Доменико Старноне

Фамильный узел

Domenico Starnone

LACCI

Copyright © 2014 by Guilio Einaudi editore s.p.a., Torino

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. Издательство «Синдбад», 2018.

Книга первая

Глава первая

1

Если ты об этом забыл, многоуважаемый синьор, придется тебе напомнить: я — твоя жена. Знаю: когда-то тебе это нравилось, а сейчас вдруг стало раздражать. Знаю: ты делаешь вид, будто меня не существует, и никогда не существовало, потому что тебе не хочется терять лицо перед людьми из высшего общества, у которых ты бываешь в гостях. Знаю: вести размеренную жизнь, возвращаться домой к ужину, спать со мной, а не с кем тебе приспичило, — от всего этого ты чувствуешь себя кретином. Знаю, тебе стыдно сказать вслух: видите ли, я женился 11 октября 1962 года, в двадцать два года; видите ли, я сказал «да» перед алтарем в церкви квартала Стелла, и сделал это исключительно по любви, а не для того, чтобы загладить вину или что-то в этом роде; видите ли, на мне лежит определенная ответственность, а если вам непонятно, что такое ответственность, то вы жалкие, мелкие людишки. Я знаю это, прекрасно знаю. Но хочешь ты этого или нет, факт остается фактом: я твоя жена, а ты мой муж, мы женаты двенадцать лет — в октябре исполнится двенадцать — и у нас двое детей, Сандро, родившийся в 1965 году, и Анна, которая родилась в шестьдесят девятом. Может, показать тебе свидетельства о рождении, чтобы ты очухался?

Ладно, я погорячилась, извини. Я же тебя знаю, ты порядочный человек. Только пожалуйста, как только прочтешь это письмо, сразу же возвращайся домой. А если ты еще не готов это сделать, напиши мне и объясни, что происходит. Обещаю, что постараюсь понять. Мне уже ясно, что тебе нужно больше свободы, и здесь ты прав, я и дети постараемся сделать так, чтобы стеснять тебя как можно меньше. Но ты должен обстоятельно рассказать мне, что у тебя с этой девушкой. Прошло шесть дней, а ты не звонишь, не пишешь, не даешь о себе знать. Сандро спрашивает, где ты, Анна отказывается мыть голову, потому что, говорит она, только ты умеешь правильно высушить ей волосы. И не надо клясться, что эта синьора или синьорина тебя не интересует, что ты больше не будешь с ней видеться, что она ничего для тебя не значит, что она стала лишь спусковым крючком для кризиса, который назревал у тебя уже давно. Такими разговорами ты не отделаешься. Скажи мне, сколько ей лет, как ее зовут, чем она занимается — учится, работает или просто сидит дома. Держу пари: она первая тебя поцеловала. Ты ведь неспособен проявить инициативу — если тебя не завлечь, сам ты с места не сдвинешься. А сейчас ты в растерянности, я помню твой взгляд, когда ты сказал, что изменил мне. Хочешь знать, что я думаю? Я думаю, ты еще не осознал, что сделал со мной. Ты словно засунул руку мне в горло и стал тянуть, тянуть, тянуть, пока не выдернул то, что у меня в груди. Ты хоть понимаешь это?

2

Когда читаешь твое письмо, создается впечатление, что я палач, а ты жертва. Такого я не потерплю. Я стараюсь изо всех сил, выдерживаю напряжение, которого ты даже представить себе не можешь, а жертва, оказывается, ты? Почему? Потому что однажды я чуть-чуть повысила голос, потому что я разбила графин с водой? Пусть так, но ты должен признать: у меня были на то причины! Ты неожиданно явился домой после месячного отсутствия. Ты казался спокойным, даже ласковым. Я подумала: ну вот, он опять стал самим собой. А ты невозмутимо сообщил мне, что особа, которая четыре недели назад была, на твой взгляд, абсолютно неинтересной, — наконец-то ты счел нужным произнести ее имя, назвал Лидией, — вдруг обрела такую значительность, что ты теперь не можешь без нее жить. За исключением того момента, когда ты обмолвился о ее существовании, ты все время говорил со мной так, словно выполнял простую формальность, и мне оставалось только сказать: ладно, убирайся к своей Лидии, спасибо за все, постараюсь больше не осложнять тебе жизнь. А как только я попыталась возразить, взбунтоваться, ты перешел к общим разговорам о семье: роль семьи в истории, место семьи в современном мире, семья, в которой ты вырос, наша с тобой семья. По-твоему, я должна была покорно слушать это и молчать? На что ты рассчитывал? Иногда ты бываешь смешон: рассказываешь очередной сальный анекдот, а потом начинаешь рассуждать о глобальных проблемах, как будто этого достаточно, чтобы сгладить впечатление. Но я уже сыта по горло твоими штучками. Ты в сотый раз патетическим тоном (которым обычно не пользуешься) стал рассказывать мне, как ужасные отношения между родителями отравили тебе детство. Даже придумал эффектный образ: отец как будто обмотал маму колючей проволокой, и всякий раз, когда железное острие вонзалось в ее тело, ты чувствовал боль. Потом перешел к нашей семье. Твой отец, объяснял ты, причинил вам всем столько горя, что тебя до сих пор преследует воспоминание о нем, — о человеке, который сам был несчастен и сделал несчастными вас, — поэтому сейчас ты боишься причинить горе Сандро, Анне и особенно мне. Видишь, я не упустила ни одного слова из этой речи. Ты спокойно, с умным видом нес какую-то чушь о том, как мы, вступив в брак, стали пленниками исполняемых нами ролей — мужа, жены, матери, отца, детей, и ты описал нас — меня, себя, наших сына и дочь, — словно мы были винтики в бездушном механизме, обреченные вечно повторять одни и те же бессмысленные движения. Ты говорил еще долго, иногда цитировал какую-нибудь книгу, чтобы заранее отмести мои возражения. Сначала я подумала: наверно, с ним случилась беда, и он не в состоянии вспомнить, что я — живой человек, со своими чувствами, мыслями, собственным голосом, а не героиня пьесы для кукольного театра, которую он тут передо мной разыгрывает. Только позже я поняла: ты делал это, чтобы мне помочь. Хотел внушить мне, что, разрушая нашу совместную жизнь, ты, по сути, освобождаешь меня и детей, и мы должны быть благодарны за такое великодушие. Ах, спасибо, очень мило с твоей стороны. И ты еще обижаешься, что я после этого выгнала тебя из дому?

Альдо, прошу тебя, одумайся. Нам нужно поговорить серьезно, я должна понять, что с тобой происходит. Во все время нашей долгой совместной жизни ты проявлял нежность и заботу как ко мне, так и к детям. Уверяю тебя, ты нисколько не похож на своего отца, и у меня ни разу не возникало ощущения, что я обмотана колючей проволокой, а все мы — винтики в каком-то механизме, — или что ты там еще плел. Но в последние годы мне стало казаться, будто в наших с тобой отношениях что-то изменилось: ты стал заглядываться на других женщин. Я прекрасно помню ту незнакомку в кемпинге, два года назад. Ты устроился в тени и читал часами подряд. Говорил, что очень занят, не обращал внимания ни на меня, ни на детей, все время читал или писал, усевшись под соснами или разлегшись на песке. И поднимал глаза только для того, чтобы взглянуть на нее. А потом сидел с приоткрытым ртом, как обычно бывает, когда в голове у тебя появляется какая-то смутная мысль и ты пытаешься придать ей четкую форму.

Я тогда сказала себе: ну и что тут такого, девушка красивая, трудно удержаться и не взглянуть на нее раз-другой. Но мне было очень больно, особенно когда ты стал вызываться мыть посуду, чего не делал раньше. Увидев, как она идет к мойкам, ты бежал туда же и возвращался сразу после нее. Думал, я слепая, ничего не почувствую, ничего не замечу? Не волнуйся, все нормально, успокаивала я себя. Просто не допускала мысли, что тебе могла понравиться другая: ведь если я однажды понравилась, значит, буду нравиться всегда — какие тут сомнения? Я думала, искренние чувства не гаснут с годами, особенно в браке. «Может, и да, — говорила я себе, — но только у несерьезных людей, а он не такой». Потом стала думать: наверно, пришло время что-то изменить (не зря же ты недавно рассуждал, что все в жизни надо перетряхивать), наверно, я оторвалась от реальности: меня слишком занимали домашнее хозяйство, семейный бюджет, потребности детей. Я стала украдкой разглядывать себя в зеркале. Какая я, что я такое? Две беременности почти — или совсем — не изменили мою внешность, я хорошая жена и мать. Но, по-видимому, было недостаточно оставаться абсолютно — или почти — такой же, какой я была, когда мы познакомились и полюбили друг друга; возможно, как раз в этом и была моя ошибка. Надо было обновиться, стать чем-то большим, чем просто хорошая жена и мать. И я попыталась стать похожей на ту женщину в кемпинге, на девушек, которые наверняка крутились возле тебя в Риме, и попыталась активнее участвовать в той части твоей жизни, которая проходила вне дома. Так постепенно началась новая фаза наших отношений. Надеюсь, ты это заметил. Или нет? Заметил, но не воспользовался? А почему? Может, я не довела дело до конца, застряла на полдороге, не сумела стать похожей на других и осталась самой собой? Или, наоборот, перестаралась, стала какой-то слишком уж современной, и эта перемена тебя неприятно удивила, ты начал стесняться меня, потому что перестал узнавать?

Давай поговорим начистоту. Я больше не выдержу неизвестности. Я должна все узнать об этой Лидии. У нее собственная квартира, ты там ночуешь? Нашел ли ты в ней то, что искал, то, чего уже нет или никогда не было во мне? Ты исчез, так ничего и не сказав, уклонившись от объяснений. Где ты? Судя по адресу и телефону, которые ты мне оставил, ты должен быть в Риме, но мои письма остаются без ответа, а когда я звоню, никто не берет трубку. Скажи, как с тобой связаться — позвонить кому-то из твоих друзей или прийти в университет? Может, крикнуть во весь голос, так, чтобы услышали твои коллеги и студенты, что ты — безответственный человек?

Мне надо платить за электричество, газ и за квартиру. У меня на попечении двое детей. Возвращайся немедленно. Дети имеют право на родителей, которые занимаются ими круглые сутки, на маму и папу, с которыми они завтракают по утрам, которые отвозят их в школу и забирают после школы. У них есть право иметь семью, семью и дом, где все собираются за обеденным столом, вместе играют, вместе делают уроки, смотрят телевизор. А потом ужинают, опять смотрят телевизор и говорят друг другу «спокойной ночи». Скажи папе «спокойной ночи», Сандро, и ты тоже, Анна, скажите вашему папе «спокойной ночи», и, пожалуйста, не надо хныкать. Сегодня сказки на ночь не будет, время слишком позднее, хотите послушать сказку, быстрее идите чистить зубы, ладно, сегодня папа расскажет вам сказку, но короткую, на пятнадцать минут, а потом — спать, чтобы завтра не опоздать в школу, папе тоже пора спать, рано утром ему на поезд, если он опоздает на работу, его будут ругать. И тут дети — ты еще не забыл? — бегут чистить зубы, а потом приходят к тебе слушать сказку, каждый вечер, так продолжается с тех пор, как они у нас появились, и так должно продолжаться, пока они не вырастут и не уйдут от нас, пока мы не состаримся. Но, возможно, тебя больше не привлекает перспектива состариться вместе со мной, возможно, тебе даже не хочется смотреть, как растут твои дети. Это так? Так ведь?

Мне страшно. Наш дом стоит на отшибе, а Неаполь, как ты знаешь, город опасный. По ночам тут шумно, слышится смех, я не могу заснуть, это так изматывает. А вдруг в окно залезет вор? А вдруг у нас украдут телевизор или проигрыватель? А вдруг кто-то из тех, у кого на тебя зуб, захочет отомстить и убьет нас во сне? Неужели ты не сознаешь, какое бремя взвалил на меня? Забыл, что у меня нет работы, и я не представляю себе, на что жить дальше? Смотри, Альдо, не выводи меня из терпения. Если я сорвусь, ты за это поплатишься.

3

Я видела Лидию. Она очень молодая, красивая, хорошо воспитанная. И она слушала меня гораздо внимательнее, чем ты. И сказала одну очень правильную вещь: «Тебе надо поговорить с ним, я не имею отношения к вашим проблемам». В самом деле, она тут ни при чем, зря я стремилась встретиться с ней. Что она могла сказать мне — что ты захотел ее, что ты ее добился, что она тебе понравилась и продолжает нравиться? Нет-нет: единственный, кто может дать исчерпывающее разъяснение этой ситуации, — ты. Ей всего девятнадцать, что она может знать, что она понимает? А тебе тридцать четыре, ты женат, у тебя прекрасное образование, престижная работа, тебя ценят. Это от тебя следует ждать объяснений, а не от Лидии. Тем не менее за два месяца ты сумел сказать мне только одно: что не можешь больше жить с нами. Верно же? А в чем причина? Во мне? Но ты же клятвенно заверял меня, что дело не во мне. О детях и говорить нечего, это твои дети, им хорошо с тобой, а тебе с ними — ты сам это подтвердил. Тогда в чем проблема? «Не знаю, так получилось», — бормочешь ты: вот и весь ответ. Когда я спрашиваю: «У тебя теперь новый дом, новые книги, тебя окружают новые вещи, которые ты сам приобрел?» — ты отвечаешь: «Нет, я пока не определился». Если спрашиваю: «Ты живешь с Лидией, вы вместе спите, вместе едите?» — ты начинаешь юлить, изворачиваться: «Да брось, ничего подобного, мы просто встречаемся, вот и все». Хочу предупредить тебя, Альдо. Не продолжай в том же духе, я не выдержу. Каждый наш с тобой разговор кажется мне фальшью. Или, вернее, я пытаюсь пробиться к правде, а ты мне лжешь, тем самым показывая, что потерял ко мне всякое уважение и отвергаешь меня.

Мне с каждым днем все тревожнее. Я боюсь, что презрение, которое ты испытываешь ко мне, каким-то образом передастся детям, нашим друзьям, всем вокруг. Ты хочешь изолировать меня, выключить из жизни. И самое главное, хочешь предотвратить любые попытки взглянуть на нашу с тобой историю не по-твоему, а иначе. Вот от этого я просто схожу с ума. Мне, в отличие от тебя, нужно знать, что случилось, поэтому ты должен как можно скорее и как можно подробнее объяснить, почему ты меня бросил. Если ты все еще воспринимаешь меня как человека, а не как животное, которое можно отогнать палкой, ты обязан предоставить мне объяснение, и оно должно быть убедительным.

4

Теперь мне все ясно. Ты решил самоустраниться и бросить нас на произвол судьбы. Решил зажить своей жизнью, в которой для нас нет места, в которой можно будет поехать, куда вздумается, встречаться, с кем захочешь, реализовать себя, как захочешь. Решил оставить наш маленький мирок позади и вместе со своей новой женщиной выйти в другой, большой мир. В твоих глазах мы — свидетельство того, как бездарно ты растратил молодость. Ты считаешь нас чем-то вроде болезни, которая помешала твоему росту, и надеешься, избавившись от нас, наверстать упущенное.

Если я правильно поняла, ты возражаешь против того, чтобы я так часто говорила мы. Но как же иначе: ведь я и дети — это мы, а ты теперь — только ты. Своим уходом ты разрушил нашу общую жизнь. Разрушил наше представление о тебе, о том, что́ ты есть. И сделал это абсолютно сознательно, преднамеренно, просто поставил нас перед фактом, что ты был всего лишь плодом нашего воображения. В итоге я, Сандро и Анна оказались на грани нищеты, без всякой защиты, нам страшно думать о будущем, а ты где-то там наслаждаешься жизнью с любовницей. И вот что я тебе скажу: отныне мои дети — только мои, тебе они больше не принадлежат. Ты сам создал положение, при котором их отец стал всего лишь иллюзией, для них и для меня.

Но ты говоришь, что хочешь сохранить отношения с нами. Ладно, я не против, только объясни, что это будут за отношения. Ты рассчитываешь сохранить за собой все отцовские права после того, как вычеркнул меня из своей жизни? Собираешься посвятить себя Сандро и Анне, воспитывать их без моего участия? Или намерен стать отцом-призраком, который время от времени материализуется, а потом опять исчезает, оставляя детей на моем попечении? Спроси Сандро и Анну, устраивает ли их такой вариант. Я знаю одно: они думали, ты принадлежишь им, а ты дал им понять, что они ошибались, и они переживают это очень тяжело. Для Сандро ты был примером во всем, а теперь он потерял ориентиры; Анна не может понять, что она натворила, но думает, это было что-то ужасное: иначе бы ты не наказал ее своим уходом. Вот такая ситуация, ты к ней приспосабливайся, а я погляжу со стороны. Но могу сказать сразу: во-первых, я не позволю тебе стать между мной и детьми, а во-вторых, не дам причинить моим детям еще большие страдания, чем ты уже причинил, показав себя лжецом и обманщиком.

5

Надеюсь, теперь тебе понятно, почему прекращение наших с тобой отношений повлечет за собой прекращение твоих отношений с Сандро и Анной. «Я — отец, — скажешь ты, — и хочу им остаться». Но это на словах, а делом ты доказал, что в твоей новой жизни детям нет места, что ты хочешь освободиться от них, как уже освободился от меня. Неудивительно: ведь ты никогда не занимался ими серьезно.

Сообщаю последние новости, если, конечно, они тебя интересуют. Мы переехали: у меня не хватало денег, чтобы платить за эту квартиру. Теперь живем у Джанны, устроились кое-как. Детям пришлось сменить школу, расстаться с друзьями. Анна страдает, потому что больше не видится с Маризой: как ты знаешь, это ее лучшая подруга. Тебе с первой минуты было ясно, что все кончится именно так, что, бросив меня, ты причинишь им массу неприятностей и унижений. Но разве ты хотя бы пальцем пошевелил, чтобы избежать этого? Нет, ты думал только о себе.

Ты обещал Сандро и Анне провести лето с ними, все лето, и как-то в воскресенье, хоть и без энтузиазма, приехал за ними. Они были рады. Но чем все кончилось? Через четыре дня ты привез их обратно, сказал, что тебе трудно ими заниматься, ты чувствуешь, что не справляешься, а затем уехал с Лидией и не объявлялся до самой осени: тебя не волновало, как они провели каникулы, где, с кем, на какие деньги. Для тебя были важны только твои удобства, а не удобства детей.

Но поговорим о твоих воскресных визитах. Ты нарочно приходил поздно и оставался у нас всего два-три часа. Никогда никуда их не водил, никогда не играл с ними. Все время сидел перед телевизором, а они сидели рядом, глядя на тебя в ожидании.

А праздники? Ты не появился у нас ни на Рождество, ни на Новый год, ни на Крещение, ни на Пасху. А когда дети прямо попросили, чтобы ты взял их с собой, ты сказал, что не можешь, у тебя слишком тесно — как будто речь шла о незнакомых людях. Однажды Анна рассказала тебе, что ей приснилась смерть, и ты стал подробно, обстоятельно растолковывать этот сон. Ты и бровью не повел, выслушал ее без тени волнения, сказал только: надо же, какой красочный сон тебе приснился. Ты терял хладнокровие только тогда, когда в спорах со мной чувствовал необходимость подчеркнуть, что у тебя своя жизнь, независимая от нашей, что разрыв между тобой и нами — окончательный.

Теперь я поняла: тебе страшно. Ты боишься, что общение с детьми может поколебать твою решимость расстаться с нами, что они вмешаются в твою новую связь, повредят ей. Вот почему, дорогой мой, твои уверения, что ты хочешь по-прежнему быть им отцом, — пустая болтовня. На самом деле все наоборот: избавившись от меня, ты хочешь избавиться и от детей. А когда ты критикуешь институт семьи, который якобы навязывает людям определенные роли и подавляет их индивидуальность, — это просто попытка оправдаться. Никакой ты не борец против института семьи. Если бы это было так, ты бы заметил, что я согласна с тобой, что мне тоже хочется освободиться от навязанной мне роли и все изменить. Если бы это было так, то после распада нашей семьи ты осознал бы, в какую эмоциональную, экономическую и социальную пропасть ты нас сталкиваешь, и поспешил бы признать наши права на чувства, на желания. Но нет. Мы, Сандро, Анна и я, не нужны тебе именно как люди. Ты хочешь избавиться от нас, потому что мы мешаем твоему счастью, мы — ловушка, в которой угаснет твое желание наслаждаться жизнью, мы — бесполезное и опасное бремя, оставшееся от прошлого. Ты с самого начала решил: я должен снова стать самим собой, если даже это их убьет.

6

Ты сказал: представь себе лестницу. Вот мы идем по ступенькам. Сначала одна нога, потом другая, как мы научились в детстве. Но радость первых шагов утрачена. Потому что с годами мы стали подражать походке наших родителей, старших братьев, людей, к которым мы привязаны. И теперь ноги повинуются привычке. Напряжение, волнение, счастье, которые мы ощущали при каждом шаге, исчезли, как и неповторимая индивидуальность нашей походки. Мы шагаем по ступенькам, думая, что ноги движутся по нашей собственной воле, но это не так, с нами поднимается или спускается маленькая толпа, по образцу которой мы сделали себя, и твердость в ногах — лишь результат нашего конформизма. И либо мы меняем походку, чтобы вернуть былую радость, либо обрекаем себя на серую, унылую жизнь в рамках нормы. Этими словами ты завершил свою речь.

Я правильно пересказала? А можно выразить мое мнение? Это идиотская метафора, ты можешь лучше, ну да ладно. Ты даешь мне понять (как обычно, в образной форме), что когда-то мы были счастливы, но со временем это счастье привыкло повиноваться ритуалам, которые, с одной стороны, позволили нам прожить дни, месяцы и годы без особых проблем, но, с другой стороны, подавили нашу индивидуальность — твою, мою и детей. Прекрасно. А какой вывод ты делаешь из этого? Хочешь сказать, что, если бы это было возможно, ты охотно вернулся бы на пятнадцать лет назад, но, поскольку ход времени необратим, тебе не остается ничего другого, кроме как начать все сначала с Лидией? Ты это хотел сказать? Если да, то позволь просветить тебя. С некоторых пор и я чувствую, что прежняя радость потускнела. И я с некоторых пор думаю, что мы изменились, что эта перемена не на пользу нам с тобой, Сандро и Анне, что в будущем наша совместная жизнь может стать сплошным мучением для нас и для детей. И я с некоторых пор опасаюсь, что, если мы скатимся к такому вот совместному прозябанию и будем при этом воспитывать детей, то навредим и себе, и им, а потому мне лучше от тебя уйти. Но я, в отличие от тебя, не думаю, что потеряла ключи от земного рая по твоей вине и поэтому должна выбрать себе другого спутника жизни, не такого рассеянного, как ты. И я не устраняю вас, не вычеркиваю ваше существование ради того, чтобы освободиться самой. И каким образом освободиться? Создав новую семью с новым партнером, как ты с Лидией?

Альдо, пожалуйста, не надо играть словами, я уже на пределе, я в последний раз пытаюсь достучаться до тебя. Глупо сожалеть о прошлом, но тратить силы на поиски какого-то нового начала — тоже глупо. Если ты ждешь перемен, у тебя только один выход: искать решение вчетвером, со мной, Сандро и Анной. Мы должны вместе сделать шаг вперед. Посмотри на меня, посмотри, пожалуйста, и вглядись хорошенько. Я не жалею ни о чем. Я пробую подняться по этим твоим чертовым ступенькам своей собственной походкой, и я хочу двигаться вперед. Но если ты не дашь мне и моим детям ни единого шанса, я пойду в суд и буду просить, чтобы опеку над детьми доверили исключительно мне.

7

Ну вот, наконец-то ты совершил хоть какой-то поступок. Ты бровью не повел, когда получил копию решения суда, пальцем не пошевелил, чтобы вернуть себе отцовские права, о которых так много разглагольствовал. Ты согласился на то, чтобы я одна взяла на себя заботу о детях, ты словно бы забыл о том, что они могут нуждаться в тебе. Все их проблемы ты переложил на меня, официально отделив их жизнь от своей собственной. А поскольку молчание — знак согласия, то воспитание несовершеннолетних теперь доверено мне. Решение суда подлежит немедленному исполнению. Браво! Я безмерно горжусь тем, что когда-то тебя любила.

8

Я убила себя. Знаю, мне следовало написать «пыталась убить себя», но это не соответствует правде. Внутри я мертвая. Думаешь, я сделала это, чтобы заставить тебя вернуться? Ты так думаешь, и потому даже в этих обстоятельствах поостерегся зайти в больницу хотя бы на пять минут? Боялся попасть в ситуацию, из которой не смог бы потом найти выход? Или не хотел видеть с близкого расстояния то, что натворил?

Боже мой, значит, ты и вправду слабый, запутавшийся человек, черствый и легкомысленный, полная противоположность той личности, за которую я принимала тебя целых двенадцать лет. Тебе нет дела до людей, до того, как они меняются, как развиваются. Ты их просто используешь. Ты терпишь их присутствие только тогда, когда они возносят тебя на пьедестал. Ты привязываешься к людям только при условии, что они признают твое превосходство и соглашаются предоставить тебе достойную тебя роль, только при условии, что, расхваливая тебя, они будут закрывать глаза на то, что на самом деле ты пуст, и знаешь это, и тебе страшно. Но каждый раз, когда эта система не срабатывает, каждый раз, когда люди пытаются стать независимыми и реализоваться, ты уничтожаешь их и идешь дальше. Ты никогда не останавливаешься, тебе постоянно надо быть в центре событий. Потому что тебе хочется быть современным человеком — так ты это объясняешь. И называешь этот свой психоз «увлеченностью». Да, конечно, ты увлечен, увлечен и вовлечен — даже чересчур. Но при этом ты ничего не можешь придумать сам, идеи и слова заимствуешь из знаменитых книг, а потом просто озвучиваешь, во всем следуешь условностям и тенденциям, установленным авторитетными людьми, в компанию которых рассчитываешь втиснуться в ближайшее время. Ты никогда не был самим собой, а если и был, то вряд ли даже понимал, что это значит. Ты умел только одно: хвататься за случай. В Риме тебе подвернулась возможность занять место преподавателя-стажера в университете, и ты ее занял. Став преподавателем, ты использовал в своих целях студенческое протестное движение и занялся политикой. Я считалась твоей невестой, и, когда умерла твоя мать, державшая тебя на коротком поводке, ты женился на мне. Ты произвел на свет двоих детей, но лишь потому, что, будучи мужем, полагал необходимым стать заодно и отцом. Тебе попалась юная, чистая девушка, и, во имя сексуальной свободы и борьбы с институтом семьи, ты сделал ее своей любовницей. Можешь сколько угодно продолжать в том же духе: все равно ты никогда не станешь тем, кем хочешь быть, а навсегда останешься тем, кто из тебя получился.

В течение всего этого ужасного периода нашей жизни, этих трех мучительных лет, я пыталась помочь тебе. День и ночь ломала голову, ища выход, заставляя тебя делать то же самое. Но ты этого не заметил. Ты слушал меня вполуха. Думаю, ты даже не читал мои письма. В то время как я соглашалась с тобой, что семья действует угнетающе, что роли, которые она нам навязывает, подавляют нашу индивидуальность, в то время как я предпринимала сверхчеловеческие усилия, чтобы вникнуть в суть дела, и становилась другой, менялась во всем, вырастала над собой, ты даже не замечал этого, а когда замечал, тебе становилось противно, и ты устранялся, ты уничтожал меня случайным словом, рассеянным взглядом, небрежным жестом. Самоубийство, милый мой, было лишь подтверждением свершившегося факта. Ты уже давно убил меня, и не как «жену», то есть исполнительницу соответствующей роли, а как человека, находившегося на высшей точке самореализации, на максимуме открытости всему новому. То, что я выжила, то есть официально считаюсь живой, можно назвать счастливым исходом не для меня — куда там! — а для моих детей. Твое отсутствие, твое равнодушие даже в такой тяжелый момент доказали мне, что, если бы я умерла, ты спокойно пошел бы своей дорогой.

9

Отвечаю на твои вопросы.

В последние два года я все время работала, на разных должностях и, как правило, за гроши, когда в государственных учреждениях, а когда в частных фирмах. На постоянную работу я устроилась только недавно.

Расторжение нашего брака фактически подтверждено справкой о составе домохозяйства и документом, удостоверяющим мою опеку над детьми, на котором стоит моя подпись. Не вижу необходимости предпринимать какие-то другие шаги, по крайней мере сейчас.

Я регулярно и в срок получаю от тебя алименты, хотя никогда ничего не просила ни для себя, ни для детей. Насколько мне позволяет финансовое положение, я стараюсь не тратить их, а откладывать для Сандро и Анны.

Телевизор давно сломался, и я перестала вносить абонементную плату.

Ты пишешь, что тебе нужно как-то восстановить отношения с детьми. Прошло уже четыре года, говоришь ты, и пора рассмотреть этот вопрос спокойно и беспристрастно. А разве осталось еще что-то, что можно рассмотреть? Разве ты не дал недвусмысленно понять, насколько тебе нужны дети, когда ушел от нас, украв нашу жизнь, когда бросил нас, потому что не вынес груза ответственности за семью? Но как бы то ни было, я прочла им твое письмо, и они решили встретиться с тобой. Хочу напомнить, на случай, если ты забыл: Сандро сейчас тринадцать лет, Анне — девять. Их терзают растерянность, тревога, страх. Не надо ухудшать их состояние.

Книга вторая

Глава первая

1

Рассказываю по порядку. Не так давно Ванда повредила запястье, травма заживала медленно, и незадолго до отъезда на отдых она по совету своего ортопеда взяла напрокат на две недели электростимулятор. По договоренности с фирмой мы должны были заплатить за это двести пять евро, аппарат обещали доставить завтра. На следующий день, около двенадцати, раздался звонок в дверь. Жена возилась на кухне, и я пошел открывать сам, а впереди, как обычно, бежал кот. Хрупкая молодая женщина с коротко остриженными, пожалуй не слишком густыми, черными волосами, нежным, очень бледным лицом, на котором выделялись живые глаза без макияжа, протянула мне серую коробку. Я взял ее и, поскольку бумажник лежал на письменном столе в кабинете, сказал: «Извините, я сейчас». Женщина последовала за мной и подошла к двери в кабинет, хоть я и не приглашал ее войти.

— Эй, красавчик, — обратилась она к коту, — как тебя зовут?

— Лабес, — ответил я.

— Что это за имя?

— Это значит «наказание».

Девушка рассмеялась, наклонилась и погладила Лабеса.

— С вас двести десять евро, — сказала она.

— А разве не двести пять?

Она покачала головой, продолжая ласкать кота, щекотала его под подбородком, шептала ему какие-то дурацкие словечки. Затем, не меняя позы, заговорила со мной с профессиональным спокойствием человека, привыкшего ходить по домам и умеющего успокаивать пожилых людей, которые пугаются, когда к ним стучится в дверь кто-то чужой. Откройте коробку, сказала она, возьмите чек, и вы увидите, что там стоит цифра двести десять. И, все еще лаская кота, с любопытством заглянула через дверь в кабинет:

— Сколько книг!

— Они нужны мне для работы.

— Хорошая у вас работа. А сколько фигурок и статуэток! Вон тот кубик наверху, такого чудесного голубого цвета, он из дерева?

— Нет, из металла. Я купил его много лет назад, в Праге.

— Какая красивая вещь! — воскликнула она более уверенным тоном. Затем снова показала на коробку: — Откройте и проверьте.

Мне понравились ее блестящие глаза.

— Не надо, все в порядке, — сказал я и дал ей двести десять евро.

Она взяла деньги, дала мне полезный совет и попрощалась с котом:

— Не утомляйте себя долгим чтением. До свидания, Лабес.

— До свидания, спасибо, — ответил я.

Вот и все, что было, не больше и не меньше. Через несколько минут из кухни пришла Ванда в своем длинном, почти до полу, зеленом фартуке. Открыла коробку, вставила вилку в розетку, убедилась, что мотор работает. А я тем временем взглянул на чек и понял, что девушка обманула меня.

— Что-то не так? — спросила Ванда: она всегда замечает у меня перемену настроения, даже когда занята чем-то другим.

— Мне сказали, что я должен заплатить двести десять евро.

— И ты заплатил?

— Да.

— Я же тебе говорила, что это стоит двести пять!

— Не подумал бы, что такая, как она, может надуть.

— Это была женщина?

— Девушка.

— Симпатичная?

— Ну, как тебе сказать…

— Просто чудо, что она сумела вытянуть у тебя только пять евро.

— Пять евро — не такая уж крупная сумма.

— Между прочим, на старые деньги пять евро — это десять тысяч лир, — сказала жена.

И, плотно сжав губы, как бывает, когда она сердится, начала изучать руководство по эксплуатации аппарата. Ванде очень трудно расставаться с деньгами. Всю жизнь она была одержима страстью к экономии, и даже сейчас, когда у нее подагра, готова наклониться, чтобы подобрать в уличной грязи мелкую монетку. Она из тех людей, которые не упускают случая напомнить (прежде всего самим себе), что один евро — это две тысячи лир и что если пятнадцать лет назад можно было пойти в кино вдвоем, заплатив двенадцать тысяч лир, то теперь, когда один билет стоит восемь евро, это обходится в тридцать две тысячи. Нашим теперешним достатком и в известной мере достатком наших детей, которые часто просят у нас денег, мы обязаны не столько моей высокооплачиваемой работе, сколько ее жесткой манере вести хозяйство. А следовательно, мысль о том, что какая-то чужая женщина присвоила наши кровные пять евро, должна была разозлить ее так же сильно, как счет за парковку на такую же сумму.

Как обычно, ее раздражение передалось мне. Сейчас пошлю жалобу в фирму, сказал я и ушел в кабинет, чтобы написать письмо и разоблачить это маленькое жульничество. Хотелось успокоить жену: меня всегда нервировало ее неодобрение, не говоря уже о ее саркастических замечаниях типа: «Надо же, в таком возрасте — и такая восприимчивость к женским ужимкам!» Я включил компьютер, вызвал в памяти жесты курьерши, ее лицо, ее слова, вкрадчивый голос, которым она произнесла: красивый котик, сколько у вас книг; вспомнил, как заботливо, почти ласково она предлагала мне открыть коробку и проверить цену на чеке. Конечно же, ей достаточно было взглянуть на меня, чтобы понять: этого типа легко одурачить.

Когда я осознал это, мне стало противно. Я смоделировал свое поведение в подобной ситуации, случись она еще несколько лет назад («Не отнимайте у меня время, вот сумма, о которой мы договаривались, всего хорошего»), и сравнил его с сегодняшним. («Кота зовут Лабес, книги нужны мне для работы, этот куб я купил в Праге, не надо, все в порядке, спасибо».) И уже собрался отстукать на клавиатуре несколько резких фраз. Но почти сразу же почувствовал неуверенность и апатию. Я подумал: кто знает, как ей живется, этой девушке, наверно, у нее нет постоянной работы, заработок маленький, родители на иждивении, с трудом удается платить за квартиру, а еще надо тратиться на колготки и косметику, вдобавок муж или жених безработный, и у него проблемы с наркотиками. Если я напишу на нее жалобу, она наверняка лишится и этой незавидной работы. В конце концов, что такое пять евро? Чаевые, которые я охотно дал бы ей сам, не будь рядом жены. Как бы то ни было, если в наше нелегкое время эта девушка будет и дальше обманывать заказчиков, очень скоро ей попадется кто-то менее уступчивый, чем я, и тут уж она заплатит за все.

Я так и не написал письмо. Ванде я сказал, что послал его, и скоро забыл об этом случае.

2

Через несколько дней мы собрались на отдых к морю. Жена собрала вещи, а я снес их вниз, к машине. День выдался очень жаркий. Улица, обычно оживленная, была пуста, из домов не доносилось ни звука, на большинстве окон и балконов были закрыты ставни и опущены жалюзи.

Я весь покрылся потом, пока нес вещи. Ванда непременно хотела помочь мне, и, поскольку я ей это запретил, зная, какие у нее хрупкие кости, она сверху стала командовать, как размещать чемоданы в машине. Ванда нервничала: она всегда волновалась, когда надо было оставить квартиру. Даже если предстояло провести всего неделю на море, в гостинице недалеко от Галлиполи — полный пансион, приемлемая цена, делать совершенно нечего, кроме как спать, гулять по берегу и плескаться в воде, она без конца повторяла, что охотно осталась бы дома и целыми днями читала бы, сидя на балконе между лимонным деревцем и мушмулой.

Мы живем в этом доме уже тридцать лет, и всякий раз, когда надо куда-то уехать, она ведет себя так, словно мы не вернемся. С годами мне становилось все труднее уговорить ее съездить на отдых. Во-первых, ей всегда кажется, что, тратя столько денег, она поступает несправедливо по отношению к детям и внукам. И, что еще важнее, ей не хочется оставлять Лабеса, она его очень любит, а он — ее. Я, разумеется, тоже люблю нашего домашнего питомца, но не настолько, чтобы из-за него портить себе отдых. Поэтому мне приходится мягко объяснять ей, что кот будет точить когти о гостиничную мебель, в комнате будет вонять, а соседи не смогут спать по ночам из-за мяуканья. Когда Ванда наконец решается с ним расстаться, я должен договориться с детьми, чтобы они регулярно заезжали к нам домой, наполняли едой и водой миски Лабеса и вычищали его туалет. Ванда каждый раз очень волнуется по этому поводу. Наши дети не очень-то ладят между собой, поэтому лучше избегать ситуаций, в которых им пришлось бы встречаться. У них всегда были напряженные отношения, это началось, когда они еще были подростками, но все усложнилось двенадцать лет спустя, после смерти тети Джанны. Старшая сестра Ванды, у которой за всю ее долгую и безотрадную жизнь детей так и не появилось, была особенно привязана к Сандро и завещала ему значительную сумму денег, а Анне — совсем немного. В результате брат и сестра рассорились. Анна заявила, что вопреки завещанию наследство надо разделить поровну между ней и братом. Сандро с этим не согласился. С тех пор они не видятся, и это обстоятельство, в сочетании с другими бесчисленными проблемами их неустроенных жизней, причиняет матери большие страдания. Чтобы им не приходилось встречаться даже по такому единственно возможному поводу, как присмотр за Лабесом, я разрабатываю сложный график посещений, а Ванда, которая не верит в мои организаторские способности, обязательно должна проверить его и позаботиться о том, чтобы у обоих наших детей были ключи от квартиры. Так что поездка на отдых для нас — дело совсем не простое. Но сейчас мы готовы к отъезду, я и она, и вдвоем укладываем в машину чемоданы. Мы вместе уже пятьдесят два года — длинная нить времени, смотанная в клубок. Ванда — семидесятишестилетняя дама, притворяющаяся энергичной, я — семидесятичетырехлетний господин, притворяющийся рассеянным. Она с самого начала организует мою жизнь и не скрывает этого, а я с самого начала безропотно выполняю ее распоряжения. Она необычайно активна, несмотря на подагру, а я ленив и неповоротлив, несмотря на приличное здоровье. Я уже положил в багажник красный чемодан, но жена недовольна: вниз — черный, а сверху — красный, командует она. Я засунул палец под рубашку, чтобы отлепить ее от спины, вытащил из багажника красный чемодан и поставил на асфальт, нарочито громко застонав, и повернулся, чтобы взять черный. В этот момент к нам подъехал какой-то автомобиль.

Его невозможно было не заметить, потому что не только наша улица была безлюдна, весь город словно вымер, светофоры понапрасну меняли цвет, можно было даже услышать пение птиц в кронах деревьев. Машина сначала пронеслась мимо нас, но через несколько метров затормозила. Секунда, еще секунда, и я явственно услышал, как заскрежетала коробка передач, затем взвизгнул механизм заднего хода, и машина остановилась рядом с нами.

— Не может быть! — воскликнул человек за рулем: его глаза нельзя было разглядеть в полутьме, но, судя по зубам, он был не первой молодости. — Ну надо же: едешь себе по улице, и вдруг — вы, собственной персоной! Расскажу отцу — он не поверит.

Незнакомец был в радостном возбуждении, смеялся от счастья. Вместо того чтобы поставить черный чемодан в багажник, я стал рыться в памяти, пытаясь найти там какую-нибудь особенность его лица, которая помогла бы понять, кто он. Однако мне это не удалось: лицо у него было подвижное и становилось еще более подвижным от всплеска эмоций, с которым он никак не мог справиться. Незнакомец обрушил на меня поток слов: его отец отзывался обо мне с уважением и благодарностью, вспоминал, как в его молодые годы я помог ему справиться с трудностями и как потом у него все наладилось и теперь дела идут все лучше и лучше. Он все время повторял: какое счастье снова вас видеть, и, хотя было непонятно, кому именно я когда-то помог — ему самому, его отцу или им обоим, я почти сразу же убедил себя, что, скорее всего, он был моим учеником, либо в лицее в Неаполе, где я преподавал в молодости, либо в более длительный период, когда я работал в Римском университете. Нередко мне приходилось встречать незнакомых людей, которые меня бурно приветствовали, и, вглядевшись в их уже немолодые, а порой даже изможденные лица, я иногда узнавал — но чаще делал вид, что узнаю, — своих бывших студентов. Наверняка он у меня учился, мысленно заключил я. Но если я откровенно признаюсь, что не помню его, он обидится, а мне бы этого не хотелось. Я заставил себя дружески улыбнуться и спросил:

— Как поживает папа?

— Неплохо. У него кое-какие проблемы с сердцем, но ничего серьезного.

— Передай ему привет.

— Да, конечно.

— А как ты сам? Все нормально?

— Замечательно. Может, вы помните, что я собирался уехать в Германию? Я так и сделал, и там мне наконец-то повезло. Какие возможности у человека здесь, в Италии? Никаких. А в Германии я открыл небольшое предприятие, фабрику по пошиву изделий из кожи, мы делаем сумки, куртки, все это качественный товар, он хорошо продается.

— Рад за тебя. Ты женат?

— Нет еще, осенью собираюсь жениться.

— Поздравляю, и еще раз большой привет папе.

— Спасибо, вы даже не представляете, как он будет рад.

«Сейчас уедет», — с надеждой подумал я — и ошибся. Несколько секунд мы стояли с застывшей улыбкой и молчали. Затем он решительно тряхнул головой:

— Нет-нет, кто знает, когда мы еще встретимся. Я хочу преподнести вам кое-что в знак уважения, вам и вашей супруге.

— Как-нибудь в другой раз, мы торопимся.

— Я вас не задержу, одну минутку.

С решительным видом он вышел из машины и открыл багажник. «Это вам!» — воскликнул он, повернувшись к Ванде, и протянул ей блестящую сумочку, которую она взяла с брезгливым видом, словно боялась запачкаться. Затем достал черную кожаную куртку и надел на меня, заметив: «Как на вас сшита». Я стал отказываться: нет, ну что вы, я не могу это взять. Но он, словно не слыша, вытащил из багажника еще одну куртку, женскую, с люрексом, и радостно протянул ее Ванде: «Как раз ваш размер!» Тут я попытался остановить его: спасибо, очень мило с вашей стороны, но больше не надо, нам пора ехать, иначе мы попадем в пробку. Приветливое лицо незнакомца вдруг стало жестким: пожалуйста, не отказывайтесь, я могу себе это позволить, попрошу вас только о маленькой любезности — дайте мне несколько евро на бензин, я должен добраться до Германии, но это не обязательно, если я прошу слишком много, так и скажите, я ведь хотел сделать подарок в знак уважения, пусть он подарком и остается.

Я был в недоумении: все эти разговоры о папе, о благодарности, о маленьком процветающем предприятии в Германии, — и вдруг он просит несколько евро на бензин? Я машинально вынул бумажник, стал искать купюру в пять или десять евро, но там оказались только сто евро одной купюрой. Как жаль, пробормотал я, но у меня уже пульсировало в висках, я хотел сказать ему: нет, мне нисколько не жаль, забирай свое барахло и катись отсюда. Только я успел это подумать, как вдруг незнакомец легким и в то же время быстрым и точным движением зажал купюру в сто евро между большим и указательным пальцами, вытащил ее из бумажника, посмотрел на меня с непритворной благодарностью, мгновенно залез в машину и нажал на газ, крикнув на прощание: спасибо, папа будет страшно рад!

Если проделка курьерши только огорчила меня, то эта сцена причинила мне боль. Машина еще не успела скрыться из виду, как моя жена изумленно воскликнула:

— Ты что, дал ему сто евро?

— Я ему их не давал, он их стащил.

— Эти вещи гроша ломаного не стоят. Это не кожа, понюхай, они воняют рыбой.

— Выбрось в помойку.

— Ну вот еще! В крайнем случае отдам в Красный Крест.

— Ладно.

— Нет, не ладно! Господи, Альдо, мы же с тобой выросли в Неаполе, ну как ты позволяешь делать из себя дурака!

3

Я вел машину без остановки несколько часов, до самого побережья, меня мутило от вони, которую издавали куртки и сумочка. А Ванда все никак не могла успокоиться. Сто евро, повторяла она, это же двести тысяч лир, с ума сойти. Впрочем, ее гнев постепенно стал утихать, она обреченно вздохнула и сказала: что случилось, то случилось, не будем больше об этом думать. Я тут же согласился и решил сказать какие-нибудь веские слова, чтобы закрыть тему. Но мне не приходило в голову ничего убедительного, и более того: появилось ощущение, что я стал необычайно уязвимым, и малейшая неприятность может меня сломить. Думаю, причина в том, что я почти сразу нашел нечто общее между черноволосой девушкой и торгашом с гнилыми зубами. Им обоим достаточно было одного взгляда, чтобы понять: с таким, как я, проблем не будет. И они не ошиблись: я легко дал себя провести. Очевидно, с возрастом у меня ослаб или даже совсем отключился инстинкт самосохранения, иначе он непременно подал бы сигнал тревоги. Или стерлась примета, по которой сразу узнают человека, умеющего дать отпор (например, особое выражение глаз либо характерная гримаса). Или, проще говоря, у меня пропал тонус, я утратил гибкость и бдительность, выручавшие меня в течение всей жизни, сначала позволившие мне выбиться из нищеты, вырастить детей, утвердиться в недружелюбном окружении, приобрести некоторый достаток, приспособиться к разным обстоятельствам, как благоприятным, так и неблагоприятным. Я не смог бы определить, как и насколько изменился, но был уверен, что это произошло.

Мы уже почти доехали до гостиницы, когда я получил еще одно подтверждение того, что хрупкое равновесие, которое я поддерживал в своей жизни пять десятилетий, может быть нарушено. Осторожно пробираясь по автостраде среди лихачей, торопившихся в отпуск, я попытался вспомнить, случалось ли мне в прошлом стать жертвой обманщиков. Но не вспомнил ничего такого. Зато в памяти всплыл один очень давний случай, когда я, наоборот, не дал себя надуть. Как бы в продолжение моих мыслей, прервав долгое молчание, я напомнил Ванде (которая дремала, прижавшись лбом к стеклу) нашу с ней поездку в такси, на телестудию. Это точно было весной, только вот не помню, в каком году, возможно даже, я тогда еще не работал на телевидении, и мы ехали куда-то еще. Но я точно помню другое: я дал таксисту пятьдесят тысяч лир, а он, вместо того чтобы дать сдачи, заявил, что получил от меня ровно десять тысяч, началась перебранка, причем этот парень нагрубил не только мне, но и Ванде, которая, желая поддержать меня, сказала, что своими глазами видела купюру в пятьдесят тысяч лир. И тут я перешел на жесткий тон, каким умею говорить при необходимости. Я попросил таксиста назвать свои имя, фамилию и все остальное и сказал, что он может оставить эти сорок тысяч себе, но я сейчас же пойду в полицию. Сначала он сказал, вернее, злобно прошипел то, что я хотел узнать, потом проворчал что-то типа «и зачем только я сегодня вышел на работу, у меня же грипп», но в конце концов отдал деньги. «Помнишь?» — торжествующе спросил я Ванду.

Моя жена проснулась и недоуменно взглянула на меня.

— Ты что-то путаешь, — произнесла она ледяным тоном.

— Все так и было.

— Это не я была с тобой в такси.

И тут я почувствовал, что краснею от стыда, причем снизу вверх — краска залила сначала грудь, потом шею, потом лицо, но я согнал ее обратно.

— Конечно, это была ты.

— Ладно, хватит.

— Ты просто забыла.

— Я сказала: хватит.

— Ну, может, я был один, — пробормотал я и умолк так же внезапно, как до этого заговорил.

Остаток пути мы провели в хмуром молчании. Настроение у нас немного улучшилось, только когда мы приехали в гостиницу и зашли в номер с видом на пляж и море. Вечером мы пошли на ужин, который показался нам отличным, а вернувшись в номер, обнаружили, что кондиционер работает почти бесшумно, а матрас и подушки достаточно жесткие, чтобы поддержать больную спину Ванды. Мы приняли свои пилюли и сразу провалились в сон.

Мало-помалу я успокоился. Погода всю неделю стояла прекрасная, вода в море была прозрачная, мы подолгу купались и гуляли. Дома в поселке и природа вокруг не имели в себе ничего примечательного, в определенное время дня море под жарким солнцем переливалось всеми оттенками зеленого и синего, закаты были ярко-красными. И пусть за завтраком, обедом и ужином народ соревновался, кто нахватает больше еды со шведского стола, и Ванда ругала меня за то, что я не набираю полную тарелку, пусть в зале ресторана слышался неутихающий крик и писк детей и взрослых, и пусть служащие гостиницы предупреждали нас, что после одиннадцати вечера не надо выходить на пляж, это опасно (а на случай, если мы не поверим, запирали решетчатую ограду на всю ночь, как со стороны моря, так и со стороны дороги), все же мы прекрасно отдохнули.

— Какой приятный ветерок!

— Я много лет не видела такой чистой воды.

— Смотри, как бы тебя не обожгла медуза.

— Ты видел здесь медуз?

— Кажется, нет.

— Так зачем ты меня пугаешь?

— Я просто так сказал.

— Ага, чтобы отравить мне удовольствие от купания.

— Да нет же.

Благодаря настойчивости Ванды нам даже удалось получить места под зонтом на первой линии. Мы устраивались в тени на лежаках у сонной воды, моя жена читала толстые научно-популярные книги, иногда делясь со мной какими-нибудь сведениями о субатомном мире или о глубоком космосе, а я читал романы и стихи, иногда произнося некоторые строки вслух, не столько для нее, сколько для собственного удовольствия. Часто, сидя на террасе после ужина, мы одновременно видели след от падающей звезды, и это приводило нас в восторг. Мы восхищались ночным небом, напоенным ароматами воздухом, и уже в середине недели не море, не пляж, а вся планета казалась нам чудом. В оставшиеся дни мне было необыкновенно хорошо. Я наслаждался тем, что уже семьдесят четыре года представляю собой удачную трансмутацию звездного вещества, кипящего в горниле Вселенной, фрагмент живой и мыслящей материи, к тому же не страдающий подагрой и по чистой случайности имеющий небогатый опыт несчастий и бед. Единственным неудобством были комары, которые по ночам кусали преимущественно меня, а Ванду оставляли в покое, так что она даже утверждала, что их в комнате нет. А в остальном жизнь была прекрасна, и в настоящем, и в прошлом. Я удивлялся собственному оптимизму, чувству, к которому у меня нет ни малейшей предрасположенности.

Вот только когда настало время возвращаться — мы выехали в шесть утра, чтобы не попасть в пробки, — все пошло уже не так хорошо. Небо заволокло тучами, полетели крупные, тяжелые капли дождя, и автострада, которую под оглушительные раскаты грома озаряли вспышки молнии, казалась гораздо более опасной, чем неделю назад. Я вел машину один, как и в прошлый раз (Ванда водит отвратительно), хотя часто, особенно на поворотах, мне казалось, что нас сейчас занесет, и мы застрянем между колесами какой-нибудь фуры или врежемся в ограждение.

— Зачем ты так гонишь?

— Я не гоню.

— Давай остановимся и подождем, пока дождь перестанет.

— Он не перестанет.

— О Мадонна, какая молния!

— А какой сейчас гром будет!

— Как думаешь, в Риме тоже гроза?

— Понятия не имею.

— Лабес боится грома.

— Ничего, переживет.

Пока мы были на море, моя жена упоминала о коте, только когда звонила Сандро или Анне, узнать, все ли в порядке, но на обратном пути говорила о нем часто и с большой тревогой. Лабес был олицетворением спокойствия в доме, куда ей не терпелось вернуться, хоть она и ругала меня за быструю езду. Тревога еще усилилась, когда мы увидели, что и в Риме дождь льет как из ведра, вдоль тротуаров текут грязные ручьи, перед решетками водостоков образуются огромные темные лужи. Мы добрались до дому в два часа дня, на улице стояла удушливая жара, несмотря на ливень. Я вытащил багаж. Ванда попыталась держать надо мной зонтик, но в результате поливало нас обоих, и я сказал ей: сам справлюсь, зайди внутрь. Немного поспорив, она так и сделала, а я взвалил на себя чемоданы и сумки и, мокрый до нитки, зашел в подъезд. Жена, которая уже успела подняться наверх, крикнула мне с лестничной площадки:

— Оставь вещи у лифта и поднимайся скорей!

— Что случилось?

— Я не могу открыть дверь.

4

Я не придал этому значения. Если Ванда несколько минут подождет, мир не рухнет, подумал я, и стал заносить вещи в лифт. Она звала меня опять и опять, все более настойчиво, а я спокойно отвечал: сейчас, я уже скоро. Только выгрузив чемоданы и сумки на площадку, я понял, что она по-настоящему напугана. Она повернула ключ в замке, как обычно, но дверь не открывалась. «Смотри», — показала она на приоткрытую створку. Я толкнул дверь, но что-то мешало ей открыться полностью. Тогда, вывернув шею так, что стало больно, я с трудом просунул голову в образовавшуюся щель.

— Ну что? — с беспокойством спросила Ванда, держа меня за рубашку, словно я мог улететь.

— Там все перевернуто.

— Где?

— Внутри.

— Кто это сделал?

— Не знаю.

— Я звоню Сандро.

Я напомнил ей, что наши дети уехали на отдых. Сандро наверняка сегодня утром отправился во Францию с детьми Коринны, а где была Анна, я не имел понятия. Все равно позвоню, настаивала Ванда, которая больше полагается на своего сына, чем на меня, и уже полезла в сумочку за телефоном, но вдруг передумала. Она вспомнила о Лабесе и стала звать его громким, повелительным голосом. Мы прислушались. Но не услышали ничего — ни шороха, ни мяуканья. Тогда мы вдвоем нажали на дверь, она заскрежетала о пол, щель расширилась. И я вошел.

Наша прихожая, всегда такая чистая и аккуратная, сейчас была неузнаваема. По гостиной словно прошел паводок: перевернутые стол и диван лежали один поверх другого. На полу — опрокинутый набок старенький письменный стол Анны. Ящики из него выпали — или были вынуты, — и все, кроме одного, вывернуты, под ними валялись разбросанные тетрадки, карандаши, ручки, циркули и куклы, которые принадлежали нашей дочери в детстве и в отрочестве.

Я медленно сделал несколько шагов вперед, но тут же услышал под ногами треск: это были осколки от разбитых безделушек. Жена позвала меня: «Альдо, Альдо, ну что там? С тобой все в порядке?» Я осмотрел дверь. Она не открывалась до конца, потому что под ней застрял один из обломков, которыми был усеян пол. Я вытащил его, распахнул дверь. Ванда вошла так осторожно, словно боялась споткнуться и упасть. Она резко побледнела, загар стал похож на слой зеленоватого ила. Мне показалось, она сейчас упадет в обморок, и я схватил ее за руку, но она высвободилась и, не сказав ни слова, быстро пошла осматривать гостиную, комнаты, где когда-то жили наши дети, кухню, ванную и спальню.

Я не сразу последовал за ней. Как правило, оказавшись в сложной ситуации, я действую не спеша, стараюсь избежать ошибочных решений. А Ванда после минутного смятения бросается навстречу опасности и бьется как львица. Так она поступала всегда, с тех пор как я ее знаю, так поступила и сейчас. Слыша ее шаги в коридоре и в комнатах, я снова и сильнее, чем в прошлый раз, почувствовал, что стал хрупким и могу дать трещину. Я осмотрелся, заглянул в свой кабинет, стараясь не наступить на гравюры, которые неделю назад мы развесили на стенах и которые теперь лежали на полу среди осколков стекла, разломанных рамок, вырванных из стеллажей полок, разодранных книг, разбитых виниловых пластинок. Когда я нагнулся подобрать гравюру с видом Капри, вернулась Ванда. Она была вне себя.

— Что ты тут делаешь, не стой как пень, пойди посмотри на этот ужас!

Не дожидаясь, когда я пойду и посмотрю, она описала мне страшную картину разгрома: пустые шкафы, вешалки и одежда разбросаны по полу, наша кровать перевернута, кто-то, видно в припадке безумия, разбил все зеркала в квартире, жалюзи подняты, окна и балконные двери распахнуты, кто знает, сколько всяких тварей могло забраться в дом — ящерицы, тарантулы, может, даже мыши. И она расплакалась.

Я увел ее обратно в прихожую. Там я поднял и задвинул в угол письменный стол Анны, поставил на пол стол, который лежал перевернутый на диване, поставил на ножки опрокинутый диван и усадил на него Ванду. Оставайся здесь, сказал я с невольным раздражением, и пошел по комнатам, с каждой минутой изумляясь все больше и больше. В квартире царило полное разорение; на то, чтобы вновь сделать ее пригодной для жилья, уйдет уйма времени, денег и трудов. Сломанный cd-плеер валялся на полу вперемежку с поблескивающими дисками, документами, выброшенными из папок, раковинами — кто-то растоптал их, превратив в мельчайшие осколки, — которые Анна коллекционировала в детстве, а мы хранили в картонных коробках. В гостиной, в кабинете, в комнатах детей наша любимая старая мебель была попорчена и изуродована. В ванной как в свинарнике: осколки зеркала, лекарства, вата, туалетная бумага, залитые жидким мылом и выдавленной из тюбика зубной пастой. Я физически ощутил тяжесть горя — не своего, а Ванды. Ведь это Ванда холила и лелеяла нашу квартиру, как живое существо, поддерживала в ней чистоту и порядок, годами заставляла меня и детей соблюдать строгие, но полезные правила, помогающие каждый раз находить нужную вещь на отведенном ей месте. Я вернулся в прихожую, где в полумраке сидела моя жена.

— Кто это сделал?

— Воры.

— Зачем они к нам залезли? У нас же нет ничего ценного.

— Вот именно.

— В смысле?

— Не нашли ничего ценного и в отместку разгромили дом.

— Как они вошли? Дверь была заперта.

— Через балкон, через окна.

— У меня на кухне в ящике стола лежали пятьдесят евро, они их взяли?

— Не знаю.

— А мамин жемчуг?

— Не знаю.

— А где Лабес?

5

В самом деле, где кот? Ванда вскочила с дивана и стала звать его почти что со злостью. Я сделал то же самое, только более вяло. Мы обошли все комнаты, выходили на балкон, высовывались в окна, выкрикивая его имя. «Может, он выпал из окна?» — прошептала Ванда. Мы жили на четвертом этаже, двор был вымощен неотесанным камнем. Нет, успокоил я жену, он где-то прячется, потому что испугался. Испугался чужих людей, которые забрались в квартиру. Испытал страх и отвращение, как мы сейчас, от мысли, что какие-то незнакомцы прикасались к нашим вещам. «А они не убили его?» — вдруг спросила Ванда. И, еще не успев ответить, я прочел в ее глазах уверенность: да, убили. Она перестала звать его и в панике забегала по комнатам, перекладывая вещи, забираясь в тесные щели между перевернутыми столами, креслами и диванами, открывая ящики комодов, которые остались стоять на своих местах. Я попытался опередить ее. Воры могли обойтись с Лабесом так же, как они в своей необъяснимой ярости обошлись с нашим имуществом. Пусть уж лучше я первым увижу и успею спрятать от Ванды его тельце, если оно лежит где-то в квартире. Я заглянул в кладовку, где у нас висит зимняя одежда, и на секунду ощутил уверенность, что сейчас обнаружу Лабеса, разрубленного на части или висящего среди пальто и шуб, как в фильме ужасов. Но обнаружил все тот же разгром: вырванную из стены штангу, сброшенную на пол одежду. И никаких следов Лабеса.

Вошла Ванда: она вроде бы успокоилась. Вновь появилась надежда, что кот еще жив, а кроме того, она с удивлением обнаружила, что единственная драгоценность, которой она позволила себе обладать, нитка жемчуга, принадлежавшая когда-то ее матери, так и лежит в шкатулке, а пятьдесят евро, хранившиеся в ящике на кухне, обнаружились под мойкой, покрытые слоем стирального порошка. Что за дураки эти воры, сказала она. Все перерыли, все перевернули вверх дном в поисках каких-то немыслимых сокровищ, а ту малость, которую можно было прихватить с собой, — нитку жемчуга и полсотни евро — найти не сумели. Ну и ладно, хватит дергаться, сказал я ей. И все же еще раз вышел на балкон в кабинете, потом на балкон в гостиной, чтобы понять, как ворам удалось взобраться на четвертый этаж, не привлекая к себе внимания, — а еще для того, чтобы незаметно для Ванды поискать следы Лабеса во дворе. Что это за темное пятно на навесе над террасой второго этажа? Может, кровь, не смытая теплым дождем?

Я сказал себе, что воры — сколько их было, двое, трое? — взобрались по водосточному желобу на карниз, а оттуда спустились на наш балкон. Вручную подняли жалюзи, сорвали с петель старую балконную дверь, ухитрившись не разбить при этом стекло, и вошли. Надо было поставить решетки, вздохнул я, обведя взглядом другие окна и балконы, выходившие во двор. Но к чему охрана, если нечего охранять? Я собрался уйти с балкона. В этот момент еще больше, чем разгром в квартире, меня угнетала царившая вокруг тишина. Дом был пуст. Нам с женой некому было излить душу, пожаловаться на ущерб, причиненный нашему имуществу, и нанесенное нам оскорбление, не от кого было услышать слова сочувствия и получить толковый совет. Большинство соседей еще не вернулись из отпуска, не слышно было ни голосов, ни шагов, ни хлопанья дверей, словно все растворялось в сером, насыщенном влагой воздухе. Ванда как будто прочла мои мысли: занеси багаж, а я пойду посмотрю, дома ли Надар. И вышла, не дожидаясь ответа: было видно, что она больше не может оставаться в квартире вдвоем со мной. Я услышал, как она спускается по лестнице на второй этаж, звонит в дверь нашему соседу и старому другу Надару, единственному жильцу дома, который никогда не ездит отдыхать.

Я занес вещи внутрь. В разгромленной квартире они показались мне островком порядка и, хотя одежда и белье в чемоданах были грязные, единственной частью нашего имущества, которая осталась неоскверненной. Я отчетливо услышал голос жены и голос соседа. Ванда говорила очень взволнованно. Надар иногда перебивал ее — негромко, как подобает воспитанному человеку. Этому судейскому чиновнику на пенсии уже исполнился девяносто один год, у него было доброе сердце и, несмотря на возраст, весьма проницательный ум. Я вышел на площадку, посмотрел в пролет лестницы. На-дар стоял, опираясь на трость, по сторонам лысины я увидел два пучка седых волос. Он говорил моей жене слова утешения, тщательно выстраивая фразы и очень громко, как обычно говорят глухие. Надар пытался быть полезным, он утверждал, что слышал шум, но это было не среди ночи, а скорее вечером. Он решил, что это гром: в Риме со вчерашнего дня непрерывно шел дождь. Зато он был уверен, что всю ночь слышал мяуканье.

— Где? — накинулась на него Ванда.

— Во дворе.

Моя жена подняла голову и увидела меня на площадке.

— Иди сюда! — закричала она. — Надар слышал во дворе мяуканье!

Я неохотно спустился к ней: если бы я мог, то запер бы квартиру и вернулся на море. Надар настоял на том, чтобы пойти на поиски Лабеса вместе с нами, хоть я и советовал ему поберечься, остаться дома, ведь дождь не переставал. Мы кружили по двору и все втроем звали кота. Я никак не мог сосредоточиться, в голову лезли непрошеные мысли: хорошо, что дождь смыл следы крови; мы его не найдем, он выбрал надежное укрытие, чтобы умереть спокойно. Тем временем я наблюдал за соседом: он был маленький, сгорбленный, розовая кожа лица сильно одрябла, особенно на лбу и на скулах. Стану ли я в будущем похож на него, если, конечно, мне предстоит такое долгое будущее? Еще двадцать лет жизни. Двадцать лет: я и Ванда, Ванда и я, иногда Сандро с детьми, иногда Анна. Надо привести в порядок дом, вернуть ему прежний вид, нельзя попусту терять время.

Надар хлопнул себя по лбу: он вспомнил что-то важное.

— За эту неделю вам часто звонили в дверь, — сказал он.

— Кто это был?

— Не знаю. Но я слышал домофон.

— В нашем доме?

— Да.

Я спросил не без ехидства:

— Получается, вы слышали, как звонит домофон, но не слышали, как у нас в квартире бесчинствуют воры?

— Знаете, я ведь глуховат, — стал он оправдываться, — поэтому я привык напряженно вслушиваться в тихие звуки, а на громкие — почти или совсем не обращать внимания.

— Сколько раз звонили нам в дверь?

— Пять или шесть. Однажды я высунулся посмотреть.

— И кто это был?

— Девушка.

Поскольку Надар называл девушкой и мою жену, я попросил его описать звонившую.

— Маленькая, темноволосая, лет тридцати. Сказала, что ей надо разложить рекламу по почтовым ящикам. Но я ей не открыл.

— Вы уверены, что она звонила именно к нам?

— Абсолютно.

— А что потом?

— Потом к вам звонили вчера вечером.

— Опять она?

— Не знаю, их было двое.

— Две девушки?

— Мужчина и женщина.

Ванда, стоявшая у фонтана, сделала мне знак подойти. На ее худощавом, очень бледном лице выделялись зеленые глаза. Она сказала:

— Тут мертвая птица.

Я один понял, что она имела в виду: Лабес — неутомимый охотник за всякой пернатой дичью. Я оставил Надара и подошел к ней. Ее мокрые от дождя седые волосы прилипли к голове. Это еще ни о чем не говорит, сказал я ей, вернись в дом, а я пойду в полицию. Но она энергично покачала головой: ей хотелось пойти со мной. Наш сосед, все еще чувствовавший себя судейским чиновником, словно не уходил на пенсию двадцать лет назад, заявил, что может быть нам полезным. И увязался за нами.

6

Когда мы явились в ближайший полицейский участок, с зонтов у нас лила вода; нас проводили в крошечный кабинет, где сидел молодой человек в форме — сама благовоспитанность. Надар тут же ему представился, назвав свое имя и фамилию: Надар Мороси, — а главное, должность: председатель апелляционного суда. Властным тоном, коротко и четко он сообщил о том, что у нас случилось, но затем вдруг начал рассказывать о себе и о перипетиях своей служебной карьеры в нашем бурном двадцатом веке. Молодой полицейский сидел с таким видом, словно его командировали в загробный мир подслушивать разговоры покойников. Несколько раз я пытался прервать этот поток слов и описать, в каком состоянии мы обнаружили квартиру. Наконец у меня это получилось, но похвальба Надара успела меня разозлить, и мне захотелось показать, что и я тоже не первый встречный. Называя полицейскому свое имя, повторил несколько раз — Альдо Минори, Альдо Минори, чтобы проверить, производит ли это на него впечатление. Молодой человек и бровью не повел. Тогда я стал рассказывать о телепередаче, которую я придумал практически в одиночку и благодаря которой в восьмидесятые стал знаменитостью. Полицейский, естественно, никогда не слышал ни обо мне, ни об этой передаче: ведь в то время он еще не родился или лежал в колыбели. Он вымученно улыбнулся, а затем тоном влиятельного человека, которым был в данный момент и которым Надар и я давно уже быть перестали, вежливо произнес:

— Вернемся к делу.

Мне стало стыдно за неуместную болтовню (обычно я говорю мало), и я просто повторил еще раз, что воры разорили нашу квартиру. И вдруг меня опять понесло, я зачем-то рассказал о курьерше, которая взяла с меня лишних пять евро, и о человеке, который неделю назад, прямо у нашего дома, ловко выхватил у меня деньги. Более того: я привлек в свидетели Надара, заставил его рассказать о девушке, на прошлой неделе несколько раз звонившей в домофон, о парочке, бродившей у дома накануне. Надар был счастлив, что ему опять дали слово, он перечислил все звонки в домофон, которые слышал в последние дни, привел кучу ненужных подробностей. Он умолк только тогда, когда дверь позади нас открылась и, до того как мы успели обернуться, кто-то стал делать знаки полицейскому. Парень громко расхохотался, затем, с трудом взяв себя в руки, пробормотал «извините» и наконец спросил:

— Что у вас украли?

— Что у нас украли? — повторил я, обращаясь к Ванде. Моя жена, за все это время не сказавшая ни слова, почти беззвучно произнесла:

— Ничего.

— Может, золото? — спросил полицейский.

— У меня только эти серьги, но я их никогда не снимаю.

— Других драгоценностей у вас нет?

— Нитка жемчуга, доставшаяся мне от матери, но они ее не нашли.

— Она была спрятана в надежном месте?

— Нет.

Тут я вмешался:

— Воры перерыли все, но как-то бестолково, не нашли даже пятьдесят евро, которые моя жена держала в ящике на кухне. Мы обнаружили их на полу под слоем стирального порошка, который воры нарочно опрокинули.

У молодого полицейского сделалось недовольное лицо, и он заговорил, обращаясь главным образом к Надару. Это были цыгане, сказал он, цыганские дети, которые залезают в дома через окна и балконы, они загораживают мебелью входную дверь на случай, если вдруг вернутся хозяева, и начинают рыться повсюду, они ищут золото, уважаемые господа, и, если ничего не находят, устраивают в доме разгром, все портят и ломают. Но дверь не была загорожена мебелью, мы не могли ее открыть, потому что под ней застряла куча обломков, уточнил я. И добавил: может, стоит послать туда ваших экспертов, вдруг там остались отпечатки пальцев. Тут полицейский начал терять терпение. Он говорил правильно и гладко, как выпускник хорошей школы, но голос звучал жестко. Криминальная хроника по телевидению — это одно, а жизнь — другое, сказал он. Такие вещи происходят каждый день, вам еще повезло, что вас не зарезали во сне. Правительство урезает финансирование органов правопорядка, чтобы усилить армию; но в современных условиях, при неуклонном росте нищеты, это создает угрозу для безопасности граждан, а может быть, и для самой демократии. «Когда в наше время человек, занимающий должность судьи или прокурора, выступает по телевидению, это свидетельствует только об одном: если сегодня мир так ужасен, в этом есть и доля нашей вины», — сказал он. В итоге он посоветовал поставить решетки на окна и установить систему сигнализации, чтобы при попытке взлома сигнал тревоги сразу поступал в ближайшую патрульную машину. Хотя, добавил он с нескрываемой иронией, не представляю, зачем вам это нужно, учитывая, что у вас нечего красть.

Моя жена нервно заерзала на стуле: — Знаете, мы не можем найти кота.

— А-а.

— А вдруг это они его забрали?

— С какой целью?

— Не знаю, может, ради выкупа.

Полицейский улыбнулся ей с искренней симпатией, какой не выказал ни мне, ни Надару. Все может быть, синьора Минори, но сейчас вам лучше прогнать мрачные мысли и сосредоточиться на положительных аспектах этой ситуации: у вас появилась возможность многое переделать в вашей квартире, выбросить ненужные вещи и найти нужные, о существовании которых вы давно забыли. А что касается кота, то он, наверно, воспользовался случаем и пошел искать себе подружку.

Я рассмеялся, Надар — тоже.

А Ванда нет.

7

Мы вернулись домой, дождь перестал. Нам стоило большого труда избавиться от соседа, который хотел подняться к нам и своими глазами увидеть весь этот ужас. Старый дурак, разозлилась моя жена, замучил полицейского своей похвальбой, да и ты тоже хорош. Я ничего не ответил: как ни грустно это признавать, она была права. Я помог ей навести какое-то подобие порядка на кухне, но вскоре она выставила меня оттуда, заявив, что я только мешаю. Я вышел на балкон в кабинете. Можно было надеяться, что после дождя воздух посвежеет, но нет, снаружи стояла все та же удушливая жара, и вдобавок на волосы и на рубашку откуда-то капала грязная вода.

Ванда позвала меня ужинать, может быть, слишком повелительным тоном. Мы почти не разговаривали. В какой-то момент она опять собралась позвонить детям, но я заметил, что им и так живется непросто, поэтому лучше оставить их в покое, по крайней мере на время отдыха. Сандро, наверно, только что приехал к родителям жены, в Прованс, а Анна, скорее всего, сейчас на Крите, с очередным женихом. Не звони, просил я, мне хотелось защитить их, но она все же решила послать обоим сообщение, что-то типа: у нас в доме побывали воры, Лабес пропал. Анна ответила сразу, со своей обычной краткостью: о Мадонна, бедненькие вы мои, мне так жаль, берегите себя, а Сандро (он тоже был верен себе!) ответил только через час, тщательно подготовленным посланием. Накануне вечером, как было условлено, он побывал у нас, пришел в девять и оставался до девяти тридцати; он поручил нам передать полиции, что в это время квартира была в полном порядке, а Лабес — в добром здравии; под конец он наговорил нам много нежных слов и посоветовал хотя бы эту, первую, ночь провести в гостинице.

Сообщения от детей подействовали на Ванду благоприятно, чего нельзя было сказать о моем присутствии, которое, напротив, словно бы все больше и больше ее нервировало. После ужина мы занялись уборкой спальни, и я вдруг вспомнил историю с таксистом и то, как отреагировала на нее моя жена. Я испугался, что в этом хаосе, где все вещи оказались вне привычных мест, ей попадется какая-нибудь вещь из моего прошлого, и эта находка причинит ей боль или заденет ее гордость. Как только мы привели в относительный порядок постель, я уговорил ее лечь.

— А ты?

— Пойду немного приберусь в гостиной.

— Только не шуми.

Выйдя из спальни, я первым делом удостоверился, что тяжелый металлический куб, который я много лет назад купил в Праге, стоит где стоял, на верхушке стеллажа в моем кабинете. Это был тот самый куб, который произвел такое впечатление на девушку-курьера, выкрашенный блестящей голубой краской, двадцать сантиметров в ширину, двадцать в высоту. Ванде он никогда не нравился, а я им дорожил. Якобы желая угодить жене, я задвинул его вглубь, так, чтобы снизу он был почти не виден. На самом деле я хотел, чтобы со временем она о нем забыла. Ванда не знала, что, если с силой нажать на середину одной из граней, куб откроется, как ящик, и, конечно же, она не знала, что именно за эту особенность я купил его: я решил хранить в нем все свои секреты. Поэтому я вздохнул с облегчением, увидев, что куб остался где был, только немного передвинулся и находится в опасной близости к краю.

8

Я осторожно закрыл двери, отделяющие гостиную и кабинет от спальни. С двух балконов наконец повеяло свежим ароматом дождя и базилика. Сейчас, когда Ванда заснула и мне больше не надо было делать над собой усилие, чтобы успокаивать ее, меня захлестнула тревога. С недавних пор любая мелкая неприятность становится для меня навязчивым кошмаром, который занимает все мои мысли, разрастается до гигантских размеров, и я никак не могу от него избавиться. Я почувствовал, что на меня надвигается очередной кошмар: воспоминание о торгаше, стянувшем сотню евро, и девушке, присвоившей пятерку. А что, если они в сговоре, вдруг подумал я, если это они организовали нападение на мою квартиру или попросту продали ворам мой адрес? С каждой минутой эта гипотеза казалась мне все более правдоподобной, и вскоре я уверил себя, что мужчина и женщина, которые, по словам Надара, звонили мне в домофон, — это и были они. Вообразили, наверно, что у меня можно взять гораздо больше, и заслали ко мне настоящих воров. Не исключено, что они еще явятся сюда сами. Не буду ложиться, подумал я, устрою им достойную встречу.

Достойную встречу? Но как? Где взять на это силы, решимость?

С некоторых пор я чувствую, что годы берут свое. Я уже научился осторожно спускаться по лестнице, чтобы не пропустить ступеньку, смирился с тем, что слух у меня стал не намного лучше, чем у Надара, и что я больше не могу рассчитывать на мгновенную физическую реакцию при неожиданной опасности. Но это было еще не все. Мне казалось, что я принял лекарство, выключил газ или воду, а на самом деле я только собирался это сделать. Я принимал обрывок давнего сна за воспоминание о реальном событии, случившемся много лет назад. При чтении все чаще путал слова: так, однажды увидел на двери какого-то подъезда листок, на котором прочитал: «Вход в адвокатскую каморру», а на самом деле там было напечатано: «Вход в адвокатскую контору». А недавние происшествия ясно показали, что другие люди лучше меня самого замечают, насколько ослабла у меня воля к сопротивлению, и вовсю пользуются этим. Я почувствовал, что смешон, и сказал себе: ты старый, ты несешь какой-то бред, приберись тут немного и марш спать.

Но я не знал, с чего начинать. Внимательно осмотрел вещи в кабинете и в гостиной. И в итоге решил вынести в прихожую все, что придется выбросить. Проверил оба компьютера: к моему изумлению, они были в полном порядке, а вот многочисленные приспособления для прослушивания музыки и просмотра фильмов вышли из строя. Я взял метлу и сгреб в кучу у порога в каждой комнате все, что валялось на полу, — книги, осколки ваз и безделушек, старые фотографии, старые видеокассеты, виниловые пластинки, бесчисленные блокноты Ванды, аудио- и видеодиски, карты, документы и тому подобное — в общем, все, что воры сбросили с комодов, столов, стеллажей и выкинули из ящиков.

Это была тяжелая работа, но результат меня обрадовал: в комнатах стало чуть просторнее. И я принял решение: разобрать и отсортировать все, что валялось в кабинете. С кряхтением уселся на пол и начал разборку: осколки к осколкам, книги к книгам, бумаги к бумагам и так далее. Меня огорчало, что многие толстые книги были разорваны пополам, остались без обложки или вовсе рассыпались на отдельные листы. Но ничего не поделаешь, я стал откладывать уцелевшие книги в одну стопку, а те, что были испорчены, — в другую. Потом я совершил ошибку: взял одну из книг, перелистал и, сам того не желая, углубился в чтение фраз и абзацев, которые когда-то подчеркнул или отметил. Мне стало любопытно: почему именно эти слова обведены карандашом? Что могло заставить меня отметить восклицательными знаками на полях отрывок, в котором сейчас я не нахожу ничего интересного? Я забыл, что занялся уборкой, желая избавить Ванду от удручающей картины хаоса, когда она проснется утром, забыл, что сижу здесь, потому что мне не хочется спать, потому что в квартире жарко, потому что я не чувствую себя в безопасности и боюсь, что воры вернутся, нападут на нас, привяжут к кровати и начнут бить. Я думал только о подчеркнутых местах. Прочитывал страницы целиком и пытался вспомнить, в каком году (1958, 1960 или 1962-м, до женитьбы, после женитьбы?) мог интересоваться той или этой книгой, причем отталкивался не столько от замысла автора — зачастую его имя уже ничего не говорило мне, стиль устарел, идеи никак не вписывались в современный культурный контекст, — сколько от своих собственных взглядов, от того, что в прошлом казалось мне правильным, от моего восприятия и становления моей личности.

Настала ночь, вокруг была полная тишина. Я, конечно же, не сумел узнать себя ни в одном из подчеркиваний, ни в одном из восклицательных знаков (что происходит с блестящими фразами, когда они попадают в наш мозг, как они меняются, как становятся бессмысленными или неузнаваемыми, приводящими в смущение или вызывающими смех?) и прекратил разборку книг. Начал убирать в ящики или раскладывать по папкам исписанные листки, каталожные карточки, тетради с рукописями романов и рассказов, которые я сочинил, когда мне еще не было двадцати, множество газетных вырезок со статьями, написанными мной или обо мне. К этому вороху бумаг я добавил магнитофонные пленки с записями радиопередач, кассеты и видеодиски, запечатлевшие меня на телеэкране в годы моей славы: все это добро Ванда заботливо хранила много лет, при том что никогда не проявляла особого интереса к моей деятельности. Иначе говоря, передо мной сейчас лежали многочисленные свидетельства того, как я прожил свою долгую жизнь. Значит, вот это и есть я? Эти отметки на прочитанных книгах, карточки, исписанные цитатами (вроде следующих: «Наши города — это скотные дворы; семья, начальная школа, церковь — скотобойни, где убивают наших детей; колледжи и университеты — это кухни. Когда мы становимся взрослыми, то потребляем конечный продукт: для этого существуют институт брака и бизнес»; или: «Вторгаясь в нашу жизнь, любовь блокирует ее нормальное развитие в рамках общества»)? Этот бесконечный, многословный роман, сочиненный в двадцать лет, где я рассказывал о юноше, который работает день и ночь, чтобы выплатить отцу громадный долг и освободиться от отцовского и семейного ига? А газетные статьи о заработной плате на химических заводах, которые я писал в середине 70-х, заметки о новых политических организациях, рецензии на книги о специфике работы на конвейере, забавные миниатюры о жизни большого города (пробки на улицах, нескончаемые очереди в банках и на почте) — это тоже я? Иронические заметки, которые принесли мне некоторую известность и со временем превратили меня в автора популярных телепередач, интервью на актуальные темы, которые я раздавал направо и налево, чьи-то негативные или хвалебные отзывы на мои телепередачи восьмидесятых и девяностых годов, моя фигура, которая перемещается по телестудии в сиянии прожекторов, имитирующих дневной свет, мой голос тридцатилетней давности, звучащий в беседе с гостем передачи, такой теплый, задушевный, покоряющий, — все это и есть я? Я вспомнил, как упорно трудился, сколько усилий потратил, начиная с шестидесятых годов, чтобы, как говорится, реализовать свои возможности. И это — реализация моих возможностей? Ворох бумажек с написанным от руки или печатным текстом, отметки на полях книг, карточки, листки из блокнота, газеты, дискеты, флешки, жесткие диски, облачные файлы? Моя самореализация, я, ставший реальностью, — вот этот хаотичный набор сведений, который можно мгновенно получить в архивах Google, стоит только набрать «Альдо Минори»?

Хватит чтения, скомандовал я себе. И опять принялся за разборку бумаг. Разложил по картонным коробкам бесчисленные блокноты Ванды, сплошь исписанные цифрами: вся история семейных финансов начиная с 1962 года и до сегодняшнего дня, листочки в клеточку, на которых она подробно записывала приход и расход и которые, наверно, пора выбросить — если только она согласится. Сложил стопкой на середине комнаты ставшие ненужными книги, а нужные поставил как попало на уцелевшие полки стеллажей. Разместил на столе папки с газетными вырезками, коробки с тетрадями, видеокассетами и дисками. Затолкал осколки, которые мне удалось собрать, в мешок для мусора, но мешок порвался в нескольких местах. И наконец, начал собирать обрывки фотографий, и совсем старых, и относительно недавних, которым предстояло одновременно отправиться на помойку.

Я давно не рассматривал старые фото: они казались мне некрасивыми и скучными. Я успел привыкнуть к цифровой фотографии: у нас с Вандой в компьютере было множество снимков гор, полей, бабочек, розовых бутонов или едва раскрывшихся роз, морей, городов, исторических памятников, картин, статуй, а также родственников, бывших невесток и бывших зятьев, новых приятелей наших детей, наших внуков на разных стадиях роста и маленьких друзей наших внуков. В общем, хроника нашей жизни, которую раньше невозможно было так подробно задокументировать. Наше настоящее, наше недавнее прошлое — отдаленное прошлое лучше было не трогать.

Я не хотел смотреть на свои фото: мне не нравилось, как я стал выглядеть в старости, да и в молодости я был от себя не в восторге. Но я взглянул на фото маленьких Сандро и Анны. Какие они были чудесные! Посмотрел на друзей и подружек их юности, милых молодых людей, быстро исчезнувших из нашей жизни. Нашел фото своих друзей и друзей Ванды, о существовании которых забыл; когда-то мы встречались с ними регулярно, а потом уже не помнили их имен или разлюбили их и стали называть по фамилиям. Дольше других я разглядывал одну фотографию, снятую в нашем дворе неизвестно кем, наверно Сандро. Она была сделана вскоре после того, как мы переехали в этот дом. Рядом со мной и Вандой стоял Надар — в то время ему, по моим подсчетам, уже было больше шестидесяти, но по сравнению с собой теперешним он казался молодым. Даже в преклонном возрасте человек не перестает меняться, подумал я. На фотографии наш сосед был высоким, приятным мужчиной, еще сохранившим остатки шевелюры. Я уже хотел отложить фото. Но меня поразило лицо Ванды. На долю секунды мне показалось, что я не узнаю ее, это было странно. Сколько лет ей было тогда — пятьдесят, сорок пять? Я стал рассматривать другие фотографии Ванды, особенно черно-белые. Они подтвердили мое первое впечатление: передо мной было чужое лицо. Мы с Вандой познакомились в 1960 году, мне тогда было двадцать лет, ей двадцать два. От этого периода моей жизни у меня в памяти не осталось ничего или почти ничего. Я даже не мог вспомнить, считал ли я ее красивой — в то время красота казалась мне проявлением вульгарности. Скажем так: она мне нравилась, я находил ее обаятельной и испытывал к ней влечение — в рамках разумного. Это была очень умная и милая девушка. Я полюбил Ванду за ее достоинства, а еще потому, что не понимал, как это она, при таких своих достоинствах, могла полюбить меня. Два года спустя мы поженились, и она стала жестким организатором нашей повседневной жизни. Жизни, состоявшей из учебы, нерегулярных заработков, постоянной нехватки денег и строжайшей экономии.

Мне кое-что вспомнилось: Ванда носила неказистые платьица, сшитые собственными руками, старые туфли со стертыми каблуками и никогда не подкрашивала свои большие глаза. Вот почему я не узнал ее: на этой фотографии она была изображена в молодости. От нее словно исходило сияние, и я вдруг осознал, что совершенно не помню ее такой. Я подумал о женщине, которая сейчас спала там, за дверью, женщине, которая уже пятьдесят лет была моей женой. Сколько я ни старался, я не мог представить ее себе такой, какой она была на этих фотографиях. Почему? Неужели я не сумел как следует рассмотреть ее при первой встрече? Быть может, многое в ней ускользнуло от моего внимания, а я этого даже не заметил? Я вытащил из кучи все фотографии Ванды с 1960 по 1974 год. Этот год был для нас особенным, вот почему я решил на нем остановиться. Снимков было немного, мы тогда редко фотографировались. На них была изображена женщина, которая и после тридцати лет, почти что в сорок, оставалась привлекательной, может быть, даже красивой. На одном фото, сделанном в красноватых тонах, сзади карандашом было написано: 1973. На нем были Ванда, Сандро, которому тогда было восемь лет, и Анна, которой исполнилось четыре. Дети выглядели счастливыми. Они обнимали маму, тоже казавшуюся очень довольной, и все трое весело смотрели в объектив, то есть на меня. По восторгу в их глазах можно было догадаться, что я там с ними. И я, опять-таки только сейчас, вдруг осознал, что мою жену переполняла радость жизни, и именно это делало ее неотразимой. Я быстро разложил фотографии в две металлические коробки. Как много я потерял из-за своей рассеянности. Неужели я, по сути, никогда не обращал внимания на Ванду? Хотя какой смысл задумываться над этим сейчас, ответа все равно уже не доищешься. Там, в спальне, только зеленые радужные оболочки под тяжелыми веками остались такими, какими были полвека назад.

Я не без труда встал, взглянул на часы. Они показывали десять минут четвертого, тишину нарушал только крик ночной птицы. Я закрыл окно, опустил жалюзи, еще раз осмотрел кабинет. Здесь еще было много работы, но в целом все уже выглядело лучше. Я собрался идти спать, как вдруг увидел крупный обломок вазы для цветов, которого не заметил раньше. Я подобрал обломок: под ним лежал пухлый желтый конверт, перетянутый резинкой. Я сразу узнал его, хотя не вспоминал о нем десятилетиями, хотя спрятал его в каком-то труднодоступном месте именно для того, чтобы забыть. В конверте были письма, которые Ванда писала мне с 1974 по 1978 год.

Я почувствовал досаду, смущение, боль и решил спрятать конверт подальше до того, как Ванда проснется. Или положить его в мешок с бумажным хламом и прямо сейчас, не откладывая, вынести на помойку. Эти письма хранили след такого горя, что, если выпустить его на волю, оно может заполнить кабинет, пронестись через гостиную, выбить двери и снова завладеть Вандой, ворваться в нее, грубо разбудить, заставить кричать или распевать во всю глотку. Однако я не спрятал письма и не выбросил их в помойку. Мне на плечи как будто снова навалился тяжелый груз, и я, придавленный им, опять опустился на пол. Снял резинку, открыл конверт и, почти сорок лет спустя, начал читать без разбора пожелтевшие листки, десять строчек на одном, пятнадцать на другом.

Глава вторая

1

Если ты об этом забыл, многоуважаемый синьор, придется тебе напомнить: я — твоя жена. Эти слова первыми попались мне на глаза и мгновенно перенесли меня в тот день, когда я ушел из дома, потому что влюбился в другую женщину. На письме стоит дата: 30 апреля 1974 года. Далекое, очень далекое прошлое. Теплое утро в Неаполе, в бедной квартире, где мы тогда жили. Я влюблен. Возможно, я так и должен был сказать ей: Ванда, я влюбился. Вместо этого я выразился более грубо, и притом, как мне теперь кажется, с меньшей определенностью.

Детей, носившихся по дому, словно неугомонные привидения, при этом не было. Сандро был в школе, Анна в детском саду. Я сказал: Ванда, я должен кое в чем тебе признаться, я был с другой женщиной. Она ошарашенно взглянула на меня, и я сам испугался этих слов. Затем пробормотал: я мог бы скрыть это от тебя, но все же решил сказать правду. И добавил: мне очень жаль, но так случилось, подавлять желание — значит принижать себя.

Ванда выкрикнула оскорбление, расплакалась, ударила меня кулаками в грудь, извинилась, потом опять впала в бешенство. Конечно, я был заранее готов к тому, что она не обрадуется, но такой бурной реакции не ожидал. Ванда была женщина с покладистым характером, рассудительная, поэтому я удивился, что она никак не может успокоиться и взять себя в руки. Для нее не имело значения, что институт брака в кризисе, что институт семьи агонизирует, что супружеская верность — мелкобуржуазный предрассудок. Она хотела, чтобы наш с ней брак стал счастливым исключением. Хотела, чтобы у нас была здоровая семья. Хотела, чтобы мы вечно хранили верность друг другу. Вот почему она была вне себя и потребовала, чтобы я немедленно сказал ей, кто эта женщина. «Ты меня предал, — крикнула она в какой-то момент сквозь слезы. — Предал и унизил».

Вечером, тщательно подбирая слова, я попытался объяснить ей, что тут нельзя говорить о предательстве, что я глубоко уважаю ее, а настоящее предательство — это когда человек предает собственный инстинкт, собственные потребности, собственное тело, себя самого. «Чушь!» — завопила она, но сразу же заставила себя замолчать, чтобы не разбудить детей. Мы вполголоса ругались всю ночь, и ее тихое страдание, от которого глаза сделались огромными, а черты лица исказились, напугало меня еще больше, чем ее истерические вопли. Напугало, но не вызвало отклика, я так и не ощутил ее боли в своем сердце, как если бы это была моя боль. Я был словно опьянен, и это состояние защищало меня, как огнестойкий костюм. Я сбавил тон, решил потянуть время. Сказал: по-моему, тебе надо понять, что происходит, сказал: нам обоим есть над чем подумать, сказал: я запутался, ты должна мне помочь. Потом тихо ушел из дому и долго не возвращался.

2

Не знаю, что я тогда собирался делать, возможно, у меня вообще не было четких планов. Конечно, я не испытывал неприязни к жене, мне не за что было на нее обижаться, я любил ее. Когда-то мне показалась смелой и заманчивой идея жениться в юности, еще студентом, не имея работы. Я надеялся таким образом избавиться от отцовской опеки, хотел наконец-то сам управлять своей жизнью. Конечно, тут был определенный риск, источники дохода, на которые я мог рассчитывать, были очень скудными, иногда мне становилось страшно. Но первые годы нашего брака были счастливыми, мы чувствовали себя супружеской парой нового типа, несогласной с существующими порядками. А потом волнующее приключение постепенно превратилось в размеренную жизнь, где все было подчинено заботе о детях. Но главное, вдруг сменились декорации, в которых я играл роль мужа и отца. Казалось, кругом наступил упадок, какая-то загадочная болезнь поразила все общественное устройство, и первым делом университет, в котором я недавно начал работать без всяких перспектив. Рано жениться и завести семью теперь считалось не проявлением независимости, а признаком отсталости. В неполных тридцать лет я уже чувствовал себя стариком и — помимо собственной воли — частью того мира, того стиля жизни, который, как считалось в моем новом политическом и культурном окружении, доживает последние дни. Несмотря на мою глубокую привязанность к жене и детям, новый стиль жизни, провозглашавший разрыв всех традиционных отношений, вскоре оказал влияние и на меня. Однажды, под предлогом, что безымянный палец у меня стал толще, я захотел распилить обручальное кольцо. Ванде это очень не понравилось, она ожидала, что я переделаю кольцо и снова буду его носить. Но этого не случилось. А свое кольцо она продолжала носить и дальше.

Быть может, моя связь с Лидией — она только что поступила на модный тогда факультет экономики и коммерции, а я был преподавателем древнегреческой грамматики без всяких надежд на будущее — зародилась именно под воздействием этой атмосферы, питалась ею. Отказаться от этой девушки, чтобы не нарушать обязательств перед женой и детьми, — такой выбор в те времена я, конечно же, посчитал бы анахронизмом. Можно было встречаться тайно, как обычно делалось по сложившейся традиции, но и это, на мой взгляд, противоречило духу времени. Лидии еще не было и двадцати, но у нее уже была постоянная работа и собственная квартира на живописной улице, благоухающей цветами. Звонить ей в домофон всякий раз, когда выпадала такая возможность, гулять с ней, вместе ходить в кино и в театр — без этого я не мог, вот почему я почти сразу же открылся Ванде. Но я не думал, что желание укоренится во мне, что я буду хотеть эту девушку снова и снова. Напротив, я был уверен, что влечение к ней вскоре ослабеет, что она сама бросит меня и вернется к молодому человеку, с которым встречалась несколько месяцев, или найдет себе еще кого-нибудь из сверстников, неженатого и бездетного. Я признался Ванде в этой связи именно потому, что хотел встречаться с Лидией в свое удовольствие, без уловок и притворства, пока наши отношения не прекратятся сами собой. И когда я ушел из дому после той первой ссоры с Вандой, я был уверен, что скоро вернусь. Я говорил себе: эта связь, кроме прочего, поможет мне перестроить отношения с женой, показать нам обоим, что пришло время выйти за пределы той схемы совместной жизни, которая до сих пор не давала нам расстаться. И поэтому, наверно, я сказал: «Я был с другой женщиной», а не: «Я полюбил другую женщину».

Слово «полюбить» в то время вызывало улыбку, оно воспринималось как пережиток XIX века и указывало на опасную склонность к прилипчивости, каковую следовало истребить в зародыше, чтобы не вызывать тревоги у партнера. А вот выражение «быть с другой женщиной», напротив, завоевывало все большую популярность, вне зависимости от того, состоял ли говорящий в браке. «Я был с другой женщиной», «я живу с другой женщиной» — эти слова были проявлением свободы, а не признанием вины. Конечно, я отдавал себе отчет в том, какое ужасное впечатление они могли произвести на жену, услышавшую их от мужа, тем более на Ванду, которая, как и я, с юности была убеждена, что сначала надо полюбить, а потом уже быть с кем-то. Однако, думал я, она должна сознавать, что это могло случиться, что это случилось и, возможно, случится снова, после того как я вернусь в семью. И, понадеявшись, что Ванда все поймет, усвоит новый взгляд на вещи и больше не будет устраивать скандалов, я проживал счастливое, с каждым днем все более счастливое время с Лидией.

Слишком поздно я понял, что это были не просто интимные контакты, не просто выражение протеста против самого понятия «адюльтер», не просто веселая эротическая игра, не просто стремление к сексуальной свободе, которое тогда захватило весь мир. Я любил эту девушку. Любил, как было уже немодно, то есть всем сердцем. Расстаться с ней, вернуться к жене и детям, отдать ее другим — от этой мысли мне не хотелось жить.

3

На то, чтобы признаться себе в этом, пусть и не вполне чистосердечно, у меня ушел год. А Ванде я так ничего и не сказал — не хватило мужества, и потому еще сильнее чувствовал свою вину перед ней. В первый момент ей показалось невыносимым, что я был с другой женщиной. Потом, справившись с этим ударом, насколько это вообще было для нее возможно, она попыталась объяснить мой проступок тем, что у меня было мало опыта с женщинами, — то есть сексуальным любопытством. Понадеялась, что через несколько дней я выздоровею, и стала меня усиленно лечить — устно и письменно. Она была в каком-то отупении. Никак не могла поверить, что она — она, для которой я стал смыслом жизни, которая столько лет спала со мной, родила мне двоих детей, брала на себя все мои житейские проблемы и идеально справлялась с ними, — получила отставку из-за какой-то неизвестной, которая никогда не сможет заботиться обо мне так преданно, как заботилась она сама.

При каждой встрече — часто после моего возвращения из долгой отлучки — она пыталась спокойно и внятно растолковать мне все те вопросы, над которыми успела поразмышлять без меня. Мы садились за стол на кухне, и она принималась перечислять трудности, возникавшие из-за моего продолжительного отсутствия, рассказывала, как детям меня не хватает, объясняла, почему она в смятении. Обычно она говорила вежливым тоном, но однажды утром сорвалась.

— Я что-то сделала не так? — спросила она.

— Абсолютно ничего.

— Тогда в чем дело?

— Ни в чем, просто это такой сложный период.

— Он кажется тебе сложным, потому что ты смотришь на меня, но не видишь.

— Я тебя вижу.

— Нет, ты видишь только женщину, которая возится у плиты, которая содержит дом в чистоте, которая присматривает за детьми. Но я — это нечто другое, я — человек.

«Человек, человек, человек!» — начала она кричать, и мне с большим трудом удалось ее утихомирить. Это были долгие, мучительные часы. Когда она впадала в такое состояние, то начинала объяснять мне, что она уже не такая, какой была десять лет назад, что она развилась и созрела, что передо мной теперь совсем новая женщина. Говорила, ломая руки, чтобы унять волнение: как может быть, чтобы ты, ты один не заметил этого? А я, не зная, что отвечать, переводил разговор в другую плоскость, начинал рассуждать на любимую тему — о пагубном воздействии семьи и о необходимости освободиться от него, и с принужденной любезностью замечал, что книги, которые я читаю, известны и ей тоже, что и она уже долгое время работает над собой, так что мы можем и должны вместе заняться этой работой по освобождению наших личностей. Потом, с какого-то момента — поскольку у меня на лице было написано, что мне не терпится уйти, чтобы оградить свою душевную гармонию от тягот жизни, от боли, которую я испытывал при виде таких страданий, — любезности уже не осталось, и наши встречи стали проходить по-другому. Ванда начинала разговор ироническим тоном, потом переходила на крик, рыдала, оскорбляла меня. Однажды она вдруг закричала:

— Скучаешь? Признайся, тебе ведь скучно.

— Нет.

— Тогда почему ты все время смотришь на часы? Куда-то торопишься, на поезд опаздываешь?

— Я на машине.

— На ее машине?

— Да.

— Так она тебя ждет? Что вы делаете сегодня вечером, идете ужинать в ресторан?

Тут она разразилась беспричинным смехом, пошла в спальню и там стала во всю глотку распевать старые детские песенки.

Через некоторое время она, разумеется, пришла в себя — так бывало всегда. Но каждый раз мне казалось, что, придя в себя, она утратила частицу чего-то, что в давние времена привлекло меня в ней. Она никогда не была такой раньше, это было саморазрушение, которое происходило по моей вине, но, как мне казалось, давало мне право отдаляться от нее все больше и больше. Неужели, спрашивал я себя, глоток свободы должен обходиться человеку так дорого? Ну почему мы живем в такой отсталой стране? Почему в более развитых странах не принято делать из этого трагедию?

Как-то раз я собрался уходить, был ранний вечер очень жаркого дня. Она побежала к двери и заперла ее на ключ. Потом позвала Сандро и Анну. И сказала им: папа чувствует себя здесь, как в тюрьме, так давайте поиграем в тюрьму всерьез. Дети сделали вид, будто развлекаются, я сделал вид, будто развлекаюсь, а она тихо повторяла: теперь ты отсюда не выйдешь, теперь ты отсюда не выйдешь. Потом бросила мне ключи и закрылась в ванной. Я не посмел уйти и попросил Сандро и Анну: позовите маму. Вернувшись, она сказала: я пошутила. Но она вовсе не шутила. Она устала, она почти не спала, все думала, как же заставить меня образумиться. Поскольку это у нее никак не получалось, она решила действовать иначе: пыталась то растрогать меня, то рассердить, то умолить, то напугать. Ты не должна вести себя так, чтобы удержать меня, сказал я. Она возмущенно ответила: да кто тебя удерживает, иди. Но через две минуты прошептала: подожди, сядь здесь, от твоего сумасшествия я сама схожу с ума.

Главное, что ее бесило и доводило до изнеможения, — это мое нежелание объяснить, почему я так поступил. Она говорила, писала мне об этом: почему? А я не знал, что ей сказать, иногда выдумывал какие-то невероятные, фантастические ответы, иногда бормотал: не знаю. Конечно, это была ложь, я прекрасно знал причину и осознавал ее все более ясно и четко. Время, которое я проводил с Лидией, было легким, веселым, и я не мог им насытиться. Меня переполняла энергия, я писал, публиковал свои книги, я притягивал к себе людей, казалось, эта молодая, яркая, элегантная женщина вдруг осушила болото, в котором я гнил с самого детства и до недавнего прошлого. Вначале был чудесный месяц апрель: спать с ней весной, есть с ней весной, гулять с ней весной, путешествовать с ней весной. И смотреть на нее — зачарованно смотреть на нее — когда она надевает и снимает свои весенние наряды. Я думал: вернусь домой в конце мая, Но весна пролетела быстро, и, когда вдруг настал ее последний день, я почувствовал, что умираю. Тогда я сказал себе: завтра лето, я хочу провести лето с Лидией. Но и лето скоро кончилось, и я не мог выдержать осень без Лидии. Потом кончилась и осень, прошла зима, и весь этот год, несмотря на встречи с женой и детьми, для меня существовала одна только Лидия, весенняя Лидия, летняя Лидия, осенняя Лидия, зимняя Лидия. Иными словами, желанное время — это было время с ней, а время встреч с Вандой, Сандро и Анной вызывало у меня страх, я старался его отдалить, я под любыми предлогами сокращал его до минимума. Когда я был с ними, то прикрывался ложью, ложь помогала мне сохранять и поддерживать дивное ощущение здоровья, наполнившее меня с некоторых пор. В такие минуты я чувствовал унижение — и от того, что опять сказал неправду, и от невыносимой правды — отчаяния моей жены и смятения детей. Чтобы быть искренним, чтобы честно ответить на вопрос, почему я так поступил, мне пришлось бы рассказать о своем счастье с Лидией. Но разве это не было бы пределом жестокости? Нет, не этого хотела Ванда. Чтобы освободиться из тисков отчаяния, Ванда должна была бы услышать от меня вот что: я понял, что совершил ошибку, и хочу вернуться. Это был тупик.

4

Мы не смогли выйти из тупика ни в том году, ни в следующем. Моя жена исхудала, ее воля к жизни таяла день ото дня, она все чаще утрачивала контроль над собой. Она была словно подвешена в воздухе, и паника отнимала у нее последние силы.

Вначале мне казалось, что тяжелая ситуация, в которой мы оказались, затрагивает только нас двоих, а Сандро и Анна не имеют к этому отношения. Но потом я заметил, что в моем воображении дети превратились в туманные, расплывчатые фигуры. Мысленным взглядом я четко видел, как мы с Вандой спорим, ссоримся, молча сидим на кухне — за два года эти сцены не изгладились из памяти. Но Сандро и Анну я при этом не видел, они всегда представлялись мне в какой-то другой обстановке: либо были поглощены игрой, либо смотрели телевизор. Наши трудности, наши волнения обошли их стороной. Но в какой-то момент положение изменилось. Во время очередного скандала Ванда потребовала сказать ей, хочу ли я в дальнейшем заниматься детьми или намерен выбросить их на свалку, как выбросил ее. Конечно, хочу, ответил я. «Будем знать!» — прошипела она и, казалось, решила для себя этот вопрос. Но когда она осознала, что время идет, а я, как и раньше, отсутствую месяцами, а появляюсь на несколько часов, то заявила: если не желаешь отдавать отчет в своих поступках мне, отчитывайся хотя бы перед детьми: иначе как ты собираешься строить отношения с ними?

Об этом я не подумал. До случившейся с нами беды дети для меня были просто некоей данностью. Они появились, и вот они есть. В свободное время я играл с ними, водил гулять, придумывал им сказки, хвалил или ругал за что-то. Но обычно бывало так: я поиграю с ними, сколько положено, или сделаю им нестрогое внушение, а потом пойду в кабинет и сяду за работу. Ванда как-то ухитрялась развлекать их, одновременно занимаясь домашними делами. Я не видел ничего плохого в таком распределении обязанностей, да и Ванда не жаловалась — даже когда я начал внедрять у нас идеи деинституционализации — кошмарное слово! — всего на свете. Мы оба были воспитаны в убеждении, что определенные традиции основаны на естественном порядке вещей. Наш брак должен продолжаться, покуда смерть не разлучит нас, — это было в порядке вещей. Как и то, что моя жена не должна заниматься никакой другой работой, кроме работы по дому. И даже сейчас, когда вокруг происходили такие масштабные перемены — «мы переживаем предреволюционную фазу», говорили в то время, — нельзя было себе представить, чтобы матери перестали заботиться о детях. И вдруг она ставит меня перед этой проблемой и спрашивает, как я собираюсь ее решать. А я в очередной раз не нашелся что ответить. Мы с ней были на улице возле площади Муниципалитета. Она остановилась и посмотрела мне в глаза:

— Ты хочешь и дальше быть отцом?

— Да.

— И как ты себе это представляешь? Будешь появляться разок-другой, сыпать соль на раны, а потом исчезать на полгода? Чтобы дети появлялись в твоей жизни, только когда тебе удобно?

— Я буду приходить к ним по выходным.

— А, будешь приходить к ним. То есть ты хочешь сказать, что они останутся со мной?

Я смущенно пробормотал:

— Ну, я могу иногда брать их к себе.

— Иногда? Иногда? — выкрикнула она. — У меня они будут всегда, а у тебя иногда? Хочешь морально убить их, как убил меня? Детям нужны родители не иногда, а всегда.

И убежала, оставив меня одного перед зданием муниципалитета.

Я решил, что буду приезжать из Рима в Неаполь каждый уик-энд. Начал заново привыкать к дому, где мы прожили двенадцать лет. Моей главной задачей было избегать скандалов с Вандой — я больше не мог этого выносить, да и она начинала дрожать, трясущимися руками закуривала одну за другой сигареты, взгляд становился безумным, — или сразу уходить из кухни, закрываться в гостиной с детьми. Но вскоре я убедился, что это невозможно. Хотя квартира не стала менее просторной, ни я, ни дети уже не могли чувствовать себя в ней так же свободно, как раньше. Все вокруг было каким-то ненастоящим. Я считал себя обязанным приятно проводить с ними время, а они — они тоже были не такими, как раньше: время от времени я ловил на себе тревожные взгляды, они следили за тем, как ведут себя и что говорят мама и папа, боялись сделать что-то не так, боялись рассердить меня и потерять навсегда — они тоже считали себя обязанными приятно проводить время со мной. Мы старались изо всех сил, но нам — отцу и детям — никак не удавалось вести себя естественно. Ванда была в другой комнате, но дети и я ни на минуту не могли забыть о ней: ведь мы привыкли, что нас должно быть четверо. Правда, она старалась подольше оставлять нас одних. Но мы слышали, как она возится на кухне или напевает нервным голосом. Наверно, нам следовало научиться быть втроем, найти для себя подходящие занятия. Но мы ощущали ее присутствие как угрозу — не потому, что она могла причинить нам зло, нет, угроза заключалась в ее страдании, — и чувствовали, что она прислушивается, улавливает каждое наше слово, каждое движение, и любые звуки, доносящиеся из комнаты, даже скрип мебели, причиняют ей боль. В результате время растягивалось до бесконечности, мы не могли дождаться, когда наступит вечер. В какой-то момент я уже не знал, что придумать. Пытался отвлечься, думал о Лидии. Сегодня суббота, наверно, она идет с друзьями в кино или куда-то еще. Сейчас скажу, что у меня кончились сигареты, возьму телефон и с улицы позвоню ей, пока она еще не ушла, пока в телефоне еще не раздаются длинные гудки, от которых чувствуешь себя брошенным. Но Ванда была начеку. Вдруг заглядывала в комнату, смотрела мне в глаза и сразу понимала, что я устал сидеть с детьми. В прежнее время я никогда не сидел с ними так долго. Но сейчас моя жена устраивала мне что-то вроде экзамена и на правах матери ставила ту или другую оценку.

Иногда ей не удавалось сдержаться:

— Как дела?

— Хорошо.

— Вы не играете?

— Почему, играем.

— В какую игру?

— В джокер.

— Дети, дайте папе выиграть, а то он будет недоволен.

Она всегда находила повод придраться. Ругала меня за то, что я включил телевизор, за то, что затеваю с детьми слишком грубые игры, ехидно замечала, что со мной они слишком возбуждаются и потом не могут заснуть. Напряжение становилось невыносимым, и в конце концов мы начали ссориться при Сандро и Анне. Ванда больше не сдерживалась: дети должны знать, что происходит, пусть сами делают выводы, решила она.

— Тише, пожалуйста.

— Почему? Боишься, что они узнают, кто ты на самом деле?

— Нет.

— Думаешь обдурить их, как обдурил меня? Чтобы они верили, что ты их любишь, хотя это неправда?

— Я всегда тебя любил и сейчас тоже люблю.

— Не ври, я этого больше не потерплю. Не смей врать при детях. Не можешь не врать — убирайся вон.

Очень скоро Сандро и Анна усвоили, что каждый мой приезд для их матери сопряжен с невыносимыми страданиями. И если раньше они с нетерпением ждали моего приезда и надеялись, что я останусь насовсем, то теперь они только делали вид, что увлечены игрой или просмотром теле)() передачи, а на самом деле мечтали, чтобы я ушел до того, как начнется очередной скандал. Я и сам стал сокращать время, которое проводил с ними, и старался удрать поскорее, когда чувствовал, что Ванда вот-вот сорвется. Однажды я привез детям подарки, свитер для Сандро и бусы для Анны. Когда Ванда увидела, что дочка радуется подарку, она спросила:

— Ты сам это покупал?

— Да, а кто же еще?

— Лидия.

— Что ты такое говоришь?

— Ты покраснел, значит, это была она.

— Неправда.

— Не можешь сам купить подарки своим детям? Не вздумай больше дарить им вещи, которые тебе дала она.

На самом деле подарки действительно купила Лидия, но суть была не в этом. В тот период у скандалов, которые устраивала Ванда, появилась и еще одна цель. Она стремилась доказать — не столько даже мне, сколько себе самой, — что без нее я не сумею и не смогу быть отцом, что, устранив ее, я тем самым устранил и себя, и что без нашего с ней примирения жизнь — то есть та жизнь, которой мы жили до момента, когда я признался ей в измене, — будет невозможна.

Вскоре эта моя догадка подтвердилась. Каждую субботу или воскресенье Сандро и Анна встречали меня чистенькие, приодетые, причесанные, как к приходу постороннего, и первые, самые радостные минуты были такими напряженными для них и для меня, что я понял: мои визиты бесполезны, более того — вредны. По идее, мое присутствие в доме должно было, пусть и формально, показывать, что у детей все еще есть отец; но поскольку оно было лишь временным, в нем не было никакого смысла. Что бы я ни сказал, что бы ни сделал, Ванде этого было мало. С педантичной последовательностью, которая была ей свойственна всегда, а сейчас стала еще жестче, она доказывала мне, что я неспособен угадать невысказанные желания детей, что я обманываю их ожидания.

— А чего они ждут? — спросил я ее однажды утром, напуганный как никогда.

— Объяснения! — выкрикнула она, и голос словно замер у нее в груди, казалось, она сейчас задохнется. — Они хотят понять, почему ты больше не живешь с нами, почему ты их бросил, почему проводишь с ними всего несколько часов, а потом уезжаешь, не сказав, когда вернешься, когда посвятишь себя им целиком, как они того заслуживают.

Я согласился с ней, отчасти чтобы ее успокоить, отчасти потому, что мне было нечего возразить. Что я мог сказать? Что я все еще отец, я смогу и впредь быть отцом в этом доме, где мы долгие годы прожили в уверенности, что нас всегда будет четверо? Дом словно вобрал в себя эту нашу жизнь вчетвером, у каждого угла выработалось свое назначение. Здесь было уныло, зимой холодно, летом жарко, всегда мало света, но здесь нашли себе прибежище милые привычки, иногда случались огромные радости. Жить в этом доме всего по нескольку часов в неделю, приспосабливаясь к новой ситуации, — это показалось мне невозможным. И вот однажды, в разгар очередной ссоры, я сказал Ванде:

— Сейчас каникулы, я возьму детей с собой.

— С собой? В каком смысле?

— С собой.

— Хочешь отнять их у меня?

— Да нет же.

— Ты хочешь их отнять, — мрачно сказала она.

Но потом все же согласилась. Правда, с таким видом, будто речь шла о каком-то последнем, решающем эксперименте, после которого она поймет, что у меня на уме.

5

Воскресным летним днем я отвез детей в Рим. Они выглядели довольными. Но эта затея оказалась неудачной. Своего жилья в Риме у меня не было — я не мог себе это позволить, — а с другой стороны, поселить их у Лидии не представлялось возможным. Почему? Назвать конкретные причины, как всегда в таких случаях, было затруднительно. Предположим, Лидия устроила бы нас троих в своей единственной комнате, а Ванда, узнав об этом, усмотрела бы тут намек, что она лишняя; ей словно дают понять: уйди с дороги, ты уже не нужна ни как жена, ни как мать. А поскольку в своем поведении она все чаще руководствовалась жесткой, абстрактной логикой, не признававшей полумер и толкавшей ее на безрассудные поступки, я боялся, как бы она не совершила что-нибудь невообразимое. Но не только это меня беспокоило. Показать детям, как я живу у Лидии, в ее светлой, удобной квартирке, как я с ней завтракаю, обедаю, ужинаю, ложусь в ее постель, — это, на мой взгляд, было бы подлостью. Все равно что сказать Сандро и Анне: видите эту девушку, видите, какая она вежливая, спокойная, видите, как нам с ней хорошо вдвоем; нравится вам, что я здесь живу? Из любви ко мне они согласились бы пожить у Лидии, но прекрасно понимали бы, что, согласившись — особенно если бы Лидия им действительно понравилась, — тем самым предали бы свою любовь к матери. Но и это еще не все. Мне не хотелось, чтобы Лидия видела меня в роли отца. Жить у Лидии с детьми, заполнить пространство ее небольшой квартиры, устраивать беспорядок, проявлять родительскую ответственность и вынуждать Лидию разделять ее со мной, притом что я только недавно осознал (спасибо Ванде!), насколько в моем случае тяжела эта ответственность, — нет, это было неприемлемо. Нельзя было с такой определенностью, без прикрас, показывать ей, что я собой представляю: тридцатишестилетний мужчина, женатый, с двумя детьми, одиннадцати и семи лет. Я и сам не хотел видеть себя таким. Здесь, у Лидии, я был любовником, лишенным предрассудков, который, освободившись от прежних уз, вовсе не жаждет сковать себя новыми. Я положил начало новой форме отношений между мужчиной и женщиной, и мне не подобало тащить в дом к молодой женщине, полной надежд, наследие своего безотрадного прошлого.

Мы поселились у одного из моих друзей. Я не имел никакого опыта по уходу за детьми, а потому поручил Сандро и Анну заботам хозяйки дома. И она, и ее муж были на моей стороне. Они поддерживали меня. Мы — счастливая пара, пять лет состоим в официальном браке, говорили они, но мы понимаем, что человек не может и не должен подавлять свои желания, ты правильно сделал, что отдался страсти, и хватит терзаться чувством вины. Однажды вечером, когда дети спали, эти двое устроили мне форменную головомойку за то, что я никогда не говорю плохо о своей жене.

— А почему я должен говорить о ней плохо? — спросил я.

— Потому что она зарвалась, так себя не ведут, — ответил мой друг.

— Я причиняю ей много боли, и она реагирует, как получается.

— Очень уж несимпатично у нее получается! — воскликнула жена.

— Трудно вызывать симпатию, когда страдаешь.

— Другим это удается, ведь в некоторых случаях главное — соблюсти приличия.

— Наверно, среди твоих знакомых никто не страдает так, как Ванда.

Я искренне защищал ее, однако они оставались при своем мнении: из нас двоих именно я вызываю наибольшую симпатию и соблюдаю приличия. В итоге, когда Сандро и Анна легли спать, я, убедившись, что они заснули, оставил их на попечении друзей и побежал к Лидии. С самого начала нашей связи каждый час, проведенный с ней, изумлял и восхищал меня. Бедность, к которой я привык, живя с Вандой, осталась где-то далеко. Лидия с детства привыкла к обеспеченной жизни, это проявлялось у нее во всем. Она любила удобства и удовольствия, с радостью тратила деньги, когда надо было принять меня, и, хотя у нее их было не так много, помогала мне, когда у меня бывали затруднения, и в сложившейся у нас сложной ситуации не испытывала ни малейшего страха за будущее. Я был счастлив, когда она открыла мне дверь и пригласила за стол, на котором был сервирован роскошный поздний ужин, я был несчастен, когда на рассвете должен был покинуть ее постель. В половине шестого утра я вернулся к детям, надеясь, что ночью они крепко спали. Не в состоянии заснуть, долго расхаживал по комнате, остро ощущая свою вину. Часто я присаживался на кровать к Сандро и Анне, подолгу смотрел на них, стараясь почувствовать, что они неотделимы от меня, что они — моя плоть и кровь. Часа через два я разбудил их, подождал, когда они умоются и позавтракают, а затем, поскольку у моего друга и его жены были свои дела, взял детей с собой на работу.

Сандро и Анна не стали возражать. Они смирно сидели и наблюдали за мной, пытаясь таким образом не только не мешать мне, но еще и не уронить меня в глазах коллег и студентов. И все же короткое время спустя я сдался и отвез их к Ванде.

— Ага, — ехидно сказала она, — быстро же у тебя иссякли отцовские чувства.

Я попробовал все объяснить, но не сумел. И в конце концов пробормотал, что мне трудно было заботиться обо всех потребностях детей, как это всегда делала она. Но она неправильно поняла эту фразу: подумала, что я решил вернуться в семью. Лицо у нее прояснилось, и она заговорила о новом равновесии, которое мы четверо должны будем теперь обрести. Но я покачал головой:

— Мне надо перестроить свою жизнь.

За долю секунды Ванда прочла в моих глазах, сколько сил у меня прибавилось, пока я наслаждался покоем вдали от нее, и поняла: ничто не сможет меня удержать, даже дети.

Последний сигнал от нее я получил несколько месяцев спустя. Скупые строки на бланке с печатью: секретарь трибунала по делам несовершеннолетних города Неаполя ставил меня в известность, что по решению суда опека над Сандро и Анной передана матери. Я мог бы прыгнуть в поезд, побежать к секретарю трибунала, протестовать, кричать: я отец, мне наплевать на статью 133 или как ее там, я здесь, и неправда, что я бросил своих детей, я хочу быть с ними. Но я ничего не предпринял. Я по-прежнему жил с Лидией, по-прежнему ходил на работу.

6

Сидя на полу в разгромленном кабинете, я долго изучал этот документ: он был в желтом конверте, вместе с письмами Ванды. Я задумался: читали ли когда-нибудь мои дети оригинал решения трибунала, вынесенного, как говорится, судебной властью, либо какой-то другой документ в этом роде, ведь должны же они где-то быть. Этот листок бумаги — напоминание о моем официальном отказе от них. Доказательство того, что я позволил им расти без меня, позволил окончательно выпасть из моей жизни, и судьба может подхватить их и унести, так далеко, что они станут недосягаемы для моего любящего взгляда, для моей тревоги за них. Подтверждение того, что я от них избавился. Я должен буду привыкнуть к ощущению легкости в голове, в груди и в желудке, потому что оттуда исчезнет груз постоянной заботы о них, потому что сами они скоро станут непохожи на себя прежних. Изменятся их детские черты, они вырастут, все в них станет другим: лицо, голос, походка, мысли. Только воспоминание сохранит их такими же, какими запечатлело в тот последний момент, когда я привез их к матери и сказал: мне надо перестроить свою жизнь.

Прошло какое-то время. Я сумел выдержать расставание с детьми благодаря поддержке Лидии и успешному повороту в карьере. Я оставил неблагодарную работу в университете. Начал писать статьи для журналов, придумывал новые передачи для радио, попробовал себя на телевидении. Существует сила, которая относит нас на расстояние в тысячи километров или даже тысячи световых лет: это сила перемен. Я отдалился от жены и детей и выбрал то, что меня вдохновляло: новую женщину, которую любил, новую беспокойную работу, в ходе которой мои постоянные небольшие выступления в прессе, на радио и на телевидении стали накапливаться и превратились в коллекцию маленьких личных успехов. Я нравился Лидии, нравился всем. А прошлое исчезло за плотной завесой тумана, то прошлое, когда я чувствовал себя безвольным и никчемным существом. Наш дом в Неаполе, родственники, друзья — все это изгладилось из памяти. Живыми, неизменными оставались Ванда, Сандро, Анна, но только до тех пор, пока разделявшее нас расстояние не поглотило их энергию, силу их боли. Вдобавок у меня почти автоматически сработала давняя привычка: еще в детстве я заставлял себя не замечать страданий матери, когда отец издевался над ней. Я преуспел в этом настолько, что, даже если ссора происходила при мне, словно бы не слышал криков, оскорблений, звуков пощечин, часто повторяемых фраз на диалекте: я убью себя, я выброшусь из окна. Я научился не слышать своих родителей. А чтобы их не видеть, достаточно было закрыть глаза. Эту детскую уловку я применял потом в течение всей жизни, в самых разных обстоятельствах. И сейчас она помогла мне как никогда. Я создал вокруг себя вакуум, временами жена и дети так или иначе напоминали о своем существовании, но я не видел и не слышал их.

Правда, не всегда удавалось остаться в стороне. Я был за границей, когда мне сообщили, что моя жена пыталась покончить с собой. «Вот до чего дошло!» — вырвалось у меня, но я до сих пор не знаю, что хотел этим сказать. Возможно, я возмущался безрассудным поступком Ванды: ну как можно играть со смертью? Или, что более вероятно, это был упрек самому себе: вот до чего ты ее довел, пусть тебе будет стыдно. А может быть, я протестовал против одержимости людей, стремящихся получить все, что им хочется, невзирая на то, что это может быть опасно для других, не считаясь со злом, которое, возможно, придется совершить ради этого. Я не находил себе места от тревоги и злости. Ванда была в больнице. Как и когда это случилось? Как эта история подействует на Сандро и Анну? С каждым мгновением образы тех, кто был так далеко, приближались, становились все четче. Надо было принять решение: либо я бросаю все — работу, привычную жизнь, мое становление, которое невозможно без Лидии, — и тороплюсь заполнить вакуум, расставить все по своим местам, либо ограничиваюсь телефонным звонком, справляюсь о здоровье Ванды, но не прихожу к ней — если я увижу ее, а рядом с ней детей, меня захлестнет волна эмоций, это слишком рискованно. Я долго не мог выбрать между этими двумя вариантами. Мне казалось, что я не вправе просить совета у кого бы то ни было, что бремя ответственности за это решение лежит целиком на мне. А что, если бы попытка самоубийства удалась? Должен ли был бы я признаться самому себе, что это я ее убил? Каким образом? Разрушив ее жизнь настолько, что однажды она подумала: стоит ли цепляться за такую жизнь, за детей, может, лучше разом от всего избавиться? Если так, Сандро и Анна, когда вырастут, будут считать меня убийцей своей матери? А с другой стороны, ее смерть была бы необходима для того, чтобы я смог осознать: я совершил преступление, растянувшееся на месяцы и годы?

Преступление, преступление, преступление.

Я исковеркал человеческую жизнь, довел молодую женщину, которая, как и я, стремилась к самореализации, до того, что она не смогла больше жить и призналась себе в этом.

Хотя нет, подумал я. Разве откликнуться на зов своей судьбы — преступление? Отказаться от работы, где не полностью используются твои возможности, — разве это преступление? Бороться с общественными институтами и традициями, подавляющими индивидуальность, — это преступление? Чушь!

Я любил Ванду, у меня ни на минуту не возникало мысли причинить ей зло. Я вел себя осмотрительно, я лгал ей, но только ради того, чтобы уберечь ее от лишних страданий. Но, черт возьми, не мог же я ради этого обречь на страдания себя, задохнуться самому, чтобы не дать задохнуться ей? Нет, до этого не дойдет.

* * *

Я не поехал навестить ее. И не позвонил, чтобы спросить, как она. И не написал ей. Не стал выяснять, как эта история подействовала на детей. Я решил вести себя так, чтобы она окончательно поняла: ничто на свете, даже ее смерть, не сможет помешать мне любить Лидию. Любить: только в те годы я стал произносить вслух это слово — раньше мне казалось, что ему место в дамских романах, — в уверенности, что при этом наделяю его смыслом, которого у него не было никогда раньше.

7

Ванда выздоровела, перестала искать встречи со мной, перестала даже писать мне. Но в марте 1978 года я сам написал ей письмо, в котором просил разрешения увидеться с Сандро и Анной.

Трудно объяснить, зачем я это сделал, на первый взгляд у меня все шло как нельзя лучше. Я жил в Риме. Недавно получил постоянную работу на телевидении. Был счастлив с Лидией. Моя жена больше не давила на меня. О детях я вспоминал лишь изредка, когда слышал на улице, как детский голос кричит: «Папа!» — и инстинктивно оборачивался. И все же в моей жизни словно что-то разладилось. Иногда — возможно, это просто были неудачные дни — во мне опять просыпалось почти забытое чувство тревоги, неуверенности в себе, порой возникала мысль, что на самом деле я не такой талантливый, как мне казалось раньше. Бывали приступы хандры, когда я убеждал себя, что мой набирающий силу успех — всего лишь случайность, что ветер переменится и я буду наказан за самомнение, за то, что взялся за работу, которая мне не по зубам. Или, быть может, дело было в Лидии. Я любил ее все сильнее и приписывал ей такой ум, такую прозорливость и тонкость чувств, каких я не заслуживал.

— Почему ты со мной? — спрашивал я.

— Потому что так случилось.

— Это ничего не объясняет.

— Но так и есть.

— А если случится, что все кончится?

— Попробуем сделать так, чтобы этого не произошло.

Иногда я разглядывал ее издалека, на какой-нибудь вечеринке или торжественной церемонии. За прошедшие два года она изменилась, это уже была не девочка, а великолепная женщина, в ней чувствовалась сдержанная сила, похожая на извивающийся язык пламени, она ослепляла. Скоро она обгонит меня, думал я. Она была зарядом жизненной энергии, который переродил меня, который позволил мне совершить дерзкий рывок и добиться успеха. Рано или поздно она осознает, что влюбилась не в меня самого, а в результаты своего влияния на меня и что в действительности я — жалкий тип. Поняв это, она начнет поглядывать на других мужчин. Вот что я подумал. И потому в последнее время стал обращать пристальное внимание на ее отношения с друзьями. Я начинал волноваться, когда она слишком хвалила кого-то из них, но, с другой стороны, я боялся превратиться из любовника, лишенного предрассудков, в тюремного надзирателя. Тем более что я прекрасно это понимал — такое превращение ничего не изменит. Хочу я этого или нет, но Лидия уступит своему желанию и бросит меня, так же как я уступил своему желанию и бросил Ванду. Она изменит мне, да, это будет измена, хоть мы и не состоим в официальном браке, хоть у нас и свободные отношения, хоть я и не обязан игнорировать других женщин, да и она никогда не обещала мне игнорировать других мужчин. Одна лишь мысль, что это может случиться, убивала меня. Она пойдет на работу и по пути встретит кого-то, кто ей понравится. Однажды она поддастся обаянию одного из своих друзей или знакомых. Отправится на вечеринку, там ей будет весело, она утратит контроль над собой. Или оценит внимание влиятельных людей, чье покровительство обеспечит ей привилегии, которых не мог дать я. Новое время лишь набросило пестрый покров на старое, под гримом современности бушуют древние как мир страсти. Но такова наша сегодняшняя жизнь, и она проживет ее сполна, а мое страдание не сможет этому помешать. Вот почему иногда у меня пропадал интерес к работе, а воображение угасало и оживало снова, только если я находил способ убедить себя в том, что я не прав, что она любит меня и будет любить всегда. А иначе чем оправдать тот горестный след, который я оставил за собой?

В такие минуты плотная ткань моей жизни — совещания, борьба с конкурентами, постоянное напряжение, маленькие поражения, маленькие победы, рабочие поездки, поцелуи и объятия вечером, ночью и утром: идеальное противоядие от ненужных воспоминаний и угрызений совести — словно бы теряла упругость. Отцы, которые играли с детьми, разъясняли им какие-нибудь важные вопросы в вагоне поезда или в автобусе, которые, рискуя получить инфаркт, бежали за велосипедом сына, придерживая седло и крича: «Крути педали!» — эти отцы указали мне выход. Ванда и дети, давно забытые, снова возникли передо мной и напомнили, что в прежние времена и я занимался тем же самым. Однажды, очень холодным зимним утром, когда я чувствовал себя особенно подавленным, я увидел на виа Национале истощенную, растрепанную женщину, которая тащила за собой двух детей, мальчика и девочку: дети были очень рассержены и ругались друг с другом. Мальчику на вид было лет десять, девочке — лет пять. Я долго смотрел на них. Они толкали, оскорбляли друг друга, мать кричала на них. Мать была одета в старомодное пальто, дети были в стоптанных ботинках. Я подумал: это моя семья, которая возвращается из забвения, и вдруг увидел чье-то пустующее место рядом с ними, мое место, и сказал себе, что именно эта пустота довела их до такого состояния.

В тот день я написал письмо Ванде. Она ответила мне через две недели, когда моя теперешняя жизнь опять отодвинула ее и детей на задний план, когда я справился с хандрой и отогнал от себя мрачные мысли. Письмо Ванды заставило меня нервничать. «Ты пишешь, что тебе нужно как-то восстановить отношения с детьми. Прошло уже четыре года, говоришь ты, и пора рассмотреть этот вопрос спокойно и беспристрастно. А разве осталось еще что-то, что можно рассмотреть? Разве ты не дал недвусмысленно понять, насколько тебе нужны дети, когда ушел от нас, украв нашу жизнь, когда бросил нас, потому что не вынес груза ответственности за семью? Но как бы то ни было, я прочла им твое письмо, и они решили встретиться с тобой. Хочу напомнить, на случай, если ты забыл: Сандро сейчас тринадцать лет, Анне — девять. Их терзают растерянность, тревога, страх. Не надо ухудшать их состояние». И я неохотно отправился на встречу с детьми.

8

Ироническое напоминание Ванды — «Сандро сейчас тринадцать лет, Анне — девять» — подготовило меня к тому, что дети окажутся не совсем такими, какими я их помнил. Но Сандро и Анна просто стали другими: я смотрел на них и не узнавал, а они смотрели на меня как на незнакомца.

Я повел их в бар, заказал много вкусной еды и напитков. Попытался завязать с ними беседу, но в итоге стал говорить о себе. Они ни разу не назвали меня папой, а я, волнуясь, снова и снова произносил их имена. Я боялся, что воспоминания обо мне связаны у них только с катастрофой, случившейся в их жизни, со страданиями, которые они из-за меня перенесли. Поэтому я попытался создать у них представление о себе как о человеке солидном, с покладистым характером, с работой, которой можно будет похвастаться перед одноклассниками. По их внимательным взглядам, иногда улыбкам (Анна даже один раз весело рассмеялась) я сделал вывод, что мне удалось расположить их к себе. Я надеялся, что они начнут задавать мне вопросы, захотят, например, узнать, что им нужно будет сделать, если они захотят пойти по моим стопам. Но Сандро не сказал ничего, а Анна спросила, указывая на брата:

— Правда, что это ты научил его завязывать шнурки?

Я растерялся. Я научил Сандро завязывать шнурки? Я совершенно не помнил об этом. И тут, без всякой видимой причины, я вдруг перестал удивляться, что они кажутся мне чужими, отчужденность присутствовала в наших отношениях с самого начала. Пока я жил с ними, я производил впечатление рассеянного, вечно занятого отца, которому достаточно было узнавать их в лицо, но не было нужды узнать по-настоящему. А сейчас, когда я хотел им понравиться, мне нужно было знать о них все, я смотрел на них с преувеличенным вниманием — как смотрят на чужих, — стараясь уловить все детали, чтобы узнать о них все за несколько минут. Отвечая Анне, я солгал: думаю, да, ведь я научил его очень многим вещам, наверно, научил и шнурки завязывать. Тут Сандро пробормотал: никто не завязывает шнурки так, как я. А Анна сказала: он завязывает их очень смешно, не думаю, что ты тоже их так завязываешь.

Я заставил себя улыбнуться, придал лицу выражение такого добродушия, на какое только был способен. Я завязываю шнурки точно так же, как это делают все, если Сандро, как утверждают они с сестрой, делает это как-то особенно, значит, он еще в детстве перенял эту привычку у кого-то другого. Он уверен, озабоченно подумал я, что этот особый способ завязывания шнурков — единственная реальная связь, сохранившаяся между ним и мной, а теперь он может узнать, что ошибся. Что же мне делать?

Анна посмотрела мне прямо в глаза. У нее постоянно был смеющийся вид, вечная полуулыбка, от которой она казалась веселой, даже если это было не так. Покажи, как ты это делаешь, сказала она, и я понял, что и она, хоть и подшучивая над братом, стремилась найти в этой истории со шнурками доказательство того, что я не какой-то неизвестный господин, которого им надо считать отцом, а кто-то поважнее. «Вы хотите, чтобы я сейчас показал вам, как я завязываю шнурки?» — спросил я. Да, ответила Анна. Я расшнуровал одну туфлю, потом зашнуровал снова. Потянул шнурок за оба конца, переложил концы крест-накрест, потом продел их снизу в отверстия и энергично затянул. И взглянул на детей: оба неотрывно смотрели на мою туфлю приоткрыв рот. С некоторым раздражением я еще раз перекрестил концы шнурка, затянул, сделал петлю на одном из концов. И остановился, не зная, что делать дальше. Глаза Сандро удовлетворенно засияли. «А дальше?» — прошептала Анна. Я затянул петлю, положил поверх нее второй конец, тоже сделал на нем петлю и протянул в узел, образовавшийся под первой петлей. Вот и все, сказал я Сандро, ты так их завязываешь? Да, ответил он. Верно, сказала Анна, только вы двое так завязываете шнурки, я тоже хочу научиться.

Оставшееся время мы провели, завязывая и развязывая мои шнурки и шнурки Сандро, пока Анна, сидевшая перед нами на корточках на полу, не научилась завязывать их нашим способом. Она то и дело повторяла: а все-таки смешно так завязывать шнурки. В конце концов Сандро спросил: а когда ты меня этому научил? Я решил быть честным: не думаю, чтобы я тебя учил, наверно, ты научился сам, глядя, как я это делаю. И в этот момент я ощутил свою вину так сильно, как никогда раньше.

Ванда потом написала мне злое письмо: по ее словам, детям я показался таким же невнимательным, как всегда, я разочаровал их. И ни намека на историю со шнурками. Наверняка Сандро и Анна ничего ей не сказали. Но я знал, что эта история снова сблизила нас, или, во всяком случае, предельно сократила расстояние, которое отделяло меня от них с тех пор, как они родились на свет. По крайней мере, так я надеялся. Тогда, в баре, я гораздо сильнее, чем раньше, почувствовал, что они — мои дети, а еще почувствовал каждой клеточкой тела свою вину за то, что так много отнял у них, причинил им столько горя, лишив уверенности в том, что они любимы. Я плакал днями и ночами, стараясь, чтобы Лидия не замечала этого. Но я не мог поверить, чтобы Сандро и Анна сказали матери, что я разочаровал их. С другой стороны, я знал, что Ванда никогда не лжет, это действительно было так — и потому решил, что солгали Сандро и Анна. Они сделали это из лучших побуждений. Они побоялись сказать, что им было хорошо со мной, чтобы не причинять ей боль: они не могли смотреть на ее страдания.

Именно тогда я стал вспоминать о своей матери, о том, как она порезала себе запястье папиной бритвой. Кровь капала на пол, и это мы, дети, не дали ей разрезать другую руку. Это воспоминание пробило брешь в стене бесчувственности, которую я выстроил вокруг себя за время детства и отрочества. Страдания моей матери, ее недовольство жизнью, гнев, а порой и ненависть к мужу, который ей достался, нахлынули на меня с такой силой, как никогда прежде. В эту брешь проникли также и страдания Ванды. И я впервые по-настоящему понял, какую рану нанес ей, а еще понял, что, пока я старался уклониться от происходящей драмы, ее страдания надорвали, изранили души наших детей. И все же они попросили научить их завязывать шнурки. «Ты завязываешь шнурки, как я? — Ты смешной, но ты научишь меня завязывать их так же, как ты?»

9

Я встретился с ними снова. Заглянул в их дом в Неаполе, в надежде устроить так, чтобы мои визиты стали постоянными. Я привез их в Рим. Повел обедать, ужинать, повел в ресторан — место, где они никогда еще не были, — а потом отвез ночевать в квартиру на виале Мадзини, которую снял специально для них, недалеко от нашей с Лидией квартиры. Я отдавал себе отчет в том, что, даже если смогу развить свой наметившийся жизненный успех, это не поможет мне искупить прошлое, и сознательно усложнил себе жизнь до такой степени, что зачастую не оставалось времени для работы. Но горе, которое они испытали, было неизгладимо, оно проявлялось в их жестах, в их голосах. Анна с первой минуты отвергла заботу Лидии, дав понять, что ненавидит ее. Сандро, после нескольких вялых попыток приспособиться к ситуации, наотрез отказался бывать в доме, где его отец живет не с его матерью, а с какой-то другой женщиной. Я должен был уделять им максимум внимания, они хотели, чтобы я каждую минуту был в их распоряжении. Работать я не мог или почти не мог, скоро из-за этого у меня начались проблемы, и, чтобы справиться с ними, мне пришлось сократить время, которое я проводил с Лидией. Наша с ней жизнь, свободная жизнь, которой мы жили до сих пор, потеряла свою прелесть из-за постоянной опасности сорвать срок контракта, незримого присутствия Ванды, капризов Сандро и Анны.

— Займись-ка лучше своими детьми, — сказала мне однажды Лидия.

— А ты?

— Я могу подождать.

— Нет, ты не будешь меня ждать. У тебя есть работа, друзья, ты бросишь меня.

— Я уже сказала: я подожду.

Но она была недовольна, ее жизнь постепенно становилась все более независимой, и там оставалось все меньше места для меня. Дети тоже были недовольны, недовольна была и Ванда: чем больше времени я уделял детям, пунктуально выполняя все наши с ней договоренности, тем больше новых требований она выдвигала. Например, я решил, что буду видеться с Сандро и Анной только в их доме в Неаполе, во-первых, потому, что там была их школа, там жили их друзья, во-вторых, потому, что не хотел и в дальнейшем осложнять жизнь Лидии, а в-третьих, потому, что таково было желание Ванды. Она не знала, как должна держаться со мной: как обиженная женщина или как гостеприимная хозяйка. Если я чем-то вызывал ее раздражение, она отвечала грубостью, вынуждая меня уйти. Если же я выказывал покорность, позволяла остаться; когда я садился работать, говорила детям, чтобы не мешали; и с какого-то момента, накрывая на стол к обеду и к ужину, начала ставить для меня тарелку и класть прибор.

Вскоре встречаться с Сандро и Анной у Ванды мне стало удобнее, чем отвозить их в Рим — в том числе и потому, что так оставалось больше времени для работы. Однажды, когда Лидия на неделю уехала по делам, я уступил настойчивым просьбам Сандро и Анны и приехал к ним в Неаполь. И в итоге остался у них не на одну ночь, а на всю неделю. В один из вечеров у нас с Вандой случился долгий разговор о том, как мы познакомились двадцать лет назад. Мы улеглись на нашу старую супружескую постель, правда, на некотором расстоянии друг от друга, и, разговаривая о прежних временах, не заметили, как заснули. Когда я снова увиделся с Лидией, то рассказал ей об этом. В тот период меня настораживало, что она так увлечена работой, что вокруг нее царит мир и спокойствие, что она так безропотно мирится с трудной ситуацией, в которой оказалась из-за меня. Она всегда была приветлива, не ворчала, когда мои дети или жена — мы с Вандой официально так и не расстались, хотя в те годы в Италии уже был разрешен развод, — нарушали покой нашей личной жизни своими бесконечно долгими телефонными звонками. Лидия не предъявляла претензий, не делала замечаний и напрягалась, только когда я в очередной раз начинал жаловаться на ее бесконечные деловые поездки. Это вызывало у меня подозрения, что она больше не дорожит мной, не дорожит нашими отношениями. Рассказывая ей о том вечере у Ванды, я надеялся, что она рассердится, начнет кричать, заплачет. Но она ничего не сказала, только сильно побледнела. А затем, без споров и объяснений, уехала из дома, который мы снимали, и вернулась в свою однокомнатную квартиру. На мои упреки и мольбы она отвечала только: мне нужно мое личное пространство, так же как оно нужно тебе.

Какое-то время я жил один, но мне было грустно. И я уехал в Неаполь, к детям, к жене, сначала на неделю, потом на две, потом на три. Но я не мог без Лидии. Долгие месяцы я названивал ей как одержимый, стараясь, однако, чтобы дети и Ванда не застали меня за этим. Лидия сразу брала трубку, ласково говорила со мной, но, когда я говорил, что мне необходимо ее видеть, обрывала разговор, не попрощавшись. Она прекратила всякие контакты со мной, лишь когда я, измученный тоской по ней, но боясь разрушить только что восстановившиеся отношения с Вандой и детьми, предложил ей встречаться тайно, без взаимных обязательств, не стесняя свободы друг друга, просто ради удовольствия иногда быть вместе. Это было тяжелое время. Чтобы заглушить боль, я с головой окунулся в работу над популярной телепередачей и вскоре стал зарабатывать столько, что смог перевезти семью в Рим.

10

Не могу с точностью сказать, когда я начал бояться Ванду. Впрочем, я никогда не говорил себе об этом прямо — «я боюсь Ванду», и сейчас я впервые пытаюсь придать этому чувству грамматическую и синтаксическую форму. Но это трудно. Даже глагол, который я использовал, — «бояться» — кажется мне неподходящим. Я выбрал его за удобство, но спектр его значений недостаточно широк, и многое остается за рамками. Как бы то ни было, но, говоря упрощенно, дело обстоит так: с 1980 года и по сей день я живу с женщиной, которая, при своем маленьком росте и чрезмерной худобе (а в последнее время еще и с хрупкими костями), умеет затыкать мне рот, отнимать силы и превращать в труса.

Думаю, все произошло постепенно. Ванда приняла меня обратно, но без кроткой радости, свойственной первым двенадцати годам нашего брака, а с болью и надрывом, причем это сопровождалось безудержным самовосхвалением. Она постоянно говорила о работе, которую проделала над собой, о том, как она преодолела все возможные табу, о своей решимости стать женщиной в полном смысле этого слова. Так начался долгий период, когда мне казалось, что ей не удается восстановить душевное равновесие. Она была истощена, руки и глаза были в постоянном движении, она много курила. Она не хотела, чтобы мы вернулись к тем отношениям, которые были у нас до катастрофы, не хотела стать такой, как раньше. И заставляла меня ежедневно выслушивать лекцию о том, какая она молодая, красивая, элегантная, свободная — в общем, во всех отношениях превосходит девчонку, ради которой я ее бросил.

Я был растерян. Наверно, пытался объяснить ей, что мне будет достаточно внимания и заботы, какими она окружала меня в прошлом, и ей не нужно вкладывать столько усилий во все, что она делает. Но вскоре я заметил, что при малейшем проявлении недовольства с моей стороны она застывает от напряжения. Я предположил тогда, что она, упоенная своей победой, забыла о пережитом, — и она действительно забыла, но иначе, чем я думал. Она не попрекала меня тем, что я ей сделал, не напоминала об унижениях и оскорблениях. Но боль, пережитая в те годы, не хотела покидать ее, а лишь искала другие средства выражения. Ванда продолжала страдать, и ее страдание превратилось в непримиримость. Она страдала и раздражалась, страдала и становилась враждебной, страдала и переходила на презрительный тон, страдала и становилась непреклонной. Каждый день нашей новой жизни становился для нее решающим испытанием, в ходе которого она должна была показать мне: я уже не та безответная домохозяйка, какой была раньше, не хочешь делать то, что я говорю, — пошел вон.

Я обнаружил, что недомогание Ванды угнетает меня. Если в свое время ее боль отозвалась во мне не сразу, то теперь, когда с ней случилось новое несчастье, я в полной мере ощутил его тяжесть. Исполненный чувства вины, я сумел постепенно взять под контроль это недомогание. Каждый день я осыпал ее комплиментами, терпеливо выслушивал ее бесконечные рассуждения о том, какая она умная, какие у нее радикальные политические взгляды, какая она страстная в постели, как она уверена в себе. Этот метод дал хорошие результаты. Она перестала швыряться цитатами, забыла о радикализме, о сексе и снова начала хоть как-то ухаживать за собой. Но по-прежнему мрачнела, стоило мне выразить малейшее несогласие с ней. В таких случаях ей казалось, что я недоволен, а этой мысли она не могла перенести: сразу бледнела, трясущимися руками закуривала сигарету, почти непрерывно делая короткие затяжки, и начинала отчаянно, иногда вопреки здравому смыслу, отстаивать свои позиции. И успокаивалась, только когда я соглашался с ней. После этого у нее резко менялось настроение: она становилась неестественно веселой и услужливой. Вскоре я понял, что если в прежние годы она легко соглашалась с тем, что я говорил, и это единодушие успокаивало ее, то теперь она успокаивалась, только если я соглашался с ней. А если не соглашался, она, видимо, считала это симптомом надвигающегося кризиса в наших отношениях, пугалась, собственный испуг приводил ее в бешенство, и ей уже хотелось самой все разрушить. Я приучился не высказывать собственное мнение, когда она излагала свои взгляды, и не делиться с ней моими, всегда быть добродушным и сговорчивым.

Все это произошло приблизительно в первые два года после нашего примирения. Годы были нелегкие. Затем к Ванде вернулось душевное равновесие, она захотела работать, притом что я зарабатывал достаточно много, и устроилась в юридическую фирму. Хотя она становилась все более худой и изможденной, энергии у нее только прибавилось, она успевала заниматься домом, заботиться обо мне и о детях. А я старался вести себя правильно. Рассеянно слушал ее рассказы о дрязгах на работе, молча наблюдал, как она отчитывает уборщицу, соблюдал строгий распорядок нашей домашней жизни. Каждый раз, когда мне надо было выйти в свет, я просил ее сопровождать меня, и она охотно соглашалась, разглядывала обстановку и гостей, а вернувшись, разбирала всех по косточкам, критиковала мужчин-знаменитостей за тщеславие, женщин, которые заигрывали со мной, — за жеманные голоса, поддельную красоту, хвастливую болтовню, и остроумно высмеивала тех и других, чтобы развлечь меня.

Единственным вопросом, по которому я все же несколько раз осмелился высказать свое мнение, было воспитание детей. Мне не нравилось, что она навязывает им прямо-таки аскетический образ жизни: не тратить лишнее, почти не смотреть телевизор, редко слушать музыку, редко проводить вечера вне дома, много заниматься. Я ловил на себе укоризненные взгляды Сандро и Анны, которые без слов призывали меня вмешаться и употребить свою отцовскую власть. А поскольку я считал, что вернулся в семью из любви к ним, то вначале сказал себе: вмешайся, покажи, что ты отец, ты не можешь промолчать. И я стал вмешиваться, особенно в тех случаях, когда они делали что-то не так, и она заставляла их выслушивать длинную нотацию: она не повышала голос, а загоняла их в капкан своей неумолимой логики. Я не мог удержаться и, минуту выждав, осторожно высказывал свое мнение. Ванда не перебивала меня, она замолкала, а лица детей прояснялись, Анна украдкой поглядывала на меня с благодарностью. Но через несколько секунд Ванда, как если бы она не заметила моего вмешательства или как если бы я сказал какую-то чушь, с которой даже не стоит спорить, принималась отчитывать их еще жестче, время от времени спрашивая: скажите честно, вы согласны со мной или нет?

Однажды, правда, она разозлилась и сказала мне ледяным тоном:

— Кто будет говорить: ты или я?

— Ты.

— Тогда выйди, пожалуйста, и дай мне побеседовать с моими детьми.

Я повиновался, дети были разочарованы. После этого она несколько часов дулась на меня, а затем разразилась настоящая ссора.

— Я что, плохая мать?

— Я этого не говорю.

— Хочешь, чтобы они выросли такими, как Лидия?

— При чем тут Лидия?

— Она твой идеал, разве нет?

— Перестань.

— Если хочешь, чтобы они выросли такими, как Лидия, убирайтесь все трое к ней, я с вами больше дела не имею.

Я промолчал: не хотел, чтобы она начала кричать, плакать и опять сорвалась. Она все еще страдала, не переставала страдать. Я стал делать вид, что не слышу, когда она начинала мучить детей своими вопросами, на которые требовала вразумительных и искренних ответов. Теперь Сандро и Анна смотрели на меня не с надеждой, а с недоверием. Наверно, сначала они удивлялись: что это за человек, о чем он думает, когда он, наконец, заступится за нас, скажет: хватит, оставь их в покое! Теперь они уже не удивляются. Быть может, они, как и я, поняли, что такова цена спокойствия в доме. Переломить ситуацию я мог бы только одним способом: если бы на слова, всегда готовые слететь у Ванды с языка («либо ты каждую минуту будешь мне подтверждать, что принимаешь меня, какая есть, без всяких условий, либо выметайся, дверь открыта»), решился бы ответить: «Можешь визжать сколько угодно, можешь покончить с собой вместе с детьми, я больше не хочу с тобой жить, я ухожу». Но я не решился так сделать. Один раз пробовал — не вышло.

Так прошли годы, мы превратились в зажиточную, респектабельную семью. Я заработал немного денег. Ванда, верная своей привычке к жесткой экономии, сумела отложить некоторую сумму, и мы купили дом на берегу Тибра. Сандро окончил университет, Анна тоже. Получив диплом, они долго не могли найти работу, а сейчас то и дело теряют ее и приходят к нам за деньгами, жизнь у них не налажена. У Сандро рождаются дети от всех женщин, которых он любит, сейчас их у него четверо, ради детей он жертвует всем, он считает, что это единственное, чем следует дорожить. Анна решила, что у нее не будет детей: по ее мнению, производить потомство — дикий обычай, который остался у людей с тех пор, как они были животными. Если Сандро или Анне что-то нужно от нас (а их просьбы иногда бывают нелепыми), они никогда не обращаются с этим ко мне, потому что знают, у кого власть в нашей семье. Они видели, как я блуждаю по дому, словно безобидный, почти безгласный дух. Так и было. Моя жизнь обошла их стороной. В семье я был человеком-тенью, я всегда молчал, даже когда Ванда весело праздновала мои дни рождения, принимала моих друзей, моих родственников. Ссор между нами больше не происходило. В любых обстоятельствах, на людях или дома, я молчал или кивал с рассеянным видом, а она говорила со мной ироничным, притворно ласковым тоном, в котором чувствовалась скрытая угроза.

Да, ирония, а порой и сарказм. И нежности быстро сменялись оскорблениями. Если я скажу что-нибудь некстати или не успею вовремя отвести глаза, меня осаживают резким замечанием, и что-то внутри меня бежит прятаться. Что же касается моих достоинств, моих достижений, то Ванда часто давала понять мне, моим детям, помощницам по дому, друзьям, гостям, что я хороший человек, хороший товарищ и что в юности я был очень талантливым. Но она никогда не восхищалась моей работой, моими успехами, а если иногда и упоминала о них со сдержанным одобрением, то только для того, чтобы подчеркнуть, что именно они обеспечили нам некоторый уровень благосостояния.

Однажды, лет пятнадцать назад — это было летом, на отдыхе, мы прогуливались на берегу моря, она вдруг сказала мне не своим обычным тоном, а серьезно:

— Я уже ничего не помню о нас.

Набравшись храбрости, я спросил:

— О нас в какой период?

— С того момента, как мы познакомились, до сегодняшнего дня и до самой моей смерти.

Я не решился возразить, даже не пошутил насчет этого поразительного скачка во времени. На мое счастье, я вдруг заметил в воде что-то блестящее: это была монетка в сто лир. Я достал ее и дал Ванде, чтобы доставить ей удовольствие. Ванда внимательно рассмотрела ее и бросила в море.

11

Я часто вспоминаю эти ее слова, иногда они не говорят мне ни о чем, иногда обо всем. Мы оба, и я, и она, владеем искусством умолчания. После той давней драмы мы поняли одну вещь: для того чтобы жить вместе, мы должны высказывать друг другу гораздо меньше того, о чем молчим. И это помогло. Когда Ванда что-то говорит или делает, это, как правило, сигнал о том, что она чего-то недоговаривает. А моя привычка все время соглашаться с ней скрывает тот факт, что уже десятки лет не существует ничего, абсолютно ничего, что вызывало бы у нас с ней одинаковые чувства. В 1975 году, во время одной из наших ссор, когда мы были друг с другом откровенны до жестокости, она крикнула мне: так вот зачем ты распилил обручальное кольцо, ты хотел избавиться от меня! А поскольку я, почти безотчетно, кивнул — в тот момент я совершенно не контролировал себя, — Ванда сняла свое кольцо с пальца и отшвырнула его. Золотой ободок ударился о стену, отскочил от плиты, упал на пол и, как живой, убежал под шкаф. Пять лет спустя, когда Ванда решила, что я окончательно вернулся к ней, кольцо снова появилось у нее на пальце. Это означало: я снова чувствую, что связана с тобой, а ты? У этого немого вопроса была какая-то новая, повелительная интонация, он требовал незамедлительного ответа, либо безмолвного, либо оглушительно громкого. Несколько дней я держался, но видел, что она вертит кольцо на пальце и это движение становится все более нервозным. Она демонстрировала свою верность главным образом для того, чтобы прощупать мои намерения. Я пошел к ювелиру и вернулся с кольцом на пальце: на внутренней стороне кольца была выгравирована дата нашего примирения. Она ничего не сказала, я тоже. Но, несмотря на кольцо, я почти сразу — через три месяца — после возвращения домой завел любовницу и продолжал изменять Ванде и в дальнейшем. Это прекратилось только недавно, пару лет назад.

Не могу точно назвать мотивы, по которым я так поступал. Захватывающий ритуал соблазнения, сексуальное любопытство, впечатление (обманчивое), что с каждой новой интрижкой ко мне возвращается утраченный творческий потенциал, — все это, конечно, сыграло определенную роль. Однако есть и другое, менее очевидное, но более точное объяснение: я хотел доказать самому себе, что, восстановив прежние супружеские отношения, вернувшись в семью, снова надев обручальное кольцо, я все же был свободен, меня больше не связывали никакие реальные обязательства.

Однако во всех этих приключениях я никогда не забывал об осторожности. Всякий раз, встретив благосклонную даму, я в удобный момент говорил ей: я хочу тебя, но, чтобы стать и остаться друзьями, давай договоримся: я женат, однажды я уже причинил своей жене и детям безмерные страдания и не потерплю, чтобы они опять страдали; поэтому все, что мы можем дать друг другу, — это удовольствие, но только на короткое время и без огласки. Если тебе это подходит — чудесно, если нет, то нет. И ни одна не прогнала меня. Это было новое, особенное время: по тогдашним взглядам, женщины, и незамужние и замужние, должны были быть так же свободны в своем сексуальном поведении, как и мужчины. Девушки казались себе старомодными, если уступали не сразу, замужние дамы, имевшие детей, считали прелюбодеяние простительным грехом или, проще говоря, страшилкой, которую придумали мужчины, чтобы закабалить женщин. Поэтому они удовлетворяли свое желание, не дожидаясь какой-то там любви, а мое предупреждение выслушивали с улыбкой, словно это был пикантный анекдот. И начиналось новое приключение. Только в очень редких случаях мне казалось, что я теряю голову, и меня охватывал страх, что все повторится снова. Это случалось, когда моя любовница первой говорила: все, хватит. В таких случаях открывалась рана, нанесенная Лидией, и в течение нескольких недель или нескольких месяцев я думал, что не переживу разрыва.

Но я выжил, более того: именно воспоминание о Лидии спасло меня от новых страданий. Меня не погубила любовь к другой женщине, потому что Лидия всегда была со мной. Еще и сейчас мысль о ней вызывает у меня волнение. За все эти годы я постоянно искал возможность встретиться с ней. Я внимательно следил за перипетиями ее жизни. Она еще преподает в университете, но скоро уйдет на пенсию. Пишет статьи в газетах, очень востребована как специалист по экономике, особенно в последние годы, когда повсюду так обострились проблемы безработицы и нищеты. Тридцать лет назад вышла замуж за известного писателя, из тех, кого превозносят при жизни и перестают читать на следующий день после смерти. Их брак оказался удачным. У Лидии трое сыновей, все они уже взрослые, все работают за границей, имеют престижные профессии, очень хорошо зарабатывают. Она прожила счастливую жизнь, и я рад за нее. Когда мы встречаемся — вначале она не хотела видеть меня, я караулил ее у подъезда и незаметно шел за ней, любовался изысканным, как всегда, сочетанием цветов в одежде, легкой походкой, — но с годами смягчилась, и мы стали видеться регулярно, это что-то вроде ежегодного ритуала, который, однако, не превратился для меня в рутину. Наши встречи были и остаются целомудренными. Она много рассказывает о себе. Ее жизнь в итоге оказалась более интересной, чем моя, а в последнее время, когда и у нее радости случаются не так часто, она подолгу, с нежностью рассказывает об успехах сыновей. Ее муж знает о нас, думаю, она даже пересказывает ему мои стариковские жалобы, истории об огорчениях, которые доставляли и продолжают доставлять мне Сандро и Анна. Ванда не знает, что я никогда не терял связи с женщиной, ради которой в свое время, очень давно, оставил ее. Не хочу даже представлять себе, что произойдет, если она вдруг узнает об этом, ведь уже сорок лет при ней нельзя произносить само имя Лидия. Уверен, она стерпела бы, даже если бы ей предъявили список всех моих любовниц, но только не доказательство того, что я вижусь с Лидией, говорю с ней и все еще люблю ее.

Глава третья

1

Внезапно я проснулся. Я все еще был в кабинете, лежал на полу, на письмах Ванды. В комнате горела лампа, но в щели жалюзи проникал розоватый свет: занимался день. Я проспал до зари бок о бок с приступами бешенства, мольбами и слезами сорокалетней давности.

Я медленно приподнялся, болели спина, шея и правая рука. Попробовал встать на ноги, но не получилось, тогда я встал на корточки и кое-как, со стоном, выпрямился, ухватившись за книжный шкаф. Сердце у меня болезненно сжалось: я еще не совсем очнулся от сна, который мне приснился. Сон был такой. Я стоял здесь же, в разгромленном кабинете, а на полу, среди книг, лежала Лидия, такая, какой была много лет назад. Глядя на нее, я чувствовал себя еще более старым и ощутил не радость, а смущение. Моя квартира удалялась от Рима, она двигалась медленно, слегка покачиваясь, как лодка, плывущая по каналу. Вначале мне показалось, что в этом движении нет ничего необычного, потом я заметил некую аномалию. Квартира, вся целиком, перемещалась в сторону Венеции, но, вопреки логике, одна ее часть осталась на месте. Я не мог понять, почему мой кабинет раздвоился и оба кабинета — абсолютно одинаковые, в каждом находимся я и Лидия, но один отделился и не двигается, а другой удаляется вместе с домом. Потом до меня дошло, что девушка, которая вместе со мной едет в Венецию, вовсе не Лидия: всмотревшись, я понял, что это курьерша. От этого открытия у меня перехватило дыхание.

Я взглянул на часы: было двадцать минут шестого. У меня болела еще и правая нога. Я с трудом поднял жалюзи, открыл дверь, вышел на балкон, чтобы свежий воздух окончательно прогнал сон. Громко распевали птицы, между домами виднелись холодные прямоугольники неба. Я подумал: пока Ванда не проснулась, надо избавиться от писем. Ей неприятно будет узнать, что письма сохранились, что воры случайно наткнулись на них, что они лежали здесь, на полу, что я прочитал их, — да, именно прочитал, а не перечитал, — как будто получил только этой ночью. Возможно, она уже не помнит, что вообще написала их, узнав об этом, она рассердится, и не зря. Нельзя допустить, чтобы слова, рожденные обидой, в другую эпоху, при других традициях, вдруг выплыли на свет. Это были фразы, написанные не ею, а прежней Вандой, отзвук голоса, который уже не принадлежал ей. Я зашел в кабинет, собрал письма и бросил в мусор.

После этого я стал думать, чем заняться дальше. Приготовить себе кофе? Принять душ, чтобы окончательно проснуться? Или сначала проверить, не остались ли на виду еще какие-то опасные документы? Я осмотрел комнату — пол, мебель, мешки с мусором, разломанные стеллажи, потолок. И мой взгляд задержался на голубом кубе из Праги, кубе с моими секретами. Он стоял слишком близко к краю, казалось, он вот-вот упадет, и я решил, что надо задвинуть его поглубже. Но сначала я прислушался: спит ли еще Ванда? Пение птиц заглушало все остальные звуки, поэтому я осторожно, чтобы не заскрипели ручки, открыл обе двери и на цыпочках прокрался в спальню. В полумраке я увидел свою жену, маленькую старушку, которая спала, приоткрыв рот, услышал ее ровное дыхание. Мне пришло в голову, что она видит какой-то приятный сон, что сейчас, наверно, она отбросила свою особенную логику, всю жизнь помогавшую ей защищаться от меня, от детей, от окружающего мира, и стала самой собой. Но я о ее душевной сумятице не знал ничего, я никогда ничего не знал об этом. Я поцеловал ее в лоб. На мгновение ее дыхание замерло, потом послышалось снова.

Я вышел, так же тщательно закрыв двери, вернулся в кабинет. Поднявшись по металлической стремянке, взял куб и сильно нажал на одну из его граней. Он был пуст.

2

В пражском кубе несколько десятилетий хранилось около двадцати поляроидных снимков, сделанных с 1976 по 1978 год. Я сам купил эту камеру и в то время постоянно фотографировал Лидию. Обычные аппараты снимали на пленку, которую, если ты не мог напечатать фотографии сам, надо было относить в фотомастерскую, то есть выставлять свою личную жизнь на обозрение посторонним, а «поляроид» делал снимки и тут же их печатал. Лидия едва успевала подойти ко мне, чтобы вместе со мной увидеть это чудо, когда изображение ее хрупкого тела всплывало из тумана на маленьком прямоугольнике фотобумаги, выскочившем из камеры. Я сделал тогда очень много таких снимков. Когда я вернулся к Ванде, то взял с собой только те фотографии Лидии, в которых, как мне казалось, заключена для меня вся радость жизни. На многих фото она была обнаженной.

Я ошеломленно застыл на верхушке лестницы. Непонятно почему, вдруг подумал о Лабесе, о котором за ночь не вспомнил ни разу. Он пошел к подружке, смеясь, сказал молодой полицейский. Говоря о сексе, люди почему-то всегда смеются, хотя все знают, что он может посеять вражду, сделать нас несчастными, породить насилие, довести до отчаяния, принести смерть. Кто знает, сколько друзей и знакомых улыбнулись или рассмеялись, когда я ушел из семьи. Они веселились («Альдо решил поразвлечься, ха-ха-ха!»), в точности как Надар, я и полицейский, представив себе любовные похождения Лабеса. Но я вернулся, а Лабес еще нет. Мяуканья не слышно, только птичьи голоса. Я подумал о Ванде: она тогда посмотрела на меня с досадой и не засмеялась на шутку полицейского. Она считала, что Лабеса похитили и за него рано или поздно потребуют выкуп. Но никто из нас, мужчин, не принял всерьез эту гипотезу старой дамы. Конечно, подумал я, стоя на верхушке стремянки, цыгане не стали бы его похищать. И понял, почему вдруг вспомнил о Лабесе, какая связь между фотографиями и котом: в обоих случаях дело касалось секса и внезапного исчезновения. Нет, наши воры — это не цыганские дети, и пришли они не за какой-нибудь золотой цепочкой. Они разоряли дома, чтобы найти уязвимые места хозяев и потом шантажировать их.

Я вспомнил, как девушка-курьер играла с котом, как ее цепкий взгляд обшаривал книги, безделушки, голубой куб. Причем куб сразу привлек ее внимание, хотя стоял наверху и не на самом видном месте. Какой чудесный цвет, сказала она. Натренированный взгляд! Я почувствовал, как во мне закипает ярость, и попробовал успокоиться. У человека моих лет подозрение легко превращается в обоснованную гипотезу, обоснованная гипотеза — в полную уверенность, полная уверенность — в одержимость. Осторожно, ступенька за ступенькой, я спустился вниз. Нет, эта гипотеза могла направить меня по неверному пути, первым делом надо было проверить, не случилось ли что-то более обыденное и вместе с тем более опасное. Предположим, воры — усилием воли я отогнал воспоминание о курьерше — нашли куб, сумели открыть его, но, самое большее, посмеялись и выкинули фотографии в кучи других вещей и бумаг, выброшенных из стеллажей. Это правдоподобнее всего. Но если так, рассуждал я, мне надо еще раз внимательно все осмотреть, здесь и в других комнатах тоже. Если Ванда найдет фотографии, это будет катастрофа. К чему тогда были все уступки этих десятилетий, бесчисленные предосторожности, постоянные усилия, чтобы сдержаться, если теперь, в старости, когда мы стали такими хрупкими, когда мы особенно нуждаемся во взаимной поддержке, мы будем отравлять друг другу жизнь? Я решил, что еще раз внимательно осмотрю каждый угол, и начал с груды обрывков и обломков, наваленной перед книжным шкафом, понадеявшись, что фотографии всю ночь были здесь, у меня перед глазами, а я их просто не заметил.

Но чем дольше я копался в этой куче, тем больше отвлекался. Я думал о Лидии, о нашем счастливом времени. Если бы я нашел снимки, я бросил бы их в мусор, как уже поступил с письмами Ванды, но мысль о том, что они исчезнут насовсем, что я больше не смогу, оставшись один дома, рассматривать их, восхищаться, утешаться, грустить и сознавать, что был в моей жизни один, пусть и недолгий, период, когда мне было хорошо, — эта мысль была непереносима. У меня даже стало возникать подозрение, причем с давних пор, что чистая, незамутненная радость тех лет — не более чем старческая фантазия, галлюцинация, вызванная недостатком кислорода в мозгу. Что же со мной будет, если я лишусь этих снимков? Я искал их то лихорадочно, то небрежно, я был уверен, что их нет ни в кабинете, ни в гостиной. Как быть? Скоро Ванда встанет и займется наведением порядка — конечно же, куда более умело, чем я. Ее взгляд не затуманивался, блуждая в мире грез, он всегда был ясным и зорким. Снимки могли оказаться в спальне, в комнатах, где раньше жили Сандро и Анна. Если она найдет их и узнает, что я так и не забыл Лидию, что Лидия пронесла через десятилетия свою нетронутую юность, в то время как она сама неизбежно состарилась в моих руках и на моих глазах, — произойдет нечто ужасное: мне придется в ее присутствии уничтожить фотографии, сжечь на плите, даже не бросив на них прощальный взгляд.

Я снова беззвучно открыл двери, вошел в комнату Анны. Здесь тоже был полный разгром. Я стал рыться в ворохе открыток, газетных вырезок, фотографий актеров и певцов, пестро раскрашенных рисунков, ручек, которые уже не писали, линеек, угольников и прочей дребедени. Потом услышал, как открывается дверь спальни, услышал шаги Ванды. И она появилась на пороге, бледная, с мешками под глазам.

— Нашел Лабеса?

— Нет, я бы тебя сразу разбудил.

— Ты поспал?

— Совсем немного.

3

Мы позавтракали, как обычно, не говоря друг другу ни слова. В какой-то момент я нарушил молчание, чтобы предложить ей снова лечь в постель, но она отказалась. Когда она закрылась в ванной, у меня вырвался вздох облегчения, и я немедленно принялся за поиски в бывшей комнате Сандро. Но мне не хватило времени: через двадцать минут Ванда появилась снова, с еще не высохшими волосами и мрачной гримасой на лице.

— Что ты ищешь? — недоуменно спросила она.

— Ничего конкретного, просто раскладываю все по местам.

— Не похоже.

Я был задет: в работе по дому она никогда не полагалась на мою помощь, считала, что в одиночку сделает все быстрее и лучше. И обиженно ответил:

— А ты видела, как я убрал в гостиной и в кабинете?

Она пошла посмотреть и вернулась недовольная: — Ты уверен, что не выбросил ничего нужного?

— Я положил в мешки только то, что было сломано и разбито.

Она покачала головой, очевидно не веря мне, и я испугался, что она сейчас начнет копаться в мусорных мешках.

— Не волнуйся, — сказал я.

Она пробурчала:

— Эти мешки занимают место, отнеси их на помойку.

Я заволновался, мне не хотелось оставлять ее одну дома. Я планировал участвовать в уборке, ходить за ней по пятам и, если снимки лежат где-то там, добраться до них первым.

— Может, ты мне поможешь? — предложил я. — Их тут столько, этих мешков.

— А ты сходи несколько раз. Кто-то должен быть здесь.

— Зачем?

— Нам могут позвонить.

Она все еще думала, что воры объявятся и вернут нам Лабеса. Ее уверенность передалась мне, и я снова начал подозревать курьершу. Если кто и позвонит, то она. Или нет, позвонит ее предполагаемый сообщник, продавец курток из поддельной кожи. Я сказал:

— Они захотят говорить со мной.

— Не думаю.

— Обычно переговоры ведут с мужчиной.

— Ничего подобного.

— Ты серьезно собираешься платить выкуп за кота?

— А ты хочешь, чтобы его убили?

— Нет.

Я словно слышал голоса курьерши и того человека, их глумливые смешки. За кота, сказали бы они, мы хотим столько-то, а за фотографии — столько-то. А если я не соглашусь? Не согласишься — покажем фотографии твоей жене. Да пожалуйста, сказал бы я, на этих снимках — моя жена в молодости, но тут они точно расхохотались бы и ответили: ну если так, нет проблем, отдадим их синьоре вместе с котом. Вот так все и будет. Я попытался выиграть время, вздохнул:

— Сколько кругом жестокости!

— Так было всегда.

— Но раньше она не проникала в наш дом.

— Правда?

Я промолчал, а она резко спросила:

— Так ты идешь?

Я наклонился подобрать осколок стекла, который до этих пор не заметил.

— Может, лучше очистить весь дом, спустить весь мусор вниз и уже потом отнести на помойку?

— Иди, не мешай мне убирать.

Когда я перенес все мешки в лифт, для меня там места уже не осталось. Я спустился пешком на первый этаж, нажал кнопку, и кабина поехала вниз. Я дотащил мешки до помойки, они были такие огромные, так плотно набиты, что не влезали ни в бак для бумаги, ни в бак для стекла и пластика, и вообще ни в один из баков. Надо было рассортировать мусор, но я не стал этого делать. Просто поставил мешки на асфальт, но аккуратно, в ряд, надеясь, что меня не увидит из окна Надар.

Становилось жарко, я вытер пот. При мысли, что за мной может подглядывать Надар, мне представились другие подглядывающие. Кто сказал, что воры свяжутся с нами по телефону? Возможно, они сейчас здесь и наблюдают за мной. Разве вон тот темнокожий парень, прислонившийся к машине, единственная человеческая фигура на безлюдной в этот ранний час улице, не может быть одним из них? Я подошел к подъезду, краем глаза поглядывая на парня. Сердце учащенно билось, казалось, все тело раздувается, болел затылок. Впервые мне захотелось, чтобы Сандро или Анна вдруг появились рядом со мной, дали мне руку, а главное, отвлекли меня от старческих страхов, сказали, мягко подтрунивая надо мной, как делали обычно: папа, ты преувеличиваешь, тебе всюду мерещатся опасности и заговоры, ты не умеешь жить, стоя обеими ногами на земле, ты продолжаешь сочинять в своем воображении сценарии телефильмов, которые бросил писать десять лет назад.

Встревоженный, я вернулся в дом: если в мое отсутствие Ванда нашла фотографии, мне хватит одного беглого взгляда, чтобы это понять. Я успел приготовить на этот случай какие-то подходящие слова: понятия не имею, откуда они взялись, дай сюда, я брошу их в мешок с остальным мусором. Я рассчитывал сыграть на ее любви к порядку: когда дом в таком состоянии, ей может прийти мысль предать забвению прошлое и еще раз начать все заново. По-видимому, такая мысль уже у нее возникала, раз она так рано встала и сразу принялась за дело. Однако судя по тому, что я увидел, заглянув в гостиную, успела она пока что немного. В данный момент она шарила в углу гостиной, словно потеряла там что-то. Услышав, что я вошел, она выпрямилась, поджав губы и разглаживая тонкую ткань своего платья.

4

День стал очень жарким. Я оставил за Вандой гостиную и кабинет, а сам вызвался убирать в комнатах Сандро и Анны, чтобы спокойно поискать фотографии. Из гостиной и кабинета не доносилось ни звука, и немного погодя я занялся спальней и ванной. Убедившись, что снимков нет и там, а следовательно, надо готовиться к худшему, я вернулся в гостиную. Моя жена сидела у открытой балконной двери и смотрела во двор. За все это время она даже не приступила к уборке, комната была в том же состоянии, в каком я ее оставил.

— Тебе нехорошо?

— Очень хорошо.

— Что-то не так?

— Все.

Я произнес самым ласковым тоном, на какой был способен:

— Вот увидишь, Лабес вернется.

Она обернулась и посмотрела на меня:

— С чего это ты вдруг решил сообщить мне, почему дал коту такое имя?

— А я никогда и не скрывал. Это наш домашний зверек, я назвал его Лабес, что тут плохого?

— Ты лгун, ты всегда был лгуном, и даже в старости продолжаешь лгать.

— Не понимаю тебя.

— Прекрасно понимаешь: открой латинский словарь, он вон там, на полу.

Я не стал спорить. Если Ванде надо отвести душу, она всегда начинает с того, что цепляется к какой-нибудь мелочи. Я пошел в угол комнаты, куда она указала мне, вяло подняв руку. На полу, среди книг, не пострадавших при разгроме, лежал латинский словарь, открытый на странице со словом labes, которым я шестнадцать лет назад назвал нашего кота. Я тогда выбрал его совершенно случайно. Вначале мне показалось, что Ванда не придает этому особой важности. Она говорила со мной без обычной иронии, голос стал просто нитью, на которую нанизываются слова, как будто ему безразличен их смысл. «Словарь, — пробормотала она, снова повернувшись к открытой двери балкона и глядя поверх перил, — был раскрыт на букве L, а слово labes и все его значения подчеркнуты ручкой, каждое по отдельности. Крах, гибель, несчастье, катастрофа. Эта шутка вполне в твоем духе. Много лет я звала своего питомца, не зная, что означает его имя, а ты забавлялся, слушая, как по дому разносится это слово со всеми его зловещими значениями: порча, гибель, недуг, мерзость, подлость, позор. Ты заставлял меня кричать: «Позор!» И таким ты был всегда. Ты притворяешься преданным и нежным и то же время находишь тайные пути, чтобы дать выход злым чувствам. Сейчас я уже не помню, когда заметила у тебя это свойство. Но наверняка уже очень давно, несколько десятков лет назад, может, еще до того, как мы поженились. И все-таки привязалась к тебе. Я была молодая, почувствовала влечение к тебе, я ведь не знала, насколько это случайная вещь — влечение. Годы подряд я не была счастлива, но и несчастной не была. Слишком поздно я поняла, что меня интересуют и другие мужчины, не больше и не меньше, чем когда-то заинтересовал ты. Я задумалась, стала оглядываться вокруг. Кто знает, где меня ждет любовь, говорила я себе, это как дождь: одна капля случайно ударится о другую — и будет ручеек. Если тебя кто-то заинтересовал, прояви настойчивость, и интерес станет влечением, влечение будет усиливаться и приведет к сексу, секс будет требовать повторения, повторение породит потребность и перейдет в привычку. Но я считала, что должна всю жизнь любить только тебя, поэтому переключилась на другое — занималась детьми, выполняла их капризы. Какая глупость! Если даже я тебя и любила — а сейчас я в этом не уверена: любовь — пустая оболочка, которую мы наполняем чем попало, — это длилось недолго. Так или иначе, ты не представлял собой ничего уникального, исключительного. Ты просто дал мне возможность почувствовать себя взрослой: жить вдвоем, заниматься сексом, иметь детей. Когда ты бросил меня, мне прежде всего было обидно за ту часть меня самой, которую я понапрасну принесла тебе в жертву. А когда я приняла тебя обратно, то сделала это только ради одного: чтобы вернуть себе то, что ты у меня отобрал. Но вскоре поняла, что в спутанном клубке желаний, эмоций, секса и чувств очень трудно выделить то, что ты должен был мне вернуть, поэтому сделала все, чтобы снова отправить тебя к Лидии. Я не думала, что когда-нибудь увижу тебя опять, что ты осознаешь: тебе нужна только я, и никто больше. Я каждый день думала о том, как ужасно ты меня обманул. Ты никогда не испытывал ко мне никаких чувств, даже той душевной близости, той симпатии, которая не позволяет одному человеку безучастно смотреть на страдания другого. Ты всеми способами показывал, что любишь Лидию, как никогда не любил меня, и я поняла: если мужчина, полюбивший другую женщину, возвращается к жене, он делает это не из любви. И сказала себе: посмотрим, сколько он продержится перед тем, как снова удрать к ней. Но чем больше я тебя мучила, тем покорнее ты становился. Ты прав, это был labes. В эту игру мы с тобой играли годами, десятилетиями, у нас это превратилось в привычку — жить в непрерывной катастрофе, наслаждаться позором, и именно эта привычка неразрывно связывала нас друг с другом. Ради чего? Возможно, ради детей. Но с сегодняшнего утра я больше не уверена в этом, я чувствую, что даже они мне безразличны. Теперь, когда мне скоро восемьдесят, я могу сказать, что мне в моей жизни не нравится ничего. Не нравишься ты, не нравятся они, не нравлюсь я сама. Возможно, именно поэтому я так сильно рассердилась на себя, когда ты ушел. Я почувствовала себя дурой, потому что не сумела уйти первой. И я жаждала твоего возвращения только ради того, чтобы можно было объявить: а теперь я ухожу от тебя. И надо же: я все еще здесь. Как только попытаешься описать ситуацию ясно и четко, сразу замечаешь: если у тебя это получилось, значит, ты все упростила».

Такой или приблизительно такой была эта речь, я пересказываю ее своими словами. Впервые с нашего примирения Ванда принудила себя к откровенности, но говорила бесстрастно и отрешенно. Время от времени я пытался мягко возразить ей, но она меня не слышала или не хотела слышать. Она словно говорила сама с собой, и в какой-то момент я тоже замкнулся в себе. У меня в голове вертелся только один вопрос: почему она решилась говорить со мной так жестко, неужели она не понимает, какое пагубное влияние это может оказать на нашу с ней старость. А потом возразил себе: она не такая, как ты, она никогда не испытывала такого страха, какой тебе довелось испытать еще в раннем детстве; вот почему она позволяет себе заходить так далеко, и это только начало, с годами она будет черстветь все больше, будет постоянно повторять эти безжалостные слова; поэтому лучше промолчать, у нее разгромили дом, она устала, и ее угнетает мысль о том, сколько работы еще предстоит; в такой момент даже легкого нажима будет достаточно, чтобы она все бросила и ушла; если ты считаешь, что сейчас тебе пора высказаться, предложи ей нанять уборщицу, убеди ее, что это обойдется не слишком дорого, напомни ей, что у нее хрупкие кости и ей нельзя напрягаться; в общем, смени тему, сделай вид, будто ничего не произошло, не дай отравить дни, месяцы, годы, которые тебе осталось прожить.

5

Не знаю, как долго моя жена говорила со мной: минуту, две, пять. Так или иначе, видя, что я не реагирую, в какой-то момент она взглянула на часы и встала.

— Мне надо кое-что купить, — сказала она. — Прислушивайся, не зазвонит ли телефон или домофон.

Я ласково ответил:

— Не волнуйся, иди. Если воры объявятся, я сам этим займусь, мы вернем Лабеса.

Она не ответила. Но уже собравшись выйти, взяв сумку на колесах, пробормотала:

— Пропал котик.

Думаю, она хотела этим сказать, что потеряла надежду вернуть его. Идя через гостиную и прихожую, открывая входную дверь, она объяснила, что я должен следить за телефоном и домофоном не из-за возможного звонка похитителей, а потому, что фирма, у которой мы две недели назад взяли напрокат электростимулятор, должна прислать сотрудника забрать его.

— Только не дай опять вытянуть из тебя деньги, — сказала она и закрыла за собой дверь.

Но если Ванда уже не верила в гипотезу о выкупе, то я, знавший об исчезновении фотографий, поверил в нее еще сильнее. Я стал гадать, кто придет за стимулятором: какой-то незнакомый курьер или все та же быстроглазая девушка? Вскоре я уже не сомневался, что придет именно она. Прошло некоторое время, вернулась моя жена и стала готовить какую-то еду. Я притворился абсолютно спокойным, а на самом деле волновался так, что заболела голова. Я уже видел, как эта девушка появляется на пороге, это она скажет мне: Лабес у нас, вы должны заплатить столько-то, фотографии у нас, вы должны заплатить столько-то. Я спрошу: а если мы не заплатим? Если не заплатите, ответит она (я прямо это слышу, слышу, слышу), — если не заплатите, кота мы убьем, а фотографии отдадим сами знаете кому. Я сидел за столом и ел сыр, а сердце чуть не выпрыгивало из груди.

После обеда Ванда опять стала прежней: наверно, излив душу, почувствовала облегчение. Методично, не останавливаясь, она привела в порядок сначала кухню, потом спальню, комнату Анны, комнату Сандро и даже составила подробный список того, что надо будет починить. Она договаривалась по телефону со знакомым столяром, обсуждая цену, когда раздался звонок домофона. Я ответил. И услышал женский голос: я пришла за электростимулятором. Была ли это та же девушка, которая приходила две недели назад? Трудно сказать, она произнесла всего несколько слов. Я открыл ей, побежал к окну, выходившему на улицу, и выглянул наружу. Это была она. Стояла, открыв дверь подъезда, но не входила, разговаривала с мужчиной, которого я видел со спины, сквозь ветки магнолии. Мне стало трудно дышать, так всегда бывает, когда я волнуюсь. С моего наблюдательного пункта нельзя было определить, тот ли это человек, который всучил нам куртки из поддельной кожи, ничто не доказывало этого, но кровь застыла у меня в жилах, в ушах зазвенело, я хотел и в то же время боялся, что это окажется он. О чем они разговаривают? Какой у них план? Девушка поднимется наверх, а мужчина будет ждать внизу? Нет, кажется, он тоже входит в подъезд, значит, поднимутся оба. Каждый рассказ — это тупик, всегда добираешься до такого вот места. И что тогда делать, возвращаться назад или начинать сначала? Даже если ты достаточно стар, чтобы знать: любая история рано или поздно упирается в последнее слово. Я почувствовал тот же страх, который охватывал меня, когда папа наконец решался присоединиться к нам за ужином. Мы уже давно сидели за столом, я слышал в коридоре его неторопливые шаги. В каком настроении он сегодня, добрый или злой? Что он сейчас скажет, что сделает? Моя жена, которая только что закончила разговор по телефону, но, очевидно, не слышала домофон, крикнула мне из спальни:

— Зайди на минутку, пожалуйста! Поможешь мне передвинуть шкаф?

Книга третья

Глава первая

1

Наша мама оставила нас недалеко от входа в бар: сколько лет мне было тогда? Девять? Сандро несколько месяцев назад исполнилось тринадцать, я это помню, потому что мы с мамой приготовили торт, а он, глядя на зажженные свечки, сказал, что хочет задуть их все разом, потому что тогда исполнится желание, которое он загадал. «Какое?» — спросила мама. Увидеться с папой, ответил он. И вот теперь, по его милости, мы с ним стоим перед этим баром. Мне страшно. Я ничего не знаю о своем отце, когда-то я его любила, но уже давно не люблю. От мысли, что мне надо будет с ним встретиться, у меня начинает болеть живот, а я не хочу говорить ему, что мне надо в туалет, мне стыдно. Поэтому я очень сердита на брата, который всем командует, и на маму, которая всегда делает, как он хочет.

2

Вот и все, больше я ничего не помню. Но, честно говоря, для меня это не имеет никакого значения, это просто повод, чтобы позвонить Сандро. Я ему звоню, слышу длинные гудки, наконец включается автоответчик. Жду две минуты и звоню опять. На шестой раз он берет трубку и злым голосом спрашивает: что ты хочешь? Я без предисловий спрашиваю: помнишь, как мы с тобой ходили встречаться с папой в тот бар на площади Карла Третьего? Я разговариваю с ним голоском маленькой девочки, умильно мяукающим и хихикающим, как будто ничего не случилось, как будто я не пыталась всеми возможными способами отобрать у него деньги тети Джанны, как будто я не кричала, что если он и в самом деле не собирается дать мне ни гроша, то для меня он умер, умер и похоронен, я больше его видеть не желаю.

Он молчит. И при этом думает: надо же, в свои сорок пять она кривляется, словно ей пятнадцать. Я слышу каждую его мысль, со всеми точками и запятыми, и понимаю: он ненавидит меня. Ну и пусть, я начинаю быстро и возбужденно говорить ему о папе и маме, о нашем детстве, о той давней встрече с папой, об одном провале в памяти, который мне вдруг захотелось восполнить. Он пытается перебить меня, но со мной это невозможно, я никому этого не позволяю. Вдруг ни с того ни с сего я говорю:

— Давай встретимся.

— Мне некогда.

— Ну пожалуйста.

— Сегодня вечером?

— Ты же занята сегодня вечером.

— Интересно чем?

— Сегодня твоя очередь кормить кота.

— А я не хожу туда, ни разу не ходила.

— Шутишь?

— Нет, правда.

— Ты же обещала маме, что будешь его кормить!

— Да, обещала, но я не могу оставаться одна в этом доме.

Так мы перебрасываемся короткими замечаниями, пока до него наконец не доходит, что я говорю серьезно, что неделя, которую наши родители проводят у моря, уже кончается, а я ни разу не приходила кормить кота, даже если была моя очередь. Так вот почему, когда я прихожу, в доме воняет мочой, миска для воды полупустая, в миске для еды — ни крошки корма, а Лабес сходит с ума! Брат сердится, шипит, что я — бессердечная, безответственная эгоистка. Но я не обижаюсь, я продолжаю болтать жеманным голоском, хихикать, рассказывать о моих воображаемых и подлинных страхах, подпускать самоиронию. И постепенно он успокаивается. «Ладно, — говорит он тоном, какой появляется у него всякий раз, когда он хочет поставить меня на место, напоминая, что он — старший брат. — Можешь убираться на Крит с очередным типом, которого ты подцепила, сегодня вечером я сам приду кормить Лабеса, и отвяжись от меня».

Молчание. И тут я начинаю говорить совсем другим тоном (я всегда знаю, в какой момент сменить детский голосок на взрослый, взволнованный голос, похожий на мамин). Я рассказала о поездке на Крит, о новом женихе, чтобы не расстраивать родителей; на самом деле в этом году я никуда не еду, у меня нет ни гроша, и мне все опротивело.

Ну вот, я приперла его к стенке, я же его знаю. Хорошо, говорит он, давай вместе пойдем к Ла-бесу.

3

Мы встретились у подъезда дома наших родителей. Ненавижу район вокруг площади Мадзини, и эту улицу тоже, потому что смог и запах реки доходят и сюда. Лабес орет во всю глотку, его слышно даже на лестнице. Мы поднимаемся. «Какая вонь!» — говорю я и бросаюсь открывать балконы и окна. Потом завожу разговор с котом, говорю ему, какой он мерзкий, и это его успокаивает, он подбегает и трется о мои ноги. Но едва услышав, что Сандро насыпает ему еду, он бросает меня и стрелой несется на кухню. И я остаюсь в гостиной одна. Этот дом наводит на меня грусть, я жила в нем с шестнадцати до тридцати четырех лет. Такое впечатление, что наши родители вместе со своим барахлом свезли сюда все самое худшее из всех домов, где нам доводилось жить.

Сандро вернулся в гостиную, стало слышно, как Лабес расправляется со своим кормом. Мой брат нервничает, он выполнил свою несложную обязанность и торопится уйти. Но я сажусь на диван и снова начинаю разговор о нашем детстве: об отце, который нас бросил, о матери, которая впала в отчаяние, о том, как мы встретились с папой. Сандро остается стоять: так он дает мне понять, что ему некогда. Бормочет в ответ какие-то общие слова, чувствует, что должен сыграть роль любящего сына, изображает безмерную благодарность к отцу и сердится на меня за то, что я упоминаю об этой встрече чуть ли не с сарказмом.

— Что за глупости, — возмущается он, — это папа попросил о встрече с нами, я тут ни при чем. И потом, это было не в баре и не на площади Карла Третьего. Мама привела нас на площадь Данте, а папа стоял у памятника и ждал.

— А я помню бар и площадь Карла Третьего. Папа тогда сказал «бар».

— Или ты мне веришь, или не стоит продолжать этот разговор. Папа повел нас в ресторан на площади Данте.

— И что было потом?

— Ничего, папа все время говорил один.

— А что он говорил?

— Ну, в общем, что он работает на телевидении, общается со знаменитыми актерами и певцами, и он правильно сделал, что ушел от мамы.

И Сандро расхохотался.

— Это точно. Я тоже считаю, что он правильно сделал.

— Это ты сейчас так говоришь, а тогда ты не спала ночами, и что бы ни ела, тебя выворачивало наизнанку. Ты еще больше, чем папа, усложнила жизнь маме и мне.

— Это ложь, он никогда для меня ничего не значил.

Сандро проглотил наживку: он покачал головой и, несмотря на спешку, все же решился сесть.

— Но ты хотя бы помнишь, как спросила его про шнурки?

Шнурки? У моего брата есть особый талант: он хватается за какую-нибудь мелочь, приправляет ее своими выдумками, и у него получается целая история. За эту болтовню его обожают женщины; сначала он развлекает их, потом превращает все в мелодраму. На мой взгляд, вместо того чтобы изучать геологию, ему следовало пойти по папиным стопам — работать на телевидении, может быть, даже стать ведущим, обращаться с экрана к дамам и маленьким девочкам. Я посмотрела на него, сделав вид, будто мне интересно то, что он собирается рассказать. Он красивый, у него изысканные манеры, он умеет осыпать вас любезностями. И поскольку, на его счастье, он худой и лицо у него гладкое, как у подростка, то ему не дашь больше тридцати, хотя на самом деле ему под пятьдесят. У него сразу три жены. Да, жены, хотя официально он был женат только один раз. И четверо детей, что в наше время почти рекорд: двое от первой, официальной жены, и по одному от двух остальных. А еще у него полно подружек всех возрастов, с которыми он регулярно встречается, сочувственно выслушивает их излияния, но при необходимости может предложить и немного секса. Умеет охмурять, тут он мастер. Денег у него ни гроша, наследство тети Джанны он растратил на жен и детишек, не задерживается ни на одной работе; и все же ему, в отличие от меня, не приходится бороться за выживание. Почему? Потому что матери всех его детей — женщины состоятельные, и, даже когда они уходят от него к другим, им нравится держать при себе этого ласкового юношу, прекрасного отца: это превращает их в надежный источник дохода. Надо видеть, как он возится с детьми, они обожают его. Конечно, иногда и у него случаются проблемы, трудно все же контролировать такую разветвленную сеть привязанностей, и бывало, что между его женщинами разгорались жестокие войны: каждая хотела владеть им единолично. Но до сих пор он как-то справлялся с этим, и я знаю почему. Мой брат — лжец. Он лжет даже самому себе. Он ухитряется оделять вниманием и заботой стольких женщин — часто произнося при этом морализаторские тирады, которые в его устах звучат как чистое лицемерие, — потому что замечательно умеет изображать все добрые чувства, не испытывая ни одного.

— Какие шнурки?

— Шнурки для обуви. Когда мы ели в ресторане, ты спросила, не у него ли я перенял свой способ завязывать шнурки.

— Извини, а как ты их завязываешь?

— Так, как он.

— А он как их завязывает?

— Так, как их не завязывает никто.

— А он знал, что ты завязываешь шнурки, как он?

— Нет, это ты ему сказала.

Вот этого я действительно не помню.

— А как он на это реагировал?

— Растрогался.

— То есть?

— Вдруг заплакал.

— Не верю, я никогда не видела, чтобы он плакал.

— Но это было.

В комнату осторожно вошел Лабес. «К кому он пойдет, ко мне или к Сандро?» — подумала я. Я хотела бы, чтобы он подошел ко мне, — но только для того, чтобы я могла прогнать его. Лабес одним прыжком забрался на колени к моему брату. Не без зависти я сказала:

— Уверена, это ты тогда попросил о встрече с ним.

— Думай как хочешь.

— А иначе разве мама согласилась бы? К тому времени она перестала дурить, мы уже успели привыкнуть, что папа не живет с нами, и, если бы просьба исходила от него, она наотрез отказала бы. Неужели она решилась бы опять поставить все под угрозу?

— Ладно, не будем об этом.

— Нет, я хочу понять.

— Я ее очень просил.

— Вот видишь, ты все-таки имел к этому отношение.

— Я настоял на этом, потому что тебе было очень плохо.

— Ах, какое благородство!

— Я тогда был маленький. Я подумал: если наш отец своими глазами увидит, в каком ты состоянии, он поймет, что нужен тебе, и вернется.

— То есть, по-твоему, папа дал задний ход ради меня?

— Не строй себе иллюзий.

— Тогда почему?

— Неужели ты и правда ничего не помнишь?

— Нет.

— Ладно, расскажу тебе кое-что еще. Утром того дня, когда мы должны были встретиться с папой, мама сказала тебе: ты заметила, как по-дурацки твой брат завязывает шнурки? Это твой отец виноват, ничему толком не научил вас: скажи ему об этом, когда вы встретитесь.

— Да ну?

— В этой истории со шнурками участвовали мы все. Папа вернулся к маме, ко мне, к тебе, мы все трое хотели, чтобы он вернулся. Ясно тебе?

4

Вот такой он, мой братец: умеет подсластить любую гадость, чтобы примирить тебя с ней и успокоить. Поглядите, как он ласкает Лабеса, гладит его, треплет по затылку, и кот счастлив. Так он поступает со всеми, с животными и с людьми. Он мамин любимчик, папа говорит о серьезных вещах только с ним. И он забирает себе все — любовь, уважение, деньги, — а мне достаются только жалкие крохи. Он насквозь фальшивый. И его версия истории со шнурками — сплошная фальшь. Он уговорил маму устроить нам встречу с отцом, потому что мне было плохо? И мы с ним растрогали отца до такой степени, что он решил бегом вернуться домой? И наша мать приложила к этому руку? И это привело к восстановлению нашей чудесной семейки? За кого он меня принимает, за одну из своих обожательниц? Я говорю ему:

— Единственное, что умели завязывать наши родители, — это путы, которыми они сковали друг друга, чтобы мучить всю жизнь.

Я встаю, забираю у него Лабеса и, ласково поглаживая, уношу на балкон. Кот сначала вырывается, потом затихает. Оттуда, с балкона, я говорю Сандро: «Наши родители подарили нам четыре поучительных сценария. Первый: мама и папа молоды и счастливы, дети наслаждаются жизнью в райском саду; второй: папа встречает другую женщину и уходит к ней, мама съезжает с катушек, дети лишаются рая; третий: папа передумал и вернулся домой, дети пытаются вернуться в земной рай, но мама и папа каждый день наглядно доказывают им, что это пустые хлопоты; четвертый: дети обнаруживают, что рая никогда не существовало и придется довольствоваться адом.

Сандро недовольно поморщился:

— Ты еще хуже нашей матери.

— Что, мама тебе больше не нравится?

— Мне не нравишься ты: мама передала тебе свои недостатки, а ты их усугубила.

— Какие недостатки?

— Все.

— Например?

— Примеров можно набрать сколько угодно. Вам обеим нравится строить загоны и запирать в них людей.

Холодно и невозмутимо я говорю Сандро, что просто обрисовываю ему ситуацию, в которой мы с ним находились. «Но тебе обязательно надо сразу же меня унизить, — обиженно добавляю я, — причем безосновательно. Если я хуже мамы, то ты хуже папы, ты никогда не слышишь, что тебе говорят. Знаешь, на самом деле ты унаследовал худшее от обоих: ты не только пропускаешь все мимо ушей, ты, в точности как мама, хватаешься за какой-нибудь пустяк и накручиваешь вокруг него целый клубок дурацких фантазий». Сандро пристально смотрит на меня, поджав губы и качая головой, потом бросает взгляд на часы. С одной стороны, он боится, что перегнул палку, с другой стороны, думает, что помириться со мной все равно невозможно, я могу только склочничать. Я возвращаюсь в гостиную и, не дожидаясь, когда Сандро встанет и уйдет, опять усаживаюсь на диван. Лабес снова пытается вырваться, и я целую его в лоб, чтобы успокоить. Пора открыть брату истинную причину, по которой я вызвала его сюда. Я бормочу какие-то фразы типа: а впрочем, это не твоя вина и не моя, от генов не убежишь, нам по наследству передается все, включая манеру чесать в голове. И смеюсь, как будто сказала что-то остроумное. Так, не переставая смеяться, я без перехода сообщаю ему, что уже некоторое время мне не дает покоя одна мысль. Давай предложим папе и маме продать квартиру, она стоит минимум полтора миллиона, если мы с тобой поделим их пополам, получится семьсот пятьдесят тысяч на каждого.

5

В глазах Сандро вдруг вспыхивает интерес. Если мы с ним в чем-то и сходимся во мнениях, то только в одном: помешательство на деньгах мы унаследовали от матери. Папа зарабатывал много, но был так захвачен профессиональными амбициями, что словно и не замечал этого. Для него важнее всего была работа, успех у зрителей и страх лишиться этого успеха. А вот семейными финансами распоряжалась исключительно мама, и так было всегда. Она сберегала их, копила, именно она захотела купить эту квартиру. Она объясняла нам, что надо беречь каждую монетку, и даже любовь к детям приняла у нее форму накопительства. Она сберегала не для себя, и тем более не для папы, а для нас, чтобы мы хорошо жили в настоящем, а в будущем зажили еще лучше. Сберегательная книжка, счет в банке, эта квартира были для нее средством, с помощью которого она без слов выражала свою любовь к нам. Так, по крайней мере, долго считала я, а возможно, и Сандро тоже. Мама каждый день давала нам понять: то, что я не трачу деньги на себя, а коплю их для вас, доказывает, как я вас люблю. А следовательно, если, например, у меня материальные проблемы, это лишнее доказательство того, что я неспособна внушить любовь. Думаю, именно поэтому я так рассердилась на себя, когда тетя Джанна почти целиком завещала свое состояние Сандро. По крайней мере, так мне сказали врачи, когда из-за этой истории у меня случился нервный срыв, и пришлось принимать кучу лекарств. Но ведь так трудно навести порядок в голове, всегда что-то не сходится. Предположим, логическая конструкция «нет денег — нет любви» подтверждается жизнью; но тогда почему, как только у меня заводятся деньги, я их проматываю, а как только кто-то привязывается ко мне, я позволяю ему уйти? И разве не то же самое происходит с моим братом? Разве все эти женщины с деньгами, все эти неприлично избалованные дети не свидетельствуют о некоей внутренней пустоте, которую невозможно заполнить? Если для нашей матери самым большим — возможно, единственным — удовольствием было откладывать деньги, то мы испытываем радость, только когда их тратим. Мы оба с ним такие. И это сейчас, когда денег у нас нет и надвигается старость. Я толстая, у меня с каждым днем все больше морщин и седых волос. Как же я ненавижу Сандро за его юношескую красоту, за его длинные ресницы, зеленые глаза, густую черную шевелюру — это в пятьдесят лет! — без единого седого волоса, за атлетическую фигуру, хотя он даже не занимается спортом. Наконец-то он меня слушает, а я болтаю всякую чепуху, чтобы дать ему время проникнуться моей идеей. Наши родители, говорю я, принадлежат к удачливому поколению, они выбились из нищеты и стали обеспеченными людьми, папа даже получил некоторую известность, у обоих прекрасная пенсия, какого черта им еще надо, ты согласен со мной?

В этот момент мой брат взмахивает ресницами, словно для того, чтобы зачеркнуть нарисованную мной картину, и спрашивает:

— А почему они должны продать свое жилье и отдать нам деньги?

— Потому что это наша квартира.

— Это их квартира.

— Да, но унаследуем-то ее мы.

— И что?

— Мы попросим выдать нам наследство авансом.

— А они где будут жить?

— Мы снимем им квартиру поменьше, две комнаты с кухней, не так близко от центра, и сами будем платить за аренду.

— Ты с ума сошла.

— Почему? Ты помнишь Маризу?

— Кто это?

— Моя подруга в Неаполе.

— Ну и что?

— Она обратилась к своим родителям с такой же просьбой, и они согласились.

— Мама ни за что не согласится. Это ее квартира, она продумала здесь все до мелочей, а для папы это доказательство, что от его былых успехов что-то осталось.

— Да, но жизнь-то прошла.

— Не факт. Они могут прожить еще минимум два десятка лет.

— Вот именно. А через двадцать лет мне будет шестьдесят пять, а тебе стукнет семьдесят — если, конечно, мы доживем до такого возраста. И что я буду делать с половиной квартиры в шестьдесят пять лет? Подумай сам, не навязывай мне в очередной раз роль стервы. Папа и мама — старые люди. К чему им жить в замке с видом на Тибр?

Брат качает головой и смотрит на меня с мудрым осуждением. Хочет, чтобы я ощутила свою неправоту: так он вел себя со мной, еще когда мы были маленькие. Деньги, конечно, его привлекают, это написано у него на лице. Но я ведь его знаю, я чувствую, что в душе он колеблется. В идеале ему хотелось бы, чтобы я все это провернула одна — уговорила бы родителей, занялась бы продажей, разделила бы вырученные деньги пополам, — а ему досталась бы роль совестливого сына, озабоченного судьбой стариков-родителей. Какая-то часть меня подсказывает, что, если я хочу добиться его согласия, не надо сразу бросаться в атаку, надо кротко и терпеливо выслушать его назидательные речи. Но другая часть меня бунтует. Ведь и у меня тоже сердце не камень, и мне не чужды угрызения совести. И если он начнет меня укорять, не знаю, чем это кончится. Но Сандро не просто укоряет меня, он еще и причиняет мне боль.

— А что бы ты почувствовала, — спрашивает он, — если бы через двадцать лет твои дети поступили бы с тобой так же?

6

Я вспылила и сказала Сандро: от наших родителей я научилась только одному: детей заводить не надо. Потом, с деланым спокойствием, стараясь не перейти на крик, говорю ему, что в итоге человек всегда причиняет зло своим детям, поэтому он должен быть готов к тому, что они причинят ему еще большее зло. Знаю, Сандро не нравятся такие резкости, но я нарочно выбираю этот тон. Он сам безответственно произвел на свет четверых детей, послушаем, как он будет оправдываться.

Он пускает в ход свой всегдашний прием: самовосхваление. Разумеется, он убежден, что правильный путь — это путь, который он выбрал: в мире должно быть как можно больше матерей, как можно больше отцов, как можно больше гнездышек, в которых царят любовь и секс. Кроме того, традиционная модель семьи изжила себя: отныне никакой моногамии, много партнерш, и все любимые, множество детей, и все обожаемые: когда я занимаюсь детьми, говорит он своим обычным приторно-важным тоном, то стараюсь, чтобы у них было все, я для них и отец, и мать.

Я стараюсь не возражать, даю ему время похвастаться широтой своих взглядов. Но он меня раздражает, а мне сейчас надо сохранять хладнокровие. Конечно, в какой-то момент я не выдерживаю и бросаю ему в лицо, что он до сих пор еще в плену у хаоса, в котором мы выросли, и проецирует на своих детей страхи, которые передались нам от нашей матери: мужчина, становящийся женщиной, женщина, становящаяся мужчиной, папа, становящийся мамой, мама, становящаяся папой, обмен ролями, домашний трансвестизм и прочие ужасы, ты просто запуганный маленький мальчик. И пока я это говорю, у меня в груди нарастает бешенство, обычно молчаливое и дремлющее где-то глубоко внутри. Стиснув зубы, я говорю, что я — за отмену деторождения, за отмену беременности и родов, да-да, отмену, от-ме-ну. Я хочу уничтожить даже память о деторождении — изображения беременных; половые органы должны служить только для того, чтобы мочиться и трахаться. Более того, кричу я, может, даже и трахаться не стоит. Мы начинаем ссориться — Лабес пугается и убегает, — фраза за фразой, слово за слово. Сколько общих мест у него в запасе, чтобы отстоять свою позицию: когда прижимаешься ночью к любимому существу, стихает тревога; лучше любить человека, чем верить в Бога, это словно молитва, защищающая нас от непрестанной угрозы смерти; кто производит на свет детей, тому не так страшно жить: ах, сколько радости дарят дети, что за блаженство наблюдать, как они растут; чувствуешь себя звеном в бесконечной цепи тех, кто был до тебя, и тех, кто будет после, это единственно возможная форма бессмертия, и так далее, и так далее, и так далее.

Слушаешь эту проповедь — и кажется, что он говорит от чистого сердца, но на самом деле он стремится причинить мне боль. Хочет показать, как он доволен своим потомством, чтобы я завидовала ему. Хочет, чтобы я пожалела о том, что я бездетная, чтобы я страдала. У тебя самой детей нет, тебе не понять, так что не говори зря. Верно, мне не понять, отвечаю я, окончательно теряя выдержку, не понять твоей страсти осеменять кого попало, не понять всех этих кобыл, которые трясутся, выделяя и принимая жидкости, и при этом прислушиваются к тиканью своих биологических часов. Биологические часы — какое нелепое выражение. Я никогда не слышала никакого тиканья, время пробежало беззвучно, и так даже лучше. Представим себе, что было бы, если бы я стала рожать, вопя от боли, если бы меня стали кромсать под наркозом, а потом бы я очнулась с чувством отвращения к самой себе, раздавленная страхом перед этими маленькими созданиями, которых теперь нельзя исключить из своей жизни. Ах да, теперь надо жить для них. Создала свои отдельно существующие копии, так теперь держи их при себе, что бы ни случилось. Тебе предлагают хорошую работу за границей, или тебе необходимо корпеть день и ночь, чтобы добиться результата, который очень важен для тебя, или ты захотела посвятить все свое время любимому мужчине: но нет, вот они, твои дети, живое напоминание о том, что ничего этого тебе нельзя, что они нуждаются в тебе, эти извивающиеся змеи, которые впиваются в тебя и уже не отпускают. Чего бы ты ни сделала, чтобы ублажить их, им всегда будет мало. Ты — их собственность, и они придумывают всевозможные хитрости, чтобы сорвать твои личные планы. Ты не только не принадлежишь себе (еще одна идиотская формула из прошлого), но ты даже не можешь попытаться безраздельно принадлежать кому-то другому, теперь ты принадлежишь только им. А потому, выкрикнула я, производить на свет детей — значит отказаться от самих себя. Вот посмотри, как ты живешь. Сейчас ты спешишь в Прованс к Коринне, чтобы отвезти ей сыновей, затем поедешь к дочке Карлы, потом к сыну Джины. Ах, какой заботливый папа, ах, какой преданный любовник. Но скажи, доволен ли ты? А они довольны, когда ты приезжаешь к ним, а потом уезжаешь? Я еще не забыла, как папа навещал нас по выходным. Конкретных событий не помню, но осталось общее, нестерпимое ощущение несчастья, и оно так и не прошло. Я хотела, чтобы мой отец принадлежал только мне, хотела отнять его у мамы и у тебя, но он не принадлежал никому из нас, он был здесь, и в то же время отсутствовал, он отказался от меня, от тебя, от мамы. И правильно сделал — это я поняла очень скоро. Прочь, прочь, прочь. Наша мать казалась ему ходячим отрицанием самой радости жизни, как и мы с тобой. И в этом он не ошибся. Его истинная вина заключалась в том, что он не сумел отказаться от нас троих окончательно. Причинив однажды человеческим существам боль, которая может убить их или, во всяком случае, искалечить на всю жизнь, ты не должен отступать, ты должен полностью принять на себя вину за это преступление, ведь преступление нельзя совершить наполовину. Но он не понимал этого, он мелкий человечек с очерствелой душой. Он держался, пока был твердо уверен в собственной правоте, пока ему казалось, что все вокруг его поддерживают. А потом, как только все стало успокаиваться, он перестал ощущать вокруг такую безусловную поддержку, эйфория спала, он почувствовал угрызения совести — и сдался. Вернулся к нам, стал терпеть мамины садистские штучки. А она сказала ему: посмотрим, что у тебя на уме, я тебе не доверяю и никогда больше не буду доверять, никогда не поверю, что ты вернулся ради меня и детей; никогда не поверю, потому что каждой клеточкой тела, самыми потаенными уголками мозга знаю, чего стоит такой решающий выбор. Вот почему каждый час, каждую минуту буду подвергать тебя испытанию. Буду испытывать твое терпение, твое постоянство. Я буду заниматься этим при детях: пусть видят, пусть знают, что ты за человек. Скажи «да» или «нет»: согласен ли ты принести свою жизнь в жертву нам троим, как я принесла свою в жертву вам, готов ли ты к тому, что мы трое всегда будем у тебя на первом месте? О любви, о восстановлении семьи тут не было и речи, Сандро. Наши родители погубили нас. Они поселились в наших головах, что бы мы ни говорили, что бы ни делали, мы продолжаем подчиняться им.

В этот момент я не выдержала и расплакалась. Плачу, плачу, плачу, как последняя дура, и сама не знаю почему. Злюсь на себя за такую чувствительность, ведь мой брат знает, как этим воспользоваться. Но он этого не делает. Похоже, мой монолог взволновал его, он пытается меня успокоить. Тут я подавляю рыдания, вытираю слезы, начинаю говорить тонким, стонущим голосом, жалуюсь, что никто меня не любит, ни мама, ни папа. И никогда не любили, говорю я. И начинаю рассуждать о том, насколько ошибочно мнение, что дети должны испытывать благодарность родителям за жизнь, которую те им дали. Благодарность? Я смеюсь, восклицаю: это наши родители должны возместить нам ущерб. Ущерб, который нанесли нашим умам, нашим чувствам. Разве не так? Высморкавшись, я хлопаю ладонью по дивану и хрипло, вполголоса командую: — Лабес, сюда!

К моему изумлению, кот одним прыжком взлетает на диван и устраивается рядом со мной.

7

Я устала, от плача у меня заболела голова, я страдаю мигренью, как папа. Но мои слезы имели и благоприятные последствия: я чувствую, что между мной и братом намечается близость, и, если я сумею ее закрепить, он сам вернется к разговору о моем предложении. Лабес сидит рядом, и, поглаживая его, я решаю открыть Сандро секрет, который случайно узнала несколько лет назад, когда для какой-то своей работы заглянула в латинский словарь. Я объясняю брату, что значит это слово: несчастье, гибель. Он недоверчиво смотрит на меня, ему известна официальная, папина версия, согласно которой labes значит «домашний зверек». Чтобы убедить его, я иду в кабинет за словарем, а Лабес бежит за мной. Как же тут жарко. Вернувшись в гостиную, я сажусь на пол, нахожу нужное слово, подчеркиваю его и его значения и подзываю Сандро. Хочу услышать от него, какого он мнения об этом моем неприятном открытии. Сандро неохотно подходит ко мне. Ну надо же, бормочет он, зачем папа это сделал? К этому он ничего не добавляет, кажется, его мысли витают где-то далеко. Я развиваю тему: что можно сказать о человеке, который изобретает подобные игры, чтобы развлекаться в одиночку? Он коварен и жесток? Или просто несчастен? Чем, по-твоему, может быть вызвано желание снова и снова слышать, как по дому разносится это слово, в котором отразилось твое внутреннее состояние, слово, которое выбрал ты и которым твои домашние пользуются, не зная его смысла? В ответ Сандро строит загадочную гримасу, но в итоге возвращается к разговору о продаже квартиры.

— А куда они денут все свое имущество?

— Три четверти надо будет выбросить. Мы несколько раз переезжали, но мама никогда ничего не выбрасывала, она и нас с тобой заставляла хранить всякую дребедень. Это может пригодиться, твердила она, это может пригодиться хотя бы как напоминание о том времени, когда вы были маленькие. Напоминание? Да кому хочется об этом вспоминать? Ненавижу мою комнату, когда я вхожу туда, у меня сразу сжимается сердце, там собран весь хлам, какой только можно было собрать, с самого моего рождения и до тех пор, когда я вырвалась оттуда.

— Моя комната такая же.

— Вот видишь. И если в наших комнатах такое, представь, что будет, если перебрать вещи, которые они хранят у себя? Ты знаешь, например, что мама хранит все свои блокноты с записями расходов — хлеб, паста, яйца, фрукты — с первого дня, как она вышла замуж в 1962 году, и до сегодняшнего дня? А папа? Он не может расстаться даже со стишками, которые написал в тринадцать лет. Прибавь к этому газеты и журналы, в которых печатались его статьи, его заметки о прочитанных книгах, описания всех его снов и тому подобное. Черт возьми, он же не Данте Алигьери! Написал какие-то глупости для телевидения, вот и все. На случай, если кто-то вдруг заинтересуется его идеями — что маловероятно, — все это можно оцифровать, и дело с концом.

— Это их способ оставить след.

— След чего?

— Своего существования.

— А я оставляю такие следы? Ты их оставляешь? Кстати, нездоровая страсть к накоплению ненужных вещей есть только у мамы. А папе на это плевать.

Он улыбнулся, и я увидела в его глазах страдание, которое на сей раз показалось мне непритворным.

— Ну, так что?

— Надо это сделать. Если мы уговорим их продать квартиру, то окажем им большую услугу — их жизнь станет намного проще.

— Я так не думаю.

— Почему?

— Здесь создана видимость порядка, хотя на самом деле полный беспорядок.

— Не поняла. Объясни.

— Я тебе ничего не буду объяснять, просто смотри.

Сандро встает, делает мне знак идти за ним. Ла-бес бежит сзади. Мы заходим в кабинет папы, Сандро показывает мне на книжный шкаф:

— Ты когда-нибудь заглядывала внутрь этого голубого куба, там, наверху?

8

Я делаю вид, что повеселела, но на самом деле плач еще подступает к горлу, я чувствую нестихающее смятение. Если Сандро вдруг сбросил маску и решился открыть мне свою боль, значит, надо быть начеку. Я вижу, как он ловко взбирается по стремянке и спускается, держа в руках голубой куб, покрытый толстым слоем пыли. Обтирает его рукавом рубашки и протягивает мне:

— Помнишь его?

Нет, я никогда не обращала внимания на голубой куб, он был мне неинтересен, как и все вещи в этом доме. Я ненавижу эту кучу безвкусных безделушек, ненавижу здесь каждую комнату, каждое окно, каждый балкон, даже поблескивающую воду реки и слишком низкое небо. А вот Сандро говорит, что помнит этот куб с давних времен, он был у нас, еще когда мы жили в Неаполе. Посмотри, какой чудесный цвет, бормочет мой брат, и словно чувствует облегчение: для него куб — самое агрессивное из геометрических тел. Когда родителей не было дома, рассказывает Сандро, я рылся повсюду. И вот однажды обнаружил в папиной тумбочке презервативы, а в маминой — вагинальный крем. Какая гадость, в первый момент возмущаюсь я, но затем мне становится стыдно: мне сорок пять лет, у меня было немало партнеров, и мужчин, и женщин, и я еще способна испытывать отвращение при мысли о сексе между моими родителями? У меня начинается нервный смех. Сандро озабоченно смотрит на мои руки и говорит: ладно, не надо, ты вся дрожишь. Меня удивляет искреннее сочувствие в его голосе. Он берет у меня куб, мгновенно взбирается по стремянке, ставит его на место. Рассердившись, я говорю: не валяй дурака, спускайся и покажи мне, что хотел показать. Сандро спускается вниз, видно, что он колеблется. Это шкатулка, говорит он наконец, она открывается, если нажать вот на эту грань. Нажимает, и куб действительно открывается. Сандро встряхивает его, и на пол высыпается несколько поляроидных снимков.

Я нагибаюсь и подбираю их. На них изображена особа, хорошо знакомая нам обоим. Мы запомнили ее именно такой, с этим счастливым лицом. Она заняла место в нашей памяти однажды утром, когда мы трое — мама, он и я — стояли на тихой римской улочке. Мы специально для этого приехали из Неаполя. У нас внутри затаились страх и ощущение неопределенности, мы ждали именно ее. Надо подождать, объяснила нам мама, скоро она выйдет из этого дома вместе с папой. В самом деле, когда наш отец и эта девушка вышли на улицу — какая это была красивая пара, глаз не отвести, — мама сказала нам: видите, как папа доволен, это Лидия, женщина, ради которой он нас бросил. Лидия: это имя и сейчас для меня словно укус. Когда мама его произносила, ее отчаяние передавалось нам, и мы трое становились единым целым. Но в тот момент я внимательно посмотрела на эту девушку — и как будто обособилась от нашей троицы. Какая она красивая, какая яркая, подумала я, хочу стать похожей на нее, когда вырасту. От этой мысли меня сразу же охватило чувство вины, я ощущаю его еще и сейчас, ощущаю всю жизнь. Я поняла, что больше не хочу быть похожей на маму, а это значит, что я предала ее. Если бы мне хватило мужества, я бы крикнула: папа, Лидия, я хочу погулять с вами, не хочу оставаться с мамой, мне с ней страшно. А сейчас мне становится очень больно за маму и за себя. На этих снимках я вижу обнаженную Лидию, она ослепительна. Мы с мамой не такие, и никогда такими не были. Отец так и не расстался с Лидией, да и как он смог бы: ведь в течение всей его жизни она была спрятана в его голове и в нашем доме. Это нас с мамой он бросил, хоть и вернулся к нам. И теперь, когда я стала гораздо старше, чем Лидия на этих фото, и даже старше, чем мама в те дни нестерпимой боли, при взгляде на нее я чувствую себя еще более униженной.

— Давно ты знаешь про эти фото? — спрашиваю я брата, когда он спускается со стремянки.

— Лет тридцать, наверно.

— А почему ты не показал их маме?

— Не знаю.

— А мне?

Сандро пожимает плечами, это означает, что он уже и не пытается убедить меня в своем добром отношении ко мне. Я бурчу:

— Какой ты добрый! Как все вы добры к женщинам! У вас три главные цели в жизни: трахать нас, защищать нас, делать нам больно.

9

Сандро качает головой и бормочет что-то насчет моего состояния здоровья. Я говорю ему, что чувствую себя хорошо, даже отлично, и очень рада, что рассказала ему про имя Лабеса, а он мне про голубой куб. Теперь мы знаем о нашем отце немного больше, чем раньше. Странный он человек, никогда не протестует, всегда говорит «да», был и остается рабом нашей мамы. Как тяжело мне было видеть, что она помыкает им, а он безропотно подчиняется, не делая ни малейших попыток взбунтоваться. И как я ненавидела его за то, что он ни разу и пальцем не пошевелил, чтобы защитить нас от нее. Папа, мне нужно это. Спроси у мамы. Мама сказала «нет»? Значит, нет.

Я рассматриваю фотографии и по одной роняю их на пол.

— Есть ли еще что-нибудь такое, что ты знаешь, а я нет? — спрашиваю я у брата.

Сандро терпеливо собирает с пола фотографии. — О папе я больше не знаю ничего, но если мы тут как следует покопаемся, то наверняка узнаем больше.

— А о маме?

Сандро неохотно признается, что у него уже возникали разного рода подозрения, и вообще он уверен, что у нашей матери были любовники. Это только разговоры, возражаю я, ведь доказательств у тебя нет. Доказательства находятся, когда их хотят найти, отвечает он. Долгое время ему казалось, что у мамы роман с Надаром. Надар? Ну нет, такое я даже представлять себе не хочу, смеясь, восклицаю я, мама — и это чучело? Да еще имя идиотское — Надар! Но Сандро настаивает: вероятно, это случилось в 1985 году, тебе тогда было шестнадцать, а мне — двадцать. А маме сколько? — спрашиваю я. У меня плохо получается считать в уме. Сорок семь, отвечает он, на два года меньше, чем мне сейчас, и на два больше, чем тебе. А Надару? Что, шестьдесят два? Ничего себе разница, сорок семь и шестьдесят два, говорю я. Опять смеюсь и недоверчиво качаю головой: какая гадость, не верю я в это.

А мой брат верит, и я чувствую, что верил всегда. Оглядываясь вокруг, он говорит: рано или поздно правда выплывет наружу — пусть это и не Надар, а кто-то другой; если порыться в цветочных горшках, перелистать книги, заглянуть в компьютер, обязательно что-нибудь найдется. Он перечисляет множество возможных тайников, а я впервые смотрю на эти вещи с любопытством. Я словно слышу папу и маму. Чувствую их присутствие в безмолвных комнатах, они когда вместе, когда порознь. Сандро вполголоса произносит: они спрятались друг от друга, но каждый готов напугать другого своим внезапным появлением. И тут без видимых причин его глаза становятся влажными. Мой брат — один из тех мужчин, которые хвалятся тем, что умеют плакать. Прочитает роман, я спрашиваю, понравилось ли ему, а он отвечает: я плакал. Посмотрит фильм — то же самое. А сейчас вдруг разрыдался, притом еще громче, чем недавно рыдала я: он всегда пытается превзойти кого-то. Я обнимаю его, чтобы утешить, и минуту-другую не выпускаю из объятий, а Лабес тревожно мяукает. Возможно, я была несправедлива к Сандро. Он старше меня, а значит, помнит больше. Беды наших родителей ударили сначала по нему, и только потом по мне, причем его постоянное желание защищать меня могло смягчить удар. Ну хватит, сказала я ему, давай немного развлечемся, проясним кое-что.

10

Это были легкие часы, может быть, самые легкие за все время, что мы провели в этом доме. Сначала мы обшарили комнату за комнатой, оставляя всюду кавардак вместо строгого порядка, который поддерживали наши родители, а кот весело бежал за нами. Потом мы вошли во вкус и устроили настоящий разгром. Становилось все жарче, я вспотела и вскоре почувствовала усталость. Хватит, сказала я Сандро, но он не мог остановиться, его ожесточение только усиливалось. Тогда я вынесла стул на балкон гостиной и с удовольствием услышала, как напуганный кот выскочил туда за мной, ища защиты. Я взяла его на руки, поговорила с ним. В голове у меня было пусто, исчезла даже навязчивая мысль уговорить родителей продать квартиру — что за бред! На балкон вышел Сандро, на нем не было рубашки. Вылитый папа, подумала я. Он рассмеялся, посмотрел на меня:

— Ну, что?

— По-моему, хватит.

— Пошли?

— Да. Лабес хочет пойти со мной.

Сандро нахмурился:

— Так нельзя, это слишком.

— Нет, можно, я его забираю.

— Оставь маме записку.

— Нет.

— Позвони ей, когда она вернется.

— Вот еще!

— Она будет страдать.

— А кот не будет. Видишь, как ему хорошо?

Об авторе

ДОМЕНИКО СТАРНОНЕ — итальянский писатель, сценарист, журналист. Родился в 1943 году в Неаполе. Автор четырнадцати романов, переведенных более чем на двадцать языков. Лауреат литературных премий Strega, Napoli, The Bridge Prize. Живет в Риме.

Content

Доменико Старноне
Фамильный узел

Книга первая

Глава первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Книга вторая

Глава первая

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Глава третья

1

2

3

4

5

Книга третья

Глава первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Об авторе