Василий Гроссман

Инспектор безопасности

I

Когда жена сердилась и начинала громко и быстро говорить, Королькову казалось, будто гудит бормашина, приведенная в действие мускулистым и настойчивым зубным врачом.

Корольков имел собственную теорию обращения с женой, выведенную из опыта инженерской работы. Инспектор безопасности в каменноугольных шахтах, он немало лет посвятил изучению взрывов в подземных выработках. Эта работа сделала его скептиком. Сложны и запутанны законы выделения рудничного газа, внезапны опасные скопления метана в куполах и отлично вентилируемых продольных; много недоступного научному предвидению встретилось Королькову в его работе.

И когда жена во время мирного послеобеденного чтения газеты вдруг начинала ворчать и сердиться, Корольков не пробовал возражать, а только думал про себя:

«Вот посади здесь междуведомственную комиссию под председательством академика Скачинского — ни черта они не сделают».

Приятели часто советовали ему уйти с инспекторской работы.

— Нет смысла и расчета, — говорили они, — самая паршивая должность в угольной промышленности. Старается инспектор — эксплуатационники сердятся: лаву остановил, заставил рабочих снять с очистных работ и перевести на крепление, газовый забой закрестил. Сердятся, сердятся эксплуатационники, а потом и свинью подложат. Перестанет стараться инспектор — еще хуже: ведь он за человеческие жизни отвечает своей собственной шкурой. Что ни случится — он первый в ответе. А в шахте все может случиться: и завал, и обрушение, и неисправность кабеля, и пожарчик, и взрыв, и орлы,[1] и обрывы канатов, и падение людей, и неисправность крепи…

— Ты сколько раз был под судом, Аполлон Маркович? — спрашивали приятели.

— Не считал, — говорил Корольков, — я статистики личной жизни не веду.

Но худой, сутулый и малорослый инженер, со смешным веревочным галстуком вокруг жилистой, кадыкастой шеи, сердито и упрямо поглядывая на мир, не собирался уходить с инспекторской работы.

И как не мыслил себя Корольков без суровой работы, не мыслил он жизни без жены.

Это она, его длиннолицая и грозная подруга, спустилась однажды во взорванную штольню поднимать на-гора угоревшего до полусмерти мужа. Она двадцать лет кочевала с Корольковым по рудникам Донбасса, два года прожила с ним в земляной лачуге в далекой Караганде, испытала одуряющую жару казахстанской пустыни, лютые морозы Тыргана, свирепость уральских клопов в общежитии челябинских копий.

Правда, характер у нее был тяжеленек. Корольков полагал, что у нее женский характер — необъяснимый и неожиданный. У шахты, особенно у газовой, тоже был женский характер.

Приказ Наркомтяжпрома застал Королькова в Донбассе на одной из шахт Буденновского рудоуправления.

Когда управляющий вызвал Королькова и, посмеиваясь и шурша бумагами, сказал:

— Имею для вас, Аполлон Маркович, конфетку из Москвы, — Корольков зевнул и спокойно ответил:

— А я видел и не такие конфекты, я их в своей жизни две тонны съел.

— А этой, пожалуй, подавитесь, — сказал управляющий.

Корольков удивился зловредности управляющего.

— Ну, в чем дело? — сердито спросил он. — За то, что я шахту четыре закрыл? Чего они накорякали? С предупреждением? Или с преданием суду? А? — и он потянулся к бумагам.

Управляющий с трудом выговорил:

— С вас, строго говоря, нужно два ведра ректификата, честное слово партизана. Вы посмотрите, перевод в центральную инспекцию, с выражением личной благодарности, с премией в три тысячи и плюс к этому обеспечение московской площадью, — и, поглядев на морщинистое лицо Королькова, он захохотал: уж больно не вязались эти чудеса с угрюмым угольным инженером, сидевшим перед ним.

Корольков решил, что его разыгрывают, потом подумал, что в Москве произошла ошибка, но, убедившись в правильности приказа, расстроился и, спускаясь в шахту, все сплевывал и неодобрительно покачивал головой.

Он долго не выезжал из шахты, был особенно придирчив в этот день, составил акт на заведующего лавой и оштрафовал всеми уважаемого старичка-десятника. Вечером он пришел домой и рассказал жене новость.

— Бог их душу знает, — говорил он, поглядывая на нее. — Решили меня московские умники отметить: три тысячи премии и в Москву переводят старшим инспектором. «Конфект», — говорит управляющий.

Он смотрел на жену и все соображал, как она отнесется к такому происшествию. Полина Павловна повела себя самым неожиданным образом: она встретила известие молча.

За обедом она все смотрела на мужа изучающими глазами, словно открыла в нем какой-то страшный и опасный порок.

Корольков, целясь вилкой в квашеный помидор, мельком взглянул на нее и спросил:

— Что ты так смотришь, как рябчик на попа? Полина Павловна сдавленным голосом сказала:

— Аполлон… — и впервые за их совместную жизнь заплакала.

Корольков растерялся и, не утешив жены, ушел в маркшейдерскую на общее собрание.

Ночью он опросил у нее:

— Что ты плакала, Поля?

Она объяснила, и, услышав ее слова, Корольков затрясся от смеха.

— Это я стану за барышнями московскими ухаживать? Да ты с ума сошла, что ли? Ты только посмотри на мою морду. Брошу тебя! Да кому я нужен, старый ломовой? Да ведь только у тебя я мужской успех могу иметь.

— Что ты со мной в Москве станешь делать? — убеждала Полина Павловна. — Старая, некрасивая, характер нервный, при этом дура. Думаешь, я помню, чему нас в гимназии учили? К тебе там профессорши будут ходить. Что я им скажу? Ты со стыда сгоришь…

Корольков недоуменно поглядывал на жену, но наконец и его взяло сомнение, и он пошел к зеркалу, смотреть, есть ли у него шансы.

Он набрал воздуха в грудь, надул щеки, стараясь придать лицу наиболее выгодный вид, но даже в таком раздутом состоянии Корольков себе не понравился и, махнув рукой, с шумом выпустил из груди воздух. После этого он лег в постель, но уснуть не смог.

Инженер Корольков вспомнил ночью свою молодость, первые годы женатой жизни. Он работал на шахте «Иван», каких-нибудь двадцать верст отсюда. Полина Павловна щеголяла тогда в голубом сарафане, а волосы заплетала в косы. Правда, у нее и тогда было лошадиное лицо, длинноватое несколько, и друг Королькова, веселый штейгер Ванька Кужелев, человек прямой и грубый, отговаривал его от женитьбы, говорил:

— Да что ты делаешь? У нас в подземной конюшне сорок лошадей, все одна в одну, тихие, добрые. Зачем тебе эта, норовистая?

Кужелев погиб в 1912 году, во время пожара на центральной шахте. Сколько угля добыли с того времени! Сколько людей пришло, состарилось, померло, вновь пришло. И в шахтах много произошло за эти годы: электричество, пневматические молотки, новые системы работ, черт знает что!

Да, переводят в центр! Кто это ему удружил? Совершенно непонятно. Кажется, нет человека в угольной промышленности, с которым Корольков не поругался бы. Самое странное, что, очевидно, кто-то следил в Москве за ним: перечислили в приказе, где и когда он работал, что делал: «В 1930 году предотвратил катастрофу на шахте 17–17 бис». Сколько бездельников, однако, в центре! Шутка сказать — откопать в огромном архиве этакую ерунду. Ну, черта с два, он не осядет в Москве, Полина Павловна пусть стережет квартиру, а он покатит в Подмосковный бассейн, там бурые угли, посмотреть их перед смертью нужно. Говорят, в Подмосковном почва пучит, а уголь пропитан углекислотой, как в мексиканских рудниках. Вот посмотришь подмосковный уголь, и незачем в Мексику ездить. Он долго еще не засыпал, все размышлял о странностях женской души. Вот поди ты, до чего додумалась! Ведь прямо-таки невероятно. Ему снова вспомнилась молодость и голубой сарафан Полины Павловны. И мысль о сарафане вызвала незнакомое Королькову чувство грусти. Он точно видел его, этот голубой сарафан с белыми цветочками. А будучи молокососом, он предполагал организовать экспедицию к центру земли.

Корольков вздохнул и вдруг пожалел, что нет у них с Полиной Павловной детей. Теперь бы он сказал:

— Смотри, молодой человек, как твоего отца ценят. В Москву вызывают.

Удивительная чушь лезла в голову и мешала спать.

II

Все поздравляли Королькова и удивлялись его удаче. Начальник горноспасательной станции Фадеев, старый приятель Королькова (они когда-то вместе пережили катастрофу на Горловской шахте), затащил Королькова в кабинет и, жульнически подмигивая, похохатывая, начал расспрашивать.

— Вот ты какой, — говорил Фадеев, — ловко это у тебя вышло, прямо удивительно. Через кого только все устроил, составил, значит, список подвигов и послал в Москву? Надо и мне попробовать, ей-богу. Ты кому посылал? Андрею Фридриховичу?

— Что ты, Николай Тихонович, — сказал Корольков, — я вчера только узнал об этом, ничего я не посылал.

Но Фадеев не слушал и восхищался.

— Жох, жох, — говорил он, мотая головой. — Что ж, они, по-твоему, сами составляли? «Аполлон Маркович Корольков в двадцать седьмом году образцово перевел ряд шахт на газовый режим, а в тридцать втором — перенес опыт Донбасса на крупные шахты Кузбассугля». Ах, прохвост, ничего не забыл. Недели две сочинял?

Корольков прижал руки к груди и сказал:

— Николай Тихонович, ей-богу, не я. Я сам уж забыл, чего там делал, мало ли всякого было. А вчера читал приказ и вспомнил: правильно, было это. Мне и в голову не приходило, что я опыт переносил в Сибирь. Ты что, не знаешь меня разве?

Но тут Фадеев стал серьезен и сказал:

— Эй, брат, я вижу, ты склочник. Не хочешь со старым другом по-честному говорить, черт с тобой.

Корольков вдруг налился кровью и спросил:

— Что ж я, по-твоему, прохвост?

И, не дождавшись ответа, он ушел, с такой силой хлопнув дверью, что висевший на стене дрегер-аппарат звякнул покрышкой.

Корольков должен был поехать на маленькую шахтенку 5-С. Забрызганная грязью бидарка ожидала его перед шахтной конторой. Старик-кучер, инвалид-забойщик, один из немногих уцелевших после страшного взрыва на руднике в 1908 году, откинул кожаный фартук бидарки и сказал:

— Поехали, Аполлон Маркович? Я шахтерки ваши из бани принес.

— Надо лампу взять, — сказал Корольков, — не люблю я ламп на 5-С, текут.

— Взял я вашу лампочку, — ответил кучер, — в тряпочки завернул.

Дорога на шахту шла проселком, и колеса бидарки увязали в грязи. Кругом лежала тяжелая, мокрая земля, покрытая полусгнившими клочьями прошлогодней растительности, но кое-где, на пригорках, уже видны были зеленые пятна молодой травы. По небу плыли белые, не запачканные угольной пылью облака, сильно и ярко светило солнце. Теплый ветер дул со стороны Макеевки, но родился ветер не в Макеевке, а на берегу Азовского моря, и его влажное дыхание невольно радовало путников; даже унылый конь, казалось, волновался, раздувал ноздри.

Бидарку сильно подбрасывало на ухабах, но Корольков не замечал этого. Лишь сейчас он по-настоящему взволновался. Что за черт, в самом деле! Ведь это не шуточки, все это приключившееся вчера! Кто-то наблюдал за ним, кто-то интересовался его работой и жизнью. Корольков оглянулся по сторонам — ему показалось, что и сейчас этот таинственный москвич идет полем и все поглядывает на Королькова: — «Едешь, значит, на 5-С, Аполлон Маркович?»

Они приехали на шахту. Корольков побрел к копру, помахивая лампой, и грязь под ногами вздыхала и чавкала, хватала за ноги, пыталась стащить сапоги.

Тысячи раз шел так через грязный шахтный двор, помахивая лампой, сутулый горный инспектор, и ни разу за долгие годы не пришло ему в голову, что можно жить в Москве, ходить по асфальтовому тротуару, в легких, начищенных ботинках, гулять вечером по бульвару, зайти в павильончик послушать музыку, попросить стакан чаю с лимоном. Всю свою жизнь прожил Корольков на самых далеких тяжелых шахтах, и, приезжая в Макеевку, глядя на городской сад, на мощеную улицу, он качал головой: «Да, живут люди».

Он спустился в скрипящей клети в шахту, пошел по коренному штреку. Дойдя до первого бремсберга. Корольков остановился и прислушался. Прогремел поезд вагонеток, коногон пронзительно засвистел на разминовке, прошли плотники с пилами, с уклона вышел крепильщик, поглядывая на верхняки и помахивая топором.

Корольков вздохнул и пошел по ходку. Он осмотрел несколько забоев, проверил вентиляционные двери, осмотрел крепление в новой проходке. Потом, охая и вздыхая, он полез в воздушник. Газовые десятники особенно не одобряли Королькова за скверную привычку осматривать воздушники. Лазить воздушниками считалось последним делом, и вентиляционное начальство на шахтах всячески ругало Королькова за глупый интерес к этим подлым ходкам, по которым не то что человек, а сама воздушная струя продиралась с великим трудом.

Воздушники были в плохом состоянии, и, ползая на животе по узенькому, заваленному породой ходу, Корольков ободрал правую руку до крови. Он любил, забравшись в такое глухое место, вслух поговорить с самим собой. Но сейчас ему казалось, что он не один, и когда шедший за ним мягким, шахтерским шагом наблюдатель посоветовал: «Вы отдохните, Аполлон Маркович, в ваши годы лазить в местах скопления углекислоты весьма вредно», — Корольков не выдержал и сердито пробормотал:

— Что такое, суетесь повсюду!

Выбравшись из шахты, Корольков пошел в контору.

Главным инженером на 5-С был старинный приятель Королькова Косматов.

Когда-то их обоих присыпало на Рутченковке, и они шесть часов пролежали в раскоске забоя, матерясь, прощались с поверхностью, утешали друг друга.

Косматов встретил Королькова хохотом. Он уже все знал, и, конечно, ничего не могло быть комичней случившегося.

Старый ломовой горняк, инспектор безопасности, бывший пять раз под судом, попадавший из одной беды в другую, два раза уволенный, наживший себе десятки врагов и недоброжелателей, двадцать пять лет тянувший лямку по всем угольным захолустьям страны, неожиданно получил благодарность Москвы, его биография была расписана со всеми подробностями. И, глядя на Королькова, Косматов удивленно мотал головой, разводил руками. Но Корольков не склонен был обсуждать сейчас перемены своей жизни.

— Знаешь, Степан Трофимович, — сказал он, — я у тебя на востоке был, воздушники все завалены, вентиляция пшиковая, смотри — закрою весь участок. Шахтенка твоя на второй категории.

— Брось, — улыбнулся Косматов, — ты ведь меня под статью подведешь.

— Статью я знаю, — сказал Корольков, — я сам под этой статьей три раза стоял, однако актик я составлю, декаду дам сроку.

— Вот оно что, — сказал Косматов и, внимательно глядя на черные пальцы пишущего Королькова, добавил: — Давай уже полторы декады, мне нужно добычу подгонять, конец месяца, к отчету.

Корольков протянул ему бумагу.

— Жмешь меня, обормот, — сердито проговорил Косматов, но потом махнул рукой и сразу повеселел: — Ладно, черт с тобой, старайся. А как там — чертежика квартиры не прислали, с утепленным ватером, наверное?

И он снова принялся хохотать, ударяя себя по ляжкам.

На обратном пути Корольков злился. Почему так глупо ведут себя приятели? Его все сильнее охватывало неведомое ему доселе торжественное настроение. В голову лезли мысли о жизни, об ушедших людях, о славном и тяжелом труде.

— Да, Никифор, — говорил он кучеру, — вот какое дело. Вспомнили, значит, и меня, ломового инженера.

— А кого же, как не вас? — отвечал Никифор. — В Москве, там все известно. — И добавил: — Да, там известно. Я вот помню, как уложило двести семьдесят человек на руднике, сам царь телеграмму прислал, скорбел.

— Что там царь, — задумчиво сказал Корольков, — чихать нам на царей, Никифор. А я вот переведусь в Москву, проект в Кремль выдвину — всем погибшим в шахтах инженерам, штейгерам, рабочим памятники ставить. И книгу про них написать, как жили, на каких пластах работали. А надпись на камне простая: «Забойщик, скажем, Герасимов, работал на пластах с углом падения до пятидесяти градусов. Угля нарубал сто тысяч тонн». Вот и все будет понятно. Люди какие, страшно подумать, — Черницын Николай Николаевич, а кто про него помнит сейчас?

— Да-а-а, — важно согласился Никифор, — книгу эту написать нужно.

А дома Королькова ожидал сюрприз.

Полина Павловна нарядилась точно на именины. На ней было надето голубое, неизвестное Королькову платье, лицо напудрено, а губы необычайно красного цвета.

— Ты что это? — спросил Корольков. — Малину в марте месяце ела?

Но ему тотчас же расхотелось шутить.

Жена посмотрела на него ясными, холодными глазами и сказала:

— Ни в какую Москву я не поеду.

— Как? — переспросил, кривясь, Корольков.

— Ты что, оглох? — сказала она и раздельно повторила: — Ни в какую Москву я не поеду. Знаю я, чем все это кончится.

«Вот это да, — подумал Корольков, — вот это конфект! В Караганду поехала, а в Москву не хочет».

Корольков знал, что ничто так не увеличивает губительную силу подземного взрыва, как любое самое ничтожное сопротивление. Взрывная волна сравнительно мирно движется по пустым штрекам большого сечения; но стоит ей встретить препятствие, — какую-нибудь легкую вентиляционную дверь, — как давление взрыва возрастает невероятно, — вагонетки сплющиваются в лепешку, железные рельсы, отрываясь от шпал, свертываются в затейливые клубки.

Полина Павловна в голубом платье, чем-то напоминавшем тот давнишний сарафан, выжидающе смотрела на него.

И, может быть, первый раз в жизни отступив от своей обоснованной теории, инженер Корольков не дал взрывной волне распространяться по пустому штреку.

— Поля, что ты говоришь, право же, — улыбаясь от чувства своей силы и правоты, сказал он. — Ты себе представляешь: Орджоникидзе приглашает меня честью, добром, по-хорошему, и я вдруг откажусь! Ведь это будет обида на всю жизнь.

Примечания

1

Обрыв вагонеток.

Content

Василий Гроссман
Инспектор безопасности

I

II

Примечания