Вячеслав Рыбаков

Резьба по Идеалу: эссе

В ПОИСКАХ ЗАГОТОВКИ

И руль истории нам сладок и приятен

1. Злобные и тупые

Умные люди говорят, что Россия — единственная в мире страна с непредсказуемой историей.

Мол, во всех странах, которые нормальные, уж если что произошло — так именно это и произошло. И только на Руси каждая власть кроит по себе прошлое, чтобы оправдаться, замазать свои уродства, представить именно себя наследницей каких-то там славных традиций — от которых, вообще-то, у любого разумного и порядочного человека лишь волосы дыбом встают и срабатывает рвотный рефлекс. А мы, дураки, каждой власти верим и раз за разом даём себя обмануть. Власть нам: Россия — родина слонов. Мы: правильное решение! Власть нам: Русь спасла Европу от монголов, приняв удар на себя. Мы: ну, конечно, мы всех спасли, кто ж ещё? Власть нам: СССР внёс решающий вклад в разгром фашизма. Мы: да здравствует СССР!

Доверчивые дебилы, иначе не скажешь.

Но это бы ещё полбеды. Доверчивому можно потом открыть глаза, рассказать правду, и он поверит. Уж если такой беспардонной лжи верит, так правде — и сам Бог верить велел. А мы вот ведём себя совершенно отвратительно. Сколько раз нам пытались открыть на нас глаза. Втолковывали дружелюбно, заботливо: и что слоны в Африке родились. И что монголам эта Европа даром не нужна была, а которым была нужна — так им поляки и венгры по сопатке надавали и погнали обратно с лёгкостью, потому как выучка у них была европейская, не нашей чета. И что мы такие же фашисты, как Гитлер, только вот континент с ним не поделили, оттого и повздорили, задавили интеллигентных немцев своими трупами и только тем победили не привыкший к столь жуткому кровопролитию вермахт, и над нами за этакую-то победу тоже давным-давно пора провести Нюрнбергский процесс.

Самое ужасное в нас то, что мы этому, за редчайшими исключениями, почему-то не верим.

Людоедской власти своей, лгущей спокон веку, верим, а искренним бескорыстным доброжелателям, порой жизнями своими рискующим ради того, чтобы вправить нам мозги, — ни в какую.

Передовая западная наука давно уже доказала, что никого ни на Неве, ни на Чудском озере Александр Невский не бил и не разбил, — а мы по-прежнему, как ни в чём ни бывало, его чествуем и полагаем, страшно сказать, святым.

Лучшие мировые спецы по астронавтике год за годом нам объясняют, что несчастного Гагарина просто как подопытную крысу, стянув ремнями на манер смирительной рубахи, для эксперимента запихнули в консервную банку, которую советская пропаганда лицемерно назвала космическим кораблём, пульнули им, беспомощным, на орбиту, и только по счастливой случайности он, пи разу там, в космосе, пальцем о палец не ударив, остался жив. А мы, придурки, всё равно чтим его, как героя, который бездну мужества и умения проявил на орбите, из нескольких безвыходных ситуаций ухитрился найти выход и сделал великое дело, лично сделал.

Сколько таких примеров…

Выходит, не так просто управлять историей. Все хотят к рулю — но не у всех получается.

И, как всегда бывает в жизни, те, у кого не получается, жгуче завидуют своим более удачливым конкурентам. И злословят по их поводу и по поводу способов и результатов их деятельности, где и как только могут.

У тех, кто так долго старался показать нам наше истинное место в мировой истории, мало-помалу, впрочем, созрело наконец объяснение этой нашей закоренелости.

Дело в том, что наша власть нам всё время льстит. Вьёт из нас верёвки, но притом убеждает нас в том, что мы лучше всех. И мы так привыкли к лести, к тупому и злобному самолюбованию, к ощущению превосходства над культурным человечеством, что без этой наркоты уже и не мыслим себя. Сели на иглу ещё с тех, пожалуй, времён, как британец Веллингтон разбил Наполеона, а мы приписали эту заслугу Кутузову. Отворачиваемся, жмуримся, закрываем глаза на очевидности — лишь бы не видеть истины, лишь бы не ощутить своего ничтожества и сохранить свою по сути-то фашистскую убеждённость в собственной уникальности. И ничего, кроме лести, уже слышать не хотим. Горькая и целительная правда нами просто не усваивается.

То ли дело жители цивилизованных стран! Они верят лишь истине, выверенной и доказательной. Им их мыслители говорят: вы самые умные. И они верят, потому что действительно самые умные. Им говорят: вы самые справедливые. И лестью их не возьмёшь, обмануть их никто не сможет, они поверят только правде — потому что факт: они и есть самые справедливые, никто иной.

Ну слыханное ли дело: называть свою страну Святой? Это же чисто по Фрейду мания величия, вызванная многовековой постоянной фрустрацией: внутренне осознаваемым, но из поколения в поколение загоняемым в подсознание комплексом неполноценности, признанием своей ущербности. Резали друг друга, предавали, сажали на колья и топили в ледяных иорданях — но при том с чистым сердцем крестили толоконные лбы и долдонили: Святая Русь…

То ли дело прекрасная Франция! Ведь она действительно прекрасна. Стоит только вспомнить, как катары и крестоносцы мирно, в ходе взаимоуважительных дискуссий искали консенсус при осаде замка Монсегюр, а когда нашли, то под клики «О спорт — ты мир!» долго играли, разбившись на две команды, в серсо… Или романтичную ночь святого Варфоломея, когда в честном споре родилась истина… Ей-богу, ночь была так прекрасна, что хочется переживать её снова и снова!

То ли дело старая добрая Англия, в которой после чемпионата по футболу, проведённому ещё много веков назад престижными клубами Алой и Белой Розы, практически не осталось знати — лишь вследствие этого, кстати, и проклюнулось там народоправство, большего править вместе с королём оказалось почитай что и некому. Доброта Англии не померкла и в наши дни: припомним, например, зажигательную гуманитарную помощь, завозившуюся английскими «ланкастерами» в переполненный беженцами Дрезден совсем недавно, в середине февраля 45-го года прошлого века…

А на нас эти положительные примеры почему-то не действуют.

Нет, похоже, чтобы рулить историей, одного желания усовестить бессовестных и вразумить неразумных мало. Надо ещё выяснить хотя бы самые элементарные законы, по которым, вполне независимо от наших благопожеланий, сами собой, чуть ли не как планеты по орбитам, движутся и меняют конфигурацию исторические представления.

Попробуем?

2. Борцы за правду

В Европе тоже иногда бывали правдолюбцы, недовольные окружающим лицемерием. Скажем, бескомпромиссный, наделённый неутомимым чувством юмора богоборец Лео Таксиль. Сам он врал напропалую много лет подряд. Уже будучи известным антиклерикалом, вдруг сделал вид, что раскаялся перед церковью и, в знак новообретённой верности, поведал миру массу им самим нафантазированных тайн о связях масонов с сатаной. Он написал книгу «Антихрист, или Происхождение франкмасонства», ещё — огромный труд «Дьявол в XIX веке». Попутно бабла огрёб нехило. Двенадцать лет дурил и пугал народ, продолжая издавать свои разоблачения, которые переводились на многие языки. Есть сведения, что даже наш родной Булгаков в сцене бала у сатаны в «Маргарите» пользовался описаниями, придуманными для масонских сборищ Таксилем. В 1897 году борец за истину сам наконец раскрыл свою мистификацию — и тут-то как раз ему никто не поверил, и запущенные им утки продолжали и продолжают гулять по белу свету. Ради правильной цели можно и врать, это любому ясно. Можно и много чего похуже.

Но зато ложь ради неправильной цели Таксиль разоблачал неустанно. В мировую культуру он вошёл, помимо своих мистификаций, книгами «Священный вертеп», «Забавная Библия» и «Забавное Евангелие». В первой он разоблачал священников и самого папу римского. Мол, вы знаете, мсье-медам, подле каждого монастыря, а уж в Ватикане и подавно, есть пруд или речка, в которых, когда их вдруг брались осушать или чистить с какой-нибудь народнохозяйственной целью, непременно обнаруживалось по три сотни утопленных детей. Непонятно? Да это же монахи с монахинями, святые такие, рожают и рожают, но стесняются того и топят чад своих, как котят. А потом нас с вами, мсье и медам, учат, как жить безгрешно.

Во второй же и особенно в третьей книжке он камня на камне не оставил от вредных суеверий — например, от христианства.

Не будем слишком строги. Человек искренне и в меру своего разумения боролся с тем, что полагал гадким, заполонившим мир лицемерием. Вот образцы Таксилева юмора: «Общеизвестно, что папа римский считается главою христианской церкви, но я никогда не слышал, чтобы он осуществлял на практике завет Христа и чистил ботинки паломникам, которые стекаются на него посмотреть. Наоборот, паломники лижут ему туфлю!» Или: «Иисус разглагольствовал без умолку, словно разносчик на перекрёстке, восхваляющий свой товар. …Он пустился в бессвязные рассуждения без начала и конца, и под конец сморозил уже совершеннейшую глупость». А в пересказе притчи о блуднице, главка о которой названа Такси л ем «Украшайте мужей рогами, сударыни: с вами бог!», правдолюбец открывает нам глаза на лживую сущность христианства так: «Мы знаем, что сам Иисус наставлял рога и бедному Паппусу, мужу Магдалины, и богатому Хузе, супругу Иоанны, а потому относился к легкомысленным жёнам вполне снисходительно».

Мы знаем… Таксиль, конечно, знает! Кто же ещё, кроме него?

Какой неотразимый довод! Как часто мы с ним сталкиваемся! В параллель невольно вспоминается (просто потому, что прочитана совсем недавно) четырёхчастная статья «Патриотизм: диагноз чувства». Это современный наш журнал «Знамя» (№ 11, 2008) — давний рупор перестройки, оазис демократии. Автор статьи Анатолий Шендерович (не пугать с сатириком Виктором Шендеровичем! Мало ли в Бразилии Педров…) закончил свою заметку «От любви до ненависти» чеканной фразой: «Сегодня слово „патриотизм“ всё больше и больше выступает как средство манипулирования сознанием больших или малых групп населения для достижения корпоративных целей, чаще всего никак не связанных с интересами Родины, а порой и прямо противоречащих этим интересам». Уж Шендерович-то точно знает, в чём именно состоят интересы Родины, и поэтому легко может с первого взгляда определить, что именно им прямо противоречит!

Точь-в-точь как Таксиль, коему открыты были все побудительные мотивы Сына Человеческого.

А мы, злобные и тупые, и ему отчего-то не верим.

Впрочем, относительно небольшой текст, с серьёзным видом обсуждённый в той же книжке журнала ещё многими умными людьми, вообще полон перлов. Автор честно пытается втолковать нам наконец (ах, какая свежая демократическая мысль!), будто русский патриотизм практически тождествен фашизму. «Межплеменная рознь, называемая сегодня межэтническими конфликтами, не только не угасла, но вовсю полыхает, усердно раздуваемая патриотическими сотрясениями воздуха». «Наши патриоты „против чужих“, фактически поощряемые властью, всё выше поднимают головы. Начиная от ножей, арматуры и кастетов для приезжих иностранцев и кончая идеей Русской республики („Россия — для русских!“), они…» «Лучшие умы России прекрасно понимали, что лукавая формула „патриотизм = любовь“, …приводила, приводит и будет приводить к тяжелейшим последствиям». «…Межнациональные конфликты, как сыпь, покрывают…». «Желание очистить патриотизм — не путать с любовью к Родине! — от всей той скверны, в частности от скверны национализма и ксенофобии, которая сопровождает его веками, — понятно. Но вряд ли осуществимо».

Мы-то, лапти недоквашенные, до сих пор по серости своей полагали, что не патриотизм россиян, но корыстный сепаратизм {не только национальный — вспомним хоть идею Уральской республики), амбиции местных элит, поддержанные, проплаченные и пропиаренные реальными внешними врагами и не менее реальными внутренними бандитами развалили и по мере сил продолжают разваливать страну! Ну явно же ж валим с больной головы на здоровую! Научи же нас, научи не путать патриотизм и любовь к Родине, а то вконец запутались, оттого и все беды!

И ведь научит. Вот он берёт определение патриотизма из словарей (патриотизм есть преданность и любовь к своему отечеству) и открывает нам глаза на то, что любовь и преданность отнюдь не одно и то же: «Любовь бескорыстна и безоглядна, она любит Отчизну такой, какая она есть, со всей её неустроенностью, от которой так хочется избавиться. Преданность ревнива и воинственна, она недоброжелательно косится на соседей и во всём, в том числе и в её неустроенности, видит происки врагов, направленные против любимой Родины» — а далее именно в преданности усматривает корень агрессивности и ксенофобии.

Ну не словоблудие ли?

Хотелось бы посмотреть, как вёл бы себя автор, если бы, например, жена ему сообщила: «Милый, я тебя, конечно, люблю, и твои подарки мне очень нравятся, но не требуй от меня преданности, ведь она недоброжелательна к соседям — а я с соседями каждый день кувыркаюсь, пока ты на работе… А откуда, ты думал, у меня изумрудное ожерелье? Сосед подарил за толерантность и ширину этого… ну, того самого… да ты тоже знаешь!.. мышления!» И когда ошеломлённый теоретик попытался бы её усовестить, гневно сморщила б носик: «Тебе что, моей любви не хватает? Тебе ещё и преданность подавай? Да ты просто фашист!»

Нам-то, дремучим, вечно казалось, что любовь без преданности — это всего лишь красивое название наглого стремления пользоваться на дармовщинку. Я тебя, мол, так люблю, что дай мне то и это. Нам-то мерещится, что, пока войны нет и совершенно невозможно проверить, бросишься ли ты с гранатой под танк немецких освободителей или, подняв руки повыше, пойдёшь им навстречу с криком: «Я всегда был принципиальным противником советской власти!», надо тем более тщательно изыскивать, каким именно образом день за днём проявлять свою преданность, чтобы и казённым зомби не стать, и не оказаться похожим на, возможно, любящую, но отнюдь не преданную супругу. В конце концов, похотливо гладить белый стан берёзки и любоваться остатками волжских плёсов может и переводчик при оккупационной комендатуре, в рабочее время вносящий посильную лепту в предрасстрельные допросы жидов и комиссаров.

Впрочем, вернёмся пока к нашему лабораторному экземпляру.

Ни одно из фактических утверждений Лео Таксиля не может быть толком оспорено. Лижут паломники туфлю папе? Лижут. Кто попробует это отрицать, попадёт в глупое положение и разом скомпрометирует всё, что сам хотел бы сказать. Появлялись в монастырях и близ оных запретные плоды любви с несчастной и короткой судьбой? Увы, да. А доказывать, что вот в этом конкретном пруду останков нашлось не триста, а всего лишь двести двадцать или, паче того, что вот около того конкретного монастыря пруда вовсе нет — только самого себя дураком выставлять. И даже касательно Марии Магдалины поди поспорь — ну а что, сами посудите, могло мужчину Христа и уверовавшую в него блудную даму связывать? В системе-то представлений европейского интеллигента? Вот именно. Только это самое.

Оспорены они быть не могут, что правда, то правда. Однако не секрет, что как эти, так и иные несчётные неприглядности никак не помешали христианству западного толка выстроить европейскую цивилизацию со всеми её неоспоримыми изумительными достоинствами и то бьющими в глаза, то скрытыми до поры до времени недостатками. Каким таким загадочным образом этот священный вертеп, лицемерно повторяющий бессвязные разглагольствования Христа, смог породить раскинувшуюся на полмира махину, подарить человечеству уникальные представления о совести, свободе, разуме — об этом даже вопроса не стоит. Вот насчёт рогов у мужей — такое богоборцу по уму.

Подобная критика — это даже не Моська у ног слона. Это прыщик на необъятном слоновьем крупе.

Конечно, и прыщик может загноиться, вызвать абсцесс и довести гиганта, на котором вскочил, до смерти. Но даже эта победа не даст прыщу счастья. Ведь без крупа, на котором он назрел, прыщ существовать никоим образом не может. Он абсолютно несамостоятелен, хотя сам о том, конечно, не подозревает, а скорее всего, уверен, будто является венцом творения, высшей стадией развития носящего его колоссального организма.

Но ни один Кювье, восстанавливая по костям почившего колосса его величественный внешний облик, даже не задастся вопросом: а не было ли на объекте реконструкции, в качестве завершающего штриха, какого-нибудь прыща.

Бравому богоборцу и в голову, похоже, не приходило, что при всех отмеченных несообразностях церкви сам он сызмальства живёт внутри цивилизации, которая в течение двух тысяч лет создавалась на теле Христовом и камне его Петре, и пользуется всеми её благами и преимуществами. И, кстати сказать, только благодаря им сам-то он, просвещённый остроумный вольнодумец, в состоянии вольнодумствовать и глумиться. Что он дышит своей цивилизацией, как воздухом, и, пока воздуха достаточно, его не замечаешь.

Критику лицемерия небось казалось, что он и его собратья по убеждениям просто вот такие замечательные люди сами по себе. Уродились, так сказать, с умом и талантом. Всё, что хорошо — это мы сами, просто так, от наших личных способностей; а вот то, что плохо — от религиозной фальши, от древних выдумок, которые нам до сих пор, несмотря на пар и электричество, навязывают жадные корыстолюбивые попы. Снимите, мол, с человека путы условностей и ханжества — и он станет… ну… просто пальчики оближешь. Таксилю, небось, казалось, что католицизм производит только таких, как чудовища в тиаре, типа Борджиа, а вот таких, как, например, мать Тереза производят только общечеловеческие ценности. Впрочем, и по её поводу европейский здравый смысл устами остроумного француза мог бы заметить: ну а что ещё делать старой уродине, как не становиться святой?

Скажем прямо: правда Таксиля оказала ещё меньшее влияние на западную цивилизацию, чем его ложь. То есть практически никакого.

Но что ж это я всё о верю да о верю? О католицизме, о попах… Мы же об истории!

А вы обращали когда-нибудь внимание, как часто применительно к истории мы говорим «верю» и «не верю»?

3. Скучная лекция о цивилизациях

Этических мировых религий на свете совсем не много, и каждая создала великую цивилизацию. Пока религия доминантна, она в рамках своего культурного ареала диктует все правила социальной и личной игры. Это время господства так называемых традиционных обществ, то есть таких, в которых, если воспользоваться формулировкой П.Б. Уварова, «вера является конечным знанием о мироздании и человеке в нём, а задачей общества — максимально точная, насколько это возможно, организация в соответствии с этой верой системы власти, социальной стратификации, хозяйственной жизни, права, типа поведения».

Не принуждение, не стражи с бичами делают общество более или менее единым, живым, самовоспроизводящимся, способным к координации действий, поддающимся целенаправленному объединению усилий. Настоящее, массовое единство может быть только непринудительным. Его обеспечивает коммуникативная система ценностей. Коллективные представления о том, что хорошо, а что плохо, что честно и бесчестно, полезно и вредно, допустимо и не допустимо. Только благодаря им, этим коллективным представлениям, возможно ориентироваться в безбрежном вероятностном море поступков физически доступных, но либо устанавливающих связи между людьми, либо рвущих их напрочь.

А представления эти заданы той религией, на базе которой возникла данная цивилизация. Вне религии непонятно, кого и как кормить, что и зачем строить, с кем и на каких условиях дружить, с кем и ради чего воевать. Вне её непонятно, как обращаться со стариками, как ухаживать за невестами, как просить взаймы и как наниматься на работу или на службу. Вне её непонятно, какая служба или работа зазорна, а какая — почётна. Вне её непонятно, кто друг и кто враг. Кто подлец и кто наглец, кто подвижник и кто доброхот. Вне её невозможны ни брак, ни похороны.

Потом общество постигает сомнительная, хотя, несомненно, освобождающая от многих правил и норм и потому обычно почитаемая, как торжество свободы, радость секуляризации. Говорят, это следствие прогресса. Правда, единственная серьёзная самопроизвольная секуляризация произошла за всю мировую историю только в христианской Европе и только тогда, когда после адской череды религиозных войн Европа, по горькому признанию А. Тойнби, насмерть устала от идеологий. Говоря проще, если бы католическая и, вслед за нею — протестантская системы ценностей не включали бы в себя в качестве одной из основных добродетелей подавление и истребление инаковерующих, если бы в течение более чем века католики не резались бы с протестантами внутри одной и той же христианской цивилизационной общности, ещё неизвестно, куда повернулось бы дело.

Ну, а в России секуляризация была, скажем прямо, силком начата кукуйским царём-антихристом герр Питером и силком завершена европейски образованными революционерами и интеллигентами. Прогрессивные деятели, какой с них спрос. Стране нужны были пушки и пулемёты, а креативному классу — полнейшая свобода совести; тут уж не до спасения души.

Ладно, не суть. Суть в том, что с этого момента религия перестала играть роль магнитного ноля, вдоль силовых линий которого выстраиваются в единство мотивации людей и их поступки. Да в одном протестантизме возникло столько сект, что голова кругом, и живут притом бок о бок, на одной улице, сотрудничают и конкурируют… Появились атеисты. Появились антиклерикалы. Появились иноверцы. А потом даже иммигранты из иных цивилизационных регионов появились!

И все они при том — равноправные граждане.

Оказалось, единство всё равно нужно. Потому что обществу по-прежнему нужны единые правила игры. Пусть хоронить можно разноверцам по-разному, и жениться тоже, одни венчаются, другие в мэрию бегут, третьи так живут, ладно уж; но вот кого и как кормить, с кем и на каких условиях дружить, с кем и ради чего воевать, что и для чего строить, и прочее, прочее, прочее — тут разобщения допускать нельзя. И не потому, что злое, гадкое государство стремится всех построить по струнке. Людям самим от разнобоя худо. Они сами, порой сознательно и явно, порой, что называется, имплицитно, подают государству сигналы: кончай бардак. Параличом бесконечных споров пускай соседи тешатся, а нам — невместно, нам обустраиваться надо, есть, пить, чужакам морды бить.

Наука на сей счёт говорит куда более мудрёно. Веско, сухо и безо всякого юмора. С. Хантингтон в своей книге «Столкновение цивилизаций» довольно долго, с привлечением массы цитат из иных умных книг, для начала объясняет, что такое, собственно, цивилизация: это — культурное единство.

Или вот Д. Херлихи: «Поведение людей сильно обусловлено желанием переносить что-то из прошлого и настоящего в будущее. Это „что-то“ культурного, а не генетического характера. Сегодня и на протяжении всей истории люди боролись за сохранение и развитие культурного наследия, принимало ли оно форму языка, религии, системы ценностей. Трудно назвать силу, которая влияла бы на группы людей сильнее, чем стремление к культурному выживанию».

Или Г. Дилигенский: «Каждое общество и социальная группа берут из общечеловеческого опыта те формы жизни, которые они в состоянии освоить в рамках своих экономических и культурных возможностей… Смыслообразующие компоненты человеческой деятельности воплощаются в неких общих принципах, выражающих смысл функционирования общества, — в системе высших целей и ценностей, которые при всех различиях в экономическом и социальном положении, в интересах людей позволяют им жить вместе, осуществлять совместную деятельность. Эти ценностные образования, выраженные явно или подразумеваемые, усваиваются индивидами и образуют смысловую основу их собственных мотивов и целей. Можно полагать, что именно эти смыслообразующие ценностные принципы образуют ядро, „душу“ той целостности, которую мы называем цивилизацией… Цивилизационный кризис — это утрата прежнего смысла существования человека и общества, ставящая их перед необходимостью найти новый смысл».

Или А. Бозман: «Судьба каждого сообщества, объединённого в языковом и духовном отношениях, в конечном счёте зависит от выживания определённых первичных структурирующих идей, вокруг которых объединяются сменяющие друг друга поколения и которые таким образом символизируют преемственность общества».

А вот С. Эйзенштадт даже самоё власть определяет как деятельность, «ведущую к цели, разделяемой большинством».

А ещё…

Достаточно, пожалуй.

4. История как объединитель и спаситель

Итак, первое.

У всякой цивилизации есть душа, сверхпрочный стержень, на который из века в век всё плотней и увесистей наматывается, фильтруясь и оседая из сумбурной повседневной жизни, то, о чём в народе говорят: дело наживное. То бишь мясо и кожа. Плоть. Длинный шлейф конкретных традиций и ритуалов, устойчивых повторяющихся поведенческих реакций, выстраданных на реальном историческом опыте коллективных представлений о том, что эффективно, а что нет, что спасительно, а что смерти подобно. Спору нет, без мяса и кожи плохо. Но если нет души, толку от плоти — меньше чем чуть. Если душа отлетела, плоть, как известно, лишь пища для червей.

Второе. Любая из известных цивилизаций порождена той или иной религией. Соответственно, душу каждой цивилизации до поры до времени составляет породившая её религия.

Третье. С возникновением обществ, в которых уживаются в границах одного государства несколько религий, да ещё прослоённых группами разнообразных атеистов и прочих агностиков, былая общая религия, оставаясь неким культурным фундаментом большинства, оказывается не в состоянии играть прежнюю роль авторитетного всеобщего определителя коллективных Добра и Зла. Структурирующее общество силовое поле оказывается под угрозой. Эта угроза мало-помалу начинает ощущаться. И само же общество в целом, в массе своей — несмотря на предпринимаемые некоторыми его представителями попытки обрести полную и невозбранную свободу, дабы начать болтаться в мироздании, как цветки в проруби, — допустить утраты ориентирующих целей и смыслов не хочет. И неосознанно, непроизвольно начинает искать вместо религии, утратившей монолитную тотальность, какую-то замену.

Этой заменой во всех без исключения случаях оказывается собственная история.

В посттрадиционных обществах, ухитрившихся сохранить единство, иной души нет и быть не может. Если общность оказалась неспособна заменить стержень порождающей религии на стержень длящейся истории, общность вянет, распадается, гибнет. Исчезает.

Такое утверждение выглядит умозрительным, но, исходя из опыта, доказывается очень легко.

В традиционных обществах истории в нашем понимании просто нет. Есть занимательные и поучительные байки об исторических личностях, героях и мудрецах — и есть описание исторического процесса, сводящегося к тому, как наша религия пришла сюда и породила нас. Таких умных, доблестных, замечательных, которые лучше всех. Которые знают истину. Которым благодаря этому знанию суждено спастись.

В обществах посттрадиционных история, повествующая о том, как наша религия победила суеверия и в результате своей победы породила нас, заканчивается. Начинается история нашей страны — о том, как победила все препятствия и породила самых честных и самых сильных, самых доблестных и самых справедливых нас наша история.

Церковь, как правило, никуда не девается. Однако былая общая религия с возникновением так называемой свободы совести (хотя от чего может быть свободна совесть? от угрызений? так это только у подонков) перестаёт играть роль общего арбитра, единого указателя общих целей и единого фильтра избираемых для достижения этих целей средств.

Функции эти переходят к общепринятому, исповедуемому подавляющим большинством населения страны представлению о своей истории. Общая для многих краёв — королевств и герцогств, ленов и епископств — религиозная история фрагментируется сложившимися к этому моменту государственными границами. Поэтому именно процесс того, как возникали эти границы, становится основным содержанием истории: ведь объективной функцией общественной души, сверхпрочного стержня общности, отныне является одухотворять и объединять тех, кто живёт внутри данных границ. Скажем, почитаемая всем христовым воинством «Песнь о Роланде» вдруг становится французским эпосом. Основной общностью делается нация. Общее цивилизационное достояние растаскивается, что называется, по национальным квартирам. Именно когда происходит эта замена, в Европе начинается национализм. В эпоху крестовых походов никому и в страшном сне не привиделось бы умирать под «Вперёд, сыны отчизны!» или «Храбрые британцы, за мной!» В веке двадцатом никому из французов или англичан и в голову не взбрело бы бросаться на немецкие окопы с криками «Ave, Mater Dei!»

Или вот ещё.

Основная масса старых, идущих из глубины истории праздников и даже дней отдыха связана с религией или с усвоенными религией доисторическими, языческими торжествами (Шабат, Пасха, Рождество, Новый год. Масленица и пр.). А вот все относительно новые праздники порождены светскими интегрирующими квазирелигиями, которые пусть косвенно и скрыто, но непреложно сакрализуют ту или иную государственность и её успехи (День независимости, День республики, День взятия Бастилии, День раскрытия порохового заговора, День Победы и пр.).

История в качестве национального и социального интегратора идеально подходит для замены утратившей эту позицию религии.

Первое: история базируется на фактах. Для нового среднего человека, ставшего по сравнению со средним человеком традиционного общества значительно более рациональным, она доказательна. Она может иметь своей опорой информацию и её личную, непредвзятую оценку здравым смыслом. Чем более общепринятая версия истории отвечает реальным историческим знаниям — тем более она устойчива и, что крайне существенно, тем более спокойна. Крайних мер по истреблению иноверцев, свирепой и доскональной верности мелочной догматике, ярой аскезы и нескончаемой крови требуют выдуманные, высосанные из пальца версии истории, старательно игнорирующие массив реальной информации. Ровно так же, как более устоявшиеся, более признанные религии всегда, при прочих равных, менее фанатичны и кровавы, нежели свеженькие, с пылу с жару ереси.

Второе: история личностна. Даже самый достоверный исторический факт сам по себе кардинально отличается от факта, например, физики. Знание подробностей той или иной битвы, пусть мы каким-то чудом выяснили о ней каждую мелочь, вне личного отношения к результату этой битвы ничего, в сущности, не значит и не даёт. Наши победили или не наши? Хорошо это было для нас или плохо? Ума нам вогнали переигравшие нас противники или просто кусок наших земель оттяпали? Не высказав так или иначе своей оценки давней битвы, мы вообще не сможем рассказать о ней. А значит, даже самое достоверное историческое событие всегда может оцениваться по-разному. Даже бесспорный исторический факт всегда может быть оспорен в его интерпретациях. Ровно так же, как даже самые не подвергавшиеся сомнению факты, изложенные, скажем, в Евангелии, частенько совершенно по-разному трактовались разными адептами — и не зря нужны были соборы, которые легитимизировали одни оценки и объявляли вне закона другие. История, как и религия, даёт простор для интерпретационного творчества, как и религия, вызывает нескончаемые споры специалистов-богословов и при том, как и религия, нуждается в верховном утверждении уже бесспорных, базисных основ, которые составляют упрощённый канон.

Только не надо думать, что установление религиозного канона — это всегда произвол и волюнтаризм. Совсем наоборот. Работоспособный, надолго рассчитанный канон отличается от произвольно придуманного и навязанного силой тем, что он как нельзя лучше устраивает подавляющее большинство (уж не будем говорить о том, что первый боговдохновен, а второй — от лукавого). Он упорядочивает информационный хаос, который подавляющему большинству людей совершенно не нужен и только мешает, разобщает, нервирует, злит. В быту такой канон никогда не потребует от людей невозможного, противоречащего простой человеческой природе. В сфере социальных обязанностей и обязательств он по большей части возводит в норму то, что уже и так сложилось и действует. А в сфере посюсторонних общих усилий он неизбежно концентрирует эти усилия на тех задачах, решения которых объективно требует выживание, сохранение и развитие общности. В военную годину он обязательно объявит самым богоугодным делом ратный подвиг, а в годы недорода — тяжкий и благородный труд землепашца. Всякий иной канон не будет принят; налепляй его на реальную жизнь, не налепляй — он осыплется при первом же реальном общем движении, как крошится и осыпается высохшая грязь, стоит человеку шевельнуться.

То же и с историческим каноном.

Третье: история всегда духовна и всегда злободневна. Рассказ даже самого увлечённого своим предметом естественника о том, как электроны под воздействием вторгающихся в атом частиц прыгают с одного энергетического уровня на другой, при всей своей занимательности, ничего не скажет обычному человеку о том, как ему дальше жить, кого держать за пример для подражания, как оценивать события окружающей реальности, кто ему друг и кто враг, за кого, в конце концов, голосовать на выборах. Рассказ историка о том, как на нашу землю вторглись поганые, как они нас мучили и как мы с ними, в конце концов, праведно обошлись, делает и первое, и второе, и третье. Точь-в-точь как религия.

Четвёртое: история, в отличие от религии, не столь статична и догматична. А это очень важно для посттрадиционных, то есть динамичных, бурно развивающихся обществ. Любой существенный пересмотр религии — это практически новая религия, как, скажем, в случае с Реформацией. Опыт религиозных войн, заливавших Европу кровью чуть не полтораста лет, как нельзя лучше иллюстрирует опасности таких пересмотров. История предоставляет более широкий простор для бескровного интерпретационного маневра.

В посттрадиционных обществах именно история предлагает общие цели, помогает выбирать для их достижения общие средства и ставит границы между этически допустимыми и этически недопустимыми средствами. Тоже, как в своё время — религия.

И ещё одно, крайне существенное.

Одним из самых мощных психических механизмов, одним из самых действенных стимулов деятельности человека является перспектива собственного улучшения. Во всех цивилизациях. При всех религиях. Потому что это возникает на уровне общебиологическом, там, где смыкаются психология и физиология. Я вырасту и сделаюсь сильным и умным… Я стану взрослым, и никто не будет мне по сто раз на дню твердить, что я должен и чего не должен… С этим страстным ожиданием вырастает из детства каждый человек — и на Пикадилли, и в амазонских джунглях, и даже в дикой варварской России. Идея посмертного воздания, воскресения на Страшном суде (да, собственно, и все обещания иных религий, от буйной Валгаллы до тихой нирваны) — это в значительной степени всего лишь полное развитие предвкушения бесконечного личного улучшения. За гробом — уже предельного и окончательного, оформленного как идеал; разумеется, в системе выработанных каждой данной культурой представлений об идеалах. Когда апостол Павел произносил: «Говорю вам тайну: не все мы умрём, но все изменимся», эти слова падали на благодатную почву и вызывали бурный отклик именно потому, что мечта о радикальном личном улучшении есть одна из доминант человеческой психики.

Не случайно, что идея исторического прогресса, то есть представление об истории как постепенном сознательном улучшении посюсторонней жизни, возникла именно в уставшей от религиозных распрей Европе и только тогда, когда европейские просветители отняли у себя, а потом и у многих окружающих надежду на посмертное личное усовершенствование. Исчезновение одной мечты тут же было скомпенсировано созданием на её месте другой, выполнявшей, по сути, ту же ободряющую функцию.

Ничто так не злит и не расстраивает человека, как столкновение с тем фактом, что он в чём-то ухудшился. Ни потеря денег, ни измена жены не идут ни в какое сравнение со стрессом, вызываемым тем, что вот в юности я писал стихи, а теперь при всём желании двух строк срифмовать не могу, или с тем, что раньше вот бутылку коньяку выпивал и хоть бы хны, а теперь вылетаю с первой же рюмки. Спектр травмирующих потерь донельзя разнообразен, и каждый может расширительно продолжить его и применить к себе сам. Скажем, кому-то плевать, что он забыл таблицу умножения — зато утрата способности быть центром внимания в компании приводит его в исступление.

Даже лучший друг, сообщивший человеку, что он в чём-то ухудшился или хотя бы перестал становиться всё лучше, рискует навсегда стать ему смертельным врагом. Во всяком случае, видеться с таким другом долго не захочется.

Ни одна религия не может исходить из того, что те, кто её исповедует, становятся хуже, чем иноверцы. Всякая религия исходит из того, что тот, кто её принимает, становится совершеннее. Ближе к истинному Богу. Получает уникальный шанс стать честнее, добрее, лучше. В конечном счёте — спастись. В этом её, религии, главный и единственный смысл. Иначе непонятно, зачем она вообще нужна.

Точно так же и всякая история не может не исходить из того, что она сделала людей, которые её пережили и продолжают переживать, лучше, нежели они были до неё и были бы без неё.

Только так она в состоянии играть роль цивилизационного и, особенно там, где государство и цивилизация более или менее совпадают (в Китае, в Японии, в России), — национального интегратора. Это не прихоть, не самолюбование, не духовный анальгетик. Как двигатель внутреннего сгорания не заработает, пока в него не поступает горючее, так история не сможет объединять людей и оправдывать их объединение, пока не объяснит им, что они сделали хорошего вместе и по каким параметрам сами они стали лучше, чем были до того, как их нынешняя история началась. Любое высказывание, из которого следует, будто чья-то история не творит добро, а паче того — сотворила больше зла, нежели добра, даже если мотивируется оно потребностями «очищения», «здоровой критики» и «присущего любому порядочному человеку стремления восстановить историческую справедливость», — есть, на самом деле, однозначный призыв ко всем участникам данной истории разойтись, примкнуть, кто куца, и больше не собираться вместе во веки веков. Если люди разойтись не хотят и не могут, подобной интерпретации собственной истории они совершенно инстинктивно не потерпят и не допустят никогда и ни за что. А давление из подсознания, которое никогда не смирится ни с чем, что прямо противоречит впитанному с молоком матери «я вырасту и стану…», лишь усилит иррациональную темпераментность неприятия.

Но, конечно, те, кто разойтись хочет, за такое якобы научное оправдание ухватятся, как за спасательный круг.

Вот здесь-то, к слову сказать, и таится ответ на вопрос, что такое патриотизм и преданность своей стране. Не любовь к берёзкам. И не верность вождям или знамёнам самим по себе. Но — верность тому представлению об истории как улучшению общности, которое сформировалось, пока наша история несла нас сквозь перекаты веков и теснины жестокостей и подвигов. Тому, что является более или менее общим, а потому — объединяющим. Тому представлению о целях общности, о её добродетелях и о грозящих ей опасностях, которое каноническим образом истории порождено и обусловлено.

Патриот вполне способен и быть своей страной недовольным, и критиковать её, и даже идти против большинства. Ибо его старания направлены на то, чтобы обусловленные историческим каноном цели становились более достижимы, а препятствия — более преодолимы. Да, у него возникло личное мнение по поводу того, как решать поставленные историей задачи и как избегать провоцируемых историческим движением угроз, он отстаивает своё мнение и далеко не всегда будет массово поддержан. И конечно, он вполне может оказаться под ударом косной, эгоистичной власти. Но пока его представления об историческом Добре и историческом Зле не приходят в противоречие с системой ценностей, данной историей порождённой, он — свой.

Когда же кто-то, пусть сколь угодно искренне и бескорыстно, пытается улучшить свою страну, исходя из представлений, нерожденных чужим (или на скорую руку произвольно сляпанным) историческим каноном, когда его суждения о том, что хорошо и что плохо, сформированы историей чужой, пусть не обижается, что ему внемлют лишь такие же отщепенцы. А так называемое серое быдло, тупые и не умеющие мыслить обыватели — то есть те, кто без особых сомнений и рефлексий исповедует традиционный канон, — отмахиваются от него, как от назойливой мухи. Это как если бы учить буддистов вращать колесо спасения взялся вдруг, например, мусульманин. Даже если мы с некоторой натугой предположим, что он руководствуется исключительно человеколюбивым стремлением помочь бритоголовым недотёпам воистину спастись — а именно попасть в единственный настоящий, то бишь мусульманский, с гуриями, рай, — чистота его помыслов, увы, никак не скажется на результативности его усилий.

Вот, светлая им память, две практически равные по масштабу исторические фигуры: Солженицын и Сахаров. Два бескомпромиссных борца с чудовищным кровососом, что впился в страну в семнадцатом году. Два несомненных титана. Два бескорыстных страдальца. Но в массовом сознании первый устойчиво слывёт святым. А ко второму относятся в лучшем случае как к доброму несчастному подростку, связавшемуся с дурной компанией.

И ведь не зря Солженицын никогда не порочил Сахарова (напрашивается единственное объяснение: потому что православный!), в то время как Сахаров на весь Запад стращал, что Солженицын страшнее коммунистов.

В рамках определённой системы ценностей академик был совершенно прав — и впрямь страшнее.

Кровосос смог присосаться к России только потому, что представления большевиков о дальнейшей истории подразумевали решение совершенно всамделишных насущных задач, перед Россией в ту пору стоявших. Модернизация, индустриализация, демократизация… Страшная беда возникла ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО оттого, что представления об истории, которые исповедовались законной, то бишь царской, властью, да и околовластной интеллигенцией, были в этом смысле абсолютно импотентны. Кому-то эти задачи надо было срочно решать.

Однако решались они большевиками через полный слом российской культурной традиции. И потому их методики были уродскими и уродующими. В представлениях Солженицына отсутствие гнёта, социальная мобильность, децентрализация управления и современная экономика вполне совмещались с русской традицией, и в фокусе их совмещения с несколько отличной от нуля вероятностью угадывалась сильная и самобытная Россия. Конечно, для Запада это страшнее коммунистов, у которых сильный СССР всерьёз и надолго получиться никак не мог.

Отношение же Сахарова к России для большинства россиян вполне исчерпывающе просматривается в написанной им и всерьёз предлагавшейся демократами горбачёвскому съезду депутатов новой конституции: «В долгосрочной перспективе Союз в лице органов власти и граждан стремится к встречному плюралистическому сближению (конвергенции) социалистической и капиталистической систем как к единственному кардинальному решению глобальных и внутренних проблем. Политическим выражением конвергенции в перспективе должно быть создание Мирового правительства». Или: «Бывшая РСФСР образует республику Россия и ряд других республик. Россия разделена на четыре экономических района — Европейская Россия, Урал, Западная Сибирь, Восточная Сибирь. Каждый экономический район имеет полную экономическую самостоятельность, а также самостоятельность в ряде других функций».

То есть, переводя на простой язык, — расчленение страны, разрывание искусственно навязанными границами единой экономики и единого этноса на куски, а затем подчинение агонизирующих огрызков мировому правительству. Академик, разумеется, был уверен, что действует из лучших побуждений, что он на стороне Добра. Перед самой смертью он, готовясь выступить на съезде со своими предложениями, обмолвился даже: «Надо спасать страну». Но ЧТО, КАК и ОТ КОГО он собирался в ней спасать? Думается, суть и смысл конституционных новаций мужа куда короче и понятнее сформулировала Елена Боннэр в своей знаменитой фразе, которую совсем не случайно академик с нежностью сохранил для потомства в своих мемуарах: «Насрать мне на русский народ».

Спокойно!! Это не злодейство, это не козни и не происки, это не мировой заговор. Это, в общем, даже не нацизм. Это всего лишь чуждая нам система ценностей. А она, в свою очередь, в значительной мерю возникла как результат ЧУЖДОГО НАМ представления О НАШЕЙ истории. Нет ничего страшного в том, что где-то и у кого-то такое представление возникло. Так уж получилось. Страшное приходит тогда, когда мы сами в ответ вдруг начинаем беспомощно лепетать: «Да, это серьёзное, глубоко аргументированное мнение по-настоящему мудрого человека, мы должны его учитывать и относиться к нему уважительно…»

Столь несимпатичные Анатолию Шендеровичу пацаны на улицах начали орать «Россия для русских» и браться за арматуру и заточки не тогда, когда их ни с того ни с сего обуял злой патриотизм, а когда казённые вершители судеб и свободомыслящие журналисты преданно смотрели учёной даме и подобным ей теоретикам в рот: а подскажите нам, неразумным, как бы ещё получше обустроить Россию?

А теперь поди-ка пацанов успокой… Живой человек не лампочка, которую захотел — включил, захотел — выключил. Тем паче во вновь создаваемом обществе предприимчивости сразу нашлись предприниматели, которым и уличный разбой — бизнес.

Словом, утверждать, будто общность, к которой формально принадлежит автор этих утверждений, творила по большей части лишь неумные зверства, зато те, кто пёр на неё с огнём и мечом либо разрушал изнутри, на самом-то деле на путь истинный её старались наставить — это удел прыщей на крупах созидающих цивилизации и нации культур.

Другое дело, конечно, что всякая культура-сосед, нация-конкурент обязательно назовёт этот задний прыщ истинно человеческим лицом, а всё остальное тело — отжившим, вредным атавизмом. К подобному надо относиться спокойно. Оно не со зла. Оно — не произвол отдельного ненавистника. Так функционируют культуры, гак они выполняют роль интеграторов громадных человеческих общностей.

Спокойное отношение в данном случае должно выражаться, помимо прочего, в том, что прыщи ни в коем случае не следует выдавливать. Опасность нагноения после радикальных вмешательств увеличивается многократно. Всяк знает: если не трогать, через пару дней само пройдёт. Ну а если не проходит, если начался фурункулёз (так, например, запаршивел в свои последние годы СССР) — опять же всем известно: надо не с каждым отдельным чирьем чикаться, а лечить весь организм. Прежде всего витаминами и правильным питанием. Применительно к нашей теме — более адекватной версией истории.

5. Религиозный мир в мире без религии

История занимает в душе общности место религии и начинает функционировать, как религия. И, следовательно, относиться к ней подобает примерно так же.

Ну, например, ни в коем случае нельзя глумиться над религией соседа или даже простодушно пытаться ему открыть глаза на то, что он молится каким-то гадким идолищам вместо того, чтобы принять веру правильную, нормальную, хорошую. Пока историческая вера выполняет свои функции более или менее адекватно, не дезориентируя людей — то есть не объявляя чёрное белым, подлость — справедливостью и так далее, не провоцирует их совершать коллективные безумства и нелепости, она будет удовлетворять подавляющее большинство верующих лучше любой иной. Ведь только она, благодаря своей укоренённости, даёт им единство, чувство локтя и возможность координации усилий. Ничего, кроме раздражения, попытки критики чужой истории не вызовут. А если проявлять уж слишком героическую настойчивость и слишком удалое чувство юмора, то… М-да. Могут и осерчать.

Ну как, скажите на милость, относиться к умнику, который, хотя его, собственно, ни о чём и не спрашивали, вдруг сам к тебе подходит и начинает; отец твой вор, мать твоя проститутка… Вот мои родители — это да: отец — академик, мать- профессор… Кто это потерпит? Тем более что люди, даже не очень интеллигентные, уже хотя бы по бытовому опыту знают: дети настоящих академиков и профессоров так себя, в общем, не ведут. Воспитание не позволяет. И, если покопаться, почти наверняка обнаружится, что в данном случае папа стал академиком за то, что энергично и успешно истреблял лженауку генетику и продажную девку империализма кибернетику, а мама профессором — лишь когда удачно переспала с академиком, который сразу после того и стал папой.

Второе. Даже с самыми лучшими побуждениями, даже ради кажущегося очевидным исправления без самой настоятельной необходимости устоявшуюся историю поправками и усовершенствованиями лучше не курочить. Пример Никона, который тоже только стремлением к благу руководствовался, должен служить вечным напоминанием. Раскол — не шутка. Китайцы вот не ругались на Мао, а просто изменили всю реальную политику. А Никита разнёс культ личности в пух и прах, перебаламутил всех и вся, но систему, созданную при культе, оставил под себя, любимого. Кто добился лучших результатов?

Третье. Споры об истинности или ложности тех или иных догматов лучше оставить богословам. То бишь историкам-специалистам. И не стараться выносить эти споры на суд широкой публики. Так ответственнее. Богословы от истории — народ закалённый и тренированный. Во-первых, они знают, что судить прошлые героические деяния в системе современной этики, критериев уважения к бесценной уникальной личности, прав человека и прочих плодов сытой изнеженной современности нельзя, глупо. А большинство увлечённых историей обывателей именно это и делают; хлебом не корми, а дай убедиться, что все великие былых времён были садистами, мелкими бабниками, алкашами да извращенцами. В такой компании и самим вольготнее. А во-вторых, если историки вдруг обнаруживают археологический черепок, который не укладывается в господствующую концепцию, они сто раз всё хладнокровно проверят и переберут все версии, раз за разом отметая любые, сколько-нибудь маловероятные. А вот если этот черепок запустить в интернет, вскоре обязательно кто-то ахнет, всплеснув руками; да это же остатки поганого горшка, который апостолы носили за Христом! Стало быть, Христу нужен был горшок! Люди, я совершил историческое открытие мирового значения!

И не стоит бояться, что те, кто усвоил из истории лишь некие элементарные истины и ими вполне удовлетворён, окажутся лишёнными глубокой, выстраданной, мол, в борьбе с соблазнами и сомнениями добродетели. Практика показывает, что в среднем наилучшими показателями по совести и иным нехитрым человеческим качествам обладали как раз простые селяне, которые из религии усвоили лишь «отче наш» да десять заповедей, а в остальном — просто сеяли хлеб, любили жён и растили детей. Мудрование же до добра не доводит. Чем больше думаешь, тем меньше понимаешь: а почему это, собственно, не убий и не укради? Наши, например, офонаревшие от кокаина и смеси Маркса с Ницше (вот уж экстези так экстези!) богостроители начала прошлого века, да и вообще бесчисленные самостоятельные мыслители, то и дело заявляющие: я верую, но у меня свой бог, личный, — как правило, такого ужаса кругом наворотят, а в личной жизни в такие тяжкие пускаются, что лучше бы уж сразу честно признавали себя сатанистами.

Четвёртое. Всякая попытка силой, сверху, законодательно заменить одно представление об истории другим — это даже не религиозная реформа. Это — завоевание и насильственное обращение в чужую веру. Из реальной истории мы знаем множество подобных кровавых действ. Христианизация аборигенного и привозного населения Латинской Америки, например. Мало того, что выжил, дай Бог, один из десяти, так ещё и само же насильно вводимое христианство обогатилось разнообразными людоедскими довесками типа вуду.

Ориентируясь на эти примеры и памятуя, что речь идёт не о научном знании исторических фактов и процессов, а о том базовом представлении, которое составляет сердцевину комплекса интегрирующих идей, можно дальше уже и самому разработать целый ряд правил обращения как со своей историей, так и с историей соседей.

Конечно, речь ни в коем случае не идёт о правилах, которые надо вводить законодательно, как параграфы цензуры или статьи уголовного кодекса. Речь идёт об этике. О поведении порядочных людей, которые просто-напросто сами не хотят оскорбить, испортить, навредить, сделать хуже, чем было.

Хотя, что греха таить, распространение некоторых версий истории вполне может подпадать под статью о разжигании религиозной или национальной розни.

6. История, дай порулить!

Упрощённый канон истории той или иной страны является сложнейшей динамической равнодействующей поменьшей мере трёх основных переменных: во-первых, уже устоявшегося представления о собственной истории, во-вторых, последних достижений исторической науки и, в-третьих, текущей политической ситуации, то есть задач, объективно возникающих перед страной из-за перемен в мире.

Первая из этих переменных — самая постоянная. Самая косная. Самая инертная. Она менее всего склонна к изменениям. Если бы её время от времени не подталкивали вторая или третья из перечисленных переменных (а то и они обе разом), если бы то и дело не давили в бока медленными, но необратимыми изменениями и не били по темени внезапными неожиданностями — она вообще стремилась бы к покою.

Но нет в мире покоя. Учёные историки, как и учёные богословы, иногда осчастливливают мир нешутейными новациями. То откопают какой-то новый текст или артефакт, то вдруг переведут источник, который в течение веков оставался нерасшифрованным, а там такое понаписано! А то и просто взглянут на старые факты новым, свежим взглядом или с учётом этого нового источника — и увидят картину, явно отличную от той, что виделась им прежде.

Как правило, эти достижения остаются достоянием узких специалистов. Но бывает и иначе — если они провоцируют по-новому оценить современность. Или если их МОЖНО ИСПОЛЬЗОВАТЬ, чтобы спровоцировать людей по-новому оценить современность.

Уже приводилось определение, согласно которому в традиционном обществе вера является конечным знанием о мироздании и человеке в нём, а главной социальной задачей — максимально точная, насколько это возможно, организация системы власти, социальной стратификации, хозяйственной жизни, права, типа поведения в соответствии с этой верой. Но в обществе, где религию заменила история, предельным, максимально широким знанием о добре и зле, о мире и месте человека в нём и становится история. А задачей общества становится максимально точная организация в соответствии со своей историей и с тем, что она диктует.

Но в то же время и система власти, и хозяйственная жизнь, и все прочее должны по возможности быть не только продолжением былого, но и реакцией на нынешнее, то есть отвечать реальным, актуальным требованиям времени, потребности как можно лучше решать насущные задачи. Так что третья переменная сама является результатом взаимодействия двух переменных: клокочущего потока текущей из прошлого традиции и со всех сторон бьющих без предупреждения и наотмашь бичей непрерывно меняющихся обстоятельств. Задачка не для пятиклассника: давление в потоке и само по себе скачет, а тут ещё в этот поток то валун скатят, то канализацию сольют… Когда наполнится бассейн?

И, главное, чем?

Поэтому третья переменная является самой переменной из трёх. Реальная жизнь то и дело подбрасывает каждой стране нешуточные проблемы. Или, ещё хуже, очередной вставший у руля бездарный политик сам склонен то и дело — иногда невольно, по недомыслию, а иногда и нарочно, чтобы не дать подвластным людям разглядеть его собственную бездарность и беспомощность — залеплять им глаза задачами невероятной сложности, непосильными, нелепыми, придуманными, точно в бреду.

А всё это неизбежно отражается на текущей версии национальной истории. Чтобы упрощённый исторический канон был в состоянии помочь решать новую задачу, ненасильственно объединять и координировать общие усилия в новых условиях, то и дело приходится так или иначе его подновлять.

Это подновление, говоря максимально обобщённо, сводится к маскировке новой задачи и актуальных средств её решения под традицию.

Само по себе подобное подновление отнюдь не преступно. Оно может быть просто неизбежным, объективно востребованным, благотворным, да настолько, что нельзя его не одобрять. Ну, скажем, пока Русь и Орда противостояли друг другу, существеннейшей составляющей их историй был героизм, хитроумие, непримиримость, проявленные татарами в борьбе с русскими, а русскими — в борьбе с татарами. Это естественно. На этих примерах воспитывались лучшие качества обоих народов. Но, раз уж так случилось, что мы теперь вот уже несколько веков живём в одной стране — и, что бы там некоторые ни говорили, достаточно успешно живём, — основным содержанием истории неизбежно стали проявленные татарами по отношению к русским и русскими по отношению к татарам дружелюбие, сочувствие, способность действовать вместе и прощать друг друга, несмотря ни на какие превратности вражды. Лучшие качества обоих народов ориентируются уже на эти примеры. А кто начинает воспевать подвиги нукеров, вырезавших русские деревни, или царских ратников, вырезавших татарские поселения, мягко говоря, не приносит своим народам пользы. Разве только какому-то третьему, заинтересованному в ослаблении первых двух.

Объективные задачи человеческих общностей сменились — и сменилось основное послание, содержащееся в историческом каноне. И всякое сознательное усилие, направленное на помощь такой смене, было, конечно, управлением историей, но было правильным, адекватным реальному положению управлением. Вахтенные крутили руль туда же, куда поворачивала река. И честь такому управлению и хвала.

Но худо, если канон начинает трансформироваться под решение неадекватных, не поставленных жизнью, не вытекающих из реального исторического процесса, нарочито выдуманных проблем. Под представления, от которых у любого честного историка волосы дыбом встают.

Чем более соответствует реальной истории упрощённый исторический канон и чем большее количество действительных исторических фактов он в состоянии учесть, впитать в себя — тем, при прочих равных, более адекватно, более осознанно и взвешенно ведёт себя влекомый своей историей в будущее народ.

А вот народ, у которого доминирует искажённый канон своей истории, теряет ощущение реальности и ориентировку. Он начинает напоминать на мировой арене обкурившегося обалдуя, который видит стену там, где дверь, а дверь там, где стена, и потому раз за разом набивает себе синяки на всех местах; только, увы, имея вокруг себя не твёрдые мёртвые стены, а живые соседние народы, он набивает синяки не только себе. Начинает напоминать ЛСД-шника, который так и норовит шагнуть в окошко, чтобы полетать. Ну а уж если он решит не пешком передвигаться и не на крылышках, а сядет за руль своего потрёпанного «запорожца» — туг по всей линии его извилистого движения и другим водителям, и пешеходам мало не покажется. Лучше сразу вызывать усиленный наряд ДПС и, увы, труповозок побольше.

Простенький пример. Люди, для которых героем-освободителем является Ватутин, и люди, для которых героем-освободителем является Бандера, — это, как ни крути, люди разных стран, потому что у каждой из них — своя, радикально отличная от другой, история. И в силу того, в ходе каких событий разница возникла, эти страны — изначально и непримиримо враждебны друг другу. Если уж распалили их противостояние в безумной попытке рывком заменить одну историю на другую, люди не успокоятся, они будут друг друга долбить, пока одни вконец не задолбят других или пока между ними успокоительно не ляжет государственная граница.

К слову сказать, той же одномоментной замены одной истории на другую в своё время требовали от России наши кроткие демократы — провести антикоммунистический Нюрнберг, немедля и с позором выкинуть Ленина из мавзолея и так далее. Сознательно ли они провоцировали катастрофу — или просто ума палата?

Не суть. Суть в том, что, когда и если такая граница между двумя странами с двумя их историями ляжет, тогда уж чья страна окажется исторически успешнее- тот и докажет, чья история правильнее.

Это очень важный момент.

Страна, живущая в качественно искажённой истории, успеха добиться не сможет ни в чём и никогда. Вот граничные условия допустимого руления историей. Задурить мозги людям на некоторое время можно, но толку с того будет всё равно чуть, так что лучше и не пробовать. Мы с нашим историческим материализмом, требовавшим за счёт собственного народа кормить и поить всех, кто только намекнёт нам о своём стремлении пойти некапиталистическим путём развития, выстрадали эту истину, как никто иной. Исторически дезориентированная страна, хоть пуп надорви, будет всё делать невпопад — и дружить, и воевать, и ломать, и строить.

Да что там Украина! Что там, в конце концов, СССР! На оселке неадекватной истории калечатся державы и помощнее.

Хотелось бы, конечно, для разнообразия не говорить об Америке, да не выходит. У нас с Америкой вообще очень странные отношения. Как будто мы с нею друг друга на социалистическое соревнование вызвали: кто лучше умеет наступать на грабли. Пока, скажем, мы сидим угрюмо в своём углу, дуемся на весь свет и потираем очередную шишку (Россия сосредотачивается), выбегает Америка: вы не умеете правильно наступать на грабли! Вот мы вас сейчас научим, как надо. Смотрите все! Оп! Ну, естественно, бум по лбу. Тут, очухавшись, чёртиком из коробки выпрыгиваем мы: нет, это вы не умеете правильно наступать на грабли. Потому что у вас капитализм! Кто, скажите на милость, может при капитализме правильно наступать на грабли? Вот смотрите, как надо. Опа! Бум по лбу! Америка же, пока мы совершали, как говорят спортсмены, очередной подход к снаряду, как раз успела сосредоточиться и с новыми силами направляется к тем же граблям. Нет, вы не умеете, потому что у вас социализм. Вот мы вам сейчас покажем, как правильно, ведь у нас капитализм. Хрясь! Тут гордо выступаем мы: нет, вы не умеете правильно, только мы умеем, ведь у нас православие! Смотрите, учитесь! Хрясь! Трём шишку, сосредотачиваемся. Царственным шагом, точно «Оскара» получать, к граблям направляются они: нет, вы не умеете, умеем только мы, потому что у вас заскорузлое православие, а у нас больше всего лауреатов Нобелевских премий, у нас самый мощный интеллектуальный ресурс на планете. А ну, смотрите! Хрясь…

Никто, кроме нас двоих, в этот хоровод не лезет. Сколько ещё циклов понадобится — один Бог ведает. Хотелось бы надеяться, что у наших на этот раз ума хватит не идти на следующий заход…

Но, впрочем, сейчас мы не о физкультуре, а об истории.

Поэтому начнём от Адама.

Одним из краеугольных камней христианства является комплекс ощущений, переживаний, образов, идей, связанных с понятием избранного народа. Это даже не устойчивый блок, больше. Это архетип христианской культуры.

Возник он как религия одного-единственного племени, постоянно зажатого между тогдашними сверхдержавами Средиземноморья. Именно нескончаемая этническая сдавленность, прессинг постоянной угрозы изначально лишили эту великую религию всякого шанса стать мировой, интернациональной. Это была религия постоянно опасающегося, постоянно мобилизованного, замкнутого на себя этнического меньшинства. После рассеяния — географически разобщённого, но тем более единого духовно.

Идеей богоизбранного народа европейская цивилизация поражена оказалась со времён Ветхого Завета, то есть изначально. Врождённый вывих. Новый Завет вроде бы преодолел племенную ограниченность, но двойственность так и осталась: с одной стороны, несть ни эллина, ни иудея, а с другой-хоть ты тресни, а лет май пипл гоу.

И сами христиане, оторвавшись от иудаизма, в свою очередь ощутили избранным народом себя — избранным пусть не по крови, но по вере. «Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня. Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах: так гнали и пророков, бывших прежде вас. Вы — соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь её солёною? Она уже ни к чему негодна, как разве выбросить её вон на попрание людям. Вы — свет мира. Не может укрыться город, стоящий на верху горы» (Матф.5:11–14).

Скромностью тут и не пахнет, но при чём тут скромность, когда речь идёт о выборе единственно верного пути среди множества неверных?

С тех пор в христианском регионе мира концепция избранного народа стала эмоциональной и идейной опорой всякого гонимого меньшинства. Её как переходящее красное знамя передавали друг другу все вновь нарождающиеся активные группы. Почти всякая кучка еретиков ощущала себя избранным народом, даже когда по ритуалам своим должна была плевать на крест. Протестанты ощущали себя избранным народом, маленьким, слабым среди Голиафов католицизма, но тем, за которым истина и, значит, будущее.

А когда люди начали объединяться не только по конфессиям, шаблон избранного народа стал опорой, духовным мечом и духовным щитом всякого светского меньшинства, которое ощущало себя светочем мира. Учёные в средневековой Европе, кто осознанно, кто чисто на эмоциональном уровне, ощущали себя избранным народом. Интеллигенция в СССР, несомненно, ощущала себя избранным народом среди тупых, безмозглых, не знающих и не желающих познавать истину язычников — это видно, скажем, из профессорских повестей Стругацких и особенно из их же «Гадких лебедей».

Словом, всякое новое, только что народившееся, ещё слабое, но чувствующее себя на подъёме, чтобы не погибнуть, не сломаться внутренне, чтобы опознавать в хаосе чуждого мира немногочисленных своих, становилось избранным народом. Это давало силы. Позволяло выстоять. Открывало новорождённым маргиналам реальный путь к развитию и будущему могуществу. Давало право не сокрушённо, но гордо противопоставить себя большинству и прибегать в борьбе с ним к любым, даже самым бесчестным средствам — понятие чести или справедливости для избранного народа лишь звук пустой, ибо перед собой он честен всегда, а остальные не в счёт. По примеру Давида: вместо заявленного честного единоборства засветить без предупреждения булдыганом с безопасной дистанции — и вот вам искомая победа, вот вам повод для гордости на тысячи лет. Программа СОИ ветхозаветных времён.

Увы, нацисты — тоже полагали арийцев избранным народом. И большевики явно ощущали себя им. Так что эта идея передавалась в Европе из поколения в поколение не только как переходящее знамя, но и как… м-м… что-то вроде семейного сифилиса.

Очень показательно, что в нехристианских регионах мира не было религиозных войн — войн за истину внутри одной религии. И социальный прогресс не знал ни скачков, ни взрывов, всегда обусловленных тем, что вдруг откуда ни возьмись вылупляется осенённое новой идеей меньшинство (лютеране, кальвинисты, энциклопедисты, якобинцы, технократы, ленинцы — несть им числа) и начинает всё кроить под себя. И наука, поначалу потешная возня презираемых чудаков со склянками, а потом вдруг гипнотически могущественная каста грозных проливателей огня и серы на любые Хиросимы, не стала на Востоке самостоятельной силой, определяющей облик грядущего. И не было жутких попыток построить тотальное светлое будущее на строго научных, абсолютно рациональных основах, порывающих с вековым мракобесием. То на классовых основах, то на расовых, то на рыночных. И ещё много чего не было. Думается, Европа смогла то, чего не смогли иные цивилизации (впрочем, у них были свои достижения, и как оценивать уникальный вклад Европы в мировую копилку — вопрос отдельный) всего-то лишь потому, что у всех её слабых и гонимых, и у всех, кто ощущал себя таковыми, всегда была на вооружении исполненная трагизма, пафоса и неукротимой внутренней силы роль избранного народа.

Америку тоже создавал избранный народ. Именно избранными чувствовали себя гонимые пуритане, гугеноты и прочие неугодные старой Европе группы. С течением времени ситуация в Новом Свете нормализовалась, всем сёстрам было роздано по серьгам, и немногочисленный избранный народ туда приехавших стал просто великим народом там живущих.

И вдруг с девяностых годов прошлого века и по сей день — как с цепи сорвались: избранный народ! Сверкающий город на холме! Бог уполномочил пас!

Вспомнили. И ведь легло на хорошо унавоженную почву — историческая память не слишком-то слабеет за пять-семь поколений. Тем более что совсем-то уж дух избранничества у них и не выветривался никогда.

Величайшая держава мира, после распада СССР и вовсе оставшаяся не то что вне конкуренции, но даже вне досягаемости, с самой сильной армией, самой сильной наукой, самой сильной экономикой вдруг старательно натянула личину гонимого, находящегося во вражеском окружении богоспасаемого меньшинства.

Конечно, это управление историей, причём механизм — на поверхности; на американском примере просто-таки школяров натаскивать, как рулить упрощённым историческим каноном. Конечно, такое управление заточено под одну-единственную задачу: достижение мирового господства. Конечно, эта задача абсолютно иллюзорна, неадекватна, противоречит всем объективным историческим процессам в мире.

И посмотрите, сколько дров наломал избранный народ за несколько лет. Ни единой сопоставимой силы на планете не было, чтобы сопротивляться этой мощи. Просто неадекватная задача и безответственное управление историей. И вот уже все друзья и почти все сателлиты от них отшатываются, и экономика трещит, и планета ускользает из-под ног… И как теперь избранные выпутываться будут, совершенно непонятно. Хоть бы весь мир-то в ад не утянули. Ведь они успели так скроить мозги своего среднего человека, так преуспеть в управлении историей, что любой, кто не будет им петь об их исключительности, не то что не имеет шансов быть избранным в президенты, но даже самых плохоньких праймериз не выиграет.

За два дня до недавних выборов Маккейн в одной из речей бабахнул: «Для меня всегда важнее всего были национальные интересы Америки». Заметьте: не общечеловеческие ценности. Не права человека. Эту бодягу они оставляют другим, просто-таки навязывают налево и направо для поголовного исполнения. А для себя в качестве ультимативной ценности оставляют национальные интересы USA uber alles. Дословно.

И ведь десятки тысяч аплодировали…

А вот что заявил Джордж Буш в одном из прощальных интервью, опубликованном 28 ноября его последнего президентского года: «Я бы хотел быть президентом, которого знают как человека, который освободил 50 миллионов иракцев и афганцев и помог достичь мира».

И кто-то ещё будет утверждать, что «1984» с его министерством Правды, которое постоянного лжёт, и министерством Мира, которое постоянно воюет, был написан Оруэллом про СССР?

Впрочем, пожалуй, и впрямь не про современную Америку.

В описанном Оруэллом мире, как и в реальном СССР, многие рядовые партийцы, и уж подавно все члены внутренней партии, отдавали себе отчёт в том, чем занимаются министерства Правды и Мира на самом деле. Значит, были шансы для осмысленного управления — пусть тоталитарного, но не галлюцинирующего. А вот вожди внутренней партии наших нынешних богоизбранных так долго дурили головы народу, что теперь даже те, кто взбирается на самый верх, будучи плоть от плоти народной (демократия же!), совершенно неспособны трезво смотреть на мир и от всей души полагают оккупацию свободой и войну миром. Конечно, лишь в том случае, если завоёвывают и оккупируют они, а не их.

Доуправлялись историей.

Это управление и эти его результаты на наших глазах пришли в непримиримое противоречие с вытекающим из собственного же исторического канона Америки смыслом её существования, с её обобщённой культурной грёзой: быть образцом для Вселенной, приютом всех труждающихся и обременённых, светочем индивидуальной свободы, обществом равных, причём — наилучших, возможностей самореализации, производства и потребления, центром объединения мировой индустрии. И вот — фэйсом об тэйбл.

Иначе и быть не могло, когда традиция в угоду сиюминутной политике была проинтерпретирована неверно и канонические представления о смыслах и опасностях оказались поэтому фатально искажены.

7. Интернациональное достояние

Можно долго и сладострастно пересчитывать посаженных на Руси на кол, утопленных, сожжённых, выпотрошенных. Можно грезить о том, как хорошо было бы, если б тверской князь успел заручиться помощью литовцев и вовремя раз и навсегда сжёг Москву. Или если бы, на худой конец, Иван Калита был не таким подлым. Или Ермак не таким жестоким. И вообще: как было бы хорошо, если бы всё было лучше, чем оно есть!

Такие упражнения сами по себе лежат абсолютно в русле православной традиции, густо замешенной на неизбывной грёзе о безгрешном совершенстве. Она, помимо прочего, порождает ещё и фантастическую требовательность к себе, подчас — чрезмерную (не зря же именно на Святой Руси и был зафиксирован наблюдаемый факт: заставь дурака Богу молиться — он лоб разобьёт). Из такой требовательности частенько выворачивается парадоксальный практический вывод: лучше уж вообще ничего не делать, только брюзжать, нежели мараться о потуги хоть какого наладить реальный повседневный мир. Герои русских сказок — бесчисленные Иваны-дураки, всевозможные Емели на их самоходных печах — отнюдь не лентяи. Они чистоплюи. Им западло надрываться по мелочам, неизбежно греша при этом по-крупному. Духовные потери от такой деятельности удручающе масштабней её материальных результатов. Идеал-то всё равно недостижим, а вот душа повредится, будто в погоне за целой, понимаешь ли, мировой гармонией (а «какая польза человеку, если он приобретёт весь мир, а душе своей повредит?»). Лучше уж вспомнить вовремя про слезинку ребёнка, подстерегающую на каждом шагу, — и от греха подальше лечь на полати в ожидании чуда, которое одно только способно дать беспримесно положительный результат.

Именно поэтому если у нас кто-то всё же берётся за реальное дело, его деятельность принимает такой характер, что у всех окрест поджилки дрожат. Ведь для того, чтобы решиться даже на самый маленький первый шаг, обязательно нужно про слезинку ребёнка полностью и окончательно забыть. Ну, а уж если забыл, тут тебе и чёрт не брат, лиха беда — начало, лес рубят — щепки летят…

Ни одно из упомянутых критических утверждений, и про сонмы утопленных, и про Литву, и про Калиту, не может быть толком оспорено — ровно так же, как утверждения Лео Таксиля, с которых мы начали разговор.

Однако есть один бесспорный, просто-таки бьющий в глаза факт.

Тысячелетняя история Руси, Московии, России при всех своих отчаянно неприглядных подробностях — ничем особенным, впрочем, не отличающихся от неприглядных подробностей всех иных историй — привела к возникновению громадной, мощной, самобытной и по сию пору динамично развивающейся цивилизации. Она, хоть лопни, не может называться иначе, как цивилизацией православной. Система ценностей, стимулов, жизненных ориентиров большинства населения России продолжает оставаться производной от той, что была заложена православием при его взаимодействии с русским национальным характером.

Того факта, что история России создала целую цивилизацию, не могут отменить никакое неодобрение любых частностей этой истории и никакое ёрничанье по их поводу.

Православная цивилизация, как и любая иная, имеет свои достоинства и свои недостатки.

Достоинства цивилизации — это отнюдь не обязательно то, что нравится в ней другим. Это — её свойства, её качества, которые помогают ей следовать своим собственным цивилизационным смыслам и целям максимально эффективно, безболезненно, безопасно для окружающих, с минимальными жертвами и затратами. А недостатки цивилизации — это те её свойства, которые мешают ей следовать её собственным смыслам, затрудняют и запутывают это движение, заставляют расходовать силы и ресурсы на бестолковые зигзаги, увеличивают энергоёмкость движения, умножают потери и тяготы, провоцируют внешнее и внутреннее сопротивление. Только так.

У одной лучше получается одно, у другой — другое. Опыт каждой неоценим для всех остальных, но лишь пока он может быть применён при движении своим собственным курсом (впрочем, я никогда не скажу, что курс этот — обязательно прямая). Нет усреднённого надцивилизационного критерия, который раз и навсегда позволил бы выстроить цивилизации по ранжиру.

Различные конструкторы, находясь примерно на одном и том же уровне технологии, для решения сходных задач совершенно независимо друг от друга создают примерно равные системы, и если добиваются в чём-то выигрыша, то за счёт этого выигрыша непременно в чём-то проигрывают. А за счёт этого проигрыша — тем самым в чём-то выигрывают. Вспомните «Мессер», «Ла» и «Мустанг». Или, если кому-то претит, кого-то дезориентирует милитаристическая метафора, — пусть будут, скажем, гоночные «Феррари», «Макларен Мерседес», «Саубер БМВ»… Знатоки, если захотят, уточнят и продолжат этот перечень.

Но точно так же и различные истории монтируют свои конструкции из крайне ограниченного набора доступных им нехитрых деталек: природные условия, человеческая физиология, религия, язык, письменность…

Одно из достоинств православной цивилизации едва ли не уникально.

За последние, скажем, полторы тысячи лет возникало немало многоконфессиональных полиэтничных общностей, попросту называемых империями. И все империи, возникшие на базе культур, порождённых исламом, католицизмом, протестантизмом, оказались нежизнеспособны. Распадались после сотни-другой лет, а то и быстрее.

История большая, и стран много. Если бы исламская, католическая или протестантская культуры были на такое свершение способны, где-нибудь эта способность обязательно бы реализовалась. Но — нет. Устойчивы и жизнеспособны оказались только межцивилизационные общности, возникшие на базе конфуцианства и на базе православия. В чём тут штука — ужасно интересно. Но, во всяком случае, несомненна связь между религиями, на базе которых возникли данные имперские культуры, и, например, психологической способностью создавшего империю народа к геноциду.

Стоит вспомнить целенаправленное, длившееся пять веков поголовное истребление древними иудеями амаликитян. Это, правда, несколько раньше обозначенных полутора тысяч лет — но не могу не вспомнить, ибо заповедь «истреби народ Амалика» тоже стала устойчивым культурным блоком авраамического мира и жива до сих пор в качестве этакой математической формулы, в которую всяк смотря по потребности подставляет нужные ему численные значения, то есть имена тех народов, которые мешают именно в данный момент. А вот уже ближе — прелести испанской Реконкисты и конкисты в Индиях. Истребление североамериканскими колонистами индейцев (вплоть до бактериологической войны, проводившейся на архаичном, конечно, уровне, но в ту пору не менее действенной, чем каких-то сто лет спустя бомбы на Хиросиму и Нагасаки). Истребление чопорными британскими джентльменами до последнего человека народа Тасмании. Резня армян в Турции… А уж про Холокост и говорить нечего — этот кошмар был у нас буквально на глазах.

Ничего подобного не было в России. Да, европейски образованные большевики, непримиримые борцы против религии, мракобесия, посконных традиций и квасного патриотизма, учиняли геноциды — пусть не по национальному, а по классовому или сословному признакам. Но не православием и не православной цивилизацией эти мероприятия были порождены. До большевиков их не было.

Единственное объяснение такому своеобразию России — своеобразие её религиозно-культурного фона. Больше, собственно, русские ничем от других людей не отличаются. Те же руки-ноги, те же желудки и мозги.

Наше многонациональное государство возникло в результате синтеза культур на базе православия и существует до того момента, пока этот синтез на этой базе продолжает осуществляться. В том числе и в светских своих ипостасях — в той, например, о которой до сих вздыхают люди среднего и старшего поколений на всех просторах СНГ: ипостаси пролетарского интернационализма. Тот ведь не имел, на самом-то деле, ни малейшего отношения ни к пролетариату, ни к интернационализму, а был всего лишь обезбоженной производной православной открытости, проросшей сквозь агрессивную классовую идеологию, как трава сквозь асфальт. Потому что избранный народ, которым после взятия агарянами Константинополя ощущали себя московиты, с самого начала складывался как многонациональный.

И ведь получилось.

И поэтому, например, всякое дирижирование российской историей, усиливающее эту мелодию в её душе, разом и находится в русле реальной традиции, и заточено под совершенно реальные и насущные современные задачи, и вполне отвечает изрядному массиву достоверных исторических фактов. То есть все три динамических составляющих упрощённого канона — за.

А вот всякая попытка создать и внедрить историю, где, например, культурный синтез на базе традиции, возникшей при наложении православия на русский национальный характер, предстаёт как русский гнёт, во-первых, непременно полна лжи, во-вторых, приводит к катастрофам, а во-вторых, оказывается недолговечным мороком, после которого снова наступает просветление.

Отвратительных исторических фактов, конечно, тоже пруд пруди. Но вот что существенно: у нас постоянно перед глазами наша страна — огромное и однозначное доказательство того, что составили тенденцию и победили не они.

Конечно, можно сказать, что отнюдь не всегда побеждает лучший. Но это пустой разговор. Ведь отнюдь не всегда побеждает и худший. И опять-таки, кто будет расставлять по ранжиру, задним числом делить на «лучших» и «худших»?

Знаем мы этих оценщиков… Сразу вспоминается шварцевская «Тень». Кто там работал оценщиками в городском ломбарде?

Состоявшийся исторический факт, результат долгого противоборства миллионов индивидуальных сил, всегда достоин уважения. Аквитания, скажем, была уж как изобильна и сильна — но осталась в мире и впредь пребудет Франция. Уэльс — уникальный хранитель донорманнской культуры, но это законопослушная часть Великобритании, и хотя бы за то, что Уэльс до сих пор является этим уникальным хранителем, перед Великобританией стоит снять шляпу — при всех её грехах.

Они есть у всех. Однако стоит лишь зациклиться на них, душа состоявшейся общности начинает распадаться, истлевать, притяжение сменяется отталкиванием, и то, что собиралось и существовало веками — вмиг разлетается крутящимися осколками. И в людях остаются лишь страх перед жизнью, раболепие, которым всегда спасаются те, кто потерял опору, неутолимая обида, мелкая злоба и палящее, бесплодное желание хоть кому-нибудь за что-нибудь отомстить.

Но, конечно, нельзя и перекармливать свою историю сластями: опять-таки пойдут прыщи неисчислимы. И прыщи вовсе не виноваты; обмен веществ — процесс естественный. Культура сама виновата. Нечего в её-то годы обжираться сахаром.

Да, на Руси после падения Византии тоже ощутили себя избранным народом, потому и стали называть Русь Святой.

Но только по неграмотности или, что называется, в бессильной злобе можно утверждать, что это было сделано от избытка самомнения. Тут же не претензия на то, что все, кто тут живёт, — святые. Тут же не констатация состояния — как, скажем, у скромных французов (прекрасная Франция) или британцев (старая добрая Англия). Это, скорее, от той же повышенной требовательности к себе. Это — заявленная задача. Сродни, замечу, девизам правления, которые объявляли китайские императоры. Если в стране разгул преступности, если бунты на окраинах — надо первым делом сменить календарь, начать отсчёт с нового, первого года под девизом, скажем, Умиротворение и Справедливость. А тогда уже действовать в соответствии с принятыми на себя повышенными обязательствами. И читаем в летописях: в пятый год под девизом Умиротворение и Справедливость умиротворили провинцию такую-то. В пятнадцатый год под тем же девизом проявили справедливость по отношению к сепаратисту такому-то. Всё. Меняем календарь. В первый год под девизом Процветание и Благоденствие начали строить Великий транспортный канал.

Просто девиз «Святая» значительно более долговременен. В сущности, практически вечен. Ведь волею исторических судеб в полной зависимости от состояния нашего государства оказалась одна из наиболее своеобразных, духовно богатых, бескорыстных, неревнивых, открытых и восприимчивых к чужому культур, когда-либо возникавших на планете. В период правления под девизом «Святая Русь» задача должна решаться нешуточная, долговременная, а в лучшем случае — нескончаемая: сберечь эту культуру. Сохранить её достояние для мировой культурной копилки. Постоянно адаптировать её, что бы ни происходило в мире, к любым изменениям и превратностям. Осовременивать неутомимо. Год за годом брать от неё всё положительное, перспективное, конструктивное, что она только может дать — и держать в узде всё дурное. Азартно и мастерски, как за рулём могучего болида на решающих гонках, выжимать из уникального, неповторимого механизма ещё больше мощности и скорости, ещё больше маневренности, ещё чуть-чуть, ещё… И, поскольку любая конструкция имеет свои изъяны, тоже год за годом, десятилетие за десятилетием, круг за кругом этой вечной глобальной «Формулы» сводить к минимуму негативные качества своей культуры, удерживать их под неусыпным контролем…

Интересного как!

Куда по сравнению с такой задачей Гераклам и Прометеям!

Настоящая история, как мудрый отец, говорит человеку: ты сможешь. Назло самым невероятным трудностям, которые действительно были и обязательно ещё будут, вопреки любым издевательствам недругов и вопреки собственным слабостям и несовершенствам, наперекор тем, кто в тебя не верит, ты — сможешь. Помнишь: уже бывало тяжко, и бывало не раз. Ничего, справился. И теперь справишься. Если только не будешь тратить силы на никому не нужные глупости. Помнишь, как делал глупости, и делал не раз? Помнишь, говорит она, как потом несладко было расхлёбывать, помнишь, сколько ты на этом потерял?

А когда вдруг у истории от усталости на миг пересыхает в горле и она умолкает — ей надо чуточку помочь.

Ведь то же самое говорили людям и Христос, и Мохаммед, и Будда, и Моисей, и Конфуций. Ты — сможешь, говорили они. Постараешься и сможешь.

И только поэтому люди им верили и шли за ними.

8. На мажорной ноте

С юмором начали, с юмором и закончим. Сам не люблю, честно сказать, высокопарностей. Недоверчивая неприязнь советского интеллигента к патетике никуда не делась — и хотя о некоторых материях иначе, как высоким штилем, говорить не получается, всё же остаётся потом дурное послевкусие, будто мыла нажевался. Если всё возглашённое на котурнах не подключить быстренько к живой жизни, оно остаётся пустым треском, очередной программной речью немощного старца на очередном съезде.

Я уже без малого тридцать лет отпуск провожу в Крыму, в Коктебеле. То, как Коктебель меняется — это отдельная история, по в десятке километров от знаменитого посёлка есть куда менее знаменитый, называется — Орджоникидзе. Он угасает, пропадает; это был закрытый городок в семь-восемь пятиэтажек, где прежде жили и ударно трудились работники расположенного в соседней бухте секретного завода по производству торпед. Ненужный завод стал руиной, стекла в окнах корпусов повыбиты, заборы запретзоны повалены, торпеды давно распродали кому ни попадя, былые сотрудники, оставшиеся не у дел, стареют и спиваются, молодёжь разбегается либо дичает без работы… И тем не менее в прошлом, 2008 году, догуляв по степи до этого самого Орджоникидзе, близ ветшающего причала я увидел на стене старого, ещё с советским гербом, пакгауза кем-то мастерски вырезанное новое громадное деревянное панно, барельеф. Надпись: «Теночтитлан, 1520». Под надписью изображены две группы: слева в доспехах красавец Кортес со своими идальго гордо смотрит на туземцев. Справа сидит, скрестив коленки, мрачный император ацтеков Монтесума, вокруг него сгрудилась унылая свита. И все аборигены взасос курят индейские трубки, безрадостно размышляя, как дальше жить. Ну, мы помним, что сделал Кортес с Монтесумой и Мексикой, да? Так вот под курящими идёт вторая надпись: «Минздрав предупреждает: курение опасно для вашего здоровья».

Я стоял на солнцепёке на повороте пустынной улочки и хохотал минуты две. А потом понял, что это не просто остроумно — а ещё и греет душу. Потому что, во-первых, пока такие цветы распускаются среди мерзости запустения, ничто ещё не потеряно. И во-вторых, потому, что в мягкой, озорной, совсем не высокопарной и абсолютно не оскорбительной форме послан совершенно верный сигнал: если вашим домом хотят завладеть чужаки, вам, чтобы спастись, надо не на улицах с сигаретами, бутылками пива, лозунгами и ножиками колобродить, но изживать собственные вредные привычки, как бы они ни укоренились.

Такой сигнал — тоже ведь управление историей. То самое, которому дай Бог удачи.

Апрель 2009

(Дополнение от 16.12.2016: В сентябре этого года снова был в Крыму и убедился: Орджоникидзе воскрес. Всплеск турбизнеса, расцвет новеньких мини-отелей, маленькие и не очень маленькие кафешки на каждом шагу. Малышнёй и счастливыми родителями переполнен уютнейший песчаный пляж мелководной, будто её специально для детей делали, бухты… Пьяных стариков на асфальте теперь и в помине нет. Все местные полные надежд на скорое восстановление экспериментальной базы на дальнем мысу и возвращение рабочих мест.)

Зачем Конфуцию родители

Дети мои, сребролюбие ведёт к идолопоклонству,

ибо в соблазне серебра называют богам и тех,

кто не есть Бог, а тот, кто имеет серебро, в безумие впадает.

Завещание Иуды, четвёртого сына Иакова и Лии. XIX. 1

1

Бюрократия возникает всегда и везде, где и когда перед обществом встают проблемы, требующие быстрых решений и напряжённых общих усилий. Но специфическая для данного общества культура накладывает мощный отпечаток на то, каким образом высшая государственная власть держит свою бюрократию в узде.

Бюрократия подминает общество и государственную власть тогда, когда арсенал средств для её обуздания в культуре иссякает.

Различные ландшафты и порождённые ими различные системы хозяйствования порождают принципиально различные цивилизации.

Там, где нет насущной необходимости налаживать диалог с природой многоголосьем, то есть множественным организованным трудом, общество развивается в сторону формирования мелкого семейного хозяйства, затем — индивидуальности, интенсивного товарно-денежного обмена, выборности, полисной или какой-либо подобной демократии. Там, где необходимость масштабного объединения усилий есть, неизбежно возникает мощный государственный сектор экономики, а следовательно — многочисленный и разветвлённый аппарат чиновников, то есть бюрократия.

Стремительное развитие чиновничьего аппарата в древних государствах было вызвано колоссальным объёмом дел, которые должны были исполняться в интересах общества, но в исполнении которых отдельный человек не был заинтересован, потому что никакой личной выгоды, никакого индивидуального барыша от их исполнения не ожидалось. Дел, исполнение которых нужно было всем вместе, но никому в отдельности.

Обилие так называемых «общих дел» неизбежно порождает не самоорганизацию небольших коллективов, которые независимо друг от друга, наравне один с другим, в конкурентной борьбе справляются со своими частными делами, но мощную централизованную власть над обширным пространством и многочисленным населением.

Цивилизации «частных дел» очень рано начинают боготворить индивидуальную самостоятельность, цивилизации «общих дел» — общественную пользу.

В Китае фактором, породившим строго определённую направленность социального развития, явилась необходимость больших ирригационных работ.

Искусственное орошение и борьба с периодическими разливами и наводнениями были предельно важными для всех древних цивилизаций, группировавшихся вокруг великих рек. Ни одна отдельная семья и ни одна отдельная община не в состоянии были управлять водной стихией сами по себе. На это была способна только общая для многих общин центральная власть. Она так или иначе, в том числе и прямой военной силой, брала под юрисдикцию часть речного бассейна, достаточно обширную для того, чтобы осуществляемое на подвластной территории воздействие на реку и окружающие её земли могло оказаться значимым. И лишь она способна была затем такое воздействие реально осуществить, организуя масштабные общественные работы. Для их исполнения рабочие не могли быть наняты — не было и не могло быть в ту пору подобных материальных ресурсов у власти. Работы эти не могли быть адекватно оплачены и, наоборот, входили в священные обязанности населения (общественные работы часто, в Месопотамии, например, напрямую организовывались и вдохновлялись непосредственно храмами, духовной властью). Это не было рабством. Это было строго установленной нормой общественного труда, которую поочерёдно отрабатывали все свободные совершеннолетние мужчины, не занятые в управлении и в армии. Такой труд мог организовать только государственный аппарат.

И в результате взорам представала завораживающая картина, которую крупнейший синолог Э. Балаш применительно к Китаю определяет так:

«Если бросить беглый взгляд на долгое течение китайской истории, потрясающим выглядит постоянство и устойчивость той черты китайского общества, которую можно назвать „служебщиной“. Наиболее заметным признаком её является непрерывное существование правящего класса учёных-чиновников».

Он же отмечает:

«Всякая попытка заменить систему централизованного управления, осуществляемого чиновниками, которые могут быть в любой момент посланы на самые окраины империи или отозваны оттуда, на феодальную систему руководства, осуществляемого местной землевладельческой аристократией, всегда вела в Китае, как и везде, к раздробленности».

И как бы невзначай пробрасывает мысль, порождающую целый вихрь вопросов, от ответа на которые зависит, быть может, понимание китайской цивилизации — а возможно, и не только китайской: в Китае возникновение подобной раздробленности вело почему-то не к формированию отдельных наций, как в Западной Европе, но просто-напросто к тотальному краху и хаосу, выйти из которого удавалось лишь после очередного объединения страны и возобновления чиновничьего правления.

Однако эта закономерность, впервые проявляясь в древности, отнюдь не ограничена её хронологическими рамками.

Разве свет клином сошёлся на ирригации? Разве не бывает иных великих, но несъедобных целей, которые историческая судьба порой предлагает тому или иному обществу вне зависимости от того, царят в нём произвол или человеколюбие, конная тяга или атомная энергетика?

Объём стоящих перед обществом задач непродуктивного характера, которые неважны, неинтересны и не сулят выгоды никому в отдельности, но крайне существенны для всех в целом, напрямую определяет размер государственного сектора экономики и, следовательно, бюрократического аппарата. ВНЕ ЗАВИСИМОСТИ от эпохи, культуры, степени научно-технического развития и вообще чего угодно.

Правительство, которое в погоне за преимуществами или под давлением обстоятельств гипертрофированно развивает находящийся под контролем государства сектор экономики, попадает в ловушку. Централизованное управление может осуществляться только посредством бюрократии. Через руки бюрократов текут огромные средства и огромные ценности. Но работоспособность такая экономика может сохранять лишь в том случае, если эти средства и ценности именно «текут», то есть перемещаются надлежащим, установленным, общественно полезным образом из одного места в другое, от производителя к потребителю и так далее, не застревая в руках посредников — государственных служащих.

Однако это противоречит человеческой природе. И чем более эффективной оказывается удачно управляемая или хотя бы удачно регулируемая правительством экономика, чем больше растёт национальное благосостояние и суммарное богатство, — тем большими оказываются соблазн и тяга простых, живых, полных амбиций работников аппарата к тому, чтобы начать рассматривать вверенные им по службе доли народного хозяйства как «свои», начать отщипывать от них, сколько получится, а там и вовсе попытаться легально или нелегально «приватизировать» их. И чиновников можно понять: гореть на работе за постоянное жалованье, не имея навара с результата, затруднительно.

А стоит хоть чуток разрешить навар, положение становится ещё хуже, потому что каждый начинает тянуть одеяло на себя, в хозяйстве возникают диспропорции и разбалансировки, и в итоге, скажем, ведомство, ответственное за водозащитные дамбы, начинает рьяно строить их во всех пустынях, где воды годами не видели — как говорится, «осваивает средства», которых там, где они действительно нужны, мигом начинает не хватать. И в районы, где вода есть, возвращаются наводнения и потопы, о которых народ и думать-то уже забыл с тех самых пор, как вверил строительство дамб вождю.

Начинается свистопляска, из которой нет достойного выхода: попытка отказаться от бюрократии и отдать экономику на откуп свободным предпринимателям приводит к развалу, распаду экономической системы, что оказывается губительным для всего общества; попытка усилить бюрократический контроль приводит к бесконтрольности этого самого контроля, к возрастанию чувства своего всевластия у администраторов и, как следствие, к возрастанию их своекорыстных поползновений, их прямого произвола, жирно сдобренного высокомерным презрением ко всем, кто не включён в их священную номенклатуру.

Выход, какой-никакой, лишь один.

Коль скоро хозяйство огромной страны чуть ли не целиком находится в руках профессиональных, состоящих на государственном жалованье управленцев, лично мало заинтересованных в его эффективности (разве только они начинают с эффективности «стричь», но это немедленно приводит к уменьшению эффективности, а вовсе не к увеличению), их заинтересованность должна быть вообще выведена из сферы материального и по возможности стимулирована идеологическими, духовными, этическими соображениями.

Чем больше перед обществом стоит задач непродуктивных, без осуществления которых, однако, продуктивная деятельность не может быть успешной, и чем, поэтому, обширнее и сложнее в этом обществе административный аппарат — тем интенсивнее правителем и государственнической духовной элитой провозглашаются и внедряются культ бескорыстия и осуждение стяжательства. Такой культ — третье звено цепи масштабных последовательных преобразований среды обитания в социальность, третья производная от изначального фактора, то есть ландшафта, обусловливающего обилие общих дел. Пока ландшафт не может быть отменён или, по крайней мере, отменена зависимость от него, не может быть отменена хозяйствующая бюрократия, а пока это так, не может быть отменено и отчасти сознательное, но главным образом — непроизвольное, интуитивное, идущее от души нагнетание культурой бессребренических добродетелей.

Те же, на кого это нагнетание оказывает недостаточное воздействие, сразу должны оказываться в сфере ведения уголовного права. Ничего третьего, ничего промежуточного в таких условиях в принципе быть не может.

2

Конфуцианство, ставшее одной из ведущих идейных сил традиционного Китая, не даром возвело идею бескорыстного государственного служения и априорную, самоценную верность традиции, свободную от всякой материальной заинтересованности, в ранг основных идеологических ценностей, сверхавторитетных личностных мотиваций.

Началось всё с благих идей самого Конфуция — рафинированного моралиста, озабоченного отнюдь не экономикой, а проблемами политической стабильности и верности управленческого аппарата правителю. Но, создавая убедительный и жизнеспособный образ «совершенного мужа» (цзюньцзы), то есть верного сподвижника и исполнителя, да попросту говоря — очень хорошего человека, на которого всегда и в любом деле можно положиться, великий Учитель Китая просто не мог не сделать попытки обрисовать его духовный мир в целом; и поразительным образом этот мир оказался как нельзя лучше отвечающим потребностям государственного сектора экономики.

«…Совершенный муж ест не для того, чтобы насытиться, и живёт не для того, чтобы обрести покой».

«…Совершенный муж осознаёт свой долг, тогда как низкий человек понимает только свою выгоду».

Конфуцианцы, полагая, что служить своей стране и своему правителю есть главный долг совершенного мужа, уповали на то, что состоящий в массе своей из цзюньцзы государственный аппарат окажется максимально эффективен в принесении добра народу. В крайнем же случае, если статистическое доминирование цзюньцзы в управлении обеспечить не удастся — высокопоставленные совершенные мужи сумеют наставить на путь добра и принесения народу пользы самого правителя.

Один из величайших последователей Конфуция, Мэн-цзы, живший двумя веками позже Учителя, дал множество примеров таких наставлений. Судя по некоторым его высказываниям, именно благодаря правителю в народном хозяйстве того времени происходили все благие события: сев и жатва, сбор хвороста и устроение запруд, рыбная ловля и шёлкоткачество. Но так это и мыслилось тогда. Организация коллективного хозяйствования изначально была главной обязанностью власти; во времена оны именно эта задача и породила самоё власть — и с тех пор она, эта власть, обречена была нести эту главную свою ношу.

Ну, например:

«Мэн-цзы ответил [правителю]: „…Не нарушайте сроков полевых работ, и хлеба у вас будет не под силу съесть. Не закидывайте густых сетей в пруды и водоёмы, тогда рыб и черепах тоже не под силу будет съесть. Ходите в лес с топорами и секирами в надлежащее время, и древесины у вас будет не под силу извести… Все усадьбы… засадите тутовыми деревьями. В выгонах для разведения кур, поросят, собак и свиней не упускайте положенного времени для их размножения. С уважением отнеситесь к обучению в школах для младших и старших, распространяйте в них понимание смысла почитания родителей и братской любви…“»

Словом, почти что по известному лозунгу на кумаче: высшая цель цзюньцзы — благо народа.

И это при том, что конфуцианские теоретики не витали в облаках и прекрасно отдавали себе отчёт в том, что на самом деле есть люди.

Во всяком случае, ещё со времён Сюнь-цзы — другого великого последователя Учителя Куна — для конфуцианства не было секретом, насколько ничтожен и своекорыстен двуногий прямоходящий. Сюнь-цзы отмечал спокойно и смиренно: «Стремление к наживе и алчность — это врождённые свойства человека!»

Но всякий поступок, совершаемый государственным служащим в собственных интересах, нарушал функционирование государственного сектора экономики, как песчинка нарушает правильное, монотонное движение валов и поршней локомотива. Если песчинка одинока — сталь её перемелет и не заметит, но если песчинки посыплются одна задругой, механизм со скрипом и скрежетом, перетираясь и разваливаясь, погибнет — раньше или позже, но наверняка.

Вся государственная экономика не может находиться в руках «совершенных мужей».

Но конфуцианский, то есть управляемый более или менее совершенными мужами, сектор её должен быть по крайней мере достаточно велик, чтобы обеспечивать существование страны.

Идеалом отношений правителя и его приближённых была для Конфуция патриархальная семья. Именно она казалась наилучшей средой для воспитания преданности младшего старшему, этичной исполнительности, ограниченной совестью инициативности.

Но, возможно, Ханьская династия не ухватилась бы так за учение Кун-цзы, если бы оно — в сущности, почти непроизвольно, попутно к своим основным культурным задачам, — не предлагало весьма действенный, быть может, самый действенный из возможных, рецепт обуздания чиновничьего своекорыстия. Не исключено, что для государства-комбината, государства-агрокомплекса в этом-то и оказалась главная ценность великого гуманистического учения. Именно когда страна после долгой раздробленности и междоусобиц оказалась устойчиво объединена, когда заработала наконец единая мощная экономика, доктрина Конфуция, после двух-трёх веков почти маргинального существования и даже прямых гонений, вдруг обрела тот статус, который впоследствии помог ей определить лик великой страны навсегда.

Ещё в древнем «Каноне сыновней почтительности» («Сяо цзин») утверждалось: «Сыновняя почтительность, с какой совершенный муж служит своим родителям, может быть в качестве преданности переориентирована на правителя; почтение, с каким он служит старшим братьям, может быть в качестве послушания переориентировано на всех старших по возрасту и положению». Все отношения в стране должны были моделироваться по отношениям в семье.

А раз так, то и отношения материальные — тоже.

Ведь единственной ячейкой общества, в которой от её членов, взаимодействующих друг с другом, можно хоть с какой-то степенью надёжности ожидать действительного бескорыстия, является семья. Важнейшим свойством семейного долга является то, что любым мало-мальски порядочным человеком он выполняется практически инстинктивно, вне расчёта на награду, на оплату, на барыш. Просто потому, что иначе поступать недостойно и подло. Не по-людски.

Продлить семейные связи вовне, распространить семейные отношения на все отношения субординации внутри страны — эту грандиозную задачу волей-неволей пришлось решать идеологам имперского Китая.

3

Семья — удивительный социально-психологический феномен. Об этом как-то не принято говорить — подозрений в сентиментальном сюсюканье мы боимся, что ли, или некоторые вещи кажутся одним настолько очевидными, что и слова про них сказать нельзя, а для других эти же самые вещи вовсе будто не существуют — и потому про них тоже не приходит в голову ни слова. Киваем с глубокомысленным видом: да, мол, семья, да, ячейка общества… угу, ага… Да, проблемы беспризорников… Да, конечно, демографический кризис, ай-ай… А сами, судя по лицемерности кивания и надувания щёк, на личном-то бытовом уровне, похоже, только и думаем, как бы хоть на денёк улизнуть из-под семьи и не по-детски оторваться на вольной волюшке.

Меж тем Бог с ней, с хозяйственной-то ячейкой.

Семья — практически единственный институт, где человеку ещё до того, как соблазны жизни или её прямой силовой диктат доведут его до первой покупки, первой продажи и первого предательства, даётся шанс усвоить, что и впрямь не всё на свете продаётся и покупается.

Этот шанс, конечно, реализуется не всегда. Но, за редчайшими и совершенно случайными исключениями, помимо семьи этот шанс вообще нигде и никем не даётся.

Только в семье можно привыкнуть, впитать, как говорится, с молоком матери, что есть некоторые вещи, которые надо делать не потому, что это приятно, и не потому, что это выгодно, а просто потому, что надо. И есть некоторые вещи, которые делать нельзя не потому, что это неприятно, и не потому, что это опасно, и не потому, что за это накажут, а просто потому, что нельзя.

То есть во время воспитания, конечно, родители могут апеллировать и к награде, и к наказанию, как же без этого. Оставлю без сладкого… С тобой никто водиться не будет… Сам когда-нибудь станешь стареньким… Но только в семье есть шанс усвоить некоторые априорные приоритеты так, что потом при их соблюдении уже не вспоминаешь ни о наградах, ни о наказаниях, ни вообще о каких-либо их рациональных подпорках, а следуешь им на автопилоте. По той простой причине, что, если делаешь как надо, тебе славно, а если как не надо — тебе совестно.

А вот чем больше у тебя от рациональных обоснований в голове застрянет, тем ты уязвимее потом окажешься, ибо всякое рациональное обоснование может быть оспорено и дезавуировано иным рациональным обоснованием. На то ведь и голова дана. Мозг — орган выживания, а не ком добродетелей. Не скрижаль с моральным кодексом, а сложнейшее средство вычисления самых коротких путей к весьма простеньким целям. Мышление — в огромной степени не более, чем процесс шулерских подмен и передергиваний, совершающихся практически неосознанно и с единственной целью: продемонстрировать себе и миру обоснованность личных предпочтений и претензий. Оправдание того, что нравится, и обвинение того, что не нравится, — любой умный разговор построен на этом, а вовсе не на поиске какой-то там истины. Да кому она нужна? Да что есть истина, в конце концов?

Стоит лишь начать думать — и некоторые базовые вещи, на которых жизнь стоит, оказываются совершенно непонятно откуда взявшимися и как бы лишними, высосанными из пальца.

Невозможно логически доказать, что надо ночей не спать рядом с больным ребёнком. Ведь не спишь всего лишь потому, что не спится от тревоги. Невозможно доказать, почему надо быть снисходительным и бережным к старикам — зато если тебе их жалко, то и доказывать ничего не надо. Невозможно обосновать цифрами и фактами, почему для какого-то другого человека надо буквально горы сворачивать — не рассчитывая ни на вознаграждение, ни на будущую протекцию, а потому только, что иначе на душе кошки скребут, и позарез хочется снова увидеть свет в его, этого другого человека, померкших глазах. Нельзя разумно объяснить, как это можно безо всякой корысти, тайком подложить брату кусочек получше — а это просто самому приятно!

И так далее.

Эти базовые ценности должны быть настолько глубинно и накрепко впечатаны в душу, чтобы человек даже не успевал спросить себя, зачем он это делает.

Когда же от большого ума и рационального подхода к жизни вдруг выясняется, что супруги совсем даже не служат «друг другу опорою в горе и в радости до того, как смерть разлучит их», а «оказывают друг другу сексуальные услуги», и когда вдруг очень разумные люди начинают учить, что ребёнка лучше всего воспитывать, платя ему за хорошую отметку- скажем, десятку, а за то, что маме лекарство подал — сотенку, тогда семье приходит конец и остаётся действительно лишь хозяйственная ячейка. Маленькая такая биржечка. Уолл-стритик.

И тогда, разумеется, кто даст не сто рублей, а перешибёт цену и даст сто два — та и мама.

А что вы хотите? Биржа — так уж биржа.

В семье люди рожают себе помощников, продолжателей, опору и усладу под старость. А на бирже — конкурентов и могильщиков.

Поэтому на бирже, вне зависимости от благосостояния, достатка и размеров жилплощади всегда будет демографический кризис. Кто же в здравом уме станет вешать себе на шею такую обузу, как дети, когда единственно, чего от них можно ждать, это что они с чистой совестью будут использовать тебя в хвост и гриву, пока сами слабы и нуждаются в опеке, а чуть окрепнут — при первой же возможности выкинут тебя на ближайшую помойку и на тебя же станут искренне обижаться, если ты попробуешь оказать сопротивление.

Там, где главные ценности — выгода и корысть, альтернативы такому сценарию жизни нет.

Если не взять из семьи бескорыстия, сострадания, умения терпеть и прощать — больше их взять вообще неоткуда. А без них жизнь превращается в ад. Вполне рациональный, конечно, и лишённый каких бы то ни было долг тонных, убыточных и ограничивающих свободу предрассудков.

В христианстве все эти альтернативные аду предрассудки поддерживались страхом Божиим, и впрямь сильно помогающим при воспитании. Но случилась секуляризация, и не повернуть вспять колесо истории. Если девственность утеряна, можно, конечно, сходить к хирургу и что-нибудь себе зашить. Но сгодится это разве лишь чтобы обмануть будущего партнёра по сексуальным услугам. Себя-то не обманешь и девичьего трепета — не вернёшь.

Конечно, я говорю сейчас не о том, есть Бог или нет его, и не о том, способен ли отдельный человек искренне и всерьёз уверовать, когда кругом творится то, что творится. Нет. Я говорю только о самочувствии культуры.

Первая стадия секуляризации, на которой ещё сохраняется своеобразие цивилизаций, окормлявшихся разными религиями — это состояние, когда на небе уже никого и ничего нет, но те идеалы, те манящие картины, которые мы помещали на небо, для нас сохраняются практически в неприкосновенности. Просто потому, что без них совершенно пусто и уныло в мире, смысла нет терпеть неизбежную жизненную тяготу. Не для чего жить.

Других интегрирующих мечтаний, помимо тех, что сформулированы религией, в выросшем из этой религии светском обществе нет и быть не может. Их неоткуда взять. На религиозной стадии они слишком вошли в привычку; отменить их росчерком пера, заменить на какие-то искусственно выдуманные кабинетными идеологами или чужие, заимствованные у пусть даже более удачливых соседей — в массовом порядке невозможно.

Да, собственно, один из побудительных мотивов секуляризации и есть — попасть в сызмальства манивший религиозный рай, не дожидаясь смерти. Свой рай, привычный. И не в качестве воздаяния за добродетельную и божескую жизнь, но задарма, а в крайнем случае — просто за деньги. Ведь как хочется! И то ли есть оно, это загробное царство, то ли нет… Да ещё пустят ли туда, или в ад отправят за грехи… Нет уж! Мы же люди, цари мира, мерила всех вещей! И мозг вытворяет очередную подмену: Бог нам ничего не даст, ведь его нет; но это и к лучшему, потому что всё обещанное нам попами в раю мы ещё при жизни сварганим себе сами. Своею собственной рукой. Едва ли не самый разительный пример такого рода — это фёдоровская теория общего дела. Бога нет, рая и ада нет, Страшного суда никакого не будет, но мы сами научным образом напряжёмся и воскресим всех своих отцов.

А вот на следующей стадии, дальше которой ехать уже некуда и на которой начинается настоящий рационализм и модернизация во всей красе, людям приходит в голову простое и естественное: а на хрена нам, собственно, столько отцов? У нас и своих дел хватает: карьера, бизнес, фитнес, сексуальные услуги… Мы от нынешних-то, от ещё живых-то старпёров своих не знаем, как отделаться!

И вот на этой стадии все самые разнообразные культуры действительно могут слиться в одно бескультурье. Удовлетворение физиологических потребностей — это и есть единственная общечеловеческая ценность. Остальные, те, что воспитываются семьёй с её бескорыстным взаимослужением и неоплачиваемым состраданием, все в той или иной степени — специфичны для разных культур и, говоря демократическим языком, являются отжившими предрассудками и пережитками, родимыми пятнами отсталости, и лишь разобщают людей. Вот мягкая туалетная бумага — это да, это не разобщает, её хотят все люди вне зависимости от религиозных и политических убеждений.

Кстати сказать, уязвимость той или иной культуры, её подверженность десакрализации, её способность к секулярному преображению не в последнюю очередь зависят от того, какой у неё рай. Христианское небесное блаженство оказалось очень легко подменить обещанием материального изобилия, а там — стоило лишь уверовать, что изобилие это вскорости даст позитивная наука и правильная организация труда, всякому мало-мальски здравомыслящему человеку стало ясно, что и не надо нам посмертного воздаяния за добродетели, тут нажрёмся.

Попробуйте-ка убедить буддиста, что никаких реинкарнаций выдумывать незачем, и незачем выходить из круга перерождений, потому как нирвану ему вскоре с лёгкостью ещё при жизни подарит новый завод металлопроката!

Конфуцианцы же вернули семье долг.

Великие априорные непрагматичные ценности следует, с их точки зрения, соблюдать не потому, что после смерти черти будут жарить, и не потому, что в будущем рождении окажешься червяком.

Быть порядочным человеком нужно потому, что иначе семье станет плохо.

Кстати сказать, этой системе не грозит никакая секуляризация, потому что ни один из её элементов не вынесен в мир иной. Культ предков, из которого вырос культ семьи, может ослабеть и забыться, но сама семья — вот она, туточки. Отказавшимся от Христа христианам для замещения загробного рая пришлось придумывать либо посюсторонний будущий коммунизм, либо столь же посюстороннее изобильное общество полной свободы и равных возможностей, демократию окончательно лишённых предрассудков «коммерческих животных», которая вот-вот будет построена, только дайте сперва разбомбить поголовно всех, кому этот рай не нравится. Но когда функцию рая в системе общих ценностей выполняет благополучная семья, сытые бодрые старики и здоровые любящие работящие дети, ничего не надо выдумывать, остаётся только строить и строить этот совершенно реальный коммунизм, доступный, в сущности, каждому вполне при жизни.

Круг замыкается. Бескорыстие и прочие качества цзюньцзы воспитываются лишь семьёй — и быть цзюньцзы надо в первую очередь потому, что тогда семья будет в счастье, покое и достатке.

А уж к этому кругу внешним охранительным ободом постаралось прилепиться государство. И не без успеха. Китайская культура сумела создать единую сверхценность государство-семья, в которой благо одного из её элементов априорно подразумевало благо другого. Да что говорить: такие понятия, как «ухаживать за родителями» и «служить в ближайшем окружении государя» обозначались одним и тем же иероглифом. Только по контексту можно было понять, чем ты на самом деле занимаешься, когда про тебя сказано «ши»: выносишь горшок за парализованным отцом или уговариваешь императора провести судьбоносные реформы.

Государство стремилось внедриться в семью единственным не вызывающим сопротивления, единственным рассчитанным не на сиюминутный эффект, но на реальный долговременный успех способом: заботой. Оно так старательно пыталось притвориться старшим партнёром, главенствующим членом каждой семьи, что в определённой степени и впрямь стало им.

А взамен государственное право постаралось сделать семью питательной средой служебной этики, придать семейным ценностям общегосударственный характер. Сама по себе идея государственного служения была слишком абстрактной. Её следовало одухотворить некими действительно почти врождёнными, очевидными приоритетами, которые должны были бы ощущаться как нижняя, бытовая составляющая связей, скреплявших управленческий аппарат империи и саму империю воедино.

Поэтому прилеплялось государство к семье не лицемерно, а на деле. Правильно расставляя ценности по ранжиру.

Всем чиновникам, если они служили вдали от отчего дома, раз в три года предоставлялся отпуск для проявления сыновней заботы (в соответствующем тексте даже сказано: «отпуск для того, чтобы по вечерам стелить родителям постель, а утром справляться у них о самочувствии»). Под отпуск давалось 35, 30 или 15 дней — в зависимости от дальности места службы от родных мест. Даже просто по случаю совершеннолетия кого-либо из отпрысков предоставлялось три дня отпуска.

Если кто-либо из старших родственников чиновника достигал преклонных лет или тяжко заболевал, чиновник обязан был хотя бы временно уйти в отставку и отбыть домой, чтобы ухаживать за стариками. Тем более — в случае смерти родственника. Какие бы выгодные перспективы ни сулила ему служба — сыновний долг был выше. Более того, если чиновник не обращался за отставкой или, тем более, скрывал семейную ситуацию — за эту аморалку ему грозило уголовное наказание. И не шутейное. За сокрытие смерти кого-либо из прямых предков и продолжение службы — пожизненная высылка на окраины страны, причём первые три года по месту ссылки полагалось отработать на каторге.

Если чиновник при служебном перемещении оказывался в учреждении или на должности, в названии которых употреблялся хотя бы один иероглиф, входящий в имя его отца или деда, и соглашался эту должность занять, то его с позором увольняли, и на год ему вообще запрещалось вновь где-либо служить. Это преступление называлось «ложно прикрыться славой имени предка». Имя отца или деда следовало почитать и не присваивать его себе даже таким вот образом. Пусть предок вообще не служил и никому не известен, кроме как в своей деревне — всё равно его имя славнее твоего: он тебя родил, а не ты его.

Или вот ещё: если кто-либо услаждал себя музыкой в то время, как его отец, мать, дед или бабка находились в тюрьме за совершённое ими преступление, такой сынок или внучок получал аж полтора года каторги. Казалось бы — ну нельзя же так, ну перебор, арестанты эти всё ж таки преступники! Ан нет. Это государству они преступники, это тем, против кого они совершили преступления, они преступники, а тебе они — предки. Надо грустить. А если не умеешь, если не грустно тебе в такой грустный для всякого приличного человека момент — то хотя бы веди себя прилично, а не то кайло тебе в руки, бесчувственный подданный; на зоне тебе живо растолкуют, как надо чтить отца твоего и матерь твою.

Ужасно? Мрачное средневековье? Азиатская деспотия? А чем можем похвастаться мы, демонстрируя своё просвещённое превосходство?

Вот, скажем, из книги А. Эткинда «Эрос невозможного»:

«В 1921 году умерла мать И.Н. Шпильрейна. Он пошёл к директору института просить отгул хоронить мать. Гастев отказал: это, сказал он, буржуазные предрассудки. Зачем вам отгул, ведь она уже умерла».

Только не надо про совок. Двадцать первый год, никакого совка ещё и в помине нет. Это пик европейского прагматизма, трезвого и, так сказать, незамутнённого лицемерными предрассудками взгляда на жизнь, который большевики лишь подхватили и довели до степеней известных. Сей здравый взгляд пустился в своё триумфальное шествие по западным странам за несколько веков до Совдепа, начав с прикидывающихся умными мыслями чёрных шуточек типа «своекорыстие приводит в действие все добродетели и все пороки» или «старики потому так любят давать хорошие советы, что уже не способны подавать дурные примеры».

Да что там изящные фитюльки мизантропа Ларошфуко! В конце концов, это всё слова. А вот буквально в параллель — из «Жизни Луи XIV» Александра Дюма.

«…Бассомпьер был одним из самых умных, самых страстных в отношении к женщинам и самых благородных вельмож своего времени. …Однажды, когда он одевался, чтобы ехать на балет, ему сообщили, что его мать умерла.

— Вы ошибаетесь, — холодно сказал он, — она не должна умереть ранее окончания балета».

Остаётся лишь умиляться представлениям просвещённой Европы, колыбели гуманизма, об уме, благородстве и страстности в отношении к женщинам.

4

Двухтысячелетнее пульсирование Китая в череде династийных циклов демонстрирует простую закономерность.

Страна с вынужденно большим объёмом сектора государственной экономики способна существовать целостно и успешно, только если в рамках этого сектора достаточно значимым и эффективным является сектор конфуцианский. То есть если достаточно значима и эффективна совокупность производящих, обрабатывающих, транспортирующих, распределяющих и обслуживающих предприятий, которые находятся в руках, грубо говоря, конфуцианских «совершенных мужей», минимально озабоченных наживой и ведомых по жизни благородными идеалами и высокими иллюзиями.

Воцарение каждой новой династии и особенно её взлёт к процветанию и благополучию могли быть достигнуты только при условии статистического доминирования идеальных, идеократических, отрешённых от материальной заинтересованности — и в этом смысле архаичных — мотиваций.

Как только благополучие достигалось, неизбежно стартовал процесс его персонального и группового дележа. Он приводил к эрозии внематериальных побуждений. Модным и престижным становилось купечество и купеческое, товарное отношение к миру. Чиновничьи должности из объекта духовного, честолюбивого вожделения, стимулирующего лучшие человеческие качества, делались объектами купли-продажи. Нарастал индивидуализм. Большинство старых, якобы отживших ценностей превращалось в мишени для безудержной иронии.

Следствием всего этого оказывались нарастание сбоев в государственной экономике, ухудшение жизни, регионализм тут же усиливавшихся местных владык (каждый за себя, с проблемами будем справляться сами, спасайся, кто как может) и в итоге — распад страны и вымирание от голода и хаоса миллионов, а то и десятков миллионов населения.

И, обжегшись на, казалось бы, прагматичных, всем удобных, находящихся в полном соответствии с человеческой природой эгоистичных мотивациях, счастливо не требующих для своего поддержания ни идеологических монополий, ни религиозного диктата, ни государственного насилия, народ Поднебесной вновь жадно устремлялся к учению какой-нибудь воинственно неиндивидуалистической, так и тянет сказать — оголтело коммунистической секты, вроде, скажем, «Жёлтых повязок». Та поднимала его в бой за идеалы — и либо в обозе бушующих крестьянских орд, либо как долгожданный избавитель от многолетней борьбы всех против всех к власти приходила новая династия. А она, не разделяя, разумеется, экстремистских воззрений, послуживших взрывным запалом для начала нового цикла, тем не менее снова делала однозначную ставку на бескорыстных и трудолюбивых, то есть на тех, кого снова, в который раз, в ответ на индивидуалистический бардак одурманили иллюзии и грёзы коллективизма и социальной порядочности. Экономика, лежавшая в руинах, постепенно начинала работать — и процесс повторялся сызнова.

Но бескорыстным добросовестным цзюньцзы откуда-то надо же было браться!

Китайский пример и, в первую очередь, его длительность, протяжённость от архаики до современности доказывает интереснейшую вещь.

Общество любой страны, в любую эпоху, коль скоро в силу внешних обстоятельств или внутренних причин государственный сектор её экономики несёт на себе достаточно тяжкое и внушительное бремя, обязано и просто-таки обречено оставаться в значительной мере традиционным.

То есть всеми правдами и неправдами оно вынуждено сохранять такое состояние духа, культуры, общественных стимулов, когда значительная часть населения ориентируется на какие-то общие для всех непрагматичные априорные ценности. Которые могут быть, что греха таить, только религиозными. Или — квазирелигиозными. Например, советский коммунизм, помесь обетованных млека и мёда с колючей проволокой — обезвоженное, расхристанное христианство православного толка. Или воспалившийся за какие-то три десятка лет ветхозаветно свирепый, нетерпимый и мстительный демократический фанатизм современной Америки, которая до середины прошлого века знать не знала русской дозы «общих дел» и потому впрямь наслаждалась патриархально-либеральной свободой, упивалась мирным вином из одуванчиков — но своей волей взвалила на себя чудовищное бремя мирового светоча с пулемётом, а с этой ролью реальная свобода оказалась несовместима.

Однако ценности эти, чтобы достаточно долго оставаться действительно ценностями, а не муляжами, не словесными штампами, не жалкими заклинаниями утративших колдовской дар шаманов, как это быстро сделалось, например, при Совдепе, должны быть подкреплены некими очень простыми, реально переживаемыми большинством населения чувствами, верхом на которых, будто удалые гусары в покорённый город, безо всякой застенчивости и неуверенности в реальную жизнь могут въехать вроде бы оторванные от неё и противоречащие человеческому естеству заповеди «не укради», «не возжелай», «не обмани».

5

Если снова вспомнить о России, то нам, при нашей-то неотменяемой никаким строем и никаким политическим режимом географии, одной лишь вечной мерзлоты и зон рискованного земледелия хватило бы, чтобы никогда не иметь возможности наслаждаться здоровым индивидуализмом, как, например, в какой-нибудь благостной и мало обременённой «общими делами» Бельгии.

Что там китайская ирригация и Юева борьба с потопом по сравнению хотя бы с нашей вечной потребностью в титанических и при том неизбывно убыточных теплосетях!

Если кто готов отмахнуться от подобных пустяков как от несущественных, не структурных и по-прежнему верит в справедливое всемогущество рынка — пусть покажет хоть одного бизнесмена, который за более чем десять лет разгула частного предпринимательства устремился приумножать свои кристально честные миллиарды, разрабатывая бескрайнюю и никем ещё не тронутую сокровищницу жилкомхоза. Невинно замученный кровавым режимом человеколюбец Ходорковский, быть может? Трубы его — таки да, интересовали. Но почему-то отнюдь не трубы парового отопления…

Однако мало этого. Наши западные, пардон, партнёры вкупе с нашими отечественными демократами — тоже обладателями дипломов Гарварда и Оксфорда, видимо, напрочь отшибающими человеку и душу, и разумение, оставляя в голове лишь калькулятор да машинку для проверки подлинности купюр, — сделали всё от них зависящее, чтобы государственный сектор российской экономики вновь оказался форсированно востребован и загружен по самое не могу; а этот паровоз потянул за собой и общественное сознание, как оно ни упиралось.

Не окружай Запад Россию новыми базами, не унижай её ежечасно, не дави оказавшиеся в частных руках остатки её экономики ограничениями и пограничными рогатками, чтобы, додавив, скупать по дешёвке, не развороши Средний Восток, который не у них, а у России под боком, не подкармливай и не идеализируй он и его местные подпевалы сепаратистов и русофобов — вполне возможно, мы, свободные-свободные такие, припеваючи жили бы теперь в Новгородской республике, ездили бы в Сибирь как в этнически братскую, но совершенно самостоятельную страну, а в Москву — как в древний город умершей, известной более всего своими человеческими жертвоприношениями цивилизации, в какой-нибудь майяский Бонампак; слыхом бы не слыхали про басманное правосудие, так и не узнали бы, что такое наглый произвол и безнаказанное хамство нового чиновничества; и всё мало-мальски смыслящие учёные и впрямь давно творили бы нетленку в сытых и прекрасно оборудованных западных центрах и пользовались действительно подобающим экономическим и прочим уважением…

Впрочем, было бы это хорошо или плохо — вопрос, не имеющий однозначного ответа и, главное, уже праздный. Теперь нам остаётся только гадать. Может, и впрямь было бы хорошо. Однако нам даже попробовать не дали.

На наших глазах в России начался новый цикл.

Его хочется назвать по-китайски династийным, но язык не поворачивается так ему льстить — ведь ясно, что времена не те. Внешняя обстановка не та, несущие конструкции инновационной экономики тоже совсем не те. Процесс разложения коллективных непрагматичных ценностей зашёл слишком далеко, и значит, нагнетание, наддув духовных альтернатив стяжательству неизбежно будет травмирующе форсированным, а если в культуре не обнаружится для них живых связей с каждодневными переживаниями обычных людей, то и вообще мертворождённым, бесперспективным. И по всему поэтому на триста лет, как, скажем, во времена династии Тан, нынешнего запала точно не хватит.

Может быть, секрет жизнеспособности китайской цивилизации, секрет её долгожительства именно в том состоит — пусть отчасти — что китайская культура сумела среди, в общем-то, довольно немногих вариантов, данных нам нашей телесной природой, найти для идеалов преданности, усердия и бескорыстия очень выносливого и очень красивого коня. Семью. И тем-то и смогла превратить эти идеалы из тихих, застенчивых отшельников, несущих в своих пустыньках светлое слово зверям, птицам и редким паломникам, в лихих гусар, способных вызывать массовое восхищение энергетикой напора и красотою мундиров — и брать города.

Не укладывается в голове, но китайская экономика, бывшая в течение более чем тысячелетия величайшей экономикой мира (и снова становящаяся таковой), могла раз за разом подниматься из пепла чуть ли не исключительно потому, что семья в Китае от поколения к поколению исправно воспроизводила возведённую в ранг священной способность детей на деле чтить родителей без расчёта на выгоду. Способность изо дня в день благоговейно совершать акты уважения и служения, казалось бы, бессмысленные.

Китайцы с их конфуцианской доктриной попали в точку.

А мы?

Точно сварливая и вечно обиженная дура-жена, титаны нашей культуры знай себе долдонят государству: ты что, хочешь меня цепью приковать к кухне и детям? Я задыхаюсь! Валюха из пятой квартиры надо мной уже смеётся! Ей новый любовник на той неделе французское бельё подарил, а ты мне что? Свободы мне, свободы!

И даже сменив в 91-м году мужа, не меняет пластинку.

Очень легко и просто быть против.

Ничего не надо самому выдумывать или, не приведи Бог, делать и отвечать за сделанное. Что дали тебе взрослые дяди — то ты и заклеймил. Что папа на последние деньги купил тебе в подарок — тем ты, капризный клоп, и недоволен. Сразу видно широту твоей мысли и то, что ты абсолютно свободен. Не обременён годными лишь для ограниченных дураков шорами и оковами типа благодарности, сострадания, понимания ограниченности папиных возможностей…

Куда труднее придумать или тем паче построить нечто, пригодное для того, чтобы кто-то смог стать за.

Коллективные идеалы так и хочется по-научному назвать коммуникативными, но проще будет пояснить: именно и только они способны, во-первых, стабилизировать и ориентировать индивидуальный внутренний мир и, во-вторых, выволакивать человека из тухлой трясины одиночества и делать одним из многих единомышленников и, что для самого же человека ещё важнее, единочувственников.

Но даже выработку этих идеалов интеллигенция сама со свистом сдала чиновникам, из года в год пытаясь внедрить и навязать в качестве всеобщего идеала свой, узкокорпоративный: мы будем колобродить, не имея ни внешних обязанностей, ни постоянных привязанностей, ни моральных ограничений, ругать всё в хвост и в гриву, объяснять всем, как люди отвратительны и как мерзко всё, что они делают, — а нас за это чтобы кормили, поили и носили на руках. Вот такова и есть, мол, подлинная свобода.

По меньшей мере наивно ожидать, будто этим можно увлечь хоть одного работника. Тем более что вольнодумцы и сами готовы сразу передраться по судьбоносному для цивилизации вопросу, кого из них надо носить на руках дольше и выше.

Впрочем, это уже совсем другая история.

История не прошлого, и даже не настоящего, а будущего. К которому наши властители дум имеют всё меньшее и меньшее отношение.

Потому что — это очень неинтеллигентно, но это сермяжная правда — всё на свете, в том числе и будущее, создаётся не теми, кто против, а теми, кто за.

Хлеб растят те, кто ЗА урожай. Битву выигрывают те, кто ЗА победу. В космос летят те, кто ЗА полёт. Открытия делают те, кто ЗА знание. Великие книги пишут те, кто ЗА людей. Страну возрождают те, кто ЗА страну. И даже когда создаётся отвратительное будущее — скажем, когда миллионы голосуют ЗА Гитлера, — в этом виноваты лишь те, кто не смог вовремя предложить этим миллионам магнит попритягательней и подобрей.

Май 2008

Зачем русскому Родина

1

В своей статье «Зачем Конфуцию родители», а затем, значительно более подробно и аргументированно, в своей востоковедной монографии, посвящённой китайской бюрократии, я сформулировал ряд положений, которые сейчас хотел бы в сжатом виде повторить. Чуть позже читатель поймёт, зачем мне это понадобилось.

Итак.

Централизованное управление производством и распределением может осуществляться только посредством бюрократии. Через руки чиновников текут огромные средства и огромные ценности.

Коль скоро экономика страны по объективным причинам обречена находиться в руках слоя профессиональных, состоящих на государственном жалованье управленцев, которые по-житейски заинтересованы не столько в её общей эффективности, сколько в возможно более эффективном личном отщипывании от неё, выход остаётся лишь один.

Их заинтересованность должна быть вообще по возможности выведена из сферы материального и стимулирована идеологическими, духовными, этическими соображениями.

Чем большая хозяйственная и организационная нагрузка возлагается природными, или — шире — вообще внешними, объективно заданными условиями на государственные структуры и чем, поэтому, обширнее управленческий аппарат, тем интенсивнее правителем и государственнической духовной элитой провозглашаются и внедряются культ бескорыстия и осуждение стяжательства. Тот или иной вид бессребреничества исходно всегда будет плодом всего лишь индивидуальной грёзы мыслителя, стремящегося к идеалам, к кардинальному улучшению человеческой природы, к совершенству. Но общество востребует его с наибольшей заинтересованностью именно там, где от имущественной воздержанности управленцев в наибольшей степени зависит его, самого общества, обыденная жизнь, безопасность и достаток.

Страшно вымолвить такое, но социальная значимость идеалов, индивидуально вымышленных и вдохновенно привнесённых в общество их не от мира сего творцами, заключается не столько в том, что все начинают следовать им и стремиться к предложенным в них высоким целям, сколько в том, что под их воздействием могут быть облагорожены средства достижения целей не идеальных, обыденных. Говоря попросту, именно от нематериальных идеалов зависят правила материального дележа, зависит, какими именно способами люди добиваются того и делят то, чего объективно в своей повседневной жизни не добиваться и не делить не могут.

Многочисленная и эффективная бюрократия не может существовать в обществе, где царит принцип «обогащайтесь». Что-нибудь одно. И, если чуть перефразировать знаменитый афоризм Гамлета о взаимоотношениях порядочности и красоты, скорее «обогащайтесь» стащит бюрократию в омут, нежели бюрократия исправит «обогащайтесь».

Закрадывается подозрение, что конфуцианство потому и выдвинулось на первое место среди всех древних идеологий Китая, что выработало наилучшие методики делать чиновника по возможности верным долгу и бескорыстным. Как бы можно было управлять столь огромной империей иначе? Ведь на сакраментальный вопрос «Кто будет контролировать контролирующих?» ещё ни одна культура мира не смогла дать более реалистичного ответа, нежели тот, что выглядит самым идеалистичным: совесть.

Чтобы жить полноценной жизнью, обществу, стране, как и отдельному человеку, нужна перспектива, нужно куда-то расти. Простейшим видом обретения государством перспективы является территориальная экспансия, но рост пространства отнюдь не исчерпывает перечня видов роста, способных придавать смысл индивидуальной и коллективной жизни. Когда те общие усилия, обеспечению которых призваны служить лучшие индивидуальные качества (бескорыстие, верность, способность к самопожертвованию ради общего блага), в состоянии приносить плоды, эти качества действительно могут самовоспроизводиться в обществе. Если же объективная ситуация лишает общество шанса на рост, развитие, подвиг, то эмоционально манящим и престижным становится не свершение, а стяжание.

Поддержание на одном уровне всегда является продлением состояния тупика. Все государственные усилия превращаются в рутину, утрачивая вдохновляющий привкус последовательных шагов в бескрайний простор. В тупике следование идеалам и предполагаемым ими добродетелям теряет наглядную эффективность, притягательную плодотворность. В тупике быстро мертвеет любая идеология, и её одухотворяющее и морализующее воздействие сходит на нет.

В Китае начало всякого династийного цикла неизбежно сопровождалось чувством возрождения страны. Но когда страна осваивала все доступные ресурсы для территориального, экономического и всякого иного роста и упиралась в пределы, объективно поставленные ей географией, экологией, возможностями индустрии и военными угрозами, благородные чиновники, как бы благородны они ни были, теряли почву под ногами. Их благородство оказывалось бессильным, беспомощным, никому не нужным и ни на что не способным — и лишь обременяло их самих.

Некоторые исследователи склонны полагать, что начальные успехи каждого из династийных циклов были связаны с уменьшением населения в результате военных катастроф, голода, эпидемий, гражданских войн. Народу стало меньше, а территория осталась той же. Значит, в руках государства снова появился значительный земельный фонд для наделения землёй по закону: крестьян — согласно количеству членов семьи, государственных служащих — согласно рангам. Руководить вновь становилось результативно и почётно. Экономика вновь оказывалась на подъёме. Рост благосостояния неизбежно вёл к росту населения. Но когда возможности государства поддерживать правильное землепользование и налогообложение исчерпывались вследствие дробления наделов из-за многолюдства и перетекания земель к возникшим откуда ни возьмись богачам, тогда даже поддержание на одном уровне становилось для государственной элиты несбыточной мечтой; деградация делалась неизбежной.

Когда ход истории прижимал страну, как к глухой стене, к пределу роста, конфуцианские добродетели становились формальностью — пока в анфиладе династийных циклов не открывалась следующая дверь.

2

Попробуем теперь применить ту же методику анализа к России.

Какая особенность нашей страны, обусловленная её положением в Евразии, бросается в глаза прежде всего? Другими словами — какие «общие дела» настойчивее всего навязывала и продолжает навязывать России её география?

Иногда говорят: прежде всего бросается в глаза то, что Московия исходно почти вся расположена в зоне рискованного земледелия. Спору нет, короткое лето оказывает воздействие на привычки хлеборобов, на их систему ценностей и мотиваций. Но вот, скажем, Скандинавия — тоже не в тропиках, а о такой свирепой и тяжкой централизации, как у нас, о бюрократических спрутах, стремящихся чуть ли не в каждую горницу и в каждый хлев запустить по присоске, там и слыхом не слыхивали.

А почему?

Посмотрите на карту открытыми глазами — и сразу поймёте, почему.

Скандинавия, при всей сравнительной суровости климата — как у Христа за пазухой упрятана морями со всех сторон. Сушей туда можно попасть разве что через скалистую тундру Заполярья — а найдите мне храбреца, который ради завоевания богатых только на птичьи базары фиордов махнул бы с панцирной пехотой, с рыцарским ополчением, со всякими там рейтарами и уланами, с тяжеленными бомбардами своими обходным маршем из тёплой утоптанной Европы сначала в карельские болота и пустоши, потом в Лапландию, где свободой маневра обладает разве лишь старый красноносый Йоулупукки… Попробовал бы он пересадить бравых шевалье и кабальеро на оленей!

А иначе — только с помощью флота. Но, во-первых, надо иметь флот, а во-вторых, массированный десант — крайне редкое и неоднозначное удовольствие с непредсказуемыми последствиями.

Чем была бы Британия без её естественного крепостного рва — Ла-Манша? Чем была бы Италия без Альпийского редута? Испания без Пиренейской стены? Германия без ещё в римские времена спасшего её от романизации и спасавшего ещё много от чего Рейна?

Вся политическая жизнь Западной Европы была с самого начала сегментирована ландшафтом. Все её значимые государственные границы повторяют её природное членение. Они прочерчены по естественным укреплениям. Стоило кому-то в порыве надежд и во хмелю побед прочертить иначе, и в считанные десятилетия новые войны аннулировали не уместную, неумную границу, вновь перетаскивая её туда, где торчит, течёт или бушует штормами хоть что-нибудь, способное естественным образом затруднить, а то и вовсе пресечь марш настырной пехоты и лихие наскоки конницы.

Наполеону, чтобы начать операции в Италии, пришлось для начала перевалить через Альпы, и этот редкостный маневр сам по себе считается чудом военного искусства и войсковой выучки. А вот до Москвы двунадесять языков дотопали, ни разу не встав на четвереньки. Будь у нас где-нибудь неподалёку от Смоленска хоть завалящий Сен-Готард, глядишь, и Бородинская битва не понадобилась бы, и Москва осталась целёхонька.

Русь ничем ниоткуда не прикрыта. Разве что Ледовитым океаном — от моржей да белых медведей. Она непоправимо зажата на своём неоглядном плоском просторе между изначально опережавшими её организационно и экономически, а зачастую и технически главными центрами силы евразийского мира: фанатично крестоносным (от плащей псов-рыцарей до крыльев «юнкерсов») Западом, всегда стремившимся навязать свою идеологию, и по-детски жестоким, безо всяких идейных изысков, а просто охочим до рабов и яхонтов Востоком.

Это положение не изменилось и по сей день.

Неизбывным, окаянным «общим делом» Руси были её отчаянные оборонные усилия. Её своеобразная центральная власть и бюрократия прежде всего были порождены необходимостью нескончаемо отстаивать и утверждать себя. Осознав себя самостоятельным очагом человеческой жизни, который не хочет и не может превратиться в задворки иных очагов и раствориться в них, ибо там ЖИВУТ ИНАЧЕ, Русь, Московия, Россия выбрала тем самым судьбу многовекового предельного перенапряжения ресурсов, экономики и культуры ради самосохранения.

Военное дело имеет свою логику. Одной из элементарных истин стратегии является необходимость борьбы за предполья. Они — хоть какая-то замена отсутствующим естественным преградам, которых не было, нет и никогда не будет. Если нельзя накидать на путь вражеского вторжения скал и рек — можно хотя бы отодвинуть от сердцевины страны, от колыбели народа тот рубеж, где очередному захватчику преградит путь наш первый эшелон. И уж пределом мечтаний является дойти до каких-нибудь гор или какого-нибудь моря, чтобы поставить их между собой и привыкшим к лёгким набегам соседом. Поэтому почти после каждой военной победы границы Московии оказывались ещё чуть подальше от Москвы, и ещё чуть подальше, и ещё…

По-православному совестливо относясь к тем, кто оказался внутри этих раздвинутых границ, Россия никогда не считала присоединённые или завоёванные окраины колониями. Наоборот, старалась по мере собственных русских сил и представлений сделать так, чтобы этим окраинам стало хоть немного, но лучше, чем было. Живите, как жили, помогайте, если захотите и сможете, и только против целостности государства не бунтуйте — а мы вас за то и накормим, и обогреем… Особенно это стремление проявилось в советское время: строились школы, дороги, заводы, обеспечивались рабочие места, создавалась местная письменность и лучшая в мире — на ту пору — система здравоохранения, национальным талантам все дороги были открыты… Кстати сказать, богоизбранные американцы на торжествах по случаям заключения с индейцами мира после стычек дарили коренным жителям материка одеяла, заражённые оспой. Русские поработители, ведомые параноиком и садистом Сталиным, ликвидировали оспу, холеру, чуму на всём подвластном им пространстве Евразии. Где теперь, между прочим, то тут, то там снова то оспа, то чума… Кто подарил нам одеяла?

Именно поэтому нынешние независимые лидеры вынуждены так нагнетать русофобию. Ведь жизнь подавляющего большинства населения национальных республик после распада Союза стала принципиально хуже. И если не возненавидеть кровавых русских поработителей — становится вообще непонятно, на кой ляд эта независимость сдалась. Не скажешь ведь в открытую, что нужна она лишь национальным элитам, желающим самодурствовать и мародёрствовать без оглядки на порой слишком уж интеллигентную Москву.

Однако при взгляде извне беспросветная борьба за стратегические предполья естественным образом приобретала вид ужасающей агрессивности. Ведь собственные вторжения ни Запад, ни Восток преступлениями никогда не считали — преступно было лишь сопротивляться их вторжениям.

В силу своей цивилизационной самостоятельности православная Россия для любого из наиболее мощных соседних миров, и для исламского, и, в особенности, для католического и протестантского (в особенности — потому что те тоже являлись христианами), никогда не была равноправным партнёром или конкурентом — в отличие, например, от постоянно враждовавших, но всё равно считавших друг друга равными Англии и Франции, Франции и Германии. Территория варваров-схизматиков всегда рассматривалась Европой лишь как этакий склад стройматериалов и запчастей да громадный загон, где в ожидании, когда они понадобятся для чёрной работы, коротают свой горький и бессмысленный век рабы. А если эти рабы при этом складе, когда к ним пришли что-то взять, в ответ не благодарили, а сопротивлялись, тем паче — ещё и отбивались с победой, это вообще было, как если бы мир вывернулся наизнанку, перевернулся вверх тормашками; это было нестерпимо и с этим невозможно было примириться.

Не может вызывать никакого удивления, что борьба шла с переменным успехом. Всякая серьёзная долгая борьба идёт с переменным успехом. И, значит, огромные куски географически не расчленённой территории оказывались вместе со всем своим населением то окраинами Руси, Московии или России, то снова отходили к тому или иному центру европейской либо азиатской силы.

Циклы китайской истории обусловливались прежде всего расцветанием и угасанием способностей собственной экономики, даже при самом рачительном государственном управлении, обеспечивать продовольствием и ресурсами население страны. Отсюда — периодические распады и объединения, которые, что крайне существенно, ничего никогда не меняли в религиозном раскладе и цивилизационной принадлежности ни фрагментов разъединения, ни продукта воссоединения.

Циклы русской истории — это неоднократно повторявшаяся двухтактная схема «насильственное раздирание — насильственное собирание».

3

Насильственное раздирание оказывалось ужасно для народа прежде всего тем, что после него русские вынуждены были в бесконечных войнах убивать русских.

Конечно, в европейских государствах тоже была, скажем, феодальная раздробленность, переходы тех или иных владений от одного сюзерена к другому и прочие досадные сложности. Но тут иное. Скажем, что французы, что англичане — они частенько лупили и истребляли друг друга. Но оставались французами или англичанами. Оставались, что очень существенно, христианами западноевропейского толка. Алая Роза никогда не ориентировалась, скажем, на халифат, а Белая — на Византию. Гугеноты никогда не старались поднести Ла-Рошель, этакий Севастополь той поры, в дар алжирским пиратам, а католики и не думали призывать в Париж на царство китайского императора. Русские же истребляли друг друга одни — за Литву, другие — за Орду, третьи — за крымское ханство, четвёртые — за Речь Посполитую… И только Московия — возможно, не лучший вариант, но где было взять другой? — истребляла русских во имя государства русских, будущей России. Память о расчленениях, непременно сопровождавшихся необходимостью истреблять друг друга во имя и во славу чуждых властителей — в крови народа.

Именно подспудное нежелание снова убивать, фигурально говоря, братьев и племянников, и уж, во всяком случае — единоверцев, всегда являлось и по сей день является одной из сильнейших мотиваций периодического воссоединения народа в одной стране.

То, что сейчас ситуация вновь вписалась в эту схему, чудовищно, и только цивилизованный европейский глаз не способен этого увидеть.

Если бы в прошлом веке холодная война, не приведи Бог, переросла в горячую, и немцам из ГДР и ФРГ пришлось бы стрелять друг в друга, давить друг друга гусеницами натовских и советских танков — это была бы беспрецедентная трагедия в истории народа, даже с учётом той трагедии, в которую вверг немцев собственный фашизм. Это все понимали и понимают. Но сейчас русские из стран ближнего, так сказать, зарубежья и из самой России вынужденным образом уже посматривают друг на друга через прицелы, а коснись что, будут присягой обязаны стрелять друг в друга, оккупировать друг друга — и это вроде как в порядке вещей, просто победа демократии.

На того правителя, который прекращал кошмар и какой угодно ценой собирал народ в границах одной страны, всегда готовы были на Руси молиться, и прощалось ему за этот великий подвиг многое. Но добиться прекращения кошмара этот правитель мог единственно предельной мобилизацией ради военной победы всех ресурсов и сил до последней жилочки. А такая мобилизация не могла быть проведена иначе, как через громадную, целиком ответственную за триумф или крах, и потому — безжалостную и надменную бюрократию.

Получалось, народ своей волей сажал себе на шею гипертрофированное государство, которому выдавал, сам того не сознавая, карт-бланш на внешнее и внутреннее насилие: во имя защиты страны и сохранения её единства государству можно всё.

Тем же, кто не принадлежал народу — не этнически, разумеется, народ был полиэтничен практически с самого начала, а духовно, ценностно, тому стремление всё время идти под ярмо адских начальников казалось и кажется необъяснимым, врождённым русским стремлением в рабство.

4

Но как только великая долгожданная выстраданная цель оказывалась достигнутой, единство — восстановленным, опасность братоубийства по воле чужих повелителей — устранённой, цена почти сразу начинала ощущаться слишком высокой. Чиновный монстр пользовался полученной индульгенцией на насилие всласть, и отнюдь не только ради развития экономики и повышения обороноспособности. Бюрократия и та система власти, с которой она была неразрывно связана, по достижении цели утрачивала высокий, оправдывающий её смысл и начинала поедать страну не ради её единства и независимости, а просто ради себя и продления себя в будущее до бесконечности; забота же об управлении общенародным хозяйством ради предотвращения грядущих вызовов извне становилась скорее ритуальной, нежели осмысленной. Парадной, а не деловой. Демонстративной, а не техничной. Попросту говоря, кормушкой верхов, а не убежищем низов. Никакой контрольный орган, сколько их ни наплоди и как ни назови, не мог ограничить бюрократического произвола, потому что мгновенно становился частью той же бюрократии. Так дело снова шло к братоубийству — уже из-за соперничества властителей внутренних.

Мы всегда были между молотом внешней агрессии и наковальней внутренней тирании, которая, увы, только и способна была внешнюю агрессию отразить. Сказки о том, что-де свободный народ справился бы с самозащитой лучше, бережнее, умнее — из той же оперы, что знаменитое «малой кровью, на чужой территории». Да, свобода под огнём — это мечта русского; на линии фронта, вдали от начальства, он зачастую становился много самостоятельнее, раскрепощённее, инициативнее, чем дома, и в кои-то веки получал шанс по-настоящему самореализоваться. Но получать всё, что нужно для обретения такой свободы, можно было только из тыла, и поэтому тыл порой жил под куда большим прессом, чем фронт — в том числе и между войнами, когда и вовсе не было фронта, где можно укрыться. Консолидация и координация массовых предельных усилий, нескончаемая, почти безнадёжная, жертвенная — никак не сочетается с индивидуальной свободой, признанием себя, любимого, высшей ценностью и правом лично решать, идти ли на мучительную надрывную смерть, стоять ли до потери сознания у станка либо кульмана или провести денёк-другой за чебуреками с пивом.

Выбор наименьшего из зол — с молотом я или с наковальней? — на протяжении веков изматывающе вставал в России перед каждым поколением и чуть ли не перед каждым самостоятельным человеком.

Положение усугублялось ещё и тем, что порой называют привычкой русских к самоистреблению. Зародилось это, возможно, фатальное для народа свойство именно в периоды насильственных раздираний, и воспроизводилось, и подпитывалось вновь и вновь, когда русские в очередной раз оказывались разорваны между несколькими враждебными и враждующими государствами. Особенно тягостно, однако, это сказывалось в те периоды, когда страна собиралась воедино; политическое и административное единство более или менее успешно поддерживала бюрократия, но любой духовный противник, любой несогласный воспринимался не столько как соплеменник и соотечественник с иным мнением, сколько всего лишь как безвольная марионетка в руках того или иного внешнего кукловода — заведомого врага и насильника, готовящего очередное вторжение. Причём наряду, например, с ханской ставкой, резиденцией тевтонского магистра либо польского короля в обширный реестр таких внешних насильников входил и сам Кремль; определённая доля русских людей именно его почитала за поработителя и, соответственно, всякий искренний сторонник Кремля и, стало быть, государственного единства был для них всего лишь холопом самодурской власти.

Тот, кто не понимает въевшегося в плоть и кровь тёмного ужаса перед очередным разъединением, ужаса, из-за которого защитнику единства можно позволить и простить всё, и одновременно — той привычной лёгкости, азартности и даже злорадности, даже мстительности при истреблении братьев своих, коль уж разделение всё же произошло (даже когда это всего лишь разделение на культурные или идеологические княжества в рамках формально единой страны), — словом, тот, кем эти две элементарные вещи и их сугубая взаимосвязь НЕ ПЕРЕЖИВАЮТСЯ, тот ничего никогда не поймёт ни в русских, ни в русской истории. И этническая принадлежность туг ни при чём. Дело не в разрезе очей или форме черепа — но в пропитанности культурой с её главными страхами и главными предпочтениями.

5

Очередное объединение почти неизменно заканчивалось очередным разъединением.

Это чередование обусловило и соответствующее качание между идеологиями: мобилизационными и демобилизационными.

Мобилизационные идеологии могут быть самыми разными, от конфуцианства до коммунизма. Их роднит предпочтение государственного личному, культ долга и самопожертвования, верности общим ценностям, равнодушия к материальным благам. С этими идеологиями общества творят свою историю, делают великие дела, приносят великие жертвы и достигают великих результатов. Мы наш, мы новый мир построим.

Демобилизационные тоже могут быть самыми разными, от даосизма (особенно в стиле Чжуан-цзы) до либерализма. И у них масса общего: каждый сам по себе, ничего определённого нет, философу ли снится, что он бабочка, или бабочке снится, что она философ, — не поймёшь, да и не надо; ничего единого на всех не существует, а те, кто пытается навязать нам общие ценности, — кровопийцы, ведь общие ценности — это кровавые мифы, заглушающие голос Дао, лишающие людей интуиции, внутреннего света, инициативы и кругозора, лишающие свободы. А бойтесь единственно только того, кто скажет: «Я знаю, как надо!» Никто не собирается на вас нападать, у России нет иного врага, кроме собственного правительства…

Как известно, лучшая из уловок дьявола — убедить человека, что дьявола нет, а всё зло — тоже от Бога.

С этими идеологиями результаты великих дел проедаются.

Лишь мобилизационные идеологии способны формулировать смыслообразующие задачи, решение которых требует предельного проявления лучших человеческих качеств и переживается как продление себя в будущее, обретение исторического бессмертия. Можно сказать, что государство, обречённое на высокую степень огосударствления экономики, всегда является ЗАЛОЖНИКОМ своей мобилизационной идеологии.

Мотив защиты православия от иноверцев исторически оказался одним из основных мотивов борьбы за сохранение Россией своей государственности и российским народом — своей самостоятельности и независимости. Поэтому и мобилизационные, и демобилизационные идеологии складывались в России в тесной связи либо с поддержкой православной традиции, либо борьбы с нею.

Можно было бы долго говорить о различиях конфуцианства и русского православия; их не роднит практически ничего. Но в нашем контексте важно, пожалуй, в первую очередь вот что: заповеди конфуцианства творились в первую очередь для приближённых правителя, для исполнителей и проводников его воли — то есть, по сути, для чиновничества. Чиновничество и стало первым и главным потребителем конфуцианской идеологии. Её распространение в нечиновной среде было обусловлено во многом тем, что всякий мнящий себя порядочным человеком китаец мечтал сделать карьеру, а следовательно, стать чиновником, а следовательно, овладеть конфуцианской мудростью и учёностью. Православное же христианство обращалось ко всем в равной степени (не говоря уж о его изначальном предпочтении именно тех, кто обижен жизнью и карьеры не сделал), и потому не могло породить специальной идеологии чиновничества. Оно порождало идеологию патриотичных до самозабвения праведников, которые могли осуществлять своё праведное служение, в числе прочего, и на государственных постах, но совсем не обязательно — на них. Этическая планка в православии поднята была чрезвычайно высоко, и хоть как-то совместить её с административной рутиной и неизбежными аппаратными играми было по силам лишь воистину подвижникам.

Те, кто был ориентирован на строгий, но отнюдь не требовавший запредельного самозабвения идеал конфуцианского праведника, неизбежно и осознанно концентрировались в служилом слое. Жертвенно патриотичные праведники России по определению были растворены во всей народной толще и могли обнаружиться где угодно. Более того. Сопряжённость обоих параметров — ориентированности на идеал патриотической праведности и принадлежности к слою управленцев — оказывалась относительно редким феноменом. Спокойное статистическое доминирование конфуцианских праведников в государственном аппарате китайской империи было возможно; статистическое доминирование самозабвенных православных патриотов в государственном аппарате России было невероятно. Они своим горбом вертели весь тяжкий механизм управления, всегда будучи даже в собственном социальном слое в меньшинстве.

Откуда такая высокая этическая требовательность в православной версии христианства? Остаётся предположить: постоянное оборонное перенапряжение было столь велико, что культура, пытавшаяся стать ему вровень и скомпенсировать его адекватным одухотворением, задала чрезвычайно высокий идеал бескорыстия, безоглядной преданности и самоотречения во имя общего блага. Реально по своим психофизическим данным не так уж многие могли всерьёз к нему потянуться. Но те, кто тянулся, тянулись так, что раз за разом ухитрялись вытягивать вместе с собой всю страну.

Беда в том, что те, кто и не пытался попасть в праведники (а они, как легко понять, тоже отнюдь не чурались принадлежности к управленцам), имели все предпосылки смотреть на надсаживающихся подвижников с презрением, а то и пуще — как на сущеглупое сырьё. И уж когда побеждала демобилизационная тенденция, они вовсю давали себе волю и могли натешиться сполна.

Так в России дееспособность и порой даже само существование государства оказались в полной зависимости от гонимых — зачастую самим же государственным аппаратом — государственников-праведников.

6

Необходимость защищать и спасать Россию в её нынешних границах от дальнейшего раздёргивания на лоскутья, подвластные внешним центрам силы, вновь создали бюрократического монстра, который обеспечивает свою внутреннюю легитимность лёгким, неявным, даже несколько кокетливым поддержанием надежды на новое воссоединение. Но так называемое цивилизованное сообщество никогда не допустит нового воссоединения русских в границах единого государства; любая тенденция такого рода вызовет, скорее всего, мировую войну против России, и в этом смысле вечная надежда в наши дни просто не может быть полноценно реализована в очередной раз. А тем временем под крылом крупной бюрократии в ситуации, когда восторжествовала демобилизационная идеология и ушлая корысть возведена в ранг единственного умения жить, безудержно, как степной пожар, ширится бюрократия мелкая — и если верхушка ещё занимается какой-то реальной работой по защите и сохранению государства, то рыхлая и бездарная толща умеет только сладко есть за чужой счёт. Собственно, лишь ради этого она и плодится.

Циклы России — это качание между двумя состояниями.

Для вызволения осколков народа из-под чужой власти и его объединения создаётся колоссальная военизированная государственная экономика, управляемая столь же колоссальной бюрократией, которая и в период борьбы с врагами-то не сахар, а уж когда враг отступает и приходит мир, совсем не способна вызывать симпатий. Растёт ненависть к душителям и страстное желание волюшки, неизбежно приводящее в первую очередь к попыткам дезавуировать и ниспровергнуть господствующую в данный момент мобилизационную идеологию, которая кажется оправданием тирании.

Но именно эта идеология обеспечивает приток в бюрократию хотя бы минимально необходимого количества государственников-праведников, а остальных управленцев хоть как-то держит в узде. Победа над идеологией сразу вызывает разгульный, уже окончательно бессовестный произвол неистово обогащающейся бюрократии и связанных с нею групп под видом наконец-то воцарившейся свободы. Предельным следствием такого произвола является распад государства, и тогда закордонные владыки кроят из него жалкие, нищие, юродивые протектораты. И народ снова начинает грезить объединением… Единство для народа естественно, и объединителей-кровопийц он всегда в конечном счёте предпочитал кровопийцам-разъединителям, поэтому Россия всегда собиралась воедино после смут и распадов. Но что теперь?

За века биения между молотом и наковальней возникла совершенно специфическая система ценностей. Мы часто говорим «система ценностей», но, как и подобает в обществе потребления, смысловым ядром в этом выражении для нас уже стали «ценности», а вот слово «система» теряется, превращаясь всего лишь в синоним таких слов, как «склад», «набор» или «опись». Меж тем это действительно система, и ценности в ней не лежат отдельно друг от друга, как разложенные на столе к обеду вилки и ложки или припрятанные в банковских ячейках брюлики, но находятся в непрестанном динамическом взаимодействии; в ней, в этой системе, есть несущие конструкции, есть базовые параметры, есть вспомогательные ценности, конкретизирующие основные и помогающие им реализовываться, а есть просто украшения.

Русскому по культуре человеку, похоже, просто НЕ ДЛЯ ЧЕГО быть верным, смелым, честным, бескорыстным, самоотверженным, трудолюбивым — кроме как чтобы быть в состоянии, когда чёрная туча нагрянет, общими усилиями надавать по сопатке очередному врагу, пришедшему из бескрайних просторов внешнего мира, с юга ли, с западали, или с востока; предотвратить очередное раздирание народа, как ягнёнка волками, на ничтожные клочья и лохмы, и в очередной раз освободить окраинных братьев от уже начавшего было переваривать их ненасытного супостата.

Вспомнить только ту совершенно иррациональную радость, которую невесть отчего испытало большинство рядовых людей после спасения Южной Осетии. Казалось бы, что нам Гекуба? Ан нет… Ситуация наконец-то снова вписалась в традицию, и все русские гены тоненько, но властно закричали: мы снова дома! А ведь это было лишь неполноценное, суррогатное спасение — осетины ведь ещё отнюдь не русские, томящиеся и прозябающие (как велит считать традиционное сознание) за границами России…

Без надежды быть в силах совершить этот подвиг, без этой несущей конструкции традиционная система ценностей просто рассыпается, как карточный домик, оставляя россиянина один на один с его одинаковой для всех живых тварей животной сутью, умноженной чисто человеческими тщеславием, корыстью, подлостью, вообще всем тем гнусным варевом, что с такой готовностью вырабатывает неокультуренный, не введённый в систему этических ценностей разум.

А ведь подавляющее большинство нормальных людей сами инстинктивно ненавидят это своё состояние. Поэтому именно когда святая надежда снова собрать осколки воедино не просто оказалась утопичной, но была объявлена агрессивностью, русским фашизмом, народ окончательно запил. И дети, вне зависимости от конкретных поводов, от одной лишь пустоты предлагаемой им будущей жизни сами собой утонули в сетевых стрелялках и посыпались с крыш и высоких этажей.

Но многократно повторенный опыт показывает: когда каким-то чудом ценностный осевой столб вновь начинал подпирать пёстрый шатёр наших представлений о добре и зле, когда демобилизационная идеология вновь сменялась на мобилизационную, народ, выйдя снова на поединок со всем окружающим миром ради единства, попутно снова получал сомнительное счастье в очередной раз посадить себе на шею столь охочий рвать людям жилы да лезть к ним в карман государственный аппарат. И, буде удавалось перемочь внешних врагов, вновь сразу ощущал на своей шее тяжкую праздную тушу. И тогда вновь сразу отшатывался от мобилизационной идеологии к демобилизационной и принимался в очередной раз более или менее сознательно валить этого окаянного кровососа, или бежать от него к недавним врагам, или уж по крайней мере так или иначе увиливать от его повседневных непосильных требований.

Возможно, для русской культуры головоломный прыжок в коммунизм — прыжок, обречённый на провал по целому ряду причин, о которых сейчас говорить не время и не место, — был, по крайней мере отчасти, обусловлен исступлённым стремлением хоть как-то выбраться из этих осточертевших метаний и переходом в иное измерение вообще снять проблему национального разъединения и воссоединения, раз уж оба её линейных решения раз за разом оказывались столь дефектны. К сожалению, в реальности этот прыжок обернулся лишь возрастанием оборонного перенапряжения.

Есть ли какой-то реальный и достойный выход вбок из сложившейся за несколько веков бинарной системы? Или нет? Или всё-таки есть?

Вопрос это не праздный уже потому хотя бы, что именно нынешнее отсутствие ценностной несущей опоры всех вспомогательных общественных добродетелей восполняют теперь своими изуверскими способами защиты народа нацисты, которые и возникнуть-то на Руси, никогда не знавшей чувства национальной исключительности, смогли лишь после того, как центральный столб спилили и система ценностей обвалилась.

Но их усилия лишь способствуют тому, что все действительно положительные свойства русского национального характера, веками вытачивавшиеся на жестоком станке истории и составлявшие гордость страны и народа, безвозвратно сводятся на нет.

Чем равноценным и генетически сходным — ибо несходное не приживётся и будет горячечно отторгнуто, как чужеродная ткань после дилетантской пересадки, — можно заменить эту ценностную опору? Причём заменить поскорее, ибо время не ждёт, и единственно, чего сейчас по-настоящему не хватает нашей стране, на всё остальное до сих пор несметно богатой — это государственников-праведников, рассредоточенных, как и положено при нашей цивилизационной модели, по всем социальным и профессиональным слоям. Управленческий аппарат, головокружительно распухающий (ведь все в него рвутся) и изобретающий себе всё новые и новые невозбранные кормушки (потому что рвутся в него именно для этого), грозит стать опасностью страшнее терроризма; с этой опасностью вообще бессмысленно бороться одними лишь организационными и правовыми мерами. Такая борьба оказывается не более чем переливанием жидкости из одного сосуда в другой, только перетекает по закону сообщающихся сосудов от одной организации к другой не жидкость, а коррупция.

По-настоящему победить можно, лишь победив духовно, мотивационно. Ясно, во всяком случае, одно: идеал личного успеха и обогащения, многими столь любимый и столь настойчиво внедряемый, тут не только не годится, но прямо работает против.

Сентябрь 2010

Зачем народу смысл

После выхода моих последних работ, как публицистических, так и капитальной «Танской бюрократии», меня порой спрашивают: а ежели так, то какие идеи могут быть использованы в качестве духовной опоры нашей современной бюрократии? Ясно же, что конфуцианство, столь хорошо служившее китайской империи и её управленческому аппарату в течение двух тысяч лет, нам не подойдёт. Должны ли такие идеи быть национальными, религиозными или какими-то ещё?

Но, во-первых, идеи ведь должны лежать не в основе бюрократии. Бюрократия, как, скажем, и армия — это часть народа. И если народ не имеет духовного стержня, высокой мотивации, то и армия, и бюрократия её иметь не будут.

С другой стороны, необходимость иметь идейную основу государственной деятельности вообще многими отрицается, шельмуется как угроза установления или возобновления идеологического гнёта и уж сразу до кучи — террора. Со времён перестройки у нас толком и сказать ничего нельзя, ни попробовать обсудить, ни попробовать посоветовать — сразу набежит кто-нибудь не в меру шустрый и обвинит в подлом желании оправдать сталинские репрессии, а то и вернуться к ним.

Но и те, кто не разделяет столь демократических убеждений, ограничиваются в основном бесконечными перечислениями творящихся бесчинств, с горьким сарказмом поминая к делу и не к делу то Куршевель, то «Челси» Абрамовича, и в лучшем случае вздыхают; при СССР была правильная национальная политика, а теперь её нет, и вот вам результат.

Их не наводит на размышления даже бьющий в глаза факт; на старшие поколения эта политика действительно оказывала положительное воздействие и воистину сплачивала братские народы. А на поколения более поздние та же самая политика стала действовать прямо противоположным образом.

Отчего так?

А оттого, что политика, направленная на укрепление общих стремлений, может быть эффективной, только когда ЕСТЬ эти общие стремления. Как только они пропадают, та же самая политика превращается в скучный и всеми презираемый цирк.

У ветеранов было общее дело; защита социалистического отечества и построение коммунизма во всём мире. Как хочешь к этой иллюзии относись, но пока она светила, пока она была главнее национальных различий и трений, было к чему апеллировать, укрепляя общность и братство. Когда апеллировать стало не к чему, сколько ни говори «халва», во рту слаще не становится. Сколько ни говори «единство», вся к будет сам по себе в своём углу подсчитывать и расчёсывать свои обиды.

Потому что главнее этого своего угла у него и нет ничего.

Вернуть тогдашнюю общую цель невозможно. Следовательно, надо найти ей простую, реальную, завораживающе грандиозную и красивую замену. Причём надо понять разницу; не одинаковая цель нужна (скажем, вдалбливаемый президентом «успех»), а общая, потому что одинаковая цель даёт лишь конкуренцию, и только общая цель даёт сотрудничество. Причём одно отнюдь не исключает другого: в русле общей, совместной деятельности самые верные и бескорыстные единомышленники вполне могут самым полезным для дела и самым приятным для себя, любимых, образом соревноваться, у кого лучше получается.

Все наши нынешние разнообразные беды имеют одну и ту же причину. Сосульки падают и самолёты падают, и ракеты, прекрасно взлетавшие ещё с десяток лет назад, теперь валятся в океан. Драгоценные, на вес золота, спутники летят в никуда и магистралей на бумаге строится втрое больше, чем на грешной сырой земле. Судьи судят неправедно и писатели получают миллионные премии за витиеватый желчный бред, депутаты брешут и министры брешут, чиновники воруют и бизнесмены на своих дорогущих производствах производят только взятки. Менты, перекрещенные в полицаев, строги с нищими старухами и приветливы с бугаями из «паджеро». И бесчисленные правительственные мудрецы, жирующие ЗА КАЗЁННЫЙ СЧЁТ, катающиеся по ресторанам и на блядки под спецсигналами, раз за разом после очередной многомесячной напряжённой работы безнаказанно обрушивают на страну проекты убийственных нововведений — а последние оставшиеся в стране звезды, по горло занятые реальным делом, кто физикой, кто балетом, кто медициной, этих разожравшихся бездельных инноваторов раз за разом ЗА БЕСПЛАТНО останавливают. И нет жилья, и нет в жилье то горячей воды, то холодной, и страна стала царством повальной безответственности и халтуры — по одной-единственной причине.

Огромному большинству нашего интернационального народа стало абсолютно наплевать на общественный результат индивидуальной деятельности. Волнует только личный её результат — количество получаемых денег и благ. И это не поправишь никакими причитаниями и увещеваниями. Никакими воспоминаниями о том, что при СССР были патриотизм и дружба народов. Никакими укоризнами и разоблачениями. Никакой, хоть сколь угодно страстной и праведной, болтовнёй. И разоблачение зверств сталинизма ныне с лёгкостью может быть превращено в личный либо семейный бизнес, и ностальгия по СССР, и борьба за честные выборы — тоже.

Спастись можно одним-единственным способом: отыскать в руинах культурной традиции такую общую духовную ценность, общую несъедобную цель, за которую можно было бы ухватиться, чтобы некогда священную установку на общественно-полезный результат личных усилий выволочь из нечистот, где её за последние сорок лет с головой утопили, и вернуть, предварительно отмыв, в актуальную для большинства систему жизненных приоритетов.

Общепринято, что жизнь в России, попытки применить здесь свои таланты, биение лбом в стенку, незащищённость от произвола мелких, но спесивых чинуш и деляг требуют от человека значительной избыточной траты сил, которой можно легко избежать, всего-то сменив страну проживания. Мириться с неудобствами и неустроенностью, с необходимостью тратить дополнительные усилия люди могут только РАДИ ЧЕГО-ТО.

Но увы.

Даже и не будь этой пренеприятной специфики, устройся каким-нибудь чудом всё это у нас самым человеколюбивым образом, такое изменение не изменило бы положения кардинально. Россия, что бы ни творилось у неё внутри, существует в современном мире в качестве крупной державы, волей-неволей, уже хотя бы из самосохранения, обеспечивающей мир и порядок на значительной части тлеющей, как торфяник, Евразии. Державы, по которой по самой-то проходят совершенно явственные и болезненные цивилизационные разломы. Державы, которую в течение вот уже по меньшей мере полутора веков её геополитические конкуренты в одурении своём спят и видят раздробить на покорные осколки; покорные, да зато ни на что не способные, и потому, добейся эти дебилы успеха, Евразия так полыхнёт, что они же первые взмолятся: Господи, верни Россию, пусть уж лучше она надрывается с этим зверинцем, а с нас достаточно будет всего-то её критиковать!

Существование в подобных заданных извне, объективно неотменяемых условиях неизбежно обязывает народ такой державы к самоограничению, целеустремлённости, сплочённости, способности к достижению внутренних компромиссов, какие и в кошмарном сне не привидятся вольному и беззаботному жителю, скажем, Люксембурга или Швейцарии. Человеку, который тащит бревно, не до дезодорантов. А если к нему подвалит какой-нибудь хихикающий, раскрашенный во все цвета радуги юный хлыщ и скажет: слушай, ты держи бревно одной рукой, а другой вот возьми флакончик, попрыскай подмышками — понятно, на какой ответ он напорется. Вне зависимости от того, насколько и в самом деле подмышки пахнут. Не до подмышек, когда нельзя выпустить неподъёмный груз.

Хлыщи, например, чтобы лишний раз убедиться, какие они свободные, могут позволить себе рисовать, раз уж никакой более достойной свободы не придумали, карикатуры на Мохаммеда. В России спокон веку всё, что чревато нарушением гражданского мира, ощущалось не как бытовое, а как государственное преступление — и расценивалось соответственно. Идти у хлыщей на поводу, полагая, что их представления о свободе идеальны и что выставки, скажем, антиправославных или иных подобных шедевров есть настоящая демократия, а неприязнь к ним есть неизбывное российское угнетение всего яркого и самобытного, для нас — прямая дорога в ад.

Я люблю Родину, но сами по себе эти слова ничего не значат; любить можно по-разному. Например, можно оттого, что накопившееся раздражение деть некуда и кулаки чешутся, вызывать на бронетанковый и ракетно-ядерный поединок любого, кто откажется подтвердить, что моя возлюбленная самая прекрасная на свете. Можно любить и как истинный джентльмен: завалить объект вожделений фальшивыми бриллиантами, запудрить мозги грубой лестью, затащить в постель, а на утро, аккуратно повязывая перед зеркалом галстук, с достоинством сообщить: «Пойми, так ты прекрасна, что я не совладал с собой, — но вообще-то я женат». Много есть способов. У меня дело, пожалуй, в том, что когда в отношении моей страны говорят или тем паче действуют несправедливо, мне будто дымящимся окурком прижигают душу.

Но при этом именно из-за того же обострённого чувства справедливости я прекрасно понимаю, что Россия сама по себе как таковая для очень многих совсем не плохих людей (тем более не принадлежащих к этническим русским), оправданием усилий и мучений быть не может.

Сначала надо понять, а зачем, собственно, Россия.

Этого требует культура, иначе никак. И не только наша культура. Все великие державы современности, их очень немного, столкнулись с необходимостью ответить на аналогичный вопрос так, чтобы большинством граждан ответ был понят и эмоционально принят. В наше время быть крупной державой, опорой хотя бы регионального миропорядка столь трудно и дорого, требует стольких жёстко скоординированных усилий и выполнения стольких совершенно не нужных никакому отдельному человеку тяжких дел, что без внутреннего эмоционального оправдания, без единой горячей мотивации, которая одухотворяла бы самых разных людей, это просто невозможно.

Америка в середине прошлого века из чисто политических амбиций взяла на себя роль мирового жандарма, но почти сразу почувствовала, что надламывается, и её жители, привыкшие к патриархальной личной свободе, не хотят и не могут тянуть эту кромешную лямку. И после вьетнамского духовного опустошения страна в течение нескольких десятков лет последовательно, терпеливо и ненавязчиво воспитывала своих граждан в том духе, что они не в обычной стране живут, но в цитадели свободы, в уникальной общности, интересы которой абсолютно совпадают с интересами человечества и его прогрессивного развития. Это — американское РАДИ ЧЕГО. Уже не без уродливых перегибов, но мощнейшее и, в общем, для самой Америки — вполне конструктивное. Очень важно понять, что ничего искусственного, нарочитого американским идеологам тут придумывать не пришлось; это мировидение в зачаточном состоянии содержалось в тамошней культуре ещё со времён отцов-основателей. Традицию не понадобилось подменять новоделом — просто определённые акценты в ней были смещены либо усилены. Только поэтому и получилось.

Китай четыре тысячи лет был центром известного ему мира. Для его населения, интернационального, как у нас, но, в отличие от нас, с полным этническим доминированием ханьской народности, идея мирного возвращения утраченного в силу исторических недоразумений культурного и политического величия, восстановление мировой справедливости тоже является таким РАДИ ЧЕГО. И эта цель тоже лежит в русле давней традиции, ничего в ней не отменяя и не подменяя; лёгкое осовременивание, не более.

А кроме нас троих, собственно, и говорить не о ком.

Нет больше держав столь же крупных, столь же существенных для остального мира и одновременно столь же многонациональных; и даже не просто многонациональных, но мультикультурных. Для которых эта самая пресловутая мультикультурность была бы не просто роскошью, добавочным украшением, рюшечкой на вечернем платье, которое по окончании банкета вполне можно снять, — но частью живого тела, непременной для выживания.

Обратите внимание: обе описанные выше установки абсолютно идеалистичны. И для Америки, и для Китая они, конечно, могут быть при желании подтверждены примерами из истории, но другими примерами столь же надёжно могут быть и опровергнуты — а стало быть, они являются просто вопросом веры.

Эти установки не предполагают никаких НЕМЕДЛЕННЫХ И СТРОГО ОПРЕДЕЛЁННЫХ действий. Зато они дают позицию, они дают отношение к любым явлениям и действиям, дают критерий их самой общей оценки: отнесения их к плохим или хорошим, к благородным или подлым, к тем, которые следует поддержать или пресечь в зародыше. Они не имеют никакого отношения к конкретной повседневной деятельности людей, будь то политик, физик или булочник. Но и политик, и физик, и булочник, если ему вдруг придётся туго, сразу вспомнит: я же не просто булки пеку, не просто ищу средства для нового эксперимента или мозги слушателям пудрю во время теледебатов — я великое общее дело делаю! Свою его часть, которую кроме меня не сделает никто! И если я пусть даже очень выгодно для себя продам несъедобную булку, или с явной пользой для своих личных амбиций и своего личного любопытства продолжу свои исследования в чужой стране и для чужой страны, или навру доверившимся мне избирателям — из-за меня ВЕЛИКОЕ ДЕЛО ПОСТРАДАЕТ.

Поэтому пока взамен эгоистичного свинства в России нечего предложить, пока нет КУЛЬТУРНОГО ПРОЕКТА — дальнейшее сладострастное перечисление безобразий и злоупотреблений бессмысленно и даже вредно, ибо уже не в бой зовёт, а действует на психику окончательно угнетающе, заставляя безнадёжно опускать руки даже тех, кто ещё готов был бы побарахтаться.

Ни одна из тех задач, что стоят сейчас перед нашей страной — политических, экономических, образовательных, производственных, оборонных, финансовых, каких угодно, — не может быть решена без предварительного решения проблемы МОТИВАЦИОННОЙ. Пожилые люди, даже самые мудрые из наших патриархов, этого не понимают. Они выросли и сформировались в совершенно иной культурной среде.

Сходную головоломную проблему пришлось в своё время решать большевикам. Как там к ним ни относись, как ни осуждай кровавое месиво гражданской войны и ГУЛАГа, но мухи отдельно, а котлеты — отдельно. Россия фатально опаздывала на встречу с XX веком. Ворота в будущее перед ней вот-вот вообще бы захлопнулись. Ни одна из модернизационных задач, от которых уже впрямую зависело само выживание страны, не могла быть не то что решена, но даже чуть-чуть осмыслена косной, вялой, рыхлой, бессмысленно распухшей, растленной, коррумпированной, безграмотной, снедаемой любовью к Парижу и парижским спонсорам, абсолютно немотивированной на зверский труд во имя общего блага царской администрацией. Ни одна. То, на что отведено было полёта лет, после сорока лет то много безделья, ужения рыбы в шхерах, бесед со старцами и верчения блюдец пришлось уже большевикам делать за десять. ГУЛАГ породил не кровавый Иосиф Первый, но святой Николай Второй. Прости меня, Господи.

Нынешние же пожилые, горы в своё время сворачивавшие, не могут себе даже помыслить, что человек просто НЕ ХОЧЕТ жить в сильной процветающей стране, делать важные крупные дела, одолевать супостатов, грозящих гибелью либо разорением его дому, жене и детям… Куда там! Не смешите. Ему всё это до лампочки. Чтобы защитить женщину, мужчине достаточно презерватива.

Ну, а со всякими там «вызовами времени» пусть ненавистный Путин разбирается, коль ему приспичило опять в вожди. Сам, один разбирается, не посягая на нашу свободу. А если посягнёт — такой ему пистон вставим зато, что мешал бегать за клинским!

При словах «победа», или там «великие свершения», у одних священный трепет пробегает по коже, а другие чувствуют лишь скуку или, пуще того, хватаются за кошельки и прячут их подальше: опять, мол, грабить будут.

В течение почти четырёх десятков лет все некорыстные мотивации у нас подвергались массированному и целенаправленному разрушению, осмеянию, увязыванию с кровавым гнётом. Всякие там «честные труды», «рабочие гордости», «за державу обидно», «Родина ждёт от нас подвига» или, скажем, «небо зовёт» и «все в космос» стали устойчивыми блоками антисоветских анекдотов, да ещё — демократических страшилок типа «мифы чреваты кровью», «ужасы двоемыслия» и «промывка мозгов».

Но человек, хоть его озолоти, не может стать мастером, если у него руки не чешутся делать добротные, надёжные вещи. Не может стать настоящим учёным, если в нём не свербит мечта познавать что-то, чего ещё никто не знает. Не может стать хорошим врачом, если не кайфует, видя, как люди выздоравливают… Чтобы что-то сделать, прежде всего надо непременно хотеть это сделать.

Нельзя заставить хотеть. Заставить можно только притворяться. Из-под палки или за деньги (что, в сущности, тоже из-под палки, только эта палка одобрена мировым сообществом) — всё равно. Да, в виду сытной витаминизированной пайки человек, который на самом деле ничего, кроме самой этой пайки, не хочет, будет надувать щёки, делать вид, изображать активность, выпекать вороха бумаг и требовать этого от других, молотить языком и обещать с три короба… Но хотеть человек может только САМ. Бесплатно. С молоком матери усвоив определённые стимулы, определённую картину мира и определённые в этом мире ориентиры.

Платить деньги человеку надо за то, что он хочет и любит делать, что он и без денег делал бы для других с удовольствием, с радостью. А не заманивать его щедрыми подачками в те занятия, что вызывают отвращение. Но, похоже, вся современная цивилизация стоит как раз на том, чтобы с помощью денежных знаков заставить людей заниматься тем, что для самих же людей максимально разрушительно и чего они в подавляющем большинстве своём не хотят. Именно в ответ на это безликое, каждодневное, необоримое давление люди и становятся, сами того не замечая, мерзавцами. Подлецами, подонками, маньяками. Те, кто давлению уступает, — просто потому что пришлифовываются к занятию. Те, кто не уступает, — потому что, занимаясь нормальным делом, мало-помалу стервенеют, день за днём всё сильней ощущая себя лузерами. И те, и другие равно пропитываются ненавистью и презрением ко всему и всем.

Недаром же ещё с горбачёвских времён апологеты и провозвестники демократических реформ так старались вдолбить тёмным россиянам давно уже открывшуюся просвещённым западным странам истину: не бывает позорных занятий, бывают только позорные зарплаты…

Зарплата врача? Зазорно. Зарплата киллера? Очень даже привлекательно. Зарплата учительницы? Позорище. Зарплата проститутки? Пальчики оближешь. Зарплата авиадиспетчера? Не дай Бог. Зарплата наркокурьера? Астролога? Лучше и не знать.

На тот гламурный образ жизни, который старательно навязывается рекламой, невозможно заработать никаким производительным трудом. Ни одна реально нужная обществу трудовая деятельность никем не рассматривается в качестве средства достижения хотя бы минимально приемлемого достатка. В то же время ни одна из них не имеет статуса нужного, почётного, пользующегося уважением, приносящего моральное удовлетворение дела. Работу сейчас не делают, от работы отделываются.

У нас возникла удивительная ситуация, совершенно антимарксистская (если кто помнит, что это такое). Ни одна из проблем базиса не может быть решена без решения проблемы надстройки. Проблемы чисто культурной.

Это серьёзнейший цивилизационный вызов, от способности ответить на который, я думаю, зависит не только то, станет ли наша страна более или менее богатой и успешной, но просто-таки то, сохранится она или исчезнет.

В последнем своём романе «Сё, творю», вызвавшем множество самых разноречивых откликов и, как мне кажется, отчасти даже недоумённое остолбенение, я попробовал в меру разумения намекнуть, каким может быть ответ.

Конечно, готового авторского рецепта нет и быть не может, потому что один человек не может придумать нечто, равно устроившее бы многих. Культура должна ВЫСТРАДАТЬ свою версию будущего — или погаснуть. Максимум, на что я могу рассчитывать — это постараться показать область поиска, показать, в какой стороне света может быть обнаружен МНОГИМИ при их коллективных усилиях этот самый рецепт.

В столь сложной этнически и конфессионально стране, как наша, не может быть объединяющей никакая традиционно национальная и никакая традиционно конфессиональная идея. Что одним — святыня, другим — более или менее терпимый предрассудок. Что одним — исток и корень, другим — похмельная отрыжка туповатого старшего брата либо раздражающее упрямство несмышлёного племянника.

Значит, интегрирующую ценность можно искать лишь там, где из разных культур вырастает некий более или менее общий смысл посюсторонней жизни.

Что лучшее вырастает из всех культур, существующих в нашей стране?

Общая добродетель всех основных религий мира — помощь слабым, сирым, подвергшимся несправедливому поруганию. Для любой из конфессий это не самый важный приоритет, но единственный из достаточно важных приоритетов, который во всех конфессиях совпадает.

И я вполне могу себе представить государственную идеологию, которая сводится, например, к чему-то такому: «Мы никого ни к чему не принуждаем, мы только спасаем тех, под кем земля разверзается. И ни от кого из спасённых не требуем и не ждём благодарности — собственно, мы всё делаем не столько ради них, уж простите за откровенность, сколько потому, что так мы выполняем заветы, заповеданные нашими религиями и сохранённые в наших светских культурах. Потому, что хотим сами становиться лучше. А ведь закон психологии таков: человек, который насилует других, — неизбежно сам становится хуже, а человек, который помогает другим, — неизбежно сам становится лучше. Вот мы какие!»

Что важно: это — не выдумка идеалиста, это — чистая правда.

Стоит только посмотреть на историю прошлого века, чтобы убедиться. Какими уродами и чудищами в считаные годы становились те, кто пусть хоть из самых возвышенных побуждений, пусть стремясь к самому сверкающему идеалу принимался реально, рутинно чистить народы и страны от неполноценных особей, этносов, классов или рас! И какими благородными титанами, сами того не замечая, оборачивались обычные люди, волею судеб бравшиеся истребляемых защищать!

А ради того, чтобы быть спасателями эффективно, без надсада, увлечённо, лучше остальных, НЕ В УЩЕРБ СЕБЕ, мы сами, без понукания захотим иметь единое работящее государство, передовую науку, мощную экономику, развитый транспорт, многочисленные отряды умелых храбрых специалистов… И опытных, дельных, не осатаневших от вседозволенности чинодралов и воротил, ориентированных не на немедленную бешеную прибыль, а на реальную организационную, промышленную и финансовую отдачу.

То, что у нас секуляризация не зашла так далеко, как на Западе, надо превращать в наше конкурентное преимущество! Вон как японцы сумели в него превратить верность младшего старшему, продлив её из семьи в фирму! И отнюдь не остались косными ретроградами и черносотенцами, наоборот.

Ни отчего не надо отказываться. Ничего не надо высасывать из пальца. Ведь и в Торе, и в Евангелии, и в Коране это уже написано. Просто чуть-чуть сместить акценты. Потом за ними вслед помаленьку двинутся, как это всегда бывает, светские системы ценностей. Потом безоговорочно тянуть любое одеяло на себя станет не престижно, зазорно. Потом…

Консервативная порядочность никогда не тащит назад народ и страну. Назад её тащит только непорядочность.

И как сразу изменится имидж государства. Ничего не надо измышлять нарочно. Держава-спасатель! Причём совершенно бескорыстная, потому что корячимся не столько ради спасаемых, чтобы у них, ввиду их благодарности, тут же военных баз понатыкать, а просто потому, что так мы собственные бессмертные души спасаем. И отнюдь не плодящая назойливых паразитов, потому что мы помогаем, лишь пока сами считаем это правильным, но с чистой совестью бросаем на произвол судьбы тех, кто навострился нас, дурней и добряков, нескончаемо доить, — ведь нам от спасаемых ничего не надо. Нам наш собственный рай нужен, и только.

Есть чем вдохновить своих и изумить чужих.

(Дополнение от 19.12.2016: Поразительно, но, сколько я могу понять, именно на этот курс мы теперь мало-помалу и выруливаем. Только чужие, естественно, не столько изумляются, сколько стервенеют. Я далёк, конечно, от мысли, что меня читают и берут на вооружение в Кремле. Но, похоже, там мыслят в том же, что и я, направлении. Только с некоторой задержкой. Скажем, в случае с этой статьёй, в майском номере «Невы» 2011 года уже опубликованной, — где-то на четыре-пять лет… Ясен перец, жираф большой — ему видней; только и доходит до него, как до жирафа).

Конечно, туг мы встаём на достаточно скользкую почву интерпретации религиозных догматов. А у нас с конфессиями и так проблем хватает. К тому же они сами-то друг друга в лучшем случае едва терпят. И вообще я представляю, у скольких людей сейчас разгорается светски праведное возмущение: так нам тут теократию предлагают, что ли? Докатились! Вконец достали с этим Богом!

Но есть удивительная вещь, которая называется «личный духовный опыт». Не буду слишком уж откровенничать; кто поймёт, тот поймёт, а кто не поймёт, того словами не убедишь. Скажу лишь, что на его основе могу предположить: Бог своих опознает не по формальным признакам.

Но представьте: есть у нас знакомый. Хороший человек, мы точно знаем. Однако так получилось, что с детства он совершенно не воспитан. А потом, взрослея, ещё и самоутверждаться начал соответственно: на кой ляд мне правила вежливости, лицемерие всякое, важно ведь не то, как человек выглядит, а то, какой он на самом деле…. И вот он никогда толком не поздоровается, а при встрече только с хохотом спрашивает вместо приветствия: «Ого, старик, ты ещё не сдох?» Никогда не скажет спасибо. Ковыряет в носу при всех. Пукает за общим столом. Не моется по полгода, потому что какая разница, он же и немытый — всё равно добрый.

И вот мы знаем, что он настоящий товарищ, отзывчивый, надёжный, — но всё равно стараемся держать его от себя подальше, потому что при всех своих замечательных качествах он НЕПРИЯТНЫЙ.

Вот так мы себя ведём перед Богом, если не соблюдаем Его заветов и ритуалов. Пукаем за Его столом по сто раз на дню. Не умеем ни пожалуйста сказать, когда чего-то хотим, ни спасибо, когда что-то получаем…

При прочих равных Бог всё равно предпочтёт безупречно ритуализованному подонку (фарисею) безалаберного хамоватого самозабвенца (раскаявшегося мытаря). Но мы сами очень осложняем Ему задачу выбора.

А тут ещё проблема разнообразия вер. Например, говорят, что мусульман оскорбляет церковный звон, а христиан — пение муэдзина… Но ведь красивое не может оскорбить. Любая красота возвышает душу и, стало быть, ведёт к Нему. Надо только научиться не бояться конкурирующей красоты, пользоваться любой красотой, пусть даже не родной, в родных целях.

А что такое родные цели?

Нет на земле ни одной культуры, которая не выросла бы из той или иной религии. И даже нерелигиозные люди, сами того не осознавая, взаимодействуют со своими единокультурниками в поле оценок, критериев, поведенческих стереотипов, сформированных религией, породившей данную культуру. Так функционируют цивилизационные единства — основные субъекты истории.

Но между религиями куда меньше различий, чем между Всевышним и сатаной внутри каждой из религий.

В чём суть того, что говорит человеку любой бес?

Что нет ничего общего, каждый прав сам для себя и сам по себе. Что тебе хорошо, то и Добро, а что тебе плохо, то и Зло. Надо мужественно и гордо следовать своему мнению, будто кроме тебя на свете никого нет.

А что говорит в каждой из конфессий Бог?

Что надо беречь окружающих и приноравливаться к ним, потому что лишь через любовь, снисходительность и помощь ближним придёт спасение.

Шайтан — великий льстец. Он очень любит говорить человеку: ты могучий, ты гордый, ты свободный, для тебя нет преград, твой разум всесилен, надо только поверить в себя и презреть оковы, условности и догмы. А человек и уши развешивает. Для сатаны, как для тоталитарного режима, всеми правдами и неправдами разрушающего связи между людьми (например, заставляя родителей и детей под страхом казни за соучастие доносить друг на друга), главное — оставить каждого человека в одиночестве, один на один с ним, с шайтаном. Когда нет общих представлений о добре и зле, о «можно» и «нельзя», о «плохо» и «хорошо», и каждый по этому поводу умничает, как умеет, — тут-то и приходит конец любой социальной структуре, и поддерживать суррогатное единство остаётся только насилием и обманом (который модно нынче называть по-интеллигентному манипулированием). Каждый остаётся один на один с враждебным, жестоким миром — и, конечно, сразу впадает от такой безнадёги в более или менее осознаваемый ужас. И поэтому заведомо простит себе любую мерзость и подлость — ведь за жизнь борюсь, и никто мне не поможет, если я сам себе не помогу! А всякого, кто ему на его мерзость укажет, просто зачислит во враги, и дело с концом.

Сатана — великий разлучник, разъединитель. Именно в этом его сходство со смертью.

То, что творится на улицах, на дорогах, в учреждениях, в семьях — прямое следствие того, что ныне доминирует и внедряется спесивой культурой подход, согласно которому нет Добра и Зла, есть только самостоятельность и свобода, а против них — насилие и гнёт. Тебе говорят: «Молодой человек, уступите бабушке место». А ты в ответ: «Пошла на хрен, овца». И вот оно, счастье: отстоял свободу от гнёта.

Самый непосредственный результат такого мироощущения невооружённым глазом видно: кто за рулём ведёт себя так, будто никого, кроме него, на свете нет, всё время убивает других и частенько гибнет сам. А кто слушает Божий голос (даже и не подозревая, что это он, но просто глядя по сторонам, избегая аварийных ситуаций и соблюдая правила) — тот, конечно, может по чужой вине стать калекой, но практически никогда не станет палачом.

Камень преткновения в том, что в каждой из конфессий Бог вроде бы призывает любить только единоверцев. Такой подход даёт шайтану карты в руки: смотрите, все верующие — просто фанатики, вам за свою веру глотку перегрызут. А мы, нормальные культурные люди, вас всего лишь, порхая с деловой встречи на романтическую, между делом бампером своего джипа расплющим так что с нами всё в порядке.

Значит, чтобы черти не победили, осталось сделать всего лишь один шаг.

Церковный перезвон красив, и муэдзин поёт красиво. А уж синагогальные пения… а уж мантры…

Хотя, скажем кстати, барашков и впрямь надо резать как-нибудь укромно. Если кто-то понял своего Бога в том смысле, что именно так он заповедал говорить ему «спасибо», то, разумеется, иноверцы не могут и не должны пытаться в том разубеждать. Но со стороны кровавой бойней для возвышения души не воспользуешься, только наоборот. В окружающих она пробуждает не восхищение пусть и чужой красотой, но отвращение и зверство. А кому это надо?

Теперь прошу: не поймите меня превратно. Никаких единых религий.

Только когда ты — продолжатель, в голове твоей не воцаряется ни окончательный кавардак, ни маниакальная, истерическая убеждённость. Потому что только так ты остаёшься среди своих, тех, с кем у тебя от рождения примерно одни и те же интегральные «хорошо» и «плохо». Потому что каждая индивидуальная измена порождает вокруг у одних — сомнение и безверие, у других — негодование и ярость; а всего этого и так слишком много. Потому что изменник навсегда становится чужим для своих и никогда не становится своим для чужих. Потому что именно изменой ты вносишь свою скромную, но непоправимую лепту в нарастающее ныне, как снежный ком, убийственное «кто во что горазд». Потому что именно неофиты становятся самыми бескомпромиссными и беспощадными фанатиками.

Если уж верить, то именно в Бога, заповедавшего ту религию, из которой выросла родная тебе культура. Культура, что ты впитывал с детства. Внутри которой ты живёшь. Ради Добра которой ты работаешь, от Зла которой ты бежишь.

Вот это и есть родные цели.

А метаться между верами со страху просчитаться в выборе настоящего Бога и тем погубить свою душу, лишившись шанса на воскресение, — это пустое.

Потому что при жизни мы можем хоть до посинения спорить, чей Бог всамделишный, но ничего не докажем, а только пуще разозлим друг друга. Узнаём мы это, лишь когда помрём. Да и то не факт.

Сильно подозреваю, что простой мужик, всю жизнь без особого рвения веривший в Бога своей культуры и в его «хорошо» и «плохо», не слишком усердствовавший в биении лбом в молельном доме, зато искренне мучившийся совестью и каявшийся за всякую пагубу, всякую злую мелочь, которую вольно или невольно совершил в жизни и, главное, в силу этих своих мучений год от году совершавший такого ВСЁ МЕНЬШЕ И МЕНЬШЕ, — когда вкусит наконец загробного блаженства, с удивлением узрит, что оно не очень-то похоже на рай, обещанный ему его религией; ведь она вынужденно общалась с ним в мире сём лишь в понятиях и образах, доступных для мира сего.

Но ему это будет уже всё равно.

Потому что блаженство — оно блаженство и есть. А Бог куда лучше нас с нашими убогими представлениями о тупой нирване, похотливых гуриях и о льве и агнце, обдолбанно прикорнувших один на другом под нескончаемое бреньканье арфы, представляет, чем действительно способен нас ПО-НАСТОЯЩЕМУ И НАВСЕГДА порадовать.

А вот если кто всю жизнь жировал, злословил, разобщал, воровал, растлевал, не забывая исправно жертвовать на храмы, перецеловал все иконы, до каких можно доехать на «мазерати», а может, даже ни единого ребёнка не зарезал и не взорвал, предварительно не помолившись коленопреклонённо и от всей души, — тому будет абсолютно всё равно, в каком именно аду он посмертно очухается. Нипочём он там, посреди сковородки, не разберёт, по какому обряду его «жарят — по буддийскому, иудейскому, христианскому, мусульманскому, а то и вообще в изысканном стиле тольтеков». Черти ему верительных грамот не поднесут. Плеснут кипящего маслица — и вперёд с песнями.

Навечно.

Май 2011

Утопия и управленцы

Немного об утопиях

Чем дальше, тем труднее становится не замечать, что наше движение в будущее, вразрез с тем, в чём мы были убеждены совсем недавно, всё менее напоминает продуманное, осторожное и вдохновенное восхождение дружной связки альпинистов к сияющим вершинам. Скорее мир похож на громадную, под завязку набитую всевозможными шмотками фуру, что, сбившись с трассы, потеряв управление, стремглав набирает скорость, без руля и без ветрил скатываясь то ли в овраг, то ли… От малейшего толчка на каждом ухабе туго упакованное барахло люто грохочет, сотрясаясь и крошась, уклон всё растёт, а сколько осталось до дна и что, собственно, на дне поджидает — никто не знает и даже не хочет знать. Ведь любые размышления на сей счёт грозят замедлить процесс товарооборота и тем затормозить рост ВВП внутри кренящегося то влево, то вправо, скачущего, лязгающего и вот-вот грозящего развалиться контейнера.

Более того. Любой намёк на необходимость хоть какого попробовать перейти к осмысленному продвижению встречается в штыки, потому что осмысленное продвижение — это прежде всего координация усилий. Та, в свою очередь, подразумевает признание некой общей цели, достичь которой в результате этих усилий хотелось бы. Ну, а тут уж всегда наготове штампы: общая цель — это очередное «светлое будущее», а мы этим «враньём сыты по горло». Слов «позитивный проект», «мир, в котором хотелось бы жить» или тем более «утопия» в интеллигентной аудитории произносить вообще нельзя, потому что любая дальнейшая дискуссия сразу блокируется рефлекторным запуском постоянно стоящих на боевом дежурстве противоракет «патриот». Это же опять подавление инакомыслящих! Это опять тоталитаризм! Это опять реки крови! Красно-коричневым снова неймётся! В СССР утопия у власти уже была, дорвались кровавые упыри до руля — хватит!

Так попугай из «Острова сокровищ» чуть что хлопал крыльями и кричал: «Пиастры!»

В попугаев нас превратило агрессивное, предельно идеологизированное вдалбливание исторической безграмотности, начатое ещё рупорами перестройки и вполне себе продолжающееся по сей день.

«Бедняга Маркс! Твоё наследство / Попало в русскую купель, / Где цель оправдывает средства, / А средства обо…рали цель…» Знание подобных максим и признание их истинными, неоспоримыми, как «дважды два четыре», делало человека рукопожатым, служило пропуском в интеллигентную среду. Кто с недоумением кривился, услышав такое, сразу становился чужаком.

Хотя ведь вовсе не большевики, а чистокровный европеец Макиавелли за несколько веков до кровавых упырей писал: «Когда на весы положено спасение родины, его не перевесят никакие соображения справедливости или несправедливости, милосердия или жестокости, похвального или позорного…» Или: «О совести мы не можем вспоминать, ведь кому, как нам, угрожают голод и заточение, тот не может и не должен бояться ада». Так что с претензиями насчёт средств — это не к Сталину. Просто у хлипких итальянских герцогов, для которых Макиавелли варил свои рецепты, не получилось, а у России, Макиавелли, в общем-то, не читавшей, — многократно до последнего времени получалось. Чего ей ни один европейски образованный интеллигент простить не может в принципе.

А вот, кстати, Робеспьер, за которого во Франции и до сих никому не приходит в голову каяться: «Революционное правление опирается в своих действиях на священнейший закон общественного спасения и на самое бесспорное из всех оснований — необходимость».

Что же касается целей…

За две с половиной тысячи лет европейская цивилизация породила мощный корпус утопических произведений. Но для демонстрации основных тенденций и контрастов достаточно, пожалуй, будет опереться лишь на три фундаментальных труда: «Государство» Платона (IV в. до н. э.), «Утопию» Томаса Мора (1516 г.) и «Город Солнца» Томмазо Кампанеллы (1602 г.).

Неверно думать, разумеется, будто роль утопий исчерпывается тем, что некие не от мира сего мечтатели выдумывают некие модели, записывают их в качестве текстов, а потом люди, читая эти тексты, либо заражаются чужими мечтаниями и начинают претворять их в жизнь, либо, напротив, отворачиваются от них со смешком или гадливостью, и утопия остаётся втуне, единственно в качестве материала для размышлений будущих культурологов.

На самом деле в утопиях культура осознаёт, о чём она мечтает.

Однако сама мечта начинает вызревать и ощущаться куда раньше своей текстуальной фиксации. Она — неизбежный эмоциональный ответ нате или иные особенно раздражающие элементы социальной реальности, непроизвольный порыв к их ликвидации. И, как всякая мечта, мечта об улучшенном мире представляется естественной и заманчивой для того, кто мечтает, и при том вполне может выглядеть нелепо, а то и чудовищно в глазах тех, кто мечтает о чём-то ином или не мечтает вовсе.

Утопия — предельное выражение, квинтэссенция определённых тенденций данной, и только данной культуры. И если мечта укореняется достаточно прочно, пропитывает культуру достаточно долго, раньше или позже она реализуется, хотя, как правило, отнюдь не буквально.

Например, европейская цивилизация едва ли не с рождения больна идеей изъятия детей из семей и передачи их специалистам, профессионалам, которые, как не раз и не два постулировалось, сумеют воспитать куда лучших граждан, чем это делают малообразованные, эгоистичные, несведущие в тонкостях психологии и хрупких детских душ, обуреваемые собственными низменными заботами и страстями родители. Эта идея варьировалась в том или ином виде на протяжении тысячелетий самыми разными мечтателями, от древних греков до советских фантастов.

Именно эта давняя навязчивая идея прорвалась в современную европейскую реальность в виде ювенальной юстиции.

Поправка на явь сказалась в том, что отбирать у ВСЕХ родителей ВСЕХ детей оказалось бы слишком бессмысленным и, главное, слишком накладным. Современное государство не любит неприбыльных телодвижений. Но оно зарезервировало за собой право по первому сигналу, при первой же сколь угодно малозначительной или даже просто иллюзорной, надуманной, одной лишь идеологией (а то и политикой) обусловленной возможности вторгаться в жизнь семьи и само судить, кому, когда и на каких условиях передать конфискованного у родителей ребёнка. Не тверди многие поколения мечтателей и реформаторов о том, что государству лучше знать, как воспитывать детей, идея эта никогда не нашла бы политического воплощения.

Или другой пример.

При всём уважении к социалистическим грёзам, при всём понимании неизбежности и оправданности их возникновения трудно вообразить более бесчеловечные и деспотические общественные системы, чем описаны, например, у Мора или Кампанеллы. Ни в какое сравнение с ними не идут поздние антиутопии Замятина, Оруэлла или Хаксли. Миров страшнее, чем те, что люди Ренессанса от всей души предлагали человечеству в качестве идеальных, людская фантазия, пожалуй, не создала.

И на фоне их вопиющей антигуманности одним из существеннейших свойств этих миров является присвоение права безапелляционно судить, какое из окружающих их соседних государств является неправильным, тираническим, — и по одной лишь этой причине военной силой «освобождать» их, сразу после освобождения принимаясь перекраивать по своему образу и подобию.

Мор:

«Они не затевают войну зря, а разве только когда или сами защищают свои пределы, или же прогоняют врагов, или когда они жалеют какой-нибудь народ, угнетённый тиранией, — тогда своими силами они освобождают их от ига тирана и от рабства (это они делают из-за человечности). …Но действуют гораздо более жестоко, когда купцы дружественных народов под предлогом неблагоприятных законов или же пагубного искажения хороших законов, где бы то ни было, под видом справедливости подвергаются несправедливому обвинению».

«…Привлечённые этими их добродетелями, соседние народы, которые свободны и живут по своей воле (ибо многих из них утопийцы уже давно освободили от тирании), просят себе у них должностных лиц».

«…Отказавшихся жить по их законам утопийцы прогоняют из тех владений, которые предназначают себе самим. На сопротивляющихся они идут войной. Ибо утопийцы считают наисправедливейшей причиной войны, когда какой-нибудь народ сам своей землёй не пользуется, но владеет ей как бы попусту и напрасно, запрещая пользоваться и владеть ею другим, которые по предписанию природы Должны здесь кормиться».

Кампанелла:

«На том же острове находятся ещё четыре царства, сильно завидующих их благополучию… Тамошнее население стремится жить по обычаям Соляриев и предпочитает быть под их властью, чем под властью собственных царей…».

«…Победителями всегда выходят Солярии. Как только они подвергаются насилию… или призывают их (Соляриев. — В.Р.) на помощь другие города, находящиеся под гнётом тирании… начинается война против нарушителей естественного права и религии».

«Они охотно прощают вину и оскорбления своим врагам и, одержав над ними победу, оказывают им благодеяния. Если постановлено… казнить кого-нибудь из неприятелей, то это производится в самый день победы над врагами, после чего они непрестанно оказывают им благодеяния, говоря, что целью войны является не уничтожение, а совершенствование побеждённых».

«Всё имущество покорённых или добровольно сдавшихся городов немедленно переходит в общинное владение. Города получают гарнизон и должностных лиц из Соляриев и постепенно приучаются к обычаям Города Солнца…».

Не хочется опускаться до политической публицистики, перечисляя войны последних полутора-двух десятков лет, начатые ради освобождения кого-нибудь от какой-нибудь «тирании» наследниками той культуры, в лоне которой творили оба великих утописта. Но очевидно, что по этому параметру их идеальные образы оказались практически реализованы и реализация их продолжается; похоже даже, что год от году нарастает. Пленительный образ самой себя, светивший евро-атлантической цивилизации в течение многих веков, перешёл на новую стадию воплощения в жизнь. Не за горами, вероятно, и войны за территории, которыми с точки зрения нынешних утопийцев кто-то владеет «как бы попусту и напрасно».

Не хочется-то не хочется, но удивительно, что до сих пор находятся люди вроде Л. Жуховицкого, публично («Нева», 2011, № 6) утверждающие что-нибудь такое:

«Как правило, все войны начинают диктаторы. А побеждают в этих войнах либералы. Причина проста: солдаты либеральных стран защищают свою свободу. Солдаты диктаторских режимов вынуждены отстаивать своё рабство».

Похоже, некоторые мыслители как начитались в своё время чего-то вроде «Огонька» периода perestroyki, как зажмурились в восхищении, ослеплённые сиянием вдруг открывшихся им наскоро сляпанных напыщенных истин, таки живут с той поры, не имея ни ответственности, ни порядочности, ни даже элементарного любопытства, чтобы хоть одним глазком взглянуть на реальный мир.

Не время и не место углубляться в мировую древность в поисках примеров, прямо и по всем пунктам опровергающих вышеприведённое утверждение, — скажем, от Пелопоннесской войны до, скажем, войны англо-бурской. Но уж с тех пор, как после катастрофической глобальной перестройки 1914–1918 годов возобладала идея спасения человечества прогрессом, всё мало-мальски серьёзные войны начинают, вне зависимости от политического устройства и способа правления, исключительно те, кто, во-первых, принадлежит к европейский цивилизации (или с максимально возможной успешностью модернизируется по её примеру — например, Япония), а во-вторых, возомнил себя провозвестником будущего (разумеется — светлого) и счёл, что в его силах навязать свою версию прогресса окружающим.

Неужто это диктатор Милошевич бомбил Вашингтон, а потом демократическая Америка напряглась и, защищая свою свободу, в тяжкой борьбе одолела агрессора?

А вот ещё вопрос денег и частной собственности.

Платон:

«Прежде всего никто не должен обладать никакой частной собственностью…».

«…Ни у кого не будет ничего собственного, но всё у всех общее… Никто не должен ничего приобретать…».

Мор:

«Любой глава хозяйства просит то, что надобно ему самому и его близким, притом без денег, вообще безо всякого вознаграждения уносит всё, что только попросит».

«Оттого, что здесь нет скаредного распределения добра, нет ни одного бедного, ни одного нищего. И хотя ни у кого там ничего нет, все, однако же, богаты».

«Совсем уничтожив само употребление денег…».

Кампанелла:

«Дома, спальни, кровати и все прочее необходимое у них общее».

«Община делает всех одновременно и богатыми, и вместе с тем бедными: богатыми — потому что у них есть всё, бедными — потому что у них нет никакой собственности…».

Реальное, объективно возникшее экономическое своеобразие европейской цивилизации исходно было в вопиющем противоречии с этой мечтой. Вероятно, оттого мечта и повторялась от утопии к утопии столь настойчиво (филиппики Руссо в адрес частной собственности; Прудон; да несть им числа): именно чрезвычайно раннее и чрезвычайно интенсивное развитие товарно-денежных отношений ещё с эллинских времён демонстрировало европейский культуре все безобразные черты подобного уклада. Но именно в Элладе встав на товарно-денежный путь — во многом просто благодаря ландшафту, мелко нашинковавшему подвластные всякой отдельной общине угодья, что с самого начала вынудило большинство из них строить экономику на торговле, — европейская цивилизация уже не могла с него свернуть; наоборот, товарно-денежным водоворотом она затягивала в свой кильватер всех, кто впоследствии попадался ей на пути. А самое европейскую реальность то и дело судорожно дёргало в сторону однообразно безденежных социальных конструкций.

Последним исторически значимым всплеском обобществляющих мечтаний суждено было оказаться учению Маркса. Последней же исторически значимой попыткой «преодолеть человека», создать вместо себялюбивой корыстной обезьяны нечто принципиально новое, грандиозное и прекрасное, способное «возлюбить дальнего», было ницшеанство — с известными последствиями. Вскоре после этого непреодолимый экономический тренд перемолол в Европе все утопии подобного рода.

Боюсь увлечься и наговорить лишнего, но невозможно отделаться от подозрения, что вся лихорадочная активность, все мрачноватое исступление европейской цивилизации, и уж подавно все эти «Страх и трепет», «Бог умер», «Закат Европы» и «Восстание масс», сменяющие друг друга под аккомпанемент нескончаемого «Полёта Валькирий» в версии фильма Копполы «Апокалипсис сегодня», — лишь следствие цивилизационной фрустрации, вызванной тем, что в течение веков, как ни бейся, грёзы культуры всё более расходились с сермяжной прозой экономики и обусловленными ею простыми вожделениями производителей и потребителей. А в двадцатом веке свинья реальности наконец сожрала дочиста все жёлуди мечты. Когда такое происходит в личной жизни, человек, как правило, хлопает себя по лбу и восклицает: «Да что ж это я дурью маюсь! Какие там ещё идеалы, какие утопии! Ведь это же я — лучше всех! Причём не только в будущем, а уже здесь и сейчас. И вообще всегда…»

Однако мечта, вполне уже обретшая жутковатые конкретно-организационные характеристики, не умирала в течение многих веков. Будучи вместе со всей европейской культурой трансплантирована в Россию, где, тоже по совершенно объективным географическим и историческим причинам, доминировало государственное регулирование, общинное сознание и идеал гармоничного общежития в религиозном единомыслии и экономическом единстве, именно она на новой, куда более благоприятной, нежели европейская, почве породила грандиозную и чудовищную попытку угнаться за исстари бродившим по Европе призраком и заставить его служить людям.

Роль управленцев

Зададимся на первый взгляд диковатым, но донельзя актуальным вопросом. Почему в Утопии завскладами не воруют, а в Городе Солнца медики, ответственные за подбор сексуальных партнёров, не утопают в подарках и подношениях?

В отличие от азиатских империй, средиземноморская цивилизация со времён самой архаичной античности и до относительно недавней эпохи становления национальных государств практически не сталкивалась с проблемами развитого, разветвлённого, живущего своей весьма особой жизнью управленческого аппарата. Все возникавшие за несколько тысячелетий властные, что называется, вертикали в основном сводились либо к немногочисленным выборным должностям полисов с их совершенно незначительным низовым техническим персоналом, либо к горсткам вольноотпущенников при римских императорах, либо к относительной вольнице феодальных иерархий, обслуживаемых не более чем челядью. Все эти вертикали строились либо на личной ответственности перед избравшими управленца членами его общины, либо на всякого рода персональных клятвах верности, личной преданности вассала сюзерену, личной зависимости мелких чиновников от крупного, поставленного у власти верховным владыкой тоже на чисто персональной основе.

Может быть, именно поэтому европейские авторы идеальных моделей общественного и государственного устройства столь единодушно и столь безбоязненно вверяли целым сонмищам управленцев дотошную, мелочную, каждодневную регламентацию общественной и частной жизни.

Если присмотреться более пристально ко внутреннему устройству миров Платона, Мора и Кампанеллы, то поражают прежде всего сугубая зарегулированность их моделей и, соответственно, постоянные ссылки на тех, кто это регулирование призван был осуществлять.

Платон то и дело поминает «стражей». У Томаса Мора это некие «сифогранты» и «траниборы». Кампанелла не мучил неологизмами ни себя, ни читателя, но едва ли не в каждой его фразе упоминаются «начальники и начальницы», «должностные лица», а то и просто «маститые старцы со старухами».

Для вящей пользы народа и государства все в утопиях происходит не хаотично, не самопроизвольно и не само собой, но под чутким руководством всеведущих и вездесущих силовиков и аппаратчиков.

У Платона это прежде всего — идеологический контроль. И хотя великий грек, говоря о тех, кто будет воплощать в жизнь нововведения, направленные на организацию идеального порядка, частенько говорит своим собеседникам по диалогу просто «мы», понятно, что реальное осуществление предлагаемых действий возложить будет не на кого, кроме как на стражей — или на ещё более высокое, уже над самими стражами главенствующее руководство.

«Мы уговорим воспитательниц и матерей рассказывать детям лишь признанные мифы…».

«…Поэтов надо заставить не отклоняться от этого в своём творчестве».

«Мы заставим поэтов утверждать, что… Пусть и не пытаются у нас внушить юношам убеждение, будто…».

Второе главное занятие стражей — сортировка человеческого материала.

«Даже в их детские годы, предлагая им занятия, надо наблюдать, в чём кто из них бывает особенно забывчив и поддаётся обману».

«…Мы подберём людей, здравых телом и духом, и воспитаем их на возвышенных знаниях и усиленных упражнениях…».

«…Лучшие мужчины должны большей частью соединяться с лучшими женщинами, а худшие, напротив, с самыми худшими и… потомство лучших мужчин и женщин следует воспитывать, а потомство худших — нет, раз наше небольшое стадо должно быть самым отборным. Но что это так делается, никто не должен знать, кроме самих правителей, чтобы не вносить ни малейшего разлада в отряд стражей. …Надо будет установить законом какие-то празднества, на которых мы будем сводить вместе девушек и юношей, достигших брачного возраста… и заказать нашим поэтам песнопения, подходящие для заключаемых браков. …А жеребьёвку надо, я думаю, подстроить как-нибудь так, чтобы при каждом заключении брака человек из числа негодных винил бы во всём судьбу, а не правителей».

«Всё рождающееся потомство сразу же поступает в распоряжение особо для этого поставленных должностных лиц…».

«Нельзя также позволить нашим воспитанникам быть взяточниками и корыстолюбцами. …Нельзя, чтобы они слушали, как воспевается, что „всех ублажают дары — и богов и царей величайших“».

«…Всех, кому в городе больше десяти лет, они отошлют в деревню, а остальных детей, оградив их от воздействия современных нравов, свойственных родителям, воспитают на свой лад, в тех законах, которые мы разобрали раньше. Таким-то вот образом всего легче и скорее установится тот государственный строй, о котором мы говорили, государство расцветёт, а народ, у которого оно возникнет, для себя извлечёт великую пользу».

Понятно, что такие масштабные, изощрённые и постоянные усилия невозможно осуществить без развитой и чрезвычайно добросовестной бюрократии. Причём бюрократия эта сильнейшим образом расслоена, и низшие её уровни сознательно дезинформируются верхними уровнями как бы для пользы общего дела. У Оруэлла подобные уровни назывались внешней и внутренней партиями. Элита лжёт непосредственным исполнителям, а те, в свою очередь, воспитывают народ на благих примерах. Каким образом при таком раскладе не позволить людям становиться взяточниками и корыстолюбцами — вопрос. Вряд ли, если им не спеть о том, что «всех ублажают дары», они при такой жизни сами раньше или позже об этом не догадаются.

А вот сколько важнейших вопросов организационного и экономического характера вверено управленческому аппарату в Утопии Мора.

«Главное и почти что единственное дело сифогрантов — заботиться и следить, чтобы никто не сидел в праздности. Но чтобы каждый усидчиво занимался своим ремеслом…»

«…Туда каждое хозяйство свозит определённые свои изделия, и каждый их вид помещают в отдельные склады».

«Экономы из каждого дворца в определённый час приходят на рынок и получают провизию сообразно с числом своих людей. Первая забота, однако, о больных, которых лечат в общественных приютах»

«…Потому что все они занимаются полезными ремёслами и для этого достаточно весьма малой затраты труда, выходит, что у них всего вполне вдоволь; иногда огромное количество людей они отсылают исправлять общественные дороги…»

«Сенат… как только установит, что и в каком месте имеется в изобилии и, напротив, чего где уродилось меньше, тут же восполняет недостаток одного обилием другого».

«И если у кого-нибудь появится желание повидать друзей, живущих в другом городе… разрешение легко получить у своих сифогрантов и траниборов, разве только помешает этому какая-нибудь причина. …Отправляется… с письмом от правителя, который удостоверяет, что дано разрешение на отъезд и предписан день возвращения. В дорогу дают повозку и общественного раба… Несмотря на то, что утопийцы ничего не берут с собой в дорогу, у них, однако, всего вдоволь, ибо они повсюду дома. Если в каком-нибудь месте они задержатся долее чем на один день, то каждый занят там своим делом, и ремесленники, занимающиеся тем же трудом, обходятся с ними наичеловечнейшим образом. Если кто уйдёт за границу по собственной воле, без разрешения правителя, то пойманного подвергают великому позору: его возвращают как беглого и жестоко карают».

В сущности, вся экономика блаженного острова управляется и регулируется должностными лицами. Перемещения по острову также подконтрольны властям, то есть облечённым властью людям. А одна лишь фраза о том, что разрешение на перемещение получить легко, если только не мешает какая-либо причина, сразу разворачивает перед мысленным взором современного читателя обширнейший набор радужных перспектив, встающих перед теми, кто по долгу службы даёт такие разрешения и властен судить, есть причина отказать в поездке или пет.

Или такой вопрос: кто, как и на каких правовых основаниях отлавливает в чужих странах экс-утопийцев, самовольно ушедших за границу? Как их переправляют через кордон обратно?

И пас ещё будут теперь уверять, что мобильные группы Иностранного отдела НКВД придумали Сталин или, на крайний случай, Ежов! Ледоруб вам в руки, господа утопийцы… Впрочем, зачем ледорубы, если есть уже и дроны, и Гуантанамо, и кого угодно можно безо всяких доказательств назначить членом «Аль-Каиды». Именно в этом и заключается культурная традиция, именно так она и работает — видоизменяясь, но оставаясь сама собой, чёрная конкретику из сугубой современности, но этически легитимизируя и даже стимулируя действия одного и того же рода.

А в Городе Солнца по воле Кампанеллы творится вот что.

«…Через каждые шесть месяцев начальники назначают, кому в каком круге спать и кому в первой спальне, кому во второй…».

«…Распределением одежды сообразно с условиями необходимости ведают врачи и хранители одежды…».

«Часто также моют они своё тело по указанию врача и начальника».

«Ведению… подлежит, во-первых, деторождение и наблюдение за тем, чтобы сочетание мужчин и женщин давало наилучшее потомство».

«Пожилые начальники и начальницы заботятся об удовлетворении половых потребностей более похотливых и легко возбуждающихся… Однако же разрешение исходит от главного начальника деторождения — опытного врача…».

«Вечером приходят мальчики и стелют им ложа, а затем их ведут спать согласно приказанию начальника и начальницы. …Спят в отдельных комнатах до самого часа совокупления. Тогда встаёт начальница и отворяет снаружи обе двери».

«…Производство потомства имеет в виду интересы государства, а интересы частных лиц — лишь постольку, поскольку они являются частями государства; и так как частные лица по большей части и дурно производят потомство, и дурно его воспитывают, на гибель государства, то священная обязанность наблюдения за этим, как за первой основой государственного благосостояния, вверяется заботам должностных лиц».

«…Никакой телесный недостаток не принуждает их к праздности, за исключением преклонного возраста… хромые несут сторожевую службу, так как обладают зрением; слепые чешут руками шерсть, щиплют пух для тюфяков и подушек; те, кто лишён и глаз и рук, служат государству своим слухом, голосом и т. д. Наконец, ежели кто-нибудь владеет всего одним каким-либо членом, то он работает с помощью его в деревне, получает хорошее содержание и служит соглядатаем, донося государству обо всём, что услышит».

«…Учат обращаться с оружием мальчиков, достигших двенадцатилетнего возраста и уже до этого приучившихся к борьбе, бегу, метанию камней и т. д. под руководством низших наставников».

«Женщины также обучаются всем этим приёмам под руководством собственных начальников и начальниц».

«Всё имущество покорённых или добровольно сдавшихся городов немедленно переходит в общинное владение».

Здесь речь идёт уже не только о полном огосударствлении экономики (существующей в Городе Солнца, как явствует из последней цитаты, в немалой степени за счёт военного грабежа), но и о централизованно проводимой в жизнь евгенической программе, и об организации системы поголовной взаимной слежки и доносительства, и о полной милитаризации общественной жизни.

Представления о мотивациях

При первой же попытке хоть как-то представить все сферы деятельности, которые гениальными утопистами предлагалось взять под государственный контроль, и реальную работу осуществляющих этот контроль живых людей, буквально голова идёт кругом от широчайших и невозбранных возможностей для злоупотреблений, которые открывает идеальная упорядоченность для тех, кто уполномочен претворять её в жизнь. И примитивных злоупотреблений, основанных на элементарной жадности, и иных, тёмных и подспудных, тех, что для людей, сжигаемых вечной неудовлетворённостью, людей с комплексами, с неполноценной или покалеченной психикой куда более вожделенны, нежели немудрящие радости корыстолюбцев.

Вряд ли творцы утопий совсем упускали из виду угрозы такого рода. Конечно, они перекраивали реальность нещадно и не очень-то задумываясь о реальных средствах и способах такой перекройки — но, безусловно, ощущали, что для жизни в перекроенной реальности нужны будут и перекроенные люди, иначе новая реальность не заработает. Недаром у Платона встречаются даже такие формулировки, как:

«Мы уже достаточно поговорили об этом государстве и о соответствующем ему человеке? Ведь ясно, каким он, по-нашему, должен быть».

Однако время от времени вопрос о том, чем мотивирован соответствующий новому миру человек, и тем более чем мотивирован новый управленец, всё же всплывал. Ибо совсем обойти его вниманием было невозможно. Слишком уж зависели рядовые новые люди от новых управленцев. Слишком велики и разнообразны были в новом мире управленческие прерогативы и области контроля. А кроме того, и саму систему мотиваций нового человека весьма соблазнительно было подать как очередной, весьма существенный идеал.

Платон:

«Нашим делом было бы отобрать тех, кто по своим природным свойствам годен для охраны государства».

«Даже в их детские годы, предлагая им занятия, надо наблюдать, в чём кто из них бывает особенно забывчив и поддаётся обману. Памятливых и не поддающихся обману надо отбирать, а кто не таков, тех отвергнуть. …Надо также возлагать на них труды, тяготы и состязания и там подмечать то же самое».

То есть, во-первых, нужна селекция, начинающаяся с наблюдения за детьми ещё в самом нежном возрасте. Другими словами, немалое упование возлагается на спонтанно возникающую порядочность, добросовестность, чинопочитание и стремление к государственному служению. Есть, оказывается, люди, «по своим природным свойствам» годные для охраны государства. Просто надо их вовремя выявить.

Селекция не ограничивается детским возрастом.

«…Среди людей любого возраста надо нам подмечать, кто способен быть на страже таких воззрений, так что ни обольщения, ни насилие не заставят его забыть или отбросить мнение, что надлежит делать наилучшее для государства».

«…Из стражей надо выбрать таких людей, которые, по нашим наблюдениям, целью всей своей жизни поставили самое ревностное служение государственной пользе и ни в коем случае не согласились бы действовать вопреки ей».

Но надежда на одни лишь природные склонности не даёт ощущения надёжности. Надлежащим склонностям надо помочь проявиться надлежащим образом и в надлежащем количестве людей. В первую очередь такая помощь заключается в создании искусственно сконструированной культурной среды.

«Мы уговорим воспитательниц и матерей рассказывать детям лишь признанные мифы, чтобы с их помощью формировать души детей… А большинство мифов, которые они теперь рассказывают, надо отбросить».

«Вовсе не следует излагать и расписывать битвы гигантов и разные другие многочисленные раздоры богов и героев с их родственниками…»

«…Младшим полагается молчать при старших, уступать им место, вставать в их присутствии, почитать родителей…»

Однако любая фильтрация прежде бытовавших воззрений, как их ни цензурируй, как ни дрессируй поэтов, явно недостаточна для грандиозных задач создания нового общества. Необходима совершенно новая коллективистская идеология.

«Я попытаюсь внушить сперва самим правителям и воинам, а затем и остальным гражданам, что всё то, в чём мы их воспитали и взрастили, представилось им во сне как пережитое, а на самом-то деле они тогда находились под землёй и вылепливались и взращивались в её недрах — как сами они, так и их оружие и различное изготовляемое для них снаряжение. Когда же они были совсем закончены, земля, будучи их матерью, произвела их на свет. Поэтому они должны и поныне заботиться о стране, в которой живут, как о матери и кормилице и защищать её, если кто на неё нападёт, а к другим гражданам относиться как к братьям, также порождённым землёй».

Социальная мобильность, предусмотренная для идеального государства, если и существует в нём, то только на основе ещё более фантастических допущений.

«Хотя все члены государства братья (так скажем мы им, продолжая этот миф), но бог, вылепивший вас, в тех из вас, кто способен править, примешал при рождении золота, и поэтому они наиболее ценны, в помощников их — серебра, железа же и меди — в земледельцев и разных ремесленников. Вы все родственны, но большей частью рождаете себе подобных, хотя всё же бывает, что от золота родится серебряное потомство, а от серебра — золотое; то же и в остальных случаях. От правителей бог требует прежде всего и преимущественно, чтобы именно здесь они оказались доблестными стражами и ничто так усиленно не оберегали, как своё потомство, наблюдая, что за примесь имеется в душе их детей, и если ребёнок родится с примесью меди или железа, они никоим образом не должны иметь к нему жалости, но поступать так, как того заслуживают его природные задатки, то есть включать его в число ремесленников или земледельцев; если же родите я кто-нибудь с примесью золота или серебра, это надо ценить и с почётом переводить его в стражи или в помощники. Имеется, мол, предсказание, что государство разрушится, когда его будет охранять железный страж или медный».

Следовательно, никакого сколько-либо объективного и формального критерия, позволявшего бы на единой основе, по единым, понятным населению показателям регистрировать принадлежность кого-то либо к золотому, либо к медному социальному слою, нет. Отнесение ребёнка ли, взрослого ли к определённому металлу оставляется на произвол правящих идеальным государством мудрецов. Сам человек никаких сознательных, осмысленных усилий по самопреображению предпринять не может в принципе; нет ориентира, нет критерия, согласно которому он мог бы знать заранее: такие-то успешные действия на благо общества дают ему возможность переквалифицироваться в серебряные, такие-то — в золотые; а такие-то неблаговидные деяния, наоборот, опустят его из золотых в серебряные или даже в медные.

Людям, наиболее успешно воспитанным в русле означенных воззрений и затем отфильтрованным неким высшим начальством по неким неведомым критериям, — и вверяются управленческие функции.

А чтобы стремление стражей приносить благо обществу никогда не поколебалось бы, им нещадно обеспечивается полное бескорыстие. То, что частнособственнические мотивы являются главным искусом для слуг народа, было понятно уже во времена Платона

«…В образцово устроенном государстве жёны должны быть общими, дети — тоже, да и всё их воспитание будет общим; точно так же общими будут военные и мирные занятия… Ни у кого не будет ничего собственного, но всё у всех общее. …Никто не должен ничего приобретать…»

«…Они служат только за продовольствие, не получая сверх него никакого вознаграждения…»

«Прежде всего никто не должен обладать никакой частной собственностью, если в том нет крайней необходимости. …Им… не дозволено в нашем государстве пользоваться золотом и серебром, даже прикасаться к ним, быть с ними под одной крышей, украшаться ими или пить из золотых и серебряных сосудов. Только так могли бы стражи остаться невредимыми и сохранить государство».

Кто бы объяснил, однако, что имеется в виду под «крайней необходимостью» иметь собственность, каковы критерии этой необходимости, какие инстанции полномочны их применять и в каких пределах частной собственностью согласно этим критериям наделять? Налицо ещё одна широчайшая лазейка для произвола и того, что ныне называют коррупцией.

Кто бы объяснил, на худой конец, как реально обеспечивается вроде бы простенький с виду запрет «даже прикасаться» к золоту и серебру?

При всём том дальнейшие характеристики общественной жизни окончательно сводят к нулю все прежние, вполне, казалось бы, здравые и практичные апелляции к братству, к семейному старшинству и младшинству, равно как и к старательной охране всего комплекса этих связей и отношений силой эпического искусства.

«…Всякий будет называть своими сыновьями и дочерями мальчиков и девочек, родившихся на десятый или седьмой месяц от дня его вступления в брак, а те будут называть его своим отцом; их потомство он будет называть детьми своих детей, а они, соответственно, будут называть стариков дедами и бабками, а всех родившихся за то время, когда их матери и отцы производили потомство, они будут называть своими сёстрами и братьями…».

«Ну, а как же у твоих стражей? Найдётся ли среди них такой, чтобы он считал и называл кого-нибудь из сотоварищей чужим? — Ни в коем случае. С кем бы из них он ни встретился, он будет признавать в них брата, сестру, отца, мать, сына, дочь или их детей либо дедов».

«…Причиной величайшего блага для нашего государства служит общность детей и жён у его защитников».

Другими словами, братство граждан идеального государства обеспечивается тем, что никто не знает, кто на самом деле его брат. Охрана идеологией авторитета старших и исполнительности младших нужна для того лишь, чтобы любой старший мог быть для младшего властным отцом, а любой младший для любого старшего — преданным и покорным сыном. То есть на словах все родные, а по сути — все чужие, и родных нет вообще.

И закономерно, что на поверку подобное братство оказывается лишено всякой теплоты и искренней преданности.

«Тому, кто постарше, будет предписано начальствовать над всеми, кто моложе его, с правом наказывать их. …А младший, за исключением тех случаев, когда велят правители, никогда не решится, да оно и естественно, применить насилие к старшему или поднять на него руку, и думаю, что и вообще никогда его не оскорбит».

Снова встаёт вопрос, не имеющий отношения к высокой философии: когда, по какому случаю и в каких пределах правитель может приказать младшему поднять руку на старшего, то есть, в сущности, сыну на отца? Хвалёная почтительность к старшему в подобном обществе превращается не более чем в отсутствие приказа перестать быть почтительным. Получение же приказа, надо полагать, снимает все моральные обязательства, всякое уважение к бесчисленным отцам.

Если попытаться подытожить, можно сказать, что добросовестное, бескорыстное, свободное от личных пристрастий и предпочтений выполнение стражами своих обязанностей в идеальном государстве Платона обусловливалось следующими факторами:

— мощнейшей идеологической обработкой, говоря современным языком — промывкой мозгов, осуществляемой с самого раннего детства, причём, что очень существенно, убедительность индоктринируемого комплекса идей и воззрений, выдуманных искусственно и нарочито, оставляет, мягко говоря, желать лучшего; поэтому для их внедрения неизбежно потребовались бы силовые методы, каждодневное применение которых неизбежно оставляет широчайший простор для произвола;

— постоянным контролем за поведением и духовным состоянием детей, подростков, а возможно — и вообще всего населения с тем, чтобы своевременно выявлять тех, кто поддаётся идеологической обработке лучше всего; именно их затем предполагалось вовлекать в процесс управления, причём мерила оценки такой пригодности совершенно не ясны, а для самих кандидатов в стражи, даже при их полной добросовестности и искреннем стремлении преуспеть, неведомы;

— лишением непосредственных руководителей всякой возможности сознательно, с учётом известных и понятных постоянных ориентиров и критериев, строить свой карьерный рост и прикидывать виды на собственное будущее;

— лишением непосредственных руководителей реальных человеческих отношений с их избирательностью, нелицемерной преданностью, неформальным бескорыстием и впитанным с молоком матери чувством действительной, а не провозглашаемой лишь на словах общности, сопричастности и солидарности;

— лишением руководящей деятельности всяких материальных стимулов ввиду обобществления имущества, жилья и даже семейных отношений;

— лишением руководящей деятельности всяких шансов на возможность передачи хотя бы каких-то достигнутых на её поприще результатов но наследству, на возможность поделиться ими с родными и близкими;

— полным отсутствием перечня действий, однозначно относимых к недопустимым, и унифицированной, понятной системы наказаний: старшие наказывают младших по своему почину и усмотрению;

— фактическим произволом высшего руководства, по крайней мере, в двух весьма чувствительных сферах общественной жизни — по вопросу наделения в силу неких неясных обстоятельств частной собственностью тех, кому она, вообще говоря, никоим образом не положена, а также по вопросу возможности поднять руку на старшего — тоже неясно, когда, почему и зачем, просто в силу приказа сверху.

Очевидно, что эта система стимулов, во-первых, провоцирует развитие далеко не лучших человеческих качеств, во-вторых, полностью оторвана от всех предыдущих систем такого рода. Те складывались в течение многих тысяч лет в естественных, возникших ещё в доисторический период иерархиях: семье, роде, племени, протогосударстве, и потому в той или иной модификации впитались во все без исключения культуры и в самое естество человека. Подлинное функционирование новых мотиваций потребовало бы полной смены человеческой психологии.

А это вряд ли возможно. Во всяком случае, пока хвалёный научный прогресс не осчастливил нас чипами в мозгах.

Здраво рассуждая, не приходится сомневаться, что в означенных условиях идея общественного блага — на преданности, которой, собственно, в идеальном государстве все и стоит — очень быстро стала бы пустым звуком и выродилась в объект постоянных словесных манипуляций, целью которых оказались бы в первую очередь лишь, снова говоря современным языком, аппаратные игры. Обеспечивать хотя бы минимально приемлемую добросовестность работников с подобным психическим складом и подобной системой мотиваций реально способны лишь два фактора: угроза наказания, если попался, и стремление угодить тому, кто наделён правом произвола. Высокие побудительные мотивы тут могут существовать лишь на словах. Ни о какой работе не за страх, а за совесть говорить не приходится.

Правда, в конце грандиозного сочинения всплывает идея загробного воздаяния за добродетели, которая в какой-то мере должна бы скомпенсировать явно существующую в идеальном обществе угрозу неизбежного выдавливания в несправедливость тех, кто призван оберегать справедливость. Но на фоне вышесказанного это выглядит слабым утешением.

Посмотрим, что предлагает в этом же смысле едва ли не два тысячелетия спустя Томас Мор.

Предлагает он на удивление мало. Хотя его Утопия в мелочах, быть может, наиболее разработана (указано, например, даже то, как и в каком порядке следует расставлять люльки с младенцами во время общих трапез), проблема мотивированности непосредственных управленцев, судя по всему, вообще не представлялась Мору значимой.

«…Весь остров — как бы единая семья».

«…Пребывание на виду у всех создаёт необходимость заниматься привычным трудом или же благопристойно отдыхать».

То есть побыть наедине с собой, обдумывая былые ошибки и будущие действия, полюбоваться природой в одиночестве, помечтать о любимой или, па худой конец, спокойно поразмыслить о том, почему яблоко падает вниз, и в итоге открыть закон всемирного тяготения, в идеальном мире просто немыслимо.

И напрямую об управленцах:

«Кто хочет обманом получить какую-нибудь должность, лишается надежды на любую. Живут утопийцы в любви, оттого что должностные лица не надменны и не страшны; их называют отцами, так они себя и держат. К ним относятся как подобает: почёт оказывают добровольно, а не исторгают его насильно…».

«…Если благополучие… и погибель зависят от нравов должностных лиц, то можно ли выбрать кого-нибудь разумнее тех, которых нельзя отвратить от чести ни за какую мзду?»

Отвратить утопических управленцев мздой от чести нельзя по очень простой причине:

«В других местах, если даже и говорят повсюду о благополучии общества, то заботятся о своём собственном. Здесь же, где нет ничего личного, утопийцы всерьёз заняты делом общества… Ибо в иных местах каждому человеку известно, что если он сам о себе не позаботится, то как бы ни процветало государство, он всё равно погибнет от голода; поэтому необходимость побуждает его прежде принимать в расчёт себя, а не народ, то есть других людей. Наоборот, здесь, где всё принадлежит всем, ни у кого нет сомнения, что ни один отдельный человек не будет иметь нужды, если только он позаботится о том, чтобы были полны общественные житницы».

Воспитание бескорыстия сводится вот к чему:

«Из золота и серебра не только в общих дворцах, но и в частных домах — повсюду делают они ночные горшки и всякие сосуды для нечистот. К тому же утопийцы из этих металлов изготовляют цепи и тяжёлые оковы, которые надевают на рабов. Наконец, у каждого, кто опозорил себя каким-нибудь преступлением, с ушей свисают золотые кольца, золото охватывает пальцы, золотое ожерелье окружает шею, и, наконец, золото обвивает его голову. Так они всеми способами стараются, чтобы золото и серебро были у них в бесславии…».

«Совсем уничтожив само употребление денег, утопийцы избавились и от алчности. …Даже сама бедность, которой одной только, казалось, и нужны деньги, после полного уничтожения денег тут же сама исчезнет».

Ещё один корень пороков, помимо алчности, — гордость. С ней тоже удалось разобраться.

«Чудище, наставник и правитель всякой погибели — гордыня. Она измеряет счастье не своими удачами, а чужими неудачами. …Они (утопийцы. — В.Р.) вместе с прочими пороками выкорчевали корни честолюбия и партий, над ними не висит никакой опасности пострадать от домашнего разлада…».

«Выкорчевали» — звучит многообещающе.

И верно. В сфере наказания преступлений иных, нежели прелюбодеяние и незаконные добрачные связи (для тех разработана весьма сложная карательная система), предусмотрена максимальная простота.

«За остальные злодеяния никакой закон не предписывает никакого определённого наказания, но когда совершается какой-нибудь жестокий и непростительный поступок, то кару определяет сенат. Жён учат мужья, родители — детей, если только не допустят они такой большой вины, за которую положено там карать прилюдно».

То есть опять-таки за проступки мелкие и средние оступившегося члена общины по своему разумению карает сама ячейка общества, не имея для определения тяжести наказания никакой формальной обобщённой основы, а за преступления тяжкие — ровно так же карает высший орган Утопии. Всякое наказание определяется, видимо, «только для данного случая». Судят «по справедливости», «по понятиям», а не «по закону».

А с другой стороны:

«Утопийцы отвращают людей от злодеяний не только страхом наказания, но и почестями, которые видны всем, они призывают к добродетелям. Мужам, которые знамениты своими особыми заслугами перед государством, в добрую память об их подвигах и для того, чтобы вместе с тем слава собственных их предков подстрекала и побуждала потомков к добродетелям, утопийцы воздвигают на площади статуи».

И в конце концов при описании богослужений подводится несколько неожиданный итог:

«…Надлежит проникаться священным страхом к всевышним (в Утопии плюрализм религий, оттого и всевышних много. — В. Р), потому что это главнейший и почти единственный путь к добродетели».

Таким образом, набор инструментов для создания соответствующего идеальному обществу идеального управленца невелик. При том, что в руках этих самых управленцев находится вся хозяйственная жизнь Утопии, комплекс идеальных управленческих мотиваций формируется всего лишь:

— постоянным пребыванием трудящихся утопийцев на глазах у других трудящихся утопийцев;

— бесплатным распределением;

— дискредитацией драгметаллов;

— отсутствием частной собственности и денег;

— надеждой отвести душу, освобождая кого-нибудь от какой-нибудь тирании;

— престижностью благих примеров прошлого, увековеченных в наглядной агитации;

— угрозой навечно лишиться права на занятие любой из должностей в качестве возмездия за предпринятую по собственной инициативе попытку какую-либо из них получить;

— непредсказуемостью и произвольностью внесудебных карательных санкций, при которых реакция на неблаговидные поступки или просто служебные промахи непрогнозируема;

— искоренением честолюбия (но при этом «утопийцы отвращают людей от злодеяний не только страхом наказания, но и почестями, которые видны всем», то есть игрой на честолюбии, похоже, там всё же пользовались; да и фраза «почёт оказывают добровольно» намекает на то же);

— страхом Божиим.

Даже в самом лучшем случае управленцем вновь движет здесь единственно идея общего блага сама по себе, не подкреплённая и не конкретизированная ни какими-либо личными стимулами, ни каким-либо личностным творческим порывом.

И Кампанелла основные надежды на пробуждение людей к общественной деятельности, в том числе управленческой, возлагает всё на то же обобществление.

«Они (Солярии. — В. Р.) утверждают, что собственность образуется у нас и поддерживается тем, что мы имеем каждый своё отдельное жилище и собственных жён и детей. Отсюда возникает себялюбие, ибо ведь, чтобы добиться для своего сына богатства и почётного положения и оставить его наследником крупного состояния, каждый из нас или начинает грабить государство, ежели он ничего не боится, будучи богат и знатен, или же становится скрягою, предателем и лицемером, когда недостаёт ему могущества, состояния и знатности».

«Дома, спальни, кровати и всё прочее необходимое у них общее».

«И хотя общность жён и не установлена среди остального населения… у них самих она принята на том основании, что у них всё общее».

«Община делает всех одновременно и богатыми, и вместе с тем бедными: богатыми — потому что у них есть всё, бедными — потому что у них нет никакой собственности; и поэтому не они служат вещам, а вещи служат им».

«Торговля у них не в ходу…».

Второй фактор обеспечения добросовестности — это отрыв от семьи и конкурентно-коллективистское воспитание, а также тщательное астрологическое обеспечение распределения по трудовым занятиям.

«Вскормленный грудью младенец передаётся на попечение начальниц, если это девочка, или начальников, ежели это мальчик. …На восьмом году переходят они к естественным наукам, а потом и к остальным, по усмотрению начальства, и затем к ремёслам. Дети менее способные отправляются в деревню, но некоторые из них, оказавшиеся более успешными, принимаются обратное город. Но в большинстве случаев, родившись под одним и тем же расположением звёзд, сверстники сходствуют и по способностям, и по нраву, и по наружности, отчего проистекает великое согласие в государстве, поддерживаемое неизменной взаимной любовью и помощью друг другу».

«Так как должность каждого определяется с детства сообразно с расположением и сочетанием звёзд, наблюдавшихся при его рождении, то благодаря этому все, работая каждый в соответствии со своими природными склонностями, исполняют свои обязанности как следует и с удовольствием, так как для всякого они естественны».

Воспитанием в строго определённой, весьма суровой системе ценностей исполнительская добросовестность доведена до абсурда.

«Всякую службу называют они учением, говоря при этом, что одинаково почтенно ногам ходить, заду испражняться, а глазам видеть и языку говорить; ведь по необходимости и глаза выделяют слёзы, а язык — слюни, подобно испражнениям. Поэтому каждый, на какую бы службу ни был он назначен, исполняет её как самую почётную».

«Скажи, пожалуйста, а не бывает ли в их среде зависти или досады у тех, кого не выбрали в начальники или на какую-нибудь другую должность, которой они добивались? — Нисколько. Ведь никто из них не терпит никакого недостатка не только в необходимом, но даже и в утехах».

И при этом:

«Должностные лица сменяются по воле народа».

То есть любая карьера может быть в любой момент прервана ещё и народным волеизъявлением.

В результате:

«Всего у них изобилие, потому что всякий стремится быть первым в работе, которая и невелика, и плодотворна, а сами они очень способны. Тот, кто главенствует над другими в каком-нибудь… занятии, называется у них царём. Достойно удивления, как все, и мужчины и женщины, выступают отрядами и во всём подчиняются своему царю, не проявляя при этом… никакого недовольства, ибо почитают его за отца или за старшего брата».

Снова мы видим простодушную попытку установить отношения социальной субординации по образцу отношений субординации семейной, но при том — словно бы в беспамятстве. Откуда может взяться почтение к отцу или старшему брату там, где новорождённых сразу забирают начальники и начальницы, а сексуальных партнёров подбирают и сводят для контактов врачи и должностные лица?

Закрадывается подозрение, что вот откуда:

«Все по отдельности подсудны старшему начальнику своего мастерства. …Все главные мастера являются судьями и могут присуждать к изгнанию, бичеванию, выговору, отстранению от общей трапезы, отлучению от церкви и запрещению общаться с женщинами».

«Для наблюдения за исполнением всех обязанностей… приставлены маститый старец со старухой, которые распоряжаются прислуживающими и имеют власть бить или приказывать бить нерадивых и непослушных; и в то же время они замечают и отличают мальчиков и девушек, лучше других исполняющих отдельные обязанности. Вся молодёжь прислуживает старшим, кому минуло сорок лет. И вечером, при отходе ко сну, и утром начальник и начальница отправляют одного из молодых людей по очереди прислуживать в каждую отдельную спальню. Друг другу молодые люди прислуживают сами, и горе уклоняющимся!»

Кто следит за соблюдением последнего правила, какого рода горе ожидает уклоняющегося, кто и как определяет меру этого горя — не уточнено. Зато из этих описаний делается вывод, выглядящий для современного человека несколько парадоксальным:

«Столько друзей, братьев, сыновей, отцов и матерей живут вместе в такой степенности, благообразии и любви».

Похоже, основной побудительной силой руководства со стороны руководителей и подчинения со стороны руководимых следует полагать именно взаимную любовь. И горе тем, кто от любви уклоняется.

«…Они беспощадно преследуют врагов государства и религии как недостойных почитаться за людей».

«На третий день… приговор вступает в законную силу, причём ответчик примиряется со своими обвинителями и свидетелями, как с врачами своей болезни, обнимая их, целуя и т. д.».

«Смертная казнь исполняется только руками народа, который убивает или побивает осуждённого камнями, и первые удары наносят обвинитель и свидетели. Палачей… у них нет, дабы не осквернять государства. Иным даётся право самим лишать себя жизни: тогда они обкладывают себя мешочками с порохом и, поджегши их, сгорают, причём присутствующие поощряют их умереть достойно. Все граждане при этом плачут и молят бога смягчить свой гнев, скорбя о том, что дошли до необходимости отсечь загнивший член государства. Однако же виновного они убеждают и уговаривают до тех пор, пока тот сам не согласится и не пожелает себе смертного приговора, а иначе он не может быть казнён. Но если преступление совершено или против свободы государства, или против Бога, или против высших властей, то без всякого сострадания приговор выносится немедленно».

В свете вышеописанного упоминание о свободе особенно умиляет. Впрочем, речь ведь идёт о свободе государства… Возможно, в том числе — и о его свободе освобождать другие государства от тиранических режимов и насаждать вот этот, идеальный.

Практических вопросов возникает тут просто море.

Ну хоть вот: кто, как и с какой честностью ведёт учёт бездн конфиската, возникающих, когда «все имущество покорённых или добровольно сдавшихся городов немедленно переходит в общинное владение»?

Или: по каким критериям тех, кого народу надлежит побить камнями, выносящие приговоры должностные лица отличают от тех, кому они обязаны дать право самим лишить себя жизни при помощи самоподрыва на мешочках с порохом? А если эти критерии расплывчаты или произвольны — нельзя ли тут поживиться во время принятия решений?

Конечно, в тексте сказано:

«Распределение всего находится в руках должностных лиц; но так как знания, почести и наслаждения являются общим достоянием, то никто не может ничего себе присвоить».

Но как реально это достигается? Неужели единственно тем, что всё общее? Разве пожива может быть только материальной? Как можно, например, сделать общими знания, почести и наслаждения — и не найдётся ли как раз именно здесь очередной лазейки для того, чтобы порадовать себя, попытавшись по каким-то параметрам стать «равнее» остальных?

Можно сказать, что здесь мотивационная основа управленческой деятельности выглядит наиболее убогой и неубедительной. Её составляют:

— внедрённая в сознание в процессе коллективистского воспитания гипертрофированная, самозабвенная исполнительность, полностью, похоже, заменяющая реальный интерес к своей работе, увлечённость своей работой, гордость своей работой;

— полное бескорыстие, обеспеченное отсутствием частной собственности, семьи и искоренением честолюбия (однако понятие «почестей» тем не менее каким-то образом сохраняется);

— всеобщая любовь;

— назначение всех и каждого на ту работу, которая, согласно астрологическим прогнозам, для них наиболее естественна;

— надежда отвести душу, освобождая кого-нибудь от какой-нибудь тирании и затем ограбить освобождённых, передав их имущество в коллективное пользование Соляриям;

— постоянная угроза снятия с должности «по воле народа»;

— постоянный страх бессудного наказания неизвестной и непредугадываемой суровости, применяемого просто «в рабочем порядке»;

— чудовищная жестокость по отношению к тем, кто оказался признан «врагами государства и религии, недостойными почитаться за людей».

Подводя краткий итог, можно сказать следующее.

Первое.

При отчаянной зарегулированности утопических миров, где едва ли не всё происходило по воле начальства, с его ведома и под его контролем, предусмотренные для этих миров системы стимулов управленческой деятельности совершенно не способны обеспечить мало-мальски качественных управленческих услуг.

Может быть, это утверждение прозвучит нелепо, напоминая подсчёт ангелов, умещающихся на острие иглы, но невозможно отделаться от мысли, что одной из самых серьёзных причин неосуществимости подобного рода социальных конструкций является слабая, или вообще никакая мотивированность идеальных управленцев на добросовестное выполнение ими своих бесчисленных идеальных обязанностей.

Для всех утопий корпус управленцев явно предусматривался весьма изрядный. Обязанности по руководству рядовым населением и контролю за ним, по производству материальных благ и но их распределению были нескончаемы и бесчисленны. Но при этом управленец нового типа, способный выполнять свои функции при той системе мотиваций, которая предусматривалась для него утопиями, никак не в состоянии был возникнуть в толще старого мира и его традиций, ценностей и межчеловеческих отношений. Управленец, соответствующий утопии, мог быть выращен разве лишь в уже построенной утопии. Без нового управленца утопия не могла функционировать, но только невозбранно функционирующая, изолированная от внешнего мира утопия могла породить нового управленца.

После ампутации всех реальных стимулов, сориентированных творческим порывом, удовольствием от работы, самоутверждением, честолюбием, заботой о семье и вообще понимаемой максимально широко корыстью, набор мотиваций управленца не мог не свестись всего лишь к двум.

Во-первых, к маниакальному, сродни вызванному гипнозом, стремлению к некоему общему благу; причём на деле стремление это грозило быстро выродиться в простое подобострастие к любому вышестоящему (уже потому хотя бы, что ведь только вышестоящий, может быть, знает, в чём именно это благо заключается). Во-вторых, к постоянному страху непредсказуемой кары, осуществляемой порою просто с садистской жестокостью. Работать эти факторы могли в лучшем случае лишь внутри «прекрасного нового мира», пока тот сохранял зомбированное единство и карающую силу; сделаться таким сам, оставаясь в обыденной реальности, самостоятельно, без давления извне, управленец принципиально был не в состоянии.

Для того чтобы стать достойным стражем, сифогрантом или хотя бы маститым старцем, человек должен был быть с детства вырван с корнем, с кровью из реально существующей культурной традиции и погружён в новую, радикально отличную, созданную искусственно; но этой новой традиции не существовало нигде, и попытаться создать её на руинах старой могли лишь те люди, которые сами-то были плоть от плоти этой старой традиции и культуры, просто против неё восстали. Первое поколение таких управленцев могло быть и впрямь мотивировано исключительно собственным восстанием; их преемники неизбежно повисали бы в эмоциональной пустоте.

Ставить судьбу будущего в зависимость от успешной переделки природы человека — значит, самому лишать себя будущего.

Европейские утопии — это классические приглашения перемахнуть пропасть в два прыжка.

В значительной степени именно в силу данного противоречия всякая попытка реализовать такую утопию требовала прямого насилия, вырождалась в прямое насилие и затем неизбежно приобретала характер по меньшей мере драматический. А в итоге приводила, как правило, к результату, противоположному мечте.

И второе.

Внутренний мир управленца, его духовный посыл, его творческая энергия, его личные, индивидуальные этические ориентиры совершенно выпадали из рассмотрения утопистов. Возможно, потому, что ко времени создания самих утопий бюрократия в Европе пребывала в зачаточном состоянии, и конструкторам идеальных обществ казалось, что для выполнения распоряжений вышестоящих нижестоящим достаточно лишь получить эти самые распоряжения, а дальше всё решится само собой. Психология управленца не то что не волновала конструкторов идеальных миров; для них и проблемы-то такой не существовало. Чиновник, его эталонный тип, его переживания и его рутинная работа ни в малейшей степени не были встроены в общую этическую картину положительной социальной перспективы. Управленцу ни в малейшей мере не был предложен его положительный, заманчивый, призывный образ.

Усложнение системы государственного управления и развитие бюрократии на заре Нового времени свалились на Европу, как снег на голову. В её этической картине мира не было места для кадрового управленца. Идеалисты предшествующих веков не озаботились тем, чтобы предложить управленцу какие-то его собственные, специальные «плохо» и «хорошо». Чиновнику не показали ни манящих его грёз, ни его отвратительных образин. И лишь пробуждение национализма, по времени совпавшее со складыванием первых бюрократий мало-мальски современного типа, частично скомпенсировало этот пробел, кое-как заполнило этот вакуум: штатные бюрократы получили возможность ощутить себя пусть хоть и бледными, но всё же подобиями таких блистательных enfants de la Patrie, как, скажем, гусары. Возможно, это совпадение по времени не случайно; если бы усложняющиеся государственные образования не принялись апеллировать к народным чувствам, не стали бы провозглашать себя прибежищами и детищами живущих в них наций, бюрократу и управленцу, не предложи ему роль патриота, в его новом количестве и качестве просто не для чего оказалось бы работать.

Ну, разве что для себя и своего кармана — но о том-то и речь.

Возникающее то туг, то там и кажущееся порой необъяснимым и гротескным мракобесием искусственное нагнетание официальной пропагандой национализма (зачастую — в его самых архаичных и нелепых формах) может с этой точки зрения трактоваться всего лишь как более или менее инстинктивно предпринимаемая попытка высшей власти повысить мотивированность, а следовательно, и эффективность своего управленческого аппарата. Попытка, надо сразу сказать, в современном мире отнюдь не обязательно результативная, но всегда чреватая опасными осложнениями. Попытка сродни акту отчаяния. Если кроме вымученной национальной гордости, а то и, не дай Бог, исключительности вообще уже ничего не найти за душой, остаётся хвататься лишь за эту ядовитую соломинку.

В многонациональных же, и тем паче — в мультикультурных конструкциях без некой интегрирующей мобилизационной светской идеологии дееспособная бюрократия, похоже, вообще немыслима.

Я называю мобилизационными такие идеологии, в которых будущее мыслится важнее настоящего, должное — важнее сущего, общее — важнее личного и праведность — важнее успешности. В значительной степени они являются секуляризованными производными от соответствующих религий спасения. Можно заметить, что непременным атрибутом всех такого рода идеологий является краеугольный постулат «посюсторонняя жизнь имеет посюсторонний смысл». Именно в силу своей секуляризованности мобилизационные идеологии способны объединять людей, принадлежащих к различным религиям и к порождённым различными религиями различным светским культурам; прижизненные ценности и ориентиры более или менее совпадают (будущее — важнее настоящего, должное — важнее сущего, общее — важнее личного и праведность — важнее успешности), а их специфические религиозные обоснования элиминированы и потому не способны служить источниками разобщения.

То, каков именно у посюсторонней жизни посюсторонний смысл, есть ядро любой мобилизационной идеологии. Представления о смысле отличают их одна от другой; но в самом общем виде таким смыслом является активное совмещение должного и будущего, то есть деятельность, в результате которой должное непременно станет сущим, едва лишь завтра превратится в сегодня. Стоит представлению о должном будущем оказаться размытым или дезавуированным, остальные максимы умирают и от идеологии остаётся лишь набор мёртвых фраз и пустых процедур.

Если не хочется теоретизировать, достаточно вспомнить уже ставшие притчей во языцех неэффективность, неповоротливость и дороговизну громадного и неудержимо растущего бюрократического аппарата единой Европы, работающего скорее для самого себя, нежели для составляющих Европу стран. Ну, а о современной российской бюрократии и об уровне её эффективности лучше и вообще не вспоминать, чтобы не опустились руки с тоски.

Проблема перспективы

Попробуем представить две семьи, живущие в пустыне. У них один родник на двоих. Обе — вполне славные, работящие, крепко спаянные, исполненные родственной любви и уважения. Да и друг к другу семьи относятся доброжелательно, по-соседски. Не без соперничества, конечно, не без шумных споров и едких подтруниваний, не без стычек на межах. Живые же люди, как иначе?

Но вот родник начинает пересыхать.

Вопрос: как без насилия, без колючей проволоки, без КПП, где каждый должен под дулом автомата предъявлять талон на свою жалкую суточную норму, без призывов к толерантности и прочих пустых словес добиться того, чтобы семьи не перессорились, не начали ненавидеть друг друга и друг другу вредить, а, напротив, стали бы ещё сплоченней и доброжелательней одна к другой?

Ответ только один: подать им идею выкопать колодец, где воды хватит на всех.

Значит — такой большой колодец, такой глубокий, что отрыть его можно лишь предельным напряжением всех сил всех членов обеих семей. Вот тогда они примутся пылинки друг с друга сдувать — и не на словах, а наделе, в поту и грязи. Ибо каждая пара рук на счету. Ибо, что ни день, будет множиться реальный опыт не взаимных столкновений и упрёков, а взаимодополнения и взаимовыручки. И товарищество будет длиться, уж во всяком случае, до того момента, пока сохраняется надежда и впрямь докопаться до воды.

Конечно, когда колодец будет выкопан или тем более когда выяснится, что воды так и нет, междусемейная конкуренция может вспыхнуть сызнова. И даже внутрисемейная. И даже вражда не исключена. Но, может, и нет. Может, за это время они так сроднятся, что затем даже в случае всякого рода неприятностей их всё равно уже всерьёз-то не поссорить. А может, кто-то из них, пока суд да дело, откроет методику опреснения воды из близлежащего океана, и им всем вместе снова придётся засучить рукава и строить опреснительную станцию…

Это не умозрительная конструкция и даже не метафора.

Например, замечательный психолог Виктор Франкл в книге «Страдания от бессмысленности жизни» отмечал: «Судя по … наблюдениям за тремя группами подростков, отдыхавших в закрытом летнем лагере, спортивные состязания не снимают, а, наоборот, стимулируют агрессию. И что самое любопытное — за всё время пребывания в летнем лагере эти подростки лишь один раз перестали вести себя агрессивно, и случилось это в тот момент, когда им пришлось сообща толкать увязший в грязи грузовик, на котором доставляли продовольствие в лагерь. В пылу этой трудной, но нужной работы они буквально позабыли о своей вражде».

Проблема наличия или отсутствия положительной перспективы — личной и общей — имеет самое прямое отношение к проявлению человеком и общностью людей своих самых положительных и самых отрицательных качеств.

Чтобы иметь силы противостоять собственной апатии и собственному эгоизму, как отдельному человеку, так и обществу, стране нужно куда-то расти. Когда те общие усилия, обеспечению которых призваны служить бескорыстие, верность, способность к самопожертвованию ради общего блага, духовная и профессиональная активность, целеустремлённость, способны и впрямь приносить плоды, эти качества действительно могут самовоспроизводиться в обществе. Если же объективная ситуация лишает общество шанса на рост, развитие, подвиг, если появляется отчётливое ощущение того, что все усилия тщетны и ничего более нельзя создать, можно лишь так или иначе перераспределять уже созданное (тем более — созданное другими), то эмоционально манящим и престижным становится не свершение, а стяжание.

Когда исчезает ощущение перспективы, любые личные усилия превращаются в чистое насилие над собой и быстро затухают, завершаясь полной апатией, а то и иррациональной агрессией. А усилия государственные превращаются в рутину, утрачивая вдохновляющий привкус последовательных шагов в желанное, безграничное будущее. Когда достигнут и пройден предел роста, следование идеалам и предполагаемым ими добродетелям теряет наглядную эффективность, окрыляющую результативность, притягательную плодотворность. Любая неэгоистичная деятельность теперь может совершаться лишь из-под палки. Любая идеология формализуется и мертвеет. Её одухотворяющее воздействие сходит на нет. Её ритуалы превращаются в фарс.

Когда люди чувствуют, что жизнь, время и их собственный труд несут их в желанное будущее, они совершенно естественным образом работают не за страх, а за совесть, рожают и пестуют детей, им ничего не стоит быть верными, бескорыстными и дружелюбными. А вот когда они чувствуют, что необоримый ток дней и месяцев за шиворот тащит их в какую-то адскую прорву, они в большинстве своём в состоянии лишь предавать, куражиться напоследок и приватизировать всё, что подвернётся.

Проблему осложняет ещё и то, что ощущение падения в прорву может возникнуть не только из-за предчувствия вполне реальных будущих тупиков. Оно достаточно быстро может быть индуцировано всего лишь неустроенным бытом, злобой дня и мрачными прогнозами тех, кому только бы сказануть нечто такое, что привлечёт внимание и, выражаясь нынешним языком, поднимет рейтинг. Представление же о желанном будущем — нежный и капризный плод, в течение многих веков вызревающий на одной из самых хрупких веточек древа культуры; а вдобавок к его собственной уязвимости — именно на него в первую очередь набрасываются бесчисленные и разнообразные садовые вредители.

Простейшим видом обретения государством перспективы является территориальная экспансия, но рост подвластного пространства и населения отнюдь не исчерпывает перечня видов роста, способных придавать смысл индивидуальной и коллективной жизни.

С подобного рода тупиком столкнулся в своё время Рим. Пока республика, а затем империя шла вперёд, пока побеждала и объединяла народы, приобщала варваров к передовой на то время культуре, при всех хорошо известных издержках знаменитые римские добродетели работали. Но когда окружающий мир упёрся и перестал пускать империю дальше, когда установилось равновесие, римская высшая раса начала от бессмысленности бытия впадать в апатию или куролесить кто во что горазд.

Новую перспективу открыло христианство.

Оказалось, что лучшие человеческие качества могут приносить результат не только и не столько в мире сём, сколько в мире горнем. Положительная перспектива обнаружилась за гробовой доской. Открылся совершенно новый сияющий простор, который можно было покорить, только проявляя максимум веры, верности, честности, стойкости, бескорыстия и братской любви. Стремление в этот простор создало европейскую цивилизацию.

Секуляризация и Просвещение если не лишили Европу потустороннего простора, то во всяком случае серьёзно поставили его под сомнение. Перспектива оказалась на грани закрытия. В этом тупике возник галантный век с его рационализмом, торжеством изящно упакованного себялюбия, беззастенчивой корысти, безудержной похоти и ядовитого, порой — откровенно злобного ёрничанья надо всем, что было святынями в течение почти двух тысяч лет.

Но с поразительной своевременностью практически именно в это самое время европейская цивилизация выдвинула совершенно новую идею — концепцию прогресса. Согласно ей, история не есть топтание на месте или бег по кругу, но поступательный и — что самое существенное — в значительной степени управляемый процесс восхождения из мира менее совершенного в мир более совершенный. Перспективой стал отныне не загробный рай, но посюстороннее светлое будущее.

Стоит предложить некий вариант будущего общественного устройства, с той или иной степенью убедительности доказать желательность и возможность его построения — и буде найдутся люди, для которых это будущее окажется эмоционально притягательным, которые захотят общими усилиями попытаться достичь его, все они окажутся братьями по новой вере, дающей, как и всякая чисто религиозная вера, столь необходимый индивидууму надындивидуальный смысл бытия. Лучшие человеческие качества снова станут востребованы. А если брат поведёт себя по отношению к брату аморально, новый бог накажет: желаемое всеми братьями будущее может не сбыться.

Не приходится удивляться тому, как скоро и уверенно старые утопии пропитали все предлагавшиеся в ХIХ — ХХ веках идеальные модели сознательно конструируемого будущего. Давние мечты и, не побоюсь этого слова, мании культуры никуда не делись за прошедшие века и зажили в якобы рациональных моделях новой жизнью — хотя в каждой из них по-своему.

Ныне все эти модели безвозвратно скомпрометировали себя. Ни одной общей перспективы, манящей хоть сколько-нибудь значительное число людей, снова не осталось. Их предлагают лишь, как встарь, традиционные религии, но роль и влияние религий в нынешнем обществе, что ни говори, радикально отличны от средневековых.

Снова, как бывало уже не раз, человеку не для чего быть бескорыстным, самоотверженным, верным; все эти качества опять не приносят ему ни радости, ни выгоды, ни престижа, ни любви окружающих; но самое главное — они объективно безрезультатны. Потому что нет ни малейшего общего представления о результате как таковом. Столь желанный ныне для каждого личный успех есть стремление хоть и одинаковое, но не общее. Одинаковое стремление порождает конкуренцию. Сотрудничество порождается лишь стремлением общим.

В этих условиях говорить о добросовестности и бессребренничестве управленца просто смешно. Управленец, во-первых, такой же человек, как и все остальные, член того же общества, что и те, кем он управляет. И вдобавок его положение неизбежно сулит куда больше соблазнов; для их преодоления требуется куда больше бескорыстия, самоотречения, верности долгу и увлечённости общим идеалом, реализация которого и являлась бы первой и главной наградой и корыстью.

И вот уже от постылой бесцельности немало славянских и западноевропейских голов мечтательно кружатся от совершенно им чуждой и не имеющей ничего общего с хвалёным европейским гуманизмом идеи всемирного халифата. Его провозвестники уже тут как тут, из каждой щели сулят очередное светлое будущее. Шариатские суды, публичные отсечения рук и голов, рабовладение, грамотность в пределах наставлений по стрелковому делу… Простой и ясный мир средневековья. Безо всяких постмодернистских изысков.

Люди не могут без альтернативы обыденщине. Особенно если эта альтернатива предлагает хоть какой-то общий смысл, а следовательно — обещает вернуть ставшему свободным уже до полного одиночества человеку братьев, ради которых сладостно и почётно и жить, и жертвовать собой.

И вот уже сама европейская цивилизация, бессильно ощущая, что пора бы что-то и самой предложить, пытается подать голос.

В качестве примера навскидку приведу, в общем-то, небольшую и незначительную статью В. Цаплина «Разумное, но не мыслящее», опубликованную в мартовском номере журнале «Полдень XXI век» за 2009 год. В разделе «Наши авторы», завершающем этот томик журнала, о В. Цаплине говорится: «Род. в 1941 в Москве. Окончил физический факультет МГУ. Работал в НИИ ядерной физики МГУ. С 1991 года живёт в США».

Цаплин сообщает нам, что, оказывается, люди поделены на тех, кто мыслит правильно, и на тех, кто мыслит неправильно. Мышление одних «объективно приводит к кризисному состоянию цивилизации и служит его обострению», а мышление других — «способно вывести цивилизацию из кризисного состояния и дать надежду на построение гармоничного человеческого общества».

А поэтому:

«В итоге появляются носители „разных мышлений“, образуя как бы разные популяции людей, которые при внешнем сходстве принципиально отличаются друг от друга. Что-то подобное кроманьонцам и неандертальцам, которые продолжительное время существовали одновременно, но относились к разным подвидам homo sapiens и враждовали друг с другом».

Правда, автор, почувствовав, куда его занесло, торопливо оговаривается:

«Это различие не становится, разумеется, наследуемым качеством мышления и поэтому не может стать даже в малейшей степени основанием или оправданием для дискриминации, расизма или геноцида (но надо признать, что, будучи отягощённым предрассудками и невежеством, именно это состояние и приводит реально к дискриминации, расизму и геноциду!), но в каждый данный момент это различие — объективный природный факт!»

Лекарство оказывается горше болезни. Оговорка эта лишь усиливает ощущение жути. Во-первых, из неё следует, что «в каждый данный момент» убогость мышления низшей расы всё же может служить оправданием геноцида. А во-вторых, она тут же подбрасывает ему и оправдание: ведь это будет не геноцид, а защита от геноцида, потому что к геноциду-то приводит как раз этот низший тип мышления! Знакомый зачин знакомой песни: мы никогда не нападаем первыми, но из соображений гуманизма и в целях уменьшения количества жертв наш справедливый ответный удар обязательно должен быть упреждающим…

Сосуществование людей с разными типами мышления автор аккуратно называет «состоянием интеллектуальной несовместимости».

«Разрешение всех существующих между людьми противоречий… зависит только от того, удастся ли людям найти и внедрить единую… форму мышления для жителей всей Земли, которая выше и названа полноценным мышлением».

Зачистка планеты от неполноценно мыслящих и внедрение единой формы мышления для всего человечества предлагается, таким образом, в качестве модели очередного светлого будущего.

Относить к неполноценно мыслящим автор, не вдаваясь в сложности, предлагает всех тех убогих, кто даже в современном интеллектуальном мире продолжает ощущать себя принадлежащими к какой-то нации или придерживаться какой-либо религии. Полноценное же мышление у него характеризуется «рациональной, связной, единой, адекватной физическому миру основой, непредвзятым анализом достоверных причин складывающихся ситуаций, рассмотрением явлений как звеньев в цепи рациональных причинно-следственных связей, критическим отношением к стереотипам мышления и поведения, способностью к глубокому абстрагированию, сложным ассоциативным связям…».

Другими словами, в качестве первого и абсолютно необходимого условия — полным разрывом с традицией.

Новый человек может быть создан только будучи с корнем и кровью вырван из своей культуры. Как у Платона, Мора, Кампанеллы…

Очередное преодоление человека по Ницше.

А если пересказать весь этот пир духа (в просторечии — пирдуха) попросту, боюсь, получим: уехал в Америку — стало быть, мыслишь полноценно. Непредвзято, адекватно физическому миру, с глубоким абстрагированием, критически к стереотипам… ну, и так далее.

Я взял эту незначительную, но характерную и как разе силу своей незначительности очень откровенную статью лишь в качестве примера. Подобные взгляды сейчас распространяются всё шире.

Вот, скажем, наделавшая много шума статья Роберта Купера, наставника бывшего премьера Великобритании Тони Блэра по вопросам внешней политики — «Почему нам всё ещё нужны империи?». В ней, в частности, говорится:

«Постмодернистский мир должен начать привыкать к двойному стандарту. Между собой мы должны оперировать на основе закона и открытого сотрудничества в области безопасности. Но имея дело со старомодно организованными государствами за пределами постмодернистского континента Европы, мы должны возвращаться к более жёстким методам, применявшимся в более раннюю эпоху — силе, упреждающему удару, обману, — всему тому, что необходимо во взаимоотношениях с теми, кто всё ещё живёт в мире XIX века. В своей среде мы должны придерживаться Закона, но когда нам приходится действовать в джунглях, мы должны использовать законы джунглей. …Вызов, брошенный досовременным миром государств-неудачников, является для нас новым. Досовременный мир есть мир, в котором потерпевшие крах государства лишились законного права на использование силы или монополии на неё; часто они лишились и того, и другого. …Самый логичный способ иметь дело с хаосом — и этот способ неоднократно применялся в прошлом — это колониализм. Но он неприемлем для постмодернистских государств. Империя и империализм — это слова, которые превратились в нечто вроде ругательства, и ни одна колониальная держава не согласится пойти на это, хотя возможность — и даже, пожалуй, необходимость — для колонизации присутствует сегодня ничуть не меньше, чем это было в XIX столетии. ‹…› То, что нам нужно — это новый вид империализма, который сочетается с правами человека и с космополитическими ценностям и»…

Другими словами, то, что люди спокон веку собирательно называли «порядочностью» и «человечностью», может и должно применяться лишь в отношении тех, кто роет один с автором статьи колодец. Все иные роют не те колодцы, неправильные, и, стало быть, сами неполноценны. Так с какой стати с ними церемониться? Империализм с правами человека — это похлеще социализма с человеческим лицом.

Как там у Кампанеллы? Напомню:

«…Они беспощадно преследуют врагов государства и религии, как недостойных почитаться за людей».

Евро-атлантическая мысль пошла по кругу.

Конфуцианский вариант

В силу факторов в первую очередь чисто природного характера Китай очень рано познал многие плюсы и минусы бюрократии. Объективно обусловленная ландшафтом необходимость объединять разнородные и слаженные трудовые усилия больших коллективов людей сделала неизбежным возникновение обширной прослойки низовых непосредственных руководителей, координаторов этих усилий. Затем, по мере развития подконтрольной государству экономики, понадобилось координировать уже самих координаторов. Платон ещё придумывал своим стражам обязанности по строгому надзору за поэтами, а в Китае уже начинали представлять себе, что такое бюрократический аппарат, от которого зависит и снабжение населения продовольствием, и возведение водозащитных сооружений, и поддержание в надлежащем состоянии сухопутных и речных коммуникаций невообразимой для Греции протяжённости.

История китайских утопий правления, утопий преобразования сущей действительности в должную насчитывает не меньше веков, чем история утопий европейских. Конфуцианский вариант социального идеала начинается с «Лунь юя» («Бесед и суждений») — одного из основополагающих текстов конфуцианского канона. Считается, что «Лунь юй» состоит из записей высказываний Конфуция, по памяти сделанных его учениками вскоре после смерти учителя. Время создания — V век до н. э.

Представление о том, каким должен быть в государстве надлежащий порядок, было уточнено и развёрнуто в другом классическом сочинении конфуцианского канона — в «Ли цзи» («Книге установлений»). Этот памятник оформлен как изложение взглядов Конфуция по самым разным вопросам; составляющие его тексты были написаны разными людьми и в разное время, в основном в IV–I веках до н. э.

При первом же взгляде на описание конфуцианского социального идеала поражают прежде всего его лаконизм, его приземлённость и скромность сформулированных в нём запросов. Нам, европейцам, привыкшим, что надо не улучшать мир, а попросту раз за разом заменять очень плохой реальный мир на очень хороший придуманный, конфуцианский идеал и утопией-то трудно назвать. Но, по всей видимости, для Конфуция и его последователей это было не так. Ведь даже то абсолютное правило морали, которое много веков спустя стали называть золотым, великий Учитель Китая мотивировал всего лишь заботой о вполне реалистичном и мирном социальном упорядочении.

Стоит сравнить. Вот Евангелие:

«Итак, во всём, как хотите, чтобы с вами поступали, так поступайте и вы с ними; ибо в этом закон и пророки».

И «Беседы и суждения»:

«Не делай другим того, чего не желаешь себе. И тогда не будет обиженных ни в государстве, ни в семье».

В тексте «Лунь юя», там, где в русском переводе сказано «обиженных», стоит иероглиф юань. Это не просто «обида». Это едва ли не всеобъемлющий комплекс всего негативного, разобщающего: «обида», «зло», «вред», «злоба», «враждебность», «ненависть», «возмущение». Отсутствие юань в семье — это благоденствие родного дома. Отсутствие юань в стране — это благоденствие родного края. И для того, чтобы такое состояние оказалось достигнуто, нужно всего-то лишь вести себя по отношению к окружающим так, как ты хотел бы, чтобы они вели себя по отношению к тебе.

Но даже если понимать юань как просто «обиду»… Вчитайтесь во вторую часть фразы ещё раз. Это же почти дословно знаменитое «И пусть никто не уйдёт обиженный», произнесённое и записанное на две с половиной тысячи лет раньше «Пикника на обочине»!

Запомним это и вернёмся к Конфуцию.

Уже из этого короткого высказывания видно, какое громадное значение придавал он этической наполненности межчеловеческих отношений. Посредством одной лишь их гармонизации можно добиться гармонии всего социума. Ни закон, ни пророки, если верить Конфуцию, туг не нужны. Достаточно всего лишь заботливого семьянина.

Чуть более подробно представления об идеальном обществе изложены в одном из наиболее известных пассажей «Лунь юя», посвящённом тому, как размечтались Учитель и два его ученика.

«Янь Юань и Цзы-лу стояли около Учителя. Учитель предложил: „Пусть каждый из вас расскажет о своих желаниях“. Цзы-лу сказал: „Я бы хотел, чтобы мои друзья совместно со мной пользовались [моими] колесницами, лошадьми и халатами на меху. И я бы хотел не сердиться на них, когда они что-нибудь испортят“. Янь Юань сказал: „Я не хотел бы выставлять напоказ своих достоинств и распространяться насчёт своих заслуг“. Цзы-лу сказал: „А теперь мы хотели бы услышать о желаниях Учителя“. Учитель сказал: „Я хотел бы, чтобы старые могли жить в покое, чтобы друзья доверяли друг другу и чтобы было кому заботиться о малых детях“».

Воистину — скажи мне, о чём ты мечтаешь, и я скажу тебе, кто ты.

Цзы-лу — славный и не очень далёкий человек, пределом мечтаний которого является не раздражаться на друзей при совместном пользовании имуществом. Он честно хочет быть щедрым и бескорыстным, но сам чувствует, что не вполне готов к этому. Пока его вещи возвращаются к нему в целости-сохранности, он ещё может оставаться безмятежен, но перспектива увидеть на своей колеснице не им самим оставленную царапину настолько ему неприятна, что он ни много ни мало — просто-таки мечтает не испытать при этом раздражения.

Это — образец доброго подданного-простолюдина, нуждающегося в этическом и организационном руководстве.

Янь Юань не мечтает иметь достоинства и добиться заслуг. Он внутренне убеждён, что и так уже имеет достоинства и, стало быть, заслуги не за горами. Это немаловажная составляющая характера хорошего руководителя — отнюдь не зазорно и даже, говоря по совести, необходимо управленцу быть уверенным в своих силах и ожидать признания спокойно, не прикладывая никаких специальных усилий для того, чтобы снискать почёт. Всё, чем Янь Юань озабочен — это тем, чтобы не скатиться до тщеславия. Делать своё дело наилучшим образом — но при том предоставить окружающим судить о нём не по его личным достоинствам, а по реальным делам, по внешним следствиям его внутренних достоинств, но уже достигнутым благодаря этим достоинствам объективным результатам. Иметь заслуги — но самому их как бы не замечать.

Это идеальный управленец — эффективный, мотивированный на результат и оттого не зацикленный на выгоде исполнитель верховной воли.

И наконец Конфуций, который только и достоин быть этой самой верховной волей. Потому что его мечта — благоденствие всей Поднебесной. Он вмещает в заботливом сердце своём всю страну.

И в чём же заключается чаемое им благоденствие, каков же ожидаемый эффект его заботы?

Ничего противоестественного. Ничего экстравагантного. Ничего нарочито выдуманного. Ни слова об организационных частностях — они решатся в рабочем порядке. Он не мечтает о том, чтобы, скажем, каждый мог съедать по килограмму мяса в день. Ведь кому-то этого будет мало, а кому-то, наоборот, много; кто-то всё равно останется голодным, а кто-то не доест. Мечтать надо не о равном для каждого килограмме, а о том, чтобы каждый в равной степени не чувствовал себя голодным. Значит — о состояниях, по большей части состояниях духовных, которые возникнут тогда, когда частности окажутся улажены и решены. О них, об этих состояниях, собственно, мечтают все нормальные люди — только каждый для себя или в лучшем случае для своих ближайших родственников. Старики мечтают о своём, мужчины, находящиеся в расцвете сил, на пике деятельного возраста, — о своём, и дети — о своём. Мечта Конфуция интегрирует частные обыденные мечты всех, и не более того. Его мечта — просто объединённая мечта всех. Он способен мечтать за каждого о том же самом, о чём мечтает каждый, и суммировать все частные мечты. Спокойная старость, доверие между теми, кто занят общим делом, и сытые дети под присмотром. Вот и всё.

Но для того, чтобы эта мечта могла быть реализована, все подданные должны стать такими, как Цзы-лу, и все служащие государственного аппарата — такими, как Янь Юань. Тогда-то и решатся все проблемы.

Конфуций не сжигает реальный мир. Он просто хочет населить его людьми, держащими в узде свои эгоистичные мотивации. Он не стремится ампутировать у человека эгоизм. Это невозможно, да и не нужно, ибо чревато равнодушием и апатией. Он старается разработать образовательные и воспитательные методики, предложить стимулы, благодаря которым человек сам мог бы контролировать свой хватательный рефлекс.

Когда же он напрямую высказывается об идеальном государстве, его слова вновь и вновь поражают своей кажущейся простотой и непритязательностью.

«… Я… слышал, что правители государств и главы семей не страшатся, что у них мало богатства, а страшатся, что оно распределено неравномерно, не страшатся, что у них мало людей, а страшатся, что [у людей] мало покоя. Ведь при соразмерности [распределения] не бывает бедных, при гармонии [в обществе] не заметно нехватки людей, а когда спокойно, не бывает опасностей».

То есть, другими словами, пусть скудно, но справедливо; так, чтобы не разгорались алчность и зависть. Пусть немного, зато внутри не имеющей разрывов сети гармонично работающих социальных и семейных связей. Тогда все спокойны, а когда население спокойно, то и опасаться нечего.

При этом для материальных благ не предусматривается никакого обобществления — просто соразмерность распределения.

А ещё — даже слова нет о каком-либо принуждении со стороны начальства. Наоборот, все самостоятельно, рутинно исполняют те привычные, естественные обязанности, что соответствуют месту каждого в семейной или социальной иерархии.

Или:

«Цзы-гун спросил, как править. Учитель ответил: „Так, чтобы было достаточно пищи, достаточно военной силы и народ доверял“. Цзы-гун спросил: „Буде возникнет нужда отказаться от чего-либо, с чего из этих трёх начать?“ Учитель сказал: „Отказаться от достатка военной силы“. Цзы-гун спросил: „Буде возникнет нужда снова отказаться от чего-либо, с чего из оставшихся двух начать?“ Учитель сказал: „Отказаться от достатка пищи. Ибо спокон веку смерти никто не избегал, а вот без доверия народа [государству] не устоять“».

Иерархия приоритетов для тех, кто управляет страной, здесь обозначена с абсолютной ясностью и жёсткостью. Но это высказывание следует рассматривать только в паре с предыдущим. Семья только тогда и доверяет её главе, а народ только тогда и доверяет правителю и его аппарату, когда те в первую очередь заботятся о справедливости распределения материальных благ и гармонии человеческих отношений среди тех, кто им вверен Небом. Добиться доверия нельзя, добиваясь его специально. Доверие возникает само собой, когда верховная власть справедливо управляет общим хозяйством и ХОТЯ БЫ НЕ МЕШАЕТ функционированию уже существующих, освящённых временем, не требующих для своего поддержания никакого внешнего насилия межчеловеческих отношений. Это и является гармонией. Вот когда люди знают, что управление ставит именно такие цели — тогда, и только тогда в трудную минуту можно пожертвовать и материальным достатком, и оборонным успехом. Доверие всё равно останется.

В «Ли цзи» картина идеального общественного устройства описывается несколько более подробно, хотя рядом с объёмистыми европейскими трактатами она всё равно очевидно проигрывает и в велеречивости, и в пафосе, и в полном отсутствии упоминаний каких-либо врагов идеального порядка, хоть внешних, хоть внутренних. Главными объектами описания являются не обезличенные новации, а обыденные люди. Язык не поворачивается называть предлагаемые образы общественным «ПЕРЕустройством» — это не более чем «БЛАГОустройство» общества, уже существующего. В крайнем случае — возвращение к устройству, некогда существовавшему, но утраченному, испортившемуся от человеческого и в первую очередь управленческого небрежения. Стоит лишь с этим небрежением покончить — и тогда всё или хотя бы многое вернётся.

«Когда шли по великому пути, Поднебесная принадлежала всем, [для управления] избирали мудрых и способных, учили верности, совершенствовались в дружелюбии. Поэтому родными человеку были не только его родственники, а детьми — не только его дети. Старцы имели призрение, зрелые люди — применение, юные — воспитание. Все бобыли, вдовы, сироты, одинокие, убогие и больные были присмотрены. Своя доля была у мужчины, своё прибежище — у женщины. Нетерпимым [считалось] тогда оставлять добро на земле, но и не должно было копить его у себя; нестерпимо было не дать силам выхода, но и не полагалось [работать] только для себя. По этой причине не возникали [злые] замыслы, не чинились кражи и грабежи, мятежи и смуты, а люди, выходя из дому, не запирали дверей. Это называлось великим единением».

Таков предельный идеал. Для современного авторам «Ли цзи» общества — это в чистом виде утопия, хотя обнаруживается она не на далёком острове и не в неопределённом грядущем, но в собственном прошлом. И уже хотя бы поэтому в ней нет ничего противоестественного, искусственно выдуманного, сконструированного чисто по теории и навязанного силком. Её следует иметь в виду как непреходящий, обладающий абсолютной ценностью нравственный и социальный ориентир.

Однако в реальной устроительной деятельности следует придерживаться несколько иной механики.

«Ныне великий путь скрылся во мраке. Поднебесная стала достоянием [одной] семьи. Теперь родные для каждого — только его родственники, а дети — только его дети. Добро и силы [берегут] для себя. У больших людей наследование стало нормой, стены и ограды, рвы и запруды стали [их] крепостью. Путеводными нитями стали ритуал и долг. С их помощью упорядочивают [отношения] государя и подданных, связывают родственными чувствами отцов и детей, дружелюбием — братьев, согласием — супругов. С их помощью устанавливают порядок, намечают границы полей и общин, возвеличивают мужественных и разумных, наделяют человека заслугами. Их используют в своих замыслах, ради них подъемлют оружие. Среди… благородных мужей не было ни одного, кто бы не почитал ритуала. С ним они сверяли свою справедливость, на нём строили свою верность, проверяли вину, узаконивали человеколюбие, учили уступчивости, являя тем самым народу своё постоянство. Если кто не следовал бы ему, он потерял бы свой престол, ибо люди почли бы его сущим бедствием. Всё это и называется малым умиротворением».

Другими словами, в утопическом состоянии великого единения всё хорошее происходило вообще само собой, безо всякого не то что насилия, но даже просто какого-либо внешнего по отношению к каждому из людей регулирования. Вопрос о возможности реставрации такого состояния общества остаётся открытым, но, во всяком случае, эта возможность если и сохраняется ещё, то косвенно ставится в полную зависимость от морального состояния самих людей. А вот для практически достижимого благоустройства необходимо регулирование, необходимы официальные, всем известные и всеми признанные общие критерии оценки плохого и хорошего.

Категории ритуала и долга — одни из наиболее многозначных в конфуцианской теории. В самом общем и сжатом виде можно сказать, что ритуал, или нормы поведения, — это чёткие, не оставляющие особого простора для вариаций правила, согласно которым с учётом своего положения и положения своего визави в каждой данной социальной ячейке (семье, учреждении, соседской общине) и в каждой данной ситуации (полевая страда, похороны, получение должности) должен себя вести воспитанный, благонамеренный член общности. Долг же — это внутренний императив, который велит вести себя именно в соответствии с ритуалом, а не иначе, не по личному произволу.

Однако всякому человеку, чтобы быть в состоянии соблюдать ритуал, надо обучиться ему хотя бы на чьих-то авторитетных примерах.

Для исполнения этой высокой роли требуются специфические люди, особые достоинства которых отнюдь не являются врождёнными, но при наличии определённых задатков воспитываются в процессе тяжкого и упорного труда по самосовершенствованию. Они претворяют в обществе волю высшей власти, тянут на себе все конкретные заботы и подают пример окружающему народу.

Концепция совершенного мужа (цзюньцзы) является одной из краеугольных в учении Конфуция. Разнообразными характеристиками цзюньцзы «Лунь юй» просто изобилует.

«Из Пути совершенного мужа [Цзы-чан] обладал четырьмя качествами: его поведение отличалось достоинством, он служил вышестоящим с почтительностью, взращивал народ с милосердием и заставлял его (делать только] необходимое».

«Совершенный муж [вначале должен] завоевать доверие [народа]. Только после этого он может понуждать народ. [Если же совершенный муж станет делать это], не завоевав доверия, то [народ сочтёт это] угнетением. Совершенный муж [вначале должен] завоевать доверие [своего государя]. После этого он может выступать с критикой [своего государя. Если же он сделает это, ещё] не завоевав доверия, то государь сочтёт [его критику] поношением».

«Не служить — это означает не соблюдать свой долг. Если принципы взаимоотношений между старшими и младшими не могут быть отменены, то как могут быть отменены должные принципы взаимоотношений между государем и подданными? …Служба для совершенного мужа — это выполнение его долга».

«Совершенный муж помогает нуждающимся, а не увеличивает достояние богатых».

«Совершенный муж почтителен и не допускает ошибок. Если он с уважением относится к другим людям, соблюдая при этом надлежащие нормы поведения, то тогда для него в пределах четырёх морей все люди — братья».

«Цзы-лу задал [Конфуцию] вопрос о совершенном муже. Учитель ответил: „Совершенствуя себя, практикуй почтительность“. [Цзы-лу вновь] спросил: „И этого достаточно?“ [Учитель ответил: ] „Совершенствуя себя, приноси покой другим“».

«Совершенный муж ест не для того, чтобы насытиться, и живёт не для того, чтобы обрести покой. Совершенный муж умён в делах и осторожен в словах. Он стремится к общению с теми, кто обрёл Путь, чтобы исправлять себя. О таком человеке можно сказать, что он любит учиться».

«Совершенный муж старательно закладывает основы свой личности. …Что же касается почтительности к родителям и уважительного отношения к старшим родственникам, то разве не из этих принципов слагаются основы гуманности совершенного мужа?»

Эти цитаты можно множить и множить, но и так уже ясно видны основные параметры личности идеального управленца.

Он уважает себя, сознаёт свою значимость и свой масштаб, бережёт это самовосприятие, он ни в коем случае не бессловесный исполнитель приказов. Он относится к государю или вышестоящему начальнику почтительно, всегда готов следовать их повелениям, но только если повеления эти не идут вразрез с его чувством ответственности, с его бережным отношением к тем, кто вверен его попечению. Сбережение народа для него не пустой звук и не красивые слова; это конечная практическая цель любой управленческой деятельности. Стараясь дать народу прежде всего покой, для себя он покоя не ищет. Дело для совершенного мужа прежде всего, и только своей эффективностью, результативностью на поприще служения государю и народу он доказывает своё право как на принуждение народа к тому, что он считает правильным, так и на критику государя, когда он полагает государя неправым. При всём при том не служить он вообще не может; реализовать себя как личность совершенный муж должен (или, по крайней мере, всячески должен пытаться это сделать) только на поприще государственного служения.

Материальные соблазны им преодолены в результате личных духовных усилий; такое преодоление является одной из важных составляющих его самоуважения; возможность уважать себя он ценит куда более возможности стяжания. Корысть для него не существует; долг для него — всё. Ровно так же он относится и материальному достатку тех, кто ему вверен: ни у кого нарочито ничего не отнимая, он тем не менее в имущественных вопросах в целом всегда на стороне тех, кто беднее. Он тоже ощущает братство всех людей на свете, но не потому, что кто-то высший принудительным образом перепутал всех детей и родителей; это братство для него — братство по духу. Оно обеспечивается двумя взаимосвязанными факторами: постоянным внутренним уважением к окружающим и тем, что вовне оно реализуется через соблюдение правил поведения, оформляющих отношения не столько чужих людей, сколько родственников.

Совершенный муж постоянно совершенствуется в своём совершенстве. Его совершенство — не статичное, раз навсегда достигнутое стылое состояние, но динамический процесс, нуждающийся в постоянном, определённым образом ориентированном духовном усилии. При этом оно, исходно совершаясь в душе, ни в коем случае не может душой и ограничиваться; самосовершенствование подразумевает непрерывную практику. Практиковаться следует в оттачивании почтительного, но при том неподобострастного отношения к вышестоящим; практиковаться нужно в осуществлении такого управления нижестоящими, которое не доставляет им лишних хлопот, но улучшает их качество жизни, не уменьшает, а увеличивает их покой.

Совершенный муж, наконец, постоянно стремится к общению с теми, кто идёт тем же путём практического самосовершенствования, и это общение благотворно для всех, кто в него включён: оно совершенствует каждого, каждый оттачивает и шлифует себя на каждом. Совершенный муж — это в огромной степени человек, сам создающий себя. Self-made в чистом виде. Но он не может возникнуть и развиваться сам по себе, в изоляции, как перст; он — прежде всего член своей семьи, и именно естественно возникающая в семье почтительность к родителям и уважительное отношение к старшим родственникам, внутрисемейная взаимопомощь, в которой у старших и младших свои роли и функции, служат первичными и базовыми мотивациями к соблюдению социального долга и совершенствованию умения его исполнять в повседневной деятельной жизни.

Культ предков сложился в Китае задолго до Конфуция. То же можно сказать и о семейных структурах. Конфуций продлил им жизнь тем, что избрал средством для воплощения в повседневную практику процесса выращивания совершенных мужей. Впитываемые с детства стереотипы отношений и действий были обобщены как общесоциальные.

Перечень иллюстрирующих эти положения цитат из «Лунь юя» лучше всего начинать, вновь обратившись к последней фразе из предыдущей группы. В полном виде она выглядит так:

«Среди людей мало таких, кто, будучи почтительным к родителям и уважительным к старшим родственникам, был бы склонен выступать против вышестоящих, и совсем нет таких, кто, будучи не склонен выступать против вышестоящих, любил бы устраивать беспорядки. Совершенный муж старательно закладывает основы свой личности…. Что же касается почтительности к родителям и уважительного отношения к старшим родственникам, то разве не из этих принципов слагаются основы гуманности совершенного мужа?»

Невозможно не сказать несколько слов о термине, который в процитированном переводе передан как «гуманность». Это один из самых важных терминов конфуцианства, и смысл его чрезвычайно многолик; его интерпретациям посвящено немало прекрасных работ. Оптимальным, на мой взгляд, из всех разнообразных версий его перевода является наше слово «человеколюбие»; помимо прочих достоинств, оно впрямую учитывает одно из основных определений, данных термину самим Конфуцием:

«Фань Чи спросил о человеколюбии. Учитель ответил: „Любить людей“».

Но и этот перевод — лишь наименьшее из зол. Иероглиф «человеколюбие» (жэнь) состоит из двух частей, левая значит «человек», правая — «два». Причём в отличие, скажем, от двойки римской, где две черты стоят каждая сама по себе в состоянии разобщённого самостоятельного равенства, китайская двойка пишется как две черты горизонтальные; она уже сама по себе иерархична, ибо одна её черта ближе к Небу, другая — к Земле (Ян — Инь). И как раз в силу иерархичности она составляет взаимодополняющее единство, где у каждого из двух — своя социальная роль, так что один не может обойтись без другого. Именно потому, что они различны, они едины.

При всём богатстве и разнообразии смыслов термина основная его подноготная — исполнение каждым из двух членов иерархической пары своих обязанностей по отношению друг к другу. Это, в сущности, и есть любовь к людям. Именно так она реализуется. Человека в одиночестве, самого по себе, нет. О том, любит ли такой человек людей, добр ли он, гуманен ли — просто бессмысленно говорить, для этого не найдётся слов.

А ведь китайцы в своё время, наверное, могли бы сконструировать знак для обозначения понятия жэнь, просто поставив рядом два одиночных иероглифа «человек». Это очень похоже оказалось бы на римскую двойку. Но отчего-то язык, повинуясь изначальным, базовым предпочтениям культуры и сам потом оказывая на неё влияние во все последующие века, пошёл по иному пути и породил иероглиф, обозначающий не просто «два человека», но «человек в иерархической паре», «человек в неравновесном взаимодействии с другим человеком»…

Европейская (римская) двойка гласит, что в любой парю взаимосвязанных людей социальные роли у них не дифференцированы и, стало быть, каждый обречён всегда оказываться либо одиноким левым, либо одиноким правым уклонистом; поэтому, кстати, любая общая деятельность (рытьё колодца) у них возможна только на основе компромисса, сцентрованного где-то МЕЖДУ этими двумя.

В китайской же двойке человек всегда включён в какую-то иерархию — со стороны животворных влияний Неба или плодоносной отзывчивости Земли.

Дотошный оппонент здесь вполне может сказать, что и римской двойке при желании легко подобрать геодезические и даже космогонические ассоциации: скажем, кто-то один связан с восходом, рождением, а кто-то — с закатом, умиранием, кто-то — с ледяным тёмным севером, кто-то — с солнечным изобильным югом.

Но, как и всякое дельное возражение, эта мысль может лишь обогатить наши собственные рассуждения. Дело в том, что стоит только развернуть римское II на сто восемьдесят градусов вокруг оси компромисса, как тот, кто олицетворял возрождение, сразу безо всяких потерь собственно для себя, ничуть не изменившись, станет провозвестником смерти, и наоборот. А ещё один оборот снова вернёт прежние роли, и опять никто, собственно, никаких перемен в самом себе не заметит. В итоге римская двойка повествует нам о том, как всякое мало-мальски серьёзное изменение в мире порождает царство и культ уверенных в собственной непогрешимости, но гордящихся своей высокоманевренной практичностью перевёртышей. Порождает нескончаемый вальс перебежчиков слева направо и справа налево.

Небо же и Землю поменять местами невозможно, как ни вертись, и верхнюю и нижнюю черты китайской двойки тоже. Ведь их места в иероглифе с самой древности были так или иначе детерминированы, и в современном написании земная черта, как и подобает опоре, просто длиннее небесной. Поэтому подмена сразу была бы заметна. А вот вокруг вертикальной оси этот иероглиф можно вращать сколько угодно. Ничего не изменится. Значит, квинтэссенция культуры и в этой двойке тоже: иллюстрирует она и консерватизм, и снижение эвристического потенциала, и сугубую стабильность…

Конечно, неизбывные свойства человеческой природы никуда не деваются, хоть стой двойка, хоть падай. Но мы говорим сейчас не о биологических константах, но о способах, которыми различные культуры их оправдывают, облагораживают, обуздывают и пытаются направить в наиболее приемлемом именно для данного социума направлении.

Хорошо, но на пути даже простенького нравственного требования «любить людей» сразу встают эгоизм, эгоцентризм, себялюбие. Именно поэтому Конфуцию пришлось разъяснять свой термин раз за разом, причём порой — довольно специфическим образом:

«Янь Юань задал Учителю вопрос о гуманности. Учитель сказал: „Преодолей себя и обратись к ритуалу“».

То есть человеколюбие — не абстракция. Это совершенно конкретное, для каждой ситуации своеобразное исполнение своих подразумеваемых высокой этикой обязанностей по отношению к тому или к тем, в отношения с кем ты в данный момент оказался включён. Человеколюбие старшего — забота о тех, за кого он в ответе. Человеколюбие младшего — отклик на заботу, почтительное и творческое, от всей души, повиновение старшему и мягкое увещевание его, если младшему кажется, что старший в чём-то неправ. Порой для этого надо наступать на горло своим сиюминутным прихотям, пристрастиям, порывам.

Не преодолевая себя, невозможно любить людей. Но преодолеть себя можно только самому. Ни мешочки с порохом, ни стражи, ни сифогранты, никто другой за тебя этого не сделает. Извне можно только сломать — но тогда уже ни о какой любви речи и быть не может.

Пользуясь хотя бы теми высказываниями Конфуция, что приведены выше, можно попытаться реконструировать систему стимулов, подвигающих совершенного мужа к его трудной, но благородной и абсолютно необходимой деятельности.

Идеальный управленец мотивирован:

— любовью к своей семье и приносящим удовлетворение прежде всего ему самому привычным выполнением семейных обязательств, соответствующих его месту в семейной иерархии;

— самоуважением и стремлением его сохранить;

— тягой к самосовершенствованию;

— стремлением к творческой самореализации;

— желанием приносить пользу;

— личным участием в коллективном улучшении мира;

— долгом;

— преодолением примитивно эгоистичных побуждений, прежде всего — своекорыстия.

Ничего нереального и не свойственного человеческой природе в перечне мотиваций цзюньцзы нет. Но, конечно, они присуши в первую очередь очень хорошему и очень порядочному, очень хорошо воспитанному человеку. С другой стороны, они сами по себе имеют мощную воспитательную составляющую и способствуют улучшению человека, увеличению степени его порядочности. Они целиком погружены в реальный мир, но при этом отнюдь не подчинены ему и его превратностям, его тёмным сторонам. Напротив — они бросают этим превратностям вызов. А такой вызов для многих людей сам по себе служит прекрасным стимулом жизненной активности.

Говоря по совести, любой современный работник, занимаясь своим делом, рад-радёшенек был бы иметь такой спектр мотивов.

Но, с другой стороны, перспектива работать на износ, руководствуясь исключительно подобными соображениями, наверняка привела бы в ужас тех, кто убеждён, что и сам он человек идеальный, просто ему всё время не везёт и всё время мешают бесчисленные плохие парни, и мир, в общем, уже достиг совершенства, просто надо в нём устроиться посытнее и повольготнее.

Нетрудно заметить, что практически все перечисленные выше мотивации цзюньцзы, пусть одна в большей степени, другая в меньшей, но — все, могут быть энергетически запитаны лишь от одного-единственного источника: искреннего желания привести реальный мир в состояние, по возможности близкое к тому состоянию, которое мыслится для мира (в том числе и для себя самого как части этого мира) желательным.

Человек увлечён своей конструктивной деятельностью, в процессе её успешного осуществления он сам делается всё лучше, он ощущает от неё удовлетворение, гордится собой и уважаем другими, если добивается результата. Мотивационный огонь горит в его груди и требует определённого выхода в поведении, а выход этот, в свою очередь, оформлен традиционными стереотипами коллективистского поведения. В принципе это уже само по себе может обеспечить статистическое преобладание социально желательного поведения над социально нежелательным.

Чуть менее века назад знаменитый Сомерсет Моэм в «Падении Эдварда Барнарда» отдавал дань лукавому мудрованию так: «Кто такой Арнольд Джексон — плохой человек, совершающий добрые поступки, или хороший человек, совершающий дурные поступки? …Может быть, на самом деле вовсе и нет такой уж разницы между людьми. Может быть, даже лучшие из нас — грешники и худшие из нас — святые. Кто знает?» Рафинированные европейцы, видимо, уже к тому времени — не говоря уж о нынешнем — начали подзабывать: святой и грешник отличаются не тем, что один никогда не грешит, а другой никогда не совершает ничего доброго. Кардинальная разница в том, что один, порой, конечно же, совершая нечто не одобряемое традиционной (в европейском случае — христианской) системой ценностей, испытывает муки совести, кается и благодаря этому с течением времени грешит всё меньше, а другой, впадая в грех, возбуждённо радуется, испытывая чувство неведомой святошам свободы, и куролесит всё пуще. Праведник и грешник — не численные показатели, а вектора. Не состояния, а процессы.

Цзюньцзы — тоже не благоприобретаемая пожизненная характеристика, но тяжкое и сладостное усилие длиною в жизнь.

Конфуцианская теория и сформированная ею этическая картина мира, в которой цзюньцзы занимали одно из центральных мест, встретили реально складывавшуюся бюрократию как родную. В них заранее были предусмотрены все основные чиновничьи «хорошо» и «плохо». Культура была готова к возникновению и развитию нового явления, более того — она его ждала.

Совершенный муж, идеальный управленец, сам по себе стал едва ли не основным элементом китайской утопии правления, утопии превращения мира сущего в мир должный. Мало того — он оказался наиболее проработанным, наиболее живым, наиболее манящим её элементом. Это-то и позволяло китайским мыслителям описывать сам должный мир столь сжато и обобщённо. Достаточно было наметить основной вектор преобразования: обихоженные, сытые старики, доверяющие друг другу деятельные мужчины во цвете лет, вдовы и бобыли, имеющие убежище и пристанище, здоровые дети, и всё при том выполняют присущие именно их положению обязанности и пользуются подобающими льготами (скажем, вполне реальными в средневековом Китае налоговыми льготами несовершеннолетних, вдов, стариков). А сами организационные и технические тонкости решались бы под руководством воспринимающего волю Неба правителя идеальными управленцами в рабочем порядке. На то эти управленцы и идеальны.

Вспомним теперь, что главный социальный идеал был отнесён конфуцианством в прошлое. Значит, идеальное прошлое должно было играть роль образца для созидания идеального будущего.

Но поскольку прошлое уже когда-то было, оно, хотя бы в принципе, должно поддаваться более или менее полному восстановлению. Значит, для реставрации идеала не нужно произвола, не нужно ничего выдумывать и насильно вдавливать в мир искусственную отсебятину. Не нужно ничего ломать, выкорчёвывать, сжигать. Достаточно отмыть и очистить от наносов то, что существует.

Конфуцианская утопия не заменяет реального мира, но мыслится не более чем его рафинированием.

Идеальный мир ниоткуда не прилетает на огненных крыльях, но вырастает из реального под воздействием повседневной управленческой деятельности идеальных управленцев.

Но ведь и сами эти управленцы возникают из обыкновенных людей обыкновенного мира под воздействием преданности семейным ценностям, учёбы, воспитания, гордости собой, самосовершенствования и преодоления себя в результате правильно сориентированных образованием и этикой личных духовных усилий.

Утопические управленцы вырастают из реальных людей.

В процессе их государственного служения из сущего мира вырастает мир должный, мир желанный.

Получается, на пути к идеальному обществу нет непреодолимых границ.

Принципиальным отличием конфуцианской утопии от европейской было то, что она, по крайней мере в теории, могла быть реализована на базе старого — то есть обыденного реального — мира с помощью созидательной управленческой деятельности идеальных управленцев. А те, в свою очередь, тоже могли в более или менее достаточном для заполнения управленческого аппарата количестве возникать в старом, ещё не преобразованном мире исключительно благодаря индивидуальному усвоению соответствующей идеологии и реализации её требований в повседневной жизни, в обыденных отношениях с окружающими.

Пропасть одолевалась в один прыжок.

Полагаю, не в последнюю очередь поразительная преемственность китайской культуры и государственности обусловлена тем, что на протяжении двух тысяч лет после каждой судороги китайская элита раз за разом отстраивала свою утопию — и ничто иное. В меру сил и разумения пыталась вернуть воспетую Конфуцием как социальный идеал благословенную спокойную древность. И не потому, что эта элита была консервативна, близорука, враждебна прогрессу и так далее. Эти понятия просто не имеют в данной ситуации смысла, они — из чужой жизни.

Уцелевшие в хаосе краха каждой очередной отцветшей династии и последовавшего за ним тотального разброда управленцы и их родственники, ведомые никуда не девшимися, впитанными вековой традицией мотивами человеколюбивой реставрации идеальной древности и благородной самореализации на стезе государственного служения, едва лишь различали среди бьющихся друг с другом военных лидеров того, кто мог бы, согласно их критериям, претендовать на роль наконец-то вновь появившегося Сына Неба, сплачивались вокруг него и вновь принимались за свою прерванную кризисом нескончаемую работу. И для них не существовало более гуманного и прогрессивного образа идеального мира, чем тот, что был сформулирован конфуцианством много веков назад. Они снова строили ту же самую утопию. И что самое главное — при всех различиях, зависевших от конкретики той или иной эпохи, строили её, во-первых, с удовольствием, с чувством, что называется, глубокого удовлетворения, а во-вторых — успешно.

Конфуцианскую утопию можно было построить.

И в ней можно было жить.

Раз за разом она оказывалась оптимальным социальным и административным устройством, способным обеспечить китайской культуре наилучшие шансы на продление себя в будущее.

Всякая попытка реализовать европейскую утопию и во времена давние (в стиле, скажем, Кальвина или Мюнцера), и в недавние, памятные нам куда лучше, падала на грешную реальность, как атомная бомба: всё выжжено, всё оплавлено, но зато потом долго светится из-за наведённой радиации.

Всякая попытка реализовать конфуцианскую утопию была полной воды лейкой в руках садовника, чей сад начал было пересыхать.

Если под этим углом зрения проанализировать лучшие советские утопии прошлого века, прежде всего — сформировавшие представления о Мире Полудня тексты братьев Стругацких, невозможно не почувствовать, что, хотя мир этот было принято полагать коммунистическим, мотивационная база людей Полудня крайне далека от мотиваций управленцев из европейских утопий (которые долгое время считались предшественницами так называемого научного коммунизма), но зато практически совпадает с мотивационной базой цзюньцзы. Ну, за исключением приверженности жёсткой и консервативной внутрисемейной иерархии, что в современном обществе не очень существенно.

Недаром Борис Стругацкий вспоминал в конце жизни: «Слова „коммунизм“, „коммунист“, „коммунары“ — многое значили для нас тогда. В частности, они означали светлую цель и чистоту помыслов. Нам понадобился добрый десяток лет, чтобы понять суть дела. Понять, что „наш“ коммунизм и коммунизм товарища Суслова — не имеют между собой ничего общего».

Всерьёз коммунар отличается от цзюньцзы лишь по двум пунктам.

Во-первых, идеальная система мотиваций распространена с управленцев на всех людей вообще.

Но ведь каждый член грядущего общества мыслился в достаточной степени сознательным, ответственным и самостоятельным. Стало быть, в рамках своей профессиональной деятельности он в любой момент мог оказаться единым в двух лицах принимающим решения и реализующим их управленцем/ исполнителем. К тому же при демократическом мироустройстве каждый и обязан быть пригоден к профессиональной управленческой деятельности. Выбрали звездолётчика членом Мирового Совета — и управляй, не халтурь.

А во-вторых — совершенствование мира переориентировано с прошлого на будущее, с навечно расквартированного на заре времён статичного идеала на динамичный идеал, бесконечно разворачивающийся в бесконечное грядущее. Главным же средством двуединого процесса познания/созидания этого идеала, то есть смыслом жизни, стал переросший в естественную потребность научный и вообще творческий поиск, служение истине; в конфуцианской модели это место занимает служение воплощающему волю Неба правителю (тоже — смысл жизни).

Однако и эти различия не имеют никакого отношения к собственно индивидуальной психологии обитателей идеальных миров; оба принципиальных различия находятся вне личного мотивационного комплекса, во внешнем социуме и в его истории.

Приходится признать, что, в отличие от утопий тоталитарных, наперебой рвущихся простой грубой силой перелопатить неправильного человека в человека качественно иного, правильного, по-настоящему гуманистические и жизнеутверждающие социальные модели, ни в малейшей степени не подозревая друг о друге и вроде бы несхожие во всём, с древности до наших дней рисуют Человека Воспитанного Творческого Деятельного Ответственного психологически однотипно.

Похоже, открытая в этих утопиях система мотиваций по самой человеческой природе является единственной, какую можно предложить в качестве заманчивой альтернативы тому мотивационному комплексу, что основан на возведённом в ранг высшего приоритета немедленном прямом самоутверждении, принявшем в наше время в первую очередь формы исступлённой бытовой агрессии и ненасытного стяжания — особенно опасные в открытом обществе, когда каждый человек то и дело оказывается сам себе управленец. Эффективность этой системы доказывает не только двухтысячелетняя история императорского Китая. Но и последние десятилетия СССР, когда пропитанная грёзой о светлом будущем активная часть так называемой трудовой интеллигенции попутно сделала свою страну одним из лидеров мирового научного прогресса. И первые десятилетия новой России, когда она же, своими открытиями и работой в НИИ и КБ не за страх, а за совесть, своей готовностью продолжать творить хоть за корку хлеба, своим стоическим противостоянием потугам сделать науку рентабельной услугой, да и в разнообразных партиях, правых и левых — кого куда занесло, оказалась едва ли не единственным препятствием для стремительного, а-ля блицкриг, тоталитарного торжества общества потребления.

Создание КНР в 1949 году — с достаточно высокой степенью абстрагирования, конечно, — можно интерпретировать как очередную попытку с учётом реалий принципиально новой эпохи вновь отстроить традиционную утопию; традиционную, насколько это ныне возможно. Полный драматических зигзагов (принимавших в том числе вид критики Конфуция в последние годы правления Мао Цзэдуна) путь восхождения оказался вновь на редкость успешным, и окрыляющее чувство перспективы, чувство роста, чувство осмысленности и результативности управленческих усилий, несомненно, сыграло в этом успехе свою роль.

Успех этот, принявший в том числе и форму беспрецедентного для Китая роста благосостояния, чреват, однако, размыванием управленческих добродетелей. Особенно это опасно введу приближения к пределам роста, дальше и выше которых нынешний мир с его экологическими, геологическими, экономическими и политическими реалиями взлетать просто не позволит.

Единственным реальным средством парировать эту угрозу может стать лишь открытие выхода в какой-то новый простор, настолько заманчивый, что по сравнению с ним мечты о немедленном личном обогащении хотя бы для той части управленцев, что минимально достаточна для эффективного управления страной, просто померкнут. Прежде в Китае так бывало уже не раз.

Однако в наше время среди мешающих спасению факторов возник ещё один, чрезвычайно мощный. Он не известен многовековой восточной традиции, он нов для неё, и потому в ней не предусмотрено ни малейших органичных средств его нейтрализации. Этот фактор — агрессия идеи, согласно которой всякая мало-мальски общая мечта уже сама по себе есть нарушение прав человека, тоталитаризм и реки крови, а единственной достойной современного человека мечтой должно быть лишь личное, безотносительно к судьбам семьи, народа и страны самоутверждение и связанный с ним материальный и статуциональный личный успех.

Корни этой идеи понятны. Многократно обжегшись на собственных утопиях, западная цивилизация теперь дует на любую воду. И сама не замечает, что уже давно обеспечивает собственную жизнеспособность отнюдь не тем, что более всего в себе ценит, но попытками насильственной глобальной реализации своей нынешней унылой и тусклой выдумки, слегка украшенной фиговыми листочками лозунгов в стиле Мора и Кампанеллы о борьбе с тиранией. Она, эта выдумка, сводится к планетарному господству общества изолированных и самоутверждающихся всяк на свой лад индивидуумов, не связанных между собою никакими обязательствами, кроме финансовых, и никакими отношениями, кроме отношений купли-продажи, производства-потребления. Только навязывание миру этой системы придаёт сейчас западной цивилизации хоть какой-то смысл — по крайней мере, в глазах её самой.

Сейчас уже практически невозможно сомневаться в том, что если в течение обозримого будущего мотивационная альтернатива в стиле цзюньцзы коммунара не будет каким-то образом вновь с неподдельной привлекательностью предложена хотя бы в одной достаточно влиятельной стране, лучше — группе стран, на человечестве можно ставить крест. Самые жуткие литературные антиутопии покажутся райскими кущами по сравнению с тем, что на нас накатит в реальности.

Да, мы прекрасно знаем, что в периоды кризисов всякая коллективистская идеология может показаться — а отчасти и впрямь оказаться — оправданием и питательной средой тирании. Но верно и то, что лишь она способна обеспечивать приток в управленческий аппарат — а, говоря шире, и в общество в целом — хотя бы минимально необходимого количества людей, стремящихся не только к личному обогащению.

Идеология личного успеха на это не способна вовсе.

Похоже, к сожалению, что российская культура, при всей своей самобытности, оказалась в этом смысле вполне европейской. Надорвавшись в попытке реализовать древнюю западную идею коммунизма на последнем дыхании своего не менее древнего общинного своеобразия, ныне она так и не смогла предложить никакого ненасильственного механизма противодействия агрессивной мотивационной трансформации. Во всяком случае, пока.

Сможет ли демонстрировавшая до сих пор поразительную устойчивость древняя культура Китая открыть какой-то новый простор, предложить какую-то новую перспективу, которая смогла бы сделать людей более или менее иммунными к доминированию грёзы личного самоутверждения и обогащения, мы увидим уже в ближайшие годы.

Сентябрь 2013

ЗАПАДНЫЙ УЗОР

Vive la France!

Относительно недавно, в конце января две тыщи четырнадцатого года, мне посчастливилось впервые в жизни посетить славный город Париж. Я принял участие в «Днях русской книги и русскоязычных литератур» и присутствовал на вручении ежегодной премии «Русофония»; её присуждают то ли в шести, то ли в семи номинациях за лучший перевод на французский язык русскоязычных художественных произведений, настолько привлёкших внимание французских интеллектуалов, что кто-либо захотел их перевести и издать.

Мне довелось поучаствовать в трёх круглых столах (один — о своеобразии питерской литературы, другой — о блокаде Ленинграда и третий — памяти Бориса Стругацкого, где пришлось говорить в основном о знаменитом питерском семинаре молодых фантастов, но и о современной российской фантастике тоже), а также провести один личный творческий вечер. На все эти мероприятия вход был свободный, и слушать мог в мэрию 5-го округа зайти всяк интересующийся. Не скажу, что залы набивались битком, но люди были, причём люди очень симпатичные: много молодёжи, слушали внимательно, задавали вменяемые вопросы, никто не уходил и не демонстрировал уровень типа «водка-матрёшка-балалайка». Приветливые и находящиеся вполне, что называется, в материале ведущие. Аккуратные переводчики, отзывчивая публика… Плюс радушие, плюс искренняя забота о приехавших писателях со стороны принимающей стороны. Плюс трепет, охвативший меня внутри Нотр-Дам — не столько религиозный, сколько перед мощью великой, поистине великой культуры. Честно скажу: всё это заставило меня всерьёз засомневаться — а не слишком ли я туп, относясь без надлежащего восторга (помните «Трудно быть богом»? «Пять розог за невосторженный образ мыслей!») к отношению современной западной цивилизации к нам? А из-за этого — без надлежащего восторга и к ней самой? Не напоминаю ли я кулика, который кроме своего болота ни черта не видел, а потому его и хвалит?

Но некоторые эпизоды случившейся на следующий день процедуры вручения премий вновь вернули мне моё обычное умонастроение. В этих эпизодах фигурировали уже не искренне заинтересованные рядовые граждане города Парижа, но профессионалы, занимающиеся Русью, как оплачиваемым делом.

Все слышали, наверное, как между собой беседуют на наших улицах некоторые гастарбайтеры? Калды-балды-обтвоюмат. Калды-балды биляд. Калды-балды нах. Из русской культуры ими усвоено лишь действительно необходимое.

Французские речи по меньшей мере трёх переводчиков русскоязычной литературы живо мне напомнили незамысловатые беседы честных заезжих работяг. Парле-парле-Соловки. Парле-парле-Лубянка. Парле-парле-ГУЛАГ. Французского я практически не знаю, но то, с чем из русской культуры познакомили французскую общественность эти специалисты по русской словесности, было понятно и без перевода.

Ну, ладно. В конце концов, это ещё не криминал; перекос, но не криминал. У нас в конце перестройки тоже публиковали и читали исключительно про Соловки и ГУЛАГ; просто во Франции перестройка, видимо, отчего-то затянулась.

Но далее случился совсем уж гротескный эпизод.

Одну из премий получил перевод книги Дины Рафаиловны Хапаевой. Очаровательная, яркая Хапаева в своей речи вновь подняла излюбленную ею тему: современная Россия больна историческим беспамятством, она помнит только то, чем хочет гордиться, и старательно не помнит того, за что должна каяться. Эта избирательная амнезия доказывает несостоятельность современной России. Зачитали и показательный отрывок — и по-французски, и по-русски.

«Российское общество поражено тяжким недугом: расстройством памяти, частичной амнезией, сделавшей нашу память прихотливо избирательной. Можно ли сказать, что наши соотечественники не знают своей истории? Что они недостаточно информированы, чтобы посмотреть в глаза своему прошлому? Что общество ещё не созрело для того, чтобы задуматься о своей истории, и переживает такой же период антиисторизма, как Германия в 1950-е годы? Всё это, безусловно, ложные вопросы. История ГУЛАГа ни для кого не секрет и секретом никогда не была: как она могла быть секретом в стране, в которой для того, чтобы каждый третий был репрессирован, каждый пятый должен был быть „вертухаем“ — в широком смысле этого слова? …Вот отчего с каждым днём растёт число желающих представить позорный режим достойным политическим ориентиром, а историю России — чередой славных побед великой державы, которой потомки могут только гордиться. …Ибо миф о войне — это заградительный миф. Он возник как миф — заградитель ГУЛАГа… „Плавильный котёл“ мифа о войне был призван объединить разорванное террором общество против общего врага и превратить сокрытие преступления в подлинную основу „новой общности людей — советского народа“. …Главная функция мифа о войне, которую он продолжает успешно выполнять и по сей день, — вселять в души наших соотечественников непоколебимую уверенность в том, что ГУЛАГ — всего лишь незначительный эпизод, иногда досадно торчащий из-за могучей спины „воина-освободителя“…».

И так далее. И ещё далее. В общем, понятно, слыхали не раз. Конечно, снова надо премию давать. На сей раз уже за перевод этого глубокомыслия на французский. На язык Декарта и Лавуазье! Язык, Коши, Галуа и Пуанкаре! Уж имея такую математическую школу хоть бы посчитали сначала: если каждый третий был репрессирован (при полной численности населения СССР на рубеже 1940-41 гг. примерно в 196 млн чел. это будет около 65 млн), а каждый пятый сидевших охранял (ещё 40 млн), то откуда кровавый Сталин взял столько трупов, чтобы, как всегда утверждают историки хапаевского толка, завалить ими вермахт и его союзников (итальянцев, мадьяров, румын и пр.)?

Разве что вертухаи сами расстреливали зэков и с Колымы по железным дорогам подвозили к фронтам, а потом из самосвалов вываливали на смирно сидевших в окопах оккупантов…

Уже из этой грубой прикидки ясно, что людей, распускавших хвосты на церемонии, реальная история не интересует ни в малейшей степени; их ценят не за постижение истины, а за издаваемый языками звон.

Но следом премию стали вручать Любе Юргенсон за перевод воспоминаний Юлия Марголина о пребывании в советских лагерях, и в речи но этому поводу прозвучало вот что: уже отъехавший в Палестину Марголин решил навестить своих польских родственников, и это оказалась не лучшая идея, потому что дело было в конце лета 39-го года. Ага, сочувственно сообразил я, под войну попал… Но из следующих же фраз стало ясно, что моя трактовка оказалась неверной. Беда-то заключалась в том, что вскоре после приезда Марголина на родину Россия вошла в Польшу, так что Марголин тут же попал в советский лагерь, а все его родственники оказались в немецких застенках.

Обращаю внимание ещё раз: Россия вошла в Польшу, и родственники Марголина оказались в немецких застенках. Вот какова была последовательность и логика событий.

Но даже этим дело не кончилось.

На последовавшем за торжественной частью фуршете ко мне подошла возбуждённая праздником культуры элегантная пожилая дама и почти без акцента сказала на замечательном, по-дворянски чуть архаичном русском, что вчера ей очень понравилось моё выступление и она хотела бы узнать, с чего можно начать меня читать. Слово за слово — и я спросил её, не кажется ли ей, что утверждение, будто главной драмой 39-го года был вход России в Польшу, тоже несколько грешит избирательной амнезией: ведь вообще-то в том году началась Вторая мировая война, и начала её отнюдь не Россия.

О том, каким образом родственники Марголина оказались в немецких застенках из-за того, что Россия вошла в Польшу, я из врождённой своей деликатности спрашивать уж не стал.

Однако дама всё равно обиделась: ведь Россия действительно вошла в Польшу и всех там истребила! Я ответил, что если бы Россия там истребила всех, Любе Юргенсон нечего было бы переводить. Потому что мемуары о советских лагерях Марголин всё-таки написал, а вот его родственники в немецких застенках почему-то мемуаров не оставили. Но я ненавижу большевиков, запальчиво возразила дама. Я от большевиков тоже не в восторге, сказал я, но надо же совесть знать и соблюдать хоть какую-то объективность. У меня много друзей в России, сказала дама, и у них все родственники сидели. Я ответил, видимо, грубо: а у меня все родственники воевали и защищали Родину.

Дама явно стала жалеть, что со мной заговорила. Зачем же вы, сменив тему, спросила она, выбрали после доброго и человечного Ельцина этого самовлюблённого истукана? Ведь он же глупенький, над ним у нас смеются. Я уж тоже перестал надеяться на установление контакта с иной цивилизацией, и только сказал, что народ в массе своей никогда не назовёт умным того лидера, при котором вымирает, и глупым — того, при котором всё-таки растёт. Как вы можете так говорить, возмутилась дама. Ведь Путин, чтобы прийти к власти, взрывал жилые дома в Москве и убил в Лондоне Литвиненко! Я тогда просто чокнулся с ней пластмассовым стаканчиком, сказал: «Ваше здоровье!» и после паузы добавил: «А вообще-то Литвиненко убил Березовский…» И тогда дама побежала от меня, не допив, бегом. Почему-то мне показалось, что ей хочется перекреститься; мол, чур меня, чур…

Наверное, мне моё поведение аукнется. Чисто по Высоцкому: «Это значит, не увижу я ни Риму, ни Парижу больше ни-ко-гда»…

В тот же день мне и впрямь встретился пример столь ненавистной Дине Хапаевой избирательной памяти. Только не русской. Бродя по парижским набережным, я увидел на одной из эспланад мемориальный знак с пояснительной надписью: «MONUMENT EN SOUVENIR DE LA CAMPAGNE DE TUNISIE 1942–1943 — Grande Bataille Decisive de la Deuxieme Guerre Mondiale». Может, я и знаю французский из рук вон плохо, но, по-моему, это значит: «Монумент в память тунисской кампании 1942–1943 гг. — великого сражения, решающего для Второй мировой войны».

И чего, спрашивается, маялись дурью союзники ещё и в 44-м году, и в 45-м?

Однако закончу, как подобает истинному конфуцианцу, на ноте самокритичной и по возможности настраивающей на самосовершенствование. Одна из переводчиц русских книг на той же церемонии сказала несколько слов, которые дорогого стоят: «Я хочу поблагодарить русских инженеров, которые запустили спутник. Нам тогда показалось, что русский язык — это язык будущего. Только поэтому я начала его учить».

Вот и ответ.

Это ведь азы психологии: сами, в собственном сознании отказавшись даже от намёка на свою версию своего же развития, мы для Европы и европейцев мгновенно и совершенно естественным образом перешли из разряда «иных, чем мы, но отчасти тоже неплохих» в разряд «таких же, как мы, только хуже».

В первой ситуации интерес закономерно вызывает то, в чём именно мы иные и в чём именно неплохие. Во второй — исключительно то, в чём именно мы хуже. Понятно, что самыми талантливыми и самыми одобряемыми окажутся для них те, кто будет открывать им всё новые и новые области, в которых мы хуже них. Особенно если в этих областях они и сами — впрочем, как и русские, и евреи, и поляки, и любые другие ранимые слабые грешные люди, — отнюдь не ангелы.

Получается, мы где-то сами виноваты. Уж всяко не менее, чем наполовину. Мы уже не запускаем спутники, мы не рвёмся в будущее, русский язык стал языком прошлого, и европейским друзьям России остаётся из года в год мусолить Соловки.

И они вошли во вкус!

И, конечно, если мы вдруг и впрямь начнём снова вершить свою историю сами, а пуще того — иметь по поводу своей истории собственное мнение, это будет вызывать, мягко говоря, вал негатива. Даже не из политических каких-то соображений, нет. Из самых общечеловеческих, психологических, сокровенных. Ведь все эти «Русофонии» как раз и компонуются таким вот образом, чтобы самим европейцам доказывать: они-то как раз ангелы. Во всяком случае, всегда есть те, кто заведомо хуже их. А это же сильнейшее утешение! Особенно когда набедокуришь…

И теперь — как сказал бы покойный Копелян, информация к размышлению.

«…Французы, миллионы которых бежали от внушавших им ужас немцев, с удивлением замечали, какими дисциплинированными и в то же время обходительными были немецкие солдаты в чужой стране. В основной массе французы чувствовали облегчение оттого, что победа Германии так быстро положила конец войне и избавила Францию от тяжёлых потерь и жертв, подобных понесённым ею во время Первой мировой войны. Характерно, что возникшее в те времена оскорбительное слово „бош“ теперь больше не употреблялось, а скорее во многих случаях заменялось обращением „мсье немецкий солдат“. …Имелся, конечно, и план предусмотреть …создание „Великой Бургундии“ с городами Нанси и Бельфор и передачу Германии горнорудного бассейна в районе Брие. Всё это были плохие предзнаменования для свободной объединённой Европы, которую Гитлер предполагал создать и за которую он, по его словам, боролся. …Так было в самом зародыше подорвано согласие с французами, для которого, как впоследствии утверждал и сами французы, при умеренной политике имелись широкие возможности» (Курт фон Типпельскирх. История Второй мировой войны. М., 1994. Т. L, с. 93 (первое издание: Tippelskirch К., Geschichte des Zweiten Weltkrieges. — Bonn, 1954).

…Трудно даже вообразить, какая прорва образованных, интеллигентных, влиятельных людей в состоянии ощущать себя умными, востребованными, благородными и добродетельными лишь благодаря занятию подлой игрой, про которую ещё давным-давно было сказано: «Лицемер! Вынь прежде бревно из своего глаза и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего».

Никто на свете не в состоянии втолковать участникам пира духа, коему я был свидетелем, что им пора сделать то, к чему они нас всех призывают в течение вот уж без малого полувека — а именно: ПОКАЯТЬСЯ.

Так что чудес не будет.

Март 2014

Три источника, три составные части нацизма

Дождались.

Вот принц Чарльз, знакомьтесь.

Полвека человек отдежурил в тщетном ожидании трона и ничего в жизни не сделал, кроме как сжил со свету принцессу Диану. Но и он давеча сравнил Путина с Гитлером. О чём нам наперебой любезнейшим образом поведали все мировые говорильники.

С сайта на сайт кочует однообразное: «То, что Чарльз произнёс такую фразу, подтвердила представителям СМИ Мэриэнн Фергюсон, которая проводила для принца экскурсию по Канадскому музею иммиграции в Галифаксе. Мэриэнн Фергюсон потеряла всех своих родственников во время Холокоста. „Он спросил, когда я приехала в Канаду. Я сказала, в 1939-м. Он бросил фразу, что теперь Путин делает некоторые вещи, которые раньше делал Гитлер. Я согласилась с принцем: вы видите, как он захватывает страны также, как это делал Гитлер“».

Оставим на совести пожилой дамы то, что она не уточнила, какие страны захватил Путин и сколько же тех стран. В конце концов, она не географ, который глобус пропил. Полагаю, если бы её спросили, кто устроил Холокост и погубил её родственников, она и тут бы вспомнила не Гитлера, а Путина. Из-за океана ж мелких деталей не видно.

Но королёк-то наш каков!

Что ж это за «вещи, которые раньше делал Гитлер», теперь делает Путин?

Нюрнбергские законы? Обмеры черепов деревянными циркулями с целью выявления, например, лиц кавказской национальности?

Вроде даже Псаки до такого ещё не додумалась.

Поголовная эвтаназия неполноценных? Запрещение всех партий, кроме национал-социалистской? Сожжение книг? Погромы? Массовый отлов и отстрел журналистов? Оппозиция вне закона? Концлагеря для демократов и коммунистов? Пушки вместо масла?

Все эти ВЕЩИ уже вовсю происходили в Германии, когда Гитлер захватил первую страну — а именно при полном попустительстве великих демократических держав присоединил Австрию. Или вторую — при полюбовном соглашении с великими демократическими державами оттяпал у Чехословакии Судеты. И потому было очевидно, что за судьба захваченным странам уготована.

Была ли в России Хрустальная ночь?

Спросите об этом Абрамовича. Или хоть Вексельберга.

Стало быть, дело лишь в том, что Путин, как и Гитлер, поправляет границы и воссоединяет разрезанные нации.

Причём Гитлер поправлял те границы, что специально для расчленения народов, точнее — ослабления Германии и расчленения немцев, продиктованы были ИЗВНЕ лондонскими и парижскими демократами. Путин же поправляет границы, наструганные большевиками в 20-х и 50-х годах тоже специально для расчленения народов, но по крайней мере В СВОЕЙ СТРАНЕ. И почему-то демократам, которые большевиков вроде бы не любят, сталинские и хрущёвские границы дороги, как святыни.

Чтят, оказывается, буржуи заветы Ленина!

Вспомним: понадобилась Германия против Советской России — демократы тут же пересмотре ли свои решения о границах, поддержали Гитлера с его претензиями на Судеты и погубили Чехословакию.

Ещё 24 сентября 1930 года, за два с половиной года до прихода нацистов к власти, виконт Ротермир, глава английского газетного треста и владелец газеты «Дейли мэйл» (ставший, кстати, в 1939 году начальником отдела печати министерства информации Великобритании), писал в передовице своей газеты: «Такой мощный, высоко патриотичный народ, как немцы, никогда не удовлетворится передачей его национальных требований на усмотрение Лиги Наций. Более вероятно, что с приходом к власти национал-социалистического правительства под энергичным руководством этой партии Германия сама найдёт способ исправления самых вопиющих несправедливостей… В результате таких событий Чехословакия, которая систематически нарушала мирный договор как угнетением расовых меньшинств, так и уклонением от сокращения вооружений может в одну ночь прекратить своё существование».

За несколько месяцев до первых гитлеровских захватов, а именно 28 января 1938 года, глава МИД Великобритании лорд Галифакс в Берлине говорил Гитлеру: «Целиком и полностью признаются заслуги фюрера в деле восстановления Германии… Члены английского правительства проникнуты сознанием, что фюрер достиг многого не только в самой Германии, но что в результате уничтожения коммунизма в своей стране он преградил путь последнему в Западную Европу, и поэтому Германия по праву может считаться бастионом Запада против большевизма». А вот 3 марта того же года, буквально накануне присоединения Австрии к Германии, королевский британский посол в рейхе Гендерсон в ответ на упрёки фюрера в том, что Англия его, фюрера, не поддерживает, возражал в том смысле, что сам он, сэр Нэвил Гендерсон, «часто высказывался за аншлюс». 20 сентября 1938 года, за несколько дней до Мюнхенского сговора, польский посол в рейхе Липский доносил в Варшаву о своей беседе с Гитлером: «Канцлер довёл до моего сведения, что …после решения судетского вопроса он поставит вопрос о колониях и что его осенила мысль о решении еврейской проблемы путём эмиграции евреев в колонии в согласии с Польшей, Венгрией, а может быть, и Румынией (тут я ответил, что если это найдёт своё разрешение, мы поставим ему прекрасный памятник в Варшаве)».

Интереснейшее свидетельство оставил референт МИД Чехословакии Губерт Масаржик, который вместе с чешским послом в Германии Маетны во время Мюнхенской конференции сидел в прихожей, а второстепенный представитель британской делегации Эштон-Гуэткин время от времени выбегал к нему из парадных залов и ставил в известность о том, как идут переговоры.

«Г-н Гуэткин очень нервничал и был весьма скуп на слова. Из его осторожных замечаний я понял, что какой-то план, содержание которого г-н Гуэткин пока не мог мне сообщить, уже почти готов и что этот план намного хуже, чем англо-французские предложения. …Я обратил его внимание на последствия подобного плана… Он ответил, что я не представляю, как тяжела ситуация для западных держав и как тяжело вести переговоры с Гитлером». То есть бравый британец, видимо, предполагал, что чех, из-под которого они там с фюрером общими усилиями выдёргивали родную страну, ещё и посочувствовать ему должен!

«Когда он снова заговорил о трудностях переговоров с Гитлером, я сказал ему, что всё зависит, в действительности, от твёрдости двух западных великих держав, на что Гуэткин заявил весьма серьёзным тоном: „Если вы этого не примете, то будете улаживать дела с Германией в полном одиночестве…“. …В 1 ч. 30 мин. нас повели в зал конференции… Чемберлен при этом непрерывно зевал и не обнаруживал никаких признаков смущения… Нам было объявлено довольно грубым образом и притом — французом, что это приговор без права апелляции и без возможности внести в него исправления».

Отлично дополняет эту картину докладная записка о Мюнхенском совещании, написанная 29 сентября 1938 года советником бюро рейхсминистра Риббентропа Эрихом Кордтом. Например: «Фюрер …после длительных переговоров согласился принять внесённую в текст договора формулировку… Даладье выразил за это фюреру горячую благодарность и заявил, что принятие этой формулировки значительно облегчит ему его позиции во Франции. Возвратившись во Францию, он скажет, что фюрер сделал этот жест из личного внимания к нему (Даладье)».

Кстати сказать, сразу после Мюнхена Германией и Англией был подписан ещё один документ. Там, в частности, говорилось: «Мы полны решимости рассматривать и другие вопросы …при помощи консультаций и стремиться в дальнейшем устранять какие бы то ни было поводы к разногласиям, чтобы таким образом содействовать обеспечению мира в Европе. Адольф Гитлер. Невил Чемберлен».

То есть это они мир обеспечивали!

Но через несколько месяцев, 16 декабря 1938 года, посол Польши в Англии Липский, характеризуя состояние умов в Британии после Мюнхена, рапортовал в свой МИД: «Раздор на востоке Европы, грозящий Германии и России вовлечением в него, …здесь повсеместно и подсознательно считается „меньшим злом“, могущим отодвинуть на более длительный срок опасность от Британской империи и её заморских составных частей».

Получается, «раздор на востоке Европы, грозящий Германии и России вовлечением в него» — это и есть мир.

Летом 1939 года в Москву прибыла англо-французская военная миссия для обсуждения военных планов спасения Польши в случае нападения на неё Германии. Заключи тогда демократы с СССР хоть какой-то договор, не было бы вообще войны, ни германо-польской, ни Второй мировой. Но ДАЖЕ ДЛЯ НЕМЦЕВ сущность этой миссии была понятна с самого начала. Посол рейха в Лондоне Дирксен ровно за месяц до начала военных действий, 1 августа сообщал в Берлин: «К продолжению переговоров о пакте с Россией, несмотря на посылку военной миссии — или, вернее, благодаря этому, — здесь относятся скептически. Об этом свидетельствует состав английской военной миссии: адмирал, до настоящего времени комендант Портсмута, практически находится в отставке и никогда не состоял в штабе адмиралтейства; генерал — точно так же простой строевой офицер; генерал авиации — выдающийся лётчик и преподаватель лётного искусства, но не стратег. Это свидетельствует о том, что военная миссия скорее имеет своей задачей установить боеспособность Советской Армии, чем заключить оперативные соглашения».

Вот как НА САМОМ ДЕЛЕ Гитлер захватывал страны.

А на нас европейские державы вдруг решили обрушить всю свою принципиальность.

Отчего ж такая разница в отношении?

Чисто политических и даже экономических объяснений тут немало. Вплоть до элементарных и очевидных. Скажем, Германию в конце 30-х годов в Англии воспринимали как реальную угрозу, а вот теперь-то в глубине души все понимают, что Россия Соединённому королевству не угрожает никоим образом. Поэтому можно молоть языком, что в голову взбредёт, лишь бы похлёстче и побла-ародней.

Но есть одно глубинное, заповедное объяснение, которое само по себе объясняет все остальные.

Вот оно.

Гитлер границы изменял В ПОЛЬЗУ нацистского государства, а Путин изменил границу нацистскому государству В УЩЕРБ.

Нацизм является продуктом европейской, и только европейской культуры. Этот факт страшно огорчает и просто-таки бесит просвещённых европейцев; ими написаны за последние десятилетия сотни исторических и культурологических трудов, призванных его как-то затушевать. Все попытки уравнять Гитлера и Сталина мотивированы тем же. Вся теория тоталитаризма выросла из этого исступлённого желания. Но хоть трижды смени пол — не изменить, откуда ноги растут. Формально осуждая нацизм былой (впрочем, чем меньше остаётся стариков, которые лично помнят чудовищную нацистскую реальность, тем менее громкими делаются даже эти осуждения), европейцы нынешнего нацизма в упор не видят, относятся к нему вполне толерантно и даже с некоторой отеческой умилённостью: мол, перебесятся дети, и вырастут из них настоящие Зигфриды, надо их только поддержать и сказать им побольше тёплых слов, слегка назидательных, но ни в коем случае не обидных.

Тут долгая история.

Нацизм — это, прежде всего, научное оправдание геноцида. Первобытные люди друг дружку резали до седьмого колена просто потому, что воюем «мы» и «они». Тимур громоздил горы черепов просто потому, что вот этот город или это государство ему вздумали сопротивляться. Резал безо всякого учёта национальности всех, кто сидел в сопротивлявшейся цитадели. Как говорится, не по паспорту, а по морде. Африканские племена безо всякой науки режут друг друга до сих пор просто потому, что они — племена. Кровная связь у одних и кровная связь у других. Они нас обидели, потому что взорвался самолёт с нашим президентом, и это, конечно, из-за тутси. Поэтому бхуту режут миллион тутси.

Первым в истории человечества теоретически оправданным геноцидом было истребление амаликитян. «Теперь иди и порази Амалика, и истреби всё, что у него; и не давай пощады ему, но предай смерти от мужа до жены, от отрока до грудного младенца, от вола до овцы, от верблюда до осла» (Щар.15:3). «И послал тебя Господь в путь, сказав: иди и предай заклятию нечестивых Амаликитян и воюй против них, доколе не уничтожишь их» (1 Цар. 15:18). У этого действа, длившегося в течение нескольких поколений, было научное обоснование, для той эпохи совершенно бесспорное: Божье повеление. Истребишь — и будет тебе счастье.

Через Библию парадигма «избранного народа» (*****, ам сгулла) вошла во все авраамические цивилизации, в европейскую — в частности. Но до поры до времени она оставалась лишь идейной и поэтической метафорой. Для того чтобы она трансформировалась в конкретную политику, потребовались два новых, чисто местных фактора.

Во-первых, возникновение из рыхлых, переменчивых феодальных конгломератов — национальных государств. Возникновение из подданных того или иного герцога или маркграфа — патриотов того или иного Отечества или Фатерлянда. Возникновение из бретонцев, пикардийцев, бургундцев и тэдэ — французов. Из саксонцев, баварцев, пруссаков — немцев. Из ломбардцев, апулийцев, калабрийцев — итальянцев…

Во-вторых, возникновение позитивной науки, которая могла оправдывать национальную избранность уже не велениями Небес, а на достойном просвещённых граждан уровне: экономикой, антропологией, генетикой. Интеллигентно.

Два произведённых европейской цивилизацией реагента упали в химически активную реку древней культурной традиции — и в результате взаимодействия этой триады одна за другой стали возникать псевдонаучные концепции, оправдывающие истребление тех, кто не по нраву, не просто так, а во имя прогресса. По расовому признаку, по классовому признаку… Истребишь — и будет тебе счастье. Вот, например, как себе представлял путь к светлому будущему просвещённый европеец Фридрих Энгельс: «Когда дело дойдёт до того, что немецкие пролетарии расквитаются с буржуазией и другими имущими классами, они при помощи фонарного столба покажут господам литераторам, этому подлейшему из всех продажных классов, что за пролетарии эти господа» (это из статьи «Истинные социалисты»). Основоположники вообще, видимо, главным образом уповали именно на чудодейственные свойства фонарных столбов. Вот из «Немецкой идеологии»: «Как для массового порождения коммунистического сознания, так и для достижения самой цели необходимо массовое изменение людей, которое возможно только в …революции; следовательно, революция необходима не только потому, что никаким иным способом невозможно свергнуть господствующий класс, но и потому, что свергающий класс только в революции может сбросить с себя всю старую мерзость и стать способным создать новую основу общества». И далее в сноске: «Святой отец церкви будет немало изумлён, когда неожиданно для него наступит день страшного суда — … день, утренней зарёй которого будет зарево пылающих городов, …с неизбежной при этом пушечной пальбой, а такт будет отбивать гильотина; когда … „масса“ …упразднит „самосознание“ с помощью фонарного столба».

Но классовый фильтр, на который мы в своей вечной погоне за высшей цивилизацией так глупо купились, оказался короткоживущим историческим вывертом. Он безнадёжно засорился и перестал работать задолго до формального усыхания учения о борьбе классов.

А вот нации никуда не делись.

Нацизм является доведением до возможного предела, порой — до предела абсурдного, концепции национального государства. В национальных государствах патриотизм всегда чреват нацизмом.

А вот для наднациональных государственных образований всякий переходящий за определённые рамки национальный патриотизм, тем более — грозящий достигнуть нацистских интенсивностей, абсолютно недопустим. Чреват взрывом государства изнутри. И его порой приходится ограничивать силовыми методами.

Именно поэтому марши эсэсовцев европейцы с такой поразительной, непостижимой для нас лёгкостью принимают за вполне легитимные проявления подъёма национальных чувств и здорового патриотизма. И именно поэтому действия наднационального государства, блокирующие перерастание национальных чувств в нацизм, они воспринимают как вопиющие нарушения прав человека и парадоксальнейшим образом обзывают фашизмом.

В советское время у нас нацистов вообще не было. Они совершенно не вязались с традиционным имперским мироощущением, которому на какой-то момент было присвоено имя «пролетарского интернационализма». В современной России группки фашей — плод и следствие униженности и развала — не пользуются ни малейшим уважением даже в непросвещённых низах. У нас быть нациком даже НЕ ПРИКОЛЬНО.

Культура иная. Со своими плюсами — хотя и, разумеется, со своими минусами. Однако, во всяком случае, национальное в ней не приоритетно.

Среди плюсов, например, то, что в России никакому меньшинству не дано диктовать свою волю и свои ценности большинству. В России, как это принято было во всех дееспособных империях, в идеале всем группам обеспечиваются по возможности действительно равные права (и по возможности налагаются равные обязанности). Но некоторые группы иногда полагают, что у них-то как раз прав больше, а обязанностей меньше. И когда им дают по рукам и ставят в общий ряд, они кричат о подавлении и, соответственно, о фашизме. И за рубежом их с удовольствием поддерживают. Даже иногда подсказывают, что кричать.

А уж в последнее время обвинения в фашизме сыплются потому, что возникла тенденция к воссоединению русских. Да, формальная аналогия с Судетами есть. Ещё бы не быть! Разрезали народ искусственной границей — вот и Судеты. Вьетнам вот рассекли когда-то — так он за воссоединение двадцать лет воевал со всем мировым, извините за выражение, империализмом. Германию рассекли — обломки стены теперь продают на сувениры… Но, повторяю, и Судетская-то ситуация возникла только потому, что господа из Франции и Англии после Первой мировой чертили рубежи исходя не из интересов народов, а из желания с самого начала сделать проблемными и нежизнеспособными новые страны, возникшие на руинах старых империй. Чтобы исключить даже самую возможность появления в будущем конкурентов себе. У большевиков в своё время было в мотивациях нечто опять-таки формально сходное, но по сути — прямо противоположное: они стремились к несовпадению административных границ с этническими, чтобы затруднить этнический отрыв от общности.

Но при этом они, как умели, всё ж таки заботились обо ВСЕЙ общности, которую понимали, как СВОЮ. А господа владыки Европы заботились о своих национальных государствах, и потому загодя, на всякий пожарный, ставили все иные национальные государства в неполноценное положение национальной расчленённости.

Криминал-то ведь не в том, что народ воссоединяется. Криминал возникает или не возникает смотря по тому, что именно этот народ вытворяет во время и после воссоединения.

Ведь по той логике, согласно которой воссоединение народа есть нацизм, любого человека, который, попав на чужбину, стремится домой, нужно называть нацистом.

А если его на чужбину выкинули вместе с его домом и его местом работы, вместе с горкой, с которой он в детском саду на санках катался и со сквериком, где он поцеловался впервые, он и вернуться непременно хочет вместе со своим домом, местом работы, горкой и сквериком. Фашист, что ли?

А вот тот, кто его в своё время на чужбину росчерком пера отправил, и уж подавно тот, кто ныне силком его на чужбине удерживает или норовит вышвырнуть за границу уже без дома и без работы — разумеется, демократ.

Если так, что ж сетовать, что на Руси в последние годы слово «демократ» стало ругательством.

И последнее.

Что-то уже совершенно из области фантастики творится. Реинкарнация тридцатых годов прошлого века. Петля времени. Восемьдесят лет мировой истории псу под хвост. Безумный гротеск, но — реальней всякой бытовухи.

Штурмовики нацистов валят памятники Ленину и громят помещения компартии. Антифашисты смыкают ряды под сенью бронзовых Ильичей. Нацистский режим дорвался до власти — и коммунисты, как бывало, скажем, в Германии при Гитлере, в Польше при Пилсудском, в Латвии при Ульманисе, вот-вот окажутся под запретом и уйдут в подполье, чтобы продолжить борьбу…

Звучит как цитата из «Краткого курса истории ВКП(б)». Но хоть плачь, хоть смейся — актуальнейшая реальность.

Уже один этот расклад доказывает, что коммунизм и нацизм — не одно и тоже. Сколько бы ни уверяли нас в обратном европейские умники, о нацизме и о коммунизме знающие лишь понаслышке. Не нюхавшие ни вони человечины, горящей в лагерных печах и в Катынях, ни аромата солдатской каши, которую русские оккупанты в отместку за то, что вытворяла немчура на Руси, бесплатно раздавали европейским аборигенам из полевых кухонь.

Май 2014

О цивилизационном доминировании

Претензии США, формулируемые как «уникальность», «незаменимость», «мы лучше всех», неизбежно сопровождаются автоматическим присвоением права назначать тех, кто следует в кильватере их развития, — правильными, а тех, кто пытается идти собственным путём, — неправильными, неполноценными, неудавшимися. Эти претензии то молчаливо, то шумно и взахлёб поддерживаются сателлитной по отношению к США Европой. Если попытаться назвать такое отношение к миру более академично и исчерпывающе, получим: претензия на цивилизационное доминирование.

Доминирование — это по-русски господство. Зачем цивилизации господство?

Можно сказать, что стремление к господству есть некий естественный процесс. Конкуренция всех со всеми, как в природе…

Но.

Конкуренция — это стремление опередить остальных при движении к некой цели. Двум воронам Бог послал кусочек сыру, обе кинулись за ним, одна успела первой. Пытаясь что-то объяснить конкуренцией, мы тем самым постулируем, что цель у всех одна, и все только к ней и стремятся.

Однако если цели разные, речи о конкуренции в принципе быть не может. Само пользование этим понятием есть обман и себя, и других. В основе такого самообмана — милое всякому простому сердцу непризнание даже возможности равноправных ценностных альтернатив. Я хочу доминировать — стало быть, и все хотят. Если чьи-то действия создают мне трудности — стало быть, со мной конкурируют.

Однако представьте себе того, кто ни сном ни духом не собирался конкурировать, но ему просто мешают быть собой. Он ощущает просто давление. И чем сильнее он хочет остаться собой — тем давление сильнее. Что ему приходится думать? Волей-неволей он придёт к выводу, будто его непонятно за что ненавидят и хотят сжить со свету просто за то, что он есть. И действовать в отношении тех, кто оказывает на него давление, будет соответственно. Какая уж тут конкуренция…

А ведь разница принципиальна. С конкурентом можно договориться к обоюдной выгоде. С ненавистным врагом договориться нельзя ни о чём.

Второй вопрос. Полезно ли доминирование?

Умнеет или глупеет человек, который господствует? Становится богаче духовно или беднее? Не зря ведь говорят, что власть развращает. Но и того хуже: она оглупляет. Что такое господство? Это не равновесность связей. От меня к остальным приказы, от остальных ко мне — рапорты об их исполнении. Если кто-то их не исполняет, я раньше или позже, особенно если я напыщенный болван и мой образ жизни, мои ценности представляются мне универсальными, заподозрю его в том, что он сам мечтает отдавать приказы, то есть метит на моё место. Если он мне скажет, что он думает совсем не об этом, а, например, душу свою спасает или увлечён решением математической задачи, я непременно начну подозревать его в обмане, лицемерии и коварстве, следовательно — в ещё большей агрессивности, к тому же хитро замаскированной, стало быть — ещё более предосудительной и опасной. В итоге картина мира в моей голове сделается донельзя упрощённой и донельзя искажённой, а на реальные вызовы, сложности и неурядицы я буду реагировать всё более неадекватно. Если в мире что-то не так — значит, меня просто плохо слушаются. Надо приказывать пожёстче и наказывать за неисполнение построже.

Раньше или позже я стану полным дебилом и для всех окружающих — обузой.

Тот, кто господствует, перестаёт развиваться. И чем выше степень его господства, тем быстрее он ороговеет. Если у тебя рядом нет равноправного и уважаемого тобою самим ИНОГО — ты обречён на духовное вырождение. Любое твоё заблуждение, любая ошибка, любое извращение будут доведены до предела, до абсурда, до катастрофы.

Надо оговориться: в связи с проблемой доминирования я отнюдь не из некой вульгарной политической ангажированности начал с евро-атлантической цивилизации. Окажись реальной угроза господства, скажем, цивилизации конфуцианской — я бы сейчас разбирался с нею. Но покамест и эта перспектива, и все, ей подобные, выглядят довольно надуманными.

Я совершенно не представляю себе, например, глобального доминирования буддизма. Он для этого слишком отрешён от мирской пыли, от злобы дня. О господстве, скажем, православной цивилизации речи тоже нет. Она на это не претендует, она долго и нелицемерно вытравливала собственную юную агрессивность уже потому хотя бы, что обе православные империи — Византийская и в особенности Российская — практически с самого своего зарождения были многонациональными и неподдельно мультикультурными, они привыкли уживаться с ИНЫМИ и даже духовно обогащаться благодаря ИНЫМ. Знатоки мелочей, предпочитающие не видеть за деревьями леса, а деревьев за щепками и многочисленность сваленных в кучу щепок полагать настоящим знанием, разумеется, легко приведут примеры прямо противоположного свойства — но я говорю не о частных эксцессах, а о тенденциях, определяющих основные и непреходящие черты характера цивилизаций.

И, конечно, у православной цивилизации для мирового господства нет экономических и военных ресурсов.

Сейчас говорят и об угрозе доминирования исламской цивилизации. Это не очень корректно, это, по-моему, очередная попытка под личные фобии подвести научный базис. Грубо говоря, даже если «съест-то он съест, да кто ж ему даст»? Взрывать троллейбусы и править миром не одно и то же. Для господства нужны желание и возможность.

Если же серьёзнее, то я мог бы много сказать о том, что доминировать стремится отнюдь не вся исламская цивилизация или что источником современного исламского порыва господствовать является не собственная врождённая претензия, но естественный страх навеки остаться под чужим господством. Однако есть соображение посущественней.

Идиотское стремление подавить всех ИНЫХ возникает на определённом этапе практически у любой культуры. Это очень любопытный этап. Это переход от архаики к модерну. От простого мира, где никого, кроме тебя, нет, к сложному, когда тебе открывается всё многообразие мира, вся его перепутанность, вся взаимозависимость несхожего в нём. В определённом смысле — вся его безнадёжность, ибо в этом мире, оказывается, никто никому не может доказать своей абсолютной правоты.

Архаичные замкнутые миры очень просты, в каждом из них все живут по единым правилам. Но постепенно перед людьми открывается ошеломляющая, обескураживающая картина: оказывается, бывают иные боги, иные справедливости, иные правды. И это, вот ужас-то — не ненаказуемо! Мир теряет ясность, люди не знают, что петь, как любить, кому и ради чего подчиняться.

Самой естественной первичной реакцией на это вдруг обнаруженное безобразие является стремление закрепить собственные обычаи жестокими мелочными законами и посредством внешней экспансии покорить или истребить всех ИНЫХ. Чтоб не отсвечивали. Это чистая психология.

Часть исламских стран находится как раз на этапе перехода. Что отнюдь не делает их уникальными, непохожими на других уродами. Неторопливый, живущий на отшибе Китай значительную часть этого этапа прошёл ещё в имперские времена, ограничиваясь распространением своей культуры: календарь, письменность, структуры администрации- Припозднившаяся Япония дала остервенелый милитаризм первой половины прошлого века. В Европе опоздавшая Германия породила нацизм, исступлённо прыгнувшая в будущее Россия — сталинизм. Все эти страны, пройдя фазу перехода, в тех или иных формах уже смирились с плюралистичностью мира и более или менее успокоились. Каждая, разумеется, успокоилась по-своему, потому что разнообразие культур и традиций никуда не делось.

Волею истории первыми этот этап прошли Англия, Франция и США. Какого только свинства не натворили эти страны на протяжении по меньшей мере трёх веков. От угрюмых жестокостей Кальвина до террора кромвелевского и якобинского, от геноцида до работорговли… Но к нашему времени эти страны давным-давно миновали переход и вроде бы должны упиваться плюрализмом. В чём-то это так и есть. Внутри, для себя. Но по большому счёту — не тут-то было, потому что психологией человеческое бытие не исчерпывается.

У этой цивилизации для господства есть желание и есть возможность. У единственной. На данный момент больше ни у кого.

Но дело в том, что есть не только желание и возможность. Есть ещё и необходимость, обусловленная простым и всепоглощающим стремлением выжить. Ибо лишь так, мировым господством, эта цивилизация способна продлить себя в будущее. Насколько бы само это будущее в результате такого продления ни ухудшалось.

В своё время Макс Вебер разделил цивилизации на те, что уходят от мира, приспосабливаются к миру и преобразуют мир. Уходят от мира — скажем, буддийская. Приспосабливаются к миру — скажем, конфуцианская. Ну, а самая-самая правильная, эффективная и гордая — западноевропейская, конечно. Фаустовская: узнать, понять и применить. Она мир ПРЕОБРАЗУЕТ.

Всё бы ничего, но мир не беспределен. Если его так вот преобразовывать, можно в конце концов остаться вообще без него.

Единственная цивилизация, которая всерьёз грозит исчерпать ресурсную базу мира — это евроатлантическая цивилизация и те, кого она втянула в свою игру.

Но она и не втягивать не может! Её существованию грозят не столько географические, геологические и экологические ограничения, сколько экономические.

Стабильность этой цивилизации зависит от её способности без конца придумывать и навязывать новые виды товаров и услуг. Расширять сбыт, увеличивать потребление. Меньше покупают — безработица — социальная нестабильность — вот вам и красные флаги, как встарь. Переработка мира в сырьё и людей в потребителей должна нарастать день ото дня. Стоит этому процессу запнуться, цивилизация загремит в тартары.

Отсюда её нескончаемая экспансия. Только экспансия продлевает ей жизнь. Расширение рынков, увеличение числа потребителей, расширение товарного спектра… Ещё вчера, скажем, суицид товаром не был, а теперь, с узаконением эвтаназии, он товаром стал. Ибо услуги эвтанаторов (по-простому — убийц, а по-нашему, по-русски, и вообще — душегубов) надлежит оплачивать, верно?

Но если в мире в какой-то момент уже не останется не захваченных этой цивилизацией областей, стало быть, она загремит в тартарары, именно когда станет господствующей. И тогда она всех утянет за собой. Ведь даже сейчас, если сформулировать попросту, мир перевалил за грань гротеска: благополучие и стабильность чуть ли не всех стран на планете, и Америки с Европой — в первую очередь, зависят от того, растёт ли в той же Америке потребление или не растёт. Даже не производство — эту стадию мир давно прошёл. Потребление! Не жрут в США всё обильней и причудливей — мировой кризис. Опять подналегли с аппетитом — готово дело: рост числа рабочих мест, рост мирового ВВП.

Парадокс в том, что евро-атлантическая цивилизация, давно пройдя этап естественно-психологического навязывания себя миру, вынуждена вновь навязывать себя уже по новым, экономическим причинам. Только чтобы взвинчивать потребление. А для этого первым делом вновь нарочито упрощает Вселенную и тщится превратить избирателей, малость поумневших и слегка заразившихся совестью несколько десятилетий назад, обратно в средневековых подданных, для которых мир чёрно-белый. Плохие парни (чужие) и хорошие парни (свои).

Объявив свои ценности и приоритеты универсальными и общечеловеческими, эта цивилизация одним махом сама себя оставила в культурном одиночестве.

И сразу столкнулась с превращением собственных малозначительных особенностей в буйные мании. Своих невинных причуд — в агрессивную нормативность. Вроде бы безобидное само по себе, это превращение порождает взрывоопасную смесь, когда накладывается на одну из основных парадигм европейской цивилизации — культ свободы.

Спокон веку так сложилось, что западная культура представляет себе социальный прогресс как нарастание количества свобод. Если вчера что-то было нельзя, а сегодня это стало можно, стало быть — мы развиваемся, идём в правильном направлении.

Но усложнение социально-экономической реальности приводит к тому, что на самом деле зависимость человека от общества растёт. Каждому нужны водопровод и канализация, банкоматы и аптеки, бензоколонки и Wi-Fi, пособия и кредиты, гаджеты и виджеты, и новые потребности порождаются чуть ли не каждый день, и всё это должно бесперебойно работать где-то далеко вне индивидуума; без этого современный человек, несмотря ни на какую демократию, не ступит и шагу. И самое смешное — всё это требует оплаты; не таланта, не трудолюбия, не способности собрать хворост и разжечь печь, слепить пельмени, выследить зверя или спасти друга, но всего лишь способности вовремя заплатить всё равно как добытыми деньгами. Со всеми своими правом голоса и правом на адвоката, свободой слова, вероисповеданий и собраний человек посажен на необходимость иметь деньга, точно на кол.

Поэтому теперь прогресс приходится имитировать.

Сменившая относительно недавнюю сексуальную революцию происходящая на наших глазах революция гомосексуальная является очередным этапом имитации социального прогресса. Свобод становится больше — стало быть, всё в порядке, мы прогрессируем.

Но она же есть следствие осознания экономикой того, что нежизнеспособная физиология, нуждаясь в куда большем числе искусственных подпорок, порождает куда больше рабочих мест и существенно пришпоривает оборот финансов. Для начала — в сфере медицины и юриспруденции.

В угоду экономике и идеологии святая свобода, за которую Европа веками честно проливала кровь на баррикадах, на наших глазах превращается в свободу культивирования дорогостоящих извращений и маргинализации жизнеспособной (а потому самодостаточной, значит, сравнительно аскетичной и, стало быть, по меркам консьюмеризма — плохо работающей на экономический рост) физиологической, психологической и этической нормы. Сами за себя говорят легализация педофилии как одной из равноправных сексуальных ориентаций, а детской эвтаназии — как истинного гуманизма. Влекомые в очередное светлое будущее народы и ахнуть не успеют, как и копрофагия, глядишь, станет всего лишь одним из прогрессивных кулинарных направлений. И уж рекламная пропаганда из кожи вон вылезет, а сделает это направление прибыльным, так что не заглянуть в кафе Las Vegas Poop или драгзнайт-клаб «Какашечка» будет считаться явным признаком ксенофобии, дискриминации и тоталитарного сознания. Ни разу не откушавший там мракобес быстро окажется нерукопожатым, потому что права человека — это святое… Раньше или позже развивающийся рынок заставит сбыться незабвенное «Кто сдаёт продукт вторичный — тот сексуется отлично»; только, как и многие иные мерзости, придуманные фантастами в пылу борьбы с тоталитаризмом, сбыться благодаря не поругаемому социализму, а, увы, восхваляемому капитализму…

(Дополнение от 22.12.2016: Первая версия этой статьи была написана весной 2013 года, и я был уверен, что описываю здесь мрачноватый и гротескный, однако всё ж таки более или менее долгосрочный прогноз, который. Бог даст, не сбудется. Однако, как любили говорить в СССР, жизнь обгоняет любую фантазию. Я опять, увы, как в воду глядел. Первый шаг, оказывается, уже сделан. И в США, и у нас одно за другим открываются кафе, где вместо стульев-унитазы, посуда тоже имеет вид маленьких унитазиков и ночных уток, стены увешаны как бы весёлыми картинками с изображением испражняющихся людишек и зверушек, а блюда оформлены под дерьмо. Вот, например, из рекламы арбатской забегаловки «Crazy toilet»: «4. Может, супчику? В это время на заднем плане диснеевский Винни Пух с аппетитам поедает из унитаза что-то похожее на шоколад …6. Ваза в виде перевёрнутого писсуара. (Фото Sergei Karpukhin \ Reuters» Или: «На днях первое такое кафе открылось в Южной Калифорнии, сообщает Daily News. …Главные блюда кафе — волшебный рис карри, говяжий суп и десерты, включая мороженое, которое, если следовать оригинальной традиции, должно быть похоже на фигурную фекалию». А вал детских книжек под названиями типа «Приключения какашки»? А появление в соцсетях видеосюжетов с поеданием владельцами собачек собранного после прогулок собачьего дерьма, публикуемых в расчёте на лайки и действительно получающих их? Процесс пошёл…).

Во второй половине прошлого века и в научных, и в научно-популярных текстах и беседах оживлённо дебатировалось загадочное молчание Вселенной. Почему мы не наблюдаем признаков деятельности обогнавших нас на века сверхцивилизаций? Почему мы не находим бесспорных свидетельств посещения нашей планеты инопланетянами? Почему род людской, похоже, одинок в Галактике?

Одной из самых мрачных и при том наиболее банальных отгадок была та, согласно которой всякий разум губит себя в термоядерных войнах.

Последние десятилетия и даже годы недвусмысленно намекают на возможность куда более реалистичного объяснения.

Расширение спектра услуг и иллюзию увеличения свободы приходится создавать и поддерживать за счёт дискредитации и снятия физиологических и этических табу, выстраданных тысячелетиями нешутейной борьбы человека за существование.

Во все времена безудержное стремление к свободе иногда подвигало особо экспансивных личностей вести себя по принципу «Назло мамке уши отморожу». Но теперь мамка уже сама всем без разбору говорит строго: «Если тебе несвободно живётся, поди отморозь уши и ощути себя хозяином своей жизни; а коль вдруг оглохнешь — слуховые аппараты у нас лучшие в мире». Про себя, между прочим, имея в виду, что увеличение потребления слуховых аппаратов стимулирует экономику и увеличит количество рабочих мест. Так что на всякого, кто попытается напомнить, что уши лучше бы всё-таки поберечь, мгновенно налепят ярлык апологета человеконенавистнических диктатур.

Так политическая система приобретает дополнительную стабильность, ибо, во-первых, спектр свобод всё расширяется, а это как раз и имитирует социальный прогресс, поэтому все довольны. Во-вторых, экономика получает разрастание номенклатуры платных товаров и услуг, без которых человек УЖЕ НЕ МОЖЕТ ОБОЙТИСЬ, а это увеличивает зависимость индивидуума от общества и вызывает нарастание реальных несвобод, стало быть, повышение степени управляемости.

Невольно вспоминается старый анекдот: нет, атомной войны не будет, но будет такая борьба за мир, что никакой войны не понадобится. Только в нынешней ситуации в эту формулу вместо борьбы за мир следует подставить борьбу за права человека. Цивилизационный очаг, породивший систематизированную науку и машинное производство, на какое-то время увеличил технологическое могущество разумного вида, его способность противостоять природе и тем самым — его шансы на выживание. Но теперь он же, тужась сделать свою экономическую модель неизменной и тотальной, порождает агрессивное насаждение губительных для вида индивидуальных биологических аномалий и, таким образом, начинает уменьшать вероятность дальнейшего существования рода людского.

Тем самым даже биологически человечество ставится в положение всё большей и большей неустойчивости. Раньше или позже рынок вырастит человека, который ничего не может сам. А тогда любой нестандартный толчок — и прости-прощай. Макаки, скажем, размножаться будут по-прежнему, а вот, скажем, те, кому вынь да положь экстракорпоральное вынашивание, зачатие от трёх родителей или гей-парады — ни в какую. И если к тому времени их окажется, благодаря цивилизационному-то доминированию, слишком много, будущие галактические цивилизации тоже фиг получат от нас хоть один осмысленный сигнал.

Июнь 2014

Перечитывая заново

Перефразируя известную поговорку, можно сформулировать так: скажи мне, о чём ты мечтаешь, и я скажу тебе, кто ты.

Пожалуй, это даже вернее, чем исходная версия. Друзья — не более чем люди. Жизнь течёт непредсказуемо, и люди меняются; а дружба, бывает, остаётся даже после немалых перемен в каждом из друзей. Да и элемент случайности в ней тоже есть изрядный; подружились в школе, потому что за одной партой оказались, вместе по крышам бегали, по деревьям лазали и книжками менялись, а потом так до самых седин и осталось: привет, старик! привет, отец! как жена, как дети? надо чаще встречаться!

Но вот мечты лишены всего наносного, преходящего, случайного, искажённого под влиянием сиюминутных внешних обстоятельств. Мечта — это душа, это квинтэссенция человека.

А коллективная мечта — это квинтэссенция культуры.

Хороший писатель, если он пишет о современных ему людях, обстоятельствах и конфликтах, хочет он того или нет, пусть в сколь угодно своё образной форме, формулирует отношение общества к современности; ну, если не всего общества, то, во всяком случае, той его части, для которой этот писатель — выразитель настроений. Однако тут над ним непременно довлеет конкретика: то, чем живёт общество в данный момент, важное и не важное — едва ли не наравне.

А вот если хороший писатель принимается писать о светлом будущем, а попутно ещё и о преодолении препятствий на пути к нему — здесь уж туши свет. Его беллетризованная мечта автоматически окажется оголтело искренним, с детской непроизвольностью обнажённым отражением предвзятостей, маний, фобий и притязаний культуры, данного писателя вскормившей.

Выше я уже приводил шокирующие всякого вменяемого человека цитаты из великих утопий средневековья, претендовавших на то, чтобы указать дикому, тёмному человечеству путь к свету. Ну, скажем, Томас Мор: «Отказавшихся жить по их законам утопийцы прогоняют из тех владений, которые предназначают себе самим. На сопротивляющихся они идут войной». Или Кампанелла: «…Обитатели Города Солнца беспощадно преследуют врагов государства и религии, как недостойных почитаться за людей».

Ну, ладно, скажут мне — то ж средневековье… Дикие нравы, феодальные усобицы, охота на ведьм, сожжения на кострах…

Как будто мир модерна вырастает не из средневековья, а из семян, вдумчиво посеянных ангелами из летучей тарелки.

Нет, именно оттуда, из средневековья, выползло устойчивое, неоспоримое, аксиоматичное представление о том, что некая страна, нация или культура, будучи самой прогрессивной, самой рациональной, самой разумно устроенной, имеет право на глобальное насилие, а все, кто ей не подчиняется, заслуживают уничтожения. Пытаясь стать европейцами, это представление на какое-то время унаследовали и мы, трансформировав его в «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем». Светлое будущее в тот исторический период связывалось с коммунизмом — и мы тут же, ровно в той самой степени, в какой стали европейцами, оказались апологетами мировой пролетарской революции.

Но это отдельный разговор.

Совсем недавно я специально перечёл «Освобождённый мир» — знаменитый, хотя и не слишком художественный роман Герберта Уэллса, созданный замечательным писателем буквально накануне первой мировой бойни. Более всего это произведение известно тем, что в нём впервые предсказаны и описаны атомные бомбардировки и весь их ужас.

Время написания — отнюдь не средневековье, а уже почти современность. Но ещё не она. Добрее, мечтательнее и прекраснодушнее, чем в конце девятнадцатого — начале двадцатого века, Европа, пожалуй, никогда не была. Ни до, ни после. Вера в научный, а следом за ним — и социальный прогресс, в обновление человека на новых гуманных началах царила тогда практически непререкаемо.

На момент выхода романа до первых газовых атак оставалось каких-то три года. До возникновения фашистских партий — менее десятилетия. Двадцать семь лет до Освенцима, тридцать два до первой реальной атомной бомбардировки.

Казалось бы — Уэллс, прославленный гуманист, коллективист, интернационалист, почти социалист… Основоположник социальной научной фантастики. Первый научный утопист Европы. Его светлое будущее критиками-специалистами считается едва лине каноническим.

Всеобщая атомная война привела, по Уэллсу, к единственному спасительному выходу — созданию мирового правительства. Чтобы искоренить источники вражды, оно немедля отменяет государства, границы, а заодно все национальные предрассудки — и начинает административно-командным образом обустраивать и регулировать всю жизнь планеты.

И вот что интересно: среди упоминаемых Уэллсом членов мирового правительства есть англичане, французы, итальянцы, японцы, даже индийцы (при том, что Индия была тогда колонией Британии — для их зачисления в правящую верхушку требовались изрядная широта взглядов, мужество и, простите за выражение, толерантность); есть среди них американский президент и несколько продвинутых молодых монархов Европы… Но вот, например, ни одной русской персоны не обнаруживается.

Однако при всём том в описании борьбы мирового правительства с глобальным послевоенным голодомором читаем: «…В азиатской части России хранились колоссальные запасы продовольствия… его необходимо было как можно быстрее доставить туда, где свирепствовал голод…» Хорошо, но кто-то из россиян участвовал в принятии этого человеколюбивого решения? Грубо говоря, производителей продовольствия спросили? О том ни слова. Но если спуститься с небес на землю, ясно, что обязательно понадобились бы хорошо знакомые нам по кровавой реальной истории продотряды. Только изымали бы они хлебушек даже не для злых кремлёвских большевиков, то есть не для умирающих с голодухи российских же индустриальных центров, а в действительно гуманных целях: для всего человечества.

Почему-то сразу вспоминается знаменитое «Сибирь слишком велика и богата, чтобы принадлежать одной стране».

А вот ещё интереснее. В глобальном государстве нового типа специально разработан единый мировой язык на основе английского, хотя и с определёнными упрощениями и заимствованиями из иных европейских языков. И в итоге: «Через десять лет после создания Всемирной Республики „Словарь Нового Английского Языка“ так разросся, что… жившему в 1900 году было бы совсем нелегко прочесть обыкновенную газету. И в то же время люди новой эпохи по-прежнему могли оценить достоинства старой английской литературы». А всех остальных национальных литератур? Об этом ни слова. Видимо, по мнению великого английского гуманиста, те не стоили, чтобы их достоинства оценили люди светлого будущего.

Вот в смысле непреходящей ценности старой литературы для обновлённого интернационального человечества Уэллс об Англии вспомнил. А в смыслах иных?

В кратком резюме-приговоре, вынесенном писателем мировой истории, говорится: «Среди всех устарелых традиций особую опасность таили в себе, пожалуй, границы различных „суверенных держав“, а также концепция общего превосходства какого-либо одного государства над другими». То есть великий гуманист вполне отдаёт себе отчёт в опасности «концепции национального превосходства». Кто же, по его мнению, отдал ей дань? «Более ста лет Франция истощала свои жизненные силы в военных конвульсиях, затем той же болезнью заболели немцы, …а потом — славяне». Остаётся принять, что Англия только великой литературой занималась. а болели суверенностью и превосходством одни лишь континентальные уроды.

А ведь на момент написания «Освобождённого мира» уже и восстание сипаев в Индии было утоплено в крови, и англо-бурская многолетняя война была (на другом конце света от Британии, кстати сказать) всё-таки выиграна благодаря сгону едва ли не всего мирного местного населения в концлагеря, и «бремя белого человека» уже прославил Киплинг, и уж более полутора веков англичане пели «Правь, Британия, волнами» — будто Британии и впрямь только волны нужны были, а не то, что они омывают. Но куда там! Явно не было ничего этого, была только великая старая литература, единственная из всех литератур достойная того, чтобы с нею по подлинникам ознакомился освобождённый мир.

Поразительно, как идея главной нации и главной культуры нечувствительно, бессознательно, словно нечто само собой разумеющееся и, несомненно, благодетельное для всего человечества, то и дело выпрыгивает даже из текста великого гуманиста и коллективиста. Так что говорить о людях обычных?

А нам вроде как удивительно, что расовую теорию и практику придумал и, оказывается, не фанатичные азиаты, не тёмные индейцы дремучих джунглей Амазонии и не жестокие марсиане. И ведь не остались эти мыслишки маргинальным продуктом извращённого воображения закомплексованных интеллектуалов, по коим Фрейд плачет, не прокисли в тиши их прокуренных кабинетов. Нет, идея, как говаривали марксисты, стала материальной силой, ибо завладела массами.

И вызревала она в Европе издавна. И отнюдь не только в лоне «сумрачного германского гения».

В последнее время стала популярной формулировка «европейский выбор». Этот выбор то превозносят, то клянут… Но представляют ли превозносящие и клянущие то, что он реально из себя представляет? Ну, помимо заводов, газет, пароходов, однополых браков, ювенальной юстиции и легализованных пирожков с марихуаной?

Европа — заповедник национальных государств. Там они возникли впервые, там была разработана их теория, там войны впервые стали войнами не правителей, не племён, но — народов.

Печально, но европейский выбор всегда чреват национализмом, а в определённых ситуациях и его более зловещими версиями. Нам это очень трудно и очень больно признать и осознать. Мы Европу спокон веку обожаем. От неё же всё хорошее и ничего плохого… Но надо, пора. Эту родинку европейская культура носит в укромном месте исстари — и никогда не знаешь, когда и у кого она превратится в меланому.

Ладно. Франция истощала себя в военных судорогах — понятно: самовлюблённые Людовики, а следом за ними Наполеон. Потом этой болезнью заболели немцы — понятно: Бисмарк, разгром французов под Седаном, создание германской империи… Но славяне-то когда успели заболеть этой болезнью?

А они и не успели на момент написания романа. Это авторское допущение, это прогностика, футурология. Так Уэллс ощущал ход мировых событий в ближайшем будущем.

Он его даже описал.

На всём земном шаре лишь один-единственный правитель оказался не согласен с необходимостью упразднить своё государство и отдать его под внешнее управление. Страшный консерватор и, разумеется, уже поэтому тиран и мракобес. Читаем: «Только один монарх в мире не пожелал признать новый порядок и подчиниться ему. Это был король балканский, по прозванию „Славянский Лис“, непонятный пережиток средневековья. …И действия короля горячо поддерживали его подданные — неграмотные крестьяне, исполненные смутного, но страстного патриотизма и практически ещё не знакомые с действием атомных бомб».

Вот, оказывается, откуда исходит угроза прогрессивному мировому порядку — со славянских Балкан. Да и то лишь потому, что тамошние неграмотные крестьяне ещё не познакомились с атомными бомбардировками. Что-то ужасно знакомое, правда? Восемьдесят шесть лет спустя таки едва не познакомили… Во всяком случае, с обеднённым ураном — познакомили точно.

Но нежелание расстаться со своим суверенитетом и национальными особенностями — ещё не очень великий грех, недостаточный криминал. Высшая мера могла бы выглядеть несколько чрезмерной. Наверное, великий коллективист это всё же чувствовал. И вот тут-то его воображение спасло концепцию: Славянский Лис не просто свой суверенитет отстаивал, но с его помощью пытался добиться мирового господства.

Неужели людьми определённого склада чьё-то нежелание подчиниться чужому мировому господству и впрямь уже само по себе ощущается как желание самим добиться мирового господства? Неподчинение нам есть агрессия против нас? Поразительная аберрация разума, но, похоже, это именно так.

Сразу становится понятно, из каких глубин цивилизационного подсознания растут современные высказывания типа «Россия слишком приблизилась к границам НАТО»… Это не демагогия. Они и впрямь так видят мир.

Уэллс страстно и безоговорочно обвиняет короля Балкан в претензии на овладение планетой. Вот в чём опасность стараний Славянского Лиса сохранить независимость, вот почему нельзя ему это позволить. Тайно раздобыв несколько чужих атомных бомб, он только делал вид, что всего лишь сопротивляется диктату извне, — а на самом деле готовился. Прям вот некому больше грезить о завоевании мира, кроме как сербам. «Это был превосходный план. Он ставил своей конечной целью не более не менее как создание всемирной империи. Правительство идеалистов и учёных …должно было взлететь на воздух, вслед за чем вот эти застывшие в ожидании аэропланы устремятся на восток и на запад, на север и на юг…

и провозгласят Фердинанда-Карла …властелином, владыкой земли».

Что, страшно?

Не бойтесь, всё кончится хорошо. Тайна раскрыта, из мирового центра приезжает инспекция. Короля, пытавшегося перепрятать бомбы, убили, его премьера убили, перебили всех его немногочисленных приближённых. И затем великолепная в своей благодушной лаконичности итоговая фраза: «…Всё окончилось благополучно».

А чуть позже, для вящей ясности, приводится обмен репликами между секретарём инспектора и самим этим инспектором, членом Мирового Совета: «- …Его застрелили. — … Пожалуй, это наилучший исход».

Перед глазами буквально встают знаменитые кадры, запечатлевшие реакцию Хилари Клинтон на сообщение об убийстве Каддафи. «Вау!»

Чуть выше я отметил, что в сонме руководителей Всемирного Государства поначалу не оказалось ни одного русского. Однако потом в лидеры всё же выбился один. Уэллс пишет о нём с огромным уважением и явно доверяет именно ему высказать на завершающих страницах романа несколько сокровенных собственных рекомендаций человечеству. «Под конец его жизни престиж этого человека был очень высок. Ему более, чем кому-либо из его современников, обязаны мы тем духом самоуничижения, тем отождествлением себя со всем обществом, которое легло в основу единого воспитания».

Фамилия этого русского Каренин. Понятно, про «Анну Каренину» Уэллс уж по крайней мере слыхал.

А вот зовут его несколько странно для Каренина: Марк. Вот прямо именно так: Марк Каренин. Отчества Уэллс, естественно, не приводит. Жаль.

Что мы узнаем из романа об этом великом человеке, одном их архитекторов прекрасного нового мира?

Первое. «…Он был калека от рождения. Тело этого человека было так согнуто, что он едва мог передвигаться; с годами он стал испытывать всё более тяжкие страдания…»

Второе. Он потомок эмигрантов из России, сбежавший не куда-нибудь, а, натурально, в Британию. Со времён Герцена наторённая дорожка, ей-ей. Говоря о восстановлении Лондона, разрушенного атомной бомбардировкой, Каренин замечает: «Быть может, они раскопают под обломками и тот старый домишко… где нашёл приют мой отец после изгнания из России. Лондон моего детства встаёт у меня в памяти…» То есть он не просто русский Марк, он ещё и русский Марк, сызмальства живущий в Англии и её обожающий.

Третье. Прикидывая, как сложилась бы его жизнь, если бы научный прогресс не привёл к благотворному установлению Мирового Государства, Каренин замечает: «Я был бы ожесточившимся, озлобленным, затравленным русским интеллигентом, конспиратором, арестантом или цареубийцей». Уже славненько, но тут ещё одно — его же ребёнком увезли в Англию родители. Каким образом он, фактически лондонец, оказался бы опять в России, да ещё и в качестве интеллигента, то бишь арестанта или цареубийцы, не уточнено. Планировался засланный казачок?

В общем, этот человек с честью представлял население бывшей России в Мировом Совете, сомнений нет.

Таковы те русские, с которыми только и можно плечом к плечу благоустраивать мир. Остальные, по-видимому, способны лишь растить хлеб для голодающего человечества. Хлеб — флора, хлеборобы — фауна.

Великий английский провидец, рисуя картины вожделенного будущего и всемирной гармонии, сам, конечно, не понимал, насколько он во всех этих своих фантазиях раздевается, как он безудержно и бестактно откровенен. Если бы понимал — возможно, выражался бы потуманнее, придерживал бы язык. Но рыба не знает, что она в воде, — она просто плывёт. Тигр не знает, что у него внутри скелет, — он просто прыгает, охотится, бьёт лапой.

Гениальный мыслитель и фантаст, хотя и не отдавая себе в том отчёта, а просто искренне мечтая о социальном идеале, гениально отобразил мировоззрение англосаксов и их представления о том, что такое хорошо и что такое плохо.

Так что совершенно напрасно апологеты открытого общества утверждают, будто у них нет идеологии, а руководствуются они лишь объективной пользой. У них есть идеология, да ещё ого-го какая. И её основные черты, её основные ценности уже вполне сложились к началу прошлого века.

Англосаксы реально строят своё светлое будущее, и делают это с той же непреложностью и с тем же постоянством, что и муравьи строят свой муравейник, а бобры — свою плотину. Только вместо инстинкта у них давно сложившийся идеал. Всё, что кажется нам в них несообразностями, индивидуальным экстремизмом или тактическими перегибами, на самом деле — давно сформировавшиеся мании. Из культуры не выбить её аксиом, без них она уже не культура, а хаос отживших догм. Из охотящегося тигра не вынуть скелета, рыба не поплывёт без воды.

Читайте хорошую фантастику! Она откроет вам глаза на правду жизни. Очень многое в нашей современности становится понятным, когда знакомишься с европейскими утопиями.

Июнь 2015

ВОСТОЧНЫЙ УЗОР

Хольм ван Зайчик как зеркало русского консерватизма

1

Нынешним, две тысячи четырнадцатого года летом, исполняется пятнадцать годков с того дня, когда впервые у меня в голове на приманку из «Лунь юя» клюнул ван Зайчик.

Конечно, тогда у него ещё не было имени. Ничего не было — ни тела, ни души. Я и понятия не имел, кто там, в тёмной глубине подсознания, осторожно тронул наживку и опять затаился. То ли отплыл куда-то навечно, то ли стоит в раздумье, пошевеливая плавниками и приглядываясь к танцующему на моём крючке червяку — фразе из первой же главки «Бесед и суждений»: «Друг приехал издалека. Разве не радостно?» Мне ни с того ни с сего вдруг представилось, какая может возникнуть потеха и кутерьма, какой задорный, весёлый, искрящийся мир удалось бы создать, если попробовать выстроить на таких вот исполненных мудрости возвышенных сентенциях нашу многогрешную жизнь. Перед глазами сразу встало: мужика шмонают на таможне, вывернули весь чемодан с тряпьём и книжками прямо на пол и при том приговаривают с приветливыми строго по уставу мордами: «Друг приехал издалека. Разве не радостно?»

Рудимент этого пренатального видения можно обнаружить в первом томе «Евразийской симфонии», в сцене прилёта принцессы Чжу.

С самого начала — можно сказать, что ещё даже до фактического начала — мир будущей Ордуси привиделся мне как смеховой и карнавальный в самой высшей степени, какую только удастся реализовать.

Так ван Зайчик в первый раз с ходу попал в яблочко.

Теперь-то я понимаю: русскому мироощущению в принципе чужды высокопарность, велеречивый пафос, вообще всевозможные котурны. Чем больше мы что-то любим и ценим, тем более склонны с максимальным добродушием над этим подтрунивать, ёрничать, озорничать. Только так мы сохраняем идеалам жизнь; когда нас лишают возможности, на деле-то вполне следуя им, посмеиваться над ними, они сразу превращаются для нас в занудную и тягомотную фальшивку. Самые благородные идеи, которым мы вполне преданы, самые высокие наши смыслы для нас что-то вроде любимых детей: за них мы дадим себя на ремешки порезать, однако надо их время от времени, отечески ухмыляясь в усы, не больно, но ощутимо шлёпать по попе, чтобы они не испортились, не избаловались и не зазнались.

В этом громадная сила русского национального характера, его страховка от любого фанатизма, любой отупелой чрезмерности — но здесь же таится и уязвимость. У нас нет иммунитета против издевательства и глумления над нашими идеалами, против их фиглярского выжигания. Мы не способны вовремя заметить, как исподволь, микродозами, подтрунивание превращают в оплёвывание; получая в лицо плевок за плевком, мы вполне способны аплодировать в уверенности, что так нас улучшают. И слывём в глазах остального света лишёнными чувства собственного достоинства холопами, которых хоть дерьмом обмажь — они спасибо скажут. И не ощущаем, как в наших духовных костях копится духовный стронций. А его потом очень трудно вывести. Четверть века нам понадобилось для осознания того простого факта, что дожди — явления ли природы, телевизионные ли каналы — на самом деле смыли не деревню Гадюкино, а гадюку Шендеровича.

Конечно, не мне рассуждать о месте семитомника «Плохих людей нет» в российской культуре, о его роли в развитии отечественной словесности начала века и о прочих достославных материях. Скажу одно. Я абсолютно уверен, что если бы Хольм ван Зайчик от книги к книге рисовал бы злобные карикатуры на вековечный российский тоталитаризм и измывался над рабской природой московитов — его взахлёб читала бы вся мыслящая Европа, а в самой России по нему давно бы уже защищали диссертации и снимали сериалы. О всяких там «Букерах» я и не говорю, это само собой.

Но юмор ван Зайчика оказался совсем иным.

В течение ровно года первая поклёвка оставалась без продолжения и без последствий. Я о ней помнил, осознавал перспективность пришедшей в голову идеи, но плоть на идею не нарастала. Как я постепенно начал понимать — меня сдерживало не в последнюю очередь то, что я, мягко говоря, не великий знаток реальной китайской этнографии. А именно она только и могла обеспечить ту самую плоть. Я… Ну — теоретик. Ну — психолог. Ну… и всё. Негусто, совсем негусто.

Зато давний мой друг и коллега Игорь Александрович Алимов, я это знал уже твёрдо, в Китае буквально днюет и ночует, ездит туда, как в рай, на современном китайском наяривает, что твой Дэн Сяопин, и про каждый завиток узора на китайском халате может рассказать всю культурную подоплёку от времён Жёлтого императора до наших дней.

И вот как-то поздней весной двухтысячного года садим мы у Игоря на кухне, дуем пиво, я по своему обыкновению стреляю у него, поскольку сам-то я некурящий, одну за другой сладкие сигаретки «Кэптен Блэк», и в какой-то момент внутреннее моё благодушие и чувство полной дружеской близости достигли такой степени, что я предложил: «Слушай, а давай знаешь чего…»

Это была вторая ключевая находка на пути становления ван Зайчика. Безо всякого сомнения — самая фундаментальная. И самая удачная.

И не беда, что на самом деле реальная китайская этнография вовсе и не понадобилась нам в тех масштабах, каких я опасался. Богатство привалило несметное, причём с той стороны, с какой я до того, как дело пошло, и помыслить не мог. В одночасье, безо всяких усилий, само собой возникло содружество двух практически абсолютных единочаятелей. Не сговариваясь, без лишних слов, как правило — вообще без слов, мы понимали друг друга, потому что, как я теперь разумею, мы хотели от ван Зайчика одного и того же.

В ту пору мы не смогли бы связно объяснить, чего именно. То были не мысли, а чувства. Это сейчас, по прошествии многих лет, я, к сожалению, стал такой умный, что могу всё назвать и растолковать словами. Счастье, что тогда ни я, ни Игорь этого не могли и даже не пытались — не то погубили бы ван Зайчика в пелёнках. Существует, по-видимому, некий закон творчества, согласно которому только пока писатель не очень понимает, что он хочет сказать, а просто пытается передать свои ощущения и переживания, пытается дать читателю пощупать то, что он нащупывает сам — он способен создавать именно художественный текст. Как только писатель понял, что именно пишет, — он способен лучше или хуже объяснить это, но результатом окажется всего лишь лекция. Точно знать, что хочешь выразить — это катастрофа. Лучшие тексты пишутся, когда вечером ты встаёшь из-за стола более умным и знающим, чем был, когда садился за него утром.

Даже неизбежно допускаемые каждым из нас небрежности и проколы служили, как правило, поводами не для негодования, но для взаимообогащения. Вернее — осуществляемого общими усилиями, то вместе, то поврозь, а то попеременно обогащения текста, ибо они не отвергались, но привлекали внимание к тому, что и на самом-то деле нуждалось не в отмене, а в усовершенствовании. Мы нащупывали смысл и тон на ходу.

Вот памятный мне характерный пример прямо из первой же книжки.

Во второй из главок, написанных Игорем и главным героем которых поэтому является его персонаж, славный Баг Лобо, впервые возникает один из заокеанских гостей Ордуси, будущих друзей Бага — японец Люлю. Мой соавтор, вероятно, ещё не вполне отрешившись от мира, который он к тому времени отчасти уже единолично сотворил и который впоследствии стал местом действия для его сольного проекта «Пластилиновая жизнь», привычно назвал японца от лица Бага «джепом».

Напиши он обычное «японец», я бы и внимания не обратил, и Люлю так и остался бы до скончания евразийской симфонии обыкновенным японцем. Но Игорь, создавая атмосферу, ордусский колорит, да и душу Бага заодно, совершенно оправданно применил как бы некий местный бытовой жаргонизм. Я с ходу понял, что так и должно быть, это правильно, это вкусно, именно такие детали и создают полнокровный мир — но только термин не тот, потому что он создаёт совсем НЕ ТОТ мир. И переправил джепа на нихонца. И Игорь не то что не возражал, хотя формально имел бы для того все возможности — у нас была изначальная договорённость, что каждый пишет главки за своего героя, а соавтор в этих главках имеет право лишь совещательного голоса; напротив, подхватил. Все японцы отныне стали у нас нихонцами, а найденный случайно алгоритм создания деталей и Игорем, и мной слаженно применялся и в дальнейшем.

Для тех, кто не очень понимает разницу, поясню. И по-японски, и по-китайски название страны Япония пишется одними и теми же иероглифами. По-японски они читаются «нихон», по-китайски «жибэнь». Впервые о существовании страны Японии в Европе узнали, видимо, от Марко Поло, который был в Китае (если был) и потому называл эту страну примерно так, как ему слышалось, то есть на китайский манер: Чипин. И во всех европейских языках названия Японии являются вариациями этого звучания: Джапан, Жапон; из-за англоязычного названия страны Джапан жителей её, японцев, в США порой именуют запросто джепами. К нам в Россию первые сведения о Японии пришли не напрямую через Сибирь, а по длинной транзитной дуге из Европы. Поэтому русское название этой страны сохраняет рудиментарный отпечаток европейскости.

Но в Ордуси, включающей в себя все земли бывшей Российской империи, а также современный Китай, не было нужды в заимствовании названия, проделавшего столь долгое путешествие и претерпевшего столько искажений. Иероглифы и их звучание пришли в российскую часть Ордуси напрямую, из Китая. Но мало этого, в ордусский русский название страны вошло не в китайском звучании, а в первозданно японском, истинном, уважительно соответствующем действительности. Это же от ориентированной на Европу России до Японии далеко. От России, являющейся с Китаем одним государством, до Японии рукой подать. И как японцы сами себя называют — у всякого на слуху. Ведь по-японски «японец» и будет «нихондзин» — «японский человек».

Я потому так подробно остановился на этой детали, что по ней, как по капле, можно угадать океан. Теперь, спустя годы, её можно назвать зародышем, отправной точкой формирования представлений о русском консерватизме, возникших у нас и отображённых ван Зайчиком.

В этом консерватизме нет ни на волос обскурантизма, ксенофобии, стремления затормозить научный и социальный прогресс, отказаться от цивилизации в угоду мракобесию, разбить лбы об иконы и прочих подобных страшилок. Просто-напросто многие привычки, ценности, идеи, вещи, достижения, которые можно создать самим или получить из первоисточника, в Ордуси не процежены сквозь фильтр европейской культуры и не трансформированы, не искажены, не обнулены в процессе этого процеживания. То, что возникло в Европе и пришло из Европы, потому что ему больше неоткуда было прийти, чему нет аналогов в России или в иных очутившихся внутри политических границ Ордуси цивилизационных очагах, не вызывает ни малейшего отторжения. И если в том возникает естественная потребность, если заимствование, как удачное и полезное дополнение, само собой встраивается в ордусскую культуру, никакого греха в том никто из ордусян не видит. Но того, что создано самими ордусянами, или того, что пришло оттуда, где оно на самом деле впервые возникло, ничто европейское не подменяет и не отменяет. Культура Ордуси при любых заимствованиях обогащается, но не искажается, ибо спокойно идёт своей собственной дорогой.

Далее.

Вот я показал, как по капле реконструировать океан — а вот, напротив, в натуральную величину один из омывающих Ордусь океанов. Её политико-административное устройство.

Конечно, то, что улусов в Ордуси оказалось семь — это опять ёрничанье в чистом виде. Как раз когда мы писали первую книгу, Путин поделил Россию на семь федеральных округов — и мы не могли этого не отметить. Мы и не думали, скажем, возражать против нововведения, объявлять его свидетельством нарастания тирании или пороть ещё какую-нибудь чушь — но не хихикнуть оказались не в силах. Русские ж люди.

По большому же счёту здесь вот что.

Феодализм нал ожил на Европу неизгладимый отпечаток. Нескончаемо кровопролитное копошение в малом объёме множества независимых, полунезависимых, квазинезависимых образований было сродни длящейся в течение многих поколений толкотни локтями в толпе на сезонной распродаже. Все норовили проскочить вперёд, все использовали всех, все клялись друг другу в верности, все друг друга предавали; иногда это называют концертом, да только в таком концерте каждый старается заглушить остальных, и дирижёра в нём нет. Одно время эту высокую роль пытался играть Ватикан, но палочка оказалась коротковата, а ноты заслонило золото.

В сущности, именно такую толкотню Европа и привыкла считать свободой.

Но в ней были свои конструктивные элементы.

Самый характерный пример — Колумб. То ли три, то ли четыре европейских двора он обошёл со своим диким по тем временам трансатлантическим проектом, пока наконец не нашёл поддержку. Плюрализм же. У одного венценосца ума не хватило, у другого — ресурсов, но в конце концов, при известной доле упорства, всегда можно было отыскать в европейской чересполосице ту делянку, на которой посаженный тобою саженец мог начать плодоносить. Если, конечно, он в принципе живой.

И вот поплыл. Доплыл. Доказал. И не прошло и нескольких десятилетий, как задрипанные, сшитые на живую нитку каравеллы, провонявшие ромовым перегаром и гниющей от цинги человеческой плотью, всяк погнал за море на свой страх и риск. Так европейская цивилизация, точно брызги слюны от кашлянувшего туберкулёзника, разлетелась по миру.

Кому это сравнение кажется безобразно политизированным, пусть вспомнит хотя бы то, что в Новом Свете, в Океании от прежде неведомых, европейцами занесённых болезней вымирали целые союзы племён, чуть ли не целые государства…

В Китае был столь же характерный пример — Чжэн Хэ. Почти на век раньше Колумба он, исполняя повеление императора, во главе грандиозного флота (более двух сотен кораблей, более двадцати пяти тысяч человек суммарного экипажа) совершил несколько дальних океанских плаваний. То был национальный проект, сопоставимый по масштабам с современным освоением космоса. Корабли таких размеров и такой надёжности Европа научилась строить лишь в девятнадцатом веке. О цинге и прочих тяготах во время экспедиции там и слыхом не слыхивали: в эскадру входили специальные корабли-сады, корабли-огороды, корабли-скотные дворы. Ни один европейский двор времён великих географических открытий, не говоря уже о частных лицах, не осилил бы такого проекта. Но как только главный энтузиаст заморской экспансии, император Чжу Ди, умер, проекту очень быстро пришёл конец. Титанические суда сгнили, поразительные технологии были утрачены. Иначе как слаженными усилиями всей государственной экономики невозможно было повторить подобный подвиг. Не было императорских решений — не было национальных свершений.

Сколько я помню, когда мы придумывали федеративный семиулусник Ордусь, мы в голове не держали ни Колумба, ни Чжэн Хэ. Нам позарез надо было всего-то над президентом созорничать. Но, сами того не сознавая, мы пребывали в русле традиции, и коллективная мысль наша отразила её, как зеркало. В итоге у нас получилась огромная страна, сложенная из немногих достаточно самостоятельных, но в случае необходимости координирующих свои усилия частей. Каждая из частей наднациональна, но объединена вокруг какого-то одного из представленных в Ордуси цивилизационных очагов. Каждая обладает огромным промышленным и экономическим потенциалом, каждая вправе решать свои задачи сама, и каждая поэтому вполне способна на государственные подвиги. А уж вместе — они вообще в состоянии любые горы свернуть. И не сворачивают лишь потому, что занимаются не глупостями, а делом.

Так у нас само собой, безо всяких теоретических изысков получилось сочетание лучших черт плюралистической европейской и централизованной китайской (да и царско-российской, кстати) моделей.

Между прочим, нечто подобное — и не на пустом месте! — задумывалось, а отчасти и было реализовано в Советском Союзе. Ведь обе старые модели уже изжили себя. Европейский феодализм трансформировался в национальные государства, имперский российский централизм — в союз республик. Можно по-разному относиться к коммунистическому эксперименту, но нельзя отрицать того, что он возник в России не случайно, не по чьему-то злому умыслу, в огромной степени находился в русле давней российской традиции и во многом её модифицировал и развил. Говорить, будто русская культура может быть возвращена к, так сказать, тринадцатому году (с которым при социализме так любили сравнивать союзные достижения тогдашние пропагандисты) — значит, ничего не понимать в том, как живут культуры и несомые ими в будущее нации и государства.

Советские аллюзии у ван Зайчика вообще очень важны и как дополнительный ностальгически-смеховой элемент, и как способ взглянуть со стороны на постсоветскую реальность, и как элемент не реализованного, но и не опозоренного идеала.

Лет на десять позже, чем был придуман ван Зайчик, я понял и смог сформулировать, чем лично мне симпатична советская цивилизация. При том, что я прекрасно сознаю и помню все её уродства и недуги, из-за которых она не просуществовала и семи с половиной десятков лет. Государство не просуществовало, а культура, этапом развития которой это государство оказалось, не делась никуда. И продолжает жить и приносить плоды. Получается, что верность некоторым элементам советского тоже является русским консерватизмом.

Ведь продление адаптирующейся к вызовам современности культурной традиции в завтра и послезавтра только и является подлинным смыслом государственного управления. Пока традиция длится — у людей есть своя страна. Когда традиция умирает, ни территория, ни язык, ни отеческие гробы уже не дают ощущения Родины. А нет этого ощущения — тут-то и начинаются коррупция, апатия, пофигизм…

Кровавый потоп идеологии высох, впитался в русскую землю. Но всё, чем была идеология заманчива, насытило, как фермент, корни общих стремлений. И сквозь заскорузлую корку молодой зеленью стало пробиваться обновлённое исконное. Та же рожь, но урожая новой эпохи. Начиная с середины 50-х годов в СССР возник поразительный культурный всплеск. Он дал особую систему ценностей — а только такая особость и делает народ народом, дарит ему самостоятельность и перспективу, а ещё — значимость или хотя бы интересность для остальных народов. Он дал уникальную культуру. Этически консервативную и потому абсолютно нетерпимую к бессовестной свободе ради наживы, животных радостей и патологий — но при этом ненасытно жадную до знаний, стало быть, до науки, настежь открытую будущему. Этический консерватизм — от православия. Открытость будущему — от коммунизма.

Ни я, ни, думаю, Игорь нипочём не смогли бы в 2000 году это так сформулировать, но чувствовали и писали мы, опять-таки не сговариваясь, именно это. О таком невозможно договориться нарочно. Это было общее чувство, одно на двоих. Грубо говоря: тем, кому интересен мир, тайны прошлых веков или устройство Вселенной, душевный покой любимых или торжество справедливости, некогда играть на бирже или сладострастно извиваться под сенью радужных флагов. Они не испытывают к подобным времяпрепровождениям идейной ненависти, физического отвращения или чего-то подобного. Им просто от такого невыносимо скучно. Жизнь дана людям не для фигни.

Примерно о таком будущем и мечтали творцы великой советской культуры последних тридцати пяти лет существования СССР. Именно такое будущее тогда именовалось у нас светлым.

Представления о светлом будущем, вообще говоря, являются важнейшей частью культурной традиции. Российская культура в силу своей молодости к моменту усвоения ею западных ценностей и иллюзий не успела даже приступить к выработке какого-либо собственного светского представления о желанном посюстороннем будущем. Религиозные представления о рае так и не перетекли сколь-либо связно в секуляркую культуру в виде представлений о том, о каком обществе мы грезим в мире сём. А потом, когда мечта оказалась отформатирована коммунистической парадигмой, об этом уж и речи быть не могло.

Только диву даёшься, насколько советские утопии первого послереволюционного десятилетия похожи на сочинения Мора и Кампанеллы своей страстью городить одна другую никому не нужные организационные и экономические подробности, своей жестокостью, фанатизмом и абсолютно неосознаваемой тотальной несвободой. Впервые в истории России сколько-то значимые попытки нащупать и сформулировать собственный, своеобразный, автохтонный образ желанного будущего стали предприниматься лишь позднесоветскими фантастами — начиная с Ивана Ефремова и его «Туманности Андромеды». Да и они быстро стали чахнуть по мере разочарования в коммунистической идее. А через каких-то тридцать лет вообще были жёстко остановлены перестройкой, одним из существеннейших элементов которой было бескомпромиссное навязывание партийной пропагандой образа либерального общества современной Европы как наконец-то обретённого подлинного и уже окончательного идеала.

Поразительно, но китайская культура, будучи много старше не только российской, но и европейской, практически не создала, как и российская, сколько-нибудь подробных моделей светлого будущего. Поверьте мне на слово: за две с половиной тысячи лет, прошедшие после Конфуция, Китай мало чем обогатил те представления о социальном идеале, что были сформулированы ещё на заре цивилизации в столь любимом ван Зайчиком «Лунь юе». Спокойная старость, единодушие между теми, кто занят общим делом, и сытые дети под присмотром. Вот и весь китайский коммунизм, на все века.

Но зато было сделано то, до чего европейская культура не додумалась ни в малейшей степени, а потому и России не смогла передать. Подробнейшим образом была разработана концепция этической личности. Эта личность сама, безо всякого принуждения свыше или со стороны, созидает социальный идеал и не может этого не делать, потому что так велит совесть. Культура создала выпуклый, объёмный, в высшей степени эмоционально привлекательный образ человека, который своей трудовой деятельностью преобразует социальную реальность из сущей в должную. И потому, что этот человек самого честен, верен долгу и справедлив, продуктом его повседневной работы является постепенно, мирно, безо всяких революционных потрясений возникающее из реального настоящего светлое будущее.

На заманчивости и воспитательно-образовательной эффективности образа такой личности китайская цивилизация стояла в течение двух тысяч лет.

Выше я уже отмечал сходство конфуцианских персонажей с героями Мира Полудня. Прежде всего сходство мотивационное. Но даже общая тональность позднесоветских утопий едина с конфуцианством и абсолютно противоположна утопиям европейским: минимум социально-экономических подробностей, минимум конкретных организационных рецептов, но — максимум значимых символов и ярких, манящих деталей, демонстрирующих, каков, собственно, сам человек.

Этого человека в древнем Китае и в позднем СССР изображали психологически однотипно и лишь одевали по-разному: одни в чиновничий халат, другие в скафандр звездолётчика.

Безусловно, ван Зайчик полностью погружён именно в эту традицию. И то, что конфуцианская её версия и версия русская в сущностных своих элементах совпали столь полно, дало нам уникальную возможность нарисовать мир, в котором у всякого порядочного человека чиновничий халат и скафандр звездолётчика могли бы висеть в одном платяном шкафу. Потому что именно для порядочного человека там все пути открыты. Потому что именно таким человеком хочется стать. Во всяком случае, таким хочется стать всем ордусским детям. А уж потом конкретные занятия приложатся; смотря по ним — и оденемся.

Конечно, с точки зрения альтернативной цивилизации это консерватизм. Что может быть более устаревшим — скованность этическими догмами! Какая перспектива может быть более безрадостной и экономически невыгодной — думать о других прежде, чем о себе!

Случилось так, что европейская цивилизация представляет себе положительное развитие как нарастание количества свобод. Но коль скоро экономика уже не позволяет увеличивать количество свобод, более того — она его неумолимо уменьшает, приходится разрешать то, что ещё недавно было табуировано этикой, просто ради имитации прогресса.

А вот русская культура к свободе относится довольно сдержанно, без умопомрачения. Похоже, нам важна не столько свобода как таковая, сколько то, для чего она будет применена, и лишь в зависимости от применения культура склонна либо оправдывать её, либо осуждать. Либо манить ею, либо ею пугать. Вне последствий свободы мы её просто не воспринимаем.

Очень трудно говорить о таких вещах вкратце, но, пожалуй, для русской культуры прогресс — это увеличение количества справедливости.

Поэтому у нас, скажем, если всем известного взяточника наконец сажают, то это не просто паршивенькое, сиюминутное торжество какого-то там закона. Поднимай выше: это увеличение количества справедливости, однозначный признак восхождения из мира менее совершенного в мир более совершенный.

И наоборот. Если не сажают, то…

В этом опять-таки и сила, и слабость. Справедливость гораздо труднее формализовать, чем свободу. Гораздо труднее измерить. Она и впрямь куда важнее свободы, потому что свобода — это всего лишь условие для действия, а справедливость — само действие. Поэтому она в куда большей степени, чем свобода сама по себе, открывает простор для произвола.

Снова простой пример. Говорят, когда царю доложили о несообразностях сексуальной жизни композитора Чайковского и предложили судить гения, царь ответил: «Жопников у нас полно, а вот Чайковский один». В итоге композитору не сделали ничего дурного.

Это была справедливость.

Но вот в Британии Оскара Уайльда, хотя он в расцвете своей славы был для британцев не менее гением, нежели Чайковский — для России, практически в то же время и за те же деяния посадили в тюрьму.

Это была законность.

Но если бы Чайковский вместо того, чтобы заниматься музыкой, вдруг решил в порядке отстаивания своих прав повертеть голой задницей на Невском в час пик, народ накостылял бы ему по шее, невзирая ни на каких маленьких лебедей. И царь бы не помог. Это была бы справедливость.

Боюсь, если бы тем же занялся Уайльд на Пикадилли, ему тоже не миновать было б тумаков от примитивных лондонских обывателей с их викторианскими предрассудками. Но в то же время непременно нашлись бы какие-нибудь тогдашние фемен, которые принялись бы чмокать его в обнажённый и грешный символ раскрепощения личности. Это была бы свобода.

В Китае, когда туда приплыли европейские учёные книги, переводчикам долго пришлось придумывать иероглифический термин для обозначения понятия «свобода». Не было в языке такого слова! Просто анекдот: свобода была, а слова не было! Что в Китае — гульбы и пальбы не существовало, разбойников, бродяг? Но даже они не придумали «свободы». Попытки найти ей китайское имя оказались весьма горькими. И так, и этак пытались — и всё получалось что-то не то. То «распущенность», то «самодурство», то «своеволие», то «неуважение»… В конце концов остановились на биноме «цзыю», который согласно всем нынешним словарям значит, конечно, «свобода», однако если переводить его буквально, получится что-то вроде «сам из себя». «Отсебятина». Тоже, в общем, не лучший вариант, немногим лучше «своеволия».

А вот понятие «справедливости» существовало в Китае спокон веку, ему посвящены целые трактаты. Это было ключевое представление культуры, одна из основных её опор. Иероглиф «и» был одним из любимых у каллиграфов; на протяжении столетий его рисовали то тем почерком, то этим, то на каменных стелах, то на полотнищах, которые вешали затем учёные и министры в красном углу своих кабинетов. Под ним трудились, под ним творили. И значит этот же иероглиф, помимо «справедливости» — «долг», «честность», «верность», «непоколебимость», «героизм».

Так что и по этому важнейшему параметру российская культура оказывается куда ближе китайской, нежели европейской. Мимо чего мы, разумеется, никак не могли пройти. Ни разу персонажи ван Зайчика, насколько я помню, не боролись просто за свободу. Но всегда — за справедливость. И если за свободу — то лишь затем, чтобы удалить преграды для осуществления справедливости. Вот эти-то преграды и есть несвобода.

Потому что ордусское общество для нас — прогрессивнее современного российского; прогрессивнее как раз оттого, что по этому параметру куда консервативнее.

Но в рамках европейской сетки ценностей — оно именно по той же самой причине характеризуется, как говорят, «махровой» реакционностью. То, что и в Китае, и в России уровень справедливости есть мерило прогресса, дало нам поразительную возможность, пользуясь китайскими образами и потому не мудрствуя и не читая никому моралите, создавать концентрированные буффонады и с их помощью показывать наше отношение к процессам, происходящим со справедливостью у нас.

Конечно, мы не были идиотами и прекрасно отдавали себе отчёт в том, какие опасности могут подстерегать человека и общество на путях осуществления справедливости. Последняя и, на мой взгляд, лучшая книга «Евразийской симфонии» — «Дело непогашенной луны» — посвящена именно этим опасностям. Мой главный герой, Богдан, в разговоре с одним из эпизодических персонажей назвал свою задачу «разминированием идеалов». Разумеется, в одной книге невозможно исчерпывающе проанализировать проблему, над которой человечество бьётся уже несколько тысячелетий. Мы и не пытались. Но, по-моему, нам удалось показать, что, во всяком случае, нельзя даже из самых лучших побуждений, даже будучи сугубо порядочным, добрым и честным человеком, пытаться навязать обществу личное, придуманное, противоречащее культурной традиции представление о справедливости. Даже если оно со строго теоретической точки зрения и впрямь может казаться в чём-то лучше реально существующего, последствия такого навязывания непременно окажутся трагическими. И прежде всего — для самого справедливца. Раз за разом сталкиваясь с общественным непониманием и отторжением его идей, кажущихся ему такими правильными, такими благими, такими бесспорными, он постепенно, сам того не замечая, непременно станет из доброго идеалиста-спасителя злобным маньяком, фанатичным угнетателем, ненавидящим всё нормальное, общепринятое.

Самые массовые, самые дикие вспышки произвола и насилия возникают, когда справедливцы принадлежат к иной культурной традиции, чем те, кого они пытаются принудить жить по справедливости.

Справедливость, которую не сформулируешь в законах, не перечислишь по пунктам в уставах внутреннего распорядка, существует только как некое общее ощущение, и только пока оно является более или менее общим, оно работоспособно. Разрушить, опошлить это представление можно, факт. Но заменить иным — книжным, лабораторным, чужим — нельзя. Бессловесная слаженность заменится лицемерным многословным разбродом, вот и всё.

К сожалению, именно на «Непогашенной луне» проект надломился. Очень точно сформулировал Игорь: «Мы этой вещью подняли планку на такой уровень, что на нём не удержаться». При этом до бесконечности шутить одинаково, снова и снова играть иероглифами или фонетикой, с назойливостью салонных дебилов ёрничать по поводу советских и древнекитайских параллелей грозило стать однообразным, монотонным, скучным нам же самим; а мы панически боялись того, что ван Зайчик превратится для нас из радости в каторгу.

К тому же написанный нами мир всё более овеществлялся и приобретал реальные измерения. По мере того, как мы погружались в него всё глубже, нам, помимо его искрящегося бурлеска, становились всё заметнее его истинные проблемы, которые не могли не начать решать уже вполне ожившие наши персонажи; а это неизбежно делало бы новые тома всё серьёзнее и серьёзнее, и нам пришлось бы поднимать планку ещё выше.

С другой стороны, значительная часть поклонников ван Зайчика, привыкшая относиться к его произведениям как к интеллектуальному стёбу, на нас именно за серьёзность и проблемность «Луны» вознегодовала. И невидимая рука рынка на это сразу отреагировала. «Луна» — единственный том проекта, который оказался издан всего лишь единожды.

2

Как следует отпраздновав десятилетие начала работы над текстами ван Зайчика мы, однако, договорились попробовать тряхнуть стариной. Спустя несколько дней после юбилея, ощутив прилив не то чтобы шибкого, но всё же энтузиазма, я набросал, как это обычно бывало, предварительные соображения на новый том и отправил Игорю для размышления. Сейчас я уже могу показать тот давний текст, потому что сформулированные в нём идеи никогда не будут реализованы. Зато он даст представление о том, как работала кухня ван Зайчика на стадии завоза продуктов.

* * *

Вопросы работы с детьми мы ещё на ордусском материале не рассматривали.

Меж тем небезынтересно, что на всей территории громадной империи существует централизованная система выявления талантливых детей (на уровне чуть ли не индиго' в относительно раннем возрасте — где-то не позже третьего, а если повезёт, то и второго класса. Для рано проявившихся в тех или иных областях талантов в различных богатых природой и бедных цивилизацией местах страны создаются специализированные научные городки — в просторечии, скажем, умнички.

В девственных русских лесах, на берегу чистой первозданной Клязьмы, вдали от шума и суеты столиц и индустриальных, равно как и финансовых центров, императорскими радениями на месте древней деревеньки Распилково вырос маленький городок для юных физических гениев.

Антураж: ряды реакторных изб тянулись до самой реки… глубокий синхрофазопогреб… непременные экскурсии в музей атомной оборонной техники, где ещё сам Мордехай Ванюшин работал — в Синьцзян-эвенкийском автономном округе, который русские по старинке называют просто Новой Землёй (Синьцзян ведь в переводе с китайского и есть «Новая граница», «Новая территория»)…

В качестве самостоятельной работы, обязательной при сдаче общеимперской проверки (ОИП) по физике за пятый класс (можно посмешнее придумать название с более стрёмной аббревиатурой, пока ничего не пришло в голову, хорошо бы какое-нибудь ОЕП или ОЙОП), надо непременно самому чего-то изобрести и претворить в железо своими руками.

Дети — гении, конечно, но им всем лет по десять- двенадцать. Девочка Николь Стрекозюк и мальчик Ангел Меркантильников, которые всё время дерутся подушками, выясняя, кто главнее — мальчики или девочки. В качестве проверочного изобретения предъявляют, скажем, холодный термояд. Сильвио Берлага, известный страстью подглядывать за девочками, когда они переодеваются на физкультуру. Создал ма-ахоньку антигравитационную платформу, чтобы до окошек раздевалки легче было добираться, но она пока даже его веса не выдерживает, только кошку. Робкий Дима Сюн (где-то непременно в тексте надо пояснить невзначай, что сюн по-китайски медведь) из сычуаньской глубинки изобрёл айфон на САМЫХ быстрых нейтронах. Скромная, застенчивая и строгая, этакая бледная немочь, но очень добрая в глубине души Хильда Клинских, которая все старается применить жёсткое облучение для чистки плазмы крови больных. И два очень талантливых, но малоуправляемых сорванца, закадычные друзья Ахмади Надеждин и Авигдор Свободин, которые всё время спорят, кто из них круче, но относительно внешнего мира всегда действуют единым фронтом. Например, то подкидывают Хильде (ну имя её им не нравится!) лягушек в постель, то дразнятся (опять же с обыгрыванием имени) «Хилая, хилая, хилая — унылая!», то по всему городку на стенах ночью появится загадочная аббревиатура «ХУ», и взрослые только репу чешут, а Хильда тихо плачет в уголку, потому что это тоже сокращение той же самой обидной дразнилки: Х(илая) — У(нылая)…

В общем, кондовый пионерлагерь.

Вот эти-то два сорванца и сбацают ядрену бонбу. Дело в том, что оба страстные рыболовы, и в старой книжке прочли, какой это кайф несказанный — глушить рыбу. А может, просто посмотрели старинный фильм Гайдая «Пёс Барбос» и воспылали. В речке Клязьме ядрёной бонбой можно столько карасей оглоушить разом — закачаешься!

Натурально, учителя им за такое простое и малополезное изобретение поставили три с плюсом как максимум и очень их этим расстроили. Вдобавок запретили кидать бонбу в воду.

Но враг не дремлет.

Поймали их, как в своё время советских детей ловили, на простой новости: вы тут живёте, как у Христа за пазухой, а в Африке негры голодают. В озере Виктория рыбы завались, но неграм нечем её ловить, и сил не хватает уже, так ослабели от голода. А вот если бы им передать вашу ядрену бонбу, да не одну…

И пошла та утечка, о которой Богдану в ООН жёстко сообщат стратегические партнёры. Богдан у нас подрос лет на десять, как и его дочь (как и мы); он полномочный представитель Ордуси в Совбезе. И вот ему суют в нос прямые реальные доказательства, что Ордусь нарушает закон о нераспространении ядерного оружия и его технологий, а как — никому не ведомо. Того и гляди попадёт в руки к плохим парням, людоедствующим в джунглях диктаторам.

Для расследования дела Богдану то ли придётся на время стать преподавателем доброты в Распилково, то ли там его дочка Ангелина уже, среди прочих, учится, и он как бы приедет её навестить на выходные.

Счастливый конец: международное сообщество, усовестившись после того, как даже дети позаботились о голодающих неграх, скинулось и подарило живущим на озере Виктория племенам рыболовецкий сейнер. Детишек, натурально, повели участвовать в презентации, и, конечно, Ахмади и Авгидор чуть ли не подрались сразу, как отчалили: я буду капитаном! Нет, я буду капитаном! А когда стали готовиться к первой заброске трала, опять в кулачки: я буду главным по тралу! Нет, я буду главным по тралу! А я буду вас лечить гамма-лучами и обеднённым ураном, застенчиво сказала Хильда Клинских и покраснела.

И, конечно, эпиграф из двадцать второй главы «Лунь юя» — что-нибудь про прячьте огниво от детей. Понятия не имею, чем китайцы во времена Конфуция разжигали огонь — тебе с твоими познаниями и карты в руки.

Линия Бага: выходит на канал переправки якобы мелкой по первому впечатлению контрабанды. Тырят знаменитые на весь мир, аналогов не имеющие ордусские велосипеды (помнишь, ты ещё в самом начале о велосипедном деле мечтал?). Но какие-то с этим должны быть связаны настораживающие, тревожные моменты, которые выявляются лишь постепенно. В пустотелых трубках велосипедных рулей переправляют высокообогащённый уран, который мастрячат в школьной лаборатории Ахмади и Авигдор. В поисках источника после нескольких ложных ходов выходит на Распилковский учебный центр. К этому времени Богдан уже там (всё-таки, получается, либо как воспитатель, либо при дочке), и информация каждого, дополняя одна другую, даёт, как всегда, завершение расследования.

Практика показывает, что народ страшно тащится от интерпретаций древних текстов и нахождения в них ключей к разгадкам. Нам бы это надо эксплуатнугь. Найти в Луньюе, либо Даодэцзине, а может, в какой-то самой знаменитой из твоих бицзи несколько фраз, которые можно толковать различно (что и делалось разными переводчиками), потом дать свой вариант перевода, который на что-то укажет. Например, на мотивировки. Найди в мире место, где живут бедно, и сделай его богатым… Чёрного кобеля отмой добела, как и надлежит благородному мужу… Что-то вот так. Найдут, скажем, в прикроватной тумбочке у Авигдора ксилограф, и там подчёркнут этот фрагмент. Но точный перевод окажется более назидательным: типа помогай слабому, но делай это с умом.

Вполне может быть и иной какой-то вариант, это неважно.

На долю кого из персонажей выпадет работа с древним текстом — решим в рабочем порядке, в зависимости от основных ходов. Просто явно нельзя упускать возможности, которые нам как бы на роду написаны.

* * *

Этот файл датирован у меня 02.07. 2010.

Однако по целому ряду как объективных, так и субъективных факторов работа не пошла. Эпоха изменилась, читатель изменился, издательская политика изменилась; гонорары, между прочим, тоже изменились, причём резко в худшую сторону. Изменились и мы — достаточно вспомнить, что каждому из нас действительно стало больше на десять лет. Не скажу за Игоря, но если в двухтысячном я мог по паре недель работать до четырёх ночи, а вставал в восемь утра и снова, как огурчик, садился к станку или бежал на работу, то в десятом я уже после программы «Время» начинал засыпать зверски, и даже если пытался заставлять себя таращиться в монитор, так только падежи путать был способен.

В наше время идеи ван Зайчика уже не являются ни откровением, ни криминалом. Теперь о духовных скрепах только ленивый не высказывается. Правда, беспокоит меня подозрение, что вокруг этих скреп мгновенно сложился столь же крепко сбитый и замкнутый коллектив, как в своё время — вокруг прав человека. Золочёные отруби в две эти кормушки подливают разные кормильцы, что правда, то правда — но принцип питания, сдаётся мне, один и тот же. Тех, кто не оказался в момент пуска красной ракеты в шаговой доступности от корытца и не успел поэтому нагнуться к нему вовремя, уже не ждут. Самим же не хватает! И никогда не будет хватать. Ведь, хотя от каждого по способности, каждому по потребности, усё правильно, граждане, усё справедливо, но потребности-то растут куда быстрее способностей!

Боюсь, что при такой системе всю эту духовность очень быстро доведут до абсурда и вывернут наизнанку ровно так же, как уже вывернули наизнанку и превратили в омерзительный фарс борьбу за права человека.

Но это — к слову. Всё равно я на стороне духовных скреп. Здесь стою, и не могу иначе.

В начале же века евроцентризм сугубо доминировал в среде гуманитарной интеллигенции, и поэтому мы с Игорем после выхода первых же томов с ходу, что называется, огребли по полной.

Не стану даже пытаться перечислить, кто так ли, сякли обвинял нас ни много ни мало — в фашизме; то коричневом, то красном, то красно-коричневом, но во всех случаях — антизападном. Так порой и выражались: «Святыни с любовью созданного ван Зайчиком евразийского рейха… Скверные повороты в истории зачастую бывают порождены… и весьма незначительными инцидентами — выпуском тошнотворных ксенофобских книг в Санкт-Петербурге или звоном пивных кружек в славном городе Мюнхене… Творения ван Зайчика, помимо своего гнусного антизападного содержания…».

Но одну из коллизий я всё же хотел бы вспомнить, потому что осенью 2001 года к хору чисто абстрактных, чисто картонных для меня борцов с фашизмом (почему-то настоящего фашизма ни тогда, ни теперь в упор не видящих) присоединилась лично известная мне персона. Дальняя, но давняя знакомая по питерскому Союзу писателей, интеллигентная и лиричная красавица, в обычной жизни, сколько я мог тогда судить, человек исключительной порядочности. Она проявила себя ярче всех. Не потому ярче, что написала лучше всех или высказалась умнее всех, но потому, что не просто накатала что-то типа политического доноса в прессу, но совершила это ПО-ДРУЖЕСКИ. Пользуясь знакомством, позвонила мне, сообщила, что хочет написать о ван Зайчике и попросила рассказать о проекте в подробностях. Я привёл её в наш институт, познакомил с Игорем, и мы с ним битых два часа показывали ей первоисточники, знакомили с замыслом, отвечали на её вопросы… Усвоив полученный материал, поэтесса и журналистка опубликовала аж несколько статей.

«Для обнародования всей этой мерзости не стоило, впрочем, трудиться новые книги писать — если бы авторы этих расовых перлов читали что-нибудь, кроме „Майн Кампф“… Для интеллектуальных наслаждений такого рода совсем не обязательно в „Академкнигу“ идти. Можно почитать что-нибудь попроще — например, книжки …ван Зайчика… Делопроизводители всех этих романов — писатель- фантаст Вячеслав Рыбаков и его соавтор Игорь Алимов — доказывают нам на паре простеньких детективных сюжетов, что все нынешние больные проблемы — чушь, выдуманная глупыми и очень неприятными с виду журналистами (немудрено, что книжки эти, говорят, идут нарасхват в Госдуме). Национализма, например, у нас никакого нет… Это не мы виноваты, это все опять происки Запада, понятно?» «Сослуживцы обращаются друг к другу „единочаятель“ (сокращённо еч). Пытаясь проникнуть в суть термина, я подбирала к нему синонимы, в том числе группенфюрер. „Ну да, ну да“, — кивнули создатели Зайчика». «Дело незалежных дервишей — литературная пародия на распад СССР. В одну кучу свалены и Прибалтика, и Украина, и Чечня. Коррумпированная местная администрация направляет деньги, щедро льющиеся из центра, не на строительство больниц и электростанций, а на закупку вооружений и рытьё окопов под видом археологических раскопок. Одураченный народ страдает без тепла и света, а кучка преступников стремится его окончательно погубить, отделив от матери-Ордуси — вот и весь фокус. …Нации — что ж, они, конечно, имеют право на самоопределение, но ведь ежу понятно, какое это безобразие и безумство. Зачистить их всех отеческой рукой — и дело с концом». «К литературе всё это отношения не имеет. Но вполне можно представить подростка, начитавшегося ван Зайчика и кричащего „Свободу полковнику Буданову!“»

Ну не ахинея ли?

На группенфюрера мы ей, видите ли, поддакнули…

Что творит идеология с мозгами людей и с их порядочностью!

Однако теперь-то, по прошествии лет, я подругам поводам диву даюсь. Издевательски утрируя изображение невозможных с её точки зрения ужасов, вызванных отделением республик от матери-Ордуси, эта дама на самом-то деле точно описала нынешнее реальное состояние некоторых из них. Она-то высокомерно полагала, что над нами потешается — а получилось: как в воду смотрела. Что доказывает: это мы с Игорем тогда как в воду смотрели.

И вторая характерная нота. Ею же самой придуманный подросток, желающий свободы Буданову, — настолько для неё бесспорный продукт русского фашизма, что этого даже доказывать не надо. Напротив, опасностью возникновения такого подростка доказывается фашистская сущность ван Зайчика. Что Буданов, что Баркашов — ведь оба не Власов.

Почему-то теперь совершенно реальные вопли «Москалей на ножи» наших антифашистов не возмущают, а наиболее продвинутых — даже восхищают.

В 2001 году я такого не мог угадать. Но именно после выхода этих статей, помнится, я окончательно всё понял про интеллигентных лиричных демократов. И про их представления о свободе. Свободе от совести, порядочности, благодарности.

Но грех их так уж винить. Просто в силу каких- то аберраций детских впечатлений, воспитания и первичной социализации эти люди принадлежат к иной, тоже формировавшейся в России веками, культурной традиции. Абсолютно прозападной и сугубо корпоративной. И поэтому именно тогда, когда Россия является Россией, становится Россией или хотя бы пытается стать Россией, они-то как раз перестают здесь чувствовать себя на Родине. Родиной они ощущают Россию, лишь когда могут быть чем-то вроде евро-атлантических прогрессоров в российском Арканаре. И тоже не было б в том беды — люди разные нужны, люди разные важны.

Если бы не две поправки относительно прекрасной книги Стругацких на нашу сермяжную реальность.

Во-первых, вечно в чём-то виноватые арканарские недочеловеки должны всех прогрессоров знать в лицо, относиться ко всем их высказываниям как к непререкаемым истинам и благоговейно принимать оные к немедленному тотальному исполнению. А во-вторых, вашингтонско-брюссельский Институт Экспериментальной истории, в отличие от стругацковского, давно дал своим агентам лицензии и на кровь, и на насилие, и на передачу оружия аборигенным бандам прогрессивной гопоты.

Что автоматически делает этих агентов не безвестными просветителями из светлого будущего, а тщеславным низовым, из местных, персоналом оккупационной администрации. И позднесоветская диссида, равно как и их духовные наследники, восприняла эту трансформацию с радостью. Ведь сволочью быть лучше, чем, по выражению Руматы, коммунаром. У сволочи всегда степени свободы возрастают. Стало быть, прогресс.

Когда же их пытаются усовестить: мол, что ж вы творите, братцы, — они любят гордо отвечать: имею право, ведь это и моя страна. Тут не поспоришь, но беда в том, что остальные девяносто пять процентов населения их страны для них не соотечественники, а ватники, руссофашистское быдло; читай — продукт иной культуры. И под предлогом того, что это и их страна, они, всегда имея на чёрный день какую-нибудь другую страну, бесстрашно тщатся эту переломить об колено и либо сделать исключительно и безраздельно своей, либо погубить. И что с того, что быдлу, ежели тут всё загорится, бежать, в отличие от просветителей, будет некуда… Пускай горят. Именно поэтому они борются только с тем, что ими объявлено русским фашизмом — и ни с каким иным, будь он хоть трижды реален. Ведь им нужна именно эта страна. Ведь она же ИХ. Эсэсовцы в своё время называли территории, все евреи с которых сожжены или удушены, «юден фрай». Нашим прогрессорам нужен «совок фрай». И поэтому девушка именно в кокошнике — националистическое мракобесие. Именно Т-34 на постаменте — символ милитаризма. Защита интересов именно России — угроза мировому сообществу… Это же всё производные чужой, мешающей, подлежащей разгрому культуры. Теперь я знаю: они РЕАЛЬНО не понимают, как все эти кокошники и Т-34 могут кому-то казаться уважаемыми — и непритворно подозревают насилие, промытые мозги и подлог…

А ещё нас обвиняли совсем уж смешно — в том, что как раз тогда, когда в России наметился подъём национального самосознания, мы пытаемся сдать её желтопузым, психологически подготовить Русь к китайской оккупации…

А ещё — в пропаганде телесных наказаний…

В общем, не поддерживал нас практически никто — кроме бесчисленных благодарных читателей, да ещё любимых и любящих жён; а вот гнобил кто только не.

Конечно, с той поры общественное сознание совершило грандиозный поворот. Вернее, начало совершать. Со всеми присущими началу неумелостями и несуразностями, в чём-то половинчато, в чём-то чересчур. И, как говорил один из персонажей Стругацких, будущее создаётся нами, но не для нас. Однако ж без ложной скромности — я горжусь тем, что, если чуток перефразировать Высоцкого, в семилетний план поимки хулиганов и бандитов мы с моим другом тоже внесли свой очень скромный вклад.

И даже если России суждено погибнуть в неравном бою, теперь она сделает это достойно, как муж-воитель на пороге родного дома, а не от внутреннего гниения и полной утраты смысла и цели собственного существования, как, например, погибает у нас на глазах У каина. Рука уже не поднимается писать это название с буквой «р», потому что это раньше она была у края, а ныне она — у Каина.

Впрочем, если исходить из так называемого здравого смысла, Россия уже столько раз должна была погибнуть в неравной борьбе с двунадесятые языцами, что даже странно, как это русский ещё остаётся среди живых языков. А вот остаётся… Неспроста это, ох, неспроста.

Но, как говорится, на Бога надейся, а боевой железнодорожный ракетный комплекс «Баргузин» держи на запасном пути. Вот — квинтэссенция русского консерватизма.

Потому что прогрессивная альтернатива — на Европу надейся, а бронепоезда вместе со всей прилагающейся к ним наукой продай на металлолом — оказалась совершенно неэффективной и ещё более оторванной от реальности, чем бред большевиков о пролетарском интернационализме.

Август 2014

Союзники не на бумаге

Знаменитую фразу о том, что у России нет других союзников, кроме её же собственных армии и флота, кто только не повторял. Из знаменитой она уже становится избитой.

Но почему, собственно, у России нет союзников? Разве история не убеждает в обратном?

В том-то и дело: по большому счёту она убеждает в том, что все союзы, особенно военные, в которых участвовала Россия, не приносили ей, как говорится, никакой пользы, окромя вреда. Союзники были — толку с них не было. Ну, если соблюдать академическую точность и добросовестность, надо добавить: за редчайшими исключениями.

Не будем углубляться во времена раздробленности, когда русские княжества то и дело заключали между собою разного рода союзы. Сколько союзов — столько и измен, сколько крестоцелований — столько и предательств, увы. Феодализм — он такой; в Европе было то же самое. Не будем брать пору московской Руси; жизнь наша шла тогда слишком наособицу, с кем особо союзничать-то? С крымским ханом против Литвы да с Литвой против крымского хана… Но вот со времён Петра, когда Россия, на бравшись духу, в первый раз попыталась освоиться в общеевропейском доме и полезла в союзе с одними европейцами то и дело воевать против других европейцев, союзнический опыт был по большей части негативным. Россия-то, участвуя в европейских разборках не столько ради собственной пользы, сколько ради самого участия, всё тщилась доказать: мы одной крови, вы и я! А нам неизменно отвечали (не словами, разумеется, а делами): вот вы свою кровь и проливайте, а мы на неё посмотрим и вынесем свой вердикт: одной али как.

Воевали с Наполеоном, воевали, Суворов вот через Альпы лазил, потом даже Париж взяли без единого выстрела — и в итоге зачем-то завоевали для Англии мировую гегемонию.

В союзе с остальными победителями кровавого узурпатора создали Священный Союз во имя поддержания общеевропейской стабильности, и оказались единственными, кто принял его всерьёз. Тщились, оставаясь верными духу и букве союза, и впрямь препятствовать революциям и переворотам, то есть поддерживать эту самую стабильность — в итоге именно тогда и уже навсегда добыл и для себя ярлык «жандарма Европы» и «душителей свободы».

Александр Третий Миротворец заключил союз с республиканской Францией, в честь чего благодарные французы аж целый мост его имени отгрохали в Париже. Мост, что говорить, и впрямь красивый, до сих пор стоит. А вот косточки солдат армии Самсонова, которую верная союзническому долгу Россия Николая Второго сунула без тылов, до завершения комплектования, в Восточную Пруссию, давно истлели. Да, Париж этим наскоком был спасён. И, кстати сказать, британский экспедиционный корпус, сражавшийся во Франции против немцев, тем самым, в общем-то, спасён тоже. Но через считаные годы сами-то британцы даже всего лишь лично Николая с семьёй спасти не захотели, отказавшись принять у себя и оставив на волю революционеров. Потом, конечно, не уставали клеймить кровавых большевиков за зверскую расправу. Как будто они, запросто казнившие своего венценосного Карпа, не знали, что революционеры делают с царями-королями.

Не говоря уж о том, как спасённые обошлись с самой спасительницей под предлогом того, что в ней смута: красные, мол, хоть и власть, да не та, а белые — хоть и та, но не власть. В итоге просто рассыпать Россию пытались. Именно так, видимо, понимая, что такое союзнический долг.

Пакт Молотова — Риббентропа — особая статья, и не хочется отвлекаться, анализируя его специально. Хотя не могу не выступить с короткой крамолой, ибо считаю сей пакт, при всей его поруганности, хоть и вынужденным, но гениальным тактическим ходом. Ведь больше двух лет СССР бился лбом в англо-франко-польскую стенку, пытаясь выстроить коллективный союз против вполне предвидимой гитлеровской агрессии. Но стенка так и не поддалась. И тогда пакт СССР с рейхом, заключённый на фоне предоставления Англией и Францией гарантий безопасности Польше, обеспечил автоматическое возникновение советско-англо-французского антигитлеровского союза в случае нападения наци на поляков и затем на СССР. То есть действия самого же Гитлера, решись он на войну, создали бы ту антигитлеровскую коалицию, которую заблаговременно пытался и не смог создать СССР силами дипломатии. Потому просвещённая Европа так и не любит этот пакт: ведь именно из-за него ведущим демократиям мира пришлось сделать то, чего они смертельно не хотели: воевать с Гитлером в полную силу (уж какая была), да ещё и плечом к плечу с ненавистными Советами.

Однако в итоге хвалёный союз Большой Тройки если у нас и сохранился чем-то в памяти народной, так это ленд-лизовской тушёнкой, двухлетней затяжкой открытия Второго фронта и мгновенным превращением в холодную войну, стоило только Советскому Союзу выполнить свои союзнические обязательства по добиванию Японии.

А про союзничков по Варшавскому договору и вообще лучше не вспоминать.

Словом, союзы, которые в течение — шутка ли! двух с половиной веков! — заключала Россия, оставили по себе весьма горькое послевкусие и укоренившееся буквально в подсознании нежелание продолжать играть в эти чужие игры.

Сколько я понимаю, пусть и по несколько иным причинам, аналогичное отношение к военным союзам исстари возникло и в Китае.

Ровно как и в России, во времена раздробленности — правда, в Китае времена эти были на полторы тысячи лет раньше — тамошние княжества то и дело заключали между собой военные союзы. И в итоге одно, но слаженное, жёстко организованное и взявшееся за дело всерьёз княжество Цинь в ходе нескольких последовательных кампаний разгромило все рыхлые союзы более богатых, более густонаселённых и более велеречивых княжеств со всей их дипломатией. Так возникла империя. Так возник Китай, каким мы его знаем на протяжении последних двадцати трёх веков.

А после этого в своём углу Евразии ему и союзы- то было, собственно, заключать не с кем. Было одно громадное передовое во всех смыслах государство — и в экономике передовое, и в культуре, и в военном деле, на которое ориентировались и в кильватере которого следовали все вновь возникающие государства того же цивилизационного очага. Да, не всегда в противостоянии с ними Китай выигрывал на поле брани. Но он всегда выигрывал культурно. А благодаря этому — уже и на поле брани, в конечном счёте.

В девятнадцатом же веке технически продвинутые европейцы начали бить отсталую империю почём зря. И ей опять-таки не с кем было заключать военные союзы. Она была уникальна в своём величии — и она осталась одна-одинёшенька в своём унижении.

Во время Второй мировой, правда, американцы стали помогать ей в борьбе с Японией. С чанкайшистским Китаем у США было даже что-то вроде союза. В этом союзе китайцам отводилась роль пушечного мяса. Как, например, и русским в Большой Тройке — только нам на европейском театре военных действий, а китайцам — на азиатском.

Так что ни в русской, ни в китайской культуре военные союзы не ощущаются чем-то таким, без чего одиноко.

Мы, как правило, даже не осознаём, насколько давление культуры сказывается на наших представлениях о правильных или неправильных действиях. Просто что-то нам кажется естественным и достойным уважения, а что-то — нет. Скажем, Тимур и его команда просто плюнули бы в лицо тому, кто сказал бы, что они, пионеры, ярые безбожники, пылкие строители коммунизма, действуют в русле христианской традиции, когда помогают старикам и тайно, пока никто не видит, наливают воду им в бочки и укладывают их дрова в аккуратные поленницы. Наверное, кто-нибудь из юных ленинцев даже донос бы на такого провокатора накатал в ГПУ. А меж тем сказано в Писании: «У тебя же, когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая, чтобы милостыня твоя была втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно. И, когда молишься, не будь, как лицемеры, которые любят в синагогах и на углах улиц, останавливаясь, молиться, чтобы показаться перед людьми. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою. Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст явно» (Матф. 6:3–6).

Что въелось в культуру — не вырубишь ни пером, ни топором.

А в европейскую культуру понятие военного союза въелось. Они там и помыслить себе не могут реального взаимодействия без формального договора. Много государств в Европе, ох, много, и они, точно китайские или наши допотопные княжества времён раздробленности, просто кишмя кишели на относительно небольшой территории, а поэтому то и дело заключали союзы; а потом если и не предавали союзника, то всячески крючкотворствовали и шаманствовали над подписанными документами, каждую запятую толкуя и перетягивая в свою пользу.

Более или менее прочные военные союзы возможны, думаю, только внутри одного и того же цивилизационного очага. Франция, правда, со времён Франциска в пику извечным своим конкурентам Габсбургам ввела в практику союзы с мусульманской Турцией, но эти союзы ни разу толком не были испробованы на прочность и лишь неприятно маячили у Вены на юго-восточном фланге. Реально-то блистательные французы времён Ренессанса турок тоже всячески пытались использовать не более как пушечное мясо против своих же братьев европейцев-единоверцев. Только в тот раз не сложилось.

Внутри одной системы ценностей формальный союз со всеми его подробностями понимается одинаково и носит равноправный характер. Ибо, по большому счёту, жизненные цели — а стало быть, и цели партнёрства — у союзников одинаковы. Европейские военные союзы — это не более чем заблаговременно заключённые договоры о долях при последующем грабеже побеждённых. Конфликты внутри одного цивилизационного очага, осознают это участники конфликта или нет, воспринимаются ими как разборка между своими, междусобойчик, и потому даже тот, против кого союз, всё равно роднее, чем цивилизационный аутсайдер, даже если он — член союза. Когда он выполнит договорную функцию, участвовать в дележе ему всё равно не дадут. Ограничат его успех, поелику возможно, и выдавят обратно в его ареал, на задворки просвещённого мира. Всем спасибо, все свободны. Ах, СССР спас Европу от нацизма? Ну, тогда Сталин хуже Гитлера, вот вам весь наш сказ. Ах, Китай понёс самые большие потери в борьбе с милитаристской Японией? Ну, тогда именно из Китая исходит жёлтая опасность, да ещё и с красным душком…

Всё это я к тому, что даже в условиях нынешнего глобального противостояния совершенно не стоит, как делают некоторые, ожидать заключения формального военного союза между Россией и Китаем. И это хорошо. И это просто ничего не значит. Существуют материи поважней и цементы попрочней, чем написанные на бумаге союзы.

Мы с Китаем цивилизационно отнюдь не братья, но мировая история навязала нам совершенно одинаковые роли в драме глобальной толкотни.

И Китай, и Россия уже попробовали на вкус результаты своих совершенно искренних попыток вписаться в мировой экономический расклад на общих основаниях, то есть на правах младших, догоняющих партнёров и при соблюдении всех уже сложившихся законов капитализма, выпестованных европейскими законодателями. Мы — в начале двадцатого века, особенно после Февральской революции, а для самых тупых (их, увы, оказалось непозволительно много) урок был повторён в лихих девяностых. Китай — после падения империи, в двадцатых-тридцатых годах прошлого столетия: региональные лидеры растащили страну на практически независимые анклавы, экономика ссохлась до размера кормушки компрадоров, коррупция зашкаливала, армия утратила боеспособность при всей её фантастической численности…. Что-то напоминает, правда?

Для малых и тем более для искусственно созданных стран превращение в бесправную периферийную обслугу мирового капиталистического Центра — это не великая беда. Это всего лишь картонный суверенитет (но настоящего-то и не было никогда, поэтому не больно), разрушение собственной промышленности (но она и всегда-то не блистала, поэтому не жалко), подмена национальной идентичности этнографической истерикой («День вышиванки» и пр.) и необратимая убыль населения. Зато всё это при полной государственной безответственности, столь сладкой для тех, кто из грязи в князи, и при относительном бытовом благополучии; и зачем помнить, что оно целиком зависит от внешних факторов.

А вот для крупных стран с крупной судьбой это превращение — полная катастрофа: утрата веками созидаемой и выстраданной самостоятельности, обессмысливание жизни и как следствие- биологическое вырождение, территориальный распад, деградация культуры (а территория и культура были, да ещё какие, — поэтому больно), разрушение громадных самостоятельных экономик (которых, при их поразительных достижениях, нестерпимо жалко)…

Некоторым это кажется необъяснимым, некоторые объясняют это тупостью быдла, но факт остаётся фактом: почему-то в крупных странах АБСОЛЮТНОЕ БОЛЬШИНСТВО народа такого для себя не хочет.

Однако подавить губительные последствия врастания в мировое хозяйство можно только способами внеэкономическими, а стало быть, не вписывающимися в классический капитализм и потому в современной терминологии — недемократическими и нарушающими права человека.

И Россия, и Китай поначалу попытались защититься от превращения в вымирающую и разграбляемую окраину глобальной экономики коммунизмом. Не скажу, что лекарство оказалось горше болезни — территориальную целостность обеих стран коммунизм сумел сохранить, и благодаря ему же были созданы основы современной промышленности, науки, здравоохранения, образования… И всё же что-то с коммунизмом оказалось не то.

Хотя, собственно, Китай от него и не отказывался — просто разрешил членам компартии становиться миллионерами. Могу себе представить, какая это феерия, какое несказанное блаженство — закатить миллионеру строгача по партийной линии, да с занесением… Ничего, будет лучше за своими миллионами приглядывать и в дело их пускать пооборотистей.

Ну, а у нас место опозоренною всепобеждающего учения заняло одно лишь глубокомысленное «Борис, ты прав». И потому от коммунизма мы только кровавую корку попробовали, а до вкусного питательного мякиша добраться толком так и не успели. Теперь можно сколько угодно долдонить, что мякишем там и вообще не пахло; доказать или опровергнуть это уже нельзя.

Однако сейчас, когда капитализм считается единственно возможным дееспособным экономическим укладом, и Россия, и Китай именно капиталистическую конкурентоспособность, именно капиталистическую самостоятельность могут обеспечить себе только некапиталистическими методами.

Это кажется парадоксальным, но именно так и есть: если пустить наши страны в свободную куплю-продажу, на тот самый рынок, который «всё расставит по своим местам», от них, от Родин наших, ничего не останется. Ни промышленности, ни природных богатств, ни образования. Ни даже территории, земли. Зачем, дескать, всё это? Паши себе на заокеанского дядю и будь доволен: бытовой комфорт какой-никакой тебе в обмен перепадёт (если в гражданскую войну при дроблении земель не свалитесь, а если свалитесь, заокеанский дядя, ясен перец, не виноват). Отпахал на мировой подсобке положенное количество часов вдень, а потом плейер в уши, Angry Birds в глаза, «Виагра» с пивом в рот — и какое тебе дело до совсем недавнего великого прошлого и упущенного навеки великого будущего? А если ты от рождения прям ну уж очень умный — так тебе вообще тут не место: Гарвард ждёт. Родным ты там всё равно никогда не станешь и до самой смерти будешь ловить на себе взгляды типа «надо же, русский, а знает, что дважды два — четыре»; но, кроме как там, тебе всё равно нигде не реализоваться.

Однако ведь внеэкономические методы защиты — это совсем не только, скажем, государственное регулирование. Собственно, и само государственное регулирование в руках людей, для которых купля-продажа есть предел мечтаний, становится тоже частным предпринимательством, да ещё и в самом гадком, самом подлом его изводе.

Именно Россия и именно Китай столкнулись сейчас с настоятельнейшей необходимостью вдохнуть новую жизнь во все свои традиционные духовные ценности, которые можно противопоставить простой модерновой истине, согласно которой всё на свете продаётся и покупается. Если этого не сделать, никакое государственное регулирование не заработает, никакие госкомпании не станут эффективными и никакая отечественная наука и технология никому не будет нужна.

Поразительно, но все эти передовые вещи находятся в наших странах в прямой зависимости от того, что принято считать архаикой: от докапиталистических ценностей культуры, от нематериальных, бескорыстных мотиваций, которые могли бы хоть как-то блокировать мотив прямой и бескомпромиссной наживы. Если личный успех и личное материальное обогащение для тебя являются высшей ценностью, то ты на любом посту будешь стараться сделать поменьше, а урвать побольше — будь ты учёный, то с науки, будь ты чиновник, то со страны. И в России, и в Китае мощный самостоятельный и самодостаточный капитализм получается строить только за счёт того, что в наших странах осталось некапиталистического. Смешно, правда? Потом, конечно, когда механизмы уже заработали, когда большие деньги закрутились и большие заводы задымили, капитализм начинает лечить сам себя — но ведь разворовать можно сколько угодно, если тебе плевать на всё, кроме своей мошны. Уж мы-то это знаем.

Поэтому у нас с Китаем есть такое общее, какого не прописать ни в одном союзном договоре: необходимость всеми силами и способами, вплоть до силовых, защищать свою традиционную идентичность, свои духовные ценности, являющиеся альтернативой ценностям купли-продажи. Сберечь и адаптировать к современности уцелевшие до сей поры остатки своей идеократии. Их нельзя выдумать нарочно, их нельзя взять напрокат из чужой культуры. Их можно найти только в своей собственной глубине. Это как с Тимуром и его командой. Ты и не знаешь, что ты христианин, — но если тебе просто дают.

Почему? А у них дешевле. Дешевизна рабочей силы, сделав умное лицо, предположил я. Да нет, не в этом дело, сказал друг. Просто мы на импортном материале работаем, а у них вся технологическая цепочка своя.

Вот так.

Мы честно старались встроиться в капиталистический общеевропейский дом. Нам так и не даёт покоя идея-фикс стать там своими, стать равноправной частью их мира — который они-то полагают только собственным и не намерены никого туда пускать и ни с кем делить. Ну как же, ведь мы на «Трёх мушкетёрах», на «Копях царя Соломона», на «Острове сокровищ» выросли, для нас Нотр-Дам святей Христа-Спасителя, мы же ваши, буржуинские!

Фиг вам в сумку, русские варвары.

А Китай, встроенный в мировую экономику куда прочнее и плотнее нас, давным-давно член ВТО, тем не менее озаботился тем, чтобы ключевые производства были у него от начала до конца домоткаными.

Кто ж нам виноват?

При таком раскладе заключай с Китаем союз, не заключай с Китаем союза… Люди есть люди, не больше и не меньше. Рачительного и надёжного поддержат, разгильдяя и бестолочь облапошат. Этому правилу верны все цивилизации.

Май 2015

Чужие здесь не могут

Совсем, казалось бы, недавно, но уже много- много лет и событий назад Борис Натанович Стругацкий, всегда остававшийся педагогом и очень переживавший, что я мало пишу, попробовал раскрутить меня на очередную книжку. «Слава, сейчас это такая популярная тема: китайский путь развития для России. Вот написать бы про это. Кто, кроме Вас?»

Под китайским путём обычно понимают широкую экономическую либерализацию при сохранении авторитарной политической системы и идеологического контроля со стороны единственной партии. Борис Натанович вовсе не был сторонником этого пути. Но ему, видимо, было интересно, как бы я это смоделировал. Успехи Китая, даже в самом начале нынешнего века вполне уже неоспоримые, многих всерьёз наводили на мысль, что неплохо бы воспользоваться его опытом реальных и очевидно эффективных реформ.

Я тогда уже соображал достаточно, чтобы ответить: «Я в такое не верю. Не могу себе представить».

Но, к сожалению, ещё недостаточно, чтобы объяснить — почему.

Теперь объяснил бы.

Дело в различиях культурной традиции.

Казалось бы, причём тут культура?

Однако ведь как ни крути, а действительно «кадры решают всё». Ну, многое. Сами же эти кадры, их качество и количество, — не более, чем производные культуры.

Культура возникает не абы как, не в результате философствования высоколобых и их интеллектуальной игры в бисер, но в ответ на весь комплекс внешних и внутренних условий, в которых развивается общество. В дальнейшем она, конечно, начинает жить по своим законам, становясь более или менее независимой от сермяжной прозы жизни, но её базовые параметры формируются именно так. Скажем, в ответ на частые разрушительные наводнения, после каждого из которых масса народу голодает и мрёт, возникают одновременно и умение строить водоотводы и дамбы, и хозяйственные группы, которым это по плечу, и высочайший пиетет всего общества перед инженерами-ирригаторами и их спасительным искусством, равно как перед организаторами общих усилий и их правом на принуждение, их прерогативами в любой момент отрывать людей от их полей и их семей, чтобы заблаговременно предотвращать бедствия и дать всему обществу возможность жить. Не будет этого пиетета — втуне останутся и навыки мастеров, и скопища людей, и груды лопат. Изначально нарабатываемые ценности культуры обеспечивают сцепку и смазку всех вращающихся социальных шестерёнок. Убери эти нематериальные ценности — машинка мигом остановится.

Традиционным структурам и учреждениям люди доверяют (или не доверяют), склонны их уважать, к ним обращаться и стремиться в них работать, или не склонны — но, во всяком случае, они являются объектами искренних переживаний. Неотъемлемыми составляющими реального, привычного социального космоса, лучше или хуже, но — исстари заточенного для совместной, всем миром, борьбы за существование. Заменить их чем-то новым, искусственно придуманным или у кого-то подсмотренным, просто невозможно — к новациям и отношение будет совершенно иное, не как к реальности, которая выше и важней каждого отдельного индивидуума, а как к продукту деятельности этих самых отдельных индивидуумов, придуманному ими для данного момента и неизвестно ещё, насколько разумно и насколько бескорыстно.

К тому же любая нарочитая перемена всегда меняет куда больше, чем надо.

Уже потому хотя бы, что даже в самом лучшем случае инициаторы реформ руководствуются лишь «мечтой прекрасной, ещё неясной», а рядовые реформаторы торопливо делают карьеру, любая реформа чревата перегибанием палок и головокружением от успехов. Традиционно признанным, укоренённым в культуре институтам не надо спешно доказывать свою полезность. Они и без того легитимны. За ними опыт поколений. Над ними не висит дамоклов меч типа «мы тебя вчера придумали — мы тебя завтра и отменим». Нововведениям же надо исступлённо доказывать своё право на существование, демонстрировать, что их ввели не зря. Рядовым исполнителям реформ надо вечно перевыполнять план на двести процентов, чего бы этот план ни касался. Поэтому реформы так часто превращаются в собственную противоположность. Приводят к результатам, прямо противоположным тем, ради которых затевались.

Тогда спасение зависит лишь оттого, сумеет ли здоровая социальная инерция вовремя и в достаточной степени забегание скомпенсировать откатом. А это, в свою очередь, зависит опять-таки от качества и силы этой инерции.

Чуть выше мне довелось сопоставить некоторые элементы китайской и русской традиционной системы ценностей и обнаружить некоторые совпадения. Они весьма значимы. Но, увы, их совершенно недостаточно для того, чтобы китайские общественные институты смогли бы эффективно работать, будучи перенесены на российскую почву. Или наоборот.

Различий тоже хватает, и они принципиальны.

В Китае никогда не было столь присущей нам в последние два с половиной века мировоззренческой неустойчивости и часто вызываемой именно ею исступлённой непримиримости. Подозреваю, что жгут иноверцев только те, кто в глубине души сам в своей вере не уверен. О своей исключительности и избранности говорят именно тогда, когда начинают сильно сомневаться на сей счёт (американские лидеры своими последними высказываниями данную гипотезу очень подтверждают, кстати). Конечно, и самого мирного человека можно довести до белого каления, особенно если та общность людей, с которой он себя отождествляет (приверженцы массового учения, население провинции, народ в целом), терпит подряд несколько провалов, катастроф или просто голодных лет. Тогда в подсознании начинают копошиться и зудеть мировоззренческие сомнения. Так крестьянские восстания, возглавляемые сектантами-фанатиками, раздававшими своему воинству амулеты неуязвимости, порой приводили в Китае даже к сменам династий. Так хунвэйбины брызгали слюной, ломали кости вменяемым старикам и размахивали красными цитатниками, в которых им, как и велела неосознаваемая традиция, тоже виделся некий аналог магических амулетов, дававших всемогущество и абсолютную правоту; они и не подозревали, что, полагая себя прогрессивной молодёжью, людьми будущего, ничем, по сути, не отличаются от самых дремучих последователей какого-нибудь средневекового «Белого Лотоса». Но в целом, при прочих равных, китайцы в этих отношениях куда более спокойны, нежели европейцы.

Поэтому мы частенько продолжаем обсуждать, с чего начать, когда работу давно пора уже заканчивать.

У нас нет и никогда не было синкретизма различных религий. В Китае буддизм, даосизм, конфуцианство, причём в ипостасях многообразных школ и сект, довольно мирно сосуществовали многие века. Конкурировали, конечно. Но это было пульсирование внутри органической системы. Колебания удельного веса взаимосвязанных частей. Ни одно из этих учений никогда всерьёз не претендовало на уникальность, на то, чтобы полностью вытеснить соперника, объявить его адской погибелью или вражьим голосом, искоренить огнём и мечом. Поэтому китайцам, сколько я понимаю, не слишком-то присущ подход, столь распространённый у нас: «Если я прав, то ты — нет». Там скорее мыслят так: «Я прав в том-то и тогда- то, а ты — в чём-то ином и в иное время».

В смысле поиска взаимоприемлемых решений и способов сотрудничества такой подход явно более продуктивен.

В Китае в течение тысячелетий ковались высочайший престиж государственной службы и непоказное отношение к государственным служащим как к лучшим людям и примерам для подражания. В том числе и в среде самих этих государственных людей, но главное — среди всего образованного слоя. Заманчивость самореализации на поприще государственного служения и обретения всё более высокого самоуважения и социального статуса через успешное принесение социальной пользы сделались одной из существеннейших жизненных мотиваций. Это было что-то вроде неба на картине мира. А мне летать, а мне летать охота…

У нас такого, к сожалению, не сложилось. У нас вместо картины мира был застарелый лубок «добрый царь — злые бояре», поверх которого несколько позже кривовато нашлепнулись «святые интеллигенты». Поди-ка в этих координатах полетай. Взамен крыльев — язык без костей.

В Китае никогда не было, и в двадцатом веке так и не возникло, сколько-либо распространённого отношения к государствообразующей ханьской нации как к тюремщице народов. У нас же в течение весьма долгого времени культивировалось, и в конце концов для некоторых социальных слоёв стало едва ли не аксиомой, едва ли не критерием для распознавания «свой — чужой», утверждение «быть русским — стыдно». А ведь это только называется так: государственные структуры, социальные механизмы… На самом деле всё это не более чем люди, делающие своё дело с той или иной степенью увлечённости и самоотдачи. Эффективность социальных механизмов немало зависит от самоуважения этой самой государствообразующей нации, от её ориентированности на высокие смыслы, на исполнение своего долга и самореализацию посредством принесения общей пользы. Униженный человек при прочих равных всегда работает хуже и халтурит больше, менее решителен и более корыстолюбив, нежели человек, который гордится собой.

Да к тому же попробуй поруководи теми, кто заведомо числит твой народ и, стало быть, тебя «позором человечества».

К моменту проникновения в Россию европейской культуры с европейской же концепцией коммунизма мы не успели выработать собственного, органичного и априорно признаваемого значительной частью населения представления о желаемом мире — образа так называемого светлого будущего. Коммунизма не стало — и не стало никакой картинки манящего будущего, никакой нерелигиозной, не-потусторонней масштабной цели. А именно светский образ сообща желаемого будущего даёт светским обществам устойчивость.

В этом болезненная культурная слабость России при всех её достижениях на культурном поле.

В Китае такая картинка, в общем, была. Очень своеобразная и, в отличие от европейских утопий, не выдуманная нарочно как полная альтернатива реальности, а потому не требующая нового человека.

Социальное государство, которое мало что впрямую конфискует у народа, но тем не менее непрерывно занято справедливым перераспределением изымаемых через налоги излишков для того, чтобы компенсировать, смягчать последствия стихийных бедствий, социальных катаклизмов, индивидуальных несчастий. Сильная система вспомоществования, социальных льгот — старикам, переселенцам в необжитые края, тем, кто сумел бежать из вражьего плена, просто одиноким. Культ семьи и семейной взаимопомощи; чем более в почёте семья, чем она крепче — тем, значит, ближе общество к идеалу. Никакого европейского «родители мне все должны, но я свободная личность, и они не имеют права мне указывать». Сильнейший внутренний посыл к самосовершенствованию через государственное служение, которое, в свою очередь, совершенствует мир.

Этот комплекс априорно заманчивых представлений о будущем укоренился на эмоциональном уровне, а потому не нуждается в рациональных обоснованиях и устойчив к рациональным нападкам. Он складывался две тысячи лет, стал практически неколебимым и после каждой социальной судороги вновь выводил Китай на его собственный путь дальнейшего развития.

Мы не имели и не имеем такого комплекса, вот до сих пор и мечемся между конструируемыми чисто от ума, скоропортящимися и вдобавок взаимоисключающими версиями будущего.

Во время яркой, жуткой, но короткой попытки Цинь Ши-хуанди построить первое в истории человечества тоталитарное общество заново формулируемые и жестоко внедряемые государством законы были направлены на разрушение традиционной морали, на разрушение горизонтальных связей между людьми, потому что стремились каждого человека оставить один на один с государством. После краха этой попытки законодатели более никогда не сталкивали, не противопоставляли мораль и закон. Напротив, законы чем дальше, тем больше писались под диктовку традиционных моральных норм, подпирали эти нормы уголовными санкциями. Поэтому китайцы, при том что, как и все нормальные люди, всегда избегали лишний раз связываться с расследованиями и судами, закон почитали достаточно свято. У них никогда не могла бы возникнуть наша русская максима: «Как судить будем — по закону или по правде?»

Это, кстати, хороший пример. О нём поподробнее.

За века подобного отношения к закону (откуда оно взялось — разговор отдельный) в России возникли и давно стали привычными до незаметности, до неосознаваемости механизмы регулирования жизни и общего взаимодействия помимо законов, вместо законов, в обход законов и под прикрытием законов. Жизнь-то всё равно шла себе, менялись потребности, обстоятельства и исторические вызовы, люди торговали, изобретали, работали и вообще — строили свою державу и защищали её. Поэтому, скажем, любое нововведение, целиком зависящее от простого законопослушания, неукоснительного соблюдения инструкций и уставов, у нас обречено на неэффективность. Как бы гладко оно не выглядело на бумаге. Русский человек всегда найдёт причину или повод сказать: «Да забыли про овраги» — и начать действовать с учётом этих реальных или наспех нарочно выдуманных оврагов, положив при том на бумагу с прибором. Вот уж кто-кто, а россиянин никогда не был и никогда не мог бы стать «винтиком» государственного механизма. Ни при царе, ни при Сталине, ни при Путине. В худшем случае он этим винтиком просто притворялся. Подныривал под Левиафана, как Китеж, и жил там, внизу, своей обыденной жизнью, миловался со своими исторически сложившимися русалками в меру сил и возможностей, которые у него сохранялись после более или менее трудоёмкого притворства: винтик я, винтик, отстаньте.

Наибольших успехов российское государство добивалось тогда, когда позволяло россиянину нырять как можно менее глубоко и сохранять для непритворной, неформальной части своей жизни сил и времени побольше.

Но парадоксальным образом эти успехи резко шли на убыль, когда государство — наш «единственный европеец» — в угаре евроцентрического мифа пыталось заставить своих подданных вообще не нырять и просто следовать нововведённым законам, подсмотренным у старших западных братьев (зачем, мол, придумывать велосипед?). Это было против привычек, вне системы отлаженных веками механизмов межчеловеческого и институционального взаимодействия, системы так называемых сдержек и противовесов. Поэтому в погоне за демократизацией приходилось, точно при каком-нибудь Цинь Ши-хуанди, для начала ломать всю привычную жизнь. В итоге новые законы, запреты и инструкции надо было штамповать пачками и штабелями. А в результате простым людям нырять приходилось, наоборот, куда глубже. И это лишь усиливало пресловутый правовой нигилизм. И приводило к разного рода аляповатым чудесам, когда, например, люди, наконец-то получив шанс управлять государством, в то же время продолжали от этого же самого государства прятаться.

Это хорошо видно, скажем, по эффективности наших парламентов (только сейчас, после двух десятков лет упражнений, ситуация вроде бы начинает чуть-чуть меняться, да и то неуверен). От Думы к Думе, что при царе, что при Ельцине, надутые от гордости парламентарии ворохами принимали законы, которые сами вовсе не собирались исполнять и, что греха таить, вовсе не ожидали их исполнения от населения. Просто вот красивый закон, надо бы про него поговорить красиво и принять эффектно. И это не по злобности и не по врождённому уродству — просто законотворческая деятельность ни в малейшей мере не была охвачена веками воспитывавшимся чувством ответственности. Привычка отвечать за свои действия на неё не распространялась. За огород — отвечаю, за взятие стратегической высоты с винтовкой против танков — отвечаю, за жену — отвечаю… А вот за законы — нет. И даже когда сам их принимаю — всё равно не отвечаю. Даже в голову не приходит.

Особенно гротескно выглядят последствия подключения к управлению страной тех, кто эту самую страну по той или иной причине терпеть не может. Не ненавидит, нет; ненависть — это уважительное чувство, его можно испытывать лишь к чему-то крупному, значительному, на что ты смотришь уж хотя бы как на равного. А тут речь идёт о каком-то гадливом отвращении, о тотальном неприятии. Возможно, среди этих равноправных граждан Российской Федерации и правда есть платные агенты Госдепа или какого-нибудь вовсе уж адского «Моссада»; я в подобных эмпиреях не вращаюсь и поэтому таковых не встречал. Мне всё время попадались, наоборот, исключительно порядочные, бескорыстные, умные, начитанные люди. Похожие на лепестки позапрошлогодних цветов, засушенные между страницами их любимых книг. Кстати сказать, там, между страницами, эти высохшие хрусткие чешуйки способны надолго пережить любой живой плод уже потому хотя бы, что живой плод по осени, скорее всего, съедят, а то и просто сгноят на овощебазе… Но пролежи лепестки между страницами хоть сто лет — съедобнее не станут. Американские танки уже за эстонской границей, в двух-трёх часах ходу от Питера — а эти бескорыстные и благородные до сих пор ни о чём другом думать и говорить не могут, кроме как о советских танках, полвека назад раздавивших пражскую весну. И, разумеется, у россиян нет иных врагов, кроме собственного правительства, именно оно и придумывает нам, и создаёт нам врагов, чтобы ловчей было нами, дураками, управлять; а вот когда кремлёвские кровососы перестанут носиться со своим дурацким суверенитетом, тогда нас весь мир сразу полюбит.

Но если кто-то из их круга добирается до того или иного рычажка управления, отсутствие в их субкультуре даже намёка на традицию ощущения страны как целого и ответственности за страну в целом приводит к ужасающим результатам.

Мне отвратительна военщина — стало быть, у России не должно быть армии. Я пострадал от КГБ — стало быть, у России не должно быть спецслужб. Патриотизм это последнее прибежище негодяев — стало быть, будем выкорчёвывать российский патриотизм. В итоге государство лишается способности выполнять основные свои функции. Но когда в силу этаких реформ в стране и впрямь становится невозможно жить и в который раз начинается что-нибудь вроде «Шамиль Басаев! А Шамиль Басаев!», мечтатели лишь руками разводят с непроизвольным торжеством: мы же всегда говорили, что в этой стране просто невозможно жить! А когда мало-помалу начинают срабатывать защитные механизмы, инстинкты социального самосохранения, когда этих реформаторов вновь подвигают от власти и начинают хоть как-то восстанавливать то, что ими было разрушено, — они и тут за своё: нам так и не дали довести наше святое дело до конца, а всё потому, что рабы соскучились по Хозяину. И тогда подразумевается, что любые невзгоды и лихолетья этим рабам — поделом. Натовские танки в двух часах? Так вы сами виноваты, не фиг было!

Создаётся впечатление, что к какой-либо конструктивной деятельности, к объединению усилий эти люди способны только внутри своего слоя и только для достижения групповых целей, обусловленных корпоративными представлениями о Добре и Зле; всей остальной части страны они будто всё время за что-то мстят. Создаётся впечатление, что привлечь их порядочность, знания и опыт для решения общих задач, опереться на этих людей, пытаясь что-то взаправду улучшить, при всём желании и при всём к ним уважении — не получалось, не получается и не получится. В этой среде просто не понимают, о чём речь. По отношению ко всем, кроме себя, там могут лишь отменять существующее, пытаясь заменить его несуществующим. Обидно за этих замечательных людей до слёз. Обидно и, похоже, безнадёжно.

Наверное, в этом отныне и заключается их социальная функция. Каждый их жест, давно уже узнаваемый издалека, каждая характерная реплика на любом нашем историческом перепутье будут торчать предупреждающими знаками: сюда не ходи, уже пробовали. Коня потеряешь, а вдобавок и страны лишишься.

Ясно, что с таким отношением образованного слоя к государственному строительству китайский опыт реформ совершенно неприменим…

Но так работают и остальные традиционные, неостановимые регуляторы, порой противодействуя одни другим, но вновь и вновь выводя на зачастую уже осточертевший, но всё равно устойчивый, исторически обусловленный расклад убеждений, тенденций и сил.

Несовпадение, рассогласование традиционного спектра сфер ответственности и навязанных изменениями жизни видов работы — вообще страшная вещь. Вот взять, скажем, прости Господи, многострадальную Украину. Всё у неё было после распада СССР — климат, почвы, промышленность, научно- технический потенциал, выход к тёплым морям, армия, флот, парламент, министры, премьеры, президенты… Одного не было — привычки отвечать за себя. Традиции государственного строительства не было. Даже мы тут, в России, тактично и толерантно поверили в то, что Украина — независимая страна, и четверть века берегли и поддерживали её независимость, её территориальную целостность, ПОКА ЭТО БЫЛО ХОТЬ КАК-ТО ВОЗМОЖНО. Да и в новых условиях, если посмотреть непредвзято, опять именно мы поддерживаем незалежность, а отнюдь не, скажем, США. США-то эту незалежность просто в печку кидают: гори-гори ясно, чтобы не погасло!

А вот сами украинские владыки в государственную самостоятельность Украины так и не поверили. Отнеслись к своей стране как к скоропортящемуся продукту, который надо успеть продать как можно скорее. Пока дают. И потому всё, что на Украине было — климат, почвы, выходы к морям, промышленность, парламент и министерские посты, — всё оказалось лишь ресурсом для персонального внедрения в элиты европейские посредством разграбления собственной якобы независимой якобы страны.

Традиция отвечать за свои действия воспитывается веками, а протухает, если её не тренировать, — за считаные годы. Вот Европа. Уж сколько столетий европейским государствам, сколько усилий они положили, чтобы в нескончаемом кровавом мельтешении сохраниться и расцвести — и военных усилий, и экономических, и культурных. Но вот всего каких-то три поколения сменилось с той поры, как если не контрольная, то уж блокирующая доля ответственности за судьбу их стран была у европейцев выкуплена американцами. Под зонтиком у заокеанского доброго дяди Старый Свет охватило приятно расслабляющее чувство безопасности. Жираф большой, ему видней.

И как же скоро была утрачена европейскими элитами адекватность. Как измельчали за полвека лидеры. В какую высокопарную говорильню, в какую бессмысленную игру затверженными штампами и давно утратившими актуальность образами врагов, друзей и целей, напрочь оторванную от реальных вызовов и проблем, превратились парламентские слушания и президентские выступления. Будто там не соприкасаются с взаправдашним миром и живут во вселенной словесных самоутверждений. А если и отваживаются на что-то, кроме слов, то нелепо, судорожно, сами же первыми удивляясь неожиданным последствиям — точно действовали не с тем, чтобы достичь неких осмысленных результатов, а просто чтоб время от времени доказывать себе и другим: во, глядите, как мы ещё могём!

У рядовых китайцев тоже нет привычки отвечать за ту же, скажем, законодательную деятельность. Поэтому у них не прижился парламент европейского типа, хотя вполне дееспособным себя показывает Всекитайское собрание народных представителей, похожее скорее на Верховный Совет СССР, чем на нашу современную Думу. Но зато у китайцев, во-первых, есть привычка законопослушания, истового соблюдения уставов, инструкций и регламентов. А во-вторых, в Китае, в отличие от России, в течение по крайней мере полутора тысячелетий действовала эффективная система социальных лифтов (пресловутые государственные экзамены), благодаря которым даже крестьянин мог, если получит образование и сильно постарается, стать премьером и давать советы самому императору. Поэтому у них возникло и вошло в культурную традицию очень важное свойство чувства ответственности: автоматически расширяться по мере социального и должностного продвижения. Живу в деревне — отвечаю за огород. Стал начальником уезда — отвечаю за уезд. И так далее. В том не ощущалось ни малейшего противоречия. Наоборот — приятно, настоящим человеком себя чувствую, расту над собой.

Конечно, культурные традиции проявляются в разных людях по-разному и с разной силой. Это надо специально оговорить, чтобы не было ко мне претензий: мол, я утверждаю, будто ВСЕ китайцы в одинаковой степени обладали перечисленными мною свойствами. Нет, разумеется. Речь идёт о воспитании, о ненасильственно впитываемых с детства приоритетах, о статистике. Но в конечном-то счёте все именно там, на уровне априорных мотиваций, на уровне статистики и решается.

О различиях китайцев и русских можно было бы говорить не меньше, чем об их сходстве. Но уже и так, я полагаю, понятно: вполне действенный, давно проверенный и отлаженный в рамках одной системы ценностей социальный механизм, механически перенесённый в другую, окажется всего лишь чучелом, имитацией, ни на что живое не способной восковой фигурой. Люди, которыми этот механизм будет заполнен, к нему не приспособлены, не пришлифованы. Их комплекс мотиваций и стимулов работоспособен лишь в определённой среде. Выдерни человека из такой среды, лиши его привычных, необсуждаемых моральных ориентиров, и у него останется единственная ценность — он сам. А тогда и все мотивации сведутся к стремлению вычерпать из реальности максимальное количество личных благ.

Это относится не только к китайскому в России или российскому в Китае, но и вообще ко всем бездумным и поспешным межкультурным социальным трансплантациям.

Значит ли это, что инокультурный опыт абсолютно неприменим для реформирования, улучшения и вообще — стимулирования прогресса стран, принадлежащих к другим цивилизационным очагам?

Думаю, очень даже применим.

Однако его применение не может быть сведено к уподоблению, копированию, заимствованию. Скопированное не работает, заимствованное отторгается, уподобление в лучшем случае сходит, как гримаса с лица, стоит лишь расслабить лицевые мышцы. А порой и отдирается силком, грязной пятернёй реакции, вместе с кусками собственной, присохшей к чужому кожи.

Для обозначения конструктивных, работоспособных инокультурных заимствований я в своё время придумал понятие «цивилизационных присадок».

Напрочь утративший смысл и перспективу развития рациональный Рим был спасён присадкой христианства, возникшего в иррациональной, с точки зрения Рима — отсталой и полной религиозных предрассудков Азии. В результате возникли и православная Византия, и католическая Европа. Христиане покорили Рим силой духа — тем самым, чем Рим когда-то по праву гордился и что он к тому времени напрочь утратил. У общества появились новый смысл и новая цель. Это не могло стать спасением навечно, вечных спасений вообще не бывает. Но жизнь государства и творческие способности общества были продлены на несколько веков, а если считать с Византией — то более чем на тысячу лет. И каких новых высот эта жизнь и эти способности достигли!

Экономические успехи сталинского СССР в начале тридцатых годов прошлого века изрядно впечатляли буржуазный мир, переживавший как раз в ту пору жесточайший экономический кризис. И когда Рузвельт провозгласил «новый курс», социалистическая (я бы даже сказал — сталинистская) присадка депрессивную Америку просто спасла.

За пару тысяч лет безальтернативного циклического развития в изолированном углу Евразии конфуцианский Китай, при всём богатстве своей культуры, при всей её мощи, исчерпал её потенциал. Перебор привычных способов борьбы за существование в меняющемся мире уже не давал эффекта. И Китай был спасён европейской присадкой. Но не в 20-х — 40-х годах, когда он копировал, а позже, когда копировать перестал. Прокисший, погрязший в коррупции, безнадёжно архаичный ещё во время Второй мировой, он у нас на глазах, исторически мгновенно, начал всерьёз претендовать на возвращение себе утраченного шесть веков назад статуса ведущей державы мира. Запад оказался для Китая идеалом экономического и технического всемогущества, всемогущества СРЕДСТВ, благодаря которым можно добиваться своих, исконно китайских ЦЕЛЕЙ, а идеология коммунизма — жизнеспособной и продуктивной адаптацией конфуцианской системы управления к требованиям современности.

Уже эти примеры показывают, что для успешного применения чужого опыта нужно два фактора: собственный кризис и наличие неподалёку уважаемого иного.

Но этот иной должен быть непременно уважаемым. Скажем, европейцы никогда не смогут взять ничего у России, сколь бы жестокий кризис они ни переживали. В балете могут, в литературе могут… А в жизни — нет. Не то отношение. Россия — заведомый, привычный варвар. Скажем, ещё давным-давно в Европе укоренилось — причём, как и всегда у них, в соответствии с последними достижениями европейской науки, — что русские совершеннейшие дикари: в бане моются. А от бани, от влажного нагревания, расширяются поры кожи. А именно через поры кожи в тело проникают болезнетворные миазмы. Все болезни — от бани. В Европе в дикие времена ведь тоже в баню ходили — пока передовая наука не предупредила граждан о смертельной опасности этого варварского занятия.

Тогда сразу понятно, что русские обречены, причём исключительно в силу своей собственной дикости и необразованности. Цивилизованному человеку нечего у них взять хоть мало-мальски полезного, это очевидно.

Однако если отрешиться от столь гротескных ситуаций…

Кризис — значит, возникла некая системная, чреватая серьёзной угрозой трудность, с которой нельзя справиться, оставаясь в привычном, исхоженном вдоль и поперёк поле представлений. Попробовали так, попробовали этак… Нет, не выходит. Всё хуже и хуже. Жареным уже запахло, если честно. Значит, жизнь требует принципиально нового решения, качественно нового подхода, выхода, который покамест никак не обнаруживается. Ведь человеку всегда свойственно искать сначала не там, где потерял, а там, где светлее. То есть там, где сконцентрированы давно уже опробованные, много раз в различном порядке перебранные и перетасованные привычные ответы. Раньше они всегда помогали. Но вот теперь — никак.

Если в этот момент в поле зрения попадает уважаемый или хотя бы производящий впечатление иной, вряд ли даже тогда у какого-то уважающего себя лидера или реформатора хватит духу смиренно сказать: ну, ладно, я со всеми своими потугами сел в лужу, теперь попробую полностью скопировать чужой удачный опыт. И правильно, что не хватит. Копирование, как я уже говорил, до добра не доводит.

Психологический механизм, способный вывести на успех, здесь, как мне представляется, иной.

Наблюдаемый воочию удачный опыт, пусть принципиально чужой и заведомо неприменимый впрямую, резко расширяет поле поиска собственных решений. Через сбивание штампов и через ассоциативные цепочки.

Даже если и впрямь решиться на «новый курс» Рузвельту и его администрации хоть отчасти, хоть косвенно помог впечатляющий темп советской индустриализации, всё равно никогда не смогу поверить, будто Рузвельт вот прям так себе и сказал: а попробую-ка я как дядюшка Джо.

Но он вполне мог подумать: обидно, чёрт возьми! У них Магнитка, а у нас падение ВВП на сорок процентов. И почему, собственно, свобода предпринимательства и государственное регулирование исключают друг друга? Да, до сих пор так считалось, и невмешательство государства в хозяйственную жизнь всегда являлось в нашей великой стране священным принципом, гарантирующим нашу свободу, и былые президенты-прогрессисты, которые ставили это под сомнение, мало чего добились, и все их жалкие новшества давно отменены… Но вот же как эти проклятые большевики благодаря своему Госплану наяривают! А с другой-то стороны, хуже, чем сейчас, нам уже просто быть не может.

Если выхода нет там, где он всегда был, стало быть, пора поискать там, где до сих пор не искали и где другие уже нашли.

И, глядишь, пошло-поехало. И вполне срослось, зря боялись. Свобода предпринимательства и государственное регулирование оказались ещё как совместимы. Своё не отменилось. Чужое не копировалось. Но СВОИМ начали пользоваться ПО- ИНОМУ, в чём-то сходно с тем, как в Советском Союзе пользовались своим, советским. При всех различиях их американского «своего» и «своего» советского.

Нечто в том же роде произошло в Китае после того, как прямое копирование европейских институтов довело страну до края. Конечно, отползая от края, трудно не заползти в другую крайность; в неё и заползли — жуткие нищие коммуны, большой скачок, культурная революция… Но когда болтанка закончилась, оказалось, что своё не обязательно отменять — просто его можно модифицировать так, как прежде и в голову не приходило. Обогатить, а не обнулять. А завораживающий пример уважаемого иного — европейского капитализма — никуда не делся. И получилось: координирующая диктатура Коммунистической партии и социальные лифты партийных карьер работают так же, как спокон веку работали координирующая диктатура профессиональных управленцев и конфуцианские социальные лифты карьер чиновничьих, — по при этом вводятся свободные экономические зоны, и частный бизнес только приветствуется, и миллионерам разрешено становиться коммунистами, а коммунистам — миллионерами (при полном подчинении партийной дисциплине).

Думаю, только таким — опосредованным, многоходовым, органичным — может быть усвоение инокультурного опыта. Такое, когда не обесценивается и не обедняется свой, привычный, отлаженный опыт — но облегчается его творческое развитие. Только тогда новое работает во всяком случае не хуже старого, притёртого к географическому положению, климату и национальному характеру многими веками успехов и неудач.

Чужой опыт — не штамп, но средство резко расширить пространство поиска решений. Средство стимулирования эвристического потенциала. Причём не вслепую, не наобум, но за счёт вариантов, уже доказавших, пусть в иных условиях, свою эффективность.

Но, конечно, такое применение чужого — это творчество в не меньшей, а порой и в большей степени, чем просто поиск наобум. Это ответственность. Это интеллектуальное напряжение, трудовой процесс. Это колоссальные требования к интуиции: что менять, в какую сторону, в какой пропорции? Куда проще взять чужой чертёж и сказать: ага, вот на этом и поедем, только вместо турбонаддува будем навоз лопатами подбрасывать, вместо шин «Мишлен» железные ободья, а вместо CPS-навигатора Микки-Маус пусть болтается, он тоже американский; но в целом — по газам и общая дискотека.

Одну из давних своих статей, посвящённую невозможности закрыть научно-технический прогресс и необходимости применять его достижения с как можно большей пользой и с как можно меньшим вредом, я когда-то закончил словами: «Мы ни отчего не можем отказаться. Мы должны учиться применять».

Хочется и сейчас повторить практически то же самое.

Мы не можем отказаться от собственного опыта. Мы должны учиться его применять.

Своё.

К себе.

Ради себя.

Ноябрь 2015

РОДНОЙ УЗОР

Каким быть учебнику истории?

Ответы на вопросы журнала «Нева»

1. Чем должны руководствоваться авторы учебника истории? Собственными пропагандистскими устремлениями или комплексом педагогических задач?

Ещё со времён фильма «Доживём до понедельника» известно: история — это школьный предмет, который делает подростка гражданином. Как-то вот так сформулировал сыгранный великим Тихоновым учитель истории всея Советского Союза. Тут ни убавить, ни прибавить.

Если учебник истории будет писать человек, сам являющийся гражданином, — его пропагандистские устремления неизбежно, самым нечувствительным образом окажутся в гармонии и взаимодополнении с комплексом педагогических задач.

Поэтому руководствоваться гражданину надо всего лишь стремлением донести до учеников своё ПОНИМАНИЕ. Именно не столько знание тех или иных отдельных фактов произошедшего, сколько понимание происходившего и происходящего — и большой удачей истории, как и любой науки и любой школьной дисциплины, является то, что понимание невозможно без опоры на подлинные, достоверные факты.

А если учебник будет писать внутренний эмигрант — то, чем бы он ни руководствовался, получится очередной пасквиль.

Чем руководствуется, скажем, Млечин, когда с экрана телевизора безо всяких доказательств (и наперекор всем фактам) гипнотизирует: а развязать атомную войну Сталин не боялся… Пропагандистскими устремлениями или комплексом педагогических задач? Да что в лоб, что по лбу!

Вообще говоря, учебнику истории для придания ему действительной научности, объективности и эффективности следовало бы предпослать некое предисловие. В предисловии же необходимо просто и ясно объяснить по крайней мере две вещи.

Первое.

Дети соперничают в классе, люди соперничают в жизни, народы и государства соперничают на земном шаре и в истории. Это всегда было и всегда будет. Порой соперничество носит мирный, даже дружелюбный характер, типа я стометровку пробегу быстрей тебя, а вот в командном зачёте мы с тобой вместе всех остальных уделаем. Порой выставление себя в выгодном свете и соперника в невыгодном может лишь умилять: я вчера такую щуку поймал, вы такой в жизни не видели! И где ж она? Да сорвалась, понимаешь… Но порой противоречия непримиримы. Иногда они переходят у детей и даже у взрослых — в драку. У государств — в войну. Но даже если не переходят, соперники и в мирное время стараются вредить друг другу где только могут. Одним из основных способов навредить без драки спокон веку является говорить друг про друга гадости. Дети друг на друга ябедничают, немилосердно привирая. Люди распространяют о противниках мерзкие слухи. Народы и государства распространяют о противниках мерзкие версии их истории.

Версию истории, выгодную врагу, пропагандист легко может выдать за честные и достойные всяческого уважения поиски научной истины. Учёные- историки и впрямь порой выдвигают и обсуждают весьма причудливые и спорные версии тех или иных исторических подробностей, событий и их причин. Это их работа. Они выдвинут, они же и докажут несостоятельность. Но поиски истины, на самом-то деле, очень просто отличить от вражеского нападения, в котором роль подводных ракетоносцев или ударных дронов играют некие новые или по-новому интерпретируемые исторические факты. Если кто- то предлагает тебе версию истории твоей страны, согласно которой требуется одного за другим оплёвывать героев твоей страны, её создателей, держателей и хранителей, — можно не сомневаться, это не поиски истины, это вражеская атака.

Например, в своё время среди борцов с советским тоталитаризмом возникла и стала популярна концепция, согласно которой значительная часть населения современной России ностальгирует по советским временам исключительно в силу своей этической неполноценности: при сталинском терроре выжили лишь стукачи и вертухаи, вот они и скучают по утраченным возможностям безнаказанно измываться над хорошими людьми.

Научность подразумевает верификацию фактами.

Возьмём две персоны навскидку.

Авраамий Завенягин, генерал-майор МВД, комиссар госбезопасности и всё такое. Непосредственный руководитель самых значимых советских металлургических проектов (никель, медь, уран), создатель Норильска, куратор атомного проекта. Выдающийся организатор. Да, в подчинении у него были и спец- контингенты. Зэки, попросту говоря (хотя мы какого забываем, что отнюдь не все из них были ленинской гвардией, репрессированными интеллигентами и справными хозяевами; уголовников-то хватало). Но всё равно — да. Ужасно. Действительно трагедия. Вернее, сразу несколько трагедий, напластовавшихся одна на другую. Ну не могла страна, полвека едва ли не спавшая при последних царях (бодрствовали только бесчисленные казнокрады, бомбисты и отдельные гении, отчаянно пытавшиеся пробить лбом стену), потом рухнувшая в страшную войну, потом, после Февраля, в разгул демократии, в разор и грабёж, потом, после Октября, в кровавый хаос — не могла она подняться вровень с индустриально развитыми и стопроцентно враждебными ей сверхдержавами того времени ИНАЧЕ. Не могла!

У кого повернётся язык сказать: не можешь — так и не надо, кому ты такая нужна! Народу — она всё равно была нужна, хоть какая. Теперь менеджеры и гуманисты любят на тёплых диванах рассуждать о том, что рабский труд куда менее производителен, чем труд сытых свободных вольнонаёмных, и, коль скоро Сталин предпочёл рабов, стало быть — он болван и кровавый садист. Можно подумать, они готовы из собственного кармана оплатить свободный труд в ледяных пустынях Воркуты, Колымы и Норильска, предварительно на личные средства создав там заманчивую для вольнонаёмных инфраструктуру. Да они посреди Москвы Кутузовскую милю-то построить не в состоянии! А с другой стороны. Концлагеря первыми придумали англичане, во время войны с бурами. Первые на территории Европы концлагеря в современном смысле этого слова появились в Польше, их создали для пленных красноармейцев. У американцев для рабского труда были негры, у британцев — индийцы низших каст и китайские кули, у французов — алжирцы и сенегальцы, и вообще у всех захватчиков и агрессоров — военнопленные. Чудовищность и непоправимость нанесённого ГУЛАГом ожога заключается, по сути, лишь в том, что, в отличие от прочих, в СССР использовали рабский труд СВОИХ — ведь ЧУЖИХ у нас просто не было, мы не марались работорговлей, не нахватали колоний, рабы-иностранцы появились у нас лишь после победы над теми, кто вторгся к нам нас истребить. И даже тогда, в отличие от цивилизованных европейцев, у нас никогда не было лагерей смерти — тех, где основной целью было не использование, а истребление.

В общем, построенные под руководством Завенягина атомные заводы работают до сих пор, до сих пор обеспечивают безопасность и суверенитет России и её способность хоть какого поддерживать в мире баланс справедливостей. Умер Завенягин в 56-м году пятидесяти пяти лет от роду, то ли от инфаркта (работать приходилось на износ), то ли от лучевой болезни (лично принимал участие в ликвидации одной из аварий на первом экспериментальном реакторе и облучился не по-детски).

Лев Разгон, знаменитый правозащитник, один из основателей «Мемориала», писатель, крупный деятель десталинизации и перестройки. Начинал в НКВД, в отделе шифрования у известного Глеба Бокия, женился на его дочери Оксане. Потом переместился в только что созданное книжное издательство «Детская литература». После падения Бокия был арестован, много лет провёл в лагерях (правда, не на лесоповале, а наоборот, нормировщиком, значит, как говорили в ту пору, «ссучился»; вот жена его, дочка Бокия, в лагерях погибла). В 43-м прямо в лагере обвинён в «пораженческой агитации». Срок заключения был продлён. Разгон подал кассационную жалобу: еврей не может агитировать за победу Германии (вы слыхали о кассационных жалобах на имя Кальтенбруннера от заключённых Освенцима или Бухенвальда?). Жалоба дошла и логика её оказалась убедительной, второй приговор был отменён. Разгон получил статус «закреплённого за лагерем» и смог теперь жить за пределами зоны в бараке для вольнонаёмных. В заключении познакомился со своей будущей второй женой Рикой, дочерью одного из былых эсеровских вождей Ефрема Берга. После освобождения вернулся в литературу, стал знаменит благодаря мемуарам, обличавшим ужасы сталинской эпохи. Умер в 99-м, девяноста одного году от роду.

Кто тут прожил дольше и кто, следовательно, стукач и вертухай?

А если и впрямь тот, кто прожил дольше, почему он не ностальгировал по СССР, а совсем наоборот?

Когда посмотришь вот так, сразу становится ясно, что нам предложена не новаторская концепция, призванная опровергнуть ложь официальной пропаганды и взглянуть на историю непредвзято, но что-то вроде танкового клина, предназначенного в мирное время, пока стрелять ещё не велено, с дребезгом ментальных гусеничных траков раздавить нам души.

История — поле битвы. Всегда была им и всегда будет. Это надо усвоить с детства и не стесняться это помнить.

И второе.

Страна живёт не в вакууме, не на пустом земном шаре. Иногда в спорах с непробудно интеллигентными людьми при первой же попытке напомнить, что происходило в тот или иной момент нашей тяжкой истории у соседей, что там вытворяли и как куролесили, наталкиваешься на отметающий всю эту ерунду отмах рукою: а мне что за дело до иных стран? Это дело тех, кто в них живёт! Мне важно, что ТУТ творилось! Такой подход на первый взгляд кажется очень высоконравственным, но на самом деле норой является просто подлостью. От внешней обстановки нельзя абстрагироваться, её надо иметь в виду постоянно, и в особенности — когда у нас происходило нечто, что с точки зрения этики явно можно бы и осудить.

Попробуем забыть на минутку, что Гитлер напал на СССР. Но при этом будем помнить, что советские самолёты бомбили советские же города, в которых, правда, по каким-то причинам было довольно много немцев, но в основном — свои же, советские люди. А чуть ли не во всех деревнях селяне вдруг начали исподтишка зверски убивать друг друга, почему-то называя убиваемых то партизанами, то полицаями. Если упустить один-единственный исторический факт — то, что в это время бушевала свирепая, навязанная нам извне война, начатая с целью полного уничтожения недочеловеков-славян и освобождения для истинных арийцев жизненного пространства, остальные факты, при всей их достоверности, окажутся объяснимы лишь следующим образом: начальство — кровожадные недоумки, народ — злодейский и люди — дрянь.

Что нашим геополитическим конкурентам и требовал ось доказать…

Вот примерно так можно попытаться передавать понимание.

2. Возможно ли в школьном учебнике истории найти баланс между научностью и воодушевляющим патриотизмом?

Конечно. Чем больше будет в истории научности — тем более она окажется пронизана воодушевляющим патриотизмом. Просто надо понять, что научность истории отлична от научности, скажем, физики или химии. В точных науках, не имеющих дело с человеком и формированием его представлений о достойном будущем, знание факта самодостаточно и конечно. Скажем, ускорение свободного падения вот таково — и точка. Дальше хода уже нет, это и есть знание. В истории такой подход невозможен и бессмысленно пытаться ему следовать во имя, например, объективности и всякой прочей беспристрастности. Если мы знаем, что в таком-то году греки во главе с Александром разбили персов, предводительствуемых Дарием, то этот факт, это знание ещё ничего не даёт человеку, пока к данному знанию нет отношения. Для греков этот факт значит одно. для персов — совершенно иное, а для тех, кто оказался не затронут этой победой или этим поражением- совершенно третье. И шире: у тех, кому по тем или иным причинам симпатичен Александр или греки вообще, европейцы вообще, — к этой победе отношение одно, а у тех, кому по каким-то причинам симпатичны персы или азиаты в целом, или у тех, кто вообще всегда сочувствует всем, на кого напали или кто проиграл, — отношение иное. Наличие того или иного отношения — неизбежно, пытаться его с нивелировать — глупо и лживо и чревато воспитанием тотального лицемерия или тотального равнодушия.

3. Если каждая социальная группа желает видеть такой учебник истории, который изображает представителей именно этой группы благородными и дальновидными, а прочих своекорыстными и близорукими, — как примирить эти интересы в одном каноническом тексте?

Это всё надо обдумывать и решать очень конкретно. Нельзя прятаться за некие общие рецепты, абсолютизировать алгоритм — люди и их история не укладываются в двоичный код. Группа группе рознь, и поэтому интересы групп достойны уважения совершенно в разной степени. Я могу понять, например, что люди нетрадиционной сексуальной ориентации ищут себе в истории великих предшественников, но вряд ли стоит в учебнике истории учитывать их интересы, скрупулёзно выискивая в толще веков прославленных мужеложцев и прозрачно намекая, что без них человечество до сих пор жило бы в пещерах.

4. Возможно ли создание учебника как истории трагической борьбы, в которой за каждым из участников была своя правота?

Невозможно и не нужно. Ибо это неправда. Отнюдь не за всяким из участников трагической борьбы была своя правота. Опять-таки нельзя выработать здесь общего, единого на все трагические коллизии рецепта. Скажем, психологически понять рабовладельца можно, но правоты за ним не было, когда век рабства сгнил.

Понятно желание гвардействующих барчуков и в век пара и электричества, в век труда и расчёта продолжать бить баклуши, выжимать все соки из имений и гарцевать, витийствовать и кутить, как при матушке Екатерине, только ещё плюс Ницше. Понятно желание позднесоветской номенклатуры покончить с партийной дисциплиной и хапнуть всё то, что целый народ на собственной крови создавал в течение полувека ради детей, внуков и их светлого будущего, а хапнув, с ясными глазами заговорить о священной частной собственности и невидимой руке рынка, которая всё расставит по правильным местам. Но какая за ними правота?

Искренняя мотивированность и нравственная правота — совсем не одно и то же. В конце концов, Чикатило тоже был мотивирован вполне искренне. Но какая у него была правота в его многолетнем поединке с сыскарями — при всех их наверняка имевшихся человеческих недостатках и слабостях?

Да, у Нерона, например, была некая нравственная правота в его противостоянии с христианами. Рим создала определённая культура, и этак вот с маху отказаться от неё ради юродивых было бы просто нелепо. Но правота кончилась сразу, как только христианами начали кормить львов.

Хватит уже с нас оголтелого плюрализма, отшибающего и мозги, и совесть. Наоборот, пора наконец снова, уже применительно к нынешней эпохе, всерьёз задуматься о том, что такое хорошо и что такое плохо.

5. Какие эпизоды российской истории Вы бы не включили в «исторический минимум»?

Очень многие. Просто потому, что даже в самом пространном учебнике невозможно рассказать всё. Отбор неизбежен, и его критерии — вещь достаточно сложная. Придётся волей-неволей умолчать и о многом хорошем, и о многом плохом. Но если в силу требований объёма или ритмичного дробления материала на параграфы придётся выбирать, например, между введением в программу темы обороны Брестской крепости и темы Катынского расстрела — придётся пожертвовать Катынским расстрелом.

И не только по идеологическим соображениям.

Просто-напросто подвиг защитников крепости ясен и самодостаточен. А вот если уж упоминать о Катыни, непременно надо сказать и о судьбе советских военнопленных в Польше, и о планах Пилсудского загнать Россию в допетровские границы, и о том, что Польша почти до последнего момента предлагала себя в союзники Гитлеру, чтобы с ним напополам поделить европейскую территорию СССР, и о том, что она была едва ли не главной базой антисоветских разведок и террористических групп в двадцатых и тридцатых годах… И, кстати, о том, что существует историческая версия, согласно которой документы, подтверждающие виновность СССР в Катынской трагедии, те, что рассекретил Горбачёв ради торжества нового мышления, на самом деле были в конце восьмидесятых сфабрикованы некоей комиссией по десоветизации под руководством архитектора перестройки Яковлева.

Вот если объём учебника и методичность изложения материала позволят это сделать — я буду двумя руками за то, чтобы рассказывать школьникам о Катыни. Со всеми упомянутыми нюансами. Чтобы дети были во всеоружии, чтобы не свалилось на них раньше или позже неизвестное им новое знание как прорыв в истину, как откровение: надо же, вот она, правда-то, а нам в школе все врали, мозги пудрили всякой там Брестской крепостью!

6. Почему мы не слышим дискуссий о том, как сделать учебник истории захватывающим и увлекательным? Может быть, этот учебник должны писать не историки, а группа психологов, педагогов, писателей-мифотворцев?

Да, это проблема. Наше поколение, то, что училось в школах в шестидесятых-семидесятых (его иногда называют последним российским поколением, получившим хорошее образование), девяносто процентов исторических знаний усваивало не из учебников, а из художественной литературы. Потому что в ней история была живой, захватывающей, драматичной и воодушевляющей. Литература с ходу давала мощные морализирующие переживания по поводу исторических фактов. От «Трёх мушкетёров» до «Живых и мёртвых». От «Чингиз-хана» до «Даты Туташхиа». От «Дочери Монтесумы» и «Капитана Блада» до «Моонзунда» и «Момента истины». Ныне, когда роль литературы в познании подростками мира резко упала, психологические аспекты попыток обогатить молодые умы историческим знанием особенно важны и особенно необходимы. Ведь никакое знание исторических фактов не делает человека гражданином; гражданин возникает лишь тогда, когда к этим фактам возникает отношение, определяемое системой ценностей, где Родина занимает одно из главных мест.

Однако знаю одно. Обучение — это не игра, не развлечение, и попытки сделать его таковым лишь искалечат детей. Учёба — их работа. Тяжкий труд, которым полна будет потом жизнь всякого приличного человека. Приучать к нему надо с детства, потом поздно будет.

7. Должны ли в учебнике присутствовать оценки событий с точки зрения прогресса и регресса?

Хорошо бы, но для начала придётся определить, что такое прогресс. И тут мы так увязнем…

При большевиках прогресс понимали как победу дела Ленина — Сталина в мировом масштабе. Современный европеец понимает прогресс как легализацию однополых браков. Худо у нас с пониманием сущности прогресса.

Исходя из самых базовых представлений о морали, я могу предложить понимать прогресс как уменьшение разрыва между богатыми и бедными в благосостоянии и жизненных возможностях. Уверен, очень многие меня поддержат. И как тогда нам придётся оценить всё, что происходит сейчас в нашей стране и в мире в целом?

С другой стороны, для некоторых прогресс — это столь головокружительное развитие науки, информатики и биотехнологии, когда тот, у кого найдётся чем заплатить, сможет стать бессмертным и неуязвимым, а все остальные будут элиту самозабвенно обслуживать, поставляя ей органы и стволовые клетки. И, когда кому-то из небожителей захочется поиграть в родителя, с радостью отдавать им своих детей в постоянное или временное усыновление — просто потому, что самим не прокормить; да и честь-то какая!

Но, как говорили в своё время нефтяники братского Азербайджана, «к шайтан пошёл такой работа»… Такой прогресс.

8. Самые сложные сюжеты — в XX веке. Целесообразно ли их оценку зафиксировать не по итогам битвы «партийных» интересов научных школ, а с помощью масштабных социологических опросов?

Нет. Ибо мы прекрасно знаем, как легко манипулировать массовым сознанием и какими причудливыми могут оказаться результаты свободных волеизъявлений. На умело проведённом референдуме вам скажут, например, что в академических НИИ все — зажравшиеся безмозглые мракобесы, а истинную науку наперекор остепенённым инквизиторам и душителям свободной творческой мысли двигают бездипломные экстрасенсы, народные целители и прочие Петрики.

Учебник истории под государственные гарантии невмешательства плюралистов должны писать искренние, неброские, немитинговые и вменяемые державники, а враг пусть потом скрежещет зубами в бессильной злобе.

Ноябрь 2013

Памяти Бориса Стругацкого

28 декабря — 40 дней со дня смерти писателя

Очень не хочется говорить расхожие фразы.

Ушла эпоха… Умер последний шестидесятник… С его кончиной кончилась советская фантастика…

Кто только слова эти сейчас не говорит.

Да, всё действительно так.

Да, эпоха ушла.

Да, теперь совсем уже не осталось с нами людей, создававших великую и неповторимую, поразительную советскую культуру шестидесятых годов — этически общинную и консервативно традиционную, точно мировая религия, идущая из глубины веков, но одновременно — бесконечно свободную интеллектуально и целиком устремлённую в будущее; именно эта модель культуры могла бы спасти задыхающийся теперь от бездумного эгоистического прагматизма мир, сложись история иначе.

Да, уже и так-то покрытой толстым слоем остывающего пепла, осмеянной и оболганной советской фантастике, которую и литературой-то серьёзной не считают потому, что в ней не было места оправданию и воспеванию Зла, теперь даже формально будет не на кого сослаться, чтобы напомнить: я тоже литература.

Всё это так. Но всё это общие слова.

А боль-то — вот она. Личная. Бессловесная. Внутри.

Такую боль, такое потрясение редко испытываешь, когда уходит просто какой-то другой человек. Это боль расставания с истекающим кровью куском самого себя, своей собственной жизни, своей собственной души. Боль расставания с ожиданием чего-то лучшего для тебя самого. С давней и не желающей умирать личной надеждой.

Я всё думаю: ну откуда взялся огромный, беспрецедентный, длившийся несколько десятков лет авторитет Стругацких? Почему мы, члены возглавляемого Борисом Стругацким семинара молодых фантастов, молодые (хотя мало-помалу взрослевшие) ребята семидесятых годов, для которых вроде бы вовсе не существовало авторитетов, буквально в рот смотрели шефу, и не было для нас за свой писательский труд награды слаще, чем его похвала? Пусть не публикуют, пусть не платят, это всё не столь уж важно — важно его одобрение…

Конечно, мы с ним спорили. Мы не соглашались. Самоутверждались, как только могли. И всё же сами в глубине души ощущали, что его оценка — это чуть ли не истина в последней инстанции.

И почему, когда сменилось поколение-пол тора и в девяностых стали появляться в нашем семинаре совсем иные люди, для них уже не существовало этой магии, и они со Стругацким даже не спорили — просто начинали ЕМУ объяснять, как НА САМОМ ДЕЛЕ надо писать хорошие, хорошо продаваемые книжки.

Может, братьев вознесло на пьедестал в годы так называемого застоя их диссидентство? Может, потому, что они иронизировали над властью и презирали её, их так уважали? А когда объект иронии и презрения сыграл в ящик, тут-то всё и кончилось?

Но нет.

В семидесятых презрение к власти уже стало обыденностью для интеллигенции, и, несмотря на все рассказы об ужасах КГБ, не было кухни, на которой не смеялись бы над кремлёвскими старцами и не презирали их вслух. Не говоря уж о том, что властителями дум братья стали куда раньше, задолго до повальной моды на антисоветизм. Страшно сказать — ещё самыми советскими своими повестями, вроде бы наивными и с точки зрения изысков большой литературы сравнительно слабыми «Возвращением» и «Стажёрами» они воцарились в молодых умах. Уже навсегда.

В предисловии к переизданию «Возвращения» Стругацкие в 66-м году писали: «Мы изобразили мир, каким мечтаем его видеть, мир, в котором хотели бы жить и работать, мир, для которого мы стараемся жить и работать сейчас». И там же: «Если хотя бы часть наших читателей проникнется духом изображённого здесь мира, если мы сумеем убедить их в том, что о таком мире стоит мечтать и для такого мира стоит работать, мы будем считать свою задачу выполненной». И она действительно оказалась выполненной, в этом нельзя сомневаться. Братья умели изобразить желаемое так убедительно, так заманчиво, что громадное большинство их читателей заражалось желанием именно таким видеть мир, желанием жить именно в таком мире, и ни в каком ином. Но разве можно назвать вдохновенную попытку убедить людей мечтать о мире ином, которого нельзя ни увидеть, ни пощупать, ни вообще убедиться, возникнет он когда-нибудь или нет, и всё-таки ради его обретения напряжённо трудиться в мире этом — разве можно назвать её иначе, как распространением веры?

«И я, Иоанн, увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего. …Храма же я не видел в нём, ибо Господь Бог Вседержитель — храм его… Спасённые народы будут ходить во свете его, и цари земные принесут в него славу и честь свою. …И не войдёт в него ничто нечистое и никто преданный мерзости и лжи… И показал мне чистую реку воды жизни, светлую, как кристалл…»

Чем не мир Полудня?

А ведь Иоанн Богослов описал его в Откровении на две тысячи лет раньше Стругацких, показавших нам светлый, как кристалл, двадцать второй век.

Даже отсутствие в мире будущего молитвенных домов и прикладывающихся к иконам звездолётчиков не требовало объяснения, буде таковое кому-то потребовалось бы — ибо оно было дано в самом Откровении. Господь Бог Вседержитель — храм его…

Конечно, в ту пору никто не мыслил подобными категориями. И уж в первую очередь не мыслили так сами Стругацкие. Никому и в голову не пришло бы оценивать лучшую фантастику той поры как религиозную литературу. Но она была таковой. Стругацкие в понятиях архетипов культуры ощущались людьми, которые побывали в светлом будущем, видели его и рассказали о нём. И о том, как в него попасть.

Парадоксальным образом советская НФ, наиболее одарёнными и продуктивными творцами которой оказались братья Стругацкие, с её яростным антиклерикализмом и почти воинствующим богоборчеством, сама того не сознавая, оказалась единственным и неповторимым, просто — не успевшим попять и осознать себя приспособлением православной традиции и её системы ценностей, на которых спокон веку стояла и ещё кое-как стоит Русь, к ракетно-ядерной, генно-модифицированной современности.

Пожалуй, лишь она, советская НФ, не поминая имя Божье всуе, сумела намекнуть, как вывести бессребреническую, трудоголическую, братолюбивую, нетерпимую к силам Зла этику православия, безоговорочно нацеленную на личное и общественное преображение, в посюстороннее техногенное будущее. Как распахнуть перед устаревающей традицией юную бесконечность. Как, не отказываясь от себя, не ломая хребет собственной культуре, сохраняя и преобразуя её, на её основе созидать реальное будущее — пусть хоть и с помощью логарифмических линеек, электронных микроскопов и прочей неизбежно грешной материальной дребедени, но поведенчески-то, этически-то — в поразительном соответствии с тем, как учил людей проводить земную жизнь Сын Человеческий.

И потому последующее неприятие Стругацкими советской и российской действительности, из которой вроде бы должно было вырасти обетованное светлое будущее — да почему-то никак не вырастало, уже все это начинали видеть, — воспринималось совсем иначе, чем исполненные ненависти и тяги к простому разрушению выклики записных диссидентов. Схватка Стругацких с неприглядной реальностью была облагорожена и легитимизирована подспудной верой их читателей в то, что уж братья-то точно знают: именно вот это, и ещё вон то преграждает нам путь в рай на земле. Ведь они уже прошли этим путём и выучили на нём каждый поворот, каждый мост и каждый брод. Они имеют право оттуда, из света говорить: это бревно надо убрать, а то не пройти. Этот мост надо починить, а то не дойти.

А съёживаться авторитет Стругацких стал тогда, когда силу начало набирать поколение, не пропитавшееся сызмальства стремлением к светлому будущему. Ни к посюстороннему, ни к потустороннему… Ни к какому.

…В последние годы мы с Борисом Натановичем всё больше спорили. И мне сейчас так больно ещё и потому, что, как всегда выясняется в такой момент, самые главные слова оказались не сказаны, самые главные доводы не приведены и самые главные отпеты не услышаны.

Но, может, не всё потеряно?

В конце концов, известно, что в промежутке между смертью на кресте и воскресением Христос спускался в ад и проповедовал там. И вывел оттуда души ветхозаветных праведников, а заодно вообще всех тех, кто уже посмертно, страдая во тьме кромешной, уверовал в Слово его. Ведь эти люди оказались в аду не по своей вине, а по объективным, как говорится, причинам: потому, что жили и умерли до того, как Сын Человеческий родился в мире сём и подарил жившим при нём и после него людям шанс на спасение. Умершие до Рождества Христова были такого шанса изначально лишены не по собственному неверию, не по собственным грехам, но по никак не зависевшим от их воли обстоятельствам.

Может, это был не единовременный акт, не стартовый, как теперь принято выражаться, пакет — но прецедент. И тех, кто словно бы инстинктивно, словно бы по собственной природе своей живёт и действует так, что, носи они на груди крест, их можно было бы причислить к лучшим из христиан, к добродеям, прозорливцам, подвижникам и мученикам, если в силу исторических условий у них не сложилось с прижизненным воцерковлением, всегда с тех давних пор за руку выводит в рай лично Христос.

Может, я ещё сподоблюсь — разумеется, только если мне когда-нибудь посчастливится пройти тем же путём — увидеть их с братом, сидящих на старой армейской плащ-палатке, небрежно расстеленной под эдемским сикомором; конечно, как и здесь, на пару райских ярусов выше меня, но всё же так, что слышно будет. Может, мы ещё доспорим.

Хотя, наверное, там и спорить не понадобится.

Там всё будет так ясно…

Декабрь 2012

Родина-уродина

На днях российские телезрители посмотрели по вполне вроде бы государственническому каналу шумно разрекламированный и богато снятый сериал «Родина», скалькированный с американского прототипа «Homeland». Скалькирован он прилежно, многие реплики воспроизведены дословно и картинки — одна к одной, я специально пересмотрел исходник. У них первая серия кончается стоящим, глядя на Капитолий, Броуди — и у нас стоящим, глядя на Кремль, Брагиным… И так далее.

Но с самого начала просмотра «Родины» меня не покидало ощущение полной неестественности происходящего. С «Хоумлэндом» такого не было и в помине.

Хочется разобраться, почему.

Не буду своим дилетантским рылом углубляться в искусствоведение. Снято неплохо, добротно. И актёры замечательные (а дочка Брагина просто потрясающая) — что бы там ни говорили, будто эти лица примелькались и потому на них по определению противно смотреть. Хотя, признаюсь, порой мне было этих актёров по-человечески жалко: бедненькие, мол, как же они стараются сыграть то, что сыграть невозможно и потому, хоть пуп развяжи, достоверность не вытанцовывается. Ну, скажем, когда главные персонажи вынуждены изображать бурную вспышку прорвавшейся страсти после того, как паровоз посмотрел на них, как на Анну Каренину, да и покатил себе дальше по своим по-настоящему важным делам. Стройматериалы нужны народному хозяйству, топливо, щебень… Как говорил Урбанский в фильме «Коммунист»: людям хлеб нужен, хлеб! А эти позёры пусть на мосту друг с друга кофты рвут.

Но ладно. Где один скажет: плохая проза, там непременно найдётся другой, который скажет: хорошая проза. А гут фальшь какая-то неизбывная, глубинная, нутряная, ни в малейшей степени не зависящая от ровной или неровной художественной поверхности.

Начнём-ка с названия.

Американцы не дураки и не зря назвали свой сериал «Homeland». Ведь есть же у них в английском языке и слово «motherland» — материнская земля, что как раз и будет Родина, и слово «fatherland» — отцовская земля, что как раз будет Отечество, Отчизна… Но вот «homeland» — это домашняя земля. Земля, где твой дом.

Вроде бы тоже вполне по-человечески, но этот термин тащит за собой совершенно иной шлейф ассоциаций. Скажем, у англичан во времена империи был «Home Fleet», то бишь как бы «домашний флот». А на самом деле — флот метрополии, то есть тот, в зоне ответственности которого находилась морская акватория собственно Британских островов. А недомашние флоты были рассредоточены по морским базам многочисленных колоний и ответственны за оборону не британского хоумлэнда, а его заокеанских владений, а также за проведение «дипломатии канонерок», за карательные обстрелы непокорных туземных берегов и всё такое прочее.

Хоумлэнд — это база, с которой американцы разлетаются править миром и куда время от времени, ненадолго, после тяжких трудов по совершению на всех материках предательств и убийств возвращаются, чтобы, судя по их сериалу, передохнуть, потрахаться с супругами и поиграть с детьми. И уж на этой базе всё должно быть безмятежно, безопасно, человечно, честно и в полном порядке. И совершенно недопустимо и отвратительно, когда на базе творится что-то неэтичное, не товарищеское, мешающее героям наслаждаться законным отпуском.

Вот о чём американский фильм.

Уже одно это делает всякую попытку перенести его драмы на нашу почву противоестественными. У нас Родина — это место, про которое говорят: где родился, там и пригодился.

У американцев Броуди попал в плен в Ираке. У нас Брагин — вроде бы в Чечне. Не стану сейчас отвлекаться на сопоставление предысторий этих двух конфликтов (захватнической войны американцев и ельцинского кровавого головотяпства), но уже одно то, что конфликт ЗА ПРЕДЕЛАМИ США поставлен на одну доску, уравнён с конфликтом ВНУТРИ России, делает главную посылку отечественного фильма абсолютно лицемерной. Своя правда поднявшегося против иностранной агрессии террориста, его частичная моральная правота, так убедительно показанная и затем старательно дезавуированная в американском фильме, у нас с ходу если не обнуляется, то уж всяко изрядно усыхает.

У американцев Абу Назира пытаются грохнуть Бог знает где, на другом конце света от Америки, на Ближнем Востоке. У нас Бен Джалида специально выманивают из-за рубежа на Кавказ, потому что даже создателям фильма хватило ума понять: если бы в их фильме русские вояки ни с того ни с сего шарахнули ракетой по Аравии или Эмиратам, эту драму никто уже не смотрел бы иначе, как комедию. Пародию.

Да, но на Кавказе, между прочим, уже в течение нескольких веков бок о бок с бесчисленными местными народностями живут русские, и то, что их общее государство обязано обеспечивать их, и русских, и местных народностей, безопасность и карать убийц, которые режут мирных людей в их собственных домах, — это аксиома. А вот Ирак… Даже Маккейну пока, кажется, не приходила в голову богатая мысль насчёт того, что Ирак — это незаконно отколовшийся штат США, а потому американцы за него в ответе и обязаны истребить сепаратистов и восстановить территориальную целостность страны. Хоумлэнда.

Итого для начала. С одной стороны, имеем американцев, вторгшихся со своими бомбами в расположенное на другом конце планеты суверенное государство просто потому, что им не удалось по дешёвке купить там то, что им очень хотелось купить, и потому они объявили тамошние порядки античеловечными и представляющими угрозу для мировой цивилизации. И с другой — русских, которые стараются сохранить территориальную целостность собственной многонациональной страны и на своей же, на российской же территории прекратить совершаемое озверевшей частью аборигенного населения истребление русских же врачей, инженеров, учителей, рабочих в местах их постоянного проживания. Да и не только русских, дело не в национальности — просто любых не озверевших. И для наших властителей дум нет между этими двумя ситуациями ни малейшей разницы!

Хорошо же наши властители дум.

Идём дальше.

И у американцев, и у нас моральный слом пленённого воина, благодаря которому боевикам удаётся обратить воина в свою веру, происходит после трагической гибели сына главного тёрpopиста, ибо с этим сыном у воина возникла горячая обоюдная симпатия. Но у американцев эта гибель — результат слепого бомбового удара, стёршего с лица земли чуть ли не целую деревню и перебившего чуть ли не восемьдесят человек. Результат явного зверства. В нашем же фильме — это результат нелепой случайности: сын взял нарочно подаренный отцу русским олигархом сотовый телефон с маячком, на который навелась русская ракета. Результат недоразумения.

Кстати сказать: и тут не верю! Плохо придумано, сценариста на мыло! Чтобы главный террорист или хотя бы его служба безопасности не проверили подаренный гяуром телефон на предмет жучка — невозможно. Даже если на телефоне прорва бриллиантов. Пусть бриллианты — лучшие друзья девушек, может, и так, а вот лучшие друзья террориста — осторожность и бдительность.

Но пускай даже не проверили…

В тупую массированную атаку дрона веришь с ходу — такого рода казусами история пестрит, их насчитываются уже десятки и в Ираке, и в Афганистане, и даже в Пакистане, с которым у США вроде бы даже дружба. А вот с помощью телефона, да и в этом нет полной ясности, наши силовики порешили лишь одного-единственного человека: небезызвестного Джохара Дудаева. За все годы конфликта. Вполне избирательно. И ни разу не повторяли подобного опыта.

Авторы фильма что, намекают, будто Дудаев жив, а вместо него погибло невинное чеченское дитя? Других-то прецедентов не было!

А если и не намекают, отталкиваться от этого единственного прецедента при создании художественной ткани, которая всегда ткётся из ОБЫДЕННОГО, — лживо.

Значит опять, в который раз: не верю!

Поэтому в американском фильме душевные муки Броуди достоверны. Я и впрямь переживал вместе с несчастным морпехом. О и действительно мог возненавидеть тех, кто повинен в безмозглом и СТАВШЕМ ОБЫДЕННОСТЬЮ истреблении. Я бы возненавидел. Любой нормальный человек бы возненавидел. А то, как попытались замотивировать аналогичные муки авторы «Родины», ставит крест на всех потугах оправдать сочувствие Брагина к Бен Джалиду и вызнать у зрителя сочувствие к брагинской измене.

Ну да пёс с ним, с американским фильмом. Совсем не все российские телезрители обязаны были его видеть, чтобы что-то там такое сопоставлять. Давайте осмыслим наш фильм как таковой. Соотнесём его не с чужим оригиналом, а с нашей собственной историей.

В фильме дело происходит в девяностых. И впереди, судя по всему, маячат президентские выборы. Для тех выборов, на которых мы выбирали сердцем — рано, майор Брагин больше провёл в чеченском плену, чем прошло лет от начала чеченской трагедии до 96-го года. Стало быть, в ближайшей перспективе — уход Ельцина и приход Путина. Начало весьма неоднозначной и даже в лучшем случае — далеко не завершённой расчистки авгиевых конюшен. Кульминация реальной вооружённой борьбы с терроризмом на Кавказе. Начало возвращения положительного смысла словам «патриотизм» и «порядок».

А в фильме в Думу со своей свежесозданной партией и с прицелом на президентское кресло лезет некий преступный, с террористами незаконно торговавший нефтью олигарх, который своим ведущим лозунгом провозглашает «Закон и порядок», пытается опереться на армию, говорит всякие патриотические слова и привлекает к себе в стройные ряды героя чеченской войны Брагина для поднятия авторитета своей клики.

Уже смешно, правда?

Не знаю, как кто, а я девяностые провёл именно на Родине.

Ребята, где вы видели в девяностых нефтяного олигарха, который говорил бы патриотические слова?

Мы помним нескольких нефтяных олигархов тех времён. Иных уж нет, а те далече. Все они говорили исключительно демократические слова. О гнусном совке, об общечеловеческих ценностях и правах человека, о зверствах русской солдатни в маленькой, но гордой Чечне и о прочих столь же благородных материях. И пытались опереться именно на ту часть общества, которая придерживалась аналогичных взглядов. Ни на какую иную. Армию они разували, раздевали и секли крапивой публично. Русского воинства для них вообще не было — была лишь дедовщина.

А вот помним ли мы хоть одну фамилию тогдашнего воина, прославленного в СМИ за мужество, проявленное в Чечне?

Американцы действительно горазды создавать себе героев хоть на пустом месте. Даже до смешного доходит. Смутно помню какую-то шмакозвявку, которая за уголок пописать отошла, её там душманы украли, а потом обратно отпустили за ненадобностью — и то из неё ухитрились на некоторое время слепить национальную героиню. Я тебя слепила из того, что было…

Но единственная фамилия русского военного, которая мелькала в тогдашней прессе и не сходила с языков тогдашних телеведущих — это фамилия несчастного полковника Буданова. Вся российская армия, кроме этого конкретного человека, представала в СМИ как безликая, бесфамильная масса озверевших пьяных насильников, не заслуживающих персональных упоминаний.

Вздумай киношный майор Брагин баллотироваться в Думу, оставшиеся серии фильма, если бы его авторы захотели быть хоть чуточку правдивыми, пришлось бы отдать показу того, как все отечественные средства массовой информации смешивают его с дерьмом за то, что он тех задушил, этих расстрелял, а вот тех ещё изнасиловал, а потом переехал танком. И ронять скупую мужскую слезу на небритую щёку майору пришлось бы не от сложных переживаний и не от бабьей чересполосицы, но просто включив тогдашний канал НТВ. А для любого политика связаться с героем Чечни было бы политическим самоубийством.

Если бы вот так снять — интересный мог бы получиться фильм, кстати. Душераздирающий.

Но кто ж такое профинансирует…

Более того. Чтобы приблизиться к своим врагам с целью отмщения, Брагину бы надо было не в красивой фуражке щеголять, чеканя шаг, а направо и налево проклинать своё начальство, этих разожравшихся тупых генералов, которые послали его убивать мирных чеченцев, и втолковывать со слезой, что террорист Бен Джалид — никакой на самом деле не террорист, а благородный борец за свободу Ичкерии, а его маленький сыночек безвинно убит подлой русской ракетой, посланной недобитыми сторонниками восстановления кровавого СССР. И вот тут-то настоящие, всем нам памятные нефтяные олигархи как раз и сказали бы ему: «Лапушка ты наша, свет ты наш в окошке», — и назавтра он уже заседал бы в Думе и делал там, что хотел.

Вопиющая недостоверность сериала «Родина» обусловлена тем, что он показывает нам историю выдуманной страны. И не американского Хоумлэнда, и не нашей с вами настоящей, со всеми её красотами и уродствами. Родины, а некой мутной фата-морганы, которую кто-то сляпал на скорую руку, бессовестно подвёрстывая под американский сюжет нашу реальность.

Американцы сняли серьёзный фильм о своих реальных проблемах. Пусть порождённых претензиями на мировое господство, но для обычного живого человека — вполне реальных, болезненных, пронзительных, калечащих судьбы. И он как нельзя лучше показывает не очень высокий, но хотя бы честный уровень осмысления ими этих самых проблем.

От нас попытались занавесить наши реальные мучительные проблемы лоскутной тряпкой, сшитой из развесистого, как клюква, сарафана, дырявой паранджи и звёздно-полосатого матраса, испачканного характерными, в стиле Моники Левински, пятнами.

Странные дела творятся у нас наверху. Из пальца- то высосать кто угодно может что угодно — но это ж надо было проект пробить, средства получить, над актёрами надругаться…

Сколько ж детских садиков можно было, наверное, построить или хотя бы отремонтировать на деньги, которые ухнули на то, чтобы набить русской заплесневелой соломой кособокое чучело американского героя!

А герой ведь даже для американцев, при всей достоверности его переживаний, оказался так себе. Не зря они, чтобы хоть как-то его реабилитировать, в третьем сезоне послали его в Иран, чтобы там он стал настоящим героем и убил пепельницей в висок начальника корпуса стражей исламской революции. За такое благородное дело — залезть в чужую страну, притвориться своим, всех обмануть, а потом, как заправский террорист, укокошить одного из её лидеров — в Америке, судя по фильму, могут простить многое…

Я даже думать боюсь, куда и зачем отечественный демократический синематограф пошлёт на летальную для доверившихся ему людей моральную реабилитацию майора Брагина в следующих сериях. Неужто сразу в Кремль?

Уже ничему не удивлюсь.

Апрель 2015

Тексты враждебные веют над нами

Крупная капля измельчавшего океана

Чудны дела твои, Господи…

Про меня написали целый роман.

Так и называется: «Китаист». Издательство ACT, редакция Елены Шубиной. Объём — аж шестьсот с лишним страниц. Тираж — аж 8000 экз. Вышел в 2017 году. Автор — Елена Чижова.

Лестно — до невозможности.

С Еленой Семёновной Чижовой мы пересеклись в реальности лишь единожды: в конце зимы 2014 года в Париже, на конференции «Русофония». Даже участвовали в одном круглом столе, тему которого устроители сформулировали так: «Ленинград — город героев». Спровоцирована была эта тематика резко поднятой тогда общественной дискуссией о том, надо ли было в войну во избежание лишних жертв сдать Ленинград немцам или всё ж таки нет. Отголоски дискуссии отразились и в выступлениях. Её полную запись можно посмотреть вот здесь: https://www.youtube.com/watch?v=ut8acdTFQvI.

Я честно старался быть максимально тактичным, но всё равно заметно, что во мнениях относительно Ленинграда и героизма мы с Еленой Семёновной не сошлись. Я тогда никак не мог взять в толк (и до сих пор не могу), с чего это наши гуманисты решили, будто гитлеровцы, планировавшие стереть Петербург с лица земли, станут после сдачи всё ещё миллионного города подвозить туда и распределять горы продовольствия, лечить дистрофиков, размораживать водопровод и центральное отопление, налаживать снабжение дровами, пресекать мародёрство и людоедство… У них что, дел иных не было после, скажем, разгрома под Москвой?

А вот Елене Семёновне надо было растолковать парижанам, что совестливые размышления о слезинке ребёнка спасли бы куда больше блокадников, чем покорная тоталитарному произволу серая масса, гнавшая под немецкими бомбами по полному пробоин и промоин льду Ладоги свои жалкие полуторки в вымирающий город… Явно я оказался пусть небольшой, но помехой её стремлению донести до прекрасной Франции истинную правду о путинских спекуляциях на пролитой Сталиным крови.

Если кому-либо не верится, что образ главного персонажа «Китаиста» навеян нашей встречей с автором романа, прошу на с. 22. Китаист непозволительно моложав, соседка по вагону вообще принимает его за студента. Читаем: «К этому он давно привык. Люди, с которыми он знакомится, вечно приуменьшают его настоящий возраст».

Кто меня знает, тому уже всё ясно. Кто просто посмотрел запись наших выступлений, тем открою страшную тайну: я на три с лишним года старше Чижовой.

Всё ещё сомневающихся прошу учесть вот что.

Синологическая специальность персонажа не нужна в книге ни по сюжету, ни по проблематике, ни по психологии, ни даже, скажем, для того, чтобы сделать его мастером восточных единоборств и тем обеспечить какой-никакой экшен. Если исходить из текста книги, её скорее следовало бы назвать «Гебраист». О евреях, о их прекрасных качествах и их тяжкой исторической судьбе персонаж говорит и думает куда больше, чем о китайцах. Но, видимо, у автора сработали неконтролируемые ассоциации. Интересоваться Китаем и любить его не может ведь демократически настроенный человек. И когда в романе понадобилось смоделировать образ советского патриота, который вначале — полный дебил, потом — трусливый, тщеславный и недалёкий агент гнусной советской разведки, и наконец — подлец и предатель, именно китаист, вешавший парижанам совковую лапшу на уши насчёт героизма ленинградцев, всплыл из памяти писательницы и пришёлся как нельзя кстати.

В аннотации на обложке книги говорится:

«Прозаик Елена Чижова, лауреат „Русского Букера“, не боится острых тем. Новый роман Елены Чижовой написан в жанре антиутопии, обращённой в прошлое: в Великую Отечественную войну немецкие войска дошли до Урала. Граница прошла по Уральскому хребту: на Востоке — СССР, на Западе — оккупированная немцами Россия».

Гм…

Тема не только не острая — она скорее уже заезженная. Кто только не упражнялся за последние годы насчёт альтернативных историй страшной войны. Первым, сколько мне известно, по Уралу провёл границу между оккупированной зоной и остатком бывшей страны один из лучших фантастов постсоветской России Андрей Лазарчук в романе «Иное небо». Было это более четверти века назад.

Ну да ладно. В конце концов, дочитав на с. 9 до фразы «Это в Европе принято говорить правду. У нас иные традиции», книгу Чижовой можно было бы вовсе отложить, старательно воздерживаясь от комментариев. Тем более не главному же персонажу, да ещё сугубо отрицательному, осмыслять и оценивать мастерство именитой литературной дамы.

Но вот о Китае и китаистах я имею право сделать несколько замечаний. Более того — полагаю своим священным долгом и своей почётной обязанностью. Как бы кого-то не коробила эта совковая формулировка.

Возвращаясь мыслями к годам учёбы, главный герой одними и теми же словами несколько раз вспоминает, как «зубрил иероглифы». Больше ничто в его памяти не задержалось. Довольно унылая, далёкая от всякой увлечённости своей будущей профессией картина, но дело-то ещё в том, что иероглифы вообще не зубрят. Как можно зубрить картинки? Зубрят склонения, спряжения… Но их-то как раз в китайском и нет. Иероглифы поначалу буквально перерисовывают, их учатся писать, их запоминают, на них оттачивают каллиграфию… Зубрить иероглифы невозможно. Автор просто не представляет, о чём пишет.

О современном Китае китаист Чижовой знает только то, что глупые китайцы под руководством своей дремучей компартии погубили воробьёв. Всё.

Зато он время от времени гадает по «И цзину», то бишь по «Книге перемен». Какой же китаист без «Книги перемен»?

Это, кстати, опять-таки не открытие Чижовой. Какого-то там фантаста Лазарчука крупная писательница, разумеется, вообще мелко видела, но вот про «Человека в высоком замке» Филипа Дика не могла не знать хотя бы понаслышке. Это уже не фантастика, это классика. Это едва ли не первый в мировой литературе громко прозвучавший роман, в котором описана победа Герман ни и Японии во Второй мировой. В котором описана оккупация США странами оси. Роман вышел в 1962 году. Там бесперечь гадают по «Книге перемен». Но там это почему-то работает на сюжет, на атмосферу, на характер персонажа, там автор не просто опрощает источник…

Берём «Китаиста», с. 76.

«Девчонки гадали на счастье и несчастье. Радовались, когда выпадала гексаграмма „сянь“ — три нижние линии символизируют молодого мужчину, три верхние — молодую женщину: все вместе значит „встречу мужа с женой“».

Берём канонический, великий комментированный перевод Ю.К. Щуцкого «Китайская классическая „Книга перемен“». Он до сих пор считается лучшим в мире. Издание первое (но тоже, увы, посмертное, ибо блистательный востоковед был репрессирован в 1938-ом) — 1960 год. То, которым я сейчас пользуюсь, — 1993-й.

С. 243. «№ 31. Сянь. Сочетание (Взаимодействие). Свершение; благоприятна стойкость. Брать жену — к счастью».

С. 367. «…Здесь самое существенное — синтез. Это исходная точка для всей практической деятельности. Поэтому …гексаграмма называется „Взаимодействие“ и может быть также переведена нашим словом „Брак“… Интерпретация данной (31-й) гексаграммы как брака объясняется ещё и следующим.

Дело в том, что составляющие её триграммы, если рассмотреть их со стороны символики триграммы в семье, символизируют младшую дочь и младшего сына. Здесь сочетается младшая дочь одной семьи и младший сын другой семьи. Это брак. Он должен быть плодотворным и ненарушенным. Поэтому в тексте здесь мы встречаем:

Взаимодействие.

Свершение.

Благоприятна стойкость.

Брать жену — к счастью».

Сравнили?

То есть как минимум имеем важнейшее утверждение о том, что для всякого конструктивного объединения и взаимодействия необходима стойкость всех объединяющихся (в браке — в том числе), плюс гадательное предписание о том, что при соблюдении этого условия в данный момент жизни взять жену окажется к счастью. Для сюжетной лёгкости можно, конечно, подменить все это девчачьим предвкушением: мол, скоро встречусь с суженым. Но… В общем, переписано на троечку. Автор явно не заморачивался китайскими сложностями.

«Китаист», с. 192.

«Выпала редкая гексаграмма. № 50. Ключевые слова: устойчивость позиций, жертвенник, священное место».

Щуцкий.

С. 244. «№ 50. Дин. Жертвенник. Изначальное свершение. Счастье».

С. 414. «…Образу динамичной смены противопоставляется здесь нечто статичное. Треножный жертвенник — вот образ данной ситуации. Его три ноги гарантируют устойчивость… Жертвенник появляется как орудие переплавки, как тот тигель, в котором плавится металл. Образно это выражено в том, что внизу мы имеем триграмму Сюнь, которая символизирует дерево, понимаемое как топливо, а наверху мы имеем триграмму Ли, которая обозначает огонь, возникающий из этого топлива. Здесь показано действие огня на подогреваемый им тигель, и внутри тигля в расплавленном металле проявляется действие огня как жар. В этой переплавке намечаются дальнейшие и новые пути развития всех ситуаций.

Жертвенник.

Изначальное счастье.

Свершение».

Сравнили?

В данном случае в «Китаисте» две трети того, что автор назвала ключевыми словами — отсебятина. Но вряд ли Елена Семёновна не сумела правильно списать. Я не хочу и не смею оскорблять подобным подозрением эту интеллигентнейшую женщину. Просто ей захотелось — и она без зазрения совести подменила китайский текст собственным. Чижова ведь лучше древних китайцев знает, что написано в «И цзине». Недаром после нарочито вдавленного ею в пятидесятую гексаграмму «священного места» одна из героинь романа спрашивает главного героя: «Кирха, что ли?» «Священное место» понадобилось Чижовой единственно для очередной демонстрации тупости русских туземцев.

И так далее…

Боже упаси, я вовсе не ставлю себе задачей ни за что, ни про что обрушить на беззащитного читателя всю странную, тёмную мудрость «И цзина». Я лишь по мере сил стараюсь, чтобы уважаемая Елена Семёновна не обрушила на него СВОЮ мудрость, ВЫДАВАЯ её за «И цзин». С древнекитайскими текстами баловаться — всё равно что совать пальцы в розетку. Только шарахнет не по пальцам, а по мозгам. На всю жизнь можно остаться в убеждении, что мы гут куда как разумнее первобытных творцов китайской зауми. Подумаешь — сянь… Сянь да сунь, мол, и я могу, а вот пусть «мурку» сбацает… Но ведь человек, которого приучили полагать себя умней всех, теряет шанс умнеть и навсегда остаётся дураком. И в дураках.

Дальше.

Почему-то на с. 170 Елена Семёновна панибратски называет, в общем-то, всем грамотным людям так или иначе известного Цинь Шихуанди, чей титул можно понять примерно как «первый величайший император династии Цинь», просто Цинь Хуаном (по аналогии с дон Хуаном, не иначе), что значит, особенно в контрасте с реальным титулом, нечто вроде «имперашка из династии Цинь». А ведь здесь самый смак в том, что он Хуанди, то есть «величайший император» (этот титул именно данный персонаж применил к себе впервые, и затем так титуловались китайские владыки в течение более чем двух тысяч лет), и то, что он Ши, то есть «первый», потому что, во-первых, он действительно впервые реально объединил Китай в административно однородную империю и прекратил длившиеся несколько веков междоусобицы, а во-вторых, он так его лихо объединил, что второй император Цинь на престоле не засиделся, а третьего и вообще не было.

Или писательница полагает, что Цинь Шихуанди — это что-то вроде «фамилия-имя-отчество», и для простоты отчество можно опустить, а имя применить в его уменьшительном варианте? Ну не уважаем мы тиранов, так с чего нам их величать по полной? Станем запросто, без чипов, типа: «Вовка, хули ж ты тут расселся!» (книга Чижовой, как и подобает всякому глубоко интеллигентному произведению, полна обсценной лексики, так что. читавши её два вечера подряд, я полагаю и себя вправе слегка похулиганить).

Почему-то на с. 168 Елена Семёновна от лица своего как бы китаиста уверяет нас, что в начале династии Чжоу в Китае была какая-то «удельная раздробленность». Но на самом деле государство Чжоу распалось на фактически независимые от верховного вана княжества много позже, а как раз в начале-то существовала нормальная властная этажерка, многоступенчатое делегирование полномочий. Разумеется, насколько оно было возможно на том уровне средств сообщения и контроля.

Почему-то от его же лица на с. 177 заявляет, что начало использования быков в качестве тягловой силы вызвало в Древнем Китае «массовое бегство рабов». Откуда? Из Китая? Или из-под быков? Да и вообще — были ли в ту пору в Китае «массы» рабов, чтобы «массово» бегать? Это вопрос, между прочим, открытый. И почему волы вдруг так повлияли на (ладно уж) рабов? А по большому счёту — зачем читателю эта информация, во-первых, сомнительная, а во-вторых, ничего не дающая ни уму, ни сердцу, ни сюжету?

Нулевая нужность, немотивированность, никчемушность сведений, содержащихся в китаеведных вкраплениях, плюс казённые, не из художественной литературы фразы, которыми они написаны, наводят на мысль, что Елена Семёновна просто открывала наугад какой-то учебник и списывала первые попавшиеся несколько строк…

А ведь история Китая могла бы и впрямь дать ей головокружительный простор для интереснейшей, в высшей степени содержательной игры. Для ассоциаций, для примеров и контрпримеров… При её-то сюжетной посылке! Несколько раз не китайские народности завоёвывали северную половину страны вплоть до Янцзы, выполнявшей в реальности ту самую роль, что в книге Чижовой была доверена Уральскому хребту. А там, на севере от Реки, располагалась, между прочим, прародина ханьцев, исходный очаг их цивилизации. Как китайцы взаимодействовали с завоевателями, как перемешивались с ними, какую политику вели в первый раз, какую — во второй, как усваивали элементы чужой культуры и как делились элементами своей… Тут бы, казалось, и карты в руки! Ведь пальчики оближешь при проблематике «Китаиста»! Но — нет. Учебник не на той странице открылся? Или как раз эти сюжеты уважаемой писательнице были ни к чему, потому что китайцы в конце концов всегда возвращали себе своё?

На с. 162 вдруг всплывает имя китайского знакомого нашего китаиста — Ду Жонг. Простому читателю, конечно, и горюшка нет — мало ли в Бразилии Педров, а в Китае Жонгов? Но китаист, если он хоть мало-мальски настоящий, сразу чует тут, если пользоваться терминологией кровавых сталинистов, низкопоклонство перед Западом.

В чём закавыка?

В том, что китайский слог, который в русской традиции транскрибируется и читается как «жун», в западных языках, где фонетика победнее, передаётся латиницей как «jong» (французская система), «jung» (система Уэйда-Джайлза) или «rong» (система пиньинь). Есть и ещё версии — старая немецкая система, например… На первом курсе востфака мы, помню, страшно смеялись, потому что на латинице название одной из главных китайских газет — «Жэньминь жибао», то есть, переведём поточнее, «Народное ежедневное информирование», пишется «Renmin ribao», а от «Рибао» уж и до моей фамилии недалеко… Вот из какого-то из европейских языков это «Жонг» к Чижовой и прилетело. По-нашему, стало быть, знакомца главного героя звали простым китайским именем Жун по фамилии Ду. Условность, конечно. Но и то, что кофе — он, и то, что идти следует на зелёный свет светофора, а ширинку лучше держать застёгнутой — это тоже условности. Вообще любая культура как таковая — это огромная, сложнейшая, слежавшаяся воедино многослойная условность. По соблюдению её малых составляющих мы отличаем воспитанного человека от невоспитанного, знающего от незнающего, своего от чужого.

Кстати, агрессия западных транскрипций — нынче вообще беда. Спокон веку мы знали, к примеру, что в Японии есть гора Фудзи-яма и ею надо любоваться. Но по-европейски Фудзи будет Fuji. И вот у нас, не ведая даже, что речь идёт о той же самой всем давно известной горе, уже пишут направо и налево какую-то Фуджи. Причём сами же японцы и китайцы уверяют, что человеку, не знающему восточных языков и просто читающему буквы своей латиницы или своей кириллицы, русская транскрипция куда ближе передаёт звучание соответствующих восточных слов, нежели транскрипции западные. Самые знаменитые примеры: Токио по-японски звучит как Токё. У нас есть буква «ё», и наше Токё звучит практически адекватно японскому. Но в Европе, как сказали бы в «Поле чудес», нет такой буквы, и там пришлось в своё время придумать написание Tokyo. А в России про японскую столицу узнали впервые из европейских книжек. Увидели Tokyo, переписали русскими буквами… Вот и прижилось Токио. То же с «тоётой» — «тойотой». Однако ж, например, про фирму «Мицубиси» мы знали уже сами давным-давно. Даже у братьев Стругацких (один из которых был классным японистом, если кто не помнит) ещё в книжках начала шестидесятых годов прошлого века в качестве отживающих пережитков капитализма упоминаются концерны Мицуи и Мицубиси. Но на латинице Мицубиси — Mitsubishi. Причём тот звук, который мы передаём как «с», а европейцы — как «sh», по-японски звучит примерно как наше «щ» и даже ещё чуть ближе к «с», то есть наша транскрипция, куда точнее («щи»). Но куда там! В Европе «шы» — стало быть, и нам надо говорить «шы». СтарШЫй приказал. Значит, МицубиШЫ. ШЫворот-навыворот.

Вот и уважаемая Елена Семёновна, сама, возможно, того не ведая, внесла свою лепту в это ошыкивание и ожонгивание.

Зато она зачем-то приводит в своей книге несколько правильных иероглифов. Сначала один, потом четыре, а потом целых восемь. Без транскрипций, без малейших попыток поведать о том, что какой иероглиф значит, да и вообще — непонятно зачем. В виде чужеродного бессмысленного пятна на русском тексте. Боюсь, просто для того, чтобы показать, насколько она в теме.

Не помогает.

Дело в том, что иероглифы теперь ведь не сам автор со знанием дела вписывает в текст. Их вставляет программа.

Дет пятнадцать-двадцать назад у меня жил попугайчик, и когда я, сам продолжая работать, выпускал его полетать, он обожал садиться на клавиатуру компьютера и разгуливать по ней взад-вперёд. Видимо, ему очень нравилось, как клавиши проминаются и порой пощёлкивают под его невеликим весом. Он даже меня пытался отвадить от набора, и когда я протягивал к клаве руки, начинал клеваться: не дам! моё!

И какие же глубокомысленные пассажи он порой набирал, когда была включена иероглифическая раскладка!

Надо помнить, что каждый иероглиф — это громадный веер ветвящихся значений, грамматики в нашем понимании в древнем языке почитай что и нет, знаков препинания тоже, и дешифровка подобных текстов — это, как правило, полёт фантазии на крыльях знаний. Поэтому то, что выводилось на дисплей из-под лапок Гоши, таило такие бездны мудрости, что гению даосизма Лао-цзы или, скажем, корифею неоконфуцианства Чжу Си оставалось только скромно курить в сторонке…

Впрочем, иероглифические группы Чижовой куда понятнее. Но ощущения того, что её персонаж что-то смыслит в китаеведении, всё равно не возникает. Если кто-то надел куртку с надписью «Just do it», это вовсе не значит, будто он переводчик-синхронист с английского.

Ещё все, кто хоть сколько-нибудь интересуется Востоком, знают про женскую и мужскую мировые стихии инь-ян (кстати, на латинице это будет yin-yang). Правда, пишут это сочетание кто во что горазд. То инь-янь, то ин-ян… Надо отдать Елене Семёновне должное, она столь грубых ошибок не допустила. У неё другое. Она, боюсь, сочла, что ей не к лицу быть, как все, а надо круче. И поэтому несколько раз, скажем, на с. 75 или на с. 502, она называет тёмное и светлое начала мира не просто инь и ян, но инь яо и ян яо.

Не видя самих иероглифов, невозможно с полной определённостью сказать, что за яо она тут прилепила. Например, китайское слово «лекарство» звучит как яо. Значит, могут иметься в виду некие «мужское лекарство» и «женское лекарство» — эвфемизмы, обозначающие, скажем, снадобья соответственно для повышения потенции и от бесплодия или молочницы. Есть другое яо — радость. Тогда инь яо плюс ян яо будут значить мужскую радость вкупе с женской радостью — вероятно, это можно понять как тактичное указание на обоюдное достижение оргазма. Но скорее всего, дурную шутку с автором сыграли биномы инь яо и ян яо, в которых яо — иероглиф, обозначающий всего лишь черту гексаграммы. Следовательно, ян яо и инь яо — это не стихии, не великие силы диалектической Вселенной, а не более чем технические термины: женская черта (прерывистая) и мужская черта (непрерывная). Никакого отношения к собственно «началам» эти термины не имеют. Китаист Чижовой не знает даже самых элементарных вещей.

Иногда лучше и надёжнее быть, как все. Инь-ян, и хватит. Как говаривал один из персонажей «Кавказской пленницы»: «Так выпьем же за то, чтобы никто из нас, как бы высоко он ни летал, никогда не отрывался от коллектива».

На с. 340–341 Елена Семёновна решила ещё раз, уже совершенно ударно, продемонстрировать через внутренний мир персонажа свои познания в китайском языке. «…Читатель вроде него, знающий китайский, где один и тот же иероглиф, прочитанный разными тонами, может означать совершенно разные вещи, в состоянии это оценить».

Читатель, знающий китайский, действительно эту её фразу в состоянии оценить. Она — буквально просящийся в хрестоматию пример ситуаций, о которых принято говорить «слышал звон, да не знает, где он».

Объясняю азы.

В китайском языке, включая разнописи и архаичные формы написания, насчитывается — да и то по очень приблизительным подсчётам — что-то около то ли шестидесяти, то ли восьмидесяти тысяч иероглифов. И при этом всего лишь 397 их чтений (в некоторых диалектах — чуть больше).

Проделав элементарную арифметическую операцию, а именно — разделив 60 000 на 397, мы получим среднее количество иероглифов, которые читаются одинаково (151,13…).

Это, конечно, абстракция. Некоторые слоги-чтения используются чаще, скажем, ли или мао, некоторые считаются редкими — скажем, ао или ва. В словарях, построенных по фонетическому принципу, иероглифов, например, дао- несколько страниц.

Но сами эти иероглифы — все разные.

Видимо, чтобы хоть как-то скомпенсировать количество одинаково называющихся знаков — эта одинаковость совершенно не затрудняла чтение, но очень затрудняла общение на словах — китайский и некоторые другие языки Юго-Восточной Азии выработали систему тонов. Каждый произносимый слог (скажем, то же дао) в китайском можно произнести в восходящем тоне (похожем на нашу вопросительную интонацию), в нисходящем (звучащем как короткое приказание, типа «Пшёл!»), в тоне, обычно называемом третьим (интонационно он похож на то, как наши недоросли произносят «Ча-аво?») и в тоне первом, похожем на короткое пение на одной ноте. В порядке присущей мне абсолютной честности могу добавить, что моему уху органичное восприятие тонов оказалось не по силам, и поэтому разговорного китайского я так толком и не освоил. Меа кульпа, меа максима кульпа. Но китайцам история развития их языка не оставила выбора — хочешь не хочешь, а освоишь. Ведь таким образом количество одинаково звучащих слов уменьшилось по крайней мере вчетверо, и общаться стало не в пример легче.

Скажем, ма в первом тоне значит мама, во втором — конопля, в третьем — лошадь, а в четвёртом — ругань. Если бы не тона, то поди в горячке битвы разбери, за что предлагает пол царства какой-нибудь китайский Ричард Третий — за коня или за косячок.

Но все иероглифы — опять-таки разные.

Глядя на иероглиф и понимая, что он значит, китаец сразу знает, в каком тоне его надо произносить вслух. Написано «конопля» — он и произносит ма во втором тоне. Написано «лошадь» — он и произносит ма в третьем.

Если Елена Семёновна кого-то наспех спросила про тона и чего-то не дослушала или поленилась посмотреть хотя бы в Википедию, то подумала бы сама умом — и в её душу непременно закралось бы сомнение, и она поняла бы, что чего-то не понимает. Ведь если бы всё было так, как у неё написано, то получилось бы вот что: китаец идёт себе по улице, вдруг видит некий иероглиф, который можно прочитать разными тонами, от чего будет меняться смысл, — и, глядя на этот один и тот же иероглиф, каким-то таинственным образом заранее знает, в каком тоне его читать. Святым Духом, что ли? А если его не произнести в каком-нибудь тоне вслух, а просто на него поглядеть, то уже и не узнаешь нипочём, что именно он значит? Скажем, над входом написано «магазин». Прочитаешь это слово в первом тоне — получится «булочная», прочитаешь во втором — «напитки мира», в третьем — «ювелирные изделия», в четвёртом — «электроинструмент». Смотришь молча — так и остаётся «магазин». А что за дверью на самом деле, по-прежнему неизвестно…

Но есть, похоже, люди, что не ведают сомнений.

Петербург с царских времён до наших дней является одним из крупнейших мировых центров ориенталистики. Думается мне, у нас тут каждый пятый интеллигент либо сам востоковед, либо знаком с востоковедом, либо член семьи востоковеда. Найти китаиста, который мог бы вовремя, за какие-то полчаса, самым дружелюбным образом и совершенно бесплатно ещё в рукописи выправить все отмеченные мной несообразности (и многие другие, но хватит уже мучить читателя) — для интеллигентного петербуржца легче, чем водопроводчика дозваться. Не говоря о той же пресловутой Википедии. В два, что называется, клика…

И к тому же ведь всё это просто интересно! Самой же! Ведь она — не то что её героини, призванные своими отвратительными образами обличать нашу никчёмную жизнь! Не тупая баба из окаянной совдеповской коммуналки, которой интересны лишь шмотки да хавка!

Отчего же уважаемая Елена Семёновна совершенно для меня непостижимым, в голове не укладывающимся образом предпочла с апломбом продемонстрировать городу и миру свою вопиющую некомпетентность?

Она же не могла не понимать, что если, не приведи Бог, её обращение с реальной информацией, с объективным знанием окажется неадекватным, то и дело порождая фальшивки да симулякры, это неизбежно будет подрывать доверие к её тексту в целом, разрушать художественную ткань, вызывать совершенно неуместный при чтении драмы смех, косвенно дезавуировать все остальные факты и образы, при помощи которых ока так страстно и так искренне, с такой неподдельной болью доказывает, что русские и при капитализме быдло, и при социализме быдло, и что все мы тут готовы по первому свистку лизать сапоги хоть гестапо, хоть НКВД, нам без разницы, лишь бы сунули в морду сапог.

Восточная мудрость призывает нас по одной- единственной капле прозревать существование океана.

Я прозреваю это так.

Наши властители дум абсолютно уверены в том, что их исключительная интеллигентность, непревзойдённая совестливость и прочие заоблачные человеческие качества обеспечивают им некие врождённые знания, так что им самим ничему уже не нужно учиться, а наоборот, им с самого начала надлежит учить всему других.

Они очень любят называть себя мыслящим меньшинством и от души уверены, будто так и есть. Но к мыслящим они относят лишь тех, кто мыслит ровно так же, как они. У остальных в башке, с их точки зрения, исключительно ганглии.

А ведь в «Китаисте» полно не только китаистических ляпов.

На с. 586 читаем: «…Сверхскоростной поезд — главное техническое достижение современности. Эйнштейн, в каком-то смысле его предшественник, сказал бы: сверхзвуковой».

Листья дуба падают с ясеня. Ни фига себе.

Эйнштейн — предшественник поезда? Или кто предшественник кого? Ну да ладно, Бог с ней, с грамматикой — но Эйнштейн что, занимался аэродинамикой? Теорией полёта на сверхзвуке? Флаттером, может быть? С какой радости у великого физика авиационная терминология на кончике языка? Специальная теория относительности — знаю, общая теория относительности — знаю, космологический член — знаю, письмо Рузвельту — знаю, е равно эм цэ квадрат — знаю, неудачные попытки создания единой теории поля — знаю… Но сверхзвуковой поезд-то при чём?

Да зачем нам здесь вообще Эйнштейна приплели? Ни до, ни после про него и не вспоминали, даже в связи с евреями не подумали прибегнуть к его авторитету — а по поводу скоростного поезда ни с того ни с сего вдруг: хлоп!

Или вот на с. 588: «Из России — как со дна обезумевшей жизни, изо всех сил оттолкнувшись обеими ногами: когда водолаз всплывает из глубоководной впадины… он испытывает перегрузки, сопоставимые с космическими».

Не стану уж цепляться к пустякам вроде того, что перегрузки космонавты испытывают как раз не в космосе, а во время преодоления атмосферы при старте или посадке, так что «космическая перегрузка» — это что-то вроде «многотонной невесомости» или «вонючего вакуума». Увы, в не слишком грамотную бытовую речь этот штамп, к сожалению, действительно проник.

Но автору что, неведомо, что в скафандрах погружаются максимум на какие-то сотни метров, а в глубоководные впадины опускаются на, извините за выражение, батискафах? И всплытие потом длится часами?

Львиную долю эрудиции мы получаем в школьные годы, когда путь ещё не начат и не приходится смотреть себе под ноги, выбирая, куда сделать очередной шаг. Ты просто стоишь посреди распахнутого во всю ширь сияющего бескрайнего мира, восторженно озираешься и взахлёб читаешь обо всём. Господи, неужели у автора даже в детстве не горели глаза от книжек про то, как, скажем, Пикар впервые в истории человечества погружался на своём «Триесте» на дно Марианской впадины? Неужели даже в возрасте косичек и школьных передничков ей было интересно и важно лишь обличать окружающих да показывать им их скотскую сущность и их поголовное стремление в тоталитарное рабство? То есть, другими словами — самоутверждаться, компенсируя какую-то жуткую внутреннюю непогоду, за счёт обычных, пусть не хватающих с неба звёзд, но ни в чём не повинных людей?

Бедная девочка…

А ещё в книге встречается «мгновенная аннигиляция». Грешен, я не отметил вовремя страницу, подумал поначалу — ну, ладно, с кем не бывает, случайность, не буду мелочиться… А потом уже было, честно говоря, невмоготу заново перелопачивать этот громадный, путаный, захлёбывающийся и заикающийся от ненависти текст. Так что поверьте мне на слово, так и написано: мгновенная аннигиляция. Можно подумать, бывает не мгновенная. Вялотекущая, не иначе… Автор хоть приблизительно представляет себе разницу между аннигиляцией и, скажем, таблеткой пролонгированного действия или отложенным половым актом?

Но выяснение сложных отношений коллективной совести нации с точными науками мы отложим до того момента, когда нас осчастливят романом под названием, например, «Фантаст». Вот уж тогда вдоволь поговорим об электрон-позитронных парах и рельефе дна Мирового океана, о гиперзвуковых и гиперсветовых перемещениях, о королях и капусте…

Март 2017

Не чуя страны

Наконец дошли руки до «Победителей» Елены Чудиновой.

Мне уже приходилось иллюстрировать тот, в общем-то, нехитрый постулат, согласно которому «скажи мне, о чём ты мечтаешь, — и я скажу тебе, кто ты». Убедительную и впечатляющую антиутопию выдумать и написать относительно несложно и всегда выигрышно, ведь в большинстве своём мы не хотим и боимся примерно одного и того же. А вот утопия обнажает самые сокровенные тайники души.

Во всей их неприглядности.

Наша гроза мусульман, оказывается, не просто убеждена в том, что, фигурально выражаясь, «принцессы не какают». Она явно верит, что, ежели б не гадкие Ленин с Троцким и Кировым да не пьяная матросня, сама она тоже была бы нынче принцессой и поэтому тоже бы не какала. Более того. Если бы в России и во Франции вновь короновались цари и короли, во всём мире перестали бы какать. То есть, говоря уже без изящных метафор, а по-простому, грубо, прислуга стала бы всегда покорной и всегда довольной («Как не петь нам? Мы счастливы. Славим барина-отца…»), а дворяне знай себе меняли бы туалеты, молились и ошеломляли друг друга благородством.

Ведь до 17-го года всё так и было, правда?

Поразительно, но, яро ненавидя революционеров, Чудинова на самом деле до мозга костей пропитана их иллюзиями. А именно: стоит только неправильный, бесчеловечный социальный строй заменить на правильный, человечный — и люди как таковые быстро и радикально изменятся к лучшему.

Относительно того, какой строй считать правильным и человечным, либералы, монархисты, националисты и прочие грезят по-разному, но суть дела не меняется: надо лишь каким-то чудом (пусть сколь угодно кровавым) заменить то, что есть, на то, что должно быть, — и все психологические и экономические проблемы растают, как кошмарный сон, или, в худшем случае, легко решатся чуть ли не сами собой.

Куда ни плюнь, сплошь большевики. И монархистка Чудинова — одна из них.

По сравнению с этим принципиальным, мировоззренческим инфантилизмом любые упоминания о конкретных недостатках книги выглядят мелкими, брюзгливыми придирками. Что с того, что даже при описании внешности персонажей Чудинова являет себя типичной большевичкой, верноподданным автором «Библиотечки военных приключений» времён в лучшем случае Серова: практически все враги режима у неё неприятны, неопрятны, неловки, жирны, а все положительные — статями и ликом истинные арийцы и арийки, как на подбор; похоже, расово неполноценных либералов в идеальном мире Чудиновой можно было бы выявлять просто по размеру талии.

И даже неловко заводить речь о том, что роман является не более чем дамской, украшенной рюшечками, галунами и ювелирными изделиями вариацией изданного ещё четверть века назад, когда царистские альтернативы и впрямь были внове, «Гравилёта „Цесаревич“». Начиная с главной сюжетообразующей посылки — параллельно существующих миров Российской империи и нашей реальности, причём, что самое существенное, живущие в них двойники в минуты наивысшего душевного напряжения способны обмениваться информацией, едва ли не меняться душами, и вплоть до мелких деталей, скажем, до автомобилей марки «Руссо-Балт» (правда, в «Гравилёте» это название упоминается лишь единожды, в связи с не чуждым роскоши грузинским князем, а Чудинова безвкусно и навязчиво лепит это звучное клеймо и на мотоциклы, и на авто представительского класса). Сходство бросается в глаза не мне одному; скажем, на сайте «Лаборатория фантастики» в аннотации на книгу Чудиновой, в обязательной графе «Похожие произведения», без обиняков указан единственный прототип: Вячеслав Рыбаков, «Гравилёт „Цесаревич“» 1993. Можно и в любительских сетевых рецензиях покопаться — вот, скажем, LiveLib, отзыв пользователя Konrud от 23 марта 2017 года, в целом-то, что характерно, вполне доброжелательный к «Победителям»: «В чём-то повторяет „Гравилёт Цесаревич“ Рыбакова, можно даже сказать, что калька, но с точки зрения молодой женщины, женского взгляда на мир». И воистину совестно обращать хоть какое-то внимание на то, что Чудинова, как и подобает любому по-современному интеллигентному человеку, в сторону того, у кого, неровен час, скоммуниздила пару-тройку идеек (если и не читала, то при многократных-то переизданиях «Гравилёта» всяко слышала), не преминула плюнуть. Я от души умилился, когда среди перечисляемых ею врагов подлинно-таки русского монархизма наткнулся на себя и своего коллегу Алимова (значит, все же кое-что читывала): «Двое совсем уж юношей кропают роман, в котором жаждут „разделаться“ со „Словом о полку Игореве“, в остальное же время оба обучаются китаистике на факультете Восточных языков».

Оба обу… Просто-таки непревзойдённое чувство языка.

А по сути — чушь же несусветная! Мелко, глупо… Что такое «разделаться»? Но — написала! И — напечатали!

Ладно, это не беда.

Беда в том, что мнящая себя голубой русской кровью Чудинова поняла в русской истории не больше, чем в ван Зайчике.

Позволив в своём альтернативном мире разверзнуться хаосу Февраля, устроив там на несколько лет ту же самую, что и в реальности, Гражданскую войну с её взаимоистреблением, разрушением всего и вся, запустением и вырождением, она за десять годков диктатуры Колчака, благодетельно перевешавшего революционный сброд, каким-то невероятным образом выстроила процветающую экономику, смогшую стать основой независимой и единой страны.

Как и принято в нашей элитарной среде, поклонница христианнейших французских королей даже не дала себе труда прикинуть: после такого кровопускания и такой разрухи поднять из руин старые и возвести новые заводы, фабрики, дороги, каналы, плотины, аэродромы, порты и прочие вокзалы- телефон-телеграф можно было лишь мобилизационными, то бишь сталинскими, методами. Не было бы переворотов и братоубийства (как их не было в «Гравилёте», кстати) — ещё можно было бы более или менее убедительно говорить о могучей суверенной Российской империи с царём-батюшкой во главе. Но сказавши «а» — извольте с вещами на выход.

Чудинова что, действительно не знает, что, например, продотряды для насильственного изъятия у крестьян так называемых «излишков» продовольствия пыталось создать ещё Временное правительство, но ему это так и не удалось, потому что не было для того никаких рычагов — ни соответственным образом мотивированных руководителей, ни исполнителей, решительных до фанатизма, ни организационных и правовых механизмов? Эту задачу решили только большевики. По-своему, по-чудиновски (у кого живот толще, тот враг) — но решили.

Ладно, перевешали большевиков. Перестреляли матросню вместе с жёнами и детьми. Это не я выдумываю, это девичьи грёзы. Благовоспитанная столичная барышня сама так пишет. «…Их, увы, нельзя было оставлять живыми. В подобных существах огонь безумия тлеет, пока они живы. Вспыхнет в любой момент. „Не убивайте меня ради ребёнка! — умоляла молодая заложница. — Он же без меня пропадёт!“ „Да не бось, дадим и ему маслинку“. И ребёнка застрелили вперёд матери. …Их надлежало перебить, как бешеных собак».

Огонь безумия, ага.

Карательная психиатрия, родная, где ты? При тебе всё-таки не расстреливали…

Я несколько раз перечитывал этот пассаж, недоумевая: да неужели? Не верилось, что женщина, нежное и чувствительное создание, чья-то мама, наверное, настолько ненавидит красных, чтобы истреблять их с чадами и домочадцами. Но вот же чёрным по белому! После фразы «их нельзя было оставлять живыми» описан расстрел молодой матери с ребёнком. По логике текста — дан конкретный пример расстрела тех, кого нельзя было оставлять живыми. То есть сторонники белых расстреливали большевиков, и среди них — молодая мать, вероятно, жена красноармейца. Как понять ещё?

Ладно, перестреляли. Гражданская война, в ней добрых нет. Но дальше?

Дальше…

В том-то и дело.

Дальше — штыками насаждаем обратно невинно поруганный безумцами и бешеными собаками капитализм.

А как иначе? Что-то я не слышал, чтобы у белых хоть кто-то ратовал за обобществление средств производства и госмонополию на внешнюю торговлю.

Чудинова что, и впрямь не знает, что в благополучнейшем тринадцатом году, до войн, до революций, при царе-батюшке, вместо того, чтобы, например, форсированно развивать свой Донбасс (как потом делали в сталинско-стахановские времена), уголь возили морем из британского Кардиффа? Только потому, что так было выгоднее иностранным партнёрам!

Ровно как сейчас на Украине, кстати.

К началу первой мировой иностранному капиталу (в основном — французскому, английскому и бельгийскому) принадлежало в России чуть ли не 100 % нефтяной промышленности, 90 % добычи полезных ископаемых, 50 % химической промышленности, 40 % металлургической и около 30 % текстильной. Плюс самая крупная среди великих держав внешняя задолженность. Недаром вопрос царских долгов будоражит умы европейцев по сию пору- суммы-то не копеечные. Отсюда, кстати, тогдашняя подчинённость царской политики политике кредиторов.

Можно, конечно, сказать, что эти цифры (приводимые, в частности, Андреем Фурсовым) взяты с потолка или придуманы врагами монархии. Это уже вопросы веры. Но практика — критерий истины: одни говорят, что государство процветало, другие — что государство смертельно болело. Государство от одной встряски (в 1904–1905) едва не умерло, от другой (1914–1917) умерло в мучениях. Не тронь меня — завяну я. Стало быть — кто прав? Процветающие государства имеют куда больший запас прочности.

А после Гражданской войны? Когда своя промышленность вообще разрушена, когда города вымирают, когда внутри страны пригодны для инвестиционного применения разве лишь бриллианты Российской империи из Гохрана, а всё остальное выдул ветер перемен? Впрочем, это при большевиках в Гохране кой-чего ещё удалось сохранить: осталось ли там хоть что-то после взятия Москвы обратно белыми — неизвестно, Чудинова о таких пустяках не пишет…

Столь превозносимый ею адмирал Колчак задолго до конца своей диктатуры вполне успел бы увидеть, как иностранный капитал выдернул из- под него страну и затем, для удобства управления и ограбления, нашинковал её помельче, оставив диктатору разве что набор мундиров с аксельбантами и позументами. Так что не только о полёте в космос венценосного царского брата речи бы никакой не зашло; даже о «Руссо-Балтах» пришлось бы забыть навсегда.

Господи, какая же дура наша культура!

Не вся, конечно, а лишь та, что мнит себя единственно таковой.

Варятся в собственном соку, тусуются в своих тусовках, обсуждают себя, награждают себя, даже ссорятся между собой из-за того, ради какого именно светлого будущего надо бы взять быдло к ногтю — либерального ли, монархического, или чтобы как- то вообще выкурить русский дух, ампутировать эту мерзкую нацию из мировой истории, потому что, например, как доказывает в своём «Китаисте» Чижова, русские ведь при любом строе рабы и подлецы (что-то в год столетия Октября утончённых дам переклинило на китаистах и Китае; не потому ли, что там развевается красный флаг, а успехи куда внушительней что либеральных, что монархических?). Или вот даже, как прозрачно намекает в своей «F20» лауреат Нацбеста Козлова, единственно достойные и свободные люди в нашей душной неволе — это шизофреники, а нормальные, серые, тупые ногтя их не стоят. «Только не надо про человеческие отношения. У меня глаза на лоб от этой ахинеи лезут. …Как только я слышу про человеческие отношения, долг, семью, бескорыстие, я сразу понимаю, что человек и секунды в себе не копался». «Он был настолько нормальным, что это граничило с небытием, …мне казалось, у Костика вообще нет личности». И в критических статьях уже делают оргвыводы: что ж, всех нормальных надо бы закопать… Кажется невероятным? А вот вам с подкупающей прямотой, да ещё будто в издёвку — в журнале, который называется «Дружба народов» (2016, № 6): «…Жизнь, в которой правильно всё, пуста. …Жизнь должна быть сумасшедшей…» «…Собака Лютер … становится первой жертвой в романе. После нескольких попыток (иногда успешных) укусить героев книги её усыпляют». Козлова словно подсказывает единственно возможный способ решения проблемы. «…Но ведь весь мир усыпить нельзя. К сожалению?».

Где-то мы уже читали нечто сродни…

А, ну как же! «В подобных существах огонь безумия тлеет, пока они живы. …Их надлежало перебить, как бешеных собак».

Какую сложную вязь плетёт история из кажущихся противоборствующими и даже взаимоисключающими, но равно расчеловечивающих, человеконенавистнических идеологий! Как удивительно, сами того не сознавая, перекликаются, как причудливо резонируют эти люди!

Наша столичная культурная массовка, присвоившая себе имя культурной элиты, при всех своих внутренних неладах, разборках и даже ссорах, практически в равной степени противопоставляет себя стране, людям, её населяющим, проблемам, которые действительно надо решать просто ради общего выживания. Групповые идеалы высококультурных фракций различны. Но сами-то фракции все в равной степени не мыслят иного пути, кроме как стереть существующую реальность вместе с реально работающими в ней, по мере сил пытающимися её обустроить и очеловечить людьми и начать с того или иного чистого листа. Чистый лист они представляют себе по-разному. Но первый этап — стирание действительности — для них общая аксиома. И в этом они, при всех своих идеологических различиях, куда больше коммуняки, чем, скажем, Зюганов. А поэтому, чуть ощущают угрозу утраты влияния на мозги и души, встают плечом к плечу, «штыки ощетинивши», и защищают своё место под солнцем и свою роль во тьме скопом, сообща, ибо по сути своей — едины.

Им все свободы, понимаешь, не хватает. Чиновники мешают с голыми задницами по сцене разгуливать — тоталитарный гнёт, издевательство над гениальными творцами. Пустили на сцену с голым задом — а трахаться всё равно не рекомендуют; ну вот, опять духовное рабство. Ладно, трахайтесь; что ещё? Минеты под софитами делать не дают? Да это же явный признак подготовки Кремлём новой ежовщины!

И все, ну все как один из кожи вон лезут, только бы не принять живой, всамделишный мир со всеми его плюсами и минусами, со всем его сложнейшим прошлым как данность, как эстафету, как наследство. Только бы не касаться ни единой из целого вороха серьёзнейших реальных проблем, что стоят перед народом и миллионами людей, его составляющих. Не касаться ни единой реальной слабины государства, ни единой реальной ошибки власти, ни единого реального человеческого порока. И уж подавно — не замечать ни единого шага вперёд, ни единого успеха, ни единого повода для гордости. Только их собственные вывихнутые проблемки их волнуют и подвигают к деятельности. Только вокруг чего-то, высосанного из пальца, ломаются копья. И в то же время яростно держат оборону спина к спине: культура — мы! Только мы!

Вот уж воистину — живут, под собою не чуя страны. И не желая чуять.

В 20-х годах прошлого века гражданская война и разруха сделали невозможным эволюционное восстановление экономики. Попробовали НЭП — не сработало. Крестьянам на заработанные продажей зерна деньги нечего было покупать, ведь в тяжёлую промышленность нэпманов не влекло. Да и трудно их винить за это: чтобы открыть булочную и чтобы построить Магнитку, требуются несопоставимые финансовые и организационные ресурсы. ПОНИМАТЬ, что некое историческое явление с какого-то момента становится неизбежным, и ОПРАВДЫВАТЬ его — это совершенно разные вещи. Этического, да и чисто человеческого оправдания тотальному насилию быть не может. Но утверждать, будто оно явилось результатом одной лишь беспричинной лютой злобы и духовного уродства тех, кто тебе не по нраву, — это опять же чисто человеческая подлость. Хотя бы по отношению к тем, кто оказался поставлен в определённые условия и по мере сил и разумения, ПО СОВЕСТИ, разгребал то, что было бессовестно раскурочено и наворочено не ими. Кто пытался хоть какого склеить фамильную чашку, которую голубая кровь шарахнула об пол в идиотской уверенности, будто ей за красивые глаза и умные разговоры вот-вот поднесут Святой Грааль, до краёв наполненный французским шампанским. Конечно, склеенная чашка — это всего лишь склеенная чашка. И клей токсичен, и трещины текут… Но что было делать тем, кто жить не мог именно без этой чашки, а любая чужая им и даром не нужна?

После Февраля страна была обречена либо стать вымирающей и распадающейся на фрагменты колонией ядра капиталистической системы (англичан-французов-японцев-американцев, кто сколько успеет хапнуть), либо на жуткий форсаж того или иного типа. Из которых, кстати, сталинский оказался ещё не самым жутким, были варианты и покровавей — скажем, всё то же самое, только не ради отчизны, а ради того, чтобы превратить её в спичку пожара мировой революции; былой троцкист Хрущёв, при Сталине как бы раскаявшийся, уже в новых условиях попробовал вернуться к политике типа «Мировой пожар раздуем», выкачивая советские ресурсы то в Азию, то в Африку, и тем запустил процесс, приведший к распаду что социалистического СССР, что исторической России. А Февраль, обрушивший монархию, был устроен никак не большевиками, а генералитетом, дворянством, магнатами и мечтавшими об очистительной буре властителями дум. Непонимание этого дорого стоило нам и может стоить в ближайшем будущем ещё дороже.

И, следовательно, книга Чудиновой является дезориентирующим обманом читателя, говоря по- простому — оболваниванием масс. Сама по себе она — пустяк, не стоила бы серьёзного разговора. Но она показывает, что даже идеология, вроде бы круто замешанная на русской идентичности, если она подразумевает дезавуирование, поругание и стирание собственной истории, сразу попадает в общую кучу всех иных оболваниваний: антисоветских, русофобских, нацистских, общечеловеческих, прочих (нужное подчеркнуть).

То, что в эту кучу вполне органично вписались фанатичный монархизм и карикатурная ненависть к либералам, лишь демонстрирует универсальность процесса: совершенно неважно, какой миф вколачивать в головы. Лишь бы клюнули — не на тот, так хоть на этот. Неважно, под каким соусом убеждать читателя в том, что его страна вот уж то ли сто лет, то ли вообще от начала времён живёт ненастоящей жизнью, ничего доброго не совершает, ничего полезного не может, и надо просто заменить эту жизнь настоящей, проклянув и аннулировав всё, что было сотворено и достигнуто. И разнообразие мифов, от навязшего на зубах либерального до вот уже и монархического, лишь способствует дальнейшему разобщению в стране. Чем шире спектр, тем более широкий круг людей можно лишить опоры и свести с ума. Стоит только посмотреть на бесчисленные сетевые склоки, в которых люди уже совершенно искренне, не за деньги, не за престиж, не за тираж, с честной пеной у безгрешного рта, после каждого раунда всё сильнее злобясь друг на друга, спорят, с каких именно позиций надо ПРАВИЛЬНО ненавидеть свою историю и свой народ, который эту историю творил, его беды и его победы.

И вот уже читаем в буйных анонимных дискуссиях такие доводы, как: «Что для совков плохо — для русских хорошо».

Ага. Развал СССР, например. Для совков — слёзы, стало быть, русским куда как захорошело. Двадцать миллионов их, не выходя из дома, в одночасье оказались третируемыми чужаками в многообразных республиках, промышленность упала, как не падала даже в 42-м, когда Гитлер захватил самые развитые области страны — а русским, понимаешь, «сразу стало веселе-е».

Как говорится — глупость или измена?

В своё время прогрессивная общественность, обсуждая патологический, по её ощущениям, исход Великой Отечественной войны, придумала известную максиму: народ победил вопреки системе.

Верите?

Я не верю.

Но вот то, что мы как-то ещё теплимся, сохраняем человечность и творим посильное добро именно вопреки современной культуре — для меня бесспорно.

Страна наша сейчас на ощупь и «сквозь револьверный лай» всё же развивается, мучительно, половинчато и неумело изживает напластования старых и новых уродств (порой наживая при этом совсем свеженькие, не опробованные), на одном лишь инстинкте пытается спасти и себя, и других, хотя частенько бывает непонятно: а что такое — спасение? В чём оно? От чего оно? А главное — ДЛЯ чего?

То, что все это делается исключительно вопреки нынешней нашей «высокой» культуре, — факт.

И даже не вопреки. Просто одно и другое мотивируются из несопряженных бездн, пребывают за тридевять земель друг от друга, движутся не то что в разных направлениях, а в разных плоскостях, в разных социальных, культурных и этических пространствах.

Это — факт.

А как писал Горький, правда, по несколько иному поводу: «Смерть есть факт, подлежащий изучению».

Декабрь 2017

Мечты об улице Вязов

О современных антиутопиях

В это трудно теперь поверить, но каких-то полтора века назад цивилизованное человечество было убеждено, что технический прогресс непременно будет сопровождаться прогрессом социальным, а тот, в свою очередь, автоматически потянет за собой прогресс нравственный.

Вся, например, фантастика Жюля Верна пронизана этой верой. Даже описывая современную ему реальность, где действуют персонажи, персонифицирующие научный прогресс — инженеры, учёные, энтузиасты науки и техники, — основоположник научной фантастики фактически преподносил их как лучших людей, людей новой формации, увлечённых не жестоким самоутверждением и не погоней за золотыми миражами, но поисками истины, преображением природы, конструктивным воздействием на окружающий мир, которое имеет исключительно позитивный характер.

Столетие спустя в нашей стране дань той же благородной грёзе сполна отдали в своих ранних, самых лучезарных произведениях братья Стругацкие. Описывая светлое коммунистическое завтра и населяя его самыми славными и самыми симпатичными типажами, прототипами которых нередко являлись их же коллеги, великие фантасты и гуманисты сами верили и нас открытым текстом уверяли в том, что уже сейчас, в шестидесятых годах прошлого века, в советских обсерваториях и лабораториях есть множество людей, готовых для коммунизма. И оказались настолько убедительны и художественно достоверны, что и до сих пор несколько поколений их читателей, давно уже кто повзрослев, а кто и одряхлев, и по большей части вполне став плоть от плоти неприглядной реальности, в душах своих не могут расстаться со светлячком, что именуется Миром Полудня, и украдкой греют об него свои старые кости.

Впрочем, мне рассказывали работники некоторых питерских библиотек, что после многих лет забвения в последнее время молодёжь снова начала читать утопии ранних Стругацких. Порой, как во времена моей юности, из рук друг у друга рвут. Обрыдла чернуха, и сохранившие вменяемость люди совершенно неизбежно начинают искать посюстороннюю духоподъёмную альтернативу. Потребность в эмоционально привлекательной перспективе совершенно естественна для человека и обусловлена базовой его потребностью и способностью к сознательному целеполаганию; собственно, только она и отличает человека от животного. А современная литература этот запрос удовлетворить не способна в принципе.

Но сейчас не об этом.

Уже через считаные десятилетия после Жюля Верна и задолго до Стругацких другой великий фантаст и гуманист, Герберт Уэллс, может, и не впервые задумался, но впервые с поразительной художественной силой поделился плодами своих раздумий о том, что технический прогресс совсем не обязательно чреват добром и счастьем.

Разорванное прогрессом на элоев и морлоков человечество, безупречно рациональная жестокость доктора Моро и ледяное бездушие далеко обогнавших нас в техническом отношении марсиан не смогли никого спасти и уберечь от концлагерей в Трансваале, газовой атаки под Ипром, пролетарской справедливости, попыток окончательно решить еврейский вопрос или атомной вспышки над Хиросимой, однако сделали то, больше чего и сам Христос в своём человеческом воплощении не мог: «И поучал их много притчами, говоря: вот вышел сеятель сеять; и когда он сеял, иное упало при дороге, и налетели птицы и поклевали то; иное упало на места каменистые, где немного было земли, и скоро взошло, потому что земля была неглубока. Когда же взошло солнце, увяло и, как не имело корня, засохло; иное упало в терние, и выросло терние и заглушило его; иное упало на добрую землю и принесло плод: одно во сто крат, а другое в шестьдесят, иное же в тридцать. Кто имеет уши слышать, да слышит! И, приступив, ученики сказали Ему: для чего притчами говоришь им?» (Матф. 13:3-10).

Словом, буквально на плечах технической и социальной утопии в мир ворвалась техническая и социальная антиутопия.

Впрочем, они всегда шли бок о бок и порой не легко отличить одну от другой.

Скажем, «Город Солнца» Кампанеллы считается утопией. Но когда читаешь что-нибудь вроде «…Ежели кто-нибудь владеет всего одним каким-либо членом, то он работает с помощью его хотя бы в деревне, получает хорошее содержание и служит соглядатаем, донося государству обо всём, что услышит» — то понимаешь, что ни одна поздняя антиутопия не сравнится по омерзительности с ренессансными представлениями об идеальном обществе.

«Освобождённый мир» Уэллса тоже явная утопия. Однако и там есть свои, мягко говоря, странности. Чуть выше я их уже отмечал. Скажем, явно подразумеваемые интернациональные (читай — англосаксонские) продотряды, изымающие из Сибири хлеб для всего прогрессивного голодающего человечества.

Что одному утопия — другому антиутопия. Увы. Сложно всё в этой жизни.

В западной фантастике для изображения светлого будущего, как правило, достаточно было простого количественного увеличения уже существующих благ и удобств. Там своя сказка: нет таких неприятностей и бед, что не победил бы простой славный американский парень. Поднапрягшись как следует, даже, возможно, получив пару раз по сопатке и — жутко подумать о подобных лишениях! — как-то утром не сумев обеспечить любимой девушке горячего душа и мытья головы правильным шампунем, он обязательно ликвидирует спровоцированное пришельцами, безумными учёными, религиозными фанатиками и пр., нужное подчеркнуть, локальное ухудшение мира, который в целом-то ни в никаких принципиальных улучшениях не нуждается. Только если мир изменён качественно (как, скажем, у Оруэлла), простой славный парень ничего не может поделать. Качественные изменения существующего мира всегда к худу.

В СССР же улучшение мира мыслилось только качественным; о количественном улучшении уже существующего не думалось. Это было, прежде всего, неинтересно. Блёкло. И не в традиции культуры. Количественные улучшения подразумевались как неважные, естественные, автоматически происходящие следствия кардинального качественного улучшения.

В то же время с антиутопией у советской литературы отношения складывались сложно. Поскольку знаменитые антиутопии «Мы», «1984» или «Прекрасный новый мир» были заподозрены в том, что являются критикой советского строя, отечественным фантастам этот важнейший жанр (вид, тип) литературы был заказан.

Но ничего не поделать со стремлением всякого порядочного человека мечтать не только о прекрасном. Не только представлять себе во плоти желаемое, но и предупреждать о нежелаемом.

Ничего не поделать с мечтой о том, чтобы нежелаемого не стало, чтобы оно не сбылось.

Куда деть простое и естественное «Не спи — замёрзнешь!» или «Не пили сук, на котором сидишь!». Куда деть непреодолимую потребность показывать воочию неприглядные черты вероятного будущего, которые многим ещё не видны, а писателю с его воображением и талантом, с его высочайшим чувством сострадания и не менее высоким чувством ответственности — уже видны.

В судьбоносные шестидесятые годы прошлого века замечательные исследователи и критики научной фантастики Евгений Брандис и Владимир Дмитревский сформулировали концепцию, согласно которой антиутопия — это одно, а роман-предупреждение или повесть-предупреждение — это совершенно иное. Безусловно, у их теории была прикладная задача: «отмазать» тех наших фантастов, что уже не могли писать о безальтернативно благостном грядущем и начинали бить в набат. Но имелся у неё и вполне реальный эвристический потенциал. Роман-предупреждение описывает, к каким негативным последствиям могут в будущем привести тенденции, уже возникшие и набирающие силу в настоящем, если вовремя их не разглядеть и им не противодействовать. Положительный персонаж здесь — тот, кто стремится к изменениям. Антиутопия же, наоборот, описывает, в какой кошмар могут превратить наш мир те, кого он принципиально не устраивает. Следовательно, предупреждение мотивирует на действие, на коррекцию курса, на осуществление перемен. Антиутопия мотивирует на пассивное поддержание статус-кво, на борьбу со всякими попытками изменить жизнь. Пример для подражания в ней — тот, кто борется с изменениями. Проще говоря, в предупреждении чернят и клеймят не туда пошедшее своё, а в антиутопии — сунувшееся к нам чужое. Ну, и для вящего удовлетворения тогдашних партийных идеологов объявлялось, что предупреждение отражает открытость будущему, а антиутопия — страх перед будущим. Стало быть, антиутопии пишут в капиталистическом обществе, чтобы сделать господство буржуазии вечным, а предупреждения — в социалистическом, чтобы тем увереннее двигаться в светлое завтра, и это правильно, это по-нашенски, в этом пет ничего антисоветского.

Собственно, западные фантасты полагали примерно так же, только глядели со своей колокольни. Рэй Брэдбери: «Фантасты не предсказывают будущее, они его предотвращают». Айзек Азимов: «Может, американская система и не безупречна, тем не менее наши писатели-фантасты серьёзно сомневаются в том, что какое-либо новое общество будет лучше».

В семидесятых-восьмидесятых я тоже был уверен, что предупреждения играют сугубо положительную роль. Да по большому счёту и теперь так думаю. Впервые мне пришлось публично отвечать на вопрос о целесообразности художественных предупреждений в далёком 1987 году, когда участникам собравшегося в Москве VII конгресса «Врачи мира за предотвращение ядерной войны» был показан фильм «Письма мёртвого человека», а потом создатели фильма отвечали на вопросы из зала. Помнится, я говорил о том, что читать или слышать о неблагоприятном будущем избегают именно те, кто не хочет прикладывать усилий для построения будущего благоприятного, а сосредоточился на высасывании соков из благоприятного для себя настоящего. В предупреждениях человечество или отдельные народы либо страны нащупывают недопустимые варианты развития, опробовать которые в реальности не могут себе позволить, ибо пробы чреваты тем, что уже некому окажется мотать полученный опыт на ус. А художественная достоверность предупреждений играет важнейшую роль потому, что чем больше переживаний возникает по ходу просмотра или чтения, тем полноценнее они заменяют грядущий реальный ожог, тем более мощный эмоциональный блок ставят, тем сильнее мотивируют избежать данного варианта развития любой ценой.

Всем этим возвышенным умствованиям пришёл конец, когда храм искусства оккупировали «продающие и покупающие» (Мф. 21:12).

Антиутопия оказалась коммерчески куда более выгодным жанром, нежели многие иные. И в результате превратилась в разновидность ужастика. От чего может предостеречь Фредди Крюгер? Кто всерьёз может мечтать о том, чтобы он не пришёл? Всем и так понятно, что не придёт. Придёт безработица, придёт климатический хаос, придёт помойка размером с Тихий океан, нескончаемо варящаяся в горячих струях Эль Ниньо, придёт медикаментозное разрушение иммунной системы, придёт террорист с грязной бомбой, придёт тотальное взаимное неуважение, так что каждый окажется сам по себе, тет-а-тет со своей истиной, которая для всех остальных либо смешная фигня, либо вовсе пугало… Фредди Крюгер не придёт наверняка. Так что вот на нём- то мы и сосредоточимся. Ведь так сладко побеждать несуществующие опасности, лёжа на диване после полного унижений, состязаний в хамстве и компромиссов с совестью трудового дня.

А закон ужастика таков: чтобы быть продаваемым вновь и вновь, надо всякий раз придумывать ещё более жуткого и ещё более отвратительного Фредди Крюгера. Повторился — разорился. Художественный поиск и прогностическое нащупывание превращаются в соревнование потрошителей. Отравителей. Очернителей. Выжигателей и опошлителей, апостолов фанатичной веры в неверие. Чем большую мерзость придумал про будущее — тем уверенней жируешь в настоящем. Совершенно неважно, имеет ли придуманное хоть какое-то отношение к реальным опасностям и невзгодам. Важно, чтобы читателя / зрителя при мысли о будущем тошнило всё шибче и волосы поднимались дыбом всё бодрей.

Постепенно этот вал начинает играть роль, прямо противоположную роли предупреждений. Он не набегать нежелательного мотивирует, а наоборот, приучает к нему, обеспечивает привыкание, снижение болевого порога. Отупляет и развращает. Если насилуют во всех книгах, то и в жизни это, наверное, норма? А чего ж я-то, дурень, до сих пор не попробовал?

Есть у такого рода ужастиков и ещё одна неприятная черта. Особенно ярко и выпукло она, как и многое другое, проявляется в нашей стране, в нашей культуре.

Дело в том, что классическая антиутопия, и в равной с нею мере — классическое предупреждение, непременно переносили в мир, где уменьшены степени свободы.

Свобода и мечта о её неуклонном возрастании — один из краеугольных камней современной культуры. Этот пункт программы едва ли не сакрален. И не зря антиутопии столь действенно пугали тем, что в принципиально изменённом мире человек окажется менее свободен, чем в реальности. И не зря предупреждения столь же эффективно пугали тем, что если всё будет идти, как идёт, человек, сам того не замечая, будет становиться всё несвободнее. С перспективой утраты уже достигнутого уровня свободы и, главное, мечты о каком-то всё большем и большем освобождении люди не способны примириться. Ощущение того, что вчера это было ещё нельзя, а сегодня это же самое уже можно, стало тождественно ощущению социального прогресса. И поэтому ужастики о будущем едва ли не в первую очередь пугают именно резким сокращением свободы.

Но за последние десятилетия стараниями отечественных властителей дум свобода стала ассоциироваться исключительно со свободой предательства. Свобода же верности оказалась ошельмована как неумение жить своим умом и добровольное рабство. Свободно выбрать измену — почёт, признак масштаба личности. Свободно выбрать преданность — позор, клеймо недоумка и труса. Семья — тюрьма, разврат — удел незаурядных и независимых. Власов — благородная мятущаяся душа, наделавшая ошибок лишь потому, что наш мир не создан для идеалистов, а Жуков — тупой кровавый мясник и прихвостень преступного режима.

И потому наши ужастики на все лады стращают тем, что в страшном будущем благородную свободу предательства ограничат, а свободу тупых недоумков сохранять верность возведут в норму.

Так что к нынешним антиутопиям ли, предупреждениям ли я отношусь с огромным недоверием. Их суммарное воздействие вообще парализует способность к целеполаганию и индуцирует одно-единственное переживание: всё — дерьмо, и только я один весь в белом. Так что пока современный создатель мрачных моделей конечным смыслом своего текста или вообще жизненной позицией своей не докажет обратного, я подозреваю в нём ушлого и бессовестного торгаша, которому на самом-то деле на всё, здесь происходящее, глубоко плевать.

Май 2016

Прогнило что-то в информационном обществе

Современное общество гордо именует себя постиндустриальным и информационным. А то и вовсе обществом знаний.

Это значит, что подавляющая часть трудоспособного населения не хлеб растит и не сталь варит, но занята по-настоящему необходимым делом: производством, хранением и обработкой информации. Все чистенькие, аккуратненькие, знай себе сидят в офисах или на дому и мусолят девайсы. Все — здравомыслящие, все — образованные, все могут мгновенно получить исчерпывающие сведения по любому вопросу, не вставая с дивана, и потому раньше народ был дурак, ходил в идеологически зачищенные библиотеки, верил центральным газетам, а теперь его на мякине и пропаганде не проведёшь.

Непременным и едва ли не самым демократичным атрибутом общества знаний является информационный плюрализм. Любое мнение уважаемо, а не нравится — не ешь.

Одна из наиболее сладких демократических сказок гласит, что люди, мол, сами разберутся, что правда, а что нет, кто за них, а кто против, кто отстаивает их интересы, а кто спекулирует на оных. Люди — они же разумные и осведомлённые, к их услугам — вся мировая сокровищница знаний, только кликни.

Однако, как и большинство либеральных грёз, эта тоже оказалась на поверку абсолютно идеалистичной. Звучит, согласен, прекрасно, очень уважительно к людям. Но…

Во-первых, фактор времени.

Фактор совершенно объективный. Нынешний человек всегда бежит и всегда очень занят, а через час будет занят ещё больше. Это британские лорды времён Холмса и Ватсона могли часами просиживать штаны в клубах и, степенно покуривая, переворачивать шуршащие страницы своей «Таймс», набранной, как говаривал Шерлок, не абы как, а «боргесом на шпонах». У русских крепостников или младших научных сотрудников в советских НИИ тоже было немало свободного времени для самообразования. Правда, крепостники в большинстве своём предпочитали тратить его более жизнеутверждающим образом, благо и борзые с псарни, и девки из людской всегда были в шаговой доступности. А мэнээсы развитого социализма, и впрямь посвящая самообразованию многие часы, тратили их в основном на попытки расслышать сквозь глушилки «Немецкую волну» и «Голос Америки» — что, конечно, сильно способствовало увеличению извилистости их мозговых извилин.

Сейчас поглотители новостей наспех проглатывают пару лент, читая одни заголовки, и лишь в исключительных случаях заглядывают в сам текст, дочитывая его примерно до половины (частенько — с конца). На самовыражение и самоутверждение посредством комментирования новостей они, похоже, тратят куда больше времени, чем на собственно ознакомление с новостями. При этом на какой именно из бесчисленных новостных сайтов надо идти, следует знать заблаговременно, иначе даже в заголовках заблудишься навечно. Рассчитывать на то, что современный работник будет напрягать свой, прямо скажем, недюжинный интеллект, сличая факты, сравнивая мнения и разбираясь в доводах — просто смешно.

Отсюда второе — фактор доверия.

Складно звонить нынче всё хорошо научились. Чтобы понять, кто из информаторов врёт, а кто нет, современному общественно озабоченному гражданину каким-то образом следовало бы самому, заранее — из ноосферы ли, вслушиваясь ли в глас божий, или увидев вещий сон, неважно, — знать истину. Никакого иного способа по- настоящему разобраться в нынешнем месиве сведений просто нет.

Однако что бы ни утверждали экстрасенсы, для подавляющего большинства членов информационного общества этот единственно надёжный путь познания закрыт.

Поэтому приходится обходиться суррогатами. На роль гласа божьего совершенно неизбежным образом выдвигается просто собственное, неважно когда и как возникшее мне… и даже не мнение. Просто ощущение. Чисто индивидуальное. Вера.

Каждый имеет право на свою точку зрения, любая точка зрения одинаково ценна, демократия же… Что-то вроде свободы вероисповеданий.

Но не тут-то было.

Моя точка зрения ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ценна, в том и демократия. Я же умный, я информированный, я на форумах часами сижу. Но вот точка зрения, отличная от моей… ой-ей-ей!

Изобилие циркулирующей в обществе знаний информации любому обеспечит в сети единоверцев, с которыми можно поговорить, как с собой, и лишний раз убедиться в собственной, невесть откуда взявшейся правоте. И уж подавно всегда можно найти такой новостной сайт, на котором пишут только то, что тебя греет, и с которого отныне ты только и будешь черпать информацию, день за днём укрепляясь в убеждении, что всё знаешь доподлинно и понимаешь правильно.

От остального тем легче отмахнуться, чем этого остального больше. Такой подход ныне воцаряется на всех уровнях. От сакраментального сетевого «Учи матчасть» до безукоризненно элитарного «Информированный источник заверил, что все перечисленные факты абсолютно не соответствуют действительности».

И чем убедительнее и аргументированнее это остальное, тем большую ярость неприятия оно вызывает. Именно в информационном обществе нетерпимость к чужому мнению просто зашкаливает. В менее просвещённые времена такой нетерпимостью грешили разве лишь чека, гестапо и комиссия по расследованию антиамериканской деятельности.

Основным свойством общества знаний становится то, что никто никого не слышит. Все и так всё знают. Среди информационного шума и гвалта усваивается лишь то, что априорно принимается на веру. И поэтому то, что против веры, против шерсти, мгновенно провоцирует вспышку ярости, воспринимаясь как заведомый и злокозненный обман. В лучшем случае — как неуместный лепет дурака и лоха.

Стоит только посмотреть, как на форумах, практически независимо от их либеральной, левой или державной ориентации немедленными осатанелыми матюгами запрессовывают любые мнения, не совпадающие с господствующими на данном форуме. Причём вот парадокс: и впрямь ныне безмерно расплодившиеся провокаторы, совершенно нарочито, хамски, злобно вклинивающиеся в монотонные словесные перепасовки единоверцев, в куда меньшей степени удостаиваются ответного бешенства, нежели те, кто пытается уравновешенно и аргументированно высказать альтернативную точку зрения. С точки зрения психологии это абсолютно понятно: на явного тролля легко наплевать, он не грозит поставить под сомнение слепую веру, заменяющую в информационном обществе рациональные потуги разобраться. А вот если приводятся доказательства или хотя бы логичные обоснования чего-либо чуждого — нервы сразу сдают.

Но форумы — что… Жужжание. А вот личный контакт на митинге или шествии усиливает агрессию вдесятеро.

И это тоже происходит на всех уровнях. И на брифингах, и в Совете безопасности ООН…

Возникает отвратительное ощущение: в информационном обществе наиболее неубедительной и уязвимой является наиболее аргументированная и обдуманная позиция. И напротив, наименьшие сомнения вызывает наиболее безапелляционно высказываемая чушь.

Чем больше доводов, тем легче придраться. Тем больше поводов оспорить. Тем шире может быть спектр бездоказательных возражений и необоснованных сомнений. А вот когда подтверждений нет, то и придраться не к чему. Голословные утверждения апеллируют прямо к вере, не затрудняя мозг верующего сложностями, не обременяя необходимостью усваивать детали, не провоцируя сомнений. Что и требуется.

Вот, скажем, не так давно на «Украинской правде» проскочила статья под хлёстким заголовком «Боевики продолжают уничтожать инфраструктуру Донбасса». В статье в очередной раз взахлёб описывалось, как террористы-сепаратисты нарочно взрывают свои дома, разрушают водохранилища и очистные сооружения, газопроводы, линии электропередач…

Согласно идеальным представлениям о человеке, самостоятельно разбирающемся в том плюрализме мнений, что присущ информационному обществу, читателям такого рода статей следовало бы, наверное, в первую очередь хотя бы задуматься: а велика ли вероятность того, что обычные работящие семейные люди сами лишают себя и свои семьи жилья, тепла, питья… Ведь когда в Киеве горячей воды нет — это Россия виновата, отнюдь не Киев. А вот когда в Донецке воды вообще нет никакой — виноваты сами жители Донецка. Не сомнительно ли? А если сомнительно, то в идеале полагалось бы попытаться найти альтернативные источники информации, предлагающие какое-то иное, более убедительное или более обоснованное фактами изложение событий. Найти и постараться понять, какое достовернее. Достойнее веры в него. Примерно так этот механизм мыслился, вероятно, в те времена, когда шло демократическое камлание: люди пусть сами разбираются, где правда, а где ложь…

Но ничуть не бывало. Ноль сомнений, вал эмоций. То на русском языке, то на украинском, в ком- ментах пошёл единоверческий пинг-понг: «Они совсем с ума посходили!» — «На что эти идиоты рассчитывают? Что им Путин всё заново отстроит? Так Путин сам уже без штанов!» — «Вот же зверьё!» И так далее. Здравомыслящие, серьёзные, образованные люди взволнованно обсуждали новую информацию. Заведомо достоверную.

В индустриальном обществе, обществе рабочих, крестьян и трудовой интеллигенции, школ и книг, великих учёных и великих художников, существовало понятие авторитета. Обучение — вообще процесс авторитарный; если мнения ученика и учителя равны, обучение невозможно. Я не исключаю, что если пойдёт, как идёт сейчас, то не нужны станут и школы, потому что есть широкополосный интернет, есть прорва разнообразных гаджетов, и сколько будет дважды два, всегда можно посмотреть в Википедии. Это куда быстрее, чем сидеть на скучных уроках, истощать нужный для настоящих дел мозг зубрёжкой всякой фигни и мучаться решением дурацких задачек, никому, кроме зануды-учителя, не нужных. А если связь зависла — так ведь не горит же, куда торопиться, можно и подождать, перезагрузиться, а потом повторить запрос. Во всяком случае, никому не приходится подчиняться, никому не надо смотреть в рот. Нет никакого ущемления и унижения личности.

В авторитетах нуждались и мозги взрослых.

Если я слышал, что человек, которого полагают умным, образованным, порядочным, честным, говорит что-то, с чем я не согласен, то для меня это был как минимум повод задуматься, сдержать эмоции и заняться фактами и их осмыслением, ещё раз сопоставить степени его, этого уважаемого человека, и своей правоты… Если же он к тому же не только моральный авторитет, но и знаток того, о чём говорит, специалист, профессионал — мне с моим «иным мнением» просто-напросто полагалось умнеть, в душе своей сказав авторитету спасибо за безвозмездное предоставление такой возможности.

В информационном обществе, где все одинаково авторитетны, потому что у всех есть выход в сеть — всё наоборот. Любой теперь может найти подтверждение своему мнению. И с этого момента именно тот, кто его подтвердил, и будет уважаем, будет восприниматься как авторитет. А все остальные, независимо от своих жизненных достижений и заслуг, — как неграмотные идиоты или продажные брехуны.

Так и тянет сказать: ученье — свет, а информированность — тьма.

Октябрь 2014

(Дополнение от 12,02.2017: Несколько лет назад первая версия этой статьи была опубликована на сайте «Русская iдея», и в комментах к ней, после реконструкции сайта уже недоступных, я получил немедленное и веское доказательство своей правоты. Откликнулся некий относительно молодой собрат по перу, тогда вроде бы модный, а теперь, по-моему, уже подзабытый (впрочем, может, я чего-то не знаю, лично-то мы незнакомы), и откликнулся в том смысле, что я горожу чушь, потому что мне, профессиональному китаисту, пора бы уже понять: вот, например, Китай, пока верил в правоту Учителя с Большой Бамбуковой Палкой, прозябал в течение тысячелетий, а когда избавился от уважения к авторитетам и китайцы начали мыслить самостоятельно, тут-то и начался прогресс. То есть мой оппонент, не имеющий ни малейшего отношения ни к востоковедению вообще, ни к китаистике в частности, откуда-то твёрдо знает, как там что было в Китае с прогрессом, а мне, сорок лет занимающемуся этой страной, давно пора бы понять то, что он уже и так безо всяких занятий знает. Я поблагодарил комментатора за подтверждение моих высказываний и пояснил, что авторитет — это не бамбуковая палка, а тема взаимодействия традиции и новаций слишком сложна для обсуждения короткими репликами. На это мой оппонент ответил, что, поскольку я взял столь оскорбительный тон, продолжать разговор он полагает ниже своего достоинства. Так что experimentum crucis — ключевой эксперимент — оказался поставлен сам собой и с сугубо положительным результатом.)

Хрусь пополам!

Уинстона Черчилля называют последним великим государственным деятелем Великобритании, и, наверное, это так и есть. К его мнению — во всяком случае по определённым вопросам — стоит прислушаться и задуматься. Именно ему приписывают фразу, которая в различных версиях выглядит то длиннее, то короче, но смысл у всех версий один и тот же: демократия — наихудшая форма правления, если не считать всех остальных.

В демократии Черчилль разбирался особенно хорошо после того, как его, премьера, только что принёсшего своей стране победу над Гитлером, прокатили на выборах и всенародным волеизъявлением посадили в его кресло Эттли. Кстати, товарищ Сталин тоже был не самым глупым политиком прошедшего столетия, что бы там ни утверждали наши демократы-либералы, которые, конечно же, лучше всех знают, как управлять Россией (сдать страну под внешнее управление и жить припеваючи, а девяносто процентов населения, которые сумасшедшие, они же ватники, они же совки, пусть знают своё место и не высовываются). Так вот лучший друг физкультурников, если верить легенде, при всей своей вполне выстраданной нелюбви к сэру Уинстону заметил: демократия гроша ломаного не стоит, если такого человека, как Черчилль, заменила этаким слизняком (кажется, я выбрал самый цензурный вариант афоризма).

Иногда тому же Черчиллю приписывают ещё одну богатую фразу, хотя произнёс её, как считается, совсем другой человек (Джеймс Фримен Кларк): политик думает о следующих выборах, а государственный деятель — о следующих поколениях.

Хорошая фраза. Санчо Панса в таких случаях говорил дон Кихоту: как это красиво, сеньор кавалер, чтоб я околел!

Закавыка в том, что рядовой избиратель, как правило, в подавляющей массе своей предпочитает политиков государственным деятелям.

Политик в своих предвыборных потугах всегда обещает завтра же, то есть до следующих выборов, дать то, чего избиратель хочет сегодня. Если избирателю попытаться втолковать, что следует позаботиться о грядущих поколениях, избиратель лишь покрутит пальцем у виска. А если особо хитрый государственный деятель наболтает, как политик, избирателям с три короба всего самого сладкого, придёт к власти, а действовать попытается во имя грядущих поколений, то его не просто не переизберут; это бы государственному деятелю ещё не страшно. Его же собственная партия, а уж подавно — её спонсоры, сразу дадут ему по рукам больно-больно. Ведь даже если деятель сможет отказаться от мыслей о будущих выборах во имя будущих поколений, то уж те, кто стоит у него за спиной, никогда о будущих выборах не забудут, ибо нипочём не согласятся рисковать переходом власти к конкурентам. Бизнес, господа, только бизнес, ничего личного. А то, что из-за бизнеса мир летит в тартарары, и никто не думает о послезавтра — так ведь до послезавтра ещё дожить надо, а всего хочется здесь и сейчас. Вот те, кто будет жить послезавтра, пусть с этим послезавтра и разбираются, им за это платить будут, а нам платят не за это.

В итоге государственных деятелей становится всё меньше, а политиков — всё больше.

Прежде ненавистники демократии ставили ей в вину, что демократия-де способствует появлению у власти всё более серых кое-какеров, ибо сам избиратель в массе своей сер. Малообразованные, мол, дальше своего носа не видящие обыватели заботятся лишь о том, чтобы еды побольше, а сложностей поменьше, и таких — всегда большинство. И они весь мир перекраивают по себе, в том числе — и тех, кто ими правит. Так у власти мало-помалу воцаряются ничтожества. Демократия, то есть власть посредственностей, не терпит ничего яркого, выдающегося, выбивающегося из общего строя, из простейших потребностей, из примитивнейших представлений, из мира банальностей.

Может, когда-то и было так.

Но сейчас посредственности резко изменились. Именно они претендуют на то, чтобы быть самыми яркими и самыми небанальными.

Общество потребления резко обессмыслило жизнь. Нужда и война, упаси нас Бог и от того, и от другого, радикальным образом погружают человека в сугубую реальность и делают самые элементарные заботы осмысленными, духовными, приносящими радость. Справил новые румынки жене или новое пальтишко сынишке — вот тебе и достижение, вот тебе и полнокровное бытие. Выжил в атаке, взял линию вражеских траншей — вот тебе и смысл жизни. Жена и сын рады-радёшеньки, однополчане целуются и пускают флягу по кругу. Стало быть, нет сомнений: я нужен! Я смог, свершил! Я есть, я живу! Я живу не зря!

Когда все эти простые достижения оказываются недоступны, становится всё труднее даже себе доказывать собственную явность. Есть я, существую бесценный и замечательный я в этом равнодушном мире, или это только так, морок, прозябание монотонное? Бег в пустоте? Коротание времени между небытием ДО и небытием ПОСЛЕ? Заметно меня, или весь итог моих жизненных усилий — лишь ежедневная кучка в унитазе, которую и без меня мог бы спечь кто угодно?

Современные средства коммуникации открыли принципиально новые и, надо признать, практически беспроигрышные возможности для того, чтобы любой мог безо всяких усилий подавлять кошмарное чувство собственного несуществования.

Всего-то и надо более или менее публично бабахать такое, что запомнится, прозвучит, ошарашит.

Раньше всего, надо сказать, эти тенденции начали давать о себе знать, например, в среде гуманитарной интеллигенции, где тщеславных закомплексованных говорунов хватало всегда. Стоит лишь припомнить литературную критику времён перестройки. Лев Толстой ничего не понимал в людях и плохо владел русским языком… Стругацкие своим творчеством укрепляли тоталитарный режим… И ведь добиваются своих целей, чертяки. Полная же чушь — но вот четверть века прошло, и не помнится никто из тех, кто, как многие до них и после них, утверждали: Лев Толстой велик, а Стругацкие вырастили, по меньшей мере, два поколения духовно свободных научных сотрудников младшего возраста. Ан вот пустобрёхи в памяти застряли.

С электронным расширением возможности публичного говорения в процесс включился и рядовой пользователь.

Любое, даже самое бесспорное высказывание уровня «небо — голубое» немедленно забалтывается. «Автор мыслит штампами, не мог что ли выдумать чего-то пооригинальней?» — «Какое к чёрту голубое, когда у нас всё время тучи?» — «Гитлер тоже думал, что голубое, и где он теперь?» — «Эт тока у пидоров всё голубое!»

Понятно, что авторам подобных реплик плевать, какое на самом деле небо. И в глубине души они прекрасно знают, что и сами они, в свою очередь, небу до лампочки. Смысл их высказываний один — доказать себе и миру, что они существуют. Да ещё ого-го как! Резко, хлёстко, весомо, грубо, зримо. И совершенно при том безопасно, при минимуме реальных усилий. БЕЗОТВЕТСТВЕННО. Не то что солдат в атаке или многодетная семья в послевоенной разрухе. Те-то жизнью своей и ближних своих отвечают за каждое слово и каждый шаг.

А вот теперь очень существенный момент.

Все эти люди — избиратели.

Но это ещё полбеды. Беда в том, что те, кого они избирают, — такие же люди.

Мало того, что политик — тоже человек и, стало быть, обуреваем чисто общечеловеческим стремлением стать заметным и значительным. У политика оно умножается по меньшей мере вдвое. Чтобы не утонуть в бессмысленном и тотальном информационном жужжании, политик тем более должен делать всё более и более яркие, небанальные, перпендикулярные высказывания. Не имеющие никакого отношения к скучным реальным проблемам и занудным реальным способам их решения. Яркие высказывания — это его работа. За это ему деньги платят. Какая разница, голубое небо или нет! Важно, чтобы заметили. Запомнили. Обратили внимание. Только так можно обеспечить себе хлеб с маслом. Только так можно завладеть будущим.

Штука, однако, в том, что это динамический процесс. Нескончаемый. Если кто-то сморозил удачную, смачную чушь, которая осталась в памяти народной и обеспечила внимание к её автору, мало-помалу примерно ту же чушь, чтобы не выпасть из обоймы и не пропасть из новостей, начнут повторять и все остальные политики того же направления. Очень скоро смачная чушь станет банальностью. Скучной истиной, на которую перестанут обращать внимание. И тогда кто-то из этого же инкубатора непременно сделает следующий шаг и выскажет некую ЕЩЁ БОЛЕЕ небанальную крайность, имеющую ЕЩЁ МЕНЬШЕ отношения к реальности, но зато ещё более запоминающуюся, производящую на избирателя ещё более сильное впечатление. И уже эту новую чушь начнут перемалывать и тиражировать остальные политики того же политического крыла. И вскоре понадобится, чтобы выделиться из кучи, сказануть что-нибудь уж совсем из рада вон…

Однако ведь при демократии политических направлений — не одно и не два. Ровно та же каша варится и у оппозиции, и у тех, кто оппонирует оппозиции, и вообще во всех группах, которые хотят оставаться ньюс-мейкерами и привлекать внимание и симпатии. Но поскольку политические направления даже и называются НАПРАВЛЕНИЯМИ, и называются так не зря, каждый шаг от одной крайности до следующей любое из них будет делать в СВОЁМ направлении, и таким образом все группы будут всё сильней расходиться. Если бы я не боялся незаслуженно польстить этим дармоедам, я уподобил бы процесс их расхождения разбеганию галактик. Ежесекундно каждая оказывается всё дальше от каждой.

И ежесекундно все они — всё дальше от действительности.

Заглушающее любую осмысленную, действительно конструктивную речь информационное верещание заставляет всех политиков, безотносительно к их собственным желаниям, постоянно пробовать народ и государство на разрыв. Одно общество — хрусь пополам! Другое — хрусь пополам!

Понятно, что на общих выборах компромиссной фигурой, способной мало-мальски устроить всех (хотя очень скоро выясняется, что — никого), может оказаться лишь полная пустышка, не способная ни на какое реальное осмысление по-настоящему насущных проблем, и тем более — на какие-то решительные последовательные действия по их преодолению. Это легко увидеть на простейшем графике. Примирить положительные и отрицательные значения что на оси абсцисс, что на оси ординат может только ноль.

В подобных условиях государственный деятель практически не имеет возможности прийти к власти. Управленческие функции перебрасывают один другому только политики, причём — по уже названным причинам — всё более мелкотравчатые. Шансов на то, что высшая власть хоть на миг задумается не о грядущих выборах, а о грядущих поколениях, нет. Действительные проблемы накапливаются и остаются нерешёнными, власть лихорадочно и безграмотно латает дыры — и озабочена лишь рейтингами. То есть, говоря попросту, не реальностью, а её образом в мозгах электо, извините за выражение, рата.

Как парировать эту тенденцию? Как перестать думать о выборах и начать думать о выходах?

Новых систем что-то не просматривается. А две главных старых — стары, как мир, и не слишком-то обнадёживают, ибо мы и про их недостатки уже давно и хорошо осведомлены.

Одна — жёсткая идеологическая цензура при сохранении видимости плюрализма. Все направления, кроме того, какого придерживается правящая элита, либо напрямую заглушаются, либо забалтываются до полного заглушения, и лишь одно, «единственно верное», царит и получает постоянные официальные подтверждения. Когда все альтернативные точки зрения пусть не запрещены, зато доведены до полного ничтожества, элита наконец может в рамках своих представлений о способах решения наболевших проблем заняться чем-то долгосрочным, серьёзным и не рассчитанным на мгновенное общее одобрение.

Но зато всё крайности, присущие именно этим представлениям, будут беспрепятственно доводиться до абсурда. Это называется автокаталитическим процессом (то есть когда продукт реакции служит катализатором той же самой реакции): избиратель будет требовать крайностей лишь в одном направлении, поэтому власть будет бороться за избирателя, маня его ещё большими крайностями тоже лишь в одном, этом же самом направлении, и пудрить избирателю мозги так, что в дальнейшем он будет требовать ещё более крайних крайностей опять-таки в этом же самом направлении.

Именно этот процесс мы наблюдаем в некоторых ключевых странах ещё кое-где традиционно сохраняющейся демократии.

Вторая — наша, родная. Превратить демократию в весёлую игру с раздачей бутербродов на участках голосования, этакий карнавал «Маска, я тебя знаю!», по типу старого анекдота «Подводит Бог Еву к Адаму и говорит: ну, Адам, выбирай себе жену». И вот тогда эта Ева, не беспокоясь из- за вертихвосток, круживших бы вокруг Адама, будь расклад иным, может всерьёз заняться домашним хозяйством. Без спешки, без судорожных дёрганий из стороны в сторону, обдуманно и осмысленно, заглядывая и на десять лет вперёд, и на пятнадцать.

Но в таких условиях очень быстро становится косной и безответственной элита. Да, у власти развязаны руки для серьёзных, масштабных, многоходовых программ. Власть свободна от необходимости потакать сиюминутным прихотям избирателя, от необходимости говорить и творить безумные крайности — зато свободна и от необходимости вообще говорить что-то осмысленное и делать что-то реальное. А, впереди ещё пятнадцать лет, успеем…

Похоже, панацеи нет. Похоже, панацея только одна — точь-в-точь как у хорошего водилы: неотрывно следить за дорогой и держать обе руки на баранке. Чуть машину повело влево — верти вправо. Чуть машину повело вправо — верти влево. Чтобы ошибки, непременно порождаемые одной из этих двух систем, не накапливались, её непременно надо вовремя и в достаточной степени встряхивать, применяя методики альтернативной системы. Не стыдиться этого и не бояться.

Но это хорошо тоже только в теории. И только пока одна из систем, обезумев от порождённых ею крайностей и подгоняемая впавшими в ещё большие крайности избирателями, не имея под угрозой проигрыша на выборах возможности резко сменить курс, не пересекла край. Не рухнула ради спасения лица в какую-нибудь пропасть, утягивая за собой всё остальное человечество.

Впрочем, кажется, я сказал банальность. Пользователи не усвоят.

Тогда закончим так: пока размножившиеся стараниями Путина уссурийские тигры не сожрали человечество.

Поскольку это утверждение не имеет ни малейшего отношения к реальным угрозам, оно имеет все шансы остаться в памяти читателей и вызвать вал единодушного одобрения.

Октябрь 2014

Товарищ Время

Иногда просто диву даёшься, как тщательно и заботливо реальная история старается прочистить мозги тем, кто подсел на идеологизированные исторические мифы — демократические, русофобские и даже, смех сказать, на такую древность, как антисоветские.

Не зря говорят: Время — честный человек.

Верной дорогой идёте, товарищ Время!

Жаль только, что соседствующая мудрость, тоже вполне соответствуя действительности, констатирует: Божьи мельницы мелют медленно. Как правило — слишком медленно… Не все доживают. Не всем дано дотерпеть. Чтобы, сидя на берегу реки, дождаться, когда мимо проплывёт труп врага, надо сидеть очень долго и при этом нормально питаться. Увы.

Помните, как четверть века назад мы хохотали, упиваясь самоуничижением и всерьёз полагая, будто именно оно нас улучшит?

«В понедельник в Осло, Стокгольме и Копенгагене — 17 градусов тепла, в Брюсселе и Лондоне — 18, в Париже, Дублине и Праге — 19, в Антверпене — 20, в Женеве — 21, в Бонне и Мадриде — 22, в Риме — 23, в Афинах — 24, в Стамбуле — 25, в деревне Гадюкино — дожди. Во вторник в Европе сохранится солнечная погода, на Средиземноморье — виндсёрфинг, в Швейцарских Альпах — фристайл, в деревне Гадюкино — дожди. В среду ещё лучше будет в Каннах, Гренобле и Люксембурге, совсем хорошо в Венеции, деревню Гадюкино — смоет».

И вот — суровая действительность. В Средиземноморье — безработица до 34 % (а неофициально — ещё выше). В Венеции — попытки отделиться от Италии, самодельный танк и аресты. Во Франции — переименование папы и мамы в родителя А и родителя Б. В Бельгии — детская эвтаназия. В Норвегии — убийца 77 человек требует для полноценных развлечений консоль PlayStation 3 вместо PlayStation 2, а также новый персональный компьютер и повышения еженедельного содержания с 50 до 100 евро в день. В Швейцарии по суду разрешены нацистские приветствия, если они служат исключительно выражению политических убеждений, но не являются агитацией (кто бы объяснил, как отличить одно от другого?). В Италии ливнями залит Рим и затоплено метро. В Великобритании самое страшное за всю историю наблюдений наводнение потопило разом несколько графств; говорят, в том виноват беспардонный дождь.

Чем более масштабные картины рисовали в угоду своим фобиям и маниям мифотворцы, чем беззастенчивее выдавали желаемое за действительное — тем очевиднее то, что выдуманные ими Добро и Зло оказались диаметрально противоположны реальности. Точно на негативе. Так, чтобы даже самым тупым не приходилось сомневаться, кто тут соврамши.

Взять хоть каноническую книгу демократов-антисоветчиков «Остров Крым». Всё, ну просто всё оказалось с точностью до наоборот. Именно воссоединение с Россией спасло благословенную землю от стрельбы, репрессий и разорения. История порой скрупулёзна вплоть до издёвки. Даже фамилией человека, позвавшего русских спасти крымчан от распахнувшихся впереди дверей фильтрационных лагерей, укроевропейской поножовщины и огненных гекатомб по одесскому варианту, она напомнила нам давний, но впечатавшийся в культуру злобный пасквиль и его увенчанного международными лаврами автора. О-о, Аксёнов… Кумир советской интеллигенции…

Или вот из недавнего. Не далее как в прошлом году Дмитрий Быков выпустил книжку «Сигналы». Будто нам настоящих наших безобразий мало, она написана по принципу: выдумаю-ка уж такую гадость про страну проживания, какую никто ещё не выдумывал. Но так, чтобы не подставиться и не сказать ничего конкретного; не описания, но намёки, не факты, но сразу оценки, не точные упрёки, но смутно отвратительные аллегории. Однако ж целиком текст в столь импрессионистском стиле сделать невозможно, приходится хоть изредка применять слова, обозначающие не отношение, но предмет. И вот один из персонажей проговаривается. Объясняя, какой в Рашке царит бардак, он заявляет: у нас хоть целый «боинг» пропади, никто вовек не найдёт!

И надо ж такому греху случиться — буквально через несколько месяцев громадный, битком набитый «боинг» и впрямь пропадает бесследно, и никто не может его найти. Но вовсе не в безалаберной, погруженной в иррациональный хаос России, а как раз наоборот, в цивилизованном мире, в Малайзии, под боком у добродушных, но вполне себе старательных и ответственных австралийских англосаксов и сингапурских гениев прибыльного порядка.

Благодаря украинскому кризису история, похоже, замахнулась теперь на куда более масштабный и давний, куда сильнее въевшийся в нашу культуру миф. Он был запущен ещё десталинизаторами первого, хрущёвского призыва, работавшими не за диссидентскую популярность и не за преподавательские места в провинциальных американских университетах, а по зову сердца Хотя, похоже, ещё и в стремлении свести чисто личные счёты с прошлым. Яростнее всего сталинизм ругали те, кто сломался под его давлением и совершил какую-то подлость, предал кого- то или иначе наломал дров, а то и просто не сумел сам додавить кого-то, кого додавить страстно хотел. Я же такой хороший, буквально лучше всех, а меня принудили оказаться подлецом: ух, какой гнусный режим и какая гнусная страна!

Вот те, кто не сломался, как правило, всего лишь пожимали плечами. Ты сидел? Сидел. И не возненавидел? Нет. Просто время было такое…

С начала шестидесятых годов ни один художественный или документальный фильм про начало Великой Отечественной, ни одна книжка, ни мемуары, ни беллетристика пусть даже самого верноподданнического пошиба, где-то уровня Чаковского и Стаднюка, а уж подавно — времён перестройки, не обходились без описания рокового предвоенного противостояния умного генералитета, требовавшего поднимать войска, и тупого, маниакально упёртого безмозглого Сталина, твердившего: «Не поддаваться на провокации».

Фрицы день за днём, месяц за месяцем чего хотят, то и вытворяют на границе — и голые задницы через речку показывают, и стреляют в сторону советских застав, и нарушают воздушное и водное пространство — а ничего не смыслящий в политике и военном деле дорвавшийся до власти кровавый тиран долдонит: «Не поддаваться на провокации». Немец уже бомбит советские города, уже валит пограничные столбы, уже наступает по всему фронту — а у кремлёвского самодура один ответ: «Не поддаваться на провокации…» Нас ведь в течение полувека уверяли, будто он это только потому, что не хотел злить друга Адольфа; думал, если сидеть, как мышь под веником, — само рассосётся. И только потом умные генералы и великий народ, понимаете ли, вопреки бездарному большевицкому руководству спохватились и…

Вопреки системе, дескать, маневрировали миллионные армии, вопреки системе СМЕРШ и НКВД переиграли и абвер, и гестапо, вопреки системе в срок и по месту назначения ходили по всей громадной стране тысячи воинских и грузовых эшелонов… Вопреки системе были в считаные месяцы развёрнуты в голой тундре и непролазной тайге десятки заводов, вывезенных — тоже вопреки системе — из оказавшихся под угрозой оккупации областей. Вопреки системе на шахтах и рудниках люди в четыре смены лезли в забои, и дети стояли у станков, не теряя при том — вопреки системе, разумеется — возможности получать хотя бы минимальное образование… и, ненадолго отрываясь от станков, они нередко становились, что греха таить, более эрудированными и начитанными, чем их теперешние сверстники, о мозгах которых БЛАГОДАРЯ СИСТЕМЕ правительство и бизнес уж так пекутся, что даже ЕГЭ придумали… Вопреки системе в искалеченной, ополовиненной стране так и не вспыхнули эпидемии, так и не умерла наука, так и рукоплескали в театрах блистательным классическим спектаклям…

Множество умных, исключительно порядочных граждан твердили, да и до сих пор твердят: вопреки системе отдельные замечательные люди, настроенные антисталински, но зато патриотично, напряглись и… того. Сами понимаете. Победили.

Однако звучит это всё менее и менее убедительно. Всё более и более наивно. Инфантильно даже. Встаёт неизбежный вопрос: если всё перечисленное делалось вопреки системе, то что такое в понимании этих людей сама система? Исключительно следователи-садисты? Самодурство и разврат? А всё остальное — уже не она? Смешно. И, кстати, очень много говорит о том, как эти несистемные гуманисты представляют себе процесс управления государством и чем бы занялись сами, вознеси их судьба на кремлёвский Олимп…

Теперь же разрушение мифа о глупом, не велевшем поддаваться на провокации Сталине мы наблюдаем просто-таки день заднем, в реальном времени.

Ведь наши украинские братья и сёстры только тем ещё и отличаются от стаи обозлённых обезьян, что какашками не кидаются. А мы терпим, утираемся, хороним журналистов, произносим слова, шлём ноты… И не поддаёмся ни на какие провокации. Стыдобища! И сколько уже лихих умников воют в голос: ну давай же, стрельни, пора! Сколько можно сливать своих! Всё равно ведь мировое сообщество давно и старательно наказывает Россию за агрессию.

Совсем не глупый человек Карл Маркс со ссылкой на тоже отнюдь не дурака Гегеля ввёл в мировой обиход крылатую фразу: «История повторяется дважды: первый раз в виде трагедии, второй — в виде фарса».

Конечно, нэнька не рейх. Куда Порошенко до Гитлера. Коломойский Круппу от силы по голенище. СБУ и в подмётки не годится действительно, прости Господи, работящему гестапо, а нацгвардия — действительно боеспособным Ваффен СС. Всё так. Но ведь и Гитлер без стартовых американских и британских миллиардов, без аншлюса, без взятых бесхлопотно чешских танковых заводов и без французского авиапрома, полученного в целости-сохранности и исправно работавшего на Люфтваффе всю войну, тоже был поначалу так себе, шут гороховый, смертник.

И теперь, стоит лишь в сторону Украины глянуть, безо всяких домыслов и теорий видно, что если бы Сталин, заставив всех нелепо замереть, не подставил беззащитную страну под страшный и вроде бы внезапный удар — агрессором в глазах пресловутого цивилизованного сообщества безальтернативно предстал бы, конечно, СССР. В Первую мировую царю ведь достаточно оказалось всего-то мобилизацию объявить, чтобы кайзер обвинил Россию в нападении и объявил ей войну. И умным генералам, которые требовали от кремлёвского горца приказа «В ружьё», пришлось бы, скорее всего, с изумлением столкнуться с тем, что Британия и США выступили бы на стороне нацистов. Ведь именно несчастная европейская Германия, как всегда, назвалась бы подло и коварно атакованной русскими варварами, не имеющими ни малейшего представления о цивилизованности и международном праве. Между прочим, ещё в апреле 1941 года Конгресс США принял решение: если Германия нападёт на СССР, то помощь будет оказана СССР, если же СССР нападёт на Германию или позволит спровоцировать себя на нападение, то США выступят на стороне Германии… Может, солдатиков бы в поддержку Адольфу в поход на Москву и не послали бы, но, во всяком случае, ленд-лиз пошёл бы не студёным Баренцевым морем в Мурманск, а по куда более короткому, комфортному и привычному маршруту — в Гамбург, в Антверпен… А лётные задания по бомбардировкам Бакинских нефтепромыслов и прочих сердцевинных советских ценностей были англичанами ещё в сороковом году составлены; Гитлер подобных операций провести не мог, это можно было только с территорий Ближнего Востока, подмандатных англичанам и, между прочим, французам — а те, благодаря Петену, уже были немцам почти союзниками…

То, что Гитлера нарочно выращивали и затачивали на восток, чтобы создать проблемы для России, уж со времени Мюнхенской-то конференции ясно всем, кроме резво бегучих резунов и продавших совесть правозащитников.

Насчёт украинской незалежности это ясно ровно в той же степени.

Заставить западные страны парадоксальнейшим образом воевать с продуктом собственного геополитического творчества получилось лишь оттого, что Гитлер невозбранно показал себя во всей красе. Оттого-то в конце концов и вскипело общественное мнение самих же западных стран, буквально заставив свои правительства выступить наконец уж хотя бы на стороне Польши. Иначе кто бы стал мешать бесноватому осуществлять заявленные ещё в «Майн кампф» И ПОЭТОМУ ВСЕМУ МИРУ ЗАБЛАГОВРЕМЕННО ИЗВЕСТНЫЕ планы захвата жизненного пространства в России и на Украине?

Ровно тем же образом лишь и можно принудить нынешний Запад хоть как-то умерить поддержку своего очередного антироссийского проекта, а то и списать проект в отходы. Сейчас нам нужны не дырки в пятнадцати с половиной вражеских танках, это проще простого. Нужен коренной, сталинградский перелом в многолетней глобальной информационной войне. Нужен взрыв монополии «хозяев дискурса» на оценку происходящих на планете событий. Без этой победы ничего реального невозможно сделать, без неё чем больше вражьих танков подобьёшь — тем больше навредишь себе же. А более удобного случая, чем теперь, когда объективная справедливость полностью на нашей стороне, когда российская правда целиком совпадает с правдой как таковой — может больше и не представиться.

Вспомним и ещё одно.

Только добившись страшной ценой полной однозначности по вопросу «Кто на кого напал» и тем хоть как-то выведя страну из гробовой изоляции, Сталин мог сказать умным генералам: «А теперь — бейте».

И вот тут-то оказалось, что они не знают, как. Самолёты с аэродромов, вопреки приказам глупого политического руководства, не рассредоточены, радиосвязью пользоваться, хоть и рапортовали, а не научились, танки стоят отдельно, а горючее лежит отдельно, да не рядышком, а чуть ли не за тридевять земель…

Какой же генерал потом в мемуарах сам про себя такое напишет?

Конечно, напишут, что Сталин сбежал и не принимал никого целую неделю, а потом руководил войной по глобусу…

Так и у нас теперь. Если в подъезде воняет мочой — долой Путина, это он недоработал.

…Чтобы закоренелые ненавистники и враги хотя бы на время смертельной схватки с нацистами стали нам союзниками, в 41-м пришлось подставить спину под заведомый танковый нож. В какой именно степени сознательно это было сделано, а в какой всего лишь по воле судьбы — мы, наверное, никогда уже не узнаем.

И ныне никто пока не знает, на что придётся пойти, какие жертвы и унижения стерпеть, чтобы история и в этом повторилась. Хотя бы в виде фарса.

Чудовищно, что и при фарсе люди гибнут так же по-настоящему и навсегда, как во время трагедии… Чудовищно.

Но не о том сейчас речь.

Речь о том, что — смотрите вокруг. Лучше всего историю преподаёт она сама.

Июнь 2014

Прибежали в избу дети

Достославный «Шарли Эбдо» в очередной раз превзошёл себя.

Куда там дебильным шаржам на якобы пророка, в которых и от пророка-то ничего нет — видны только белая блямба на голове, типа чалма, и выпученные, как у лягушки, глаза. Могли бы просто лягушку нарисовать и подписать «пророк», ничего бы не потеряли; впрочем, возможно, они там такие мастера живописи, что и нормальную лягушку изобразить уже не в состоянии. Времена Леонардо давно прошли.

Куда там бравому изображению христианской святой троицы в виде двух голых педиков — старого жарит пристроившийся со спины молодой, а из задницы у него, у молодого, вылетает облачко с надписью «Дух Святой»… В конце концов, Господь поругаем не бывает; эти картинки не его характеризуют, а тех, кто их рисует.

Но теперь шутки кончились. Оставшиеся в живых вольнодумцы решили сказать своё веское слово о текущей политике: руины Донбасса, посреди заваленной обломками площади стоят четверо уродцев (трое мужчин и женщина) и судачат: после перемирия скучно стало, не учинить ли нам чего-нибудь с карикатуристами?

Представления о том, чем могут быть заняты мысли израненных, голодных людей, потерявших кто жену, кто ребёнка, кто мать, впервые за несколько месяцев вылезших из подвалов, несомненно, делают честь европейской цивилизации.

Других забот у выживших нету, кроме ихних карикатуристов!

Мы все ждём, когда у них там в светлом демократическом раю глаза откроются и сострадание проснётся — вот вам их глаза и вот вам их сострадание. Тираж два с лишним миллиона. Же суи Шарли, блин.

Эх, давненько они не голодали, давненько не сидели под бомбёжками… Не то знали бы, о чём думают в такое время люди. Так и просится на язык большевистское «зажрались».

Об этом показательном казусе уже много гомонят, и я не стал бы множить словесную энтропию, если бы хотел написать всего лишь об очередном достижении прогрессивной постмодернистской культуры. Но — нет.

Потому что какой там прогресс и какой там постмодерн! Мы в замшелом своём СССР пройми это чуть ли не сорок лет назад. Ей-ей, Россия — Родина слонов.

Я гляжу на эту карикатуру и вспоминаю то ли ещё февраль, то ли уже март 79-го года. Ещё почти год оставался до ввода наших войск в Афган, но обстановка там была уже аховая, стрельба в провинциях становилась обычным делом, и те, кого позже стали называть «духами», уже зверствовали вовсю и против правительственной администрации, и против наших спецов, как гражданских, так и армейских. И вот проскочила информация, что в Герате захвачена группа наших военных советников (с семьями, кажется, но не поручусь) и с них со всех по старому и красивому восточному обычаю живьём содрали кожу. Советская интеллигенция мгновенно откликнулась анекдотом-загадкой. Мол, ну-ка угадай, что такое: ни рожи, ни кожи? Ответ: советские военные советники в Герате.

Помню очередное неподдельно товарищеское, почти семейное чаепитие в китайском кабинете нашего института, безмятежного храма чистой науки — кушаем, запиваем, на высочайшем интеллектуальном уровне обсуждаем достижения мирового востоковедения, относительность Добра и Зла, которых, собственно, нет, а есть лишь субъективные представления о них, и каждое достойно уважения, ужасы окружающего тоталитаризма, который, напротив, ни малейшего уважения недостоин, и один из тогдашних аспирантов, года на два постарше меня, небесталанный колоритный говорун из высокопоставленной семьи, рассказывает эту загадку. И все смеются. А кто-то скорее с восхищением, чем с негодованием крутит головой: «Ну, ты ваще…».

Что роднит тогдашних наших интеллигентов и нынешних французских карикатуристов?

Казалось бы — ничего. Ни уровень потребления, ни язык, ни быт. Ни средства транспорта. Ни жилплощадь. Ни степень доступности контрацепции. Ни система голосования. Но что-то ж было общее, коль чувство юмора оказывается одним и тем же?

А как же, конечно, было.

Полная безответственность. Долгое и безбедное существование в башне из слоновой кости. Нулевое влияние на ход реальных событий. Абсолютная незаинтересованность в том, где что болит на самом деле и куда на самом деле всё клонится. Ведь единственное стоящее дело — это с гордой высоты бичевать тех, кто занят реальными делами: мол, плохо делают дела, неумело, недемократично, без должного пиетета к интеллектуальной элите.

Ни разу им не приходилось принимать решения и совершать поступки, и впрямь влияющие на судьбы своей страны, и потом смотреть, что из этого вышло хорошего или плохого — и честно самим расплачиваться за то, что вышло. Должен признать: в пределах своей профессиональной сферы советские востоковеды были на пятьдесят пять, на пятьсот пятьдесят пять голов выше вовсе не желающих уметь рисовать французских карикатуристов, это ясно и ежу, стоит лишь посмотреть на великие книги первых (с поклоном снимаю шляпу) и на бездарные картинки вторых (с оттягом пинаю ботинком); но в остальном — такие же недотёпы.

Конечно, тут не только их вина. Давным-давно таких, как они, и впрямь старательно оттеснили от выработки решений, не давая в реальной жизни палец о палец ударить. Но что было раньше — яйца или курица? Почему-то всякая попытка спросить их совета приводила к хаосу.

А уж потом что выросло, то выросло. Я ж не в упрёк, я по факту.

Если попытаться назвать все перечисленные свойства одним словом, получим: ИНФАНТИЛИЗМ.

Так ведут себя очень избалованные дети, перекормленные конфетами и книжками, может, и умненькие, но искалеченные снисходительностью, слишком похожей на пренебрежение. Ни разу больная мама не послала их в булочную за хлебом, всякий раз ковыляла с температурой под сорок сама, лишь бы дитятко от уроков не отвлекалось, а то его ещё на кассе обсчитают… Ни разу отец не велел им наколоть дров — не приведи Бог, ребёнок палец себе оттяпает. Ни разу они не получали своевременного шлепка, зато время от времени получали незаслуженные взбучки просто потому, что под горячую руку подвернулись.

В итоге они стали предельно эгоистичными и озлобленными. Сильные люди во гневе могут сокрушить всё вокруг, потом они же вновь отстроят; эти — безнадёжно слабы и потому от злобы своей лишь исходят на желчь и глумление, зато — постоянно. Им должны все, они — никому ничего, потому что они центр мира, пупы земли. Они не ведают благодарности: родители мне и так все и всегда должны, причём — по первой же просьбе, в наилучшем виде и безо всяких условий, задаром. Сострадания они не ведают тоже: всю наличку отцу на операцию грохнули, а он всё равно сдох, сволочь, чёрта с два теперь с матери на байк допросишься; украсть из дому что-нибудь, что ли?

Счастье Франции, что её судьбу — во всяком случае, пока — не решают люди такого склада. Хотя тотальное измельчание лидеров очевидно, и не только во Франции. Вспомнить былых правителей, что, отнюдь не будучи ангелами, были личностями, с которыми незазорно и не бессмысленно иметь дело — де Голль, Аденауэр, Миттеран… да тот же Черчилль, в конце концов. Эти люди помнили войну, помнили, что такое посылать своих на смерть тысячами и что такое спасать своих десятками тысяч. И их избиратели тогда все это тоже прекрасно помнили и знали цену словам и делам. Знали цену роковым ошибкам. Но теперь псевдогуманистическое камлание, повторение с зажмуренными глазами общечеловеческих мантр заменяет им все попытки понять, что происходит и что с этим делать; в конце концов, всё равно всё сделает Америка, а с нас, мол, взятки гладки.

Это как если бы начитавшийся в детстве «Трёх мушкетёров» и «Айвенго» мальчишка так до шестидесяти лет и хватался бы по любому поводу за игрушечную шпагу или деревянный меч вместо того, чтобы пропылесосить квартиру, сменить пелёнку внучке, проверить мотор машины перед дальней поездкой… Пропылесосит мама, пелёнку сменит няня, механику проверит папа, а я с них строго спрошу, если что не так, потому что я знаю истину, я «Айвенго» читал, я благородный рыцарь.

Но даже Олланд, хоть и носил табличку насчёт Шарли, всё ж таки не совсем ещё Шарли.

У нас же получилось так, что именно интеллигенты этого замеса, несколько посолидневшие с 79-го года, но ни на гран не повзрослевшие и не поумневшие, в конце 80-х получили возможность вершить судьбу Отчизны и её союзных республик. С предсказуемым результатом. Что они знали о стране, которой взялись управлять, кроме того, что можно было вычитать из научной антисоветчины? Её-то, благодаря социальному положению родителей и сызмальства блестящему образованию, они могли штудировать грудами невозбранно с младых ногтей. Теоретики… До сих пор настаивают, будто в наших-то широтах теплосети надо во что бы то ни стало сделать рентабельными, не то бизнесу убыток, — а страшней убытков бизнеса ничего и быть не может… Страшнее кошки зверя нет. Так о чём тут говорить?

А если инфантильные люди встают во главе государств, целые государства могут начать вести себя, как инфантильные люди.

Штука в том, что Россия не могла себе позволить терпеть такую власть долго. Ведь ей приходится заботиться о себе только самой, а стало быть, самой иметь дело с реальностью. У нас теперь тех, кто Шарли, мало-помалу выдавливают обратно в их валютные песочницы; они же, ничего за полтора десятка лет не сумев и всё равно ничего не поняв, обижаются, в качестве психологической защиты называют себя «лучшими людьми», «совестью нации», а всех остальных — «протоплазмой», «биомассой», «враждебной окружающей средой». Детский сад. У меня какашка — самая толстая, и писаю я выше всех! Не веришь? Тогда я сейчас прямо на тебя написаю!

Ну что с тебя возьмёшь… Писай, у нас демократия… Только смотри, кончик не отморозь.

Но дела вести имеет смысл только с теми, кто сам отвечает за себя. Только его слова что-то значат. Даже если он тебе врёт, в его обмане куда больше смысла и надёжности, чем в самом искреннем лопотании распустившего хвост павлина, у которого семь пятниц на неделе.

Независимость надо выстрадать. Действительно независимым можно было стать лишь в ту пору, когда успех и неуспех народа решался его собственным плугом и его собственным мечом. В кредит от МВФ самостоятельность не получишь. Нету её у МВФ, и никогда не было, и быть не может. Когда государственность тебе дают на блюдечке с голубой каёмочкой, пусть даже из лучших побуждений, на самом деле это не государственность. Это этнографическое фиглярство. Это кормушка для бездельников и болтунов. Это рейдерский захват общенародной собственности. Это свобода отвечать злом на добро.

Как, например, успели пострадать за четыре тысячи лет китайцы! Порой и их, и нас били и побеждали; и мы, и они порой кого-то (а то и друг друга) били и побеждали. И им, и нам из века в век приходилось крепко думать; не о том думать, чтобы публично сморозить что-нибудь этакое, покрасивше, и не том, чтобы перед телекамерами выглядеть поимпозантней, и не о том, чтобы сделать лицо и голос пожалобней и выклянчить что-нибудь сладенькое у заезжего молодца, — а о том, как всем вместе спастись, как сделать то или иное крупное настоящее дело. Мы взрослые. Взрослые люди тоже разные бывают, как и дети, разброс сильнейший. Но всё же взрослого и ребёнка не перепутаешь. Взрослые озабочены реальностью, отвечают за реальность и знают, что кроме них с их проблемами разбираться никто не станет. Сами, только сами. Это чувство выстрадано взрослыми народами за века бурной, кровавой истории, полной жутких зигзагов и недобрых сюрпризов. Успев повзрослеть каждый сам по себе, люди редко, не то что в детстве, становятся друганами не разлей вода, — но зато соратниками, если решат, становятся всерьёз.

А ребёнку лишь бы к кому-то прислониться и сказать: хочу. Причём лучше бы — к кому-то чужому, не к родителям. Потому что ведь родители могут начать воспитывать, объяснять, что хорошо и что плохо. А чужой дядька конфетку даст за так. Например, за то, что я ему из родительского дома чего-нибудь вынесу. Он ведь, понимаете ли, относится ко мне как к равному, меня уважает, видит во мне человека, личность.

Я помню, как в 85-м году мы с женой и пятилетним сыном отдыхали в Коктебеле — и у сына на пузе вскочил фурункул. Времена были простые, обстановка деревенская; мы принялись лечить своё чадо печёным луком, прилепляя его лейкопластырем к больному месту. Но оно же — больное! Лечат — это понимает взрослый, а вот что больно — ясно сразу, сколько бы лет тебе ни было. Помню, как сын без штанов драпал от нас — у жены в руках печёная луковица, у меня ножницы и моток пластыря — к хозяйке, у которой мы снимали комнатёнку. Перспектива наших лечебных прикосновений его настолько не прельщала, что он бежал от нас по двору и орал хозяйке Гале благим матом: «Спасите!»

А ведь он, вообще-то, был славный вменяемый договороспособный мальчик…

Спасаться от родителей у чужих, особенно если родители собираются сделать нечто весьма тебе неприятное или если сам знаешь, что нашкодил, — это свойственно даже вполне приличным детям. Дети же. Не «онижедети» — а просто: дети. Их можно понять, им простительно, у них есть надежда повзрослеть.

А вот когда тем же самым занимаются «онижедети» — это совсем иная статья.

Вы думаете, все эти пеной заходящиеся от обвинений в адрес России руководители как бы независимых и свободолюбивых новообразований не понимают в глубине душ своих, что творят мерзость? Врут, клевещут, портят жизнь даже своим собственным гражданам? Ну, самые отмороженные наци и впрямь, наверное, не понимают. А вот, скажем, когда красотка Грибаускайте заявляет, что её маленькая Литва уже практически воюет с огромной злобной Россией, защищая от северного медведя всю культурную Европу, — это как?

Воля ваша, а я буквально слышу голос юной комсомолки из престижного советского вуза. Готова без зазрения совести сморозить любую чушь, лишь бы не ехать завтра на овощебазу перебирать полусгнивший лук. Не секрет же, что попытаться распутать клубок реальных, больных проблем, в которых запутался и мир в целом, и бывшие союзные республики в частности, — это похуже, чем в гнилье копошиться. Так пусть, мол, дураки (ныне этих дураков назвали бы ватниками) с луком возятся, а я ведь такая красивая и начитанная, что… что лук могу только кушать.

А из комсомолки, как очередная внутренняя матрёшка из внешней, выпрыгивает совсем уж маленькая девочка — две торчащие в стороны жиденькие косички, первый опыт употребления маминой «Красной Москвы» (без спросу, конечно), мстительный маньяк Монте-Кристо в сердечке (какой мужчинка!). Родители велели возвращаться домой не позже девяти, а она замечталась, загуляла, первая сигарета с подружками, как-никак; и вот уже полдесятого, уже темнеет… И домой идти — хуже смерти, потому как мамка на ругает, а тятька выдерет. И ведь правы будут, проклятые, потому что они ж действительно велели, а вокруг действительно темнеет, и всерьёз становится страшно!

Чего не натворишь, чтобы где-то укрыться и оттянуть момент возвращения…

Трудно даже представить, какой страх испытывают все эти бутафорские правители, жестокие и беспомощные шуты, понимая, что почти наверняка раньше или позже мороки развеются и ИХ НАРОДЫ с них спросят: это чего ж вы, начитанные такие, наворотили?

Ради того, чтобы мороки длились, они для своих народов запросто Саласпилс с Бабьим Яром устроят — и назовут их лечебными профилакториями. И, конечно, любой, кто с этим им поможет, будет лучший друг. А тот, кто будет мешать делать Саласпилс и Бабий Яр — тот явно приближает встречу с родителями и, стало быть, первый враг.

И в итоге сети, сплетённые ими для уловления душ человеческих, раз за разом будут приходить полны мертвецов.

После десятилетий, когда люди этого склада были у нас властителями дум, а некоторое время и просто властителями, нам приходится почти заново становиться взрослыми и самостоятельными. Нам предстоит сызнова выстрадать свою государственность, свою независимость, свою самодостаточность. Это уже происходит. И задел у нас хороший, тысячелетний.

И анекдоты уже изменились.

Усыновила Вовочку гомосексуальная пара. После торжественной церемонии он наутро просыпается и вдруг соображает, что не может вспомнить, кто из них родитель-один и кто родитель-два. Тогда он ногой распахивает дверь к усыновителям в спальню и орёт: «Эй, пидарасы, подъём! На первый-второй рассчитайсь!»

На Гаити произошло страшное землетрясение. Много жертв, десятки тысяч людей остались без крова. Гаитяне обратились за помощью к мировому сообществу. Первой, как всегда, откликнулась Россия. МЧС немедленно послало на Гаити спец- бортом двести палаток, двести гитар и двести распечаток текста песни «До сих пор я тебя, мой палаточный Братск, самой первой любовью люблю»…

Насколько нынешний юмор здоровее и добрее былого!

С юмором Шарли я уж и не сравниваю.

Март 2015

И рыба, и мясо

Не знаю, кто как, а я уже давно замечаю, с какой осторожностью наши пропагандисты, теоретики, бесчисленные директора институтов стратегических исследований и национальных стратегий, равно как и прочие мелькающие на экранах мелкие вожди, стараются избегать точных определений, уж простите за кондово советскую терминологию, формационной принадлежности нашего общества. В лучшем случае отделываются описательными эвфемизмами.

В каком обществе мы живём?

Принято говорить: в социальном государстве с рыночной экономикой.

Простите. Рыночная экономика — это капитализм. Социальное государство — это социализм. Если у нас социальное государство с рыночной экономикой, получается, что у нас два господствующих строя в стране. То есть если у нас разом и капитализм, и социализм — это значит, попросту говоря, что у нас ни капитализма, ни социализма.

Самое смешное, что так оно и есть. Всё, что как-то ещё работает и что-то производит, мелкий и средний бизнес в том числе — живёт при социализме. А пресловутая невидимая рука рынка — впрочем, может, она и невидима, зато как ощутимо она шарит у нас в карманах! — оказалась годна лишь для сдирания семи шкур с последних реально работающих.

И поэтому ни социализм, ни капитализм ни за что не отвечают. И рыночные механизмы не работают, потому что на фиг им надсаживаться, если и без того можно скупать дворцы на Лазурщине, и социальная защита не работает, потому что от всех защитных механизмов господствующая теория требует, в первую очередь, не принесения пользы гражданам, а рентабельности.

Отвечает и за то, и за другое — и за рынок, и за защиту — одно лишь пресловутое ручное управление.

Поэтому бюрократия у нас гаже, чем при самом застойном социализме. А власть чистогана — злее, чем при самом зверском капитализме.

Для подобных явлений русский язык давно нашёл устойчивое определение: ни рыба ни мясо.

Но, сколь бы хлёстким и верным это определение ни было, оно ни на шаг не приближает нас к ответу на вопрос: если ни рыба ни мясо — то что? Устрица? Огурец? Мёд?

В последний раз реальный капитализм у нас попыталось построить правительство, скромненько и со вкусом названное его премьером «правительством камикадзе». Не так давно другой премьер, Яценюк, повторил эту метафору, тщась в очередной раз возбудить народное сострадание к очередным бандитам. Не хочу сейчас отвлекаться на обсуждение навязшего на зубах вопроса, дебилом был Егор Гайдар или подонком. Однако не коммунистами и не Жириновским, а западными же экономистами сказано: 90-е годы были в России самым масштабным избиением среднего класса в истории человечества. И даже тем, кто не читал учёных экономических книг, а любому, кто в принципе держал деньги в руках и хоть раз ходил на базар, должно бы было быть понятно (а вот великим экономистам, каковыми мнили себя камикадзе, это понятно якобы не было), что страна, которая обладает монополией на эмиссию мировых дензнаков, влёт скупит всё, что в одночасье будет превращено из собственности общенародной в собственность частную, — сама купит или через подконтрольных подставных посредников, не важно.

Кровавый Сталин придумал, кровавый Берия курировал, кровавый Завенягин миллион зэков положил в мёрзлую землю ради какого-то там светлого будущего — ах, какие плохие! Ну просто звери!

Конечно, плохие. Но завод-то хороший! Стало быть — мой завод; а ныне живущие потомки невинно убиенных зэков могут ложиться в мёрзлую землю с предками рядом. Им ведь должно быть легче и радостней оттого, что ныне они ложатся уже не при тоталитаризме, а при демократии, то есть не ради победы над Гитлером, а ради моего кошелька… А кому не легче и не радостней — тот совок, и место ему тем более на свалке.

Гайдар и впрямь почил при довольно странных обстоятельствах, но остальные героические жертвенные камикадзе штатно приземлились в директорские кресла транснациональных банков и корпораций и стали жить-поживать и добра наживать, а протараненная ими ниже ватерлинии Россия начала стремительно тонуть. И потонула бы, если бы буквально в последний момент тоталитарные помпы не принялись натужно откачивать из неё излишки капитализма.

Что получилось в итоге?

Наверное, именно это и называется госкапитализмом. Дрессированный рынок от сих до сих, под мощным и пристальным государственным, то есть чиновничьим, контролем. Результат: управленческая верхушка становится новой финансово-промышленной олигархией — едина в двух лицах. Завенягины с Мавроди в одном флаконе. Смешать, но не взбалтывать.

Ничто, кроме ручного управления, из этого флакона ничего не выльет и ничего в него не вольёт. Но доколе? Рука бойцов вливать устала…

Что дальше?

С грустноватой иронией описывая в 2000 году один из миров, в каком мне хотелось бы жить, устами, что называется, своего героя я так выразил отношение людей привидевшегося мне мира к деньгам и потреблению: «Чтобы зарабатывать на новую машину каждый год- мне надо было бы работать двенадцать часов в сутки. Всё время в лихорадке. Я бы мог, конечно. Но я предпочитаю, например, по весне каждый день садиться на своего старичка, уезжать из города, выходить на обочину и думать, и до самых сумерек слушать, как тает снег».

В качестве художественного образа мне эта фраза и теперь близка, но умом-то я понимаю, что это — не капитализм, и даже не госкапитализм. Потому что экономика рыночного строя жизнеспособна, лишь пока круговерть производства и потребления набирает обороты. До лихорадки, до истерики, до изнеможения. До состояния, когда — какой там ещё на фиг снег, если нынче распродажа! А если статистически значимое количество граждан каким-то чудом предпочтёт снег распродаже, экономика рухнет. И будет поглощена более сильной экономикой, той, где люди белый снег от зелёной листвы уже не очень-то отличают, потому что ценники важнее и того, и другого. И если слушать снег примутся реальные россияне, мы опять столкнёмся с тем, с чем уже сталкивались в 90-х — тотальной скупкой страны извне. Капитализм — неотменяемо потогонная система, причём потогонным является не только производство, но и потребление, одно не может быть расслабленнее другого, это же фазы одного процесса.

Но кому в России нужна такая жизнь? Её и жизнью- то полноценной мы в большинстве своём не считаем…

Многие умные люди полагают, будто истинный русский консерватор не может не быть антикоммунистом. С определёнными оговорками я готов с этим согласиться. С чего ему быть коммунистом, если коммунизм — это чисто европейская грёза, доведение до абсурда нескольких маниакальных идей. Их породила именно западная культура в качестве умозрительных альтернатив реальным язвам европейской цивилизации, бесившим её же самое ещё со времён Платона. Однако нелишне напомнить, что именно вера в коммунистическую перспективу, понимаемую просто-напросто как перспектива возникновения принципиально более справедливого и гуманного строя, именно негодование по поводу расхождения между реальным состоянием общества и чаемым при коммунизме его состоянием дали великую, не имеющую мировых а налогов советскую культуру второй половины 50-х — конца 70-х годов. Человечную, подвижническую, поразительно добрую, безоговорочно антивоенную…

Штука в том, что русский консерватор и антикапиталистом тоже не быть не может! Потому что такие кванты национальной мудрости, как «Сделал дело — гуляй смело» или «От трудов праведных не построишь палат каменных» возникли в нашей культуре задолго до того, как на русский язык был переведён «Капитал». Потому что на протяжении полутора веков трижды предпринимались попытки учинить в России классической первозданный капитализм, и все три раза дело кончалось национальной катастрофой.

Причины того — отдельный разговор. Их, как всегда, много. Некоторые общеизвестны.

О других предпочитают не говорить.

Например.

Лишь дважды в российской истории попытки модернизации, со всеми их огрехами и грехами, беспочвенными грёзами и вполне почвенными зверствами проводились ради России как таковой. Только дважды: Петром и большевиками.

Иные, порой и впрямь продвинутые и углублённые потуги перенести европейские институты на наши почвы всегда предпринимались теми представителями социальной верхушки, что к моменту каждой данной попытки были вестернизированы ровно настолько, чтобы ещё не уметь ничего реально делать по-европейски, но уже презирать страну проживания и весь её народ. Европа внедрялась к нам высокопоставленными преступниками, с самого начала форматировавшими внедряемые западные механизмы с целью беспрепятственно и быстро извлечь из реформируемой страны максимум собственной выгоды вне зависимости от того, выгодно это стране в целом или нет. И затем всякий раз населением и культурой отторгались не столько сами европейские институты, сколько те, кто их вводил, и кто с их помощью грабил страну — но вместе с этой компанией компрометировались и сами эти институты как таковые.

В отличие от веры в коммунизм вера в капиталистическую перспективу никогда не обогащала нашу культуру ничем, кроме злобных пасквилей, воспевания антисоциальности, копания в грязи и прущих с экранов и со сцен матюгов.

Играя на капиталистическом поле, мы обречены, абсолютно обречены на неизбежный и тотальный проигрыш нашим, как выражаются наши откровенные заокеанские партнёры, geopolitical foes.

Великий советский авиаконструктор итальянского происхождения — Бартини была его фамилия — ещё на заре отечественного авиастроения заметил: «Преследуя наших более богатых противников след в след, мы обязательно отстанем. У нас лишь один выход — бежать поперёк».

Может быть, эту замечательную фразу ему лишь приписывают. Не поручусь. Но судя по нашему авиапрому, бежать в этой области поперёк (притом — во многом именно благодаря личной деятельности Бартини) нам удалось. И, вроде бы — тьфу-тьфу- тьфу! — удаётся до сих пор. Школа бегунов поперёк, созданная в 30-х годах в нашей авиации, у нас действительно хороша.

Похоже, именно так нам надлежит поступать и в социально-экономической сфере. И тогда будут у нас и рыба, и мясо, и устрицы с огурцами в меду. Блуждание в трёх соснах капитализма, социализма и коммунизма себя явно исчерпало. Да и осточертели «измы», потому что каждый из них ограничивает свободу идей и действий, ставит мысли прусским строем: айне колонне марширт, цвайне колонне марширт… И, разумеется, сразу — хоп! — опять Аустерлиц. Потому что на шута нам ихние колонне? Как в анекдоте: вам нужны шашечки или нужно ехать?

Конечно, я не могу сейчас с ходу и в двух словах выдать какую-то замену марксизму-ленинизму, да ещё и, прости Господи, с русским уклоном, в стиле духовных скреп и этого… как его… национального культурного кода. И вряд ли когда-нибудь единолично смогу.

Однако в науке давно уже доказано: правильная постановка вопроса — половина правильного ответа.

А ещё можно припомнить одну из лучших фраз, сказанных от лица Кристобаля Хозевича братьями Стругацкими за все десятилетия их великого творчества: «Мы сами знаем, что эта задача не имеет решения. Мы хотим знать, как её решать».

Июль 2014

Ты Чё или не Чё?

«Баран паси, Аллах люби, яблук-алма кушай… Никогда рывалуция не делай!..»

Этими словами заканчивается повесть Льва Вершинина «Первый год республики». В повести декабристы победили, развалили, естественно. Российскую империю, воцарился кровавый хаос, и вот бедный татарин едет по крымской земле, опустошённой прогрессивным насилием, реакционным насилием и турецким реваншем, — и, утешая на пепелище сам себя, вдалбливает эту истину своему малолетнему сынишке…

По-человечески очень понятно такое отношение. Наелись мы революций и контрреволюций выше горла, дайте жить, наконец, сволочи.

Однако можно ли не делать революцию, если она уже делает себя сама?

Когда мы обычно применяем термин «революция»?

Ну, к примеру, неолитическая революция. То бишь переход человеческих общин от охоты и собирательства, от полной подчинённости сиюминутной природной удаче к принципиально более надёжному и более продуктивному хозяйству, основанному на землепашестве и одомашнивании животных. Если уж научились делать, скажем, мотыгу, и если уж поняли, что, посеяв зерно, почти наверняка, приложив толику стараний, будешь сыт — обратного хода нет. Ни один нормальный человек не пойдёт в контрреволюционеры. А если кто и пойдёт из неких смутно-горделивых соображений или из верности традициям, враз ставшим нелепыми — тот обречёт себя и свою семью на голод, неуверенность, непосильные бега по лесам в поисках хоть завалящей мышки, которую можно будет, давясь с голодухи слюной, обглодать до хвостика. И всё это тогда, когда соседи, падлюки, жрут беззаботно тёплый душистый хлеб, выращенный и испечённый своими руками!

Ещё открытие пороха называют революцией в военном деле. Рубились-рубились, из луков и арбалетов постреливали — и вдруг бац! Бомбарды, мушкеты… Латы — насквозь, крепостные стены — вдребезги. Всё меняется радикально: тактика, стратегия, фортификация, логистика, военное финансирование, представления о мастерстве и мужестве… Нельзя сказать, что меняется к лучшему. Просто всё это отвратительное дело — массовое избиение друг друга — становится на порядок более эффективным и придерживаться старых норм оказывается невозможно. Оказывается самоубийственно, вот в чём дело. Контрреволюционер гут — если он, конечно, не безоружный святой — просто дурень; ему не дорога ни своя жизнь, ни жизни тех, кто ему доверен и за кого он отвечает. Но ведь безоружный святой — вообще вне этого процесса. Он и против избиения друг друга мечами и протазанами возражал.

У нас на глазах произошла ещё одна явная революция — в области телекоммуникаций. В один прекрасный день ничего никому плохого не сделавшие мастери и мастерицы эпистолярного стиля со всем их великолепным, бисерным почерком, с их надушёнными лентами для перевязывания пожелтевших любовных записочек оказались обречены на сухой, безликий э-мэйл. Ничего не поделаешь, хоть тресни. Хоть после каждого слова смайлики ставь — души тексту не добавишь. Однако ж кому охота ждать ответа на свои письма неделями, да ещё и волноваться — вдруг почтальон мешок с почтой в канаву уронит… Контрреволюционеру тут придётся попотеть, за любой справкой волочась в библиотеку вместо того, чтобы в тридцать секунд одним пальцем набрать интересующий его топик в поисковике. А ради каждого письма — тащиться на почту, покупать конверт, наклеивать марку, потом снова тащиться — под дождём ли, в пургу ли — к почтовому ящику… При том что даже все эти сизифовы усилия не дадут ему ни малейшего шанса прикрепить к письму самый коротенький аудиофайл. Право возиться с бумажками у контрреволюционера, конечно, есть. Но смысла в реализации этого права — ни малейшего. Только себя мучить.

Всякая революция — это потери. Невосполнимые, горькие. Я так хорошо мышей в лесу выслеживал, лучше всех в племени, жена мной гордилась, сыновья мной восхищались, соседи мне завидовали, а вы, чёртовы хлеборобы, сделали мой талант и мои отточенные навыки смешными и никому не нужными!

Но всякая контрреволюция — это гальванизация трупа.

В социальной сфере всё немножко сложнее. Каждый хочет хотя бы терминологически оправдать себя и унизить остальных.

Чуть ли не в течение века всякий очередной латиноамериканский генерал, главарь очередной хунты, захватывая власть в стране — называл свой захват «революцией». Сильное же слово. Прозрачно намекает на закономерность произошедшего и на грядущее полное обновление, полную замену всего плохого на всё хорошее. С учётом обилия в том краю стран, генералов и хунт революции на материке шли ежеквартальным косяком. И всякий предыдущий генерал с его предыдущей хунтой, если им вдруг взбредало в голову сопротивляться, оказывались контрреволюционерами. Зато всякий последующий генерал со всякой последующей хунтой оказывались революционерами снова.

При всём при том кроме генеральских имён ничего не менялось.

Англичане свой переворот 1688 года называют Славной Революцией. Что же, имеют право. Сменилась династия на троне, сменилась религиозная политика. Больше не изменилось ничего. Если бы у предыдущего короля и его свиты хватило ума, если бы не их спесь и гонор, если бы не их уверенность в том, что все, кроме них — тупое быдло, обошлось бы без смены династии. Хватило бы смены религиозной политики. Казалось бы, всего-то и дела — прикинуть, где порох, а где неуклюжие бронзовые клинки, где интернет, а где допотопные конверты, и решиться сменить отжившее на действенное. Перестать навязывать народу собирательство и охоту на мамонтов и разрешить ему мотыги. И всё! Никакой крови, никаких пертурбаций, никаких «кто не с нами, тот против нас». Если бы…

Если бы ума хватило. Если бы не тупость власти, не её высокомерие и паралич её мозгов.

Да, вот Великую Французскую буржуазную революцию действительно можно назвать именно этим гордым и многообещающим словом: революция. Смена строя. Смена господствующих форм собственности. Смена режима правления. Смена отношения к Отечеству. Я бы только остерёгся называть её Великой. Разделять революции на великие и не великие по количеству погубленного населения — всё равно что награждать командиров, смотря по числу убитых под их командованием бойцов. Дивизию погубил — на тебе орден. Взвод положил — на тебе всего-то лишь медаль. Взял город без единого выстрела и без единого трупа — ну, так и быть, служи дальше, хотя трусоват ты, братец, скажи спасибо, что в звании не понизили… По мне великой можно назвать как раз ту революцию, где пролилось минимально крови. Но французские короли и иже с ними столько десятилетий ухитрялись подмораживать ситуацию, что фактически всё дворянство оказалось в роли контрреволюционеров — виртуозов лесной охоты на мышей. Более того, если продолжить эту метафору, они и нормальным хлеборобам силой пытались воспретить пахать и сеять, даже полагали их хлебопашество не более чем посягательством на своё исконное право сырьём жрать хвостатых, а остальным (тем самым хлеборобам, между прочим) кидать после себя недоеденные хвостики. А когда наконец от этих хвостиков весь громадный народ стало рвать, тут уж начала действовать самостоятельная, никакого отношения не имеющая к насущным и истинным целям революции логика взаимного насилия.

Во время отложенных, запоздалых революций на обновление уходит едва ли десятая часть энергии, остальное — на взаимоистребление. Это примерно как в геологии. Чем твёрже порода, чем дальше она терпит деформацию, чем более сильное накапливается напряжение — тем страшнее неизбежное землетрясение в конце концов. Тем больше жертв.

Мечтали ли энциклопедисты и прочие Руссо да Вольтеры о гильотине? О Наполеоне? О том, что миллионы французов в результате их Просвещения останутся гнить по всей Европе, от Сарагосы до Малоярославца? Нет, конечно. Целью-то было совсем не это, а Царство Разума. А вот поди ж ты…

Всякую социальную революцию теоретически можно осуществить при помощи реформ. Вот переворот нельзя заменить реформами, потому что единственной целью переворота только и является сменить задницу в начальственном кресле. Революцию заменить реформами можно. Ведь главной реальной целью революции является проведение назревших изменений, которые, собственно, уже начали сами проводить себя, и надо только убрать препятствия.

Но бывает так (увы, как правило), что единственным препятствием являются люди. И единственным условием осуществления изменений — полное, более или менее силовое (смотря по силе сопротивления) отстранение от власти и влияния косной задубелой развращённой зазнавшейся элиты, через которую никакие реформы не протолкнуть. Сколько раз революции случались потому лишь, что дебильная знать физически или хотя бы организационно уничтожала умных чутких реформаторов, не давая им ни шагу ступить, ни рукой шевельнуть. Контрреволюция предшествовала революции и вызывала её.

А больше всех добивались в истории те правители, что сами ощущали требования времени и сами, делая ненужным бессмысленный и беспощадный бунт, одним лишь более или менее легитимным государственным насилием брали свои элиты к ногтю и лишали их, говоря предельно мягко, блокирующего пакета голосов.

С другой стороны, наши достославные антисоветские реформаторы — не южноамериканским генерала чета. У тех каждый переворот был революцией, а с лёгкой руки наших демократов Октябрьскую революцию одно время модно было этак пренебрежительно, унижающе называть переворотом. И по сию пору среди интеллигенции это просто обязательно. Если у тебя в Октябре был не мелкий, жалкий переворот — то ты уже и не рукопожатый. Хотя, по большому счёту, так упиваться игрой в слова — всё равно что ходить по городу и плевать на постаменты памятников Ленину. Вождю от этого ни жарко, ни холодно, он уже давно там, куда не доплюнуть — по сам-то ты каково выглядишь?

Россия так отстала в ту пору, так долго не решала своих коренных проблем, что одной революции, Февральской, ей не хватило. Другое дело, куда потом повели исторические зигзаги; но «Мир народам» и «Земля крестьянам» были настолько долгожданны, что все оттяжки временных правителей по этому поводу ощущались просто подлостью. И вот с подлостью этой попытались разом покончить. А коли это произошло настолько бескровно, что даёт право считать революцию переворотом — подумаешь, горстка матросов выгнала из Зимнего горстку министров, — то как раз и следует, по моим понятиям, счесть Октябрьскую революцию Великой. И если бы, скажем, не Каледин, не белочехи и не чистые сердцем поручик Голицын и корнет Оболенский…

А правда.

Вот выгони непорочные Голицын с Оболенским кровавых большевиков из Кремля, что бы они сказали Учредительному Собранию? Ну, уставили бы Москву и Питер виселицами, это понятно. Но дальше-то? Война до победы? Дарданеллы и верность союзникам? Имения, хутора и отруба? «Хочу упиться роскошным телом, хочу одежды с тебя сорвать»? Отменить интернет, пишите письма? Долой землепашество, даёшь ловлю мышей в лесу?

А слыхал ли Оболенский слово «радий»? Голицын — слово «Севморпуть» или, скажем, «Курская аномалия»?

В декабре 21-го года, ещё кровь Гражданской на полях не просохла, впервые в России были получены высокообогащённые препараты радия. Кругом — голод, холод, банды… В 22-м стараниями и под началом академика Вернадского создаётся Радиевый институт. Академик пытался добиться этого много лет. Но ни царю в его пресловутой «России, которую мы потеряли», ни Кратковременному правительству академическая блажь была ни к чему.

А где были бы сейчас мы и наш атомный щит, если бы не кровавые большевики?

Курская магнитная аномалия, самый большой в мире железорудный бассейн, открыт в 1883 году. Предварительные вялые исследования тянулись ни шатко ни валко чуть ли не четверть века — и так и остались втуне. Изучение и разработка всерьёз начались в 1923 году по прямому указанию того самого Ленина, на чьи памятники надо всякий раз плевать, проходя мимо, потому что он был враг интеллигенции.

И так — что ни возьми.

От земли крестьянам до радия… Что из этого перечня мог бы включить в программу первоочередных действий непорочный контрреволюционер Голицын?

Было ли у него право на контрреволюцию? Да не больше, чем у Ленина на революцию. Вообще-то права на насилие не по закону нет ни у кого. Но что было предложить стране у того и у другого?

И уж совсем бестактный вопрос: а что было предложить стране тем, кто в 91-м в Беловежской Пуще совершал… что?

Революцию? Контрреволюцию? Антигосударственный переворот?

Увы, не контрреволюцию. Нельзя не признать: революционный потенциал был полностью растрачен Советским Союзом на его безнадёжно запутанном, бесчеловечно трудоёмком и кровавом пути к коммунизму, который, что хуже всего, и самого на поверку оказался малопродуктивной умозрительной конструкцией. Ко времени Пуши СССР уже не знал, что делать с будущим.

Тогда, может, революцию?

Мы капитулируем, всё можно будет купи-продай, и нас за это полюбят, а самых главных и богатых из нас уж так полюбят, что пустят в мировую финансовую элиту…

И всё?

И это — продукт работы целого сонмища экономистов и политологов? Аганбегянов, Заславских и прочих, несть им числа, академиков? Это — громадной стране, одной из опорных для миропорядка? В качестве её будущего? В нашем-то отнюдь не ласковом мире? Где даже в самых главных «купи- продай» странах с этим самым «купи-продай» год от году становилось всё жиже и тревожней?

Никогда не забуду, как распирало от самодовольства Ельцина на его первой постсоветской пресс- конференции, как он и не мог, и даже нужным не считал перед телекамерами, перед всем миром хоть чуточку скрыть свой отвратительный рабий экстаз. «Горбачёв после отставки просил двадцать человек охраны, но мы тут решили, что ему хватит и пяти…» Не знаю, как кто, а я уже тогда всё сразу понял и про него, и про наше будущее.

Значит, просто-напросто примитивный, вульгарный антигосударственный переворот. Переворот — потому что укромный, элитарный междусобойчик. Антигосударственный — уже потому хотя бы, что государство, в котором он произошёл, перестало существовать…

Есть ли право у языков пламени взлетать вверх, с одинаковой яростью и одинаково безвозвратно пожирая и старый хлам, и бесценные сокровища?

Есть ли право у потока воды литься вниз, когда водой пытаются сбить огонь и спасти в полыхающих руинах хоть что-то, при всём том безвозвратно губя и уродуя всё неводостойкое?

В одной из телевизионных дискуссий, на которую я случайно, переключая каналы, недавно наткнулся, некий железобетонно уверенный в своей правоте щекастый говорун, академик, кажется, договорился до того, что пора, мол, понять — Ленин был просто уголовным преступником…

Ума — палата.

Ну давайте так. Только пусть заодно попробует уговорить англичан признать уголовниками Кромвеля и Вильгельма Оранского, американцев — Вашингтона и Джефферсона, французов — Робеспьера, Марата и Наполеона, китайцев — Сунь Ятсена, Чан Кашли и Мао Цзэдуна… Или с точки зрения матёрого интеллигента уголовники бывают только в «этой стране», а за рубежом цель начинает сразу оправдывать средства?

Законы природы, разгул исторических стихий — внеправовые категории. От людей здесь зависит лишь не доводить дела до пожара, а если уж занялось, то тушить умело и вовремя. Всё, что можно прописать в законе — это уголовные санкции за неосторожное обращение с огнём или ненадлежащее исполнение пожарными своих обязанностей, повлёкшее по неосторожности смерть двух и много более лиц.

Переворот — это единственное, на что у людей действительно нет права. Потому что это просто незаконный способ борьбы за власть, сродни обычному грабежу: подкрался, огрел по башке сзади, вырвал, спёр. Никаких высоких материй. Уголовное преступление, и не более. А если при том ещё наболтал с три короба про будущее счастье народное — так подлец и преступник втройне.

Начал я с цитаты — и закончу цитатой. Не смейтесь- из «Золушки». Сказка — ложь, да в ней намёк.

«Когда-нибудь спросят: а что ты можешь, так сказать, предъявить? И никакие связи не помогут тебе сделать ножку маленькой, душу — большой, а сердце — справедливым».

Никакие связи, ни с Госдепом, ни с патриотами- державниками, ни с демократическими идеалами, ни с коммунистической традицией, не помогут сделать предлагаемое тобой будущее — развёрнутым в грядущую бесконечность, а средства его достижения — честными и мирными. Если ты сам этого не сумеешь.

Но именно по тому, можешь ты какое-то будущее предъявить, или у тебя за душой лишь прошлое, или тебе просто нужна власть над настоящим, мы различаем революции, контрреволюции и перевороты.

Ноябрь 2014

Тридцать лет спустя

Скоро Новый год. Не успеешь ёлку разобрать — уже снова наряжать пора…

В наступающем году наша страна будет «со смешанными чувствами печали и радости, с улыбкой и в слезах» отмечать тридцатилетие прихода к власти Михаила Горбачёва. Совсем недавно было двадцатилетие распада Союза — и вот тридцатилетие перестройки. Будто время пошло вспять: сначала распад, перестройка уже потом, как следствие…

Тридцать лет — это срок.

Ровно столько прошло, кстати сказать, между ежовщиной и выходом на экраны «Кавказской пленницы». От «Расстреливать врагов и предателей, как бешеных собак» до «Этот… как его… волюнтаризм. — В моём доме попрошу не выражаться». От бараков и землянок до отдельных, с горячей водой и ваннами квартир в бесчисленных панельных многоэтажках, стремглав росших по всей стране и ныне считающихся жалкими. От полного и плотного враждебного окружения до «Дунай, Дунай, а ну, узнай — Где чей подарок» и «Ночью в узких улочках Риги». Насколько же, несмотря на жуткую катастрофу войны, несмотря даже на кукурузу и кукурузника, за те коротенькие, столько всего вместившие тридцать лет ВСЯ ЖИЗНЬ В ЦЕЛОМ изменилась к лучшему!

Про нынешние тридцать лет так однозначно не скажешь.

Невозможно ничего понять про перестройку, если не припомнить, что перестройке предшествовало.

Было бы крайне интересно исследовать природу начавшегося где-то в конце 60-х стихийного нарастания карнавального, инфантильного антисоветизма, что так унавозил для перестройки почву. Боюсь, покамест такое исследование невозможно — оно неизбежно окажется вульгарнейшим образом политизировано в ту или в другую сторону. Одни будут с пеной у рта доказывать, что это было благородное естественное стремление людей к священной свободе, другие — всё объяснять происками заокеанских врагов и их агентов влияния, а то и чуждых этнических элементов. Ясно, что и то, и другое, и третье имело место — но не было главным. Уж не мне, и подавно — не здесь и не сейчас пытаться мимоходом сформулировать хотя бы намётки такого исследования.

Но что я могу — так это самого себя предложить в качестве подопытного кролика, рефлексы и реакции которого будущим первооткрывателям неизбежно придётся осмыслять.

По каким-то загадочным причинам я был с раннего детства повёрнут на политике, именно потому и гожусь на роль особо чувствительного регистратора поветрий. Градусник ведь не сам придумывает, до какой чёрточки подняться столбику ртути, не интерпретирует, что и как измеряет — просто показывает температуру окружающей среды. То же и ребёнок. Это сейчас я плохо-бедно могу что-то объяснить, истолковать, придумать нарочно… Ребёнком же говорит и пишет сам эфир.

Мы все были в ту пору вроде бы маленькие патриоты. Играли в войну, ненавидели гитлеровцев, обожали космонавтов, во всех комнатах коммуналок разом приникали к чугунным однопрограммным телевизионным приёмникам с их тесными тусклыми экранами, когда показывали, скажем, фильмы «Котовский», «Девочка ищет отца», «Орлёнок» или «Сильные духом». Потом возбуждённо пересказывали друг другу самые героические и самые боевые сцены, без конца воспроизводили и варьировали их в играх… «Хэндэ хох!» — «Сам ты сдох!» — «Внимание, внимание! Говорит Германия! Сегодня под мостом поймали Гитлера с хвостом. Хвостик оборвался — Гитлер обо…» Ну и так далее.

Я пошёл в школу в 61-м и впервые меня выставили в коридор за болтовню на уроке лишь к концу учебного года. Победой кубинских революционеров на Плайя-Хирон тогда, наверное, все уши прожужжали в связи с первой годовщиной великого подвига барбудос, но, честно сказать, подоплёки я не помню. Помню только, что я, восьмилетний клоп, вероятно, наслушавшись радио, в совершенно искреннем восторге тарахтел своему соседу по парте: «Ты представляешь, Америка такая большая, а Куба такая маленькая, а всё равно Куба победила!» И размашисто показывал руками большое и маленькое. Помню.

Самый первый в жизни стих у меня сочинился в том же году. Стих начинался словами «Если все мы за руки возьмёмся и скажем „нет“ войне…». Меня потом заставили его читать на школьном вечере перед началом летних каникул. Взрослые недоверчиво умилялись, а одноклассники понять не могли, что за муха меня тяпнула — придумывать такое.

Помню, классе в пятом или шестом, после того как по телевизору первый раз прошёл замечательный советский сериал «Вызываем огонь на себя», я впервые вдруг забеспокоился, ощутил смутную тревогу и на следующий день даже пытался с друзьями ею поделиться: «А ведь если бы сейчас началась война, такого героизма бы не было…». Одноклассников эта тема не увлекла совсем.

А уже в седьмом классе у меня самозародилась первая антисоветчина, и я её даже вслух напевал: «Орлёнок, орлёнок, мой бедный телёнок, зачем ты ходил на расстрел? Неужто не видел, что Сталин, зараза- единственный, кто уцелел».

Откуда прилетело это? Каким ветром надуло? Тринадцать лет ведь было шибздику, ничего не знал, ничего не соображал — но тон и вектор уже были заданы. Кому-то из потомственных интеллигентов он, может, задавался в семье — но у нас такого и в помине не было, папа лейтенант, мама бухгалтер, горожане в первом поколении… Мне свою антисоветчину и спеть-то было некому, я понимал, что родителям она не понравится, а одноклассникам она по барабану, им даже не смешно…

Зато ещё через каких-то семь лет, на четвёртом курсе Университета, я отметил 14 октября 74-го года — десятилетнюю годовщину снятия Хрущёва — написанием «Песенки стукача». Ел, пил, горюшка не знал, бесплатно учился в престижнейшем вузе, ни одной проблемы серьёзной в жизни ещё не случилось, ни разу не сталкивался вживую ни с произволом, ни с доносами. Но последний куплет у песенки был такой: «Не для корысти я стучу, а ради дела. / Чтоб сладко спалось в мавзолее Ильичу, / Чтобы звезда Кремлёвская горела — / Стучу, стучу, всегда стучу, на всех стучу». И уж в Универе-то среди однокашников мне было полное понимание и полная поддержка: ну, здорово, ну, класс, ну, ты даёшь! И с особым восхищением: да тебя ж посодют!

И, между прочим, по крайней мере один из тех сокурсников, что этими виршами тогда восхищались, и впрямь стучал. Потому что когда ещё через шесть лет, в 80-м, меня таскали в Контору и в конце концов конфисковали рукописи одной из моих тогдашних повестей, мой «товарищ майор» во время одной из бесед процитировал мне этот самый куплет про Кремлёвскую звезду. А я к тому времени свой стих забыл совсем и не вдруг припомнил, чьи это такие смутно знакомые строки. А потом, не вру, проникся даже некоторым сочувствием к трудной и опасной работе чекистов: читать и знать наизусть столь слабые художественные произведения — ох, не сахар…

Такое впечатление, что в те годы сам воздух был насыщен какими-то испарениями. Хошь ни хошь, а подхватишь… Первичная социализация. Да, конечно, в юношестве уже начинаешь непроизвольно ощущать, как именно легче всего вызвать уважение и восхищение сверстников и что надо говорить, чтобы взрослые властители дум тебя сочли умным и порядочным, стали держать за равного. Это тоже факторы немаловажные. Но всё случилось гораздо раньше. Задолго до того, как осозналось. Само собой. Не для внешнего эффекта и не в процессе инстинктивного нащупывания связей с теми, кто рядом. Искренне. Без малейшего оттенка притворства. Внутри души. Беззвучно.

Не было бы перестройки без этого поветрия. Я ж не один был такой.

Потом, по мере взросления, стали действовать и материальные факторы. Их роль порой сильно преувеличивают, но и преуменьшать её не стоит. Помню, где-то во второй половине 70-х, уже в аспирантуре, мне впервые в жизни позарез захотелось купить себе ну хоть мало-мальски модный пиджак. И я мотался по главным тогдашним питерским универмагам — Гостиный, ДЛТ, Фрунзенский… Ну хоть бы что-то приглянулось! Сплошь серые дерюги, одинаковые, скучные, допотопные, сидящие, как на пугале… И я был не одинок в своих скитаниях. Отчётливо помню, как мы стояли, дожидаясь очереди, в одну примерочную кабинку с мужиком, который, как он обмолвился, приехал в командировку с Севера. И вот его в какой-то момент пробило на горькое: «Ну что, епэрэсэтэ, за страна! И денег полный карман, а взять нечего!» Всем, всем это было очень унизительно, а главное — абсолютно непонятно.

Ах, если бы Брежнев в отчётном докладе съезду честно сказал: товарищи, страна супротив богатейшей Америки надрывается из последних сил, где ракеты, а где штиблеты, не до пиджаков ей… Мы бы поняли, ей-богу! Но ведь в тогдашнем кино про нашу жизнь все были одеты вполне прилично. Непрестанно нам в уши лилось про повышение уровня жизни, про увеличение ассортимента, про очередные достижения лёгкой индустрии… Отсюда мощная волна настроений, сформулированных, в частности, замечательным тогдашним анекдотом про человека, который ищет врача «ухо-глаз». Ему говорят: вам, наверное, ухо-горло-нос! Да нет, отвечает, у меня такая болезнь странная: что вижу — про то не слышу, а про что слышу — того не вижу…

Чуть позже это аукнулось много горше. Мы воевали в Афганистане, воевали тяжело, в основном умело и в сущности справедливо — во всяком случае, куда справедливее, чем теперь американцы; мы защищали не претензию на мировое господство и не наркоторговлю, а светскую цивилизацию, начавшую было укореняться в сердцевине Азии, защищали созданные с нашей же помощью заводы, электростанции и кооперативы, выученных нами же афганских инженеров, учителей и врачей. Против нас тогда руками душманов воевал весь западный мир — как всегда, натравливая фанатиков на нормальных людей, невменяемых на вменяемых, это у демократов излюбленный способ защиты демократии. То была маленькая третья мировая война в одной, отдельно взятой стране. И на ней, как и на всякой войне, у нас были жертвы и были герои. На этих героях и на их подвигах можно было новое поколение патриотов воспитать, как наше было воспитано на войне с фашизмом и её героях… Совместное преодоление трудностей — нет социального клея крепче. Но наши герои, вместо того чтобы всем рассказывать о том, что они делают на этой войне, обязаны были, грубо говоря, давать подписку о неразглашении. Потому что советского человека нельзя было ничем волновать. Как придурка. Нельзя было ему рассказывать о реальных проблемах. У нас ведь всё хорошо, и войны никакой нет, и ассортимент расширяется, вот и новая модель «жигулей» подоспела, и в новом прогрессивном фильме наконец разрешили слегка показать обнажённую девичью грудь…

В итоге о том, что мы делаем на этой войне, нам рассказывали другие. Вражьи голоса да кристально честные и неподкупные диссиденты, совесть нации… Почему-то одними и теми же словами. И в этих рассказах наши герои выворачивались в преступников, а преступники — в героев.

Ореол диссидентства — это вообще отдельная песня. Думаю, только замечательные, очень по- коммунистически воспитанные, насквозь советские люди так могли с диссидентами носиться, так за них переживать и так безоглядно доверять каждому их слову. Советская пропаганда создала столь привлекательный и столь идеальный образ борцов с самодержавием, что те стали в атеистическом государстве чем-то вроде нового сонма святых. Чернышевский, Засулич, Бауман, Камо… Святцы. Любой, кто против прогнившего режима — ангел. Любой, кто не с борцами, тот, стало быть, с прогнившим режимом — значит, против ангелов, значит, продал душу дьяволу. Натурально, за презренное материальное благополучие. Но как только прогнившим режимом стал восприниматься советский строй — всё, им воспитанное, обернулось против него. Быть с могучим царством тьмы или с бесстрашно бросившими ему вызов святыми, безоружными и беспомощными, сила которых только в правде, — для советского человека тут не просматривалось выбора. Выбор был этически и эстетически предопределён. Это в демократическом обществе любого борца с режимом прежде всего спрашивают: а сколько ты своей борьбой зарабатываешь? В красной империи такой вопрос даже не возникал. Слушайте, слушайте, этот зря не скажет!

Но главную причину того, почему советская власть стала всерьёз восприниматься большинством народа как царство тьмы, я понял уже много позже, относительно недавно, благодаря занятиям историей Китая.

Дело в том, что любые слишком уж централизованные системы оказываются неустойчивы в силу самой природы человека. Эту принципиальную неустойчивость нельзя скомпенсировать никакими силовыми ухищрениями, структурными пертурбациями и организационными перетасовками. Она возникает вне зависимости от эпохи, от цивилизационной принадлежности, от целей, которые преследует сама система — будь то древнекитайская империя Цинь Ши-хуана, где владыка старался всех поставить в полную зависимость от государства, то есть от самого себя, или социалистический СССР, где пытались, как умели, избавить народ от волчьих законов капиталистической конкуренции. Эти исторические ситуации, казалось бы, принципиально различные, тождественны в одном важнейшем свойстве: межчеловеческое соревнование выведено из личностной сферы и опосредуется высшим властным центром. Кто победил в любой конкурентной ситуации, а кто проиграл, решает не сама борьба соперников, но государственная власть. Ей виднее, кому дать, а у кого отнять. Поэтому постепенно и сама конкурентная борьба уходит из сферы непосредственной схватки явных друг другу противников в область потайных маневров внутри высших государственных сфер, лихорадочного манипулирования рычажками, там и сям торчащими из глухого непрозрачного кожуха государственной машины.

Соперничество становится скрытым, подковёрным, сумеречным, осуществляется руками высшей власти.

И мало-помалу все унижения, все поражения проигравших начинают восприниматься ими как результат не столько действий их прямых победителей, сколько государственного произвола. Тирании. В течение считаных лет, за одно-два поколения государство, пусть даже честно старающееся никого не обижать, но при том блюсти между всеми баланс, оказывается ОБИДЕВШИМ ВСЕХ. Именно на нём, на государстве, сосредотачивается общая неприязнь, концентрируется общее раздражение; именно оно всем недодало, всем не позволило развернуться, всем подрезало крылья, всех оскорбило в лучших чувствах. Фактические противники оказываются вроде бы и не противниками, а братьями по несчастью, не конкурентами, но бойцами одного и того же партизанского отряда, израненными водном и том же неравном бою с карателями; в каждом проигрыше каждого проигравшего виноват лишь тупой казённый гнёт, а больше никто. И государство повисает в пустоте. Точно твёрдый, но хрупкий лёд, когда из-под него ушла текучая, жидкая, по держащая его па себе вода.

Перестройка показалась единовременным избавлением сразу от всего не нравившегося — кем-то осознаваемого, кем-то только ощущаемого; и от кровавого прошлого, и от бедности, и от лишившихся духовного содержания тягостных ритуалов, и от казённого произвола… Показалась обещанием совершенно новой, более чистой и более справедливой жизни. Казалось, она каким-то чудом оставит в неприкосновенности всё хорошее, что мы воспринимали как неотъемлемую данность, вроде солнечного света или регулярно и шустро бегающих по рельсам трамваев с проездом за три копейки, — и при том кавалерийским ударом отсечёт всё, что мы считали плохим. Надо только достучаться до генсека, добиться, чтобы он самых умных и совестливых из нас выслушал, убедить его издать указ о том, чтобы у предметов не было теней — и теней не станет. Мы совершенно не понимали тогда, что у любого социального строя, как и у любого человека, достоинства являются продолжением недостатков. И наоборот. Кремлёвские старцы перестарались, оберегая нас от тёмных сторон реальности. Если у мощного ледокола забарахлила силовая установка, нелепо пытаться вогнать ей взамен турбину от роскошного бизнес-джета, заправив притом баки и не керосином, и не соляркой, а бумажными ворохами полного собрания мировой антисоветской литературы, и потом ждать, что вот теперь-то уж точно всё будет в шоколаде и льды покорятся. Но я, не побоюсь признаться — да, поверил: покорятся. И многие поумней и повзрослей меня — поверили, помню. Этим тоже был тогда пропитан весь воздух. Ждём перемен.

Ждёте? Нате. Процесс пошёл.

Незлобивый ставропольский механизатор, волею судеб доюливший до Кремля, распрямился наконец на вожделенной вершине, глянул по сторонам и тут ему открылось: он даже понятия не имеет, что делать дальше. Хочется чего-то доброго и светлого, чтобы народ полюбил и Раиса Максимовна одобрила (вернее, в обратной последовательности), — а вот чего конкретно? Аппаратные игры и борьба за востребованный имидж кончились, пора было реально управлять страной. А как? Куда?

У него задрожали коленки, волосы встали дыбом. Он в панике завертел головой. Кто подскажет?

Нашлись люди, подсказали… С этим человеком можно иметь дело, ласково шепнула Тэтчер.

Остаётся лишь удивляться, что после такого крушения надежд НЕ ВСЁ население страны пошло в бандиты, взяточники и воры.

Проржавевшая, стремительно начавшая осыпаться советская система приоритетов и жизненных ориентиров явственно оставляла после себя пустоту там, где у живого человека пустоты БЫТЬ НЕ МОЖЕТ. Партийные бюрократы пытались с этим бороться повышенными соцобязательствами, овощебазами, встречами со старыми большевиками… Несчастные. Всё это были мёртвому припарки. В буквальном смысле. Потому что смерть — она внутри, а припарки — всего лишь снаружи. В распахнувшийся внутренний вакуум со свистом всосались святые вещи: демократия, права человека, легитимность, общечеловеческие ценности, гнусность любого насилия, права наций на самоопределение… И снова стало ясно, что в жизни хорошо, а что плохо. Что честно, а что бесчестно. Что делать надо, а чего — не надо ни в коем случае…

Вещи-то действительно святые. Не самые плохие люди за них кровь проливали в течение нескольких веков. Причём, что существенно — не только чужую, но и свою. Искренне и жертвенно, во имя Добра. Будь дело лет сто назад — и я бы, в меру сил и разумения, был с ними.

Более всего я ненавижу и презираю нынешних столпов «цивилизованного сообщества» за то, что они лишили мир всех этих ценностей. Превратили слова-гимны, обозначающие идеи-маяки, в рефлекторное бессмысленное поквакивание, которым надлежит сопровождать всякое хватательное движение. В нечленораздельное урчание над добычей.

Полбеды, что сразу после распада Союза вновь, будто и не уходил никуда, заработал Марксов закон об обнищании пролетариата и увеличении разрыва между богатыми и бедными. Чёрт с ними, в конце концов, с золотыми парашютами. Беда в том, что в то же самое время, именно после этого незабываемого распада, сами же апологеты демократии и прав человека стали стремглав превращать священные, придающие жизни смысл понятия в уродливые, отвратительные карикатуры. Безвозвратно отнимая их у простых честных людей. По всему миру, между прочим. Ничего не оставляя взамен. Снова вакуум. Что-то в него всосётся?

Тридцать лет проскочили, точно тридцать глотков горько-солёной морской воды; пить хочется пуще прежнего, но вокруг, как и тогда — лишь океан, и только волны стали ещё круче. Неизбежно хочется сравнить и понять: а чем, например, пропитан воздух сейчас? Или: научила ли нас хоть чему-нибудь перестройка?

Воздух совершенно отчётливо пропитан в первую очередь грозой. Пороховым дымом.

Это ужасно — потому что порохом пахнет не когда кто-то переборщил с дезодорантом, и даже не когда в подполе сдохла крыса, а лишь когда где-то рядом и впрямь стреляют.

И это замечательно — потому что если гроза есть, а в воздухе ею не пахнет, это гораздо опаснее.

Один из главных уроков заката Союза и перестройки в немалой степени учтён и усвоен. Когда все вроде бы хорошо и нет проблем, то и люди вроде бы все одинаково хорошие, да только проявить свои хорошие качества им, по сути, негде. А вот когда проблемы есть, и все об этом знают, сразу видно, кто есть кто и чего от кого ждать. Сразу есть кому и для чего вставать плечом к плечу и кому от кого отворачиваться. Это очень важно. Государство не может решить ни одной из стоящих перед ним проблем, если эти проблемы не являются личными проблемами для достаточно значительной части населения. Нельзя держать людей в ватке, как умирающую бабушку, которую непозволительно волновать, как ребёнка, которому рано знать, что люди смертны, а потом ни с того ни с сего выдёргивать по одному и кидать в пламя, приговаривая: а теперь иди-ка соверши подвиг, только никому об этом не рассказывай.

С нимбами над головами диссидентов тоже, слава тебе, Господи, покончено. Конечно, один из наших любимых видов самоутверждения — на выхвалку друг перед другом выплёскивать в грязь вместе с мыльной водой розовеньких мытых младенцев, кто дальше выплеснет. Так что с былой совестью нации тоже хорошо бы не перестараться; помоем — и хватит. Нов целом — правильно покончено. Никогда не забуду короткую сцену, которой был свидетелем на набережной Коктебеля, у Дома творчества писателей, в сентябре 88-го года. Сам я в том доме никогда не жил, предпочитал снимать у одной и той же хозяйки в деревенской глубине посёлка — хоть немного напоминало полный куриного квохтанья детский рай в родной деревне отца, где я каждый год проводил школьные каникулы… Но в Коктебеле куда ни пойдёшь — мимо набережной не пройдёшь. И вот движется мне навстречу пожилая супружеская пара, о чём-то спорят, и она ему говорит: во, смотри, дом писателей, так надо ж у писателей спросить, писатели все знают… Вот такое было в народе уважение к властителям дум, такой пиетет. А теперь лишь слепой не видит, что властители дум не знают ни черта, кроме надёрганных откуда ни попадя доказательств вечного скотства русской жизни, и способны лишь обличать перед мировым сообществом православное мракобесие и жестокий кремлёвский гнёт.

Но главный урок перестройки ещё зубрить и зубрить.

Чем только и удалось по-настоящему взбаламутить громадный терпеливый работящий народ? Пактом Молотова — Риббентропа? Ужасами махрового русского антисемитизма? Откровениями о том, что Сталин был параноик, а у Ленина мозг усох, потому он революцию и придумал? Нет.

Вспомните, с чего началось. «Шире пользоваться преимуществами социализма». «Повышать уровень социальной справедливости». «Больше света, больше социализма».

Если бы Горбачёв, или тем паче Ельцин с танка, честно сказали вслух, что они нам уготовили: а теперь, мол, все, у кого нет миллиарда, могут идти в задницу, — вряд ли демонстрации в защиту перестройки собирали бы миллионные толпы, а вдень путча вряд ли кто-то полез бы под гусеницы.

Помните борьбу с привилегиями?

А помните судьбу комиссии по борьбе с привилегиями?

Теперь привилегий нет. Теперь всё проще и грубее: что украл — то твоё.

Это очень серьёзный вызов. Если по закону не получается упечь в тюрьму вора и казнокрада и отобрать у него добычу, народ перестаёт уважать законы. Если народ перестаёт уважать законы, то он начинает устанавливать справедливость в обход них. Если справедливость может быть только беззаконной, государство, у которого такие законы, становится народу чужим. Если государство стало чужим, ни один человек не может воспринимать стоящие перед государством проблемы, как личные. При всём желании. И уж подавно когда желания нет.

В январе мы с моим давним товарищем по перу Дмитрием Быковым слегка отметили моё шестидесятилетие. Знакомы мы с Димой уже почти четверть века, и очень жаль, что различия в представлениях о том, как лучше решать стоящие перед нашим государством проблемы, развели нас по разные стороны… к счастью, ещё не баррикады, но уж во всяком случае — бульвара. Однако это никоим образом не мешает мне признавать его ум, талант и чутьё. Уже тогда, за месяц до окончательного киевского переворота, он всё твердил, что мы должны пойти украинским путём, что России просто необходим свой майдан, и произнёс таковы слова: «В огне хоть что-то уцелеет, а вот в болоте перепреет и сгниёт всё».

Это может показаться просто эффектной и крайне безответственной фразой, а то и лозунгом пятой колонны, но если правильно понять, что такое огонь и что такое болото, станет очевидно, что по крайней мере тут-то Быков прав.

Огонь — это вовсе не чёрный дым покрышек. Это совместное решение общих проблем, совместное преодоление общих бед, сколь угодно тяжких. А болото — это привычная, безысходная, тотальная несправедливость, на которую все уже давно махнули рукой и живут, будто это норма.

Вот простой и где-то символичный пример.

Не так давно вдруг модно стало по телевизору рассказывать, что всем уже оскомину набившая высокопоставленная то ли обвиняемая, то ли подозреваемая, то ли и впрямь казнокрадка — оказывается, картинки рисует и стихи пишет. Оказывается, она не просто так оборонный бюджет пилила, а как бы невзначай, между делом, в силу непроизвольных мышечных подёргиваний, сопровождавших муки творчества. Поэтому — вот выставку ей, а вот сборничек вирш издадим, пока следствие тянется, с шикарными картинками, в суперобложке… Фамилия на слуху, купят же! Рентабельность!

А с другой стороны — буквально на днях мы на Совете Питерской писательской организации пилили гроши матпомощи, выделяя их бьющимся на грани нищеты действительно одарённым и, во всяком случае — НАСТОЯЩИМ поэтам.

Когда наша вечно молодая республика вновь оказалась в то и дело её сжимающем кольце фронтов, ясно: если человек в этакую годину в состоянии без зазрения совести дербанить оборонку себе на хоромы, он не считает и никогда не считал свою страну себе родной и её проблемы своими. И никогда не будет считать. Но то, что гламурные лихоимцы нам чужие — это полбеды. Беда, что с момента, когда диктор центрального телевидения осчастливил эфир чтением бессмертных строк героини сюжета, а потом и сама упитанная красотка, до блеска обмазанная спереди и сзади французской косметикой, с постельным придыханием поведала нам в рифму о своей сложной судьбе, — ни один настоящий поэт уже не сможет считать эту страну своей.

А ведь от этого теряют и поэты, и страна.

И если государство полагает, что это пустяки, потому что оно железное и обойдётся без каких-то там поэтов — оно заблуждается. Исторический опыт показывает, что как раз государства разваливаются почём зря, а вот поэты-то, нищие, от рождения лишённые кожи, ко всякой боли привычные, — остаются.

Каждая государственная несправедливость наносит вреда больше, чем пресловутые «Эхо Москвы» и «Дождь» вместе взятые за всё время своего существования. Каждая — маленький толчок в спину на пути к тому или иному виду майдана. Который, как я в отличие от Димы полагаю, нам ни в каком виде не нужен. Возможно, я прав.

Заметьте: ни в каком виде.

Ведь после Пущи практически никто не вышел на улицу в защиту Союза. Ни один человек из тех, что тремя годами раньше заполняли улицы Москвы и других городов в поддержку перестройки, в декабре 91-го не закричал на Красной площади: «Горбачёв, не уходи!»

Это тоже был своего рода майдан.

Безо всяких покрышек. Вакуумный.

Поразительно, как быстро мы от жажды «больше социализма» перешли к оплёвыванию, казалось бы, с молоком матери впитанных идеалов. С какой лёгкостью тяга к социальной справедливости трансформировалась в хохот над ныне уже одиозными шутками про ветеранов и баварское пиво.

Это потому, что мы строили светлое будущее.

Наши представления о том будущем, ради которого несколько поколений советских людей рвали себе жилы и погибали на стройках и фронтах, были весьма туманны. Смех сказать, но наиболее конкретным и зримым, убедительным и всерьёз манящим образом объединительной цели оказалась советская научная фантастика шестидесятых годов. Не стоит недооценивать эффективность утопий. Я убеждён: наша страна, имея к тому весьма мало экономических, ресурсных и каких угодно ещё возможностей, смогла в течение трёх десятков лет быть одной из ведущих мировых держав и лидеров научно-технического прогресса не в последнюю очередь потому, что по крайней мере минимально достаточное число наших учёных, прежде всего — молодых, полагали, будто их творческий труд приближает тот мир, в котором им хотелось бы жить и образ которого был им так знаком и так любим по фантастическим книгам. А когда путеводный образ погас, на его место по принципу «природа не терпит пустоты» вместо мира коллективной погони за социальной справедливостью воткнулся мир индивидуальной погони за прибылью, мир отмены общих усилий, объявленных исключительно принудительными, мир справедливости капиталистической: долой уравниловку, всяк сам по себе.

Эти новые идеалы были, в общем-то, не менее утопическими, чем коммунизм, но наперёд ведь этого не знали и не могли знать. Слишком много лет прошло после пресловутого 13-го года. И народ привычно рванул за новой морковкой, потому что без морковки и вообще-то в истории нет движения, а для нас, с нашими привычками жить завтрашним днём, — в особенности. И ветеранов мы с такой бессовестной лёгкостью кинули потому, что нам на какой-то момент показалось: они защитили НЕ ТО будущее, которое стоит защищать и ради которого стоит жертвовать собой.

Ладно, былого не воротить. Да и не надо. Нам не назад надо, а вперёд. Но и капитализм показал нам своё звериное лицо, мы насмотрелись вдосталь. Худо то, что вся нынешняя критика капитализма идёт как бы из прошлого. Ни единого конструктивного слова не падает к нам из будущего пока. Нет морковки, хоть тресни, только отсыревшее прошлогоднее сено гниёт перед унылыми мордами. Не придумало пока человечество новой альтернативы, и не факт, что придумает. Не факт, что капитализм позволит ему УСПЕТЬ придумать. В этих условиях я предложил бы хотя бы паллиатив: всё в нашей истории было не зря, все жертвы имели смысл потому, что мы, благодаря нашему уникальному и страшному опыту, неизбежно должны построить самый справедливый капитализм. Органично выросший из нашей общинной культурной традиции, когда удачливый, дельный, состоятельный сосед не враг общины и не изгой из неё, но её опора. Именно мы. Потому что ЛУЧШЕ ВСЕХ ОСТАЛЬНЫХ знаем, к каким чудовищным и непоправимым последствиям приводит капитализм несправедливый.

Декабрь 2014

А ты где был в семнадцатом году?

В середине апреля 17-го года я получил из редакции журнала «Дружба народов» вот такое письмо (привожу частично):

Уважаемый Вячеслав Михайлович!

Просим Вас принять участие в проекте нашего журнала, литературном и историческом одновременно, под девизом:

«А ты где был в семнадцатом году?»

По сути, это возможность принять виртуальное участие в Великой русской революции, для чего предлагается написать эссе или заметку, ответив на два вопроса. Некогда эти вопросы стояли перед каждым из участников исторических событий 1917 года…

Вы в 1917 году в центре водоворота противоборствующих сил в любой из дней по вашему выбору, в любой из драматических исторических моментов. С кем вы? В какой вы партии, группе, дружине? Кого защищаете и против кого выступаете? Каким хотите видеть будущее России?

И главное — почему? Как вы объясняете свой выбор?

Вы в 1917 году в любой из решающих исторических моментов и у вас есть возможность влиять на развитие событий и направлять их, как вам заблагорассудится. Как бы вы изменили историю? Какой избрали бы социальный строй? По какому пути пошла бы Россия?

…Речь идёт не о выражении своих нынешних взглядов, а о попытке взглянуть на известные события с совершенно иной позиции, отчего возникает множество вопросов, начиная с того, в каком возрасте именно вас лично застал 17-й год, и заканчивая исследованием того, как сложилось ваше сегодняшнее мировоззрение…

Я ответил немедленно.

Ответ, опубликованный в журнале № 10 за 2017год, был таков:

Когда с гор сходит лавина, глупо и бессмысленно уговаривать одну снежинку подвинуться влево или вправо, а другую — повернуть назад, тогда, дескать, людей погибнет меньше.

Когда на городскую набережную накатывает цунами, нелепо тужиться поделить вставшую на дыбы бездну на капли, а потом ещё и умничать: мол, эта капля права, а эта виновата.

Когда почва вдруг ушла из-под ног, когда привычный мир непоправимо взорван землетрясением, и дома, бывшие такими надёжными и родными, рассыпаются в пыль, а маленькие тела детей оказываются столь же беззащитными и хрупкими, как их целлулоидные куклы, поздно кричать: ворюги бетон разбодяжили!

Раньше надо было смотреть.

Если бы я и впрямь мог менять историю семнадцатого года, первым делом я отправился бы в золотой век Екатерины к Радищеву.

Понимаю, сказал бы я, душа твоя страданиями человечества уязвлён на стала. Моя тоже. Но ужель недостало в Отечестве нашем уродств, злодейств, бед и неурядиц, чтобы их ещё и выдумывать? Отчего Прямовзора твоя так пристрастно клевещет? Врать во имя истины, марать ради чистоты, творить несправедливость, взалкав справедливости, — разве ж не оставил тебе Фатум иных орудий вразумления земных правителей? Будет, сказал бы я, в грядущей России замечательный поэт, он напишет: «Зло во имя добра! Кто придумал нелепость такую?» А ведь это, получается, не только о строителях коммунизма, но и о тебе. Ты именно так хочешь? Не лучше ль написать все, как есть, о тех гнусностях, коим ты сам был свидетелем, и не выдавать сплетни интриганов за конструктивную критику, не придавать написанным с чужих слов поэзам и метафорам характера прямого политического доноса? Государыня-то матушка, чай, и сама не раз — в меру возможностей и способностей своих, разумеется, да кто ж живёт иначе? — давала окорот тем, кто слишком уж не ведал удержу в лести и кривде; вот хоть Гаврилу Романыча спроси. Тоже ведь синяков набил в своём стремлении к совершенству, тоже не раз стенал оттого, что «Поймали птичку голосисту»; но невозможного ни от государыни, ни от людей вообще — не требовал. Не пенял им бесперечь за то лишь, что они — не ангелы. И, между прочим, будучи в отставке, сделал столько для русской культуры, сколько ни на какой должности не сумел бы; и, кстати, Пушкина благословил…

Может, ежели б Александр Николаевич меня послушался, то и не произнесла бы потом императрица тех знаковых слов, под сенью коих так и покатила дальше история государства Российского: автор — бунтовщик хуже Пугачёва?

Наведался бы я к декабристам на какое-нибудь из их якобы тайных собраний. Сказал бы попросту: чем плотоядно толковать о необходимости цареубийства и в бесконечных спорах смаковать подробности сего благодетельного деяния, без коего никакой свободе воссиять не можно, лучше бы самим, не дожидаясь ни вышних рескриптов, ни кровавой мясорубки, сговорившись о дне и часе точнёхонько, всем вам единовременно дать вольную своим крестьянам? На площадь-то выйти смеешь, понятно; смеешь и несчастных солдатиков под картечь подставить, дело привычное, барское; и ни в чём не повинного Милорадовича застрелить исподтишка тоже — чем не подвиг; а вот смеешь ли свершить всею своей вольнолюбивой братией и впрямь плодотворный бескровный согласованный поступок? И ежели нагрянут потом жандармы и скажут: сие, ваше сиятельство, не по закону — вот тут-то и ответить с превосходством: законы совести превыше законов государевых. Ей-ей, было б куда как уместно!

Непременно потолковал бы с Чаадаевым.

Ну как же можно, убедительнейшим образом намекнул бы я ему, не посвятить ни единое из «Философических писем» тому, что Россия, несмотря на двухвековое запаздывание относительно просвещённой Европы, сумела то, на что нынешний цивилизованный мир, полагающий африканскую работорговлю законным бизнесом, и замахнуться до сих пор не смел? Внутри империи нашей уживаются ныне не просто разные, говоря по-умному, этнические группы, навроде французских бретонцев да пикардийцев, отличные одна от другой не более чем иголки на одной еловой ветке — но народы действительно разные и по крови, и по вере, и по разрезу глаз? Да, жестокостей ради такого единства натворили в своё время преизрядно, на то и средневековье, прости Господи; в ту пору никто иначе не умел. Но ведь прижились, притерпелись, и даже плохо-бедно уважаем друг друга, взаимодействуем за-ради общей пользы! Каждый занят своим делом по-своему, как растущие рядом сосна, ёлка, берёза, вяз… А тень даём общую. И кислородом обогащаем атмосферу вместе. И сообща противостоим ветрам. Ну как на этом чуде не остановиться поподробней? Какая ж гут, к ядрене-фене, философия, ежели такое не проанализировать? А ещё, положа-то руку на сердце, разве наша черта оседлости, при всей её, мягко говоря, исторической ограниченности и с нынешней точки зрения неприглядности, идёт хоть в какое-то то сравнение с тем, как из века в век решали еврейский вопрос прогрессивные державы, кровавыми депортациями, гонениями и сожжениями перекидывавшие народ Израилев друг другу, точно раскалённую головню? И говоришь, что мы ничего не дали миру? Да мы дали, только мир проглядел, ибо ему ни к чему. И ты проглядел вместе с ним… Аль тебе тоже ни к чему?

Конечно, сказал бы я, такое письмо в Европе не понравится. Но тут уж надо определятся, мил- человек, для чего пишешь: чтобы попытаться улучшить страну проживания или чтоб понравиться её геополитическим конкурентам.

И так бы это, знаете, помалу, помалу…

Глядишь, у Николая Павловича не начинались бы корчи от одного только, пусть даже случайно услышанного в пустяшном разговоре, слова «вольность».

Глядишь, и не понадобилось бы ему Третье отделение.

Глядишь, противники похода против восставшей Венгрии к моменту фактического распада Австрийской империи оказались бы не маргиналами, которых кот наплакал и которых всякому государственнику даже слушать срамно, потому как они единственно лишь вреда Отечеству желают, а уважаемыми, влиятельными членами кабинета и Сената и удержали бы царя от шалой и губительной для страны авантюры. И не напялила бы на себя Россия трагикомический колпак жандарма Европы, каковым её в Европе с тех пор и воспринимают… Глядишь, с освобождёнными-то хлебопашцами русский капитал пошёл бы в рост чуть не на полвека раньше. Спокойней, уверенней, независимее. Глядишь, не жгли бы крестьяне, чуть что, господские имения. Глядишь, не мотало б столичное студенчество лекции ради того, чтобы бомбы химичить. Глядишь, к двадцатому столетию на русских заводах работали бы русские станки, и ресурсы страны принадлежали б не Нобелям, а Ивановым-Петровым, и финансовая система России не оказалась бы придатком французских банков…

И тогда семнадцатый год век спустя оказался бы памятен разве лишь тем, что в сердечном согласии с союзниками по Антанте русский флаг взвился бы над Проливами. Да и то вряд ли. Потому что на кой лад Проливы стране, где и так всё в порядке? Хотя, как у всех, у кого всё в порядке, настоящих дел — невпроворот. Вот хоть Севморпуть…

Что же касается того, где и с кем бы я был в том семнадцатом, который случился на самом деле…

Чтобы ответить на этот вопрос по-настоящему честно, надо точно указать, ведомо ли мне будущее.

Если ведомо, то я, хоть и не люблю чужбину, и терпеть не могу мучиться разговором на чужих языках, стиснув зубы, эмигрировал бы. Чтобы не оказаться вынужденным убивать либо белых, либо красных. Либо тех, кто за Россию, либо тех, кто за светлое будущее. Потому что должно быть так: за Россию И за светлое будущее. А в ту пору это оказалось невозможным.

Я бежал бы, куда глаза глядят, лишь бы не оказаться перед необходимостью выбирать, донести ли первым на соседа, коллегу либо соперника, которые, как мне кажется, вот-вот могут донести на меня — или рискнуть своей жизнью и жизнями жены и детей, но сохранить чистую совесть. Я бежал бы на край света от перспективы на осенённых кумачовым воплем «расстрелять врагов народа, как бешеных собак!» собраниях учёного совета поднимать руку «за» и видеть, как сидящие кругом почтенные светочи науки, потрясающие специалисты и эрудиты, добродушные, уверенные в себе и всегда интеллигентные мои кумиры, так любящие за чаепитием поговорить о слезинке ребёнка, пряча глаза, делают то же самое. Я добежал бы хоть до кенгуру, хоть до пингвинов, только бы не слышать в райсовете в ответ на элементарную жалобу об отсутствии зимой дров жирный и всесокрушающий ответ: «Вам что, советская власть не нравится?»

Если же грядущее было бы от меня скрыто, как и от всех простых смертных, я бы, конечно, твёрдой поступью шёл в первых рядах строителей нового мира. И если конкретней отвечать на вопрос, заданный в заголовке, я, естественно, был бы там, куда послала партия.

Никто, насколько мне известно, не проводил подобных социологических исследований, да и вряд ли они возможны, но есть у меня подозрение, что такие, как я, составили основную массу ломовых энтузиастов очистительной бури. И уже к концу двадцатых оказались почти поголовно вычищены за верность и искренность, обернувшиеся не тем, так другим уклоном.

С одной стороны, простонародная рабоче-крестьянская закваска ещё никуда не делась. Любое начатое дело должно быть хоть кровь из носу, но сделано, и сделано хорошо. Грядку вскопаешь, а уж тогда водички попьёшь; пока не вскопал, даже присесть нельзя, совестно, стыдно, зимой ведь жрать будет нечего. Навоз — не грязь, навоз — соль земли, навозом не брезговать, а дорожить надо, без него землица беднеет. Сложный станок драгоценней человека, потому как запчасти к нему в нашем отечестве поди достань, а бездельников вона скока без толку по улицам шляется! И главное: если ты сам не сделаешь, никто за тебя не сделает. Хоть в три смены, хоть в четыре… Помните, как хрипел Урбанский в фильме «Коммунист»? «Людям хлеб нужен, понимаете? Хлеб!»

С другой стороны, именно на первое — ну, пусть полуторное — поколение горожан с наибольшей силой обрушивались интеллигентские искания и мечтания, и если уж превращали в неофитов, то в пусть сколь угодно добрых, а всё равно фанатичных. Сосьялизм! Всемирное братство! Стремясь поскорей наглотаться культуры, они неизбежно пропитывались иллюзиями культуры раньше, чем самой культурой. У них не было здорового скепсиса потомственных благородных, а социальное неравенство прессовало, кошмарило и подвигало их к протесту куда сильней, чем гогочек, легко и без особых угрызений бросающихся, при их-то боннах и гувернёрах, от одной идейной крайности к другой.

Да ведь и правда не продавить было ничего доброго и полезного сквозь толщу зажравшихся, спящих с открытыми глазами па рабочих местах пузанов в эполетах! Говорить они все были мастаки — а страну кособочило, лихорадило, несло вразнос! К началу века огромная империя застряла как булыжник на стремнине — да, время от времени её бестолково перекатывало то одним боком по течению, то другим, но история стремглав неслась мимо, а она лишь взбивала в ней пену.

По совести-то говоря, большевистский рывок в светлое будущее, в отличие от сосяьлизма интеллигентской болтовни, не был пустой демагогией.

В декабре 21-го года в России впервые были получены высокообогащённые препараты радия. Кругом — голод, холод, банды… В 22-м создан Радиевый институт. Вернадский носился с этой идеей много лет. Однако ж ни у царя-страстотерпца, ни у позорных Временных временщиков до таких глупостей руки не доходили.

По Арктике, буквально вдоль нашей береговой линии и далее на север, кто только не плавал, от Норденшельда до Нансена. Всем нужен был короткий путь из Атлантики в Пасифик, и у всех глаза горели от мечты достичь полюса. Только самой России это было отчего-то не нужно. Долго лейтенант Седов — кстати, тоже горожанин в первом поколении, сын рыбака из области войска Донского — обивал пороги бесчисленных важных, хорошо финансируемых и отменно питающихся императорских учреждений: дайте на экспедицию хоть сколько. Нет, не давали. План экспедиции, дескать, абсолютно фантастичен, Россия, дескать, не заинтересована в полярных авантюрах. Ну, понятное дело: по вечерам чиновники под коньячок благодушно беседовали о турецких Проливах. В итоге объявили через газеты сбор пожертвований. Всё, что смогла необъятная, ломящаяся от богатств империя выделить как государство — это десять тысяч рублей, что пожертвовал лично государь как частное лицо. Примерно столько же дал Шаляпин…

Самый большой в мире железорудный бассейн, Курская магнитная аномалия, открыт был в 1883 году. А его изучение и разработка начались всерьёз лишь в 1923 году по прямому указанию Ленина.

И так далее, и так далее…

Конечно, по мере сил я был бы среди тех, кто мочил косную тушу империи в сортире и строил будущее. Потому что в конечном счёте только это и оказалось действительно для России, в отличие и от прекрасных и яростных речей о мировой революции и братстве не имеющих отечества пролетариев, и от разудалых белогвардейских тостов за единую и неделимую. Есть даже отличная от нуля вероятность, что я выжил бы и на старости лет увидел какие-то плоды своих трудов. А что лежало бы у меня к тому времени на совести — я никогда и никому бы не рассказывал.

Но так ли, этак ли, в эмиграцию ли или в стройные ряды трудящихся, но я бы хотел, чтобы в семнадцатом мне было двадцать три.

Почему?

Очень просто.

Потому что сейчас мне шестьдесят три. И я точно знаю, что при любом раскладе двадцать три — лучше.

Апрель 2017

Вместо эпилога

ПРЕДСТАВЛЕНИЯ О ЖЕЛАННОМ БУДУЩЕМ

КАК ФАКТОР СОЦИАЛЬНО-КУЛЬТУРНОЙ УСТОЙЧИВОСТИ

Доклад, прочитанный на VII Международном форуме «Гуманитарные индустрии. Единое социо-культурное пространство славянских народов» (Москва, 28.04.2017)

Утопии не являются просто выдумками. В них целые культуры осознают, о чём мечтают. Поэтому утопии имеют привычку так или иначе сбываться.

Основополагающие элементы западных утопий до сих пор воздействуют на евро-атлантическую общественно-политическую реальность.

Принципиальный характер отличий утопий от реального мира проявился во взрывном, судорожном развитии Европы, нескончаемом чередовании пропагандирующих насилие сект и революций. Идея отбирать детей у родителей и передавать их опытным воспитателям проявилась в виде ювенальной юстиции. Организованность утопий, где всё делается ради общего блага и по велению начальства, проявилась в сильнейшей бюрократизации. Идея, согласно которой утопии в силу своего совершенства имеют право освобождать любой иной народ от некой «тирании» и ставить над ним своё начальство, сильнейшим образом проявляется в современной политике.

Что же касается коммунистических идей — уничтожения денег, бесплатного централизованного распределения и победы таким образом над бедностью и тщеславием, то именно когда объективный экономический тренд окончательно разрушил эти иллюзии, Европа ощутила некую бесцельность своего существования. Отсюда нотки «Страха и трепета», «Смерти богов» и «Заката Европы». Отсюда превращение идеала свободы как средства достижения конструктивных общих целей в идеал индивидуальной свободы как самоцели. Отсюда отождествление социального прогресса с увеличением степеней свободы. Отсюда превращение защиты прав человека в культивирование извращений.

Китайские утопии куца скромнее по своим запросам и преобразовательным порывам. Они не перестраивают мир, а благоустраивают его. С самого начала и на весь период существования Китая социальный идеал оказался кратко сформулирован Конфуцием и впоследствии лишь уточнялся, но не менялся.

Это — соразмерность, справедливость распределения безо всяких конфискаций и насильственных обобществлений. Это — обширные социальные гарантии, обеспеченные государством всем слоям населения с учётом их, этих слоёв, особенностей и потребностей. Это — плотная вязь пользующихся высочайшим пиететом родственных и семейных связей: сытые дети под присмотром, ухоженные и получающие надлежащую помощь бобыли, вдовы и старики, доверяющие друг другу зрелые люди во цвете лет, занятые общим делом.

Этот идеал был неизменным в течение более двух тысяч лет. Он, в отличие от европейского, был в большой степени осуществим. Культура его сохранила до сих пор. Недаром в последние годы из уст китайских руководителей в открытую зазвучал термин «китайская мечта». Си Цзинь-пин 29 ноября 2012 года, выступая в Китайском национальном музее, вполне в духе древности определил её так: «…это квинтэссенция многовековых мыслей и чаяний китайского народа о построении справедливого общества…».

Центральным и, что крайне важно, весьма притягательным элементом китайской утопии являлись не политические или социальные преобразования, не создание принципиально нового социума на обломках полностью разрушенного старого, но конфуцианская личность — бескорыстный и неподдельно озабоченный судьбой мира ответственный и инициативный управленец. Благоустроенный мир возникал из реального в результате повседневной мирной деятельности таких деятелей. Но и сами они были результатом отнюдь не внешнего насилия со стороны каких-то ещё более вышестоящих властей. Они делали себя сами под влиянием образования, стремления к самосовершенствованию, преданности семье, личного преодоления корыстных и эгоистичных мотиваций ради более высоких и важных устремлений. Этот идеал сделал китайское общество поразительно устойчивым. После каждой социальной или военной катастрофы люди, ощущавшие необходимость спасения мира как личный вызов и способ наилучшей самореализации, раз за разом отстраивали общество, в котором сами занимали главенствующее положение и благодаря этому могли накормить сирот, позаботиться о стариках и найти достойных единомышленников, объединённых общей целью.

Ощутимая слабость русской культуры состоит в том, что она к моменту трансплантации на российскую почву культуры европейской не успела выработать хоть какого-то мало-мальски общепринятого светского представления о желаемом мире. А усвоив вместе с европейской культурой и её утопии, она окончательно лишилась возможности породить свои. Сочинения Мора и Кампанеллы были объявлены предтечами научного коммунизма, и именно такой коммунизм в СССР пытались построить. Ранние советские литературные утопии двадцатых-тридцатых годов поразительно схожи с европейскими утопиями Ренессанса. Тотальная заорганизованность, полное уничтожение индивидуальности, агрессивность, стремление насаждать везде и всюду свой социальный идеал силовым путём, потому что он прогрессивен…

Но эти родовые черты оказались для русской культуры нравственно неприемлемы. Они были отторгнуты. Проявилось нечто вроде биологической несовместимости.

Фактически делом создания своего образа светлого будущего в русской культуре занялись только советские фантасты с конца пятидесятых годов. И очень быстро этот образ удивительным образом трансформировался от европейского прототипа к, не побоюсь этих слов — уложенному в русло православной традиции конфуцианскому варианту, хотя сами творцы советских утопий этого и не подозревали.

Нулевая агрессивность, отказ от любой силовой экспансии, сформулированные в конце концов в виде осуждения даже прогрессорства. Минимум социально-политических подробностей и конкретных рекомендаций. Центральный элемент советских утопий — человек. Человек иного склада. Он вполне естественен, не зомбирован, не изнасилован начальниками, как в утопиях европейских, но просто мотивирован иначе, озабочен иным — бескорыстным познанием мира и бескорыстным его преображением. Заманчивость советских утопий была обусловлена прежде всего тем, что заманчив, привлекателен был населявший их человек. Этим же манила в Китае конфуцианская утопия, обеспечившая многовековую преемственность китайской культуры и государственности.

Советский образ будущего, хотя по инерции оно считалось коммунистическим, и навеянный европейскими утопиями образ коммунизма были прямыми антагонистами.

Однако только-только нарождавшийся автохтонный образ мира, в котором хотелось бы жить, во время горбачёевской перестройки оказался — не без осознанного насилия со стороны государственной пропаганды и цензуры — буквально сметён. Причём сметён снова европейским идеалом человека и общества. Очередным. А сам-то этот образ сформировался в Европе уже после краха былых иллюзий как следствие и легитимизация этого краха. Состоит он в том, что, во-первых, человек может быть как угодно плох, глуп, ненасытен, эгоистичен — это его дело и его проблемы, и никто не должен ему в том мешать, если только он не представляет для окружающих прямой угрозы. И, во-вторых, что совершенный, мелочно отрегулированный социальный механизм может и должен работать сам по себе, так что самые разные люди, и плохие, и хорошие, и глупые, и умные играют бок о бок по одним правилам, продают и покупают по одним ценам. Понятие общих целей оказалось скомпрометировано как атрибут тоталитаризма и подменено понятием одинаковых индивидуальных целей. Желанный мир в этой системе ценностей — это мир, где с каждым днём становится всё больше «можно» и всё меньше «нельзя». Неважно, что «можно» способно оказаться губительным, а «нельзя» — спасительным. «Губительность» и «спасительность» — это лишь разные мнения, любое из которых субъективно. Поэтому «нельзя» всё равно плохо, а «можно» всё равно хорошо. Запрет только один — «нельзя» всё, что мешает количественному и качественному возрастанию «можно». Когда-то Филипп Орлеанский провозгласил: «Запрещено всё, что мешает наслаждению». Это не прокламация, это традиция. Она зародилась задолго до Филиппа, и продолжает жить после него.

Для русской культуры идеал желанного будущего состоит фактически в том, что это будущее хорошеет не механически, но под воздействием хороших людей — то есть людей с нравственно ориентированной системой мотиваций. Не очень важно, каковы механизмы этого общества. Важно, что эти механизмы управляются людьми, которые в поисках понимания и самоуважения, под воздействием совести и стремления быть заодно с теми, чьё мнение ценно и чьи взгляды разделяешь, стараются привести мир к желаемому состоянию. Это будущее заманчиво не вседозволенностью, но обилием положительных эмоций от конструктивной творческой самореализации, взаимопонимания и единения.

Тут принципиальное различие. Нельзя назвать один идеал модернизированным, а другой — архаичным. Это не разные этапы развития, а разные его пути.

Современный культурный раскол российского общества обусловлен именно этой развилкой. И он не может быть преодолён, пока не окажется выстроен, создан и доведён до сведения всех, кому это важно, родной для нас образ мира, в котором действительно хотелось бы жить.

В ближайшие десятилетия истощение природных ресурсов сделает современную экономическую модель, основанную на постоянном расширении производства и потребления, нежизнеспособной. Однозначно предсказать, какая модель придёт ей на смену, невозможно, но она неизбежно будет связана с самоограничением. Самоограничение может быть ненасильственным только при условии серьёзного сдвига мотиваций и представлений о престиже. От самоутверждения — на совесть, от «круто зажигать» — на «интересно жить». Это явственно роднит оптимальный из возможных вариантов грядущего с конфуцианскими и позднесоветскими утопиями. Для тех, у кого понедельник начинается в субботу, неважно, открылась новая сеть гипермаркетов или нет.

Тот народ, который сумеет сделать переход наиболее для себя органичным и безболезненным, наименее силовым, имеет наилучшие шансы, во-первых, сохранить за собой своё достояние в период грабежа, которым будет сопровождаться окончательный делёж последних крох, а во-вторых, оказаться наиболее жизнеспособным и перспективным в новом мире.

Не исключено, кстати, что таким народом станет народ Северной Кореи. Но это не лучший и, скажем прямо, малосимпатичный вариант. Хотелось бы, чтобы — мы.

Апрель 2017

Издание выпущено при поддержке Комитета по печати и взаимодействию со средствами массовой информации Правительства Санкт-Петербурга

ЛИМБУС ПРЕСС

Санкт-Петербург

Рыбаков В. Резьба но идеалу: эссе. — СПб., 2018. — 544 с.

ISBN 978-5-8370-0864-1

www.limbuspress.ru

© В. Рыбаков, 2018

© ООО «Издательство К. Тублина», макет, 2018

© А. Веселов, оформление, 2018

Content

Вячеслав Рыбаков
Резьба по Идеалу: эссе

В ПОИСКАХ ЗАГОТОВКИ

И руль истории нам сладок и приятен

1. Злобные и тупые

2. Борцы за правду

3. Скучная лекция о цивилизациях

4. История как объединитель и спаситель

5. Религиозный мир в мире без религии

6. История, дай порулить!

7. Интернациональное достояние

8. На мажорной ноте

Зачем Конфуцию родители

1

2

3

4

5

Зачем русскому Родина

1

2

3

4

5

6

Зачем народу смысл

Утопия и управленцы

Немного об утопиях

Роль управленцев

Представления о мотивациях

Проблема перспективы

Конфуцианский вариант

ЗАПАДНЫЙ УЗОР

Vive la France!

Три источника, три составные части нацизма

О цивилизационном доминировании

Перечитывая заново

ВОСТОЧНЫЙ УЗОР

Хольм ван Зайчик как зеркало русского консерватизма

1

2

Союзники не на бумаге

Чужие здесь не могут

РОДНОЙ УЗОР

Каким быть учебнику истории?

Памяти Бориса Стругацкого

Родина-уродина

Тексты враждебные веют над нами

Крупная капля измельчавшего океана

Не чуя страны

Мечты об улице Вязов

Прогнило что-то в информационном обществе

Хрусь пополам!

Товарищ Время

Прибежали в избу дети

И рыба, и мясо

Ты Чё или не Чё?

Тридцать лет спустя

А ты где был в семнадцатом году?

Вместо эпилога ПРЕДСТАВЛЕНИЯ О ЖЕЛАННОМ БУДУЩЕМ КАК ФАКТОР СОЦИАЛЬНО-КУЛЬТУРНОЙ УСТОЙЧИВОСТИ