергия на морепродукты и она просто не могла их употреблять в пищу. — Кирилл поворошил старой гнутой кочергой угли в костре, который они развели прямо посреди огорода. — И сладкое она не очень жаловала. И тогда Ирина решила поехать к ней домой и спросить напрямую, что происходит.

— Поехала?

— Конечно. Но в квартиру не пошла. Посидела в машине во дворе, понаблюдала. И увидела в окне свою мать. Та курила возле форточки. Она редко, но позволяла себе подобную шалость. Вера не курила никогда.

— И она пошла в квартиру? И предъявила матери?

— Нет. Она поехала к нам и все рассказала. Это было не при тебе.

— Да. Жаль. Я всегда пропускаю все самое главное, — с обидой протянула Егорова и почесала нос.

От дыма в носу щекотало, то и дело хотелось чихать, но она ни за что не поменяла бы места. Отсюда, с раскладного кресла, в котором она сидела, укутавшись с головой в теплое клетчатое одеяло, ей было отлично видно Кирилла. Передвинься она, сразу будут мешать яблоня и кусты малины.

Она потерпит.

— Мы поехали на адрес, как ты знаешь. Застукали подружек за чаепитием и пригласили проехаться к нам в отдел. Развели по кабинетам и нажали. И давай тут подружки друг на друга валить.

— Ну, это я уже знаю, — закивала Егорова.

И капюшон из одеяла тут же сполз ей на лицо. От теплой шерсти сделалось щекотно лбу и щекам, и она снова чихнула.

— Эй, лейтенант, ты не заболей там! А то Хорцев не простит.

Кирилл подбросил еще дров. Перемешал с углями, дождался, пока пламя займется. Отложил кочергу и, подхватив еще одно плетеное кресло, подтащил его ближе к Егоровой.

— Вот ответь мне, Егорова, как надо любить своего ребенка, чтобы ради него затеять все это зло? Это чудовищно, не находишь? — спросил он, усаживаясь чуть слева напротив нее.

— Что именно? Такая любовь? Или зло во имя любви?

— И то и другое.

Он выше приподнял воротник старого отцовского бушлата, сунул руки глубже в карманы. И подумал, что пора бы уже перебираться в дом. На улице стало очень холодно. Не спасало даже яркое пламя костра. А в доме осталась всего одна спальня. И там один-единственный диван, на котором мама постелила им вместе.

— Негде мне вас больше укладывать, сынок. Летом можно было бы на веранде. Сейчас уже холодно. Я вам разные одеяла положу. Как-нибудь уж, в тесноте, да не в обиде. Ехать-то вам нельзя, выпили оба.

И мать, озорно сверкнув глазами, ушла стелить им с Егоровой одну постель. Интересно, Егорова догадывается или нет, что им придется спать вместе? Как на это посмотрит? Он лично за себя не переживал. Он так устал, что, кажется, уснет, едва головой подушки коснется. А вот как она?

— Любовь и зло… Да нет, мне кажется, тут не в любви дело, Кирилл. Эгоизм. Материнский эгоизм. Ненависть к зятю. Ревность. Сплошные негативные эмоции какие-то. — Егорова выпростала из одеяла руку, почесала нос, но снова чихнула. — Любовь — это радость.

— Но это и страдание.

— Ох, бывает и так. В данном случае, думаю, ни о какой любви речи не было. Сначала Наталья Павловна решила отомстить детям за то, что они захотели отселить ее на отдыхе в соседний отель. Она вернулась домой, не позвонила. Потом выключила телефон, познакомившись с соседом и укатив с ним на отдых. Вернувшись, обнаружила, что ее похоронили. Обнаружила, когда вошла к себе домой и увидела свой портрет с траурной лентой. Она поехала к подруге Вере. Та чуть с ума не сошла, увидав покойницу. Они проговорили до утра, и Вера как-то так незаметно свалила вину за опознание на зятя Натальи Павловны. Так все было? Я ничего не путаю?

— Все так, — кивнул Кирилл и тут же поправил сам себя: — Так они рассказывают. Наталья Павловна воспылала ненавистью к зятю. Они вызвали к себе Нину. Та настучала про роман зятя с Лялей, и теща решила ему отомстить. Жестоко отомстить. Как она призналась мне: три дня и три ночи составляла план мести. Продумала все до мелочей. Сначала они с Ниной устроили фишку с телефонным звонком, чтобы запятнать Слепцова. Потом она оформила генеральную доверенность на него. По телефону представилась застройщику доверенным лицом Слепцова и объявила, что салон он намерен продать. В идеале, она думала, серьезные ребята организуют Слепцову какой-нибудь несчастный случай, чтобы устранить проблему. Но они не пошли таким путем. Тогда она через давних знакомых открыла на имя Слепцова счет в одном из банков за границей, и перевела туда какие-то средства, и заказала на его имя авиабилет в один конец в эту лояльную к преступным элементам страну. Все! Его имя опорочено. Улик целый воз.

— Но тебе ведь сразу что-то не понравилось, Кирилл. Что?

— Фотография, — щелкнул он пальцами, выудив руку из кармана отцовского бушлата. — Фотография, сделанная во дворе убитой Светланы. Кому был нужен Слепцов, чтобы следить за ним? Застройщикам? Нет. Фото было сделано раньше, чем пошла возня с продажей салона. Тогда кому? Жене? Нет. Она с головой ушла в проблемы его фирмы, которую он оставил на произвол судьбы, сунув на свое место исполнительного директора. Какие еще враги были у Слепцова? Враги, которые тесно были связаны с Ниной — мастером из мужского зала салона красоты. Мы же говорили с почтальоном. Он не носил ей никаких писем. Да и ящик ее почтовый открывался в последний раз месяца два назад. Она почти не получает почты. Кто сфотографировал Слепцова во дворе убитой Светланы?

— Ты же знаешь! — весело фыркнула Егорова.

— Знаю. Фото сделала его теща. Она как раз приехала к своей бывшей работнице, чтобы поговорить о чемодане, который она оставила в ее машине, и тут зять! Оп-па! Она его сфотографировала на свой мобильник, совсем забыв, что камера на ее мобильном имеет повреждения и на фото оставляет характерное овальное пятнышко. Наталья Павловна забыла, а ее дочь нет. Она сразу поняла, кто сделал снимок. Это раз!

— А два?

— А два, это то, что Нина, замученная страхами, выпросила у своей хозяйки это фото. И, чувствуя, как теща сдавливает вокруг шеи Слепцова петлю, принялась его им нервировать.

— Зачем?

— Затем, чтобы добить его окончательно. Затем, что это она убила Светлану. Убила по неосторожности. В пылу ссоры. Когда Слепцов вышел от Светланы, та была жива и невредима. Наталья Павловна послала Нину к ней узнать, зачем он приходил. Они вместе приезжали. Сама не захотела выходить из машины, вдруг зять вернулся бы и застал ее у Светы. Нина послушно пошла. А Светлана ее ненавидела и принялась кричать на нее с порога. Дошло дело до рукоприкладства. И Нина в пылу ссоры пробила ей голову тяжелым предметом. И убежала. В подъезде отдышалась и решила ничего хозяйке не рассказывать. Сказала, что Светка ей не открыла. Она долго стучала, звонила, та не открыла. И Наталья Павловна, узнав о смерти Светланы, решила, что ее убил ее зять. И ее желание наказать его возросло в разы. Они совместно с Ниной придумали звонок с мобильного на ее домашний телефон. Потом была генеральная доверенность. Ну, а дальше ты знаешь.

— Знаю. Одного не пойму. — Егорова заворочалась в коконе из одеяла, почувствовала, что замерзла, и начала выбираться из кресла. — На что она надеялась? Ну, даже если осудили бы его за ее убийство, потом бы все равно выпустили. Не стала бы она ради такого случая действительно умирать!

— А убийство Светы? Она думала, что это он, и хотела, чтобы он испытал весь ужас тюремного быта. Приговор за два убийства при таких отягчающих вину обстоятельствах. Тут могло пожизненным пахнуть. Она жаждала мести. Она хотела его сломать. Она хотела убрать его от своей дочери и внучки на годы. Пусть даже по одной статье его бы оправдали. Судебная машина раскручивается вяло, неохотно, когда дело касается судебных ошибок. Она надеялась, что он из тюрьмы не выйдет. Как-то так, Егорова. Ты чего там возишься-то?

— Замерзла, — призналась она. — Ноги отсидела.

— Ох, неловкая ты все же, Егорова!

Кирилл встал, подошел к ней, схватил вместе с одеялом и потащил к дому, взвалив ее на плечо.

— Кирилл, ну что ты делаешь? — зашипела Егорова, молотя кулачками по старому бушлату. — Поставь меня быстро.

— Спим в одной кровати, знаешь? — спросил он, ставя ее на верхнюю ступеньку крыльца.

— Инна Сергеевна предупредила. — Она опустила голову, но тут же вскинула ее. — Но это ничего не значит! Мы под разными одеялами.

— Смотри, не дай бог, приставать станешь, — прикрыл он указательным пальцем ее рот.

— И что будет? — У нее вырвался нервный смешок.

— А я… — Он задрал голову к дощатой притолоке, отструганной отцом до блеска. — А я маме тогда пожалуюсь.

Целоваться они начали прямо там же, на ступеньках крыльца. Старое, толстое, клетчатое одеяло путалось у него в ногах, когда он снова подхватил Егорову на руки и потащил в гостевую спальню. Она счастливо смеялась и что-то шептала ему на ухо. Он вообще ничего не разобрал. Он неожиданно оглох и ослеп и еле протиснулся с ней в дверь спальни, с ходу с грохотом распахнув дверь пинком.

— Тише ты! Родителей разбудишь, — заверещала она шепотом.

— Я тихо, — возмутился он.

Он же ничего не слышал, кроме ее и своего дыхания. Он же ничего не видел, кроме ее мерцающих в темноте глаз. И белозубой улыбки. И рта, оказавшегося очень сладким на вкус.

— Это варенье, — призналась она, рассмеявшись, уже после того, как они разместились каждый на своей половинке дивана.

— А я думал, это губы у тебя такие сладкие, Егорова.

— Ты так и будешь называть меня по фамилии? Даже теперь? — Она ткнула его кулаком в бок.

— Пока да.

— А когда нет?

— Когда станешь Игнатовой, к примеру. Тогда стану называть Игнатовой. А пока Егорова, — он широко зевнул и потер глаза. — Спи давай. Мама утром завтрак рано подает. Спокойной ночи, лейтенант Егорова.

— Спокойной ночи, капитан Игнатов.

Она тихо рассмеялась. Нашла в темноте его руку, переплела свои пальцы с его, и обрадовалась, когда он их не отнял.

— Кирилл! — позвала она, еле угадав его ровное дыхание. Он засыпал. — Кирилл, можно еще один вопрос?

— Ну! Чего тебе? Какая же ты неугомонная у меня! Спрашивай!

— Наталье Павловне ведь ничего не светит? В плане срока?

— Слепцов отказался писать на нее заявление. Из-за дочери Наты. Ну и генеральную доверенность Наталья Павловна не стала отзывать. Они договорились.

— А ее дочь? Ирина? Она как? Ты же присутствовал при их встрече, когда они вместе Слепцова из СИЗО ждали. Как они?

— А никак.

— В смысле? — Она приподнялась на локте. Заглянула в его лицо, еле рассмотрев его черты в темноте. — Они что? Дочь ее не простила? Как? Ну расскажи, Кирилл! Как они?

— Я же сказал, что никак, — он заворчал что-то неразличимое. Заворочался, перевернулся к ней лицом, схватил и тесно прижал к себе. — Наталья Павловна принялась просить прощения.

— А что Ирина?

— А Ирина… Она дочь своей матери. Может быть непримиримой и холодной. Она кивнула и сказала, что свою мать она уже оплакала. И ушла…

Content

Галина Романова
Вкус запретного плода

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Эпилог