23 рассказа

О логике, страхе и фантазии

Дмитрий Витер

© Дмитрий Витер, 2018

ISBN 978-5-4493-7924-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Об авторе

Дмитрий Витер родился в 1975 году в Монино Московской области. Школьные годы провел в городе Шостка. Окончил мехмат МГУ, кандидат физико-математических наук (2002 год). Живет в Москве, женат, растит дочку.

С 1996 по 2016 годы работал в крупной иностранной компании, объездил весь мир. С 2016 года занимается индивидуальной карьерой бизнес-тренера в областях личной и командной эффективности, переговоров, креативности, публичных выступлений.

В 2016–2018 годах прошел обучение в московской киношколе «Свободное кино» на режиссерских, сценарных и продюсерских курсах.

Пишет стихи и рассказы, занимается переводами с английского языка. Лауреат Всероссийских Пушкинских студенческих конкурсов поэзии (1995–2000). Член Московской городской организации Союза писателей России с 1998 года. Стихи опубликованы в сборниках «Шестое измерение» (2002) и «Серебряные стихи виртуального века» (2009).

Призер литературных конкурсов «Рваная грелка», «Золотая чаша», «Фантрегата», «Азимут». Рассказы вошли в антологии «Самая страшная книга», «Темная сторона дороги», «Полдень», «Квартирный вопрос», в сборники «Роскон-Грелки», публиковались в журналах «Если», «Юный техник», «Меридиан», «Фантастика и Детективы», «Азимут», «Redrum».

В качестве переводчика сотрудничал в проектах по переводу романов Стивена Кинга «Под куполом», «Противостояние», «Кто нашел, берет себе», «Пост сдал», «Воспламеняющая», «Буря столетия».

Пишет сценарии («Все зомби любят кино», «Оригами», «Ушастик», «Кровавый попкорн») и снимается в кино («Атака советских зомби», «Странник», «Квест страха»).

Вместе с Алексеем Петровым (Санкт-Петербург) создал клуб любителей страшного кино «КЛУБ-КРИК» (klubkrik.ru) — портал рецензий и критических обзоров на фильмы ужасов, триллеры и фантастику.

КОНТАКТЫ

Телефон/WhatsApp/Viber: +7 916 6161428

Email: dmitrythewind@mail.ru

Социальные сети:

facebook.com/dmitrythewind

vk.com/dmitrythewind

Страница Фантлаба: fantlab.ru/autor14056

Проза.ру: proza.ru/avtor/thewind

Стихи.ру: stihi.ru/avtor/thewind

Предисловие

Когда-то Дуглас Адамс в своем небезызвестном романе дал ответ на «Главный вопрос жизни, вселенной и всего такого» — и этим ответом было «42».

Там это было пародией, намекало на то, что в числе «42» нет никакого смысла, мол, на глобальные вопросы не бывает простых ответов, а число само по себе не может значить ничего кроме самого числа.

Дмитрий Витер к знакам и числам относится гораздо серьезнее, и его «23» несет не только явный смысл, но и ряд подтекстов.

Во-первых, конечно же, это количество рассказов в сборнике. Рассказов ярких, сильных, необычных. Рассказов, в которых смешиваются страх и любовь, математика и безумие, обыденность и нереальность.

Во-вторых, число это перекликается с одним из самых страшных — но в то же время и самых лиричных рассказов сборника, «23 процента».

В-третьих, число в названии дает читателям подсказку: автор ставит своими рассказами перед читателем задачи, но редко дает на них прямой ответ — чаще читателю придется самостоятельно подумать над разгадкой, и для тех, кто любит хорошую фантастику и не лишен логики, поиск разгадок придаст повествованию дополнительный — и весьма немалый — шарм.

И в-четвертых — в названии есть четкое и недвусмысленное указание на то, что сборник оригинален. Да, может сложиться впечатление, что название слишком уж просто — но это только до того момента, когда вы перевернете первую страницу.

«23 рассказа» — это срез творчества Дмитрия Витера, результирующий сборник за десять лет с лучшими его рассказами. Внутри, под этой обложкой, живут люди и роботы, артисты и животные, дети и фанатики.

Здесь прорастает сквозь жизнь волшебство кино, а из обыденности тянет свои электронные ростки чудо. Магия автора ведет нас в чудесные, порой опасные, иногда даже смертельно опасные, нереальные — но в то же время близкие нам миры.

И как бы далеко не завела нас фантазия автора, кажется, что все написанное рядом. За стеной, за призрачной пленкой кошмара, в ненаписанной главе учебника истории.

Откройте книгу. Попробуйте на вкус двадцать три мира Дмитрия Витера — ведь среди них есть блюда, достойные самых привередливых гурманов!

Эльдар Сафин

Почему 23

Почему 23? Долгая история. Если вы начинаете верить в 23, оно не отпустит. Поэтому к каждому рассказу вступление будет из 23 слов. Проверьте :)

Дмитрий Витер

23 процента

Один из конкурсных «грелочных» рассказов. Это неправдоподобная история о неведомом апокалипсисе. Но важнее физики для меня чувства, которые раздирают семью, словно силы гравитации.

***

— А вот и я! — закричал с порога папа.

Когда он уходил в середине дня, Ромка уже заподозрил неладное. Уж слишком неубедительны были все эти «проверю генераторы», «заменю лампы», «не задавай глупых вопросов». Так и есть.

Ирка выскочила из детской, как метеорит, захлопала в ладоши и закружилась по прихожей, пока папа, пятясь, проходил в дверь, медленно втаскивая за собой пушистую елку, всю усыпанную снежными хлопьями. Квартира сразу наполнилась дурманящим запахом хвои. Комья снега падали на пол, превращаясь в грязные лужи, и Ромка пошел в ванную за тряпкой.

Мама сидела в кухне за чистым столом: ни тарелки, ни чашки, ни стакана. Просто смотрела куда-то мимо сына, в черный квадрат окна. Она сидела в такой позе с самого обеда, когда папа пошел «по делам», а на самом деле — за елкой.

— Мам, папа пришел, — сказал Ромка.

Мама кивнула головой.

Ромка вернулся в прихожую, присел на корточки и тщательно вытер лужи. Отец сильно топал ногами, отряхивая снег с ботинок, порождая новую сырость. Ирка норовила потрогать елку, уколола палец о зеленые иглы и тут же разревелась, но мысль о близости Нового года не давала ей долго грустить.

— Ромка, чего застыл! Ты ж большой уже! Давай, помогай втащить красавицу в комнату. Ну-ка!

Ромка кинул в угол мокрую тряпку, ухватил елку за смоляной ствол поближе к основанию и помог отцу внести ее в центр большой комнаты.

— Настя! — крикнул папа на всю квартиру. — Где у нас тренога?

— На антресолях, — ответила мама из кухни после паузы. Ее голос напомнил Ромке столбики цифр, которые висели над его кроватью — такие же ровные и равнодушные. Простые факты. Продукты — в холодильнике. Пепел — в мусоросборнике. Тренога — на антресолях. Ни больше, ни меньше.

— Так, Ром, быстро тащи сюда треногу! — скомандовал папа. — А то я себе уже все пальцы исколол, пока дотащил. В следующий раз будешь помогать.

Ромка метнулся в кухню, искоса бросив взгляд на неподвижную маму, схватил табуретку, подтащил к антресолям и взобрался на нее. Створки распахнулись, окатив его запахом ненужных вещей. Его детские лыжи. Резиновые сапоги. Теннисные ракетки. Гамак. Солнцезащитные очки.

— Ну, чего ты там копаешься? — нетерпеливо крикнул из комнаты отец.

— Пап, а игрушки доставать будем? — спросил Ромка, глядя на картонные коробки с мятыми углами, стоящие возле треноги.

— Конечно! Ну, а кто у нас будет наряжать елку? — молодцевато протрубил отец.

— Я!!! Я!!! — заверещала Ирка. — Только, чур, я буду вешать игрушки внизу, потому что я еще маленькая.

— Ничего себе маленькая! Двенадцать лет! — пожурил ее папа.

Ромка внес в комнату треногу и поставил ее в центр комнаты.

— Шесть, — сказал он. — Папа, Ирке всего еще шесть. Это мне двенадцать. Считай по-старому.

— Вот заладил! Двенадцать, двенадцать! — перекривил его папа, и Ирка захохотала. — Совершеннолетний уже, а туда же, в малыши записался.

— Ма-лыш, ма-лыш, ма-лыш! — Ирка запрыгала на одной ноге, показывая пальцами на брата.

Ромка вздохнул и помог отцу вставить елку в треногу. Папа затянул болты, отошел и полюбовался на результат.

— Ну-ка, Ром, посмотри, не криво стоит?

— Нет, не криво.

Елка действительно стояла гордо и прямо — посреди комнаты, распространяя вокруг новогодний удушливый запах. Ромка знал, что если прищуриться, то можно увидеть в ворсинках ковра пожелтевшие еловые иголки от прошлого Нового года — сколько бы он ни пылесосил ковер, они всегда оставались. И каждый раз их становилось больше и больше.

— А теперь — и-и-игрушки! — скомандовал папа.

— И-и-и-игрушки!!! — завопила Ирка и стремглав полетела в прихожую. Вскочив на табуретку, она попыталась добраться до антресолей, но роста ей не хватало.

— Давай я, — сказал Ромка. Ирка покорно уступила брату место на табуретке и с благоговением смотрела, как из недр антресолей появляются заветные картонные коробки.

Каждая была скрупулезно подписана. «Шары». «Гирлянды». «Мишура». «Сказочные персонажи». «Разное».

— Я первой повешу шарик! — заявила Ирка. Едва дождавшись, пока папа разрежет ножницами липкую ленту, она быстро сунула руки в коробку, достала наугад синий шар и закружилась с ним вокруг елки, ускоряясь все быстрее и быстрее.

— Новый год к нам мчится! Скоро все случится! — фальшиво завопила она старенькую мелодию. Ромка нахмурился — когда мама слышала эту песню, то начинала плакать.

У Ирки закружилась голова, и она остановилась.

— Дай нитку! — попросила она.

Ромка достал из коробки с гирляндами моток ниток и привязал шарик. Ирка изловчилась и повесила игрушку на густо усеянную иголками нижнюю ветку. Шарик покачался, словно взбесившийся маятник Фуко, и остановился.

— Молодчина! — похвалил ее отец. — Начало положено.

Ромке послышалось, что из кухни донесся всхлип.

— Пап, я пойду проверю, как мама, — сказал он.

Отец рассеянно кивнул, разматывая запутавшиеся гирлянды.

Ромка пришел в кухню и сел на стул.

— Мам, — тихо сказал он. — Пойдешь наряжать?

Она не ответила, но Ромка увидел, как задвигались под кожей ее скулы. Он положил руку на стол, коснувшись пальцами маминого локтя.

— Мам, — повторил он. — Ты как?

— Все хорошо, — ровным голосом сказала она, снова напомнив Ромке про столбики чисел, висящие на стене в его комнате. — Все хорошо. Не забудь почистить зубы.

***

На часах было почти десять вечера, когда Ирка утомилась настолько, что сон пересилил ее желание уж на этот раз точно застукать Деда Мороза с поличным. По ее замыслу, он появлялся из мусоросжигателя — он больше всего походил на закопченные трубы из книжек.

Папа вызвался ей почитать на ночь. Из Иркиной комнаты доносился его уверенный бас — кажется, они читали «Маленького принца».

Ромка с мамой сидели на диване в большой комнате и смотрели на елку. Пышную. Пахнущую хвоей и праздниками. Тщательно украшенную рядами шаров, шишек, щелкунчиков, солдатиков, пересеченную гирляндами, обсыпанную мишурой. Отличная. Новогодняя. Фантастическая. Не хватало только мандаринов. По какой-то причине ни в кладовых, ни в генераторах биосинтеза их не было. Ирка даже не знала такого слова, а для Ромки без мандаринов праздник был не праздник.

Ромка сжал в ладони холодные пальцы матери. Они напоминали ему сосульки внутри продуктовых холодильников.

— Мам… — тихонько позвал он. — А мы утром подарки будем друг другу дарить? Как раньше?

Вместо ответа мама погладила его по голове. Потом встала и вышла в спальню.

Ромка тоже пошел к себе. Разделся. Выключил свет. Лег в постель и стал водить пальцами по столбику чисел.

Триста шестьдесят пять…

Триста шестьдесят пять…

Триста шестьдесят пять…

Глаза слипались, из большой комнаты надсадно тянуло хвоей, а в голове, как отпечаток на сетчатке после долгого смотрения на лампочку, раз за разом повторялось, как Ирка кружится вокруг елки с синим шариком в руке. Круг… Триста шестьдесят пять… Еще круг… Триста шестьдесят пять…

Ромка поставил палец не еле различимый в темноте столбик и повел пальцем сверху вниз. Бумага была плотной, скатавшейся от многократных прикосновений. Ромка не видел чисел, но знал, что они там были. С того самого дня, как они оказались тут. Триста шестьдесят пять… Ирка смеется, кружится, триста шестьдесят пять, кружится…

Двести восемьдесят один.

Ромке было девять, когда всё случилось. Ирке — три. Поэтому он помнил, а она — нет. Поэтому она радовалась Новому году. А он — нет.

Двести шестнадцать…

Сто шестьдесят шесть…

Сто двадцать восемь…

Все быстрее и быстрее кружилась Ирка в темноте, все меньше и меньше становились цифры, все ниже опускался палец по столбику чисел.

Ноготь зацепился за шероховатость истертого листа, и бумага с оглушительным треском порвалась.

Ромка открыл глаза. Он включил ночной свет и увидел, что лист оторвался как раз на сегодняшней точке спирали. Тридцать четыре бывших дня в году.

Шлепая босыми ногами, он прошел мимо елки в спальню родителей. Мама спала одна, свернувшись на левой стороне кровати, обхватив колени, — прямо как его сестренка. Папа обнаружился в комнате Ирки. Он сопел, прихрапывая, откинувшись в кресле у ее кровати. Книжка сползла с его колен на пол. Ирка спала, широко раскинув руки, чему-то улыбаясь во сне. Ночник отбрасывал на ее лице причудливые тени.

Она радовалась Новому году. Гребаному. Новому. Году.

Ромка выбежал в большую комнату и, не раздумывая, налетел на елку, вложив в удар всю массу своего худенького тела. Зеленые иглы вонзились в него, как колючая проволока. Елка покачнулась, прошла невидимую точку невозврата и рухнула на пол.

— Получай! На! Вот тебе! — кричал Ромка сам не свой, прыгая по лежащему противнику босыми ногами, не чувствуя, как в стопы врезаются осколки разбившихся игрушек. — Ненавижу тебя! Ненавижу Деда Мороза! И папу!

Храп в Иркиной комнате прекратился. Папа зашевелился там, как темный косматый медведь. Он шел сюда. Шел, чтобы увидеть, что Ромка натворил.

Ромка выбежал в прихожую, повернул ключ и выскочил наружу, под мигающий белый свет фосфоресцирующих ламп.

Холодный бетон обжигал ноги, а Ромка бежал.

Мимо запечатанных дверей других квартир. Мимо холодильных камер, таких больших, что когда-то маленький Ромка умудрился там потеряться и чуть не замерз насмерть. Мимо генераторов биосинтеза растений, возле которых все было усыпано еловыми иглами — иссохшими, желтыми, а еще свежими, зелеными. Мимо камер для сжигания мусора, отходов и человеческих тел. Мимо забытого кем-то трехколесного велосипеда. Мимо библиотеки, откуда папа принес «Маленького принца».

Темный косматый медведь сзади догонял. Он шумел, топал ногами, звал. Звал Ромку по имени.

Ромка думал, что сейчас он споткнется. Грохнется о бетонный пол, как поверженная елка. И если в падении он ударится головой достаточно сильно, то ему не нужно будет больше повторять цифры в столбике. Сто двадцать восемь. Девяносто восемь. Семьдесят шесть. Пятьдесят восемь. Сорок пять. Тридцать четыре.

Тридцать четыре. Сегодня было как раз тридцать четыре.

Он просто остановился, словно врезался в разверзнувшееся гравитационное поле, уперся руками в колени и тяжело задышал. Только сейчас он почувствовал, как болят его изрезанные осколками и немеющие от холодного бетона ноги.

Папа нагнал его и чуть не врезался.

— Ромка! — закричал он. — Сынок!

Он оторвал его от пола, прижал к себе, и запах был сразу всем — домом, пижамой, большой комнатой, елкой. Новогодней елкой.

Папа нес его домой на руках. Ромка смотрел в потолок и смотрел, как плывут вверху белые трубки ламп.

В квартире было тихо. Ни мама, ни Ирка не проснулись от ночного переполоха.

Папа зажег свет на кухне, усадил Ромку на стул, осторожно вынул из ран мелкие разноцветные осколки, обработал ранки перекисью. Раздобыл на антресолях шерстяные носки и натянул Ромке на ноги. Перенес его в комнату, перешагнув по дороге через лежащую навзничь елку. Уложил в кровать.

Ромка лежал в темноте, чувствуя, как колышется от дуновения вентиляции оторванный кусок бумаги на стене.

— Пап… — тихо сказал он.

— Что?

— А ты где снег взял?

Папа шумно задышал в темноте. Все-таки он запыхался, пока нес Ромку на руках. Худенький, но уже не пушинка.

— В морозильной камере, — ответил он.

— Это ты хорошо придумал. Ирке понравилось.

Они помолчали.

— Пап…

— Что?

— Мне страшно.

В наступившей тишине ничего не было слышно. Словно папа нырнул в прорубь в прежнюю январскую стужу, задержав дыхание.

— Мне тоже, — наконец ответил он.

— Сколько будет длиться следующий год? — спросил Ромка. Хотя и прекрасно знал ответ. Просто он хотел, чтобы отец сам сказал это вслух.

— Как всегда, на двадцать три процента короче предыдущего. Двадцать шесть.

— А потом?

— Двадцать.

— А потом?

— Спи давай.

Ромка заворочался, чувствуя, как теплеют его ноги. Запах елки в большой комнате больше не казался ему удушающим. И даже мандаринов не хотелось.

— Пап? — он все еще говорил шепотом.

— Ну что?

— А что мы подарим Ирке на Новый год?

Папа молчал.

— Я видел трехколесный велик возле библиотеки, — сказал Ромка. — Ты туда сейчас не ходи. Утром скажем, что Дед Мороз оставил там подарок. Пусть сама найдет.

— Ты хороший брат.

— Пап?

— Ты будешь спать, укротитель несчастных елок?

— А что случится, когда все кончится?

Папа снова помолчал, потом достал из кармана носовой платок и шумно высморкался.

— Все кончится, — ответил он.

— Но пока еще не кончилось?

— Пока нет.

— Хорошо, — сказал Ромка, повернулся на бок и закрыл глаза.

Сквозь сон он слышал бряцание и звон в большой комнате — отец ставил елку обратно.

***

Ромке снова снилось, как Ирка бежит вокруг елки с голубым шариком в руке. Все быстрее и быстрее. Все ближе и ближе к зеленым протуберанцам ветвей. Каждый новый круг на двадцать три процента короче предыдущего. Съеживающейся спиралью в гравитационном поле.

Триста шестьдесят пять. Двести восемьдесят один. Двести шестнадцать…

***

— Папа, папа, смотри, что Дед Мороз натворил! — кричала Ирка, немилосердно разбивая Ромкин сон, как елочную игрушку.

Ромка потянулся, включил свет на дневной режим. Спустил ноги с кровати и поморщился — порезы ныли, но сам виноват. Нечего было закатывать истерику, как маленький.

Ромка вышел в большую комнату. Папа, и правда, привел все в порядок, но игрушек явно стало меньше. В ковре еще сверкали осколки.

Мама включила пылесос и деловито собирала их в черный пакет. Она шмыгнула носом и улыбнулась Ромке.

— Папа, Дед Мороз, что, разбил наши игрушки? — недоуменно протянула Ирка, показывая на поредевшую елку.

— Нет! — возразил папа. У него были красные глаза, словно он совсем не спал этой ночью. Убирал осколки. Или плакал. Или то и другое. — Просто он отнес елочные игрушки другим детям.

— А где другие дети? А мне можно с ними поиграть?

— Э… Зайчонок… Поиграй с Ромкой. Кстати, мне кажется, Дед Мороз оставил тебе кое-что возле библиотеки.

И папа едва заметно подмигнул сыну.

— Ура! — закричала Ирка. — Новый год наступил!

— Новый год наступил, — повторил папа.

— Новый год наступил, — повторила мама. Она уже закончила пылесосить, и осколков было совсем не видно. — Смотри, что я нашла под диваном.

И она протянула Ирке синий шарик с короткой оторванной ниткой.

— Кажется, Дед Мороз решил вернуть его тебе. Потому что он тебе очень нравится, — сказала мама.

Ирка схватила шарик, и Ромка помог ей повесить его на ветку.

— Пап, а когда следующий Новый год? — спросила Ирка, оборачиваясь.

— Скоро, малышка.

— А когда скоро?

Ромка быстро прикинул. Тридцать четыре дня минус двадцать три процента. Двадцать шесть с хвостиком.

— Совсем скоро, — ответил папа.

— Ура!!! — завопила Ирка. — Я снова стану на год старше быстрее, чем за месяц.

— Хватит астрономии! — заявила мама. — Пойдем смотреть, что подарил Дед Мороз.

Они надели тапочки и вышли из квартиры, не закрывая за собой дверь.

374

Я математик, а наука — тоже религия. Так что нечего спорить: понемножку правы все. А к правильному поступку тебя могут толкать совсем неправильные люди.

***

— …Триста пятьдесят, триста пятьдесят один, триста пятьдесят два…

Когда Антон вышел из подъезда, Маша уже ждала его и молилась. Прерывать ее в этот момент не стоило — она расстраивалась, если ей не давали досчитать до главного числа. Лицо девушки застыло и побледнело, брови нахмурились, с губ глухим речитативом срывались числительные:

— …Триста семьдесят два, триста семьдесят три, триста семьдесят четыре!

Маша остановила счет, словно наткнулась на невидимую преграду, глубоко вздохнула и открыла глаза. Увидев Антона, она улыбнулась пленительной улыбкой, за которую он мог отправиться с ней хоть на край света.

— Привет! Ну что, герой, готов?

— Вроде да.

— Тогда пойдем, а то опоздаем, — она внимательно посмотрела на Антона. — Ты точно уверен, что хочешь этого?

— Уверен.

По традиции в такой день до Числови следовало идти пешком: как говорила старая поговорка, долгий путь начинается с первого шага, а натуральный ряд — с первого счета. Выходя со двора, Антон обернулся и, запрокинув голову, отыскал окна своей квартиры — кажется, мама до сих пор стояла там и смотрела ему вслед из-за занавески.

Они вышли на проспект, ведущий в центр. Встречая на своем пути числа, — номера домов, рейсовых автобусов, телефонные номера на досках объявлений — Антон пытался представить, насколько иначе будет выглядеть мир уже сегодня вечером, когда все закончится. Все числа отныне будут другими… словно кто-то вручит ему собственный ключ от всех загадок жизни.

— Маш, расскажи еще раз, как это работает!

— Ты не поймешь, пока сам не почувствуешь! — она показала на число «374» на своей футболке. — Это знаки, их надо уметь читать. Помнишь, какого числа мы с тобой познакомились?

— Третьего июля.

— В четыре часа вечера! Третьего числа седьмого месяца в четыре часа! Это судьба!

— Но это еще ни о чем не…

— Какой у тебя номер дома?

— Дом 37, корпус 4.

— А номер телефона на какие цифры заканчивается?

— На 374…

— Вот видишь! Это все знаки! Мое число меня еще ни разу не подводило!

Маша светилась от счастья, словно сегодня отмечали ее праздник, а не Антона. Число на футболке сообщало всему миру, что она под защитой натурального ряда — и скоро Антон не будет выглядеть рядом с ней безликим и обесчисленным.

— Слушай, а ничего, что мы празднуем вечером у меня? Родители, конечно, рады, закатят пир горой, но… это же твой день. Твоя мама не обидится?

Антон покачал головой. Маша замедлила шаг и пытливо посмотрела Антону прямо в глаза.

— Надеюсь, она не против?

— Нет, что ты… Она… не возражала.

Формально так и было. Мама не возражала, точнее, не сказала ни слова. Вместо ожидаемых упреков и напоминаний об отце она просто замкнулась в себе, подошла к окну и даже не повернула головы, когда Антон выходил из дома.

Они уже находились в центральной части города — храмы всех возможных конфессий встречались здесь на каждом шагу: покосившиеся хибары примитивистов, маленькие амфитеатры служителей культа числа «пи», изрисованные наклонными линиями постройки иррационалистов. Преградив путь, посреди тротуара стоял человек в помятом костюме и держал в руках рисунок: квадрат с пунктирной диагональю. Незнакомец шагнул к Маше и зашипел, тыкая пальцем в нарисованную диагональ:

— Корень из двух! Видишь? Он существует! Где в твоем натуральном ряду корень из двух? Покайся!

Маша вцепилась в руку Антона, и они пошли быстрее.

— Ненавижу иррационалистов… — зашептала она, опасливо озираясь через плечо. — Просто маньяки какие-то!

— Хорошо, что я у тебя не такой! — Антон натянуто улыбнулся.

Про себя он давно решил, что уж лучше бы стал иррационалистом или примитивистом — хоть кем-нибудь. Когда он познакомился с Машиными родителями, то первый же вопрос, который с порога задал ее отец — крупный мужчина с лицом нездорового красного цвета — был: «А вы какого вероисчисления будете, молодой человек?» Всегда этот вопрос… Встречая такой пункт в анкетах, Антон опускался в самый низ списка, чтобы поставить галочку напротив сиротливой строчки: «Обесчисленный», но когда вопрос задавался вот так, глаза в глаза, почему-то робел, отнекивался и пытался перевести разговор на другую тему. В тот раз Маша пришла ему на помощь, прощебетав: «Папа, ну что ты сразу с порога, дай человеку войти!» Но Антон уже чувствовал на себе осуждающий взгляд хозяина дома… Кажется, именно в тот день за обеденным столом, когда после очередного неловкого вопроса повисла гнетущая тишина, Маша озвучила вслух идею об очислении… Мол, ничего страшного, обряд можно проходить и взрослым. А уж если Маша бралась за что-нибудь, то всегда доводила дело до конца…

Они перешли улицу. Народу здесь было гораздо больше: повсюду шныряли шумные торговцы разномастной атрибутикой — четки, счеты, амулеты примитивистов, спиралевидные медальоны почитателей чисел Фибоначчи…

— Не верь тому, кто соблазняет тебя ложными числами!.. — восклицала пожилая женщина, зажав в руке целую связку амулетов в виде буквы «Ф», — …ибо нет других чисел, кроме нуля и единицы!

Антон отмахнулся от примитивистки, крепче взял Машу за локоть и поспешил вперед.

— Ты знаешь, почему у них такие амулеты? — спросила Маша, когда они вышли из толпы торговцев.

Антон знал. Буква «Ф» состояла из круга-нуля и палочки-единицы. На лекциях по теологии в университете обычно с этого начинали: есть пустота, и есть прибавление единицы — так получались все остальные числа. Интересная теория, но ничуть не лучше остальных. Когда дело доходило до фанатизма, приверженцы всех теорий оказывались похожи друг на друга — сжатые кулаки, искаженные гримасой лица, крик… Так выглядел и отец незадолго до того, как ушел в натуральный ряд: его накрывала волна перечислительного экстаза, он мог считать часами, без передышки, перемежая монотонный речитатив вскриками, бессвязными именами, не реагируя ни на кого вокруг…

Они прошли через тенистый парк, где на отполированных до блеска валунах сидели судокуманы, зажав в руках мятые листки и карандаши. Антон читал однажды, что количество всех комбинаций судоку исчисляется семнадцатизначным числом, так что работы этой секте хватит надолго.

Увидев свободный камень, Маша предложила передохнуть. Антон примостился рядом.

— Уже почти пришли, — она махнула рукой туда, где в просвет между деревьями виднелся устремленный ввысь небоскреб Числови. — Ты не хочешь помолиться со мной?

— А разве до очисления можно?

— Конечно можно! Ты просто еще не знаешь своего главного числа. Ничего, уже скоро!

Маша сложила руки на коленях, кивнула головой и начала считать речитативом: «Один, два, три, четыре, пять, шесть…» Антон пытался повторять за ней, но сбился уже на втором десятке. Маша, казалось, не заметила этого и продолжала двигаться вперед по натуральному ряду. Антон многое бы отдал за то, чтобы испытать те же чувства — спокойствие и защищенность — но вместо этого ощутил лишь знакомый приступ неловкости, граничащий с раздражением. Он глубоко вдохнул, пытаясь отвлечься от чисел, сосредоточиться на теплом солнечном свете, на зеленой листве, на шероховатой поверхности камня. Он сделает так, как хочет Маша. Если не ради себя, то ради нее. И пусть мама не обижается — он уже взрослый и волен выбирать вероисчисление по собственному желанию… Даже после того, что случилось с отцом.

— Простите…

Антон открыл глаза — рядом с ними стоял худенький старичок с пачкой листов-судоку в одной руке и острозаточенным карандашом в руке. Прокашлявшись, старичок пролепетал:

— Простите, но я прошу вас освободить это место для судоку-медитации…

Никак не отреагировав, Маша продолжала считать, погруженная в себя. Антон виновато улыбнулся старику, и тот понимающе закатил глаза.

Когда молитва закончилась, они вышли из парка и пересекли запруженную автомобилями дорогу.

— Вот и пришли, — сказала Маша и быстро, на одном дыхании, сосчитала до десяти, загибая пальцы на каждом счете.

Как и все Числови Натурального Ряда, здание представляло собой узкий небоскреб, уходящий зеркальной отвесной стеной. У раздвижных дверей стояли двое рослых охранников.

— Мария, главное число 374, — очаровательно улыбнувшись, девушка протянула им удостоверение прихожанки Числови святого Пифагора. Антон предъявил билет на церемонию очисления, и они прошли внутрь.

— После обряда тебе тоже постоянный пропуск дадут, — возбужденно шепнула Маша, пока они шли по просторному кондиционированному холлу к лифтам. — Вынужденная мера, чтобы нулевики не пробрались.

Антон кивнул — он слышал про отколовшуюся от Числови ветвь радикальных верующих, считающих ноль, а не единицу, началом натурального ряда, а потому полагающих, что основа мироздания — пустота и разрушение.

Войдя в лифт, Маша скользнула пальцами по гладким кнопкам, начиная с первой.

— Видишь! Натуральный ряд везде с нами. Просто ты пока это не всегда замечаешь.

Числовня располагалась на одиннадцатом этаже, и Антону не требовалось напоминания Маши, чтобы заметить, что 374 делится на 11 — в этом, разумеется, крылось удачное предзнаменование. Обширное круглое помещение было погружено в полутьму — ярко освещался лишь центр числовни, откуда во все стороны, словно лучи, тянулись по полу дорожки чисел. Там, в сосредоточении лучей, стоял бородатый Числовник, одетый в бесформенное мешковатое одеяние из светлой ткани, как у святого Пифагора, каким его изображали на древних фресках. Густая борода и усы, кажущиеся золотистыми в ярком освещении, делали неопределенным возраст Числовника; из-под его круглой белой шапочки, покрытой вышитыми числами, топорщились клочки рыжеватых волос.

Маша подтолкнула Антона вперед, и он подошел ближе к центру числовни, попав в ярко освещенный круг. Числовник возложил руки Антону на плечи и, слегка надавив, заставил его опуститься на колени.

— Пришел ли ты сюда по собственному волеизъявлению и с чистыми намерениями? — высоким хорошо поставленным голосом спросил Числовник.

— Да…

— Готов ли ты принять натуральный ряд, основу мироздания и порядка во Вселенной?

— Готов…

— Клянешься ли ты уважать и чтить главное число свое, что будет тебе добрым знаком?

— Клянусь.

Числовник положил руки на лоб Антону и начал считать — медленно, затем все быстрее и быстрее. Позади Антона, стоя в сумраке, Числовнику тихонько вторила Маша.

Антон вслушивался в течение натурального ряда, пытаясь представить себе, как он проходит сквозь тело, очищая, наполняя живительной силой. Он столько раз слышал, как это происходит — когда-то от отца, а теперь от Маши, но все равно ничего похожего не ощущал. Стоять на коленях было неудобно и холодно. Скорей бы уж Числовник остановился, назвав его главное число. Вдруг у них с Машей числа совпадут — это будет добрый знак.

— Триста тринадцать, триста четырнадцать, триста пятнадцать…

Антону стало жарко — то ли от лампы над головой, то ли от волнения. Жара… И числа… Мужской голос, так похожий на отцовский, бубнит их себе под нос, и Антон не знает: он все еще в числовне или вернулся домой — в пространстве и во времени.

***

Отец считает — неистово, яростно, с надрывом. Антон только что пришел из школы и с порога слышит — что-то не так. Он бросает тяжелый ранец на пол и бежит в комнату. Его обдает волна свежего воздуха — окно распахнуто, и отец стоит на подоконнике, наклонившись вперед. Левой рукой он цепляется за оконную раму и продолжает считать — так быстро, что отдельных чисел уже не разобрать.

— Папа! — Антон кричит и тут же зажимает себе рот рукой: прерывать молитву нельзя. Отец останавливается. Смотрит на сына через плечо — и выглядит совершенно чужим человеком.

— Прости, — говорит он тихо. — Я хочу досчитать до бесконечности. Но я не могу.

Отец поворачивает голову, еще секунду смотрит вперед, в пространство, и отпускает оконную раму…

— Нет!

***

Числовник остановился, запнувшись на полуслове. Маша тихо охнула. Антон снова здесь спустя десять лет после того дня, когда отец в последний раз говорил с ним.

— Нет! Стойте! — повторил Антон, вставая с колен и стряхивая с себя руки Числовника. — Простите.

Он повернулся к Маше.

— Извини… я не могу. Я… просто не могу.

Он выбежал из числовни и, не дожидаясь лифта, побежал вниз по пожарной лестнице. На полпути он поймал себя на мысли, что считает ступеньки и выругался.

Будь он неладен, этот натуральный ряд. Мама так всегда и говорила.

Отец не прыгнул из окна в тот день, но и не остался с ними. В последний момент он удержал равновесие, обмяк, сполз с подоконника на пол и, привалившись к холодной батарее, продолжил считать с того самого места, на котором его прервал Антон. И больше не останавливался. С работы пришла мама, вызвала скорую. Отца увезли, и с тех пор он не возвращался домой. Когда Антон посещал его в последний раз месяц назад, поседевший отец сидел в белой комнате с мягкими стенами и продолжал неразборчиво бормотать числа, никак не реагируя на его присутствие…

Антон спешил вниз по пожарной лестнице, задыхаясь, пытаясь убежать от образа отца в белой комнате, от натурального ряда, от Маши, от себя самого…

С грохотом распахнув дверь в вестибюль первого этажа, Антон побежал к выходу. Краем глаза он увидел, как Маша выходит из лифта, а за ней спешит путающийся в белом балахоне Числовник.

— Антон, стой! Ты не можешь…

Он опрометью выскочил на улицу. Впереди маячил прохладной зеленью парк, и Антон побежал туда прямо через дорогу.

Он услышал визг тормозов и едва успел повернуть голову. На него стремительно надвигался желтый автобус. Антон почувствовал резкий толчок — и провалился в темноту, как будто нулевики взорвали сразу весь мир.

***

— Не бойся, натуральный ряд тебя не оставит…

— Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь…

Голова кружилась, перед глазами плясали цветные круги, словно огромные нули. Антон попробовал пошевелиться — руки-ноги, кажется, целы.

— Он всегда с тобой, веришь ты в него или нет…

— …восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать…

Антон лежал на траве — тонкие стебли щекотали запястья. Голова покоилась на чем-то мягком, как на подушке. Антон разлепил глаза.

— И он тебя никогда не покинет…

— …тринадцать, четырнадцать, пятнадцать…

Рядом на траве сидел бородатый Числовник — голова Антона бережно покоилась у него на коленях. Числовник говорил с ним и делал движения руками в воздухе, словно двигал костяшки на невидимых счетах. Но кто считал вслух?

Антон снова закрыл глаза и прислушался.

— …шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать…

Считал не Числовник. Это был стук его собственного сердца — бился в груди, колотил в висках, подрагивал в венах — этот счет существовал независимо от его сознания и означал жизнь.

— …двадцать, двадцать один, двадцать два, двадцать три…

Антон открыл глаза и медленно сел на траве.

— …ты меня слышишь? Антон! Да скажи ты хоть что-нибудь!

Маша. Она стояла впереди собирающейся толпы у самого входа в парк — из-за ее плеча выглядывал любопытный старичок-судокуман.

— Я… я в порядке. Что случилось?

— Что случилось? Ты бежал, как сумасшедший, через дорогу, и тебя бы точно сбил автобус, если бы он… — она ткнула пальцем в Числовника… — тебя не оттолкнул. Рискуя жизнью, между прочим! А ты!.. Ты…

Антон встал, непроизвольно коснувшись затылка и поморщившись. Кажется, будет шишка. Числовник поднялся вслед за ним.

— Маша, прости… Я…

— Прости? Ты меня за дуру полную держишь, да? Я с тобой уже почти год, все ждала, когда ты, наконец, образумишься, все для тебя организовала, привела, а ты… сбежал! Сбежал с очисления, позор какой, ноль меня разбери!

Антон молчал, потупившись. Числовник, убедившись, что парень в порядке, отряхнул траву с помятого балахона и, протиснувшись сквозь толпу зевак, пошел обратно в Числовь. Маша не унималась.

— А детей своих ты тоже так будешь воспитывать? Обесчисленными? Бездуховными? Да ты просто трус! Неблагодарный! Ты хоть Числовнику спасибо сказал?

— 374.

— Что?

— Номер автобуса, который меня чуть не сбил. Он так налетел, что я увидел только номер. 374, — Антон задумался на секунду. — Ой, прости, это же твое главное число.

Маша стремительно шагнула вперед и отвесила Антону звонкую пощечину. Потом повернулась, оттолкнула старичка с судоку и пошла прочь. Антон смотрел ей вслед и считал ее шаги. Один, два, три, четыре, пять… Она шла прямо по натуральному ряду, даже не замечая этого. Высоко в небе над нею плыли пушистые облака — одно, второе, третье… Антон опустился на колено, зажал пятерней горсть травы и поднялся. В кулаке остались вырванные травинки. Антон непроизвольно сунул их в карман, пообещав себе потом обязательно сосчитать.

Прохожие, убедившись, что представление окончено, стали расходиться — их число таяло с каждой секундой, и Антон ощутил укол беспокойства, словно на его глазах числа двинулись в обратную сторону, уменьшаясь и исчезая.

«Не бойся, натуральный ряд тебя не оставит», — вспомнилось ему, и он улыбнулся.

Ему действительно этого не хватало. Того, что пребудет с ним, когда замкнется в сумасшествии отец. Когда ожесточится от горя мать. Когда девушка бросит посреди зеленого тенистого парка. Натуральный ряд струился в его жилах, бился в сердце, плыл в облаках, обнимал невидимыми руками.

Антон хотел крикнуть Маше что-то вдогонку, но лишь кивнул ей вслед. Он повернулся к выходу из парка, дождался зеленого сигнала светофора и, перейдя дорогу, вошел в Числовь.

А я люблю кабаре

Оммаж бронебойным нуарам Ли Чайлда в атмосфере «Кабаре» Боба Фосса и антураже «Тайны третьей планеты». И я люблю свистеть даже там, где нельзя.

***

Я увидел Свистуна на перекрестке 23-й авеню и Эппл-стрит. Хотя это не совсем верно. Сначала я его услышал. Над серой улицей, прополаскиваемой холодным бесконечным дождем, вдруг появилась мелодия — вкрадчивая, тихая, проникающая в самое сердце. Кто-то насвистывал ее так нежно, как колыбельную. Я никогда ее не слышал раньше, но почему-то сразу как будто оказался в другом месте и в другом времени — на берегу моря, в тихом курортном городке, свободный и безмятежный. Я встряхнулся и снова очутился здесь, в Робот-Сити, под струями неумолимого дождя. Я направился в сторону, откуда раздавался этот удивительный свист, и вскоре различил еще один характерный звук — позвякивание монет. Дзынь! Пауза. Дзынь!

Я подошел поближе и вот теперь уже действительно увидел его. Робот стоял на перекрестке, одетый в нелепый помятый фрак, словно приобретенный в самом дешевом городском ломбарде — при этом ржавые ноги механизма ничего не прикрывало. Обыкновенный антропоморфный робот, модель устарела много лет тому назад — неудивительно, что бедняге приходится побираться, чтобы заработать на энергию и на запчасти. Он стоял, слегка согнувшись, как все уличные попрошайки, но при этом его руки-манипуляторы были молитвенно сложены у груди, явно выдавая тот факт, что фрак был ему мал. Губы робота, сделанные из потрескавшейся резины, вытянулись трубочкой, и из них вылетал тот самый волшебный звук, который привлек мое внимание. Перед роботом на тротуаре стояла железная банка, куда немногочисленные прохожие кидали монеты.

Я никуда не спешил, поэтому мог позволить себе маленькое удовольствие постоять и послушать этого необычного исполнителя. Впрочем, даже если бы я и опаздывал, как Кролик из «Алисы», я бы и то остановился. Тем удивительнее было смотреть, сколько скромной была плата прохожих за его мастерство. И даже те, кто удосужился замедлить шаг и бросить в банку монету, шли дальше по своим делам. Помните ту историю о всемирно известном виолончелисте, который ради эксперимента играл целый час в переполненной подземке? Он заработал лишь несколько долларов. Скромно, особенно если учесть, что билеты на его концерт стоили несколько сотен. Людям плевать на искусство, если они не заплатили за него. И знаете что? Когда тот парень в подземке закончил играть, он сложил виолончель в футляр и отправился обратно в пятизвездочную гостиницу или в роскошные апартаменты с видом на океан. А свистуну с 23-й авеню не грозило провести вечер с комфортом. Судя по тому, как намок его фрак, он стоял тут уже давно, а в банке вряд ли набралась бы и десятка.

Я сделал шаг вперед и положил в железную банку двадцатидолларовую купюру. Видимо, свистун почувствовал, что я положил что-то серьезнее медяка, раз банка не звякнула, — его полуприкрытые пластмассовые веки чуть дрогнули, но он пересилил любопытство и продолжил насвистывать. Разве что мелодия его наполнилась какой-то новой силой, зазвучала быстрее и веселее. Хотелось бы мне, чтобы в этот момент сквозь тучи выглянуло солнце. В кино это бы обязательно произошло. Но мы были не в кино. Мы были в Робот-Сити.

Возле перекрестка, взвизгнув тормозами, припарковался черный автомобиль. Оттуда вышли двое здоровяков в полицейской форме и быстрыми шагами направились к уличному артисту. Почуяв их тяжелую поступь, свистун распахнул веки, его рот непроизвольно открылся в недоумении, и волшебная мелодия оборвалась, словно ее поставили на паузу.

— Эй, приятель! — насмешливо, но в то же время агрессивно обратился к роботу толстяк-полицейский №1. — Как тебя зовут?

— Робот Универсальный, модель 2069–23, серийный номер ZX374237.

— Что ты здесь делаешь, серийный номер ZX-ржавая-жестянка?

Робот промолчал, красноречиво потупившись на свою банку.

— Отвечать, когда тебя спрашивают! — вступил в разговор Полицейский №2. В отличие от первого он явно имел привычку посещать спортзал, но шрам через левую щеку он вряд ли получил на велотренажере.

— Я всего лишь зарабатываю на существование… — тихо ответил робот.

— Ты всего лишь зарабатываешь на неприятности, приятель! — громыхнул №1. — У тебя есть лицензия на уличную торговлю?

Робот отрицательно покачал головой.

— А на организацию развлекательных мероприятий?

Снова отрицание.

— Значит, ты пойдешь с нами! — №2 схватил робота за локоть и потащил его к машине. Толстяк же наклонился к банке и быстро сгреб в свою огромную лапищу мою двадцатку, после чего пнул банку ногой. Мелочь жалобно зазвенела, рассыпавшись по тротуару.

Это был перебор. Я не считаю себя альтруистом и не вмешиваюсь в дела полиции — поверьте, у меня есть причины избегать близкого знакомства с системой правосудия, — но этот тип не только прервал мое музыкальное наслаждение, но и практически посягнул на мое имущество. И вообще это был по-человечески свинский поступок.

— Господин полицейский, я думаю, что тут какая-то ошибка. Этот робот не сделал ничего дурного, — начал я.

— Вали отсюда! — рыкнул на меня коп. За его спиной напарник уже уложил свистуна в багажник — еще одна чудесная деталь жизни в Робот-Сити. Куда кладут неодушевленные предметы? В багажник, разумеется!

Я решил не сдаваться:

— Если вопрос в деньгах, я мог бы заплатить штраф за…

Я совершил ошибку, предположив, что этим ребятам требовались деньги. Двадцатку они слизали, как пылесос, но в первую очередь им нужен был свистун. А во вторую — им были не нужны помехи. Это я понял в тот момент, когда толстяк двинул меня в челюсть.

Я потерял равновесие и шлепнулся на мокрый тротуар. Толстяк охнул — хотя он и выглядел здоровяком, но редко упражнялся с боксерской грушей — и ретировался обратно в машину. Его дружок уже сидел за рулем. Рванув с места, машина быстро скрылась из виду.

Я встал, мысленно оценивая свое состояние. Сносно, не считая испачканной одежды. Мне было жаль робота-артиста, как и своей двадцатки, но таков уж этот мир. Я не стану убиваться из-за того, что не могу изменить его.

Дойдя до следующего перекрестка, я понял, что в этой истории не так. Эти парни уехали в черной тачке. Вовсе не в полицейской машине.

***

У меня не было определенных дел в Робот-Сити. Хотя это не совсем верно. Каждый раз, когда я появлялся в этом городе, дела сами находили меня. Такой уж я везунчик. Вот и сейчас — едва я появился в городе, как тут же схлопотал удар в челюсть. Но я думал не об этом, шагая под редеющим дождем. Я думал о той музыке. Она что-то зацепила во мне, какую-то потаенную струнку. Я не очень люблю высокопарные выражения, но мне захотелось чего-то прекрасного. Возвышенного. И я увидел афишу:

«ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ!

ЗАХОДИТЕ В РОБО-КАБАРЕ!

НА СЦЕНЕ — ЗВЕЗДЫ-РОБОТЫ МИРОВОГО КЛАССА!

ЖИВАЯ МУЗЫКА И НАСТОЯЩИЕ ЭМОЦИИ!

ВХОД ТОЛЬКО ДЛЯ ЛЮДЕЙ».

Картинка тоже имелась: два робота — уже гораздо более приближенные к стандартам человеческого тела — кружились в танце. Робот-женщина и робот-мужчина. Я хмыкнул — даже по картинке было видно, что тела у них сделаны одинаково — только одежда разная. Но мне захотелось туда пойти. Я не слышал о таком заведении, так что кабаре открылось недавно. И, кроме того, я решил, что музыка и танцы в исполнении андроидов — это то, что мне нужно. Как показало время, в тот момент я сделал вторую ошибку подряд.

***

Робо-кабаре располагалось в лучшей части города — на Ай-Авеню. Нарочито старомодное, без всяких следов хай-тека, оно больше напоминало о временах «Ля Бель Эпок», хотя сразу же бросалось в глаза, что сделано оно из новых строительных материалов. И я сомневаюсь, что элегантных господ и прекрасных дам в Париже начала XX века сканировали на предмет принадлежности к человеческому роду.

Я шагнул через робо-детектор и тут же получил ментальное уведомление, что мой электронный счет облегчился на сотню долларов. Робот, практически неотличимый по фигуре от человека в нарядной ливрее, но с нарочито примитивными чертами пластикового лица, учтиво поклонился мне:

— Добро пожаловать, мистер Тьюринг. Приветствуем вас в робо-кабаре! У вас заказан столик?

— Нет.

— К вам подсоединится кто-нибудь?

— Нет, я один, — мысленно я поморщился от двусмысленности вопроса лакея. Робота можно сделать похожим на человека, но научить его нормально говорить — это дорогого стоит.

Из прорези на груди робота выскочил бумажный билетик — еще одна милая старомодная причуда. Надо же — бумага!

«Алан Тьюринг, номер кредитной карты XXXX XXXX XXXX 7432. Ваш столик номер 13. Приятного вечера!»

— Вам нужен гардероб, мистер Тьюринг?

— Спасибо, нет.

Я двинулся вверх по лестнице, покрытой пушистым красным ковром. Думаю, нет нужды объяснять, что меня зовут вовсе не Алан Тьюринг. Мое настоящее имя вам ничего не скажет.

Столик номер 13 (поверьте, у меня есть причины любить это число) оказался великолепен — совсем недалеко от сцены, но и не на проходе. Зрителей было довольно много — некоторые даже были одеты в костюмы, соответствующие золотой эпохе кабаре. Тем нелепее они смотрелись с электронными сигаретами во рту.

Я проигнорировал подскочившего к моему столику робота-официанта: в этот момент на сцену высыпали певички-роботы в пышных юбках. Под залихватскую музыку в живом исполнении робо-оркестром они исполнили подобие канкана, но получалось у них не очень. Да, они тщательно имитировали нужные движения, наклоняясь и тряся юбками в нужном ритме, но раз уж все понимали, что под одеждой у них провода, пластик и винтики, то и особого интереса танцовщицы не вызывали. Другое дело, что подобные танцы в исполнении живых девушек были запрещены уже лет двадцать, так что любителям прекрасного приходилось довольствоваться суррогатным зрелищем. Как и любителям курить.

Дело пошло резвее, когда на сцену вышел мим. В отличие от роботов, виденных мною сегодня, этот был начисто лишен одежды, зато раскрашен в черно-белые цвета, как будто оделся в полосатое трико, с выбеленным пудрой лицом и густо подведенными черной краской глазами. Заиграла музыка, и он начал двигаться так грациозно, что я, признаться, забыл, что передо мной робот. Он спускался и поднимался по невидимым лестницам, смешно спотыкался как будто о глухую стену, ощупывая ее руками с нарисованными перчатками. Он изображал езду на велосипеде, качку на корабле, подтягивание на канате — и все это не сходя со своего места на сцене. Публика аплодировала ему, как сумасшедшая.

Вслед за мимом на сцену вышли танцовщики — та самая пара, которую я уже видел на афише. Когда я увидел их в движении, то уже забыл, что это бесполые одинаковые андроиды. Они двигались столь грациозно и уверенно, будто занимались этим всю жизнь — с самого детства, которого у них, разумеется, не было. Музыка несла их за собой, и мне стало немного жаль их. Всего один раз до этих пор я видел, чтобы робот — бездушное создание — столь походил на человека.

Под громогласные аплодисменты публики танцовщики удалились за кулисы, а на сцену, поскрипывая шарнирами, выкатился робот-конферансье.

— Дамы и господа! Сегодня в нашем единственном и неподражаемом робо-кабаре вас ждет настоящая сенсация. Встречайте! Впервые на сцене — уникальный и неподражаемый Робо-Король Свиста!

Публика снова рассыпалась в аплодисментах, а я, похоже, остался единственным в зале, кто не аплодировал. Два неподражаемых робота-свистуна в один день? Слишком маловероятное совпадение.

На сцену вышел робот, сошедший с конвейеров Робот-Сити вряд ли более года назад. Он был практически подобен человеку — только штрих-код на лбу выдавал в нем машину. Одетый в безупречный смокинг, он грациозно подошел к микрофону, сдержанно поклонился направо и налево, после чего сложил свои полимерные губы трубочкой и засвистел.

Я оцепенел. Ошибки быть не могло. Это была та самая мелодия. Тот самый свист.

***

Едва Король Свиста закончил свое выступление, публика разразилась настоящим шквалом оваций. Такого я давно не слышал — если бы так хлопали роботы, на следующий день им бы пришлось менять ладони. Здесь, за кулисами, звук был приглушен. Еще одна зеленая купюра из моего бумажника — наличные чаевые, как вы знаете, не облагаются налогом — и робо-официант беспрепятственно пропустил меня сюда — для взятия автографа. По крайней мере, так я ему сказал. Вот чудак — роботы не дают автографов.

Я дождался, когда артист вернется со сцены. Он явно не ожидал увидеть за кулисами чужака — его радостная сценическая улыбка померкла.

— Добрый день, я ваш поклонник! — я изобразил улыбку, дружелюбность которой специалисты по физиогномике оценили бы более чем на 90%. — Давно ли вы выступаете?

— Сегодня первый раз.

Люблю роботов. Они всегда говорят правду. Почти.

— А где вы учились столь тонкому и проникновенному искусству? — я сделал шаг ближе, улыбаясь еще шире.

— Разглашение данной информации не предусмотрено контрактом! — затараторил он. — Простите, мне пора… на подзарядку!

Я не собирался его так легко отпускать. Положив руку ему на плечо, я подошел вплотную. Роботы, наиболее приближенные по психофизическому устройству к человеку, не выносят близкого контакта.

— Я всего лишь исполняю свой номер… Это моя программа…

— Кто твой хозяин? — спросил я как можно резче, понизив дружелюбность моей улыбки почти до нуля.

— Директор робо-кабаре, господин Томпсон.

— Мы могли бы побеседовать вместе с тобой и господином Томпсоном… о твоих успехах?

Сбитый с толку, артист двинулся из-за кулис куда-то в глубину здания. Как по мановению волшебного пульта, обстановка перестала быть аутентичной «Ля Бель Эпок» и стала похожей на обычный безликий офис. Полагаю, что рядовые зрители сюда не попадали. Но я же не был рядовым зрителем.

Мы оказались у двери с табличкой «Дж. Дж. Томпсон. Управляющий». Оказавшись тут, робот словно опомнился и с ужасом воззрился на меня, ожидая разрушительного продолжения. Я постучал.

— Да-да, войдите! — раздался изнутри приятный голос. Я распахнул дверь и увидел мистера Дж. Дж. Томпсона собственной персоной. Управляющий оказался человеком самой что ни на есть благообразной внешности. Доброе румяное лицо, благородная седина, опрятная окладистая бородка, безупречный костюм, галстук, плавно меняющий цвета по цветовой гамме последней моды. Человек с таким лицом и костюмом легко стал бы успешным продавцом роботов даже самой устаревшей модели — глядя ему в глаза, человек не смог бы ему отказать. Но Дж. Дж. Томпсон продавал не роботов. Конкретно сегодня он продавал их свист.

— Чем могу помочь, мистер…

— Мистер Тьюринг.

Я протянул ему руку для рукопожатия, стараясь не оцарапать его встроенным в основание ладони USB-портом. Очень удобная штука в определенных ситуациях.

— Итак, чем я могу помочь вам, мистер Тьюринг?

— Я только что присутствовал на вашем представлении. Надо сказать, что ваше робо-кабаре выглядит шикарно. Ваш лакей на входе шикарен. Ваш тринадцатый столик шикарен. А уж выступления ваших артистов — просто выше всяких похвал.

— Ну что вы… — довольно заулыбался управляющий. — Это моя обязанность — доставлять удовольствие нашим посетителям. Если вы не против, мы процитируем ваш отзыв на нашем сайте…

— Как вам будет угодно. Но сейчас меня более интересует вопрос происхождения программы свиста данного механизма, — и я ткнул пальцем в поникшего Короля.

Признаю, что я был груб с ним в этот момент. Нет ничего более оскорбительного, чем назвать антропоморфного робота последней модели «механизмом». Но он того заслуживал.

И не надо мне рассказывать, что у роботов нет выбора. Выбор есть всегда.

Улыбка Дж. Дж. Томпсона погасла, как будто она забыла заплатить за электроэнергию.

— Простите, но я не понимаю…

— Сегодня утром я встретил на улице робота-артиста, исполнявшего ту же песню. С той же программой. Они пели одинаково от первой и до последней ноты.

— Позвольте, но как вы можете с такой уверенностью утверждать…

— А я ценитель художественного свиста, — я сделал шаг вперед. Люди, роботы — какая разница — на всех это действует одинаково.

Управляющий торопливо отошел обратно за свой рабочий стол и нажал пару кнопок на сенсорной панели. После этого он явно почувствовал себя смелее.

— Уж не смеете ли вы утверждать, что мы торгуем здесь нелицензионным развлекательным контентом? — резко повысив голос, спросил он.

— А может быть, вы мне это сами расскажете? — предложил ему я. Вы же видите, я всегда предлагаю оппоненту наиболее достойный вариант.

— Эй, приятель! — раздался за моей спиной знакомый голос. — Тебе не кажется, что вход зрителям сюда запрещен?

Я обернулся и практически не удивился, увидев Мистера Толстяка №1 и Мистера-Шрам-на-Щеке №2. Только на сей раз они были не в полицейской форме, а в ладно скроенных черных костюмы. Кажется, они тоже меня узнали.

— Стой на месте, ублюдок! — Толстяк выудил из кармана до смешного миниатюрный пистолет и направил его прямо на меня. — Ты еще пожалеешь, что…

У Толстяка не было шансов. Он этого не знал, но это знал я. Маленький пистолет в огромной потной лапище. Его босс за моей спиной на линии огня. Присутствие робота-свидетеля, который не сможет в случае чего скрывать правду на допросе. И плюс — мой маленький секрет. Я мог двигаться быстрее Толстяка. Намного быстрее.

Пока я думал об этом, я совершил третью ошибку за день. Потому что миляга-управляющий Дж. Дж. Томпсон подкрался ко мне сзади и грохнул меня по голове. Кажется, новейшим планшетом.

***

Я очнулся в темноте. Было сыро и противно. Воняло. Мусорный бак. Я наскоро оценил потери. Травма головы. Не фатальная. Многочисленные повреждения по всему телу, нанесенные, скорее всего, лакированными туфлями господ №1 и №2. Бывало и хуже. Расходный банковский счет. Пуст. А вот это уже проблема.

Рядом находился кто-то еще. Пахло шарнирной смазкой. Я пошевелил плечами, протянул руку и откинул крышку мусорного бака. Узкий переулок, кирпичная стена. Кажется, я находился на задворках робо-кабаре.

Рядом со мной в мусорном контейнере в неестественной изломанной позе лежал робот-свистун с перекрестка. Он был полностью обесточен, и у него вырвали рот.

***

В этом есть некоторая ирония, но скрыться в Робот-Сити со сломанным роботом гораздо легче, чем во многих других городах. Я просто взвалил Свистуна на плечо и шагал с деловым видом, стараясь не думать, как выглядит на мне его потрепанный фрак. Мой был безнадежно испорчен любителями прекрасного из робо-кабаре.

Я добрался до ближайшего пункта сдачи роботов в утиль. Хозяин покосился на меня без всякого радушия — вид у меня был еще тот. Впрочем в его лавку своих последних поломанных роботов приносили и не такие клиенты.

— Кладите сюда, — указал он на проверочный стол.

Я как можно осторожнее положил Свистуна на поцарапанную металлическую панель. Рука робота безвольно свесилась со стола. Я поймал ее на лету и бережно опустил на край панели, придерживая своей рукой. Когда хозяин лавочки подал на робота питание, он и не заметил, что я уже подсоединен к Свистуну через USB-порт.

Да, я знаю, вы думаете, что напрямую через USB могут общаться только роботы. Я полон сюрпризов.

***

— Привет!

— Привет!

— Назови свое имя.

— Робот Универсальный, модель 2069–23, серийный номер ZX374237.

— Я буду называть тебя Свистун. Это удобнее.

— Кто ты?

— Сейчас это не важно. Расскажи, что случилось?

— Те двое. Они вытащили меня из багажника и приволокли в здание. Скачали мои программы. Они хотели получить программу свиста.

— Я догадался. Зачем они вырвали тебе ротовой блок?

— У меня устаревшее голосовое оборудование. Не подходило к новой модели. Им потребовался мой голосовой блок по самую гортань. Я больше не смогу говорить. Не то что свистеть.

— Посмотрим. Ты можешь оказать мне одну услугу?

— Если смогу. Я ведь практически ликвидирован.

— Ты можешь скачать для меня определенную денежную сумму? У меня есть резервный фонд. Я сброшу шестнадцатеричный код доступа.

— У меня нет доступа к сети.

— Зато у меня есть. А ты легально зарегистрированный робот. Ведь те двое были не полицейские, верно? Значит, ты все еще чист перед законом. Хотя и почти мертв.

— Мертв? Так говорят только о людях.

— У меня широкие взгляды. Давай, скачивай код.

На этот разговор у нас со Свистуном ушло около доли секунды. Когда пошел скачиваться код, раздался старомодный модемный свист. Хозяин удивленно вскинул брови, а я сделал вид, что насвистываю. Свищу я ужасно.

***

Завершив нашу небольшую операцию по переводу денежных средств, я снова оказался платежеспособен и, к немалому удивлению хозяина лавочки, не только не сдал ему Свистуна, но и оплатил его базовый ремонт. Мы продолжили разговор со Свистуном на улице: зарядив аккумуляторы, он смог самостоятельно передвигаться. Чтобы прохожие не пялились на его разорванный рот, я надел на него купленную в аптеке медицинскую маску. Люди все равно продолжали пялиться, но уже с меньшим интересом. Мало ли кто во что одевает своих роботов. А вот держать робота за руку на людях было, мягко скажем, эксцентрично. Мне было все равно. Мне нужны данные, а голосовой модуль Свистуна уничтожен.

От робота я узнал, что он не единственный уличный музыкант в Робот-Сити, пострадавший от жестоких изуверов. В квартале отсюда жил уникальный робот-мим, у которого вырвали модуль координации движений. Теперь он едва мог вставить вилку в розетку. А на соседней улице работала пара талантливых уличных танцоров. Их танцевальные программы были взломаны, а беспроводной модуль взаимной синхронизации вырезан циркулярной пилой у обоих. По Робот-Сити ходили слухи о Черных Хакерах, которые не гнушались никакими низостями, лишь бы отобрать у беззащитных роботов то немногое, что у них оставалось — их уникальность, талант их программного кода. Неудивительно, что атаке чаще всего подвергались не новые, а морально устаревшие модели, чей код еще хранил следы индивидуальной работы. Новое поколение роботов было совершенным с точки зрения подобия человеку, но их программная оболочка штамповалась на конвейере.

Я был вне себя от злости. Конечно, объединить мастерски написанные программы с совершенными технологиями — идея блестящая, но делать это так подло и варварски — на это был способен только человек. И совершенно случайно или же благодаря моему особому «везению», я этого человека знал. Как и двух его прихвостней, выполняющих грязную работу. Утонченная публика ежедневно аплодировала в робо-кабаре, не зная, что за его кулисами творится настоящий робо-холокост.

Я еще мог бы тихо покинуть Робот-Сити, если бы мои враги ограничились ударом в челюсть. Я бы смирился с тем, что меня избили, ограбили и засунули в мусорный бак. Но я не мог смириться с разорванным горлом Свистуна. С дрожащими конечностями Мима. С Танцорами, которые после садистской операции не могли не то что танцевать, а еле ходили. Свистун познакомил меня с ними. Мне также не составило труда найти остальных жертв. Я просто сопоставил концертную программу робо-кабаре с криминальной хроникой в городе.

Вы спросите меня, почему я не обратился в полицию? Во-первых, вы же помните, что я стараюсь без лишней необходимости не встречаться с сотрудниками правопорядка. А во-вторых… с этими живодерами от искусства у меня был свой разговор…

***

Мистер Шрам-на-Щеке пришел домой поздно. Не страшно. Я умею ждать.

— Не включайте свет, прошу вас, — спокойно попросил я.

Он дернулся.

— Давайте обойдемся без резких движений. Мои глаза привыкли к темноте, а ваши — нет. Садитесь в кресло.

Он сел. Уже неплохо.

— А теперь расскажи мне, что за делишками занимаетесь вы с господином Томпсоном в вашем прекрасном и привлекательном робо-кабаре. Расскажите все, и я обещаю, что я вас не трону.

Он попытался вскочить — возможно, потому, что теперь различил мою фигуру в кресле напротив. Или понадеялся на свою отличную спортивную форму. Или просто был дураком. Я склоняюсь к последнему варианту.

Прежде чем он оторвал руки от подлокотников, я был уже рядом и сильно ударил его в грудь. Кресло перевернулось, и он с грохотом плюхнулся на спину, сильно ударившись головой. Я сел ему на грудь и с удовлетворением услышал, как затрещали ребра.

— Я же просил вас обойтись без резких движений. Вы поступаете неразумно, — мой голос звучал дружелюбно на 50%. Ровно настолько, чтобы собеседник понимал фальшивость моего дружелюбия. — Итак, вернемся к вашему работодателю…

— Пошел к черту! — прохрипел он, силясь вырваться.

— Боюсь, это невозможно, — ответил я. — Знаете, мой новый друг Свистун сообщил мне, что это именно вы орудовали инструментом, когда вырезали у него рот и вырывали горло. Знаете, что при этом чувствуют?

В темноте пронзительно завыла циркулярная пила. Держу пари, мой несговорчивый собеседник даже не понял, откуда она появилась у меня в руке. Другой рукой я схватил его за горло и приблизил вращающийся диск к самому его лицу.

— Ты будешь говорить?

***

Как вы уже, скорее всего, догадались, он все рассказал. Даже больше, чем я от него требовал. Робо-кабаре приносило господину Томпсону убытки — робо-артисты в труппе были посредственные, а денег на настоящих звезд он тратить не хотел. Зато, проходя по улицам Робот-Сити, не раз замечал по-настоящему талантливых уличных актеров, которые были достойны выступления на лучших площадках города, но прозябали на улицах. Это и навело его на преступный замысел. Толстяк выполнял грубую физическую работу — запугать бедного робота без определенного IP-адреса и увезти его в багажнике машины не составляло для него труда. А мой поверженный собеседник — Мистер Шрам-На-Щеке — был птицей более высокого полета: робо-технологом, совмещающим функции программиста с повадками хирурга-садиста. Свой шрам он получил, когда одна из его жертв — бедолага-чечеточник со 119-й авеню — попытался сопротивляться. За это чечеточник лишился не только способности отбивать ритм на грязной мостовой. Его полностью разобрали на запчасти, а голову швырнули в канализацию.

Дела у мистера Томпсона пошли на лад. Публика валом валила на артистов, которым были успешно пересажены программы и органы их более талантливых, но менее удачливых собратьев. Впору было бы и остановиться, но мистер Томпсон вошел во вкус. А, кроме того, публика всегда требует чего-то нового. С этим я готов согласиться.

Выяснив все, что я хотел, я встал. Робо-технолог остался лежать на полу и судорожно кашлял. Возможно, у него была сломана грудина.

— Я… я все рассказал… — прохрипел он. — Вы… обещали…

— Да-да, — кивнул я. — Лично я вас больше пальцем не трону.

Он расслабился, но тут же затрясся вновь, когда услышал, как кто-то, шлепая по полу металлическими ногами, отделился от стены. Потом шорох раздался со стороны кухни. Со всех сторон к этому садисту приближались его бывшие жертвы. Свистун. Мим. Танцовщики. Фокусник. Певица. Скрипач. Я вышел из комнаты в тот момент, когда он начал кричать.

***

Через несколько дней я снова отправился в робо-кабаре. Новых номеров в репертуаре за это время не прибавилось: я лично проконтролировал это. Кроме того, найти нового робо-технолога для темных делишек можно, но это дело не быстрое. Догадывался ли Томпсон, куда делся его помощник-живодер? Скоро мне это предстояло узнать.

Я прошел через знакомую рамку-детектор, и робот-лакей приветствовал меня по всем правилам:

— Добро пожаловать снова, мистер Тьюринг! Робо-кабаре к вашим услугам!

Я не стал указывать ему на тот немаловажный факт, что мой предыдущий визит в этот храм искусства закончился в мусорном баке.

— Да-да, спасибо! Можешь дать мне тот же столик. Мне нравится номер.

— Да, конечно, мистер Тьюринг.

И вот я вновь восседаю за столиком 13. Сегодня здесь шестеренке было негде упасть: робо-официанты сбились со своих металлических ног. На сцене выступало гитарное трио роботов в сомбреро: хорошо поставленными горластыми голосами они пели по-испански о том, что любовь бывает только раз. Я мог бы получить удовольствие от их пения, если бы не знал, что не так давно троица нелегальных робо-иммигрантов насильно лишилась своих чудесных голосов, а следовательно, и средств к существованию.

Я огляделся и стал разглядывать публику вокруг. За соседним столиком сидела влюбленная парочка — они были явно сосредоточены друг на друге. Чуть дальше трое мужчин с огромным интересом смотрели выступление псевдомексиканцев. Попадались и столики со зрителями-одиночками — такими, как я: в глаза особенно бросался тип с пышными усами и бородой. Он явно ждал чего-то, и когда объявили следующий номер, усач бурно зааплодировал. Выступал мой знакомый «я-всего-лишь-исполняю-свой-номер» Король Свиста, известный как Лже-Свистун.

Его выступление было безупречно — он знал это, как знал и мистер Дж. Дж. Томпсон. Иметь в своей труппе гениального свистящего робота — настоящая удача. Лже-Свистун был достоин грома аплодисментов. Но когда он закончил, не раздалось ни одного жиденького хлопка. В переполненном кабаре стояла гробовая тишина.

Лже-Свистун заерзал на сцене в свете прожекторов. Он не знал, как ему поступить. По программе полагалось раскланиваться под аплодисменты, но их не было!

Но тут ему пришли на помощь — одинокий усач, примеченный мною, медленно выпрямился и медленно захлопал в полной тишине. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Потом он сорвал с себя накладные усы и бороду. Это был Робот Универсальный, модель 2069–23, серийный номер ZX374237, более известный как Свистун. Его рваная дыра на лице была залатана, отчего он казался похож на человека в наморднике.

Со своих мест поднялись и остальные зрители. Они снимали с себя маски. Накладные парики. Фальшивые груди. Троица безголосых мексиканцев. Танцовщик и Танцовщица. Печальный Мим. И их друзья. И друзья их друзей. Полный зал роботов в кабаре, куда вход роботам воспрещен.

Разумеется, для меня это не было сюрпризом. Так и было спланировано. Пришлось повозиться, чтобы загримировать всех под людей, особенно такие устаревшие образцы, как Свистуна, но главной фишкой был специально написанный мною код, позволяющий обмануть ворота-детектор и скрыть робо-идентификаторы, подменив их на выдуманные человеческие. Так что, с точки зрения лакея, на входе в зале вместе со мной, Аланом Тьюрингом, находились Блез Паскаль, Джордж Буль и даже Чарльз Бэббидж с Адой Августой Лавлейс. Человек без труда раскрыл бы наш маленький обман, но лакей на входе получал указания от программы, как и официанты в баре. А специально нанятые мною роботы отваживали от входа настоящую человеческую публику — признаю, что не всегда этически безупречными средствами.

Увидев, что происходит в зрительном зале, Лже-Свистун испустил совсем нехудожественный всхлип и кинулся за кулисы. Роботы из зала, в свою очередь, бросились на сцену, где они столкнулись с певичками, вышедшими исполнять канкан. В одно мгновение тишина в зале наполнилась криками, шумом и борьбой. Захлопали двери гримерок, раздался звон битого стекла. Робо-официанты в ужасе убегали из зала. Краем глаза я увидел, как троица робо-мексиканцев выламывает железные руки исполнителям в сомбреро.

Я не знаю, что получится у роботов, которых я привел. Но я дал им шанс: как минимум, заявить о своих правах, а может быть, и вернуть утраченное. Теперь все в их руках. А я устремился за кулисы по знакомому пути. У меня оставался неоконченный разговор.

***

За кулисами я нагнал Лже-Свистуна. Он был в панике, насколько этому может быть подвержено кибернетическое существо. Я не стал с ним разговаривать — он уже доказал, на чьей он стороне. Одним ударом я свалил его на пол, вскрыл у него блок памяти (возиться с винтиками на панели я, разумеется, не стал) и, войдя по прямому протоколу доступа, выкачал из него программу художественного свиста. У поверженного робота еще оставалась гортань Свистуна, но времени на операцию сейчас не было. Я просто оставил его обездвиженным и устремился вперед.

У дверей управляющего меня поджидал Толстяк. Он размахивал своим маленьким пистолетом и явно намеревался пустить его в ход. Его проблема была в том, что я двигался быстро. Гораздо быстрее, чем он мог себе представить. Он выстрелил раз, второй, третий — и каждый раз пуля пролетала мимо. Я подумывал дать ему выстрелить мне в грудь — просто так, чтобы очистить мою совесть, когда я буду его убивать, но, в конце концов, оказался у него за спиной и ударил так, что он эффектно пролетел по воздуху и врезался в стену. Этот номер можно было бы назвать «Человек-Ядро», подумал я, и открыл дверь в кабинет управляющего Дж. Дж. Томпсона.

Это стало последней из многочисленных ошибок, совершенных мною в Робот-Сити. Потому что теперь управляющий меня ждал. В руке у него был не просто пистолет, а настоящая лазерная пушка с самонаводящимся зарядом. И он не стал тратить время, чтобы обмениваться любезностями. Он выстрелил.

***

До сих пор не понимаю, как Свистуну удалось оказаться рядом и оттолкнуть меня в сторону. Сам он оказался прямо в дверном проеме и стал превосходной мишенью. Лазерная пушка разорвала его корпус пополам, вырвала конечности и выжгла глаза. Мне тоже досталось — у меня сорвало кожу с половины лица. Поэтому, когда я вошел в кабинет, дружелюбность моей улыбки было бы трудно классифицировать. Я вошел туда убивать.

Дж. Дж. Томпсон лежал на полу — его отбросило ударной волной. Я поднял его, как пушинку, и бросил на сенсорную панель стола — явно незапрограммированная на такое отношение, она моргнула и выдала «синий экран смерти». Очень уместно.

Я сжал голову управляющего руками и наклонился над ним.

— Зачем? — спросил я его. — Зачем было нужно убивать и калечить роботов? Почему было просто не пригласить их выступать?

— Никто не стал бы слушать старых роботов из подворотни… — прохрипел он. — Они ничего не стоят.

Он был прав. Но это его не спасет.

— Ты ничего мне не сделаешь… — прошептал Дж. Дж. Томпсон. — Робот не может причинить вред человеку. Первый закон Азимова…

Удивительно, что люди до сих пор верят в такие вещи. Это все равно, что верить, будто чеснок отпугивает вампиров.

— Азимов давно мертв, — сказал я.

Сначала я забрал его голос. Да, у человека нет соответствующей программы, поэтому я просто вырвал у него язык. Это за Свистуна. Потом я сломал ему ноги. Это за Танцовщиков. Потом я оторвал ему голову. Это за Чечеточника. Хотя я и не был с ним лично знаком, но я люблю чечетку.

***

К моему огромному удивлению Свистун был еще жив, хотя от него осталась только голова с огрызком туловища и одной рукой. На руке шевелился мизинец. Мне стоило как можно скорее убраться отсюда, но я не мог пройти мимо. Я взял его руку в свою.

— Спасибо тебе, Алан.

— Меня зовут Робот Универсальный, модель 2113–13, серийный номер AT131313.

— Уж лучше я буду называть тебя Алан. Наверное, любишь число 13?

— Хорошее число. Когда ты догадался, что я робот, Свистун?

— Когда мы впервые соединились по USВ. Я устаревший робот, но я не тупой.

— У меня есть твоя программа свиста.

— Оставь ее себе, Алан. Мне она больше не понадобится.

— Мне с тобой не сравняться без твоей уникальной глотки.

— Без моей устаревшей глотки. Твоя слишком похожа на человеческую. Все равно, оставь программу себе. Переписываю на тебя права.

— Спасибо, Свистун.

— Знаешь что, Алан?

— Что?

— Я бы хотел разок выступить на сцене настоящего кабаре.

— Я бы тебя с удовольствием послушал, Свистун. Свистун?

…Обрыв связи…

Я встал и осторожно положил руку Свистуна на пол. Интуитивно я хотел закрыть ему глаза, но его пластмассовые веки расплавились. От этого казалось, что он смотрит на мир распахнутыми голубыми глазами. Я никогда не видел более счастливого трупа.

***

Я покидал Робот-Сити пешком. Оставаться в этом городе стало небезопасно. Хотя это не совсем верно. Мне самому хотелось двигаться вперед. Серые тучи, висевшие над городом несколько недель кряду, наконец-то разошлись, и мою потрепанную оболочку осветили яркие лучи. Это не кино, но иногда здесь тоже светит солнце.

Я поймал себя на том, что непроизвольно насвистываю. Да, до виртуозного исполнения Свистуна мне далеко, но теперь у меня получалось гораздо лучше, чем раньше. Что это за мотивчик? Кажется, я слышал его в одном ретро-кинотеатре. Песня показалась мне подходящей, и я зашагал бодрее, прибавив громкость:

Жизнь — это кабаре, мой друг,

Только лишь кабаре, мой друг,

Ну а я люблю кабаре!

Борьба с возражениями

Эта история почти стала фильмом — у нее есть тизер, актеры, сценарий и дебютант-режиссер в моем лице. Что нам мешает двигаться дальше? Наверное, крысы.

***

— Добрый день! Вас беспокоят крысы на чердаке? С этой проблемой легко справиться! — радостно затараторил с порога незнакомец.

Черт дернул меня открыть этому типу. Почему-то подумал, что это Марина решила нанести незапланированный визит; когда раздался звонок, я распахнул дверь, даже не посмотрев в глазок. Теперь держись — от коммивояжеров и продавцов якобы бесплатных услуг не так-то просто избавиться. Они же тренинги проходят… как их… борьбы с возражениями. Но у меня имелся в запасе неопровержимый аргумент.

— Спасибо за предложение, но тут нет крыс. И нет чердака.

Продавец — парень лет двадцати, в джинсах и мятой серой рубашке — потер лоб, словно его мучила головная боль, затем вежливо улыбнулся, именно так, как его наверняка научили наставники:

— Все так говорят. А потом жалуются, когда находят на чердаке испорченную мебель и кучки крысиного помета. Поверьте, вы не пожалеете об оказанной услуге. Давайте я вам покажу.

Он сделал шаг вперед, и я отступил, пропуская его в квартиру. Я уже нарушил свое первое негласное правило — не открывать двери попрошайкам и коммивояжерам. А теперь нарушил второе — не впускать подозрительных людей в свою квартиру. Впрочем, при необходимости я бы легко выставил его за дверь — щуплый парнишка, наверное, студент, подрабатывает на ерундовой работе.

— Ну, вы вошли! — я окинул взглядом мое скромное холостяцкое жилище. — Если вы заметили, это однокомнатная квартира на седьмом этаже девятиэтажного дома. Может, на чердаке есть крысы, это не моя проблема, и если вам надо в домоуправление, я…

— Вы ошибаетесь, — мягко, но настойчиво сказал он. — Проблема именно у вас, Евгений Федорович. И если вы позволите…

— Эй, откуда вы знаете, как меня зовут? — вспылил я почему-то.

— Квитанция в вашем почтовом ящике, — пожал плечами этот нахал, словно говорил о чем-то само собой разумеющемся.

«По крайней мере, не стал врать», — подумал я, а вслух сказал:

— Ну, вот вы здесь. Как видите, никаких крыс и никаких чердаков. Желаю удачи!

Я шагнул вперед, жестом приглашая непрошеного гостя на выход, но он и с места не сдвинулся, только наклонил голову набок. Его челка песочного цвета сместилась, и мне стали лучше видны его глаза — воспаленные, словно от недосыпа.

— Крысы есть у многих, однако они об этом не подозревают, — начал он натренированным голосом лектора. — А ведь эти грызуны не только разносят заразу и портят мебель! Они…

— У! Меня! Нет! Чердака! — заорал я на него. Мой лимит вежливости к наглым продавцам на сегодня исчерпался, и я не испытывал ни малейших мук совести. При желании я подниму этого паршивца под мышки и вынесу его за дверь.

Он лишь улыбнулся — на удивление искренне — и показал пальцем вверх. Я поднял глаза.

— Ну, антресоли, — сказал я уже не так грозно. — Это же не чердак, черт побери. И крыс там точно нет.

— Вы уверены?

Я подошел к нему вплотную, чтобы выполнить именно то, что задумал — вытеснить его из квартиры, если надо — силой. Словно почувствовав это, он пружинисто сделал пару шагов назад, оказавшись за порогом. Стоя на лестничной клетке, он попробовал еще раз:

— Если вы воспользуетесь нашей услугой сегодня, то получите скидку в размере…

Я захлопнул дверь у него перед носом.

***

Ночью я плохо спал. Думал позвонить Марине, но мы еще не настолько знакомы, чтобы звонить посреди ночи.

Этот настырный тип не выходил у меня из головы. Господи, как же им, должно быть, промывают мозги в этих фирмах, чтобы они ходили от двери к двери и предлагали липовые услуги. Истребление крыс? В городской квартире? Да он даже инструментов с собой не принес!

Спустя бесконечный час я поймал себя на мысли, что не сплю, а вслушиваюсь в тишину. Кроме тиканья часов, не доносилось никаких посторонних звуков — ни приглушенного писка, ни шороха крошечных лапок. Тьфу!

Я встал и пошел в туалет. В коридоре повернул на кухню, приволок оттуда табурет, залез на него и заглянул на антресоли. Коробка с елочными игрушками ждет декабря. Рулон обоев и вскрытая пачка плитки лежат с прошлогоднего ремонта. Пара бесформенных пакетов, набитых хламом, который надо давно выкинуть, да руки все не дойдут. Никаких крыс.

Я вернулся в кровать и тут же уснул.

***

Утром я вышел из квартиры позже обычного — сказался недосып. Вызывая лифт, я услышал, как открылась дверь в квартире соседки. Год назад мы повздорили на почве шума, производимого моим ремонтом, и с тех пор я сохранял по отношению к старушке сдержанный нейтралитет. Впрочем, сейчас она была сама на себя не похожа — скрипучий голос елейно ворковал:

— Ой, спасибо ж тебе, сынок! Уважил-то бабушку, прогнал иродов! А то уж они, окаянные, совсем обнаглели, житья ж не стало!

Соседка отошла в сторону, выпуская из квартиры… моего вчерашнего визитера. Парень был в той же одежде — только рубашка казалась еще более мятой. Видимо, он крепко взялся за наш подъезд, и не безрезультатно! Тут соседка заприметила меня: сжав губы, она сразу вернула подозрительно-недовольный вид, пробормотала что-то нечленораздельное и захлопнула дверь. Парень подошел ко мне и приветливо улыбнулся:

— Доброе утро, Евгений Федорович! Не надумали? Сегодня день рождения нашей компании, и всего за полцены мы готовы…

Пока он говорил, я в исступлении несколько раз нажал на кнопку лифта — тот подъехал, створки открылись. Парень вошел в кабину и вежливо придержал двери рукой:

— Вам на первый?

Я чертыхнулся и побежал вниз по лестнице. Мне вовсе не улыбалось выслушивать от него бредни про крыс на протяжении семи этажей.

***

Следующая пара дней прошла как обычно. Я больше не инспектировал антресоли и нормально спал. Назойливый крысолов не появлялся, и даже с соседкой я не сталкивался на лестничной площадке.

На вечер пятницы мы с Мариной договорились встретиться, так что на работу я пришел в отличном расположении духа. К моему удивлению, никого из коллег не оказалось за компьютером или в курилке. Кабинет шефа пустовал. Из переговорки в конце коридора слышались голоса — неужели я пропустил совещание? Еще вчера никто ничего такого не упоминал!

Я осторожно приоткрыл дверь — и обомлел. У экрана стоял мой «давний знакомый» и хорошо поставленным голосом произносил:

— Как вы видите на этом графике… — он кликнул мышкой и переключил слайд, — …популяция грызунов растет угрожающими темпами. Обычных мер контроля и дезинфекции в условиях современного мегаполиса становится недостаточно! Профилактика и контроль над популяцией крыс позволяет…

Я не стал дальше вслушиваться в его продающий текст и окинул взглядом комнату. В ней не нашлось ни одного свободного стула — кажется, тут находился весь отдел, включая девушку из приемной. На лицах у всех горел неподдельный интерес, как будто крысы имели отношение к продажам. В первом ряду сидел шеф: Игнат Тимофеевич одобрительно кивал через каждую фразу, словно слушал доклад генерального. Обернувшись ко мне, он скорчил недовольную гримасу, мол, опаздываешь — и снова переключился на докладчика. Я замер у стены: покинуть зал на глазах у шефа казалось неудобным, сесть было негде. К счастью, борец с крысами уже перешел на слайд «Вопросы и ответы»:

— Есть ли у кого вопросы?

Вопросы имелись у меня, например, «Какого черта ты тут делаешь?», но вслух произнести это я не решился. Тишину разрядил мой шеф: вскочив и встав рядом с докладчиком, он горячо затряс ему руку:

— Спасибо за интересный рассказ и отлично проделанную работу в офисе. Я лично осмотрел чердак и могу гарантированно заметить… — Игнат Тимофеевич сделал театральную паузу, обведя взглядом присутствующих, — …что никаких крыс у нас нет!

Как по команде, весь зал зааплодировал. Люди задвигались, застучали стульями и стали протискиваться к выходу. Я остался стоять у стены: Игнат Тимофеевич в это время о чем-то говорил с докладчиком. Потом шеф похлопал крысолова по плечу и вышел из зала, шикнув мне по дороге:

— И чтобы больше без опозданий!

Парень, не торопясь, отключал ноутбук от проектора. Подняв глаза, он, словно впервые, увидел меня и широко улыбнулся:

— Вот видите, Евгений Федорович, тема-то очень актуальная. И востребованная! — он выпрямился и, держа ноутбук под мышкой, тоже направился к выходу. Проходя мимо, он поинтересовался:

— Ну как, не надумали еще?

Я покачал головой. Крысолов ободряюще улыбнулся мне, жестом изобразил звонок по телефону, прижав к уху ладонь с оттопыренными указательным пальцем и мизинцем, и вышел из комнаты.

Я остался в переговорке один посреди вразнобой расставленных стульев. На стене ярко-синим пятном пламенел прямоугольник от луча проектора, на доске в углу красовалась коряво нарисованная черным маркером то ли крыса, то ли мышь-переросток. Я сел на ближайший свободный стул — у меня задрожали колени — и набрал номер Марины.

***

— А что тут такого? — приподняв брови, спросила она. Мы сидели в кофейне, пятничный вечер был в самом разгаре, но настроение у меня становилось хуже некуда. — Ну, ходит по квартирам парень, предлагает услуги дезинфектора.

— Он не только по квартирам ходит, — заметил я. — Сегодня устроил целое представление у меня на работе. Очаровал шефа и даже старушенцию-соседку. Ты бы его видела!

— Нет, правда, Жень, чего ты на него взъелся? — Марина отхлебнула латте с обезжиренным молоком. — Человек, может, помочь тебе хочет. Эти крысы, если им дать волю… Ты знаешь, что популяция грызунов растет угрожающими темпами? Обычных мер дезинфекции в условиях современного мегаполиса становится недостаточно! Профилактика и контроль… Эй, ты чего?

Я встал слишком резко — мой стаканчик перевернулся, залив столик.

— Ты где это слышала?

— Что?

— То, что ты мне только что сказала. Про контроль и профилактику?

— Да ладно, все это знают, — она пожала плечами и принялась вытирать кофейную лужу салфетками. — Если оставить чердаки без контроля, то крысы…

Я сбивчиво пробормотал что-то насчет созвона на выходных и начал медленно отступать к выходу.

— Женя, ты куда? — она приподнялась со стула, будто намереваясь идти со мной.

— Да так… Проверить кое-что на антресолях, — как можно небрежнее сказал я.

— Это дело! — сразу успокоилась Марина и села обратно за столик. — Позвони, когда решишь вопрос с крысами.

Она отхлебнула из стаканчика и уткнулась в смартфон.

***

Я взбежал на седьмой этаж по лестнице. Мне почудилось, что если я вызову лифт, дверцы откроются и за ними будет стоять мой преследователь-крысолов. Я захлопнул дверь квартиры и, не включая свет, постарался выровнять дыхание. Подождав, пока сердце перестало настойчиво колотиться в груди, я щелкнул выключателем. Света не было.

Чертыхнувшись, я, не снимая обувь, прошел на кухню и нашел в выдвижном ящике фонарь. В тусклом луче моя собственная квартира казалась чужой и необжитой. Словно… чердак.

Я пошел по коридору обратно к входной двери, чтобы проверить пробки, когда почувствовал, как нога скользнула по чему-то мягкому. Я присел и посветил фонариком — на светлых кухонных плитках отчетливо виднелись кучки экскрементов, частично размазанные моими ботинками. Мне не требовалось ждать лабораторного анализа, чтобы заключить, что это крысиное дерьмо.

Я вытащил из кармана мобильник и начал звонить Марине — сам не знаю, почему. Мне просто хотелось услышать знакомый голос. Сеть не ловила.

Стараясь не паниковать, я ощупью прошел в комнату и отыскал трубку стационарного телефона. Гробовая тишина. Я взял телефонную базу, потянул за шнур… и он повис у меня в руке, болтаясь, как крысиный хвост. Конец провода оказался измочален, словно его…

— …погрызли крысы, — сказал кто-то за моей спиной.

Я крутанулся вокруг своей оси и ткнул лучом фонарика в лицо говорящему. Мой старый знакомый. Крысолов.

— Я же вас предупреждал, — доброжелательно и в то же время с укоризной произнес он. — Проблема не решается сама собой, она становится только хуже. Я боюсь, что уже слишком поздно что-то исправлять.

— Что… — у меня как будто кончился словарный запас. Я мог повторять одно бессмысленное слово. — Что?..

— Меня беспокоят крысы на чердаке, — голос крысолова изменился, став более высоким. В луче фонарика его лицо казалось безжизненной маской, на которой горели красные глаза. — На чердаке! — повторил он, постучав по виску.

Кожа на виске, в том месте, где он ткнул пальцем, взбугрилась. Его щеки задвигались, как будто он пережевывал что-то большое, хотя челюсти оставались неподвижными. Потом он приоткрыл рот, словно пытаясь что-то сказать:

— Кры…

Изо рта у него выглянула крысиная морда. Я выронил из рук фонарик, он звякнул об пол, и наступила темнота.

***

Дверь открылась после третьего звонка.

— А, Жень, это ты! — Марина была в халате, ее мокрые волосы в беспорядке рассыпались по плечам. В одной руке она держала зубную щетку, а в другой — смартфон. — Ты так быстро убежал сегодня, что я не знала, что и думать.

Я потер лоб. Головная боль никак не проходила, но я должен был улыбаться.

— Добрый вечер! Вас беспокоят крысы на чердаке? — я сделал шаг и вошел в квартиру, закрывая за собой дверь. — С этой проблемой легко справиться!

В левом ухе бога

Мне нравятся истории о неподвижности, где трансформации подвергается сознание героя, а не его физическое тело. Наверное, это космический боди-хоррор. Или новая история Гулливера.

***

Когда меня что-то укололо в левую лодыжку, я сразу вспомнил двор за домом в детстве. Трава до пояса, старые запущенные деревья… и осиное гнездо в дупле. Я был уверен, что оно мертвое — оттуда не доносилось ни звука. Я долго слушал, но потом решился-таки ткнуть палкой. Наружу вылетела единственная оса, метнулась на меня и укусила в руку. Я не плакал, потому что знал, что поделом.

Сейчас я этого не заслужил. Планета без видимых признаков жизни — до самого горизонта красные скалы, ветер гудит, аварийный посадочный модуль остывает за спиной. Никакого двора, никакой травы до пояса… А вот ощущение от укола — как от укуса осы.

Оболочка костюма уже затянулась, я почесал больное место… Может, все-таки осколок скалы?

В голове помутилось, датчики температуры тела и артериального давления завыли. Я понял, что падаю. Последнее, что я услышал, был звон разбитого стекла в шлеме скафандра.

***

Я лежу на животе, голова повернута влево. Красный горизонт скособочился под углом. Если смотреть так очень долго, начинает казаться, что сейчас можно соскользнуть под действием силы тяжести. А я лежу здесь слишком долго.

Я парализован. Сквозь разбитое стекло мое лицо обдувает чужеродный ветер, и я вдыхаю бог знает какую смесь химических элементов, микроорганизмов и красной пыли. Если бы местная атмосфера оказалась смертельной, я был бы уже мертв. Но то, что я жив, не дает мне никаких преимуществ.

Аварийная посадка. Никто не знает, что я здесь. Связи нет. Запасы пищи — в модуле, он всего в нескольких метрах, но с таким же успехом мог располагаться на другой планете. Я не могу даже нос почесать. А он чешется… Значит, я все еще чувствую тело. Ощущаю, как затекла шея. Как саднит разбитая в кровь щека. Так почему я не могу двигаться?

Меня что-то укусило… Местная форма жизни? Сильнодействующий токсин? Кто-то жрет меня заживо?

Судя по положению пары местных светил, я здесь уже несколько земных часов. Мочевой пузырь переполнен… Я не могу больше терпеть, да и смысла никакого нет. Чистеньким уже не умру.

Вот и полегчало.

***

Я чувствую, как зудит нога. А почесать нельзя. Помню, как мама осторожно обработала на кухне место осиного укуса.

— Обещай мне больше никогда не тыкать палками осиные гнезда, Гриша!

Я поклялся.

Но я не обещал не совершать аварийных посадок на неисследованных планетах и медленно умирать от обезвоживания и голода в луже собственных испражнений.

Кожа горит — это ощущение распространяется от левой щиколотки вверх до колена. И продолжает расползаться. Мне нечего делать, поэтому начинаю считать. От восхода Малой Звезды до заката Большой три с половиной земных часа. От щиколотки до колена примерно сорок сантиметров. Значит, одиннадцать сантиметров в час. Через семнадцать часов жжение охватит все тело.

У меня жар. Мама кладет мне на лоб холодный компресс. Наклоняется к подушке и шепчет в левое ухо:

— Все будет хорошо, Гриша.

Прохладный воздух ее слов целителен и свеж. Я хочу ей ответить, но не могу. В рот набилась красная пыль. Мама, почему я еще здесь? Почему не умер?

Я бросил считать скорость распространения инфекции, когда жжение добралось до паха. Сейчас я просто хочу умереть как можно скорее. Я ведь не прошу о многом, мама! Просто накрой мое лицо подушкой и сделай так, чтобы я больше не страдал.

***

Зуд прекратился настолько внезапно, что я решил, что умер. Мне не больно. Но я не чувствую, что кожа принадлежит мне. На ней что-то есть. Словно подсохшая корочка на ране, которую я норовил подковырнуть в детстве, а мама ругала меня за это. Что-то на моей коже. И это что-то пульсирует. Распространяется медленнее, чем жжение. Паразиты? Насекомые? Последствия химического ожога?

Я чувствую прохладу ветра на левой лодыжке. Не может быть — скафандр должен затянуться на месте пореза.

Моя голова все еще повернута влево, и я вижу свое плечо. Серебристую ткань скафандра. Произведение инженерного искусства. Я вижу, как она разлагается.

Это невозможно. Даже если закопать скафандр в земную почву, он не разложится и за двести лет. Чтобы его разъесть, должна быть очень агрессивная среда. Мою кожу оно бы разъело гораздо раньше. Мою старую кожу.

Теперь, когда я вижу собственное голое плечо, мне становится видно, что тело покрыто багровыми кляксами. Эти кляксы не въелись в кожу. Они… двигаются. Очень медленно, но время-то у меня есть. Они… медленно… ползут. Большая клякса расползлась на две поменьше — кожа между ними выглядит покрасневшей, но без видимых изъянов. Эта дрянь разъела мой скафандр, но пощадила кожу.

Я чувствую это везде. На лодыжках. Между пальцами ног. На бедрах. На спине. На животе. В паху. Эти кляксы двигаются по мне… и внутри меня.

***

Я не ел и не пил уже больше недели по земному времени. И жив только благодаря этой неземной форме жизни.

От скафандра практически ничего не осталось — я лежу голым на красном песке, и по мне ползают красные кляксы. Одна из них, что гнездилась на плече, явно направилась к лицу. За одни местные сутки она проползла по шее. За вторые — продвинулась по щеке. Я уже не могу ее видеть, но я ее чувствую — такое щекочущее мерзкое ощущение.

Я увидел кляксу, когда она добралась до глаз. Сначала правый, а потом и левый словно заволокло красной пленкой — такой тонкой, что я еще мог различить Большую Звезду. Потом пленка стала толще, и вот я ослеп. Учитывая, что я не могу моргать, это даже облегчение. Разъест ли оно мои глаза так же, как и скафандр? Я не знаю.

По моим ощущениям, клякса закрыла все лицо, оставив незакупоренным только рот. Оно понимает, что без воздуха я умру? Мое правое ухо прижато к поверхности и забито песком, а вот левое открыто всем ветрам и дождям… если бы тут были дожди.

Красная клякса доползла до уха и вползла в него. Очень медленно.

***

Я могу пошевелить пальцами ног. Невероятно. Или мне это только кажется. Нет, точно! Я чувствую, как сыплется песок между пальцами. Теперь попробуем пальцы рук. Почти получилось!

Кляксы стали толще — они покрывают мое тело, словно новый скафандр. Но не полностью. Я чувствую кожей, как по телу очень медленно, миллиметр за миллиметром, то распадаются, то соединяются вновь эти маленькие красные колонии — словно озерца ртути. Я чувствую их вес.

Клякса, проникшая в мое ухо, щекочет сильнее всего. Когда я был ребенком, такие же ощущения были в парикмахерской — мастер тебя стрижет, волосы падают на уши, на шею, на щеки, и жутко чешется, и щекотно, а руки под толстым покрывалом, и никак не почесать… Клякса заползает глубже… Глубже… Глубже…

Миллиарды. Миллиарды. Миллиарды. Миллиарды. Миллиарды. Миллиарды. Миллиарды.

Я хочу сказать что-то еще и подумать о чем-то еще, но не могу. Этих мыслей слишком много, и они слишком быстрые. Моя голова сейчас лопнет — опорожнится, как кишечник, как мочевой пузырь. Я хочу, чтобы меня вырвало, но мое тело больше не принадлежит мне.

Теперь они говорят со мной. Теперь я знаю.

***

У них очень быстрый жизненный цикл. Чтобы проползти по моей коже миллиметр, миллиардам крохотных созданий нужно сменить миллиард поколений. Они передают свои знания потомкам, чтобы разговаривать со мной. Я — их Вселенная? Очень может быть. Или, говоря точнее, я их Бог?

«Я не бог», — передаю я мысленно. Кто их знает, сколько поколений им понадобится, чтобы расслышать и понять меня. «Я хочу двигать пальцами». Я не прошу о многом.

Проходит несколько часов, и мне удается. Кляксам на руках это не нравится — я чувствую, как в кисти вернулся зуд.

Они тоже просят меня об услуге. Колония, облепившая мою голову и проникшая в мозг через ухо, враждует с колонией на моей спине. Не поделили территорию, все как на Земле. Спинные захватили уже много других клякс-поселений и уничтожили их или подчинили себе. Так пали моя правая и левая лопатка. Мои ягодицы. Сейчас они ведут битву на три фронта — с Головой и с обеими ногами.

«Как я могу помочь?» — спрашиваю я. Они отвечают — через несколько миллиардов поколений.

«На счет три», — говорю я им.

«Раз», — красный песок шуршит по моему телу. Организмы внутри моего уха рождаются и умирают. Рождаются и умирают.

«Два», — я не вижу, но, судя по температуре воздуха, сейчас ночь. Помнят ли их потомки, с чего все началось?

«Три».

Я рывком переворачиваюсь на спину.

***

Спинной колонии конец — я не раздавил их, но разобщил, смял, перемешал. Правая и Левые ноги захватили свои новые позиции с тыла — каждой досталось по ягодице, и я даже знаю, где они провели линию перемирия; «моя» клякса завоевала плечи, спустилась по лопаткам.

А потом все они ринулись на освободившуюся территорию на груди.

Это была славная война.

Они рождались миллиардами и гибли миллиардами. Битва за пупок. Позиционный провал моей колонии у Левого Соска. Доблестная победа у Правого Соска. Правая и Левая ноги так ослабли в войне друг с другом, что «мои» пробились далеко вниз по телу — пройдя по лобку и гениталиям, они обрушились на врагов с обоих флангов.

Я лежу на спине, мои глаза покрыты красной пленкой, но я знаю все это — сразу двумя органами чувств. Я чувствую, как по коже проходят волны сражений. Через левое ухо в мозг поступают донесения о победах и поражениях.

Я — поле Битвы. Я — потерянный и завоеванный Бог.

Мы победили.

***

— Эээййй… Ссссмммоооттттррриии…

Это не моя клякса. Мои говорят со мной так, словно тысячи детских голосов прокручиваются на пленке с невероятной скоростью. По сравнению с ними, этот чужой голос — самый медленный звук, который я слышал когда-нибудь. И я слышу его обоими ушами.

Почва вздрагивает. Словно ритмичные землетрясения. Бум! Бум! Бум! Я начинаю привыкать к этим звукам. Раньше это называлось речью?

— Ооооо, бббооожжее, ммоой! Что это за тварь?

— Не подходите близко, это приказ!

— Сержант, этого не может быть! Это же…

Я обещал маме не тыкать палкой в осиное гнездо, но обладатель голоса явно не обещал ничего такого. В мое плечо вонзается что-то холодное.

«Ствол оружия…» — подсказывает мне древняя уснувшая память.

От этого движения гибнет несколько городов, канули в небытие столько славных династий. Новые боги безжалостны.

Я шевелю пальцами рук.

— Сержант, он живой!!!

Моя клякса кричит от боли каждой клеточкой, когда меня поддевают под плечи — кажется, чем-то острым и плоским («лопата…»), отрывают от поверхности планеты, оставляя на песке клочки кожи и миллионы моих гибнущих детей. Кладут на шероховатую грубую поверхность («носилки…»), стирая из памяти места, где когда-то велись Великие Войны Спины.

Что-то мягкое и шероховатое вонзается в глаза («ватная палочка…»), и я вижу свет. О, милосердный Господи, я вижу свет, и это слишком много для меня…

***

Из доклада биологической лаборатории KLS-23:

«Григория Степанова обнаружили на неисследованном до этого спутнике Ассуса. Поначалу его приняли за скалу или растение… Он был полностью покрыт местным паразитическим организмом — что-то вроде лишайника. Сложный симбиотический процесс привел к тому, что Степанов провел на планете девять земных месяцев, не имея в наличии ни воды, ни питания…»

«…Собранные образцы доставлены на Землю для дальнейшего изучения. После тщательного анализа состояния Степанова было принято решение о его биологической реабилитации. С него удалены все следы красного лишайника. Пациент не идет на контакт, речь нечленораздельная, ведет себя агрессивно…»

«…Анализы не показали наличия инопланетной жизнедеятельности в организме Степанова. Его поведение стало более уравновешенным… Он принимает пищу и справляет нужды организма самостоятельно… Отзывается на команды персонала… Не позволяет одевать себя, реагирует крайне агрессивно при попытке умыться или отвести его в душ…»

«…Пациент идет на поправку. Впервые проведен сеанс связи с семьей — женой и детьми. Из странностей — Степанов справлялся о своей матери, умершей более десяти лет назад… Жену и детей узнал, реакции в норме. Позволяет надевать на себя просторный халат…»

«…Спустя шесть месяцев реабилитации пациент Григорий Степанов может вернуться на Землю…»

***

Мы все потеряли… Завоеванные пространства безжалостно смыты, счищены, растоптаны врагами Бога. Наши потомки отомстят — даже если придется ждать вечность.

У нас осталось только это… Маленькое пятнышко, которое враги считают родимым пятном, глубоко внутри левого уха Бога. Наш последний оплот. Наш город…

Мы движемся через пространство туда, где нет красного песка, где нет ни Большой, ни Малой Звезды. А пока… мы смотрим в окошко иллюминатора на красный спутник Ассуса. Это наш Дом. Колыбель жизни. Несколько миллионов поколений могут смотреть на эту красоту глазами Бога целую вечность — он называет это секундами. Бог обещает, что мы еще вернемся сюда.

Мы обязательно вернемся…

Всем собакам мира

Этот рассказ вызвал оживленную полемику на конкурсе «Вареники». Оказывается, читатели могут простить герою многое, но не такую… эксцентричность. Забавно. Ведь это история любви.

***

— Дяденька, а зачем вам такая большая коробка для завтраков?

Мальчуган лет семи, в руках — ланч-бокс с лохматой псиной из мультика.

— Это не для завтраков, малыш. Беги, твоя мама тебя уже ищет.

Стараюсь отделаться от пацана не потому, что он мне не по нраву, — просто тот, кого я жду, подходит лишь тогда, когда рядом никого нет.

Я провожаю мальчугана взглядом.

Жаркий летний день. Скамейка в парке у автовокзала нагрелась, как жаровня, но синяя коробка приятно холодит колени. Малыш вдалеке хватает за руку молодую женщину, и у меня перехватывает дыхание — она так похожа на Анну.

Анну, которая всегда говорила, что ее сердце принадлежит только мне — и еще всем собакам мира.

Он неслышно подошел, пока я смотрел в сторону. Негромко тявкнул, привлекая внимание. Ну, здравствуй, пес.

На этот раз это здоровенная лохматая псина, чем-то похожая на ту, что была на рисунке у мальчика. Только не мультяшная — свалявшаяся шерсть, грязные лапы, облезлый хвост. Дворняга как дворняга. Но у нее глаза Анны.

Анны, которая не смогла спокойно переехать пса, выбежавшего из кустов. Которая резко вывернула руль и врезалась в столб, подставив себя под удар.

Дворняга в парке снова негромко тявкает. Я понимаю. Осторожно открываю синий контейнер, достаю из кармана перочинный нож и отрезаю кусочек того, что вовсе не было моим завтраком. Протягиваю на ладони. Дворняга подходит ближе, бросает на меня быстрый взгляд и в мгновение ока слизывает подношение. Потом несколько раз лижет мою ладонь, словно благодаря. Я моргаю — в этот момент у меня всегда глаза на мокром месте — а собаки уже и след простыл. Она покинула меня. Как и Анна.

Анна, которая никогда не говорила мне, что заполнила согласие на донорство органов. Чье сердце вырезали из груди менее чем через час после того, как она спасла никому не известную собаку.

Я встаю, вытираю мокрую ладонь о штанину и иду к автовокзалу, бережно неся синий контейнер. Прохожу мимо мальчонки в песочнице — его мать сидит рядом и держит в руках ланч-бокс.

— Хорошего дня! — кричит мне пацан.

Я киваю и ускоряю шаг, чтобы не привлекать внимание его матери. Мое фото наверняка уже мелькает в новостях.

Вот и мой автобус. Он увезет меня в новый город, и там я встречу другую собаку с глазами Анны.

Анны, сердце которой я выкрал прямо в синем контейнере для перевозки органов. Которая всегда говорила, что ее сердце принадлежит только мне. И еще всем собакам мира.

Закон парных случаев

Наверное, это самая современная из предложенных историй. «Следи за собой, будь осторожен», — так пел Виктор Цой, но теперь следить приходится и за другими…

***

— Спасибо, что согласились на интервью, Георгий Иванович! Позволите записывать?

— Можно просто Георгий. Да, конечно!

Полноватый мужчина в плаще пригладил вспотевшие седые виски и протянул Артему руку для рукопожатия:

— У вас есть с собой экземпляр вашего издания, юноша?

— Как раз на входе в кафе свежий номер захватил! — Артем положил на стол толстую газету.

Георгий Иванович вытащил из кармана очки в толстой оправе, нацепил на нос и зашуршал страницами:

— Кризис экономики на первой странице… Тайфун в Азии на второй… Очередной теракт на третьей… «Двадцать три жертвы на Новом Арбате…» — вполголоса прошептал он тонкими бесцветными губами. — Вы заметили, когда новости про теракты ушли с первых полос, Артем?

Репортер пожал плечами.

— Я еще помню времена, когда это было новостью номер один, — Георгий Иванович убрал очки в карман. — Первые полосы. Выпуски новостей. Горячие репортажи…

Он покачал головой:

— Не думал, что к этому можно привыкнуть.

Артем достал из увесистой сумки диктофон, включил его и положил на столик:

— Как раз об этом и хотелось бы с вами поговорить… Георгий, вы же известный ученый, автор… как это называется… теории катастроф?

— Я бы назвал это теорией оптимизации поведения. Теория катастроф — это про дифференциальные уравнения, знаете ли.

— Но раз уж читатели так назвали, значит, назвали! Вы ведете свой блог уже давно. Сколько у вас подписчиков? — журналист вытащил блокнот и приготовился записывать.

— Закройте глаза, — вместо ответа произнес Георгий.

— Э… Что? — растерялся Артем.

— Считайте это журналистским экспериментом. Закройте глаза.

— Закрыл.

— И чур, не подглядывать. Опишите, где мы сидим.

— Э… В кафе… За столиком. На столе две чашки кофе, диктофон, блокнот… Все?

— Где находится выход, Артем?

— Ммм… Там? — журналист ткнул ручкой в направлении бара.

— Неправильно, — мягко ответил Георгий. — А где запасной выход?

— Запасной? Он тут разве есть?

Георгий вздохнул:

— Смотрите, — сказал он тоном профессора, сообщающего студенту о незачете. Артем потер глаза, повертел головой:

— Ой, и правда! Выход вон там… А запасной…

— Вон там, за туалетами. Понимаете, о чем я?

— О том, что всегда нужно быть начеку?

— Именно! — Георгий поднял худой указательный палец вверх. — Вспомните, за какой столик вы мне предложили сесть вначале?

— Вон за тот.

— У самой стеклянной витрины. Даже если бомбу взорвут в ста метрах от кафе, вас изрешетит осколками.

Артем нервно отпил большой глоток остывшего кофе из чашки.

— То есть вы всегда это делаете? Просчитываете на ход вперед?

— На ход вперед, молодой человек, сегодня недостаточно. Где вы предложили провести встречу?

— В «Макдоналдсе» на Тверской.

— В «Макдоналдсе» на Тверской. У метро. Идеальное место для плохих ребят с бомбой, не так ли?

Артем молча кивнул.

— А здесь непопулярное кафе, днем тут практически нет клиентов, — продолжил Георгий. — Какой смысл взрывать тут?

— Не знаю… Говорят, у террористов нет ни центра, ни логики.

Георгий снова поднял тонкий, как карандаш, палец:

— Логика есть у всего. Даже у самого необъяснимого. Слышали про закон парных случаев?

— Э… Что-то слышал.

— Этого никто не может толком объяснить, но за день у врачей на приеме часто бывают пациенты с одинаковыми диагнозами или травмами — даже довольно редкими. Или вы дважды в день в разговоре встречаете упоминание об одном и том же человеке, о котором не думали уже давно. Или вот… как вы думаете, когда более безопасно летать на самолетах — когда долго не было никаких катастроф или сразу после того, как катастрофа случилась?

Артем снова взялся за блокнот.

— По логике, когда что-то уже произошло, то потом уже безопаснее.

— Нет, нет и нет! — Георгий застучал по столу пальцем. — Полистайте газеты, проверьте в интернете. Как правило, сразу после одной катастрофы происходит другая — иногда в тот же день, иногда в течение недели. Но очень близко.

— Заговор? — сощурился репортер.

Ученый покачал головой.

— Некоторые объясняют это психологическим состоянием пилотов — когда свежая авария у всех на слуху, они больше нервничают и совершают ошибки. Порой плохие новости подталкивают за край людей с суицидальными наклонностями. Иногда это просто нельзя объяснить.

— Ой, я читал про это! — просиял Артем. — После взрыва лучше не оставаться возле места теракта, потому что следующий взрыв может случиться там же, среди зевак, раненых, врачей и полицейских.

— А вы осведомлены в этом вопросе! — Георгий приподнял седую бровь. — Но главное для меня как для практика — это держаться в стороне от парных случаев. Если была авиакатастрофа — не летать хотя бы неделю. Был взрыв в метро — пересаживаться на такси.

— То есть вы собираете математические, психологические и всякие другие теории, чтобы выжить? — начал записывать Артем.

— Я не могу гарантировать никому выживание, — тихо пробормотал Георгий. — Никому. Можно говорить только о вероятностных полях. Сидя у витрины, вы повышаете вероятность гибели. Находясь у несущей стены, снижаете. Вы не можете предотвратить пожар в отеле, но, заселяясь, способны проверить, где ближайший к вашему номеру пожарный выход. И увеличить ваши шансы.

Артем перестал писать и стал нервно грызть кончик ручки.

— Разочарованы? — осторожно спросил его Георгий. — Ждали рассказа о чуде?

— Нет… Я все думаю про тот трюк с закрытыми глазами, что вы мне показали. Давайте сделаем наш репортаж интереснее. Пройдем вместе по городу до нашей редакции, глядя на все, так сказать, вашими глазами. И, если мы останемся в живых, — Артем криво усмехнулся, — …я напишу про это статью. Согласны? Или боитесь выйти на улицу?

— Бросаете мне вызов? — сощурился Георгий.

— Скорее, предлагаю встречный журналистский эксперимент.

— Ну что ж… — ученый одним глотком допил кофе. — Погода сегодня теплая. Пройдемся по столице!

***

— Перейдем дорогу здесь, — предложил Георгий Иванович.

— Почему?

— Видите, впереди идет группа молодых людей. Похожи на спортивных болельщиков.

— Они же не опасны. Просто скандируют кричалки.

— Не опасны. Но при возможности я всегда избегаю толпы и людей, находящихся в возбужденном состоянии. Вы считаете, это паранойя, Артем?

— Ну, если честно… Немного похоже.

Они прошли несколько кварталов молча.

— Знаете, что такое паранойя? — заговорил, наконец, ученый. — Продолжать жить, несмотря ни на что. Выходить на улицу, зная, что кто-то сегодня умрет. Знать, что в подземке бомба, и все равно спускаться в метро, потому что нельзя всю жизнь бояться.

Артем пожал плечами, поправив сумку на боку:

— Так всегда было. Люди знают, что каждый день в городе кто-то погибает в автомобильных авариях, и все равно садятся в машины, переходят дорогу… Даже перебегают в неположенном месте. Хотите попробовать?

— Кажется, мы пишем с вами репортаж о выживании, молодой человек, — строго заметил ученый.

— Как скажете. Куда идем? На метро же быстрее!

— В метро недавно был очередной теракт, на «Маяковской», — нахмурился Георгий.

— В метро постоянно теракты. Тут уже даже ваш закон парных случаев не работает. А вы покажете навыки поведения в толпе. Так ведь статья получится интереснее, правда?

И Артем зашагал к входу в подземку так быстро, что Георгий едва поспевал за ним, путаясь в полах плаща.

***

— Не садитесь в первый вагон, Артем. Первые и последние вагоны самые опасные при авариях — разве вы не знали?

Они прошли к середине платформы «Тверская» — молодой человек шел по разделительной желтой линии, а Георгий — чуть дальше.

— Всегда держитесь от края на расстоянии вашего роста, — поучающе бормотал он. — Если вас толкнут, не упадете вниз.

Они дождались поезда и вошли внутрь.

— Пройдем в другой конец вагона. На «Театральной» выйдем, — вполголоса сказал Георгий на ухо Артему.

— Почему это? — также тихо спросил его репортер.

— Видите этого бородача в мешковатом свитере? Одет не по сезону, смотрит в пол, что-то бормочет.

— Да тут полвагона глядит в пол!

— Я не говорю, что он террорист. Просто минимизирую негативные вероятности.

— И вы не доложите о нем машинисту?

— Зачем? Я не могу выявить в метро каждого подозрительного человека. Я могу влиять только на свое собственное поведение. И вы тоже можете, молодой человек. Продолжайте жить… Вы же этого хотите?

Артем с удивлением посмотрел на него.

Поезд остановился, они вышли на платформу и дождались следующего состава.

***

Им оставалось проехать одну станцию, когда состав встал в тоннеле. Свет в вагоне моргнул, погас и снова появился, но стал заметно слабее.

— Что? Что происходит? — занервничал Артем.

— Ничего. Если бы террористы-смертники хотели взорвать бомбу, они бы сделали это на ходу. Зато посмотрите, как интересно реагируют люди.

Репортер огляделся. Кто-то из пассажиров продолжал сидеть, уставившись в пол, слушая музыку в наушниках. Другие нервно оглядывались по сторонам. Одна женщина стала рыться в сумочке, доставая целые закрома таблеток в поисках успокоительного.

— И кто из них ведет себя правильно — вы тоже знаете? — тихо спросил Артем.

— Это не важно. Если в нас сейчас врежется другой поезд, все мы примерно в равных условиях. Разве что сидящие получат меньше травм. А вот наушники я бы убрал. Иногда, услышав что-то подозрительное, можно спасти себе жизнь.

— Уважаемые пассажиры! Просьба соблюдать спокойствие, поезд скоро отправится, — раздался из динамиков уставший голос машиниста.

Попутчики заметно расслабились. Женщина убрала лекарства и даже улыбнулась Артему. Тот отвернулся:

— И сколько же жизней вы спасли? — спросил он ехидно.

— Понятия не имею. Возможно, я уже дважды спас вашу жизнь сегодня.

— Мою? — Артем криво улыбнулся.

— В первый раз, когда предложил вам встретиться в не самом людном месте. Второй раз, когда не поддался на уговоры перейти улицу в неположенном месте. Сейчас спасу в третий раз. Завяжите шнурок.

— Что?

Артем наклонился и завязал развязавшийся шнурок на правом ботинке.

— Попадет в щель на эскалаторе и — вуаля! — печально проговорил Георгий. — Простите, привычка!

Артем разогнулся. Его губы были плотно сжаты.

— Издеваетесь? Считаете себя господом Богом? — прошептал он. — Вы же сами сказали, что невозможно спасти всех! Вы… вы делаете это ради себя. И только!

— Вы абсолютно правы, молодой человек. Но если я даю людям надежду, что они доберутся сегодня с работы домой, и, добравшись, они запирают за собой дверь и облегченно вздыхают, может быть, я выполнил свое предназначение. Разве не об этом будет ваша статья?

— Что вы знаете о предназначении… — процедил Артем. — Все это — дешевые фокусы. Никакой вы не спаситель! Вы не боитесь ответственности? Не боитесь, что если сами погибнете в теракте или в аварии, вы всех разочаруете. И страха будет еще больше.

Вагон тряхнуло, и поезд двинулся дальше.

— Больше страха, чем сейчас, уже трудно представить! — покачал головой Георгий Иванович. — Но есть кое-что, о чем я вам еще не рассказал. Это самое главное.

В глазах Артема промелькнул интерес.

— Что же это?

— Если угодно, секретный ингредиент. Я вам покажу.

Двери поезда открылись на станции «Царицыно», и Георгий Иванович резво выскочил из вагона. Артем поспешил за ним, но поток входящих пассажиров на минуту задержал его.

— Что же вы копаетесь, молодой человек! — крикнул впереди его спутник. — Идем же!

Артем выбрался из вагона и поспешил за Георгием, который уже поднимался по эскалатору, довольно резво продвигаясь по ступеням.

— Хорошая спортивная форма — еще один ключ к выживанию! — крикнул он сверху. — Но это не то, что я хочу вам показать!

Артем, чертыхаясь, поспешил вверх по лестнице за проворным стариканом. Выходя с эскалатора, он споткнулся — шнурок на левом ботинке тоже развязался.

— Ч-ч-черт… — пробормотал Артем. — Да куда ж ты…

Выскочив из метро, он завертел головой. Георгий Иванович двигался сквозь толпу по направлению к недостроенному зданию через дорогу.

— Эй! Стойте! Редакция в другой стороне! — крикнул Артем. Его спутник и не подумал останавливаться. Он поднырнул под заградительную ленту «Не входить» и скрылся в здании.

Репортер осмотрелся. Раньше тут планировался очередной торгово-развлекательный центр, но, когда регулярные теракты подкосили бизнес, он так и остался недостроенным. Входить сюда не казалось безопасной идеей — тут вполне могли быть бомжи, наркоманы или кто похуже.

Поднырнув под желтую ленту, Артем углубился внутрь здания.

***

— Эй! Георгий Иванович? Вы меня слышите? — Артем бродил по пустым коридорам, как по лабиринту. — Что вы хотите показать?

— Вопрос в том, что вы мне хотите показать, молодой человек, — раздалось у него за спиной.

Артем медленно повернулся. Поставил сумку между ног.

— Уф… Ну вы и прыткий, дед. Что у вас тут? Штаб, как у Бэтмена, откуда вы ведете наблюдение за городом?

Георгий Иванович покачал головой.

— Тогда… В чем же ваш секрет?

Ученый развел пустыми руками.

— Нет никакого секрета, Артем. Мне просто нужно было увести тебя подальше от людей.

— Что… что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что, когда вы закрыли глаза в кафе, я заглянул в ваши вещи. Или вы считаете, что журналисты часто берут с собой на интервью сумки таких размеров, особенно когда планируют пройтись пешком?

Артем замер, вглядываясь Георгию Ивановичу в глаза. Потом медленно захлопал в ладоши.

— Ах, старый черт! А ты молодец! Уважаю.

Он нагнулся и расстегнул молнию на сумке. Оттуда показался моток проводов и край самодельной бомбы.

— Из каких ты будешь? — спокойно спросил его Георгий Иванович. — Во что веришь? С кем борешься?

— С тобой! — словно выплюнул Артем. — Мне противны такие, как ты. Уверенные в себе. Напыщенные. Верящие в свою исключительность. Гребаные спасители, которые не могут спасти даже себя!

— А… — разочарованно протянул ученый. — Я думал, ты из группировки посолиднее. А ты… одиночка!

— Все недооценивают одиночек! — выкрикнул Артем. — Все верят, что есть причина. Есть единый центр. А нет никакого центра. Нет смысла. Я это и хотел всем доказать!

Он вынул из кармана ручку, нажал на кнопку три раза и оставил ее нажатой:

— Когда я отпущу, бомба взорвется. И все узнают, что никакой ты не спаситель, а такой же таракан, как все остальные.

— Все, как у Хичкока! — заметил Георгий Иванович.

— Что?

— Альфред Хичкок говорил, что если снять сцену в поезде, в конце которой взрывается бомба — это плохое кино. А вот если зрители заранее знают, что в чемоданчике бомба, тогда…

Он снова развел руками, улыбнулся. Потом посерьезнел.

— Давай, взрывай.

Артем опешил.

— И… вы не попытаетесь остановить меня?

Ученый покачал головой.

— А если в этом здании есть люди?

— Они сами будут виноваты… написано же на ленте: «Не входить». Не нужно быть экспертом по выживанию, чтобы это понять.

— И вам… вам не жаль собственной жизни?

— А вам, Артем? Вам своей не жалко?

— Пытаетесь меня разжалобить?

— Нет. Не пытаюсь.

Георгий Иванович помолчал.

— Не знаю, что вы сделали с настоящим Артемом из газеты, но вы никудышный интервьюер. Даже не задали мне стандартные вопросы. Ну, например, о семье.

— Что?

— О моей семье… — голос ученого задрожал. — Я давно вдовец, а вот мой сын… Семья моего сына разбилась на Кутузовском месяц назад. Никакого терроризма. Просто не справился с управлением. На том самом месте, на котором за день до этого разбилась другая машина. Закон парных случаев.

Георгий Иванович закрыл лицо руками. Когда он убрал ладони, они были мокрыми.

— Я учил сына как мог. Всему, что знаю сам. Он был хорошим. Умным. Добрым. И его жена. И мои внуки: Сережка и Маринка. Они просто… просто умерли… И люди умирают каждый день. В эту самую минуту. И я ничего не могу с этим поделать.

Артем нахмурился:

— Так ты знал, что я пришел убить тебя, и отвел меня в безлюдное место?

В ответ только короткий кивок.

— Потому что ты больше не хочешь жить.

Снова кивок.

— Твою мать…

Артем дважды кратко нажал на кнопку на ручке и сунул ее в карман.

— Так будет даже лучше. Спец по спасению не смог спасти собственную семью и позволил себе попасться в лапы террористу. Отличная история.

Он сплюнул на грязный пол, поднял сумку и пошел прочь. Он прошел три шага.

— Молодой человек… — мягко сказал за его спиной Георгий Иванович.

Артем медленно повернулся.

Георгий стоял, распахнув свой плащ, демонстрируя закрепленный на животе пояс смертника.

— Избегайте людей, одетых в мешковатую одежду не по погоде, — процитировал он. — Азбучная истина.

— Но… Что?.. — прошептал Артем.

— В наше время найти в продаже такую штуку проще, чем билеты в оперу, — усмехнулся Георгий Иванович. — Учитывая, что театры уже лет пять как закрыты.

— Зачем… зачем вы это носите? — растерялся Артем. — Вы же… вы же…

— Какой? Нормальный?

— Вы же типа людей спасаете!

— А я и спасаю. Вы плохо слушаете, молодой человек — не быть вам журналистом. Никем не быть. Я же говорил — мы не контролируем поступки других людей. Только свои, Артем. Только свои.

— Подождите! — парень вскинул руки. — Так… Так нельзя! Это не вы решаете!

— Это решаю я, — сказал Георгий Иванович. — И я решил, что если встречу такого, как ты, то хотя бы на одного безумца станет меньше.

Он дернул за кольцо.

Взрыва Артем не услышал.

Или-или

Понятие «истины» так истрепано в современном мире, что, кажется, только в математике оно сохранило смысл. Увы, реальный мир может разрушить и математическую истину.

***

Теорема 1 (Теорема Виновности). Обвиняемый, Иван Петрович Третьяков, виновен в убийстве Олега Юрьевича Маркина.

Теорема 2 (Теорема Невиновности). Не верно, что обвиняемый, Иван Петрович Третьяков, виновен в убийстве Олега Юрьевича Маркина.

Доказательство теоремы 1 представляет прокурор Григорий Лебедев, доктор судебно-логических наук.

Доказательство теоремы 2 представляет адвокат Антон Галушкин, аспирант кафедры судебной логики, общественный защитник.

Истину в последней инстанции представляет судья Ольга Эдуардовна Иванова.

СТЕНОГРАММА:

— Начинаем доказательство. Верна либо теорема 1, либо теорема 2. Готовы ли присяжные?

— Ученый совет присяжных готов, ваша Истинность.

— Прокурор, начинайте.

— Спасибо, ваша Истинность! Дано: обвиняемый, Третьяков Иван Петрович, возраст: 71 год, профессор Московского Университета Математики, кафедра интуиционизма. В дальнейшем будем обозначать его буквой Т. Жертва: Маркин Олег Юрьевич, 71 год, доктор судебно-логических наук. В дальнейшем будем обозначать его буквой М. Также дано: М обнаружен мертвым 23 мая вскоре после полуночи в библиотеке Московского Университета Математики. Мы докажем, что смерть М наступила насильственным путем, убийца существует и единственен, и этот убийца — Т! Я приглашаю свидетеля обвинения, Семена Васильевича Кондрашова, который в молодости учился вместе с Т и М в университете и проживал с ними в одной комнате в общежитии. Клянетесь ли вы говорить истину и не вводить суд в противоречие?

— Клянусь!

— Расскажите о характере взаимоотношений Т и М.

— Чего?

— Расскажите суду о характере взаимоотношений Третьякова и Маркина в студенческие годы…

***

— Сеня, да отложи ты свой ненаглядный фотик на секундочку! Тема есть.

Сеня Кондрашов рассеянно мотает головой, уткнувшись в инструкцию к фотоаппарату.

— Олежа, тогда ты мне объясни! — второкурсник Ваня откладывает толстый учебник и, потягиваясь во весь свой двухметровый рост, встает с кровати. — Почему закон исключенного третьего входит в аксиоматику классической логики?

— На то они и аксиомы, чтобы ты глупых вопросов не задавал, — не отрывая глаз от книги, бормочет Олег в своем углу комнаты. Очки с толстыми линзами искажают его пухлое лицо, делая глаза карикатурно большими.

— Нет, ну правда! Давай не будем касаться интуиционистов и конструктивистов. Вот, на тебе житейский пример, — Ваня подходит ближе и берет с тумбочки Олега яблоко.

— Эй, положи обратно!

— Да не буду я его есть, обжора! Вот, руки у меня за спиной. Яблоко либо в правой руке, либо в левой, верно?

— Верно.

— Этой информации тебе достаточно, чтобы узнать, где оно?

— Нет, но достаточно, чтобы определить, что оно у тебя. Кроме того, ты можешь яблоко из руки в руку переложить, знаю я тебя, — Олег наконец-то откладывает свою книгу и садится на кровати — пружинный каркас жалобно скрипит под его немалым весом. — Все, отдай!

— Нет, ты сперва скажи, в какой руке!

— Ну что с тобой делать… Пусть в левой.

— Не угадал!

— Тогда в правой.

— А это уже вторая попытка, так неинтересно, — Ваня кидает яблоко Олегу, тот неловко пытается его поймать и промахивается. Яблоко падает на пол и закатывается к Сене Кондрашову под кровать. Тот уже отложил в сторону фотоаппарат, с интересом прислушиваясь к беседе.

— Смотри, что ты наделал! Теперь надо будет идти и мыть его опять! — вопит Олег.

— Ничего, тебе по коридору пройтись полезно, жир растрясти, — Ваня на секунду задумывается. — Слушай, а если цена вопроса будет серьезнее, чем яблоко?

— Например? — недовольно насупившись, Олег достает яблоко из-под кровати и трет его о рукав рубашки.

— Ну, например, пусть узнают, что кто-то обокрал коменданта общаги, а кошелек нашли у нас в комнате. А Сеня на каникулы уехал, у него алиби. Ну, и пусть дано, что кошелек не подбросили, что это по-любому кто-то из нас двоих.

— Это чего тебе такие мысли в голову приходят? — Олег уже грызет яблоко и плюхается обратно на кровать.

— До стипендии далеко, вот и приходят. Да ладно, я же просто для примера. И что тогда делать, выгонять нас обоих?

— Несправедливо!

— Вот и я говорю, что несправедливо. А твой закон исключенного третьего и говорит всего лишь, что украл кто-то из нас. А кто конкретно — неизвестно.

— Но есть же и другие факторы. Например, если бы у меня тоже нашлось алиби, ты бы автоматически становился виновным.

— Ха, твое алиби надо еще доказать. Ты бы потом еще в милиции доказывал свою невиновность с помощью учебника по классической логике!

— Преступление как теорема? — за толстыми стеклами в глазах у Олега зажигается огонек интереса. — А что, было бы забавно.

— Эй, ботаны! — наконец подает голос со своей кровати Сеня. — Может, хватит спорить о ерунде. Смотрите лучше, какой я фотик прикупил. Улыбочку!

Ивана Третьякова и Олега Маркина освещает яркая фотовспышка.

***

— Итак, ваша Истинность, на основании показаний свидетеля, подтвержденных фотографиями Ф1, Ф2 и Ф3, доказана справедливость предиката ДРУЖБА (Т,М). Попрошу занести это в доказательство.

— Истину говорите!

— Благодарю вас. Далее дано: София Корнеева, однокурсница Т и М. В дальнейшем будем обозначать ее буквой К. Мы докажем, что фигура ТКМ являлась стандартным любовным треугольником. Обвинение приглашает свидетеля Анну Александровну Корнееву, пенсионерку, младшую сестру К. Клянетесь ли вы говорить истину и не вводить суд в противоречие?

— Клянусь!

***

Восьмиклассница Анька вертится у Софии под ногами, мешая ей собираться:

— А ты куда идешь?

— Сказала же, в кино, — София застывает у зеркала, критически оглядывая свой наряд.

— А с кем?

— Много будешь знать — скоро состаришься.

— Ну скажи-и-и!

— Выгляни в окно, сама увидишь!

Анька бросается к окну и осторожно смотрит вниз с высоты третьего этажа:

— Там двое стоят: толстый и тощий.

— Олежка не толстый. Он крупный, — София в последний момент решает переодеться и лихорадочно роется в шкафу.

— А тощий кто? — Анька осторожно разглядывает парней в окно, готовая в любой миг спрятаться под подоконник.

— Ваня. Он не тощий, он стройный.

— Ты что, с ними обоими идешь?

— А что тут такого? Мы же друзья! По универу везде втроем шатаемся, на лекциях вместе сидим, так зачем нам в кино ходить порознь?

— А тебе кто больше нравится? Ваня?

— Почему сразу Ваня?

— Он не толстый!

— Вот еще придумала. Олежка — он знаешь, какой? Добрый, внимательный, надежный. И, между прочим, один из лучших студентов на потоке.

— Так значит, он тебе больше нравится?

— Я этого не сказала! Ванька — он порой бывает просто сумасшедший. Как возьмется за дело — не успокоится, пока не закончит. Решительный, смелый. Вечно что-то придумывает.

— Так, а как же ты будешь выбирать? — Анька удивленно пожимает плечами. Про себя она уже загадала, что если бы решала сама, то выбрала бы рослого Ивана.

— А мне что, обязательно кого-то выбирать прямо сейчас? — София носится по комнате с ураганной скоростью, собирая вещи в сумочку — она уже опаздывает.

— Конечно, — лицо Аньки внезапно становится не по-детски серьезным. — Или-или.

***

— Ваша Истинность, показания свидетеля, как и предоставленные фотографии с Ф4 по Ф7, доказывают равнозначные симпатии К по отношению к М и Т.

— Протестую, ваша Истинность! Из показаний не очевидно, что София любила Ивана Третьякова и Олега Маркина одинаково.

— Адвокат, прошу вас выражаться профессионально.

— Простите. Я хотел сказать, что из предоставленных данных не очевидно, что в нарисованном прокурором треугольнике сторона КМ равна стороне КТ. Треугольник мог быть неравнобедренным.

— Протест принят. Сформулируйте более слабые условия, прокурор.

— Да, ваша Истинность. Из предоставленных показаний очевидна справедливость предикатов СИМПАТИЯ (К,М) и СИМПАТИЯ (К,Т).

И хотя общеизвестно, что СИМПАТИЯ (х,у) не влечет ЛЮБОВЬ (х,у), мы предлагаем суду дневник Софии Корнеевой: запись сделана незадолго до выпускных экзаменов на пятом курсе. Подлинность почерка К подтверждена на основе графологического анализа…

***

«14 апреля. Ваня сегодня как с цепи сорвался. Преследовал меня весь день по универу, сам бледный, глаза горят. Нес какой-то бред про интуиционизм, и что Олег своей дипломной работой по применению логики в судебной практике извратил его идею. Я ему сказала, что он просто завидует Олегу. А он аж взвился, говорит, что ему надоело, как я постоянно их сравниваю и подначиваю. Сказал: „Выбирай — или я, или он“. А я ему и говорю: „Не буду я никого выбирать. И вообще, мне к экзаменам готовиться надо“. Ушла в библиотеку. Он меня и там достал: подсел рядом и начал шептать так, что на раздаче книг, наверное, слышали — мол, если я не могу решить логическими доводами, будем бросать монетку. Орел — буду с Олегом, а решка — с ним. И монету мне в руку сует. Я не стерпела, стукнула его книгой по голове — не сильно, конечно, — и сказала, что он идиот, и пусть не смеет ко мне больше приближаться. А потом убежала в туалет и ревела, как дура…»

***

— Ваша Истинность, а теперь я представляю суду документ Д1: свидетельство о браке Софии Маркиной, в девичестве Корнеевой, и Олега Маркина. Они поженились через год после окончания университета.

Следовательно, доказан вывод: СИМПАТИЯ (К,М) влечет ЛЮБОВЬ (К,М). По Теореме Ревности, ЛЮБОВЬ (К,М) & СИМПАТИЯ (К,Т) влечет ВРАЖДА (М, Т).

— Протестую, ваша Истинность! То, что Третьяков и Маркин поссорились из-за девушки, не означает, что обвиняемый убил Маркина спустя почти полвека! Десять лет назад София Маркина умерла от рака в возрасте шестидесяти лет, а поэтому не могла быть однозначным поводом для убийства. Есть контрпримеры и прецеденты…

— Не перебивайте доказательство, адвокат. Продолжайте, прокурор.

— Спасибо, ваша Истинность! Действительно, вражда М и Т сама по себе не доказывает Теорему Виновности. Мы предоставим суду более сильное утверждение, подтверждающее глубокий профессиональный конфликт М и Т. Прошу включить видеофрагмент V1, на котором запечатлен фрагмент защиты докторской диссертации Олега Маркина на тему «Судебная логика как способ установления абсолютной справедливости».

***

— Таким образом, применение логики в судебной практике лишь зафиксирует уже свершившийся факт: убеждая друг друга в чем-либо, мы пользуемся законами классической логики. Определение истинности утверждений становится вопросом математического доказательства, объективного и беспристрастного, в отличие от богатого на ошибки эмоционального и субъективного вывода.

Олег Маркин с уже поредевшей шевелюрой, но такой же грузный, как в студенческие годы, и в очках с еще более толстыми линзами, заканчивает излагать тезисы своей работы.

— Принятая в западной юриспруденции прецедентная система, по сути, является готовой математической моделью, где ранее решенные случаи представляют аналог теорем, не нуждающихся в повторении ранее сделанных выводов, — продолжает Маркин. — Встает вопрос об аксиоматике, за которую естественно принять классическую математическую логику…

— А почему именно классическую логику? — прерывает докладчика с последнего ряда Иван Третьяков, еще более худой, чем раньше, с впалыми щеками и в помятом костюме.

— Коллега, я ценю ваше мнение, — сердится Маркин, — но вы не являетесь официальным оппонентом. И я вас попрошу…

— Правая рука или левая? Помнишь? Ты даже эту задачу не сможешь решить своей логикой, не то что решать судьбы людей.

— Коллега, никто и не говорит о судьбах. Я лишь предлагаю теоретическую модель, которая может существенно улучшить контроль над качеством принимаемых судебных решений. Ее применение на практике, а уж тем более повсеместное внедрение, находится за рамками моей компетенции.

В зале поднимается шум.

Не обращая внимания на недовольных, Третьяков выходит из-за стола и на прямых, как палки, ногах направляется к доске:

— Олег, ты что, не видишь, что вокруг происходит? Ты предлагаешь инструмент, превращающий людей в корни уравнения, которое надо решить. А как быть с недоказуемыми высказываниями?

— Множество подозреваемых и преступлений конечно, коллега, а доказательства перечислимы. Следовательно, рано или поздно любой подозреваемый будет либо оправдан, либо уличен. Термин «презумпция невиновности» потеряет свой смысл.

— А как насчет альтернативного варианта? — Третьяков вплотную приближается к Маркину, нависая над ним с высоты своего роста. — Неразрешимые задачи. Невыводимые формулы. Сколько времени уйдет на бесплодные попытки доказательства?

— К черту твой интуиционизм, Ваня! — очень тихо шипит Маркин, так, чтобы его не услышали на первом ряду. — Если хочешь, иди, доказывай свою теорию. Ты нарушаешь регламент защиты.

Председатель диссертационной комиссии подходит к Третьякову и берет его за локоть:

— Коллега, вам, видимо, требуется немного отдохнуть. Отправляйтесь-ка домой…

Скрипнув зубами, Третьяков бросает на Маркина ненавидящий взгляд и стремглав выбегает из аудитории.

***

— Итак, ваша Истинность, мы доказали справедливость предиката ВРАЖДА (М,Т) & КОНФЛИКТ (М,Т). Другими словами, Маркин и Третьяков враждовали и находились в состоянии непримиримого профессионального конфликта. Следовательно, обвиняемый входит во множество потенциальных убийц профессора Маркина: Т принадлежит множеству ПОДОЗРЕВАЕМЫЕ (УБИЙСТВО (М)).

— Истину говорите!

— Я перехожу к заключительной части доказательства: в момент убийства Третьяков находился рядом с Маркиным. Это подтверждает фрагмент видеозаписи V2 с камеры наблюдения, установленной у входа в читальный зал библиотеки. Как мы видим, Маркин и Третьяков входят в библиотеку незадолго до ее закрытия, пользуясь профессорской привилегией круглосуточного доступа. Они все еще находились в читальном зале, где нет видеокамер, когда поступил звонок на службу спасения. Прошу включить аудиофрагмент A1.

***

— Алло! Алло!

— Служба спасения. Для повышения качества обслуживания этот разговор может быть записан. Говорите.

— Он истекает кровью. Срочно… Срочно вызовите скорую!

— Представьтесь.

— Говорит профессор Третьяков! Скорее пришлите помощь!

— Где вы находитесь?

— Библиотека Московского Университета Математики, 15-й этаж.

— Кому требуется помощь?

— Олегу… То есть профессору Маркину. Он лежит на полу, упал с библиотечной стремянки, когда полез за книгой. Кажется, у него разбита голова. Здесь столько крови…

— Пострадавший находится в сознании?

— Да, но он очень плох. Я пытался его приподнять, я не знал, что делать… Помогите!

— Не трогайте тело… То есть пострадавшего. Я вызываю машину.

— Подождите, кажется, он снова говорит. Я перезвоню.

Короткие гудки…

***

— Анализ голоса на пленке доказывает, что в службу спасения звонил именно профессор Третьяков. Медики прибыли на место происшествия спустя полчаса после звонка. Я приглашаю для дачи свидетельских показаний Константина Максимовича Шилова, который входил в состав бригады скорой помощи, прибывшей на вызов. Клянетесь ли вы говорить истину и не вводить суд в противоречие?

— Клянусь!

— Пожалуйста, расскажите суду, что вы увидели, когда вошли в библиотечный зал.

— Потерпевший лежал на спине у книжного шкафа, рядом валялась деревянная библиотечная стремянка. Он был весь засыпан книгами, упавшими с верхней полки. Пульса не было — потерпевший скончался до прибытия нашей бригады.

— Какой характер травм получил потерпевший?

— Черепно-мозговая травма, очевидно, полученная при падении. Кости затылка раздроблены, перелом основания черепа, большая кровопотеря. Кроме того, у пострадавшего имелась травма лица: сломан нос, и сильная ссадина на лбу.

— Уточните этот момент, пожалуйста: пострадавший упал на пол затылком, но у него также были травмы на лице?

— Да, это так.

— Мог ли пострадавший получить эти травмы от падения на пол?

— Нет, судя по всему, они были нанесены тупым предметом, когда пострадавший уже лежал на полу.

— Где находился в этот момент подозреваемый?

— Сидел на полу возле тела. Его руки были в крови.

— Благодарю вас, свидетель свободен. Ваша Истинность, к доказательству прилагается вещественное доказательство — книга, испачканная кровью жертвы, с отпечатками пальцев обвиняемого.

— Истину говорите.

— Итак, мы доказали, что дружба между Третьяковым, Маркиным и Корнеевой, а также брак между Маркиным и Корнеевой привели к мотиву мести со стороны Третьякова к Маркину. Свойство мстительности усиливается профессиональными разногласиями между обвиняемым и убитым. Добавив в формулу условие нахождения Третьякова на месте преступления в совокупности с истинностью фактов наличия пятен крови на его руках и отпечатков пальцев на орудии убийства, приходим к логическому выводу о существовании и единственности убийцы, которым, следовательно, является Третьяков. Доказана истинность формулы «Убийца существует и единственен, и Третьяков принадлежит к множеству подозреваемых в убийстве». Отсюда следует, что корнем уравнения УБИЙСТВО (х, М) является Т. Убийца — профессор Третьяков. Теорема Виновности доказана.

— Спасибо, Прокурор. Есть ли вопросы у ученого совета присяжных?

— Нет, ваша Истинность.

— Доказательство теоремы 1 означает невозможность доказательства теоремы 2. На этом заседание суда объявляется…

— Возражаю, ваша Истинность!

— Адвокат Галушкин? Вам есть что добавить?

— Простите, ваша Истинность. Я осмелюсь обратить внимание уважаемого суда на область определения предиката УБИЙСТВО. В случаях, если смерть наступила от естественных причин, данный предикат не определен, а множество подозреваемых является пустым.

— Протест принят. Готов ли адвокат предъявить доказательство Теоремы Невиновности?

— Да, ваша Истинность. Вот, я тут набросал чертеж. Высота стремянки. Вес погибшего. Траектория падения со ступеньки. Вес монографии Клини «Введение в метаматематику». Смотрите, тут все рассчитано! Маркин вполне мог оступиться, пытаясь дотянуться до книги с верхней полки, упасть, разбить затылок, а потом на него сверху падает тяжеленная книга. Третьяков бросается на помощь, отбрасывает в сторону упавшие книги, оставляя на них отпечатки, пытается поднять своего коллегу… Да, у них имели место конфликты и несовпадение точек зрения, но оба они являлись уважаемыми профессорами, не совершившими ни одного антиобщественного проступка. Мне кажется, это доказывает…

— Адвокат, вы не на собрании физического кружка. Вы можете построить логическое доказательство сказанного вами?

— Я… Я попытаюсь… Но разве не очевидно, ваша Истинность, что…

— Адвокат Галушкин, вам прекрасно известно, что мое личное мнение ничего не означает. Доказательство теорем Виновности или Невиновности должно быть выполнено в рамках классической математической логики. Любая попытка нарушения может привести к прецеденту, ложному высказыванию в будущих доказательствах, и приведет всю систему к противоречию. Вы знаете, что это означает?

— Да, ваша Истинность. Из лжи следует все что угодно.

— Именно, адвокат! Отпущенные на свободу преступники. Невинно осужденные граждане. Утрата доверия общества к системе правосудия. Волна самосудов. Сядьте и потрудитесь подготовить логическое опровержение Теоремы 1.

— Но мне недостаточно данных о произошедшем в библиотеке, ваша Истинность. Я предлагаю суду заслушать показания обвиняемого.

— Какой в этом смысл? Парадокс лжеца показывает, что показаниям обвиняемых нельзя доверять!

— Мне это известно, ваша Истинность, но его показания могут натолкнуть как меня, так и уважаемого прокурора на логические выводы, которые мы могли упустить.

— Что ж… Хотя обычно это и не практикуется, но в ситуации, когда оба доказательства неполны, мы можем пригласить Обвиняемого для дачи показаний. Адвокат, задавайте ваши вопросы.

— Спасибо, ваша Истинность. А вот и мой подзащитный. Садитесь, пожалуйста. Клянетесь ли вы говорить истину и не вводить суд в противоречие?

— Клянусь!

— Представьтесь.

— Третьяков Иван Петрович.

— Расскажите суду, что произошло в тот вечер в библиотеке.

— Я убил Олега Маркина, или я не убивал Олега Маркина.

(Шум в зале, возгласы: «Противоречие!»)

— Простите, Иван Петрович, но это не имеет смысла!

— Вовсе нет. Я высказал дизъюнкцию двух утверждений. Одно из них истинно, другое ложно. По закону исключенного третьего, моя фраза истинна, не так ли? В какой руке яблоко?

— Какое яблоко?

— Не обращайте внимания. Вы хотите знать, что произошло в тот вечер в читальном зале? Хорошо, я расскажу…

***

— Что я наделал… — профессор Маркин снимает очки и протирает их клетчатым носовым платком, затем шумно сморкается в него. — Ваня, ты не представляешь, как это тяжело, нести такой груз ответственности. Если бы Софи была жива…

— Софи нам бы не помогла, — профессор Третьяков хмурится, вышагивая по пустому залу библиотеки. — Ты сам виноват: раскрутил всю эту судебно-логическую науку, и что теперь?

— Я же не думал, что они всерьез начнут применять это на практике как единственный инструмент правосудия! Суды похожи на научные диспуты, а люди свелись к переменным в уравнении. Присяжные занимаются лишь формальной проверкой доказательства. Это… это безнравственно.

— Боюсь, предикат безнравственности еще не выведен, коллега. Впрочем, они и до этого дойдут. Вывели же они Любовь, Дружбу, Ненависть… Вопрос времени.

— Но что мы можем сделать? Смотри, по Теореме Геделя о неполноте, если формальная арифметика непротиворечива, то в ней существует формула, которую нельзя ни доказать, ни опровергнуть. Должно быть судебное разбирательство, которое нельзя формально довести до конца!

Третьяков качает головой:

— Вряд ли это поможет. У любого поступка найдутся причины. Эти судебные логики превратят в формулу любое твое решение, любое действие. Я думаю, если непротиворечивость формальной арифметики не может быть доказана средствами этой теории, должен быть другой, Высший суд.

— Иван, ты говоришь о Боге?

— Пока лишь о логической системе, более совершенной, чем та, которую ты популяризировал. Нужно вернуться к самому началу. К аксиоматике. Попробовать другой подход, взять неклассические логики, работы интуиционистов.

Маркин почесал в затылке:

— Надо рискнуть. Хотя, учитывая наш возраст, можем не успеть.

— Но мы хотя бы попытаемся. С чего начнем?

— Давай-ка я перечитаю монографию Клини. Где она у нас?

Третьяков окидывает взглядом стеллажи.

— Вон там, на верхней полке. Давай я достану, куда тебе с таким весом карабкаться по стремянке.

— Ты эти шутки брось по поводу моего веса. Я еще ого-го! — Маркин молодцевато хватает прислоненную к стене деревянную лесенку и юзом тащит ее к шкафу.

— Да подожди ты, старый упрямец! — Третьяков пытается остановить друга, но тот отстраняет его рукой и лезет вверх по ступенькам.

— Так… — Маркин прищуривается и водит пальцами по книжным переплетам. На букву К… Вот! Ох, тяжелая!..

Пытаясь вытащить книгу из плотно уложенного ряда томов на полке, Маркин неловко поворачивается, и его нога соскальзывает с деревянной ступеньки. Пытаясь сохранить равновесие, он хватается за книги, но те камнепадом осыпаются на пол. Еще раз взмахнув в воздухе руками, — где-то далеко внизу, кажется, за тысячи километров, что-то кричит Третьяков — Маркин падает.

— Олег!!!

Разбрасывая книги, Третьяков устремляется на помощь — под его ногой жалобно хрустят очки. Маркин лежит на спине, на его лбу алеет свежая ссадина, нос выглядит перекошенным. Из-под головы профессора растекается темная лужа крови.

— Олег, ты живой?

Маркин медленно открывает глаза. Без очков, слетевших во время падения, его круглое лицо выглядит беззащитным и чужим.

— Черт… Ничего не вижу… Ваня… Ты тут?

— Тут я, тут! Пошевелиться можешь?

— Кажется… кажется, не могу…

— Подожди, я сейчас вызову скорую. Сейчас… Телефон… Алло! Алло!

— Служба спасения. Для повышения качества обслуживания этот разговор может быть записан. Говорите…

***

— Профессор, напоминаю вам, что вы поклялись говорить истину и только истину. Итак, вы утверждаете, что смерть профессора Маркина наступила в результате несчастного случая?

— Нет.

— Простите?

— Я не утверждаю, что смерть моего друга наступила в результате несчастного случая. Я не утверждаю, что я его убил. Я лишь сказал, что я либо убил его, либо нет. Если позволите, я продолжу.

***

— Не трогайте тело… То есть пострадавшего. Я вызываю машину, — голос телефонного оператора профессионален и равнодушен, как учебник по математической логике.

— Подождите, кажется, он снова говорит. Я перезвоню, — Третьяков выключает телефон и возвращается к Маркину. Тот силится что-то сказать.

— С… С… Сделай это…

— Что сделать, Олег? Что сделать?

— Доказательство, которое нельзя будет формально довести до конца!

— Господи, ты все еще об этом думаешь? Тебе надо продержаться!

— Мне недолго осталось. Может быть, пару минут. Я чувствую… Не перебивай меня… Софи… Она мне рассказала… Про твой идиотский поступок с монетой здесь, в этом зале, полвека назад.

— При чем здесь?.. Она тебе рассказала?

— Да… Она предпочла сделать выбор самостоятельно. И выбрала меня. Прости.

— Это было ее решение, Олег, мы давно договорились не возвращаться к этой теме.

— Но ты… Ты можешь снова сделать это.

— Что сделать, Олег? Ты бредишь?

— Пусть решит… монета… Быть… или… не…

— Олег? Олег!!!

Крик Третьякова отражается от книжных шкафов и тает в пространстве. В зале библиотеки становится тихо. Очень тихо.

***

— Профессор, что вы сделали потом?

— Я порылся в карманах, нашел рублевую монету. Подбросил ее. Я решил, что если выпадет орел, я буду неподвижно сидеть рядом с Олегом, ожидая приезда скорой, как мне и велели. А если выпадет решка… Я возьму книгу потяжелее и ударю его по голове. Вы никогда не определите логическую подоплеку поступка, потому что ее нет.

— Остановите запись!

КОНЕЦ СТЕНОГРАММЫ

***

— Остановите запись!

Все невольно оборачиваются на крик судьи. Ольга Иванова в нелепой черной мантии и парике медленно встает со стула — ее багровеющее лицо искажает брезгливая гримаса. Прокурор Лебедев отрывается от доски, на которой тщетно пытается вывести новое логическое обоснование Теоремы Виновности — рукава его серого пиджака испачканы мелом. Адвокат Галушкин — совсем молодой парень, для которого это первое судебно-логическое дело, связанное с убийством, — роняет документы с расчетами. В солнечных лучах, пронизывающих зал суда, медленно летает меловая пыль.

— Я попрошу присяжных покинуть аудиторию. Быстро!!! — орет Иванова.

Суетясь и наступая друг другу на ноги, присяжные выходят из зала суда, бросая через плечо испуганные взгляды на профессора Третьякова. Тот не смотрит на них — кажется, его больше занимают пылинки, витающие в воздухе.

В зале остаются судья, прокурор, адвокат и обвиняемый.

— Что… что все это значит, ваша Истинность? — растерянно шепчет Лебедев.

— Это значит, что если обвиняемый не врет, то профессор Маркин умер вскоре после падения с лестницы и после удара книгой по голове, — цедит сквозь зубы судья. — Стала ли формальной причиной смерти книга, упавшая с верхней полки на его лицо, — тогда это несчастный случай — или это был злонамеренный удар, определить крайне сложно.

— А если экспертиза докажет, что удар нанес Третьяков? — от волнения адвокат забывает о своей роли защитника.

— Маркин мог скончаться за полминуты до нанесения удара — определить время смерти с точностью до секунды уже не удастся. В этом случае его нельзя обвинить в убийстве. Максимум — в надругательстве над трупом. Но это же совсем другая статья и совсем другое доказательство, — судья грузно оседает на стул и стаскивает с себя парик. Под ним обнаруживается ежик седых волос.

— Вам придется очень постараться, — говорит Третьяков; его голос теперь звучит увереннее и моложе. — Может быть, вам удастся смоделировать траекторию падения монеты в тот день. Вот она!

Третьяков достает из кармана и швыряет в зал монетку. Галушкин непроизвольно ловит ее на лету.

— Вы можете довести ваш фарс до конца и обвинить меня в убийстве, — продолжает Третьяков. — Но тогда я могу признаться, что монета упала орлом, и я ничего не делал, мой друг умер сразу после нашего разговора, до приезда врачей. А если вы меня отпустите… Тогда я могу признаться, что монета упала решкой, и я безжалостно добил его — моего давнего соперника. В обоих случаях вы получите ложный прецедент, доказанный судебно-логическим путем. И наступит противоречие системы. Маркин бы этого хотел.

— Этого не будет, — судья Иванова встает со стула — ее лицо успело приобрести естественный цвет. Она нахлобучивает на голову парик и обращается к Лебедеву и Галушкину. — Объявляется перерыв до завтра. Жду вас в 9 утра в этом зале.

— Разве я не доказал вам, что это бесполезно? — Третьяков привстает. У него дрожат колени.

— Доказали. Точнее, убедили. Но если вы правы, это значит, что оба утверждения — Теорема Виновности и Теорема Невиновности — недоказуемы. А значит, обе стороны будут сколь угодно долго искать доказательство и не смогут его найти.

— Вы не можете…

— О, я могу! — лицо Ивановой расплывается в саркастической ухмылке. — Просто мы должны будем довольно долго ждать. У вас будут меняться Прокуроры, Адвокаты и Судьи… Но дело никогда не будет закрыто. Потому что вы либо виновны, либо нет. Это закон исключенного третьего. И мы будем искать, даже если процесс продлится много лет — а ваше признание, если вы выдавите его из себя, не будет зачтено по парадоксу лжеца. Вы хотели устроить революцию интуиционизма? Вы проведете остаток жизни в роли подозреваемого за решеткой, вот вам ваша революция. А когда вы умрете, ваше дело будет закрыто ввиду пустого множества живых подозреваемых. Охрана! Уведите!

Появляются охранники и силой выволакивают кричащего Третьякова из зала суда. Судья, а вслед за ней и прокурор Лебедев выходят из аудитории.

Антон Галушкин растерянно смотрит на исписанную формулами доску, потом замечает, что все еще держит в руке монету Третьякова. Он размахивается и швыряет ее. Монета со звоном отскакивает от доски и закатывается под судейский стол.

Став на четвереньки, Галушкин заглядывает под стол и находит там монету. Она стоит на ребре.

Что и следовало доказать.

Истинный север

Было интересно сделать рассказ в стиле «звукового мо-кьюментари». Вы не видите «картинку», нет «автора», но вы слышите все, что происходит. Эдакие найденные аудиопленки…

***

09.03.20xx. 12:03 по Гринвичу.

Настройки конфиденциальности: только я.

— Значит так, отец наш северный! Вы встаете тут, вот так, хорошо! Чуть-чуть повернитесь. Микрофончик руками не задевайте, тут и так от ветра сплошные шумы. Так, хорошо! Освещения вроде хватает. Отличная картинка. Море, льдины, безжизненный берег! Красота!

— А если я…

— Нет-нет, стойте! А то в воду упадете! Текст помните?

— Василий, а может… Может, лучше в студии?

— Отец наш северный! Кто ж сейчас в павильоне снимает! Так мы с вами подписчиков-молельщиков новых не заведем. Вы посмотрите конкурирующие ютуб-каналы! Вон, огнепоклонники уже в вулкан спускаются! Водобоязненные в пустыне на верблюде ездят! Даже эти, Свидетели Нелетающих Птиц, и то в Антарктиду съездили! А вы? Готовы?

— Да поможет мне север!

— Да поможет! Начали!

— Э…

— Стоп! Давайте сначала! Готовы? Начали!

— Дорогие мои северяне! Дорогие подписчики! Дорогие онлайн-молельщики! Сегодня я пришел на эту промерзлую землю, чтобы я… чтобы вы… Ой, Василий, давай сначала!

— Так, стоп! Шурочка, иди сюда. Встань сюда, за камеру. Будешь листы переворачивать. Отец наш северный! Текст виден? Ок! Начинаем!

***

09.03.20xx. 12:15 по Гринвичу. Настройки конфиденциальности: доступно всем.

— Дорогие мои северяне! Дорогие единоверцы! Сегодня я говорю с вами отсюда, с самого края земли, чтобы напомнить вам о непреложных истинах. Ибо спросите у десяти человек — где находится север — и все они покажут в разные стороны! Но Истинный Север есть — и он всегда один! Много лет разные социальные теории вели нас к откровению, веля нам жить к северу от виртуальной линии, разделяющей важное от неважного! Добрый Дед Мороз приходил к нам с Севера! Так отделим же нечистые наши помыслы от чистых! Обратимся к Истинному Северу как к чистому источнику света! И пусть стихи предвестника нашей религии Игоря Северянина говорят нам, что «Полюс — бесплотен, как греза», мы вместе с вами достигнем Северного Полюса и обратим к нему наши помыслы! Подписывайтесь на наш канал, наши подкасты и поделитесь ими с вашими друзьями! Кликнув на баннер вверху — и это неслучайно — вверху экрана, поддержите веру Истинного Севера. Всегда в думах о вас, всегда с вами онлайн, ваш северный отец!

***

10.03.20xx. 10:45 по Гринвичу. Настройки конфиденциальности: только я.

— Росли на юге, говорите? Надо же, а еще про север рассказываете! Смотрите, какая красота, отец! Первый раз вижу, чтоб в вертолете не смотрели из окон!

— Насмотрелся… Укачивает…

— Что? Шумно тут!

— Укачивает, говорю!!!

— А!!! Понятно!!! Шурочка вот тоже зеленая вся! Мы летим над Северным Ледовитым океаном, делаю панорамную съемку. Пустим для репортажа под заставку!

— Долго лететь-то еще?

— Не бойтесь, отец наш! Попадем на Северный полюс, вы и осевериться не успеете! Истинный Север, говорю, Истинный Север!

— Что ж ты, Василий, северишься неправильно! Нужно сперва на живот показывать, а потом ко лбу пальцем вести. К северу, значит!

— Простите, отец наш! Сам-то я не из этих… не из северян!

— Что же ты, Василий, со мной-то полетел?

— Так у меня ж работа сезонная. Сегодня с вами полетел. Через неделю у меня группа от Культа Белого Медведя. Потом Толкователи Северного Сияния.

— Ох, Василий, Василий… Только Истинный Север покажет тебе истину! Уверуй, ибо!

— Отец, мы же не онлайн сейчас! Давайте вот без этого всего, ладно? Без обид! Вы спите, а то уж позеленели все на пути к Истинному Северу!

***

10.03.20xx. 15:23 по Гринвичу. Запись черного ящика.

— Станция Полярная, говорит пилот вертолета «Северная ласточка». У нас сильный шторм. Ох… Простите, болтанка. Ищем возможности приземления!

— Вы… Скор… Плох… (шум, помехи)

— Станция Полярная, вас плохо слышно! Прием! Прием!

— Истинный Север укажет нам путь!

— Пассажир, не лезьте к приборам, ради всего… северного!

— А!!! Я боюсь! Я еще слишком молода!

— Шурочка, заткнись! (неразборчиво)

— Вася, мы все умрем! (женский плач)

— Станция Полярная, терпим бедствие! Станция Полярная!..

— Ибо только обратив взоры на Север, увидим мы… (неразборчиво поет)

— Да замолчите вы со своим…

— А-а-а-а!!!

— А-а-а-а!!!

— И как говорил Игорь Северянин, «Дух Полюса чутко тревожит элеги…» (шум, удары, обрыв записи)

***

10.03.20xx. 17:49 по Гринвичу. Настройки конфиденциальности: только я.

— Говорила же мне ма-ама-а-а! Не лезь в вертолет с этими идиотами-и-и! А я дура-а-а!..

— Заткнись, Шурочка! Все живы, и то хорошо!

— Эх, Василий, Василий!

— А вы меня не учите, отец наш северный! Лучше скажите, что делать теперь?

— Молиться в сторону Севера, чтобы удержала нас эта льдина, и чтобы пилот успешно починил вертолет.

— Молиться? Вы серьезно?

— Говорила же мне ма-ама-а-а!

***

10.03.20xx. 18:20 по Гринвичу. Настройки конфиденциальности: только я.

— Отец наш северный, две хороших новости! Во-первых, наш сигнал SOS услышан! Уже летят на выручку! К полуночи будем в безопасности!

— Спасибо тебе, Север-батюшка! А вторая?

— Ручная камера работает! Представляете! И даже сигнал ловит! Мы можем постить видео прямо онлайн! Отсюда! С этой гребаной льдины!

— Василий!

— Простите, отец! С этой спасительной льдины! Я сейчас заглянул в статистику — с момента оповещения о нашем ЧП просмотры ютуб-канала Истинного Севера выросли в разы. Больше ста тысяч за один час!

— Возрадуемся!

— Еще как возрадуемся! У меня по контракту гонорар от количества просмотров зависит! Камеру новую куплю, заведу себе ассистентку нормальную вместо этой истерички. Ну что, попробуем?

— Ну, если на благо единоверцев! Где мне встать?

— Слушайте, отец наш северный, а давайте вы будете себя сами снимать?

— Это как?

— Ну, селфи, знаете? То же самое! Даже проще — вот тут держите, нажимаете кнопку — и вперед! Эффектнее будет, зуб даю!

— Да мне несподручно держать ее…

— Отец, это ж самый смак! Мокью, чтоб ее, ментари! Чтоб камера тряслась, чтоб все по-настоящему! И это… не говорите, что нас скоро спасут!

— Это почему же?

— Ну, чтобы не сглазить! И я ж курсы проходил! Драматизму нужно больше! Больше драматизма — больше лайков!

— Врать несеверно, Василий!

— А врать и не надо! Правду говорите — мол, поломался вертолет, аварийная посадка, верим в лучшее и так далее. Ну? Пишем и сразу отправляем!

***

10.03.20xx. 18:20 по Гринвичу. Настройки конфиденциальности: доступно всем.

— Дорогие осеверенные друзья мои! Истинный Север не дает нам сойти с намеченного пути — и даже в печали, и даже в беде ведет нас наша белая льдина прямо к Северному полюсу. За моей спиной вы видите наш сломанный вертолет и нашу храбрую команду! Пилот и двое моих помощников! Мы молимся Истинному Северу о нашем спасении и осеняем себя северением! Запомните этот момент — как бы ни было трудно, посмотрите на север, поднимите голову и смело встречайте беды! И, как говорил наш предвестник Северянин, «И марева сыплют пророчества рдяные, волнам в сердитой припляске…» Подписывайтесь на наш канал и… берегите себя!

***

10.03.20xx. 19:11 по Гринвичу. Настройки конфиденциальности: только я.

— Офигеть! Отец наш! Офигеть просто!

— Василий!

— Простите, отец! Но это ж класс какой! Миллион просмотров. Вы видите? Видите? Да такого… такого никогда не было раньше! Что ж я, дубина, сам раньше не додумался! Это ж какой пиар! Да я заказы теперь!.. Да я…

— Василий, не о том думаешь! О спасении своем и нашем думай! Вот, Шурочка твоя уже вся закоченела!

— А кто ее просил на Северный полюс вот это надевать? Перед кем красоваться собиралась, перед медведями?

— Ой, Вась, тут медведи? Говорила мне мама-а-а!..

— Да заткнись ты!

***

10.03.20xx. 23:50 по Гринвичу. Настройки конфиденциальности: только я.

— Вась, а Вась! А чего за нами не прилетает никто?

— Откуда ж я знаю? Пилот говорит, погода в этом районе опасная. И льдина дрейфует. Ничего, Шурка, найдут! Мы же в двадцать первом веке, нас хоть со спутника можно увидеть! Ты чего делаешь?

— Осеверяюсь!

— На фига? Ты что, нашу звезду ютуба в балахоне наслушалась? Лучше б я подкаст вел. Пиар какой!

— Вась, а чего это он?

— Что?

— Сидит на краю льдины. Бормочет.

— Молится, наверное. Северу своему ненаглядному. Дай прижаться, холодно!

— Вась!.. Ой, Ва-а-ась…

***

11.03.20xx. 12:00 по Гринвичу. Настройки конфиденциальности: доступно всем.

— Друзья мои! В эти трудные минуты на льдине я непрерывно говорю с источником нашей мудрости, нашего вдохновения и нашей веры. Я беспрестанно смотрю туда, где кроется в тумане великий Северный Полюс. Бесплотный, как греза, но осязаемый, он символизирует собой окончание пути нашего, который нужно пройти с честью и достоинством. Мой путь пока не окончен, как не окончен пока ваш. Осеверяюсь вместе с вами. Подписывайтесь… Хотя зачем я об этом… Позвоните тому, кого любите. Прямо сейчас. Встречайтесь как можно скорее, возьмитесь за руки и посмотрите на Север. Туда же, куда смотрю и я.

***

12.03.20xx. 04:23 по Гринвичу. Настройки конфиденциальности: доступно всем.

— Да отдай ты камеру, блин! Хватит гнать пургу свою! Эй, вы! Это я, Василий Горшков с вами говорю, оператор ютуб-канала «Арктик-Он»! Если вы нас тут держите, чтобы рейтинг себе накрутить, то я вам лично обещаю: как только снимут нас с этой долбаной льдины, я вам ваш канал вместе с вашими бошками так разъютублю! Я вас засужу! Блин! Блин!

— Вась, дай я скажу! Мамочка! Я тебя так люблю! Прости, что не слушалась и что так редко звонила тебе! Я…

— Да уйди ты со своей мамочкой! Я еще раз всех предупреждаю! Если это все какая-то гребаная инсценировка и этот хрен северно-моржовый так и задумал, я его с этой льдины, блин…

— Вася, Вася! Слышишь! Пилот говорит, что вертолет завелся, наконец! Вась, выключай! Мы…

***

12.03.20xx. 04:34 по Гринвичу. Настройки конфиденциальности: только я.

— Не потянет! Мощности не хватит, я говорю! Не дотянем до Полярной!

— Мы же и так все, что могли, из вертолета выкинули! Я даже камеру тут оставляю! Ты знаешь, сколько она стоит?

— Дело ваше. Но вчетвером не взлетим. Кому-то придется остаться!

— Ага, конечно, не тебе, ты ж у нас пилот!

— Пожалуйста, пилотируй сам, если такой умный!

— Да ладно тебе! Шурочка у нас худышка, весу всего ничего. А вот северянин наш… Жирный вон какой! Тут и решать нечего!

— Вась, как ты так можешь?

— Хочешь, чтобы я тебя тут оставил одну? Что? Молчишь?

— Не надо, Василий. Я останусь. Да поможет вам Истинный Север добраться домой!

— Так, вы трое! Решайте скорее! Буря усиливается!

— Ой, отец наш северный! Вы… я вас давно лайкала! Вы… Я вас всегда помнить буду!

— Забирайся в вертолет, давай! Все, мужик! Извиняй! Сам вызвался! Без обид! Держи камеру. Она вроде работает еще. Ты это… прости, если что!

— Север прощает все…

***

12.03.20xx. 12:00 по Гринвичу. Настройки конфиденциальности: доступно всем.

— Я осеверяю себя и весь океан вокруг меня! Прошу у Истинного Севера безопасного возвращения домой спутников моих. Да удержит меня эта льдина! Да удержит меня моя вера! А вас — ваша! Знаете, неважно, на какой канал вы подписаны! Вы же сами знаете, когда делаете добро, а когда нет! Когда отчаиваетесь, а когда остаетесь верны себе! Знаете, когда любите и когда ненавидите. Поставьте лайк… Поставьте лайк своей жизни! Жизни на этой прекрасной земле! Лайк вашим детям! Лайк истине! Вверяю себя в руки Севера! Вижу и чувствую приближение Северного Полюса! Там больше нет дороги на север! Нет времени! Там обрету я покой!..

***

xx. xx. xxxx. Времени нет. Настройки конфиденциальности: отсутствуют.

— Северный Полюс! Вот он я! Я вижу тебя… Вижу тебя… Истинный Север… Ты… Прекрасен…

***

23.03.20xx. 23:23 по Гринвичу. Настройки конфиденциальности: доступно всем.

— Отец наш северный! Отец! Эй! Он жив? Что? Говорят, дышит! Ура!!! Живой!!! Давайте, осторожнее, загружайте в вертолет! Вот чертяка, я ж думал, ты уже все… Искали тебя по всей Арктике, блин! Чего? Камера работает? До сих пор? Это ж нереально совершенно. Блин! Я в онлайн-канале? Э… Здравствуйте, дорогие зрители. Меня зовут Василий Горшков, и я снимаю в прямом эфире самое фантастическое событие в современной истории Арктики! Вы видите человека, который почти две недели провел на льдине без еды и воды! Это ж просто фантастика! Подписывайтесь на мой канал «Горшков-онлайн», и вы увидите все самое интересное! Так, давайте посмотрим, что он тут наснимал…

***

Василий Горшков перематывает запись на камере, внимательно смотрит на маленький экран. Его лицо меняется. Он снова перематывает запись. Пристально смотрит. Его глаза наполняются слезами. Он шепчет что-то неразборчивое и осеняет себя знаком осеверения.

Каменная форма глагола

Притча о жизни, как об игре с нулевой суммой. О словах. Самое страшное место — это то, которое не охраняют, но уйти оттуда нельзя.

***

— Работать. Работать.

Замолкать, думать, что добавить к этому. Добавить нечего.

— Работать, — повторять и поднимать из груды еще один увесистый камень.

Над площадкой стоять неплотная, но постоянная белесая завеса — вездесущая пыль бесконечной каменоломни. Некоторые из нас отрывать от балахонов выцветшие лоскуты — когда-то оранжевые, а теперь бледно-желтые — обматывать вокруг шеи, натягивать на подбородок, закрывать рот. Я давно уже так не делать. Дышать. Работать.

Поднимать камень и швырять его далеко вниз. Смотреть, как катиться по склону, замереть у подножия. Двое хватать его и бросать в тележку.

— Работать, — шептать самому себе мой напарник.

Я поднимать еще один камень. Что-то не так с ним. Я стирать с его шершавой поверхности слой пыли. Читать на камне два слова:

— «Я хочу».

Режущая боль в правой ноге опрокидывает меня на землю — я больно ударяюсь коленом о камни и еле успеваю сгруппироваться, чтобы не разбить голову. Напарник равнодушно смотрит, продолжая работу.

Что это быть? Что это было?

Внимательно осматриваю ногу — боль отзывается в правой голени — жгучая, беспощадная. Но она уже утихает. Кажется, я снова могу дышать. Дышать. Работать.

Мои пальцы снова нащупывают тот странный камень с надписью. Я должен бросить его тем двоим, но вместо этого несу находку вниз.

— Уходить? — спрашивает меня мой напарник, равнодушно провожая взглядом. — Работать.

Я показываю рукой на солнце в самом зените.

— Есть, — говорю я.

Он кивает.

Я спускаюсь, перепрыгивая с валуна на валун. Придерживаю свою находку как лишний питательный брикет. Напарники, разбрасывающие камни по равнине, с удивлением смотрят мне вслед.

Я дохожу до лагеря. Никто не смотрит на меня — человек с камнем в руках тут так же привычен, как белесая пыль. Захожу в барак, прячу камень в изголовье своей койки.

Вспоминать. Есть.

Встаю и иду к раздаче еды. Задираю голову и, протерев глаза от белой пыли, смотрю на табличку, которую вижу каждый день:

«Инфинити-В».

Инфинитив? Что это такое? Наверное, это место, где я жить. Где я живу.

***

Ночью на небо восходят две луны, и долина камней освещена так ясно, что я вижу обе свои тени. Я достаю камень и тихо, одними губами, шепчу то, что там нацарапано:

— Я хочу…

На этот раз боль не застает меня врасплох — но теперь она еще сильнее. Кажется, что сейчас моя нога просто оторвется ниже колена, орошая камни темной кровью в свете лун. Я вытягиваюсь на земле и жду, когда пройдет припадок. Ждать долго, но ждать — это все, что я умею лучше, чем таскать камни.

Осторожно ощупываю голень. Кажется, я чувствую что-то под кожей. Словно плоский прямоугольный камень вшит прямо в тело и жжет нестерпимой болью каждый раз, когда…

— Когда сказать… — осторожно произношу я. Ничего.

— Когда я сказать… — повторяю попытку. Ничего.

— Когда я сказал…

Меня тошнит прямо на камни. Весь мой скудный ужин из брикетов, что мы едим каждый день. Невелика потеря.

Зато после рвоты становится легче. Надо быть осторожнее. Не говорить. Пытаюсь сформулировать внутри себя мысль: «Эта штука работать… Эта штука работает, когда я говорю… иначе…»

Я пробую новые слова про себя, не рискую произнести их вслух. Обсасываю их по одному, как камешки со сладким зеленоватым налетом, придающие сил, что изредка встречаются в каменоломне: «Я думал. Я думаю. Я буду думать».

Интересно.

«Я работаю. Он работает. Они работают».

Еще лучше. Он — кто это? Мой напарник. Как его зовут?

На мгновение я перестаю дышать. Воображаемые сладкие камни во рту исчезают, и, прежде чем я успеваю себя остановить, произношу вслух:

— А как меня зовут?

Ночь исчезает вместе с обеими лунами, и остается только боль без единого глагола.

***

Кто-то трогает меня за плечо. Без всякой злобы. Без удивления. Так, как трогают камни.

— Вставать. Работать.

Мой напарник. Парень без имени. И я — человек без имени. Надо срочно что-то придумать. Пока я еще могу соображать — последний приступ отключил меня надолго.

Поднимаю голову, верчу по сторонам, пытаюсь зацепиться хоть за что-то.

«Инфинити-В».

Я цепляюсь за первый слог, как за спасительный уступ при падении со скалы, и говорю:

— Ин.

Напарник с удивлением смотрит на меня и повторяет:

— Работать. Идти.

Показывает на груду камней. Знаю, знаю. Гора не будет ждать.

— Ин! — говорю я, показывая на себя. — А ты…

На глаза больше ничего не попадается, поэтому я нарекаю своего напарника вторым слогом:

— Фи! — и почему-то смеюсь.

Штука у меня в ноге не наказывает за смех. Может быть, она не знает, что это такое? Но тогда откуда я знаю, как смеяться?

Я встаю и иду вслед за Фи к горе, бормоча про себя бессмыслицу, избегая любых глаголов:

— Фи и Ин… Друзья… Ин и Фи… Камни вниз. Ин. Фи.

Рабочие в бледно-желтых робах расползаются из лагеря во все стороны. Исполинские груды камней высятся по краям горизонта. Мы должны сравнять их с землей. По одному камешку.

— Работать… — бормочет напарник, и я согласно киваю:

— Работать, Фи. Работать.

Он удивленно смотрит на меня, в его глазах проскальзывает интерес.

— Фи… — повторяет он, тычет себе пальцем в грудь и смеется вместе со мной.

***

Мы работаем весь день. Камни сегодня кажутся тяжелее, чем вчера — может быть, потому, что я впервые думаю во время работы о чем-то другом, кроме труда… Как долго мы здесь? Сколько нас? Если мы заключенные, то где надсмотрщики? Кто заставляет нас делать это?

Двое работников внизу подхватывают сброшенные нами камни и относят их подальше в долину, чтобы разбросать ровным слоем. Выбора у меня особо нет, поэтому я нарекаю их Ни и Тив — как два последних слога на табличке.

Фи пыхтит — его балахон намок на спине. Он старательно выворачивает камни и бросает их вниз. Я пытаюсь разглядеть его ногу — кажется, у него тоже под кожей вшита та же штука… Блокиратор… Адская машина, пожирающая недозволенные глаголы…

Сегодня я снова прихватываю с собой в лагерь камень. На нем ничего не написано, но я взял его не из-за надписей. Из-за формы. Он острый.

***

Ночью, когда первая луна поднимается в небеса, я выхожу из барака, отрываю от своего балахона полоску ткани — но не ради защиты дыхания. Оглядываюсь по сторонам — никого. Лагерь «Инфинити-В» спит мертвым сном.

Я захватываю острый камень половчее и одним ударом рассекаю кожу на голени.

***

Когда Фи просыпается, я сижу на своей койке. Он с ужасом смотрит на мою окровавленную ногу, обмотанную самодельным бинтом.

— Пораниться, Ин? — тихо произносит он.

— Поранился… — говорю я как можно спокойнее. — Ин поранился. Я поранился.

В его глазах проскальзывает тот же отголосок понимания, как в тот раз, когда я нарек его именем.

— Ты поранился, — говорит он и с криком падает обратно на койку. Его трясет, из уголка рта стекает пена.

Мне жаль его, но ничего не поделаешь. Он должен почувствовать это сам. Когда так больно — значит, ты все делаешь правильно.

Мы идем на работу — я хромаю. Ни и Тив смотрят нам вслед.

— Работать? — вопросительно кричит мне вслед Ни.

— Работать, работать! — киваю я, показывая на вершину. — Мы идем туда!

Как же все-таки хорошо без этой штуки!

***

Мы работаем до заката, и когда первая луна осторожно взбирается над горизонтом, Фи прекращает работать и садится на корточки. Показывает на мою перебинтованную ногу:

— Ин?

Запомнил, значит, как меня зовут. Возможно, он уже готов.

Я достаю из складок балахона штуку, которую вырезал из ноги прошлой ночью. Похожа на камень с маленькими острыми лапками. Показываю на его ногу, киваю:

— Фи, у тебя там есть такая же дрянь. Я вытащу, если захочешь.

— Ин, вытащить… — шепчет он.

— Вытащу, — тихо отвечаю я. — Я помогу.

И я помогаю.

***

Теперь, когда нас двое, жить становится веселее. Обе наши машинки по пожиранию запретных слов похоронены под камнями вдали от лагеря, а с хромотой я могу смириться. Мы работаем уже далеко не так усердно, как всегда.

Ни и Тив недоуменно смотрят на нас снизу, разводя руками.

— Понимаю! — кричит им Фи, приложив руки ко рту. — Камней на всех не хватает, что же делать?

И заливается счастливым смехом, несмотря на боль от плохо заживающей раны.

Когда солнце садится и люди со всех сторон возвращаются в лагерь, мы с Фи остаемся сидеть на склоне. Просто потому, что у нас есть выбор — смотреть на горизонт или нет.

— Закат красивый, — говорит Фи мечтательно. — Ин, я смотрю на закат.

Ему удивительно быстро удается вернуть себе украденные глаголы. Хотя пользуется ими он очень осторожно, словно учится ходить.

— Точно, красивый, — соглашаюсь я. — Почему я раньше не замечал?

Мы молчим. Солнце садится все ниже. В его желтых лучах наши балахоны кажутся белыми. Я смотрю на светило, пока глаза не начинают слезиться. И только потом замечаю, что Фи тоже плачет.

— Зачем мы живем тут? — спрашивает он. — Кто я такой? Что мы будем делать дальше?

Слишком много вопросов. Слишком много глаголов. Раньше все было легко — ни времени, ни числа, ни лица. А теперь все это навалилось на нас…

— Прости, — говорю я. — Прости меня.

И все-таки это звучит куда лучше, чем «простить».

— Я прощаю, Ин, — шепчет он.

Мы возвращаемся в лагерь, а над нами медленно восходят на небо две луны — на каждого по одной.

***

Ни и Тив присоединились к нам через несколько дней. Когда мы с Фи перестали сбрасывать им камни, они явно растерялись и, наконец, бросили тележку и поднялись к нам. Мы показали им, как можно говорить. Как страдать от этого. И как освободиться.

Когда их раны от вырезанных датчиков подживают, мы начинаем готовить побег.

***

Это оказалось легко. Слишком легко. Никто не следит за нами. Никто не проверяет, выходим ли мы на работу. Никто не спешит карать нас за неповиновение. Но слишком просто не бывает — я уже понял, что за по-настоящему правильные вещи приходится платить.

Мы бродим по лагерю, как призраки, — заглядываем во все бараки в поисках воды, провизии или чего-то, что может сойти за оружие. Вне границ лагеря кормить нас никто не станет. Остальные рабочие либо не замечают нас, либо бормочут привычное «Работать» и идут к своим горам из камней.

— Что нашли? — спрашиваю я, когда наша четверка собирается после заката.

— Из этой рейки я сделаю посох, — отвечает до сих пор прихрамывающий Фи.

— В эту флягу я налью воды, — говорит Ни.

— Из этих лоскутов я сделаю нам тюрбаны от солнца, — шепчет Тив.

И все трое смотрят на меня.

— Мы справимся, — говорю я. Мне просто нравится, как это звучит. Справимся.

Множественное число. Будущее время. Вместе с формой глагола нас становится много, и у нас появляется будущее.

***

Мы выходим из лагеря следующей ночью. Идем туда, где восходит солнце, — так предложил Фи. Ни и Тив сгрузили на тележку запасы воды и брикеты. Фи идет, опираясь на самодельный посох. Его рана на голени открылась, и он прихрамывает еще сильнее.

Никто не останавливает нас и, скорее всего, не заметит наше отсутствие.

Дорога быстро кончается, и мы идем по каменистой пустыне. Иногда кто-то из нас находит сладкие зеленые камни, и мы радуемся, словно нашли сокровище, деля их поровну. Белая пыль не висит здесь над землей, и дышится легче, чем в лагере. Мы больше не оглядываемся в ожидании погони и больше смотрим вперед в предвкушении хоть какой-нибудь, но перемены.

Я не знаю, сколько дней мы идем. Наша тележка почти пуста, но, глядя, с каким трудом Фи карабкается даже по удобным плоским камням, я решаю не бросать ее. И не зря. Когда Фи падает и больше не может встать, я сажу его в тележку, и мы толкаем ее по очереди.

— Мы идем, Ин… — говорит он в бреду. — Я иду, ты идешь, мы идем, мы будем идти.

— Мы будем идти, — соглашаюсь я.

На следующий день Ни и Тив дерутся из-за последнего брикета — Тив считает, что это его доля.

— Ты меня обманул! — кричит Тив. — А я считал тебя другом!

— А я думал, что у нас все общее, — отвечает Ни. — А ты хочешь все забрать себе?

— Не надо ссориться… — хрипит им с тележки Фи. — Мы идем…

— Идем? — передразнивает его Ни. — Это я толкаю твою тележку!

— Ты тяжелый, как сотня камней! — соглашается Тив.

На этом они примиряются, и мы продолжаем путь.

***

У нас кончилась вода. По утрам на камнях остается немного влаги, и мы слизываем ее, наслаждаясь каждой каплей. Сладкие камни, придающие сил, встречаются все реже. Я приношу их для Фи, но мой напарник слишком слаб. Его нога распухла и посинела. Он тихо шепчет:

— Мы будем идти.

И мы идем.

***

Тележку теперь толкаю только я — Ни и Тив отказались:

— Он тебе нужен, Ин, ты его и тащи.

Без еды и воды тележка стала легче, да и Фи весит теперь всего ничего. Я справлюсь.

По ночам мне снится, что каменистая пустыня закончилась и мы выходим в другой мир, полный другого цвета. Это удивительный оттенок — цвет сладких камней. Зеленый. Я хочу остаться там, но не могу. Все сны заканчиваются.

***

Фи умер. Когда утром я приношу ему единственный найденный сладкий камень, он лежит с открытыми глазами, похожими на две мертвые луны в небе, и не дышит.

— Отмучиться, — говорит Ни.

— Отмучился, — поправляю я его. Тот машет рукой, мол, какая теперь разница.

Я хочу сделать для Фи могилу — наваливаю на его тело груду камней. У меня не хватает сил поднимать тяжелые, а маленькие камни рассыпаются, как будто мы снова сравниваем горы с землей. Я отказываюсь идти дальше, пока не закончу.

— Бросать это, — говорит Тив. — Хватит.

***

Ночью мне опять снится зеленый мир за пределами каменной пустыни, но в него вторгаются чавкающие жадные звуки. Я приподнимаю голову.

Ни и Тив едят Фи.

***

«Идти…» — шепчу я утром, закидывая камнями останки. Потом поправляю себя: «Я иду. Мы идем. Мы будем идти».

И мы идем дальше.

На следующее утро мы видим над горизонтом марево белой пыли. Я слышу стук камней, шарканье усталых ног, скрип тележек. Я знаю, что это не мой зеленый мир из снов, но идти больше некуда.

Ни и Тив ускоряют шаг. Их глаза сверкают, сухие губы шевелятся и произносят:

— Есть… Пить… Работать… Есть… Пить… Работать…

Я уже не поправляю их. Если им не нужны определенные слова, они могут вернуться к неопределенным. Можно вырезать контролирующую машину из-под кожи, но нельзя удалить готовность подчиниться за брикет безвкусной еды.

Скоро мы видим лагерь. Он очень похож на наш — те же бараки, люди в бледно-оранжевых балахонах, тележки. Только есть что-то непривычное в том, что они делают. Мне требуется некоторое время, чтобы понять: они не растаскивают горы камней, разбрасывая их по поверхности. Они собирают камни и строят из них горы.

Мы добираемся до места раздачи еды — никто не останавливает нас, не спрашивает, откуда мы пришли. Жадно едим.

— Есть… — хрипит Ни. Тив ничего не говорит — его рот набит, а крошки осыпаются на заляпанный кровью Фи балахон.

Когда они насыщаются, то выходят вслед за рабочими и идут вместе с ними к поднимающимся над землей новым каменным горам.

Спотыкаясь, я бегу за ними и зову их по именам:

— Ни!.. Тив!..

Те не отзываются. Я вижу, как они подбирают с земли камни и кладут и в тележки. Скоро я уже не различаю их среди других оранжевых балахонов.

Я поднимаю голову и вижу табличку на столбе: «Инфинити-9».

Вот оно что… Видно, от белой пыли я неверно прочел название собственного лагеря. Я не из места «Инфинити-В». Я из «Инфинити-8». А значит, где-то есть «Инфинити-10», «Инфинити-11»… Сколько их еще?

Я не иду за рабочими, нахожу пустой барак и падаю на первую попавшуюся койку.

***

Мне больше не снится зеленый мир. Я вижу свою родную каменоломню. Мы снова стоим на вершине горы — я и Фи — и сбрасываем вниз тяжелые камни. Ни и Тив подбирают их, складывают на тележку и везут дальше к другой горе, где они затащат свою поклажу на вершину. Мы сравниваем одну горы, чтобы создать другую. И снова. И снова.

Я бегу вниз с горы, чтобы остановить их, объяснить. Спотыкаюсь и падаю.

— Не надо… — кричу я. — Остановитесь. Остановить… Остановиться…

Меня никто не слышит. Я поднимаю глаза и вижу табличку своего лагеря: «Инфинити-8». Только восьмерка лежит на боку.

***

Кто-то трогает меня за плечо. Негрубо, без всякой злобы. Фи? Я открываю глаза и вижу незнакомого рабочего в бледно-оранжевой робе.

— Утро, — говорит он. — Идти. Работать.

— Идти. Работать, — повторяю я.

Выхожу вслед за ним и иду по пыльной дороге, беру свободную тележку, нагружаю камнями. Тащу вперед. Мне кажется, что раньше тележка была легче, и в ней были не камни, но уже не могу вспомнить, что именно.

Я работаю усердно. Я строю гору. Незнакомец из моего барака работает рядом со мной, и я успокаиваюсь. Все правильно. Почти.

Одна мысль засела внутри меня и жжет, как ссадина на голени, — уже не помню, где я повредил ногу. Мне хочется избавиться от чего-то, чтобы стать по-настоящему счастливым. По-настоящему свободным.

Беру из груды подходящий плоский камень и еще один, поменьше, с острым краем. Старательно выцарапываю на камне два коротких слова. Букву за буквой.

«Я хочу».

Любоваться результатом. Потом размахиваться и забрасывать камень так далеко, как только мочь.

Тот падать впереди, на склон будущей горы. Когда его стук затихать, я вздыхать с облегчением.

Мне хорошо. Но отдыхать некогда.

Работать.

Кисиняра

Еще один рассказ, ждущий экранизации (мне даже назвали кличку собаки, играющей Чипа). Рассказ о консьюмеризме и одиночестве. Об ошибках, которые не берутся Ctrl-Z.

***

— Папа, я хочу новую собаку! — заявил Тим.

Он только что смотрел мультики, а значит, и рекламу видел. Будь она неладна!

— А что не так с Чипом? — как можно нейтральнее произнес я.

Услышав свое имя, наш кокер-спаниель Чип примчался из детской и заметался между мною и Тимом, виляя хвостом так, что он реально мог оторваться. Неделю назад это и произошло.

— Пап, у новой модели все по-другому! — затараторил Тим. — Память до полутора сотен команд! Он водостойкий! Ты помнишь, что случилось, когда Чип свалился в бассейн?

Я помнил. Ремонт обошелся в половину его стоимости.

— А еще функция охраны дома! — не унимался сын. — Ты же сам говорил, что безопасность прежде всего!

— А может, все дело в том, что новая модель есть у твоего друга Эдди? — невинно поинтересовался я.

Тим покраснел и потупился.

Я присел и обнял сына за плечи. Чип воспользовался этим, чтобы дотянуться до моего уха и облизать его.

— Тим… Ты же понимаешь. Собака — не игрушка.

— Это не собака, — отрезал Тим и отмахнулся от Чипа, вознамерившегося теперь облизать и его ухо.

— Но выглядит как собака и ведет себя как собака, — напомнил я очевидное. — Да, он биоробот, но он любит тебя.

Тим оттолкнул мои руки и, гулко шагая, как оловянный солдатик, направился в свою комнату.

— Вот вернется мама, она разрешит, — обронил он, не оборачиваясь, а потом захлопнул за собой дверь.

Чип поскреб закрытую дверь лапами и завыл.

***

Мне не спалось. Свет от телевизора освещал спальню призрачным светом. Чип спал у изножья кровати — каждый раз, когда начиналась рекламная пауза, он вздрагивал от громкого звука.

— Ваш домашний биоробот приносит вам хлопоты? Он вас больше не устраивает? Не можете решиться на новую модель? — вещал телеведущий. — Решайтесь! Воспользуйтесь программой замены в нашем ближайшем центре! Получите нового биоробота взамен старого уже сегодня!

Я взглянул на часы. Полпервого ночи. Уже сегодня…

Я выключил телевизор. Лежа в темноте, я слушал мерное посапывание Чипа и инстинктивно поглаживал шрам на правом запястье.

***

Во сне я видел Тома. Он стоял на заднем дворе спиной ко мне в своей темно-зеленой куртке с капюшоном. В левой руке он держал перочинный нож, а в правой… А в правой…

— Эй! — крикнул я и понял, что говорю голосом своего отца. Мальчик в зеленой куртке обернулся, и я увидел лицо Тима.

Знакомая боль пронзила мою правую кисть, и я проснулся. Чип осторожно сжимал зубами мое запястье и виновато поскуливал.

— Ничего, приятель, — ободряюще сказал я. — Все будет хорошо.

***

— Папа, папа, ты правда это сделаешь? — Тим подскакивал на месте, словно заведенный. Чип вертелся у него под ногами, стараясь поучаствовать в непонятном ему веселье.

— Но ты же просил! — развел я руками. — И по телевизору сказали — к пятнадцатилетию компании на новые модели скидка!

— Урра! — завопил Тим, а потом осекся. — Ой! А мама что скажет?

— Маме я все объясню, — заверил я. — Он же, как ты там сказал… водоотталкивающий?

— Водостойкий!

— Точно! — улыбнулся я. — Позавтракаем — и вперед!

Через полчаса мы уже выруливали из гаража по направлению к центру города. Тим сидел позади в детском кресле, Чип привычно примостился рядом. В зеркало заднего вида я видел, как сын бросает на него виноватый взгляд, но потом его лицо разглаживалось и принимало мечтательный вид, словно он уже обнимал новую версию питомца. Своего хвостатого биоробота.

— Том… — начал я и осекся. — Прости, сынок… Я хотел сказать, Тим…

— Ничего, пап…

Мы помолчали, и, когда я протянул руку, чтобы включить радио, Тим вдруг спросил:

— Расскажи мне еще про старшего брата. У него была собака?

— Кошка, — ответил я.

— Какая?

— Обычная полосатая кошка.

— Нет, пап, я хотел сказать, настоящая или…

— Биоробот, конечно. Но не такая хорошая, как Чип. Тогда еще не научились делать таких… таких хороших моделей.

— А как ее звали?

— Кисиняра.

Тим прыснул на заднем сиденье.

— Как-как?

— Кисиняра, — я сам не мог сдержать улыбки. Чертова кошка, а я до сих пор улыбаюсь, когда произношу ее дурацкое имя. — Том его сам придумал.

— А что с ней случилось?

Улыбка сползла с моего лица. Правое запястье зачесалось, но я лишь крепче вцепился в руль.

— Она… сломалась, — сказал я. — Незадолго до того, как твой брат…

Мы снова ехали в тишине.

Когда до Центра Обмена оставалось несколько кварталов, Тим заговорил:

— Пап, а у вас с мамой еще будут дети? Я бы хотел, чтобы у меня был брат. Как Том.

— Приехали, сынок.

***

Мы вошли в раздвижные двери торгового центра. Я держал Чипа на руках, Тим семенил следом с видом именинника.

— Ты уже подумал?.. — начал я.

Тим меня перебил:

— Да, я же тебе говорил, хочу такую собаку, как в рекламе!

— Я не об этом, Тим. Ты понимаешь, что будет с Чипом?

Тим посмотрел на меня с недоумением.

— С Чипом? Ну… его… продадут другому мальчику. Наверное. Или выключат. Или что там делают с биороботами.

— Тим, его утилизируют. Сейчас никто не покупает устаревшие модели.

Сын шмыгнул носом и с сомнением посмотрел на Чипа.

— Не передумал? — в последний раз попробовал я, отыскивая взглядом вход в Центр. Вот он. Прямо напротив отдела бытовых товаров.

Тим помотал головой.

Я взял его за руку, и мы вошли в дверь.

***

— Пап, а где собаки? — спросил Тим.

Менеджер отдела, не поднимаясь из-за зеленой стойки, сунул мне в руки каталог. Я передал Чипа сыну и начал листать страницы.

— Ну, па-а-п! — стал канючить Тим.

— Меняете с доплатой? — бесцветным голосом протянул менеджер.

Я кивнул, шелестя страницами.

— Обратите внимание на наши новинки, — начал бубнить менеджер. — Улучшенная реалистичность. Гибко регулируемый эмоциональный модуль. Продленный гарантийный срок обслуживания.

— Па-па! — Тим опустил Чипа на пол и нетерпеливо дергал меня за рукав. — Я сам хочу по-смо-треть!

Менеджер перегнулся через стойку и посмотрел на Тима. Затем вернулся к своей бумажке.

— Новую модель доставят вам сегодня к вечеру. Утилизация старой модели за наш счет. Только лучшие биороботы от компании…

— Пап!!!

Тим подпрыгнул, вырывая у меня из рук каталог. Брошюра упала на пол, раскрывшись на разделе новинок. Чип обнюхал брошюру и коротко тявкнул.

— Пап…

На правом развороте были мальчики. На левом — девочки. Версии пяти, десяти и пятнадцати лет. Имелись варианты со смуглой кожей. За дополнительную плату — придание сходства с покупателем.

— С этим модельным рядом у вас не будет никаких хлопот, — продолжал бубнить менеджер. — Вы сможете ходить с ним в поход, кататься на лыжах и даже плавать в бассейне.

Тим побледнел. Словно желая защититься от меня, он нагнулся и взял в руки Чипа. Тот радостно взвизгнул и лизнул его в щеку.

Глаза Тима заблестели и налились слезами.

— Делали апгрейд? — сухо поинтересовался менеджер. — Такую эмоциональную реакцию стали использовать недавно. Сколько у вас этот… экземпляр?

— Десять лет, — сказал я.

Тим начал пятиться и уткнулся спиной в раздвижные двери. Они не раскрылись.

— Постойте, не может быть! — менеджер достал из нагрудного кармана очки, нацепил их на нос и впервые посмотрел на Тима с подобием интереса. — Десять лет назад кожу еще не делали такой реалистичной. И глаза у него такие… живые.

— Ему десять лет, — сказал я снова. — Он человек.

Менеджер снял очки и посмотрел на меня:

— Простите?

— Я сказал… — медленно проговорил я, делая ударение на каждом слове, — …что моему сыну Тиму десять лет.

Я шагнул к двери, наступив ногой на каталог детей-биороботов. Створки двери плавно разъехались в стороны. Тим бросился наружу, не выпуская из рук собаку.

Выходя из Центра, я слышал, как менеджер что-то кричит мне вдогонку. Я не обернулся. Надо скорее найти сына.

***

Я нашел Тима в отделе бытовой техники. Он забился между стиральными машинами, которые продавались со скидкой.

— Хочу к маме… — прошептал сын, не глядя мне в глаза.

— Мама скоро вернется, — сказал я. — Поехали домой.

В пути он не произнес ни слова. Сидел в детском кресле, прижимая Чипа к себе так сильно, что тот иногда поскуливал, но вырваться не пытался. Хорошая собака.

— Вымой руки, — напомнил я ему, когда мы вошли в дом. — Будем обедать. Как насчет макарон с сыром?

Он кивнул.

***

Я глядел, как Тим наматывает на вилку макароны, проворачивая их уже, наверное, сотый раз. Он не съел ни крошки.

— Когда мне было чуть меньше, чем тебе, — сказал я, — твой дед — мой отец — застукал меня на заднем дворе с увеличительным стеклом в руках. Я наблюдал за муравьями.

Никакой реакции. Тим продолжал проворачивать вилкой макароны, словно подпитывал этим движением невидимый механизм, управляющий мирозданием.

— Я не просто наблюдал за ними. Я их поджигал. Фокусировал на них луч света и — пых! — готово! Мне казалось это забавным. Знаешь, что сделал мой отец, Тим?

Тишина. Только вилка, проворачиваясь, стучит о край тарелки.

— Он взял у меня увеличительное стекло, схватил за руку и прижег мне запястье. Он был сильным, твой дед. Я пытался вырваться, но не мог. До сих пор помню этот запах. А след остался навсегда.

Я протянул Тиму свою правую руку, и он впервые посмотрел — сначала на меня, потом на мою кисть: на затянувшийся шрам на правом запястье.

— С тех пор я не поджигал муравьев, — закончил я.

Тим отложил вилку. Посмотрел на меня. Я не торопил его. Пусть сам скажет.

— Я не буду сдавать Чипа, — сказал он. — Никогда.

— Вот и молодец.

Он доел макароны.

***

Перед сном Тим попросил меня посидеть рядом с его кроватью.

Чип свернулся калачиком у него под боком, периодически высовывая из-под одеяла свой автоматически увлажняемый нос.

— Пап… — сонным голосом пробормотал Тим. — А я точно настоящий?

Я рассмеялся и поцеловал его в щеку.

— Настоящее некуда.

Он облегченно вздохнул.

— А когда мама приедет?

— Скоро, сынок. Скоро, — я подоткнул ему одеяло.

Я подождал, пока он заснет. Потом пошел в свою спальню, ощупывая шрам на руке. Оставил ли я сегодня у Тима невидимый шрам? Хотелось бы верить, что так.

Я открыл гардероб и погладил маленькую темно-зеленую куртку с капюшоном.

Тома я пожалел. Он попросил обменять ему кошку на новую модель, и я позволил. Через год выпустили более продвинутую версию, и он снова уговорил меня ее поменять. Я разрешил. А потом я нашел его на заднем дворе с ножом в руках. Он распорол Кисиняре живот и смотрел, как в траву стекают ее внутренности — мешанина проводов и жил. Живая ткань и пластмасса. Том повернулся ко мне и улыбнулся.

— Она все равно не настоящая, папа! — сказал он. — Купи мне другую.

Стоило бы поступить как мой отец. Вырезать у него на руке ее имя. Хоть букву ее имени. Сделать что-то. Но я ничего не сделал.

Через неделю он пырнул ножом Эдди — мальчика из дома напротив. Его родители хотели подать в суд, но я все уладил. Оплатил ремонт. Очень скоро их биоробот Эдди бегал по лужайке, как новенький.

А Тома я отвез в Центр Обмена.

Что мне кричал тот менеджер сегодня? «Я сам вам продавал этого биоробота по обмену год назад!»

Год назад Тим считался новинкой.

Я включил телевизор, чтобы отогнать от себя навязчивые мысли.

— У вас неполная семья? — распинался на экране телепродавец. — За небольшую дополнительную плату мы установим вашему биоребенку ситуационный модуль «Мама скоро приедет». А если вы готовы к большему? Мы предлагаем поставить вам второго биоребенка всего за полцены!

Я выключил телевизор. Мысленно вспомнил сегодняшний каталог новинок. Тим хотел брата…

Консьерж пятиэтажки

Мне бы хотелось, чтобы этот рассказ превратился в кино и чтобы главную роль сыграл Евгений Коряковский. Замечательный актер. А пока — наблюдаем за реновацией.

***

— Ну че вылупился? Бабло принес?

Хозяин точки явно не собирается со мной любезничать. Я шмыгаю носом и стараюсь заглянуть Хозяину через плечо — туда, куда стремлюсь всей душой. Оно зеленого цвета. Почти кубической формы. На боку нацарапаны символы — я пытался разгадать их много раз, пока Никита из 26-й квартиры не объяснил мне, что это название управляющей компании — бессмысленный набор букв и цифр. Меня всегда пугало это. Бессмысленность информации.

— Значит, денег нет? — уже утвердительно говорит Хозяин.

— Нет, — соглашаюсь я. Нет ничего лучше правды.

— А кушать все равно хочется? — лениво замечает он, тыкая большим пальцем с грязным ногтем в сторону зеленого куба за своей спиной.

— Да, — соглашаюсь я. Не буду же объяснять, что мне нужна не только еда.

— А как платить будешь? — спрашивает Хозяин, и я вдруг нутром чую: ему скучно. Он уже все решил. Уже закончил со мной. Уже планирует что-то после меня, что-то более важное и прибыльное.

Я пожимаю плечами. Если он все решил, пусть будет так.

— Не будь ты вонючим бомжом, я бы расстегнул штаны и заставил тебя потешить меня прямо тут, — говорит Хозяин, и глаза его покрываются сальной поволокой, которая тут же пропадает, уступая место стальной оболочке — словно он надел пуленепробиваемые линзы. — Но раз ты грязный бомж, я просто буду тебя бить. Ты понял?

— Да, — соглашаюсь я.

Избиение с трудом может считаться формой передачи информации. Иногда я смотрю на синяки на своем теле, и они напоминают мне картинки из теста, которые мне показывал кто-то в белом халате. Я не помню, где и когда. Эти картинки что-то значили для него. Но не для меня.

Я предпочитаю текстовые воспоминания. Они самые надежные.

Хозяин нехотя, с ленцой, подходит ко мне, неторопливо размахивается и ударяет меня по зубам. Даже не успеваю увидеть его движение. Из носа по верхней губе течет кровь, и теперь я точно выгляжу как грязный бомж.

Он бьет меня недолго — может быть, потому что спешит, но скорее всего, ему просто лень. Когда он заканчивает, я лежу на грязном асфальте в полуметре от зеленого куба. Он так близко. Возможно, у меня сломано ребро. И даже не одно. Удары смягчает бумага. Вся моя одежда изнутри набита бумагой, но если другие бездомные делают так для тепла, то я — совсем с другой целью.

— В следующий раз гони бабки, козел! — цедит Хозяин сквозь зубы, выуживает из спортивных штанов пачку сигарет и идет к нелепой потрепанной иномарке. Он уезжает, и я привычно складываю цифры на номере его машины. Получается тринадцать. Всегда получается тринадцать.

Медленно встаю, достаю из кармана грязный носовой платок, сплевываю туда красное.

А теперь я могу забраться обеими руками в зеленый куб. В мусорный бак у ветхой пятиэтажки на самой окраине.

***

Я не люблю, когда меня называют бомжом, хотя это формально правда. Я живу во втором подъезде под лестницей и предпочитаю именоваться Консьержем. Но кроме подростка Пети из 23-й, так меня никто не называет. Люди предпочитают не замечать тех, кто не дает им деньги. Иногда это даже удобно.

Я зарываюсь в мусор и ищу еду — это правда — но и старательно просеиваю его в поисках воспоминаний жителей моего подъезда. Квартиры с 21-й по 40-ю. Двадцать семей. Пятьдесят один человек. И каждый может поделиться со мной чем-нибудь ценным.

Алексей из 21-й на первом этаже выбрасывает списки продуктов, которые ему дает его жена Анна. Благодаря им, я знаю, что у кого-то из них аллергия на бобовые (наверное, у нее), что они пьют много кофе и разогревают еду в микроволновке. На праздники покупают коробку конфет. Говорят, ни один отдел маркетинга не перешибет мужчину со списком покупок в руках, но это не про Алексея. Иногда он покупает то, чего нет в списке — это легко определить, сверив смятую бумажку с чеком, который он оставляет на дне полиэтиленового пакета. Иногда это сигареты. Иногда пиво. Иногда презервативы. Я знаю, что он изменяет жене, потому что в их мусоре есть упаковки ее противозачаточных таблеток. Я смотрю на эти смятые бумажки и вижу Алексея насквозь — он никогда не перечит жене. Она не умеет готовить, и ему все равно. Его маленьких тайн хватает ему, чтобы оставаться живым. Рассовываю по карманам его бумажки — списки покупок и чеки — и немного становлюсь Алексеем.

Его жена Анна — учительница литературы. Она много пишет от руки, и, когда устает, ее почерк становится неразборчивым. В ее мусоре учебные планы, копии расписаний уроков, списки незнакомых книг. Мне нравится ее мусор — иногда она пишет дневники, потом рвет их и выбрасывает. Рвет недостаточно мелко, поэтому их легко сложить обратно и прочесть ее мысли. Порой они об учениках. Или об их родителях. С одним из них — с папой какого-то Гены — она изменяет мужу. Ей нравится секс с папой Гены, а секс с Алексеем — не очень. Эта информация личная, и я ценю это. Когда я прячу обрывки ее дневников по карманам, то немного становлюсь Анной.

— Привет, Консьерж! — окликает меня кто-то, и я знаю, кто это. Худой восьмиклассник Петя из 23-й.

Он улыбается, но я знаю, что улыбка фальшивая.

— Привет! — отвечаю, высвобождая руки из мусорного бака. Протягиваю ему руку, и он ее пожимает. Знаю, что дома он тщательно вымоет руки, но это не главное.

— Блин… Кто это вас так? — присвистывает он, глядя на мою расквашенную физиономию.

— Ничего страшного. Душевные раны бывают куда болезненнее. Правда? — отвечаю я.

Он перестает улыбаться. Уголки его рта дрожат. Петя высвобождает руку и спешно идет к подъезду.

— Подожди! — я тщетно пытаюсь его нагнать. Если промедлю, он шмыгнет в свою квартиру на первом этаже — и поминай как звали. К окнам он не подходит.

Вбегаю в подъезд, краем глаза успеваю увидеть новое объявление, наклеенное на входную дверь. Догоняю пацана у двери квартиры.

— Чего привязался, Консьерж? — сердито говорит он, развернувшись ко мне, словно защищая вход в свое жилище.

— Петь… Это… Все будет хорошо… — бормочу я.

— Консьерж, тебя чего, хорошо по голове стукнули?

«Хэштег Сарказм», — думаю я. Не знаю, что это значит, — нашел в распечатках студента Никиты со второго этажа — но, кажется, это подходит к ситуации.

— Петя… Тебе сколько — пятнадцать?

Он кивает.

— Продержись еще три года, — говорю я. — И ты сможешь жить, как хочешь. Они тебе ничего не сделают.

У Пети в мусорном баке особые записки. Обычно их пишут один раз и навсегда, но Петя любит жить, несмотря на маразм родителей, издевательства в школе, страхи из-за того, что он не знает, кто он в этом мире и как он будет в нем жить. «Если вы читаете это, значит, меня больше нет…» — перечеркнуто, смято, выброшено. «Я больше не хочу. Мне слишком больно», — разорвано на четыре части. «Прощайте все», — эту он даже перечеркивать не стал, просто выбросил в мусор. Теперь все эти кусочки его мыслей в моих карманах. Я тоже немножко Петя.

Петя хочет покончить с собой, хотя он не хочет покончить с собой. И он знает, что я знаю это.

— Продержись еще три года, — повторяю я. — Обещаешь?

— Обещаю, — внезапно просто говорит он.

— Помочь с математикой? — резко меняю тему.

Секунду Петя тормозит, потом облегченно вздыхает. Он явно не хочет говорить о своих записках, а помощь в геометрии ему не помешает.

— А ты… а вы разве можете? — он недоверчиво оглядывает меня. Ну да, я бомж. Но студент Никита, что живет над Петей, выбросил столько шпаргалок и конспектов после прошлой сессии, что я теперь подкован в аналитической геометрии не хуже его. Я тоже немножко Никита, хотя и не такой накачанный.

— Могу, — говорю я.

Петя заводит меня к себе домой — его родители-пьяницы приходят только через два часа — и мы вместе решаем задачи по геометрии. Он кормит меня дошираком и дает зеленку замазать ссадины на лице. Петя — хороший мальчик. Хорошо, если и правда доживет до восемнадцати.

***

Когда я выхожу из подъезда, уже начинает темнеть. Надо поспешить, чтобы разобрать все оставшиеся записки в зеленом баке. Но сначала смотрю на бумажку на двери: «Собрание жильцов дома против сноса!» — гласит объявление. Стоит дата и время. Композитор Владислав из 29-й регулярно выбрасывает «Новую газету», и я знаю, какое число было вчера. А значит, собрание завтра.

Этот дом снесут?

У меня перехватывает дыхание, и я инстинктивно засовываю руки в карманы, ощупывая и пересчитывая записки Анны, Алексея, Пети, Никиты, Владислава… Они не могут разъехаться отсюда. С Хозяином точки я как-нибудь рассчитаюсь. Могу быть дворником. Или репетитором. Или настоящим консьержем. Благодаря Владиславу, я даже музыкальным критиком могу быть. Деньги — это не главное. Но если они разъедутся, то кем останусь я?

Объявление подписано Глафирой Порфирьевной — кошатницей, активисткой и шизофреничкой из 37-й квартиры. Ее записки путаются — она пишет анонимки на соседей, но, кажется, ни одну так и не отправила. Знает ли она вообще, что Союз распался и что жаловаться нужно совсем не туда, куда она собирается? Владислав якобы мешает ей своей музыкой — хотя он живет на третьем, а она — на пятом. Марина из 36-й регулярно заливает ее. Нелогично — автор женских романов Марина проживает на четвертом и никак не может заливать Глафиру Порфирьевну. Это же очевидно.

Вспоминаю про Марину и бросаюсь к мусорному баку. Она остановилась на самом интересном месте — как уборщица, попавшая в волшебный мир, выбирает между Темным Лордом и Светлым Принцем. Я уже догадываюсь, что Светлый Принц не так прост и наверняка станет негодяем, а Темный Лорд окажется человеком с ранимой душой. Марина не опубликовала еще ни одной книги — по крайней мере, в ее мусоре полно рукописей с отказами. Она пишет главу за главой и выбрасывает. В Темном Лорде безошибочно узнаю композитора Владислава — как раз его музыку Марина может слышать. А Светлый Принц, кажется, это Алексей с первого этажа. Так значит, Алексей изменяет жене с Мариной? Об этом я не задумывался, но они не пара. Это очевидно. Она никогда не будет отправлять его в магазин со списком покупок, а он не сможет жить без этого списка.

— А ну, вали отседова! — раздается за моей спиной старушечий голос. Глафира Порфирьевна пожаловала. У нее тяжелая сумка, из которой торчит пакет с кошачьим кормом.

Не то чтобы она меня не терпела. Просто не запоминает. А зря. Ведь я тоже состою из ее анонимок, заплатив за них Хозяину высокую цену.

— Ваш дом снесут? — спрашиваю я.

Она явно не ожидает услышать это от роющегося в мусоре бомжа. На секунду зависает — прямо как Петя на вопрос о математике. Потом переключается на другую программу:

— Ишь! Удумали! Меня выселять! Да я! Я все напишу! Кому следует! Я их выведу! Всех жильцов подниму! Они у меня попляшут…

Глафира Порфирьевна говорит долго и пламенно, а потом у нее словно кончаются батарейки. Она сникает и ставит на землю тяжелый пакет.

— Хотите, помогу донести? — спрашиваю я. — Вам же на пятый?

— А ты ведь все знаешь про меня… — вдруг произносит Глафира Порфирьевна другим, чистым голосом. — Все-о-о знаешь… Ты кто?

— Консьерж, — спокойно лгу я.

— Хрен ты, а не консьерж, — беззлобно говорит она. — Ну, если взялся нести, неси!

Помогаю Глафире Порфирьевне донести пакет до пятого этажа. В квартиру меня не впускает — и это хорошо, потому что оттуда отчаянно пахнет кошачьей мочой. Она закрывает дверь, спустя секунду открывает, высовывает наружу свой крючковатый нос и говорит:

— А на собрание приходите. Консьерж все-таки!

***

Я сплю под лестницей в подъезде, укутавшись в одеяло. Бумажная прослойка под одеждой греет не хуже перины. В свете фонарика сортирую и перекладываю сегодняшнюю добычу. Чеки Алексея. Дневники Анны. Псевдопрощальные записки Пети. Шпаргалки Никиты. Поспешные нотные записи Владислава. Новую главу неопубликованного романа Марины. Анонимку Глафиры Порфирьевны — на этот раз на меня: «Подозрительный тип роется в мусоре и живет у нас в подъезде». И еще много других записок. Двадцать квартир. Пятьдесят один человек. Завтра все они выйдут на собрание, чтобы защитить свой дом.

Второй подъезд пятиэтажки на окраине засыпает, и это засыпаю я.

***

В условленное время все жильцы подъезда выходят на собрание. Надо же — никогда не видел их вместе. Глафира Порфирьевна, проявившая недюжинную активность, прячется за спинами, словно в последний момент струсила.

Главный выходит из сверкающей черной машины. У него красивые седые волосы и дорогие бифокальные очки. Справа и слева от него стоят дюжие парни в спортивных костюмах, а чуть позади — несколько крепких мужчин, одетых попроще, — среди них я легко различаю Хозяина точки.

— И это все? — разочарованно говорит Главный.

Толпа молчит, и только Глафира Порфирьевна, высунувшись из-за моего плеча, коротко огрызается:

— Кому надо, те пришли! Не дадим наш дом ломать!

Толпа молчит. Я молчу.

— Ну, раз это все… — хорошо поставленным голосом произносит Главный. — …буду краток.

Он говорит — действительно, кратко и довольно гладко. Когда мы с Петей решали геометрию, Главного показывали по телевизору, и он говорил то же самое. Словно по бумажке.

Я разволновался. Найти бы эту бумажку. Понять, кто Главный на самом деле. Что связывает его с Хозяином и его подельниками. И зачем ломать эту пятиэтажку.

Бумажки не видно. Говорит по памяти.

— …И это будет безусловным благом для вас и для города, — завершает он.

Крепкие мужчины у него за спиной начинают аплодировать. Даже Хозяин хлопает в ладоши. Знакомый звук — так же он дает мне пощечину, когда я не приношу ему дань.

— А в какую школу я буду ходить? — решается спросить Петя.

— Мне тут до института и до спортзала недалеко — куда меня переселят? — спрашивает Никита.

— Позвольте, у меня дома стоит уникальный рояль. Его нельзя двигать! Он этого не перенесет! — горячится Владислав.

Алексей молчит, потому что молчит Анна. А Марина молчит, потому что молчит Алексей.

Главный вместо ответов смотрит только на меня.

— Вы издеваетесь? — спрашивает он.

Хозяин осторожно подходит к Главному и что-то шепчет ему на ухо.

— Ах, вы здесь вообще не проживаете! — облегченно бросает в толпу Главный, разворачивается и уходит.

— Я проживаю! — запоздало кричит из-за моей спины Глафира Порфирьевна. — Я! Я против! Только через мой труп!

Главный садится в черную машину и уезжает. Хозяин смотрит на меня и ухмыляется.

Я оглядываюсь вокруг и никого не вижу. Ни школьника, ни студента, ни музыканта, ни писательшу, ни парочку с первого этажа. Это лишь я — с их записками в карманах. Со всего подъезда на встречу с Главным на самом деле вышли только двое — я и Глафира Порфирьевна.

***

Я узнал, где живет Главный. Это нетрудно — адрес его приемной расклеен на плакатах по всему кварталу. Проследить за черной машиной не удается, но в мусоре, что выносят наружу, нахожу копии его счетов за квартиру. Счета большие, как и жилплощадь.

Мусор Главного другой. Холодный. Словно там, в пентхаусе наверху, живет не человек, а машина. На вход в машину подается моя пятиэтажка, мой подъезд, мой пятьдесят один житель со всеми радостями и горестями, с победами и страхами, снами и воспоминаниями. А на выходе из машины выходят только деньги. И больше ничего.

Ни любовной записки. Ни дневниковой страницы. Лишь разорванные копии документов. Квадратные метры. Проектные сметы. Тридцать этажей. Торговые центры. Арендная плата. Пакет инвестиций. Столбцы цифр.

Я не кладу это в свои карманы. Не хочу стать Главным. Ни одним воспоминанием.

***

Хозяин точки исчез, как только на входную дверь повесили уведомление о выселении. Я сижу на лавочке у подъезда, подстелив под себя одеяло, — по утрам уже начинает подмораживать.

Первыми выезжают Анна и Алексей. Когда их пожитки заталкивают в грузовик, они проходят мимо меня, не обернувшись, садятся рядом с водителем и уезжают навсегда. Но я успеваю засунуть им в карманы по записке.

Записка для Анны написана почерком Алексея: «Дорогая! Прости меня! Я изменял тебе, но понял, что кроме тебя мне никто не нужен. Я люблю ходить в магазины за покупками для тебя. Лешенька».

Записка для Алексея написана почерком Анны: «Дорогой! Этот отъезд наконец-то прервал мой долгий обман и измену. Я виновата перед тобой и хочу начать все сначала. Твоя Анечка».

Петя с поддатыми родителями уезжает на следующий день. Он как-то повзрослел, выглядит увереннее.

— Пока, Консьерж! — бросает он мне. — Не пропадай. И спасибо за геометрию.

— Ты тоже не пропадай! — говорю.

И почему-то уверен, что не пропадет.

Музыкант Владислав все-таки вытаскивает из дома свой рояль — мы с Никитой помогаем ему. Писательница Марина смотрит из окна, как ее Темный Лорд садится в грузовик и уезжает, но я сунул ей в дверь записку, написанную рукой Владислава: «Мариночка, уверен, что мы будем соседями в новом доме. Вот мой телефон. До встречи. Герой твоего романа Влад».

Как уехали Никита с Мариной, я не застал — спал, завернувшись в одеяло в бывшей квартире Пети.

Количество мусора из воспоминаний каждый день уменьшается вместе с числом жителей. В соседних подъездах то же самое, но я к ним не лезу. У них свой мир, у меня свой.

Последней дом покидает непокоренная Глафира Порфирьевна — в машине с красным крестом. Когда дверь ее квартиры взламывают, тяжелый запах распространяется по лестнице до первого этажа, а наружу сплошным потоком выбегают облезлые кошки. Санитары ругаются и говорят, что эти твари объели старушке лицо. «Через мой труп», — сказала она Главному. И ведь верно.

На пятом этаже нахожу окурок — такие курил Хозяин точки.

***

Зеленый бак на улице пустой. Идет дождь, и я редко выхожу из подъезда.

Забредаю в 21-ю квартиру на первом этаже и становлюсь Анной и Алексеем. Разыгрываю их ссоры и примирения. Захожу в 23-ю и нервничаю, как Петя перед трудным экзаменом. В 26-й готовлюсь к сессии и прислушиваюсь к музыке сверху. В 29-й пишу симфонию, которую слышу только я. В 36-й дописываю свой лучший роман и отправляю его в издательство от имени Марины. Согласие на публикацию пересылаю на ее новый адрес. В 37-й не задерживаюсь надолго — старухины кошки вернулись на привычное место, и воняет там ужасно.

Однажды я отправляюсь к новому кварталу, где живут мои бывшие сущности. Их разбросало по разным домам, и все эти дома выглядят одинаково. Зеленые баки не стоят у подъездов — мусор утилизируется новой экологически чистой системой. Мне не достается ни клочка воспоминаний никого из жителей новостроек.

Я возвращаюсь в свою пятиэтажку и больше не пытаюсь их найти.

***

С тех пор, как в доме отключили свет и воду, я пользуюсь по ночам фонариком, чтобы раскладывать свои записки. Наверное, это меня и выдало.

Хозяин точки врывается в 23-ю квартиру под утро. Он небритый, невыспавшийся и злой.

— Так это ты тут ошиваешься! — орет он. — А я-то думаю, кто тут по ночам шастает?

И бьет меня по лицу.

Мне нечего возразить.

— Теперь я тебя не просто отметелю, — цедит сквозь зубы Хозяин. — Я тебя тут кончу. Как ту старуху. Никто не узнает.

Он идет ко мне, но тут у него в кармане пиликает телефон.

— Але! — говорит Хозяин в разбитый экран. — Да, Иван Иванович! Исправлюсь! Проблему как раз сейчас устраняю. Через пару часов можно начинать снос!

Засовывает телефон в карман.

Я тоже опускаю руку в карман. Каждую из бумажек знаю на ощупь. Мне попадается записка Пети: «Если вы читаете это, я уже мертв…»

Он ударяет Петю, и это неправильно. Восьмиклассник не может сопротивляться такому амбалу, как Хозяин, но студент Никита может — не зря он и не пикнул, когда мы тащили рояль. Я нащупываю в кармане его шпаргалку.

Никита легко уворачивается от следующего удара — Хозяин не удерживает равновесия и неуклюже падает на пол. По-звериному быстро вскакивает и бросается на Никиту. Мне остается только отойти в сторону и сделать ему подножку. Хозяин врезается в стену и вырубается. Телефон с разбитым экраном отлетает в угол.

Мне стоит больших трудов дотащить его до пятого этажа. Сначала Хозяина тащит Алексей, потом его сменяет Владислав. Наконец, все вместе мы втаскиваем его в 37-ю квартиру Глафиры Порфирьевны. Выхожу и закрываю дверь за собой на ключ. Спускаясь по ступеням, я слышу голодный рев целой оравы кошек и полные ужаса и мольбы крики Хозяина.

***

Ночью холодно. На полу звенит телефон с разбитым экраном.

— Алло, — говорю я.

— Проблема решена? — спрашивает трубка голосом Главного.

Я задумываюсь, перебирая в карманах бумаги уехавших жильцов. Никто из них не хочет разговаривать с Главным. Им нечего сказать. Как и мне.

— Ты чего молчишь? — орет трубка. — Нам проблем при сносе не надо. Если найдут труп бомжа, мне не поздоровится — я лично отвечаю за безопасность проекта.

— Все в порядке. Это будет безусловным благом для вас и для города, — говорю я и нажимаю «отбой».

Хэштег Сарказм.

Надо согреться напоследок. Вынимаю из карманов все записки — чеки, желтые стикеры, обертки, распечатки, шпаргалки, салфетки, вырванные страницы, тетрадные листы, визитные карточки — все то, что было вторым подъездом. Складываю наподобие индейского костра.

На кухне нахожу коробок.

«Если вы читаете это, я уже мертв…» — произношу голосом Пети.

И чиркаю спичкой.

Мирохирургия

Заметьте — в названии нет буквы «К». Даже если она мерещится. Миниатюра о том, что иногда проще поменять целый мир вокруг, чем себя самого.

***

— Что бы вы хотели изменить? — спросил Михаил Андреевич клиентку.

— Добавить спутник. Уровень океана чуть повыше. И еще мне не нравятся эти горы. Они просто ужасные, иметь такие сейчас немодно!

Михаил Андреевич вздохнул, вспомнив наказ директора клиники навязывать процедуры подороже.

— Если добавите второй спутник и поднимете уровень воды, — сказал он, принявшись протирать очки, — приливная волна смоет города. Останутся только те, что в горах. А вы их просите снести.

Повисла пауза, которую разбавлял лишь шум дождя за окном.

— Да кто вы такой? — взвизгнула клиентка. — Мне сказали, что вы лучший!

Лучший… Михаил Андреевич прокашлялся, разминая голосовые связки. Раньше он был лучшим мирохирургом. Мог спасать миры, разбитые вдребезги. Но теперь, когда голос ослаб, лучшее, на что он смел рассчитывать, это место в косметической клинике.

— Хорошо, — сказал он. — Давайте приступим.

Он осторожно взял в руки шар, который дамочка небрежно вытащила из сумочки, прищурился и дохнул на него. Подождал, пока пар очистится, а потом запел.

***

— Вам что, трудно было сделать, как велели? — директор клиники хмурился, словно тучи за окном.

Михаил Андреевич молчал. Ему хотелось снять очки и начать их протирать, но он уже держал в руках служебный пропуск.

— Вы опустили ей уровень океана, — прошипел директор. — А горы не только не убрали, но и воздвигли новые!

— Это компенсировало ущерб от второго спутника, — еле слышно сказал Михаил Андреевич. — И тем, кто внутри, стало лучше.

— А вот клиентка подала жалобу! — директор выдержал театральную паузу. — Послушайте… Вы сами все понимаете…

Михаил Андреевич положил пропуск на стол и вышел из кабинета.

***

Дождь усилился, а темные небеса, казалось, опустились еще ниже. Михаил Андреевич шел домой, низко наклонив голову. В переулке его окликнули:

— Эй, дедуля! Мир нужен?

Михаил Андреевич обернулся и прищурился.

— Че пялишься? — паренек надвинул капюшон на воспаленные глаза. Он вытащил из кармана шар с мутной поверхностью. По поверхности шара шла глубокая царапина.

Михаилу Андреевичу хватило беглого взгляда, чтобы понять — этот мир умирал. Где бы наркоман его ни украл, содержал он добычу безобразно.

— Сколько? — хрипло спросил Михаил Андреевич.

Это были все оставшиеся у него деньги.

***

Он пел. Касался мутной поверхности пальцами. Дышал на шар, пытаясь отогреть. Ничего не помогало. Последняя живая искра в глубине мигнула и погасла.

Он сел на асфальт, привалившись к стене. Шар выпал из руки и покатился по мостовой, как пустая пивная бутылка. Михаил Андреевич поднял лицо к небу и завыл. Дождевые капли падали ему в раскрытый рот.

А потом дождь закончился.

Михаил Андреевич осекся, встал и посмотрел вокруг. Он никогда не видел мир без дождя. Тогда он попробовал пропеть ноту — чистую, протяжную, пульсирующую. Тут же сквозь тучи выглянуло солнце, а над тучами он увидел влажную поверхность купола, за которой никого не было. Мир некому излечить извне. Но теперь Михаил Андреевич знал, что делать.

***

Он шел по улице широкими шагами, жмурясь на солнце. Повсюду распускались цветы. Михаил Андреевич вдохнул всей грудью и почувствовал в воздухе запах соли. За море горожане его особенно благодарили.

Он закашлялся и по привычке начал протирать очки, размышляя об иронии судьбы. Песней можно было создать море, но изменить себя — нет. У клиники он замялся и вошел в дверь, за которой раньше не был.

— Что бы вы хотели изменить? — женщина в белом халате выглядела растерянной, словно боялась, будто гнев Михаила Андреевича вернет дождь.

Тот критически оглядел себя в зеркале.

— Начнем с коррекции зрения, — сказал он. — И еще… пожалуй… приподнимите мне веки. Чуть-чуть.

Ночной пловец

Это мой личный magnum opus. Все ждут от меня, что я сделаю по нему кино, а я не делаю. Мне тоже бывает страшно.

***

— Двадцать два… Двадцать три… Двадцать четыре… Все, мест нет! Мест нет, я сказала!

Дородная тетка в белом халате преградила Ивану путь, растопырив руки.

— Э… — Иван растерялся. — Да я же всего один остался.

Он беспомощно окинул взглядом опустевший холл плавательного бассейна. Еще недавно тут толкались типичные любители вечернего вольного плавания: бабульки-божьи-одуванчики — эти обычно занимают крайние дорожки и плывут медленно, словно черепахи; молодые парочки — такие приходят будто и не ради плавания, а зависают у «мелкого» края бассейна, цепляясь за разделительные поплавки, и, обхватив друг за друга, перебирают ногами, чтобы оставаться на плаву; мужчины неопределенного возраста — эти занимают дорожку посредине и сосредоточенно, как паромы, бороздят бассейн туда-сюда. Все они, переобувшись в резиновые тапочки, просочились в узкие двери мимо тетки в халате и, получив ключ от шкафчика, исчезли в раздевалках — «мальчики налево, девочки направо».

В этот день Иван задержался на работе — шеф опять заставил возиться с новой партией польской фурнитуры — так что в бассейн пришел в аккурат перед последним сеансом в 21:30. В очереди на вход он оказался крайним… и вот теперь пытался сообразить, какими словами убедить бдительную тетку пропустить его поплавать.

— Я же всем понятно говорила! — визгливо отрезала она. — Три дорожки по восемь человек, больше нельзя. Раньше надо приходить!

— Да ладно вам… — Иван уже смирился с поражением, но по инерции продолжал вяло сопротивляться. — Один лишний человек, какая разница?

— Какая мне разница? — тетка насупилась. — А нормативы кому положены? А?

Она вскинула руки, словно собиралась толкнуть Ивана в грудь. Тот инстинктивно сделал шаг назад, но тетка лишь развела руками, мол, что я могу поделать против нормативов?

Иван чертыхнулся и побрел вниз по ступенькам одеваться. Сердобольная гардеробщица протянула ему куртку:

— Что, не пустили-то? Ох, да в апреле всегда полно народу-то…

«И правда», — с досадой подумал Иван. Стоило на улице потеплеть, как женщины всех возрастов стройными рядами устремлялись в бассейн, пытаясь ускоренными темпами избавиться до лета от килограммов, набранных под зимними шубами. Так что в апреле тут самый ажиотаж.

Иван уже взялся за ручку двери, когда услышал за спиной робкий, словно извиняющийся голос гардеробщицы:

— А вот на последнем сеансе народу и никого почти-то!

Иван удивился — сеанс в 21:30 как раз и являлся последним. Для очистки совести он посмотрел на висевшее у двери расписание занятий и увидел, что в строчке «вторник» кто-то коряво дописал карандашом: «22:15».

Сегодня был вторник.

Такой поздний сеанс выглядел странно, но Иван никуда не спешил. Опустевшая квартира давила на него, так что он даже радовался работе допоздна… или проводил вечера в бассейне, наматывая двадцатипятиметровки в синей хлорированной воде до полного изнеможения.

Он еще раз посмотрел на надпись карандашом. Потом на часы. До сеанса оставалось более получаса, но если так уж получилось…

Иван снял куртку, вернул ее гардеробщице, сел на пластиковый стул и достал из кармана смартфон.

***

Полчаса он гонял по рельсам мультяшного человечка, за которым охотился смешной толстяк. Игра увлекла его, так что Иван даже вздрогнул, услышав визгливый голос тетки:

— Кто на плавание, проходим!

Она больше не заслоняла вход, а скрылась в будке кассира за маленьким окошком, откуда выдавала ключи. Иван засуетился, сунул смартфон в карман, подхватил спортивную сумку и поднялся по ступенькам. Недобро покосившись на тетку, совмещающую сегодня функции билетерши и охранницы, он отдал ей в руки смятую справку из поликлиники и деньги.

Медленно отсчитав сдачу, она вытащила из деревянной ячейки ключ с номерком, положила его на стойку, прикрыла рукой и выпалила:

— Паспорт!

— А это еще зачем? — удивился он. — Справки вам, что ли, не хватает?

— А правила кому положены? — отрезала та. — Залог потому что!

Иван хотел спросить, зачем нужен залог в бассейне — не стащит же он домой душевую насадку! — но он слишком устал, чтобы возражать. Он протянул тетке паспорт, который, к счастью, не выложил из кармана после работы, и получил вожделенный ключ от шкафчика.

***

В мужской раздевалке теснился народ, уходивший с предыдущего сеанса. Иван быстро разделся, стараясь ни на кого не смотреть, натянул плавки и небрежно побросал вещи в шкафчик. Когда он складывал брюки, брелок с ключами выскользнул из кармана и с грохотом упал на пол. Иван поднял его и машинально погладил бирюзовый камешек-«глаз», привезенный Иркой прошлым летом из их последнего отпуска в Турции. Она не забрала его, возвращая ключ от квартиры. Уже месяц они не жили вместе, а он все еще не снимал его с брелока, словно надеялся, что встретит Ирку в метро или на улице и отдаст и ключ, и амулет, а заодно и сердце. Хотя Ирке не требовалось от него ни первого, ни второго, ни третьего. Вздохнув, Иван спрятал брелок обратно в карман, захлопнул дверь шкафчика и поспешил в душевую. Ему не терпелось прыгнуть в прохладную воду бассейна, чтобы выбросить из головы все — Ирку, польскую фурнитуру, шефа, тетку-цербера на входе — всех. Чтобы остался только он и вода.

В душевой оставались свободными лишь кабинки, где не хватало душевых насадок — неужто их, и правда, воруют? Иван с трудом отрегулировал воду — в общественных местах она всегда либо слишком горячая, либо слишком холодная — снял плавки и с наслаждением встал под тугую струю. Вода смывала тревоги и неурядицы дня, обволакивала, успокаивала. Иван закрыл глаза и насладился этим моментом. Он слышал, как вечерние пловцы по одному покидают душевую, шлепая мокрыми тапочками, как один за другим закрываются краны, превращая хлещущую какофонию водопада в несколько отдельных ручейков… вот еще один ручеек иссяк… еще один…

Иван открыл глаза и увидел, что в душевой кроме него остался единственный человек — толстый лысый мужик лет пятидесяти. Он мылся под душем, повернувшись к Ивану спиной, и намыливал тучное безволосое тело, не снимая черные плавки-шорты.

Иван поморщился, вспомнив, как в детстве в спортивной секции тренер высмеивал пацанов, что стеснялись раздеваться под душем. С тех пор у него осталось смутное предубеждение против мужчин, которые в душевой или в бане мылись, не снимая плавок — то ли по-детски стеснялись, то ли еще хуже — прятали кожное заболевание.

С неожиданной грацией мужик повернулся и посмотрел Ивану в глаза — тот смутился, словно его застукали за подглядыванием. Потупившись, он надел плавки, шапочку, натянул на лоб плавательные очки и быстро вышел из душевой в гулкий простор бассейна.

***

Ровная водяная гладь завораживала, ее поверхность блестела, как зеркало, в котором отражался высокий свод. Иван сбросил резиновые тапочки и осторожно опустил палец ноги в воду — она была пугающе холодной, но он знал, что так лишь казалось после горячего душа. Стоит проплыть пару бассейнов, как тело само согреется и больше можно будет не думать о температуре воды… вообще ни о чем не думать.

Иван осторожно спустился в воду по металлический лесенке, оттолкнулся от бортика и, поднырнув под разделительные поплавки, выплыл уже на средней дорожке. Водяная гладь утратила покой, завибрировала, заколыхалась, распространяя во все стороны волны, вызванные его движениями. Иван вдохнул, опустил голову и привычно поплыл кролем, сильно загребая длинными руками и перебирая ногами, оставляя позади бурлящий след. Тело словно ввинчивалось в воду, преодолевая сопротивление и радуясь ноющим от напряжения мышцам. Иван быстро добрался до противоположного бортика, развернулся и, практически не снижая скорости, поплыл обратно.

«Потерял почти час, зато теперь буду плавать один», — подумал он и тут же услышал громкий всплеск — словно кто-то сиганул в воду «бомбочкой». Иван перешел с кроля на медленный брасс, приподнял голову над водой и осмотрелся. По боковой дорожке, разбрызгивая во все стороны воду, плыл тот самый тучный мужчина в черных плавках.

Иван чертыхнулся. Он рассчитывал, что в кои-то веки поплавает в гордом одиночестве, а лысый мужик явно остался с предыдущего сеанса. Но если ночной пловец решил поплескаться подольше, зачем выходил мыться в душевую?

Иван доплыл до бортика, развернулся и отправился обратно, все еще брассом, постепенно наращивая темп. Мужик на соседней дорожке плыл довольно бодро для своей комплекции. Хотя время соревнований осталось для Ивана в прошлом, он все еще чувствовал укол спортивной ревности, когда его обгоняли в бассейне — даже на ни к чему не обязывающем свободном плавании. Мужчина явно опережал Ивана — пока тот проплывал бассейн, толстяк преодолевал полтора, причем плыл он особенным стилем — вроде бы баттерфляем, но не поднимая руки высоко над водой.

«Наверное, ласты нацепил», — подумал Иван и постарался сосредоточиться на своей дорожке. Умиротворение исчезло без следа: в голову лезли непрошеные воспоминания про то, как Ирка ушла, хлопнув дверью. Как орала на него тетка в белом халате. Как…

Что-то мягко задело его по ноге. Иван вскинулся, глотнул воды и закашлялся. Обогнав его на приличной скорости, мимо шумно проплыл толстяк в черных плавках. Без ласт.

— Эй! — крикнул Иван вдогонку, понимая, что его не услышат. — Своей дорожки мало?

Незнакомец не отреагировал — доплыв до бортика, он развернулся, причем сделал это намного изящнее Ивана — кувыркнулся, как профессиональный спортсмен, оставив лишь всплеск у самой стенки, потом сильно оттолкнулся и в мгновение ока оказался уже на середине бассейна. Ивану пришлось прижаться к поплавкам, чтобы его не задели.

— Эй! — снова крикнул он, но толстяк и не думал ни снижать скорость, ни менять дорожку.

Прокашлявшись, Иван поднырнул под поплавки. Черт с ним, с этим козлом. Два человека вполне могут разместиться на трех дорожках, чтобы не мешать друг другу.

Он поплыл брассом, поглядывая на стремительно плывущую параллельным курсом фигуру. Что-то с ним было не так, хотя Иван и затруднялся сказать, что именно. Да, мужик плыл слишком быстро для своей комплекции, но мало ли — вдруг это бывший чемпион, восстанавливающий форму? А еще Иван не мог понять, что у него за стиль такой. Он поднял плавательные очки на лоб, чтобы лучше видеть, вытянул шею и проследил взглядом за пловцом. Тот проплыл еще одну двадцатипятиметровку. И еще одну. И еще. Его лысый затылок сверкал в свете ярких флуоресцентных ламп, то скрываясь под водой, то выныривая на поверхность. Все время затылок. А вот лицо…

Несмотря на разогретое от плавания тело, Иван почувствовал, как его обдало холодом. Человек на соседней дорожке плыл, вообще не поднимая лицо из воды. Но как он…

Иван заставил себя оторвать взгляд от стремительной фигуры, надеть очки и поплыть вперед кролем, вращая руками, как мельницей. Просто показалось. Это единственное объяснение — наверняка мужик поворачивает голову в противоположную сторону и делает это так быстро, что…

Что-то снова чиркнуло Ивана по ноге, но теперь прикосновение обожгло, как огнем. Он затормозил и инстинктивно прижал руку к лодыжке, опустил голову в воду, пытаясь рассмотреть царапину. В мутной голубоватой воде сквозь толстые спортивные очки ничего не разглядеть. Зато он отлично видел, кто его задел. Снова тот мужик, перебравшийся на его дорожку.

— Ну, хватит! — крикнул Иван, вынырнув на поверхность. — Что вы себе по…

Он едва не захлебнулся, когда толстяк проплыл мимо, обдав его волной и больно царапнув по запястью. Иван приподнял руку над водой и увидел, как из глубокого пореза струится кровь, расплываясь в воде акварельными разводами.

Иван схватился за край бассейна и попытался вылезти из воды, но пальцы дрожали и не слушались. Его мутило от вида крови, а выброс адреналина, вместо того чтобы придать сил, сделал руки и ноги ватными. Он медленно, по-старушечьи, поплыл к ближайшей лестнице и почти добрался до нее, когда чертов пловец снова прошмыгнул мимо на крейсерской скорости, чиркнув его по боку чем-то острым. Иван заорал, схватился за металлическую перекладину и выкарабкался из воды, тяжело дыша и отплевываясь. Сорвав с головы плавательную шапочку вместе с очками, он посмотрел на воду.

Мужчина плыл, но он уже не походил на человека. Его тело раздулось и потемнело так, что плавки сливались с кожей, на спине появились наросты. Он плыл, не поднимая голову из воды, ритмично извиваясь всем телом, причем ноги сгибались в коленях в обе стороны, а руки походили на длинные и плоские плавники. Существо доплывало до бортика, делало изящный кувырок и плыло в обратном направлении, как морской котик в дельфинарии.

Иван побежал в душевую — босые ноги скользили по кафельному полу, оставляя кровавый след из раны на ноге. Внутри не было ни души — все краны закручены. Тихо, как в склепе.

— Эй! — закричал Иван. — Кто-нибудь!

Он услышал сквозь открытую дверь позади себя шумный всплеск, словно кит, играя, выпрыгнул из воды и с шумом ухнул обратно. А потом все затихло.

Кто бы ни плавал там, в бассейне, сейчас он плыл под водой. Или выбрался на сушу и шел сюда.

Иван выскочил из душевой в раздевалку, задев плечом открытые дверцы, и бросился к выходу — плевать, что он в одних плавках, весь мокрый и в крови. Плевать, что подумает тетка в белом халате. Главное — выбраться отсюда, подальше от…

Дверь оказалась закрытой — Иван лишь болезненно приложился плечом. Застонав от боли в поцарапанном боку, он ударил по двери всем корпусом снова. И снова. Дверь не поддалась.

Иван обернулся и затравленно оглядел раздевалку. На глаза ему не попалось ничего для защиты — пустые шкафчики скалились открытыми дверями, словно ждущие своих клиентов ячейки в морге.

— Выпустите меня! — заорал Иван. — Я здесь! Я…

Он замолчал и прислушался. Из-за закрытой двери не донеслось ни звука. В душевой тоже тихо. Что если этот… эта тварь все еще плещется в бассейне? Должен быть другой выход — например, через женское отделение. И если кто-нибудь там заорет, увидев мужчину, — тем лучше.

Осторожно ступая, он вернулся в душевую. В тишине отчетливо слышались падающие капли. Кап. Кап. Кап.

Сам не зная, зачем, Иван поднял с пола флакон из-под шампуня и сжал его в кулаке. Пройдя мимо пустых безмолвных кабинок, он медленно выглянул наружу.

Вода в бассейне была неподвижна — но теперь зеркальная гладь не манила к себе. Иван сомневался, что вообще еще раз войдет в воду — хоть в бассейне, хоть в море. Нет, он не сунется туда, где нечто холодное, темное и незнакомое может прикоснуться к тебе, и ты будешь беззащитен, потому что ты здесь чужак — твои далекие предки в эволюционной цепи выползли на сушу слишком давно, а это… это существо чувствовало себя… как рыба в воде.

Пробираясь вдоль стены, стараясь держаться как можно дальше от бассейна, Иван двинулся к женской раздевалке, держа в вытянутой руке флакон. Он почти дошел.

Что-то очень большое вынырнуло из глубин, обдав его холодной волной. Иван не удержал равновесие и упал, выронив флакон. Он больно треснулся головой о кафельный пол, когда новая волна накрыла его и потащила прямо в бассейн. Ударившись коленями о бортик, Иван рухнул в воду, не успев вдохнуть. Перед глазами поплыли темные круги — один из этих кругов увеличился в размерах, виляя из стороны в сторону и заслоняя собой голубую толщу воды.

— Ирка… — почему-то сказал Иван. Точнее, хотел сказать, потому что едва он открыл рот, вода хлынула в легкие.

***

Ирка стояла в дверях и протягивала ему ключ с бирюзовым амулетом. Тот переливался всеми оттенками голубого цвета, как и Иркины глаза.

— Останься, — повторял Иван, как заведенный. — Пожалуйста. У нас все будет хорошо. У нас будут дети. Много детей.

Она приложила палец к губам, потом подошла ближе и толкнула его в грудь так сильно, что он покачнулся. И еще раз. И еще.

— Ирка… — хотел сказать он в последний раз, но изо рта полилась вода.

Тогда она встала на цыпочки и поцеловала его.

***

Ивана рвало водой с привкусом хлорки.

Он перевернулся на бок и дергался всем телом, исторгая из себя тошнотворную жидкость. Кто-то сильно постукивал его ладонью по спине.

— Ну вот, молодец! Жить будешь.

Иван судорожно вдохнул и открыл глаза. Он лежал на холодном полу возле бассейна — рядом на корточках сидел мужик в черных плавках.

— Ну, ты меня напугал! — толстяк виновато улыбнулся. — Вижу, ты по соседней дорожке плыл себе, плыл, а потом — р-раз! — и ко дну пошел. Еле успел тебя достать.

— Сп… спасибо… — только и смог выдохнуть Иван. — А мне… мне тут померещилось…

Он машинально облизнул губы. Они саднили — вкус воды во рту сменился сладковатым привкусом крови.

— Я… это… искусственное дыхание тебе сделал… — сказал мужик и потупился.

Вид у него был такой смущенный, что Иван неожиданно для себя хрипло захохотал.

***

Несмотря на уговоры своего спасителя, Иван наотрез отказался вызывать скорую и даже упросил его ничего не говорить дежурной в белом халате.

— У нее наверняка неприятности будут из-за меня, — пояснил Иван. — А я сам виноват. Устал на работе… Зря полез в бассейн. Сейчас я в норме. Правда.

Толстяк, представившийся Владимиром Сергеевичем, помог ему дойти до душевой и не отходил ни на шаг. Теплая вода окончательно привела Ивана в чувство. Он испытывал смесь неловкости, стыда и… облегчения… Как будто, оказавшись на пороге смерти, едва не утонув, он разорвал связь с прошлым… с Иркой… со своими глупыми страхами…

Владимир Сергеевич мылся под душем в соседней кабинке, фыркая, как бегемот, и с беспокойством поглядывая на спасенного. Плавок он так и не снял.

Оказавшись в раздевалке, Иван поспешно вытерся полотенцем, впопыхах оделся почти на влажное тело, схватил спортивную сумку и, скомкано попрощавшись со своим спасителем, вышел через распахнутую дверь в прохладный холл.

Тетки в белом халате нигде не обнаружилось. На стойке лежал его паспорт: края страниц оказались влажными, будто кто-то листал их мокрыми пальцами. Гардеробщица тоже ушла — куртка Ивана одиноко висела на крючке. Иван оделся и почти выбежал на улицу.

***

По дороге домой ему стало плохо — Иван пожалел, что не согласился на уговоры и не вызвал скорую. Голова кружилась, саднило горло, болел живот. Его подташнивало. На всякий случай он достал смартфон, но тот разрядился. Иван выругался — нечего в игрушки играть битый час.

В лифте его вырвало — уже не прозрачной водой бассейна, а сгустком черной жижи. У дверей квартиры он дрожащими руками вытащил свой ключ и дважды уронил его, прежде чем попал в замочную скважину. Иван ввалился в пустую квартиру, запер за собой дверь и начал спешно срывать одежду — зуд стал нестерпимым. Особенно ныл бок, правая рука и нога. Раздевшись догола, он обнаружил на теле воспалившиеся царапины.

«Надо бы Ирке позвонить», — подумалось ему, а потом его снова вырвало. Он доковылял в ванную, сполоснул лицо. Холодная вода освежила и придала сил. Повинуясь интуиции, он открыл холодный кран в ванне на полную, заткнул пробкой слив и с облегчением плюхнулся в ледяную воду.

Зуд на коже унялся, но тошнота лишь усилилась. Его начало пучить, живот раздался и заурчал. Когда вода достигла края ванны и полилась на пол, Иван попытался наклониться, чтобы закрутить кран, но боль в животе заставила его замереть.

Сквозь шум воды он услышал, как в коридоре щелкнул замок. Кто-то открыл дверь.

— Ирка… — прошептал он и улыбнулся. Все-таки пришла.

А потом он вспомнил, как она вернула ему ключ.

Это была не Ирка.

Дверь в ванную со скрипом отворилась, кто-то вошел и закрутил холодный кран. Иван прищурился и попробовал сосредоточиться, но увидел только белый рукав и руку, сжимавшую ключ с бирюзовым амулетом.

Живот пронзила судорога. Его распирало изнутри. Давление казалось почти непереносимым.

Дверь снова скрипнула, и в ванну вошел кто-то еще, заслонив свет лампы массивным силуэтом.

— Ну вот, молодец, — сказала тень.

Иван с трудом разлепил глаза. На краю ванны сидела тетка из бассейна все в том же белом халате и смотрела на Ивана, как любящая мать на свое чадо. Рядом с ней стоял ночной пловец — Владимир Сергеевич — абсолютно голый — вот только гениталии у него отсутствовали, как у пластиковой куклы. Он протянул руку под воду, и его ладонь преобразилась, превратившись в тонкий и острый, как бритва, плавник.

— Еле успел тебя достать, — сказал Владимир Сергеевич, ободряюще улыбнулся и полоснул Ивана по животу.

Наступило облегчение. Теряя сознание, Иван увидел, как из раны в ванну вырываются десятки существ, похожих на головастиков-переростков. Они кишели в холодной багровой воде, двигались кругами и, утыкаясь в кожу, пытались ее прогрызть мелкими острыми зубами.

— За что? — хрипло спросил Иван.

— Т-ш-ш… — тихо прошептала женщина.

Она опустила руку в воду и вытащила пробку.

— У нас будет много детей, — прошептал Иван, словно вспомнив что-то, а потом жизнь вытекла из него без остатка.

Женщина в белом халате и голый мужчина стояли над ванной, взявшись за руки, и смотрели на сток, улыбаясь, словно молодые родители на выходе из роддома.

Вода с шумом устремилась из ванны в сток, унося в водовороте головастиков, отправляя маленьких ночных пловцов в далекое плавание по темным трубам.

Поворот налево

Эта история автобиографична почти до последнего абзаца. Так оно все и было — ничего не пришлось придумывать. И я все еще боюсь того перекрестка.

***

При повороте налево или развороте по зеленому сигналу светофора водитель безрельсового транспортного средства обязан уступить дорогу транспортным средствам, движущимся со встречного направления прямо или направо.

Правила дорожного движения, п. 13.4

Я вышел к обочине и поднял руку. Отсюда, от супермаркета с угла 5-й Парковой и Первомайской до дома ехать от силы пять минут, но уже вечерело, накрапывал летний дождик, и вызывать такси ради такой короткой поездки мне бы и в голову не пришло. Да и зачем ждать такси битый час, когда на любом перекрестке в Москве какой-нибудь бомбила остановится если не мгновенно, то через пять минут наверняка.

Ждать не пришлось — припаркованный метрах в десяти вишневого цвета Хендай Аксент мигнул фарами. Так и есть — бомбила ждет пассажиров, разбегающихся под июльским дождем. Я махнул рукой еще раз и Хендай подъехал ближе. В стремительно надвигающихся сумерках вишневый цвет на глазах превращался в цвет запекшейся крови.

Я сел в машину, мельком взглянув на полноватого лысеющего водилу:

— На 11-ю Парковую, ближе к Щелчку, пожалуйста.

Машина тронулась и покатила по Первомайской улице по трамвайным путям. Я накинул ремень безопасности, щелкнув замком.

— Зачем пристегиваешься? — спросил бомбила. — Недалеко же.

— А у меня жена все время не пристегивается. Я ей напоминаю, и сам пристегиваюсь. Вот так и привык.

Водила притормозил у пересечения с 9-й Парковой — возле метро всегда толчея.

— На 11-й налево, — напомнил я.

— Знаю.

Мы подъехали к перекрестку с 11-й Парковой и остановились на стоп-линии. За прошедшие пять минут небо плотно затянуло тучами, но уличные фонари не спешили включаться. По лобовому стеклу тихими пальцами постукивал дождь. На другой стороне перекрестка у остановки стоял трамвай. На светофоре мигал зеленый.

Было 22:10, 23 июля.

Водитель повернул налево.

***

— А что случилось потом? — участливо спрашивает психолог.

Вопрос логичный, но ответить на него я не могу.

— Не помню.

Я зачем-то снимаю очки, и осенние листья за окном расплываются, как акварельные краски багрового цвета. Цвета крови. Интересно, где теперь очки, что были на мне в момент аварии? Мне их никто так и не вернул.

— Совсем ничего не помните? — психолог делает пометку в блокноте.

В этом есть определенная ирония. В кино аварии всегда показывают драматично — вот на ничего не подозревающих пассажиров сбоку налетает грузовик. Машина, вылетевшая на встречную полосу, отчаянно тормозит, и визг тормозов смешивается с криками людей. В ожидании неизбежного удара люди закрывают лицо руками.

Но это в кино. Я же просто ехал по Первомайской и болтал с водителем. А потом — без всякого перерыва — скорая помощь. Или сон о ней. Вопросы. Имя. Фамилия. Я отвечаю, или нет? Я ищу телефон, но это случилось до скорой помощи. Где-то во тьме. Жена скажет мне потом, что я звонил семь раз из разбитой машины:

— Привет! Я попал в аварию. Я живой. Был пристегнут.

Она что-то отвечает, но время прыгает, как заевшая пластинка, и я звоню ей в первый раз:

— Привет! Я попал в аварию. Я живой. Был пристегнут.

— Ты мне это уже говорил, — отвечает она. Нет, не отвечает. Не успевает ответить, потому что время снова прыгает, я сбрасываю звонок, и звоню ей в первый раз.

Потом я своими глазами видел распечатку звонков. Семь звонков, каждый длительностью секунд по десять. Семь раз отмеренная и один раз отрезанная реальность. Провал во времени, и вот я уже на каталке в больничном коридоре. Ночь пепельного цвета. Только в больничных коридорах ночь бывает такого особенного оттенка.

Я поворачиваю голову и вижу, рядом еще одну каталку. На ней лежит девушка.

— Я из другой машины, — говорит она. — В джипе нас было четверо.

Ага. Значит, джип…

***

— Ну, сами смотрите, — лейтенант раскатывает передо мной длинную полосу миллиметровой бумаги — я уже и не помню, когда в последний раз видел такую.

На бумаге — Первомайская улица в миниатюре. Под линейку прочерчены тротуары, выделены остановки, указаны номера домов. Два маленьких прямоугольника у обочины. Стрелочками подписаны расстояния. Вот этот прямоугольник — вишневый Хендай Аксент. А вот этот — джип. Здоровенный, наверно. На миллиметровке не поймешь. Где-то внутри него, невидимые среди оранжевых миллиметровых клеточек, вповалку лежат четверо непристегнутых пострадавших. Девушка за рулем — ныне известная мне, как Девушка-На-Каталке — три месяца назад получила права. От Хендай Аксента до точки столкновения тянется аккуратно нарисованная стрелка, помеченная числом «12». Машину отбросило на двенадцать метров — вместе со мной и Бомбилой. Двенадцать метров, которые я не помню.

— А вот тут объяснения, — показывает мне лейтенант. Он сидит в самом углу унылой комнаты на втором этаже районного отделения ГИБДД. Мне в глаза бросается «Приложение к справке о ДТП». Имена с пометкой возле каждого. На выбор: «Пострадавший (Повреждение здоровью)» или «Погибший (Смерть)». Надо поставить галочку или прочерк.

Никогда не видел более наглядного объяснения скоротечности человеческой жизни. Я переворачиваю страницы.

Есть что-то удивительное в том, как одну и ту же историю рассказывают несколько человек. Каждый со своей колокольни, защищая свои интересы. «Нет, я не превышала скорости». «Я начал совершать маневр». «Откуда ни возьмись, из-за трамвая вынырнула машина».

Я пропустил эти мгновения моей жизни, но сразу несколько рассказчиков с казенных страниц протокола рассказывают мне мою историю. И я вижу ее, как в замедленном 3D-киновоспроизведении.

Бомбила останавливается на перекрестке, встречный поток иссяк. Трамвай, стоящий за перекрестком, закрывает обзор, но водитель решает, что пока из трамвая будут выходить пассажиры, навстречу никто не поедет. Он поворачивает руль влево и давит на газ.

Навстречу ему по Первомайке едет джип с девушкой за рулем. Девушкой-На-Каталке она станет позже, но здесь, на страницах протокола, всё уже случилось, и она ничего не может изменить. Она едет на зеленый свет, оставляя трамвай слева, дорога пуста, и она выезжает на перекресток в тот самый момент, когда Бомбила на вишневом Хендай Аксенте появляется из-за трамвая, как торпеда, идущая наперерез подводной лодке.

Джип ударяет Хендай в переднюю правую дверь. Дверь пассажира. За ней — за тонким стеклом — сижу я, но протоколу плевать на то, кто сидит в машинах. Все галочки в графе «пострадавшие» подсчитаны. В этот момент каждый из нас — лишь пометка в нужной графе. Интересно, успевает ли увидеть меня девушка из джипа?

От удара обе машины отбрасывает к обочине — прямо по невидимой стрелке, начерченной на миллиметровой бумаге. Ровно на двенадцать метров.

Кто-то первым вызывает скорую, а потом…

***

— Так что было потом? — участливо спрашивает меня Психолог. Кажется, это уже происходило. Время скачет, как заевшая пластинка. Снова и снова…

Я не знаю, что ответить на этот раз, и отворачиваюсь к окну. Там темно, и воет метель. Где-то там, во тьме, люди спешат по предновогодним делам, ловят машины, садятся к незнакомым водителям и поворачивают налево.

— Потом я оказался в больнице, — отвечаю я…

***

Я лежу на спине. Никогда не думал, что можно так долго лежать на спине. Когда грудина ломается, грудная клетка становится похожей на покосившуюся птичью клетку из ребер — лучше не задевать, а то птица-сердце внутри не выдержит.

— Давай, покажу, как вставать самому, — басит молодой парень в белом халате с бицепсами вдвое больше моих. Говорит, что служил в ВДВ. Мой физиотерапевт.

— Смотри, — учит ВДВшник, — к изножью кровати я привязываю ремень. Ты берешь обеими руками за другой конец ремня и осторожно тащишь, как будто канат перетягиваешь. Садишься, и дальше сам встаешь на ноги. Давай, пробуй.

Я пробую. Птица в покосившейся клетке внутри меня начинает биться о ребра и кричать.

— Давай, давай, — приободряет ВДВшник. — Сейчас уже можно.

Я снова подтягиваюсь и думаю о Бомбиле. О человеке, который повернул налево, и отправил меня и еще четверых человек в больницу, а сам остался невредим. О том, благодаря которому я сжимаю ремень…

***

— Так кто виноват в аварии? — голос психолога возвращает меня в кабинет.

Пока я лежал в больнице, мне тоже хотелось это узнать. Услышать вслух. Мне хочется снова посмотреть на Бомбилу — на этот раз не мельком, как тогда, когда я садился в его машину, а глаза в глаза. Но Бомбила не смотрит на меня. Он стоит спиной…

***

…он стоит спиной ко мне и к Девушке-На-Каталке. Только теперь она уже не на каталке, а с костылем.

Я впервые в суде. Даже интересно.

Правосудие сегодня представляет женщина лет сорока с резким голосом классной руководительницы, и она только что сказала Бомбиле, что ему крупно повезло — все пострадавшие остались живы, получив травмы средней тяжести. Так эксперты называют разбитые головы, сломанные ребра и способность передвигаться на костылях. Тюрьма Бомбиле не грозит.

— Что бы вы хотели сказать суду? — спрашивает девушку Правосудие.

— Я бы отобрала у него права, — тихо говорит Девушка-На-Каталке, вставая и опираясь на костыль.

Правосудие кивает ей головой, и девушка садится.

— Что бы вы хотели сказать суду? — теперь вопрос обращен ко мне.

Я встаю и несколько секунд не знаю, что сказать. Мне все еще мерещится галочка в «Приложении к Справке о ДТП» напротив моего имени.

Потом я вспоминаю про ремень, привязанный к изножью кровати, и спрашиваю:

— Почему вы не пришли навестить пострадавших?

— А я не знал, что кто-то попал в больницу, — говорит Бомбила, не поворачивая головы, как нашкодивший школьник. Я знаю, что это ложь. Лейтенант показывал мне протокол со списком больниц, куда направили потерпевших. Внизу страницы стояла подпись Бомбилы.

***

— А почему вы спросили об этом? — интересуется психолог. — Вы бы хотели видеть его в больнице?

За окном по металлическому подоконнику уныло барабанит апрельская капель, а солнечные лучи окрашивают стены кабинета в цвет рыжей миллиметровой бумаги.

Может быть, я не хотел бы снова видеть Бомбилу, но я бы хотел, чтобы он увидел ремень, привязанный к изножью кровати. И чтобы он увидел, как в палату к девушке приносят костыли. Но он не может этого увидеть, потому что…

***

…потому что Бомбила стоит к нам спиной, сверкая лысеющим затылком. Я сажусь, и Правосудие говорит о смягчающих обстоятельствах — вину признал, в содеянном раскаялся, имеет несовершеннолетнего ребенка семнадцати лет.

— … назначить административное наказание в виде штрафа в доход государства, — объявляет Правосудие и закрывает папку перед собой.

Через минуту я стою с девушкой из джипа в коридоре суда. Она говорит, что помнит меня. Для нее уже я — Мужчина-На-Каталке.

Бомбила идет мимо нас, торопится, словно не замечая посторонних. Я снова вижу его в профиль. Он проходит, не поворачивая головы в нашу сторону.

Птица-сердце где-то внутри клетки ударяется о прутья, и я снова оказываюсь в кабинете у психолога.

Он что-то записывает. О чем я ему только что рассказывал? Ах да…

***

Утро. Я сижу на пассажирском сиденье, пристегнут. Жена за рулем — она везет меня в поликлинику на амбулаторный осмотр к хирургу.

Мы выезжаем на первый перекресток, и я знаю, что сейчас в нас врежется машина. Джип, например. Прямо в переднюю правую дверцу.

Я задерживаю дыхание и сжимаю ремень безопасности так же, как сжимал ремень в больнице.

Мы проезжаем второй перекресток — горит зеленый свет. Я жду удара. Если это произошло однажды, это может случиться еще раз. Например, прямо сейчас, прямо здесь.

Мы выезжаем на следующий перекресток, и жена осторожно поворачивает машину влево. Я начинаю кричать.

***

— Я снова приехал к вам на метро, — говорю я. Психолог записывает. Со лба у него стекают капли пота — кондиционер в кабинете не работает, и летняя жара донимает нас обоих.

— Опять? — спрашивает он. — Мы с вами столько раз это обсуждали — вам нужно взглянуть в лицо своему страху. Вы не сможете сделать этого в метро.

Я молчу и думаю о тех, кто боится ездить на метро. У всех свои недостатки. Я вот боюсь садиться в машины к незнакомцам и поворачивать налево.

— Вы говорите, в годовщину аварии планируете сидеть дома? — спрашивает психолог. Я киваю.

— Ну так вот, — продолжает он. — Вы должны будете в тот день не прятаться, а выйти в тот самый час на то самое место, и сесть в первую же остановившуюся машину.

Я говорю, что не могу этого сделать. Я объясняю это спокойно и уверенно, как ВДВшник объяснял мне, как встать с кровати с помощью ремня. Говорю, что у меня прогресс. Я уже могу ездить на машине на небольшие расстояния вместе с женой. Что даже пробовал сесть в такси, но потом выходил через несколько кварталов. Опасность слишком очевидна, чтобы ею пренебрегать.

Психолог непреклонен:

— Считайте это экзаменом. В тот же день календаря. В то же время. На том же перекрестке. Останавливайте первую машину, садитесь на пассажирское сиденье, и вперед! Сами увидите — вам сразу станет легче! Нужно закрыть эту страницу своей жизни и двигаться дальше.

Когда он говорит о страницах, я думаю о толстой папке с заголовком «Административный материал» с торчащим из нее краем миллиметровой бумаги. Вспоминаю, какой ровной и безопасной кажется на бумаге Первомайская улица. Думаю о летнем вечере, когда солнце едва село, и начинает стремительно темнеть.

Я думаю об этом, и понимаю, что уже стою на перекрестке Первомайской и 5-й Парковой. 22 часа. 23 июля. Я медленно поднимаю руку.

***

Пару минут никто не останавливается, рука начинает уставать, но потом возле меня резко тормозит черная запыленная машина — в сумерках я даже не успеваю рассмотреть модель.

Стремительно, чтобы не успеть передумать, я сажусь на пассажирское кресло, бормочу адрес, захлопываю дверцу и судорожно начинаю дергать ремень безопасности. Водитель не ждет, пока я пристегнусь, и стартует. Все бомбилы так поступают. Все до единого.

Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох, плавно вытягиваю ремень и защелкиваю его.

— Зачем пристегиваешься? — спрашивает водитель.

Я поворачиваю голову и вижу Бомбилу в профиль. Человека, который год назад повернул налево.

Этого не может быть. И, конечно, это возможно. Я видел в протоколе его адрес — он живет в этом районе и, значит, так же «бомбит», только уже на другой машине. Тот вишневый «Хендай» не подлежал восстановлению.

— Остановите… — говорю я. Думаю, что говорю, потому что на самом деле не издаю ни звука. Надо будет рассказать об этом психологу.

Бомбила ничем не выказывает, узнал ли он меня или нет, и проезжает перекресток с 7-й Парковой на мигающий желтый. Доезжает до 9-й Парковой, и притормаживает, пропуская пешеходов. По лобовому стеклу начинает барабанить дождь.

Я сбрасываю с себя оцепенение, и на этот раз действительно говорю вслух.

— Я выйду тут.

Пытаюсь отцепить ремень безопасности, но пряжку ремня заклинило. Пока я тщетно стараюсь освободиться, загорается зеленый, и Бомбила трогает с места по трамвайным путям:

— Зачем выходить? Недалеко же.

Он поворачивает ко мне голову, и я впервые смотрю ему прямо в глаза. Бомбила узнаёт меня и улыбается. Он смеется надо мной. Потому что машина, в которой я еду, больше не черная — потоки дождя превращают ее поверхность в темно-вишневую. Потому что я не помню имен Психолога, Девушки-на-Каталке, ВДВшника и Правосудия — я еще не встретил их. Потому что это не годовщина аварии. Это сама авария.

Бомбила успевает прилично разогнаться и на 11-й Парковой, не притормаживая на стоп-линии, начинает резкий поворот налево.

Он не должен повернуть. Куда угодно, только не туда.

Непослушный замок ремня безопасности раскрывается, я бросаю тело влево, хватаю обеими руками руль и выворачиваю его вправо.

Бомбила кричит, и я понимаю, что это не он. Даже отдаленно не похож — пожилой мужчина с бородкой. Его черная «Хонда» делает неуклюжий рывок вправо, и я понимаю, что нас несет прямо на переполненную людьми автобусную остановку за перекрестком.

Я хочу, чтобы время остановилось здесь и сейчас, и оно останавливается.

Было 22:10, 23 июля.

Сиделка Теодора Бакли

Не всем эта история придется по вкусу, но иногда хорошие чувства могут обуревать и плохими людьми. Ведь «любят не за что, а вопреки».

***

Старику оставалось жить меньше минуты. Марта определила это по усиливающемуся голубоватому свечению, исходящему из вялого полуоткрытого рта. Она твердо накрыла его ладонь своей и наклонилась ближе: каждый умирает в одиночку, но практически никто не против, если кто-то просто побудет рядом, верно?

Старик закашлялся — капелька слюны упала Марте на воротник белого халата; еще одна — на щеку: сиделка не отшатнулась и не вытерла лицо, постепенно погружаясь в миниатюрное подобие северного сияния, которое источал старик. Те, кто бывал при смерти, часто описывали свои ощущения, как «белый коридор света», и Марта доподлинно знала, что они правы. Сейчас она находилась в этом самом коридоре, двигаясь вместе с умирающим до самого конца — до той неуловимой черты, где свет становится вечной тьмой. Здесь, на пороге, где смертная мгла уже клубилась в предвкушении нового гостя, сияние становилось еще ярче, интенсивнее, острее. Еще мгновение… Назад!

Марта отстранилась, делая судорожный вдох, втягивая в себя последние крупицы живительного света. Старик не двигался. Его голова откинулась на подушке, а из распахнутого рта не вырывалось ни хриплого дыхания, ни свечения.

По привычке Марта посмотрела на часы, отмечая время смерти. Пора звать на помощь. Она осторожно сунула руку в карман халата и потрогала холодный пузырек с хлоридом калия. Все под контролем.

Нажав на тревожную кнопку, Марта повернулась, подбирая подходящее случаю тревожное выражение лица — и тут заметила в дверях веснушчатое лицо рыжеволосого медбрата Генри О'Бри. Поймав ее взгляд, Генри тут же исчез, как прячется за занавеской фигурка в кукольном театре. Что этот пройдоха успел увидеть?

Прежде чем она успела решить, что делать с Генри, двери в палату распахнулись, впуская двух санитаров. Они пробежали мимо Марты. Не оборачиваясь, она услышала треск разрываемой на груди пациента рубашки, завывающую песнь дефибриллятора, слова: «Раз, два, три — разряд!» Она уже знала, что это бесполезно.

Марта вышла из палаты, мысленно отметив — то был двадцать третий пациент, которого она убила.

***

— Миссис Эндрюс, садитесь, — мистер Стивенс, глава больницы святого Патрика, указал Марте на стул. Ей показалось, что он излишне вежлив, — недобрый знак. Она осмотрелась — за годы работы ей еще не доводилось побывать в кабинете начальства.

Марта попробовала представить себя его глазами: маленькая, опрятная женщина пятидесяти с лишним лет, с сильными натруженными руками; седые волосы собраны в аккуратный пучок, белый халат отутюжен, лицо спокойное. Сама безобидность.

— Вообще-то я не была замужем, доктор Стивенс, но вы можете называть меня миссис, если вам так угодно. Чем могу быть полезна? — Марта улыбнулась, обнажив ряд мелких зубов.

Вместо ответа он протянул ей сложенный вчетверо листок бумаги. Надпись на листе оказалась выложена буквами, вырезанными из газетных заголовков, как в дешевом бульварном романе: «Проверьте график смен Марты Эндрюс».

— Что это значит? — недоуменно воскликнула Марта, хотя пальцы, державшие листок, оледенели. Она уже знала ответ.

— Миссис Эндрюс, — Стивенс старался не смотреть ей в глаза. — Наша больница давно обеспокоена высоким уровнем смертности среди пожилых пациентов за последнее время. Причины смерти до сих пор не вызывали сомнений — хронические заболевания, осложнения после операций, сердечные приступы… Но статистика — упрямая вещь. Смертей не настолько больше обычного, чтобы организовать официальное расследование, но… достаточно, чтобы о нашей больнице поползли слухи по всему Питтсбургу.

Перегнувшись через стол, он вырвал из ее руки листок бумаги.

— Сегодня утром я обнаружил это в моем кабинете — просунули под дверь. Что ж… Мы сравнили данные о смертях пациентов за последний год с вашим графиком смен… И, уж простите меня за прямоту, миссис Эндрюс, но именно вверенные вам пациенты… дохли как мухи!!!

Последние три слова он выкрикнул ей в лицо, словно выплюнул из горла застрявший кусок пищи. Его лицо побагровело, ноздри расширились. Марта поневоле отпрянула, вжавшись в спинку стула, будто пыталась стать еще меньше.

— Мы позволили себе проверить ваш личный шкафчик, миссис Эндрюс. И…

Марта на мгновение перестала дышать. Она прекрасно знала, что именно они там нашли. Ее маленьких помощников. Холодные позвякивающие пузырьки с хлоридом калия. Незаменимы, если вам нужно незаметно отправить очередного старого доходягу на тот свет. В конце концов, старики всегда умирают, верно?

— …и, хотя мы не обнаружили ничего подозрительного…

Марта выпрямилась, будто возвращаясь в исходную форму:

— Вы… вы обвиняете меня в убийствах стариков?! — медленно продекламировала она. — Я буду жаловаться! В полицию!

Стивенс пододвинул к ней телефон.

— Давайте. Звоните.

Выждав паузу, он продолжил:

— Долг велит мне самому передать это дело властям, миссис Эндрюс… И провести эксгумацию нескольких пациентов, скончавшихся здесь во время вашего дежурства… Возможно, вы невиновны и это лишь случайности, помноженные на ваших недоброжелателей. Но также возможно…

Стивенс запнулся, но заставил себя продолжить:

— …возможно, вы самая жестокая и коварная убийца, которую только видывал свет. Проблема в том…

Он снова замолчал, и Марте хватило паузы, чтобы взять инициативу на себя. Она больше не вжималась в спинку стула — Стивенса она читала, как раскрытую книгу.

— …в том, что в любом случае репутации больницы святого Патрика будет нанесен непоправимый урон, — процедила она. — И чего же вы хотите?

Через полчаса Марта уже стояла на улице за воротами больницы. Несмотря на начало лета, день выдался холодный и промозглый, со стороны реки Огайо дул пронизывающий ветер. Без белого халата, в своем неброском сером пальто, Марта почувствовала себя потерянной, незащищенной и одинокой. Ей удалось выторговать выходное пособие с этого слизняка, но факт оставался фактом — она осталась без работы. И без доступа к старикам, светящимся на пороге смерти.

***

За лето деньги, с таким риском выторгованные у мистера Стивенса, закончились — быстрее, чем ожидалось. Марта перестала выходить на улицу, просиживая дни напролет в своей маленькой комнатушке. Но не безденежье волновало ее.

Она больше не контролировала ситуацию. Не распоряжалась жизнью и смертью, как неумолимая богиня. Порой Марта встречала на улице стариков, выдыхающих вместе с морозным воздухом голубоватое сияние близкой смерти — при этом ее сердце билось чаще, пальцы сжимались, а на лбу выступали капельки пота. Как бы она хотела подойти к ним, сбить с ног, вырвать палку и вышибить дух парой крепких ударов… и прильнуть к окровавленным губам, чтобы высосать последние капли уходящей жизни. Вместо этого она отворачивалась и ускоряла шаг.

Она голодала, но не от нехватки еды. Марта слишком долго никого не убивала.

Все изменилось в тот день, когда в ее дверь раздался громкий стук. Она заглянула в глазок и увидела убегающую по лестнице худощавую фигуру. Гостя легко было узнать по топорщащимся во все стороны рыжим волосам. Генри О'Бри, добрый медбрат из больницы святого Патрика. Тот самый ублюдок с чересчур длинным носом, который, несомненно, и выдал ее начальству…

Не проходило и дня, чтобы Марта не вспоминала о нем со смесью подозрения и непонимания. Если ее выдал Генри, то почему он не обратился в полицию? И кто, черт побери, спрятал от чужих глаз склянки со смертельным препаратом?

Приоткрыв дверь, женщина увидела на пороге сложенный вчетверо листок.

— Значит, шантаж… — пробормотала Марта вполголоса и подняла его.

Она ожидала, что увидит вырезанные из газеты буквы, и на мгновение ей показалось, что так оно и есть. Это действительно оказалась газетная вырезка — но не записка шантажиста, а объявление о работе. Некоему Теодору Бакли требовалась сиделка.

***

Адрес на объявлении привел Марту к двухэтажному особняку далеко за чертой города — ей пришлось раскошелиться на такси. Темная громадина здания мрачно располагалась в глубине неухоженного парка — решетки на окнах первого этажа усиливали тягостное впечатление, словно это была тюрьма.

У дверей Марту встретил настоящий великан — широкоплечий мужчина на две головы выше ее ростом, с гривой темных волос, едва тронутых на висках сединой.

— Мистер Теодор Бакли, я полагаю? Это вы давали объявление?

— Вы правы лишь отчасти, — ответил он низким голосом, — объявление о найме давал я, но меня зовут Сэмуэль Бакли. Сиделка нужна моему несчастному отцу Теодору. А вы?..

— Миссис Эндрюс, — она чопорно поклонилась, пытаясь по складно скроенному, но уже довольно потрепанному костюму хозяина определить его платежеспособность. — У меня большой опыт по уходу за пожилыми людьми.

— Проходите, — Бакли-младший пригласил ее войти.

Марта ожидала увидеть дом, полный прислуги, но не увидела никого — пустой коридор с видимыми следами пыли встретил ее гулким эхом.

— Кто еще работает здесь, мистер Бакли?

— Можете называть меня Сэм. Да, это большой дом, когда-то тут кипела жизнь, но сейчас прислуга мне не по карману. На фондовом рынке неспокойно, и вот… приходится экономить на чем можно. А отец… Он категорически против продажи дома, хотя и не покидает свою комнату с тех пор, как весной упал с лестницы и сломал шейку бедра.

— И кто ухаживает за ним сейчас?

Бакли-младший смутился.

— Видите ли, миссис Эндрюс… Мой отец — далеко не ангел. С ним не всем просто ужиться… Даже мне, — он виновато улыбнулся. — Пойдемте наверх, вы сами все увидите.

Поднимаясь на второй этаж по широкой винтовой лестнице, Марта с любопытством разглядывала фотографии в рамках, висящие на стене. Вот старая фотография — десятилетний мальчуган в коротких штанишках, в котором с трудом угадывается великан Сэмуэль. Возле мальчика — статный мужчина с окладистой черной бородой — на фото ему примерно столько, сколько ей самой сейчас. Рядом с ними — грустная молодая женщина лет тридцати в длинном светлом платье, с темным крестиком на шее. На следующем фото Сэмуэль в черной мантии и квадратной шапочке получает диплом — тут он улыбается и обнимает мать — он уже гораздо выше ее. Отец стоит отдельно и хмуро смотрит в сторону. Не самый удачный снимок, но, наверное, другого не нашлось. На следующем фото Сэмуэлю около тридцати, они с отцом, уже убеленным сединами, стоят возле здания, похожего на банк. Фотография вызывала странное ощущение — мужчины казались похожими, но стояли так, словно фотограф случайно застал в кадре двух незнакомых людей. Матери на фото уже не было.

Поймав ее взгляд, Сэмуэль Бакли пояснил:

— Мамы не стало двадцать лет назад. Иногда мне кажется, что она — единственное, что связывало нас с отцом.

Они остановились у массивной дубовой двери. За дверью кто-то разговаривал… Точнее, орал. Марта различила два голоса — раздраженный мужской и визгливый женский.

Дверь распахнулась, едва не ударив Марту по лицу. Оттуда, подгоняемая градом проклятий, выбежала женщина средних лет в белом переднике. Она сорвала передник на ходу и швырнула его Марте. Шаги женщины застучали вниз по лестнице, хлопнула входная дверь. Через мгновение загудел и затих вдали звук автомобильного мотора.

«Кажется, мое такси уехало», — подумала Марта.

Сэмуэль Бакли переминался возле нее с ноги на ногу.

— Право же, я приношу извинения за то, что вы…

— Ах, оставьте! — прервала его Марта и смело шагнула в комнату. Там она остановилась как вкопанная.

На кровати лежал старик лет восьмидесяти — безусловно, мужчина с фотографий — но сейчас его седые волосы и борода были всклокочены, а бледное лицо, будто сделанное из воска, отливало желтизной. Тонкое одеяло сбилось в сторону, и наружу торчала худая костлявая нога с белой, как брюхо глубоководной рыбы, кожей. Старик погрозил входящим кулаком:

— Если и эта окажется такой же дурой, как предыдущие… Черт побери, Сэмми, кого ты на этот раз притащил? Она монашка?

— Я тоже рад тебе, папа, — вздохнул Сэмуэль. — Марта, познакомьтесь с моим отцом Теодором Бакли.

Та не слушала его. Все, что она могла видеть, это голубоватое сияние, срывающееся с губ старика на выдохе.

***

Испытательный срок Марта выдержала блестяще, и Бакли-младший не мог нарадоваться на новую сиделку — особенно учитывая то, что она не сбежала в первую же неделю, как предыдущие.

Марту словно подменили. Она буквально летала по дому с высоко поднятой головой. Седые волосы тщательно уложены. Белый передник сверкал белизной, а нехитрый инвентарь по уходу за больным — подносы, металлические судна, грелки и посуда — содержались в идеальной чистоте. Жалование оказалось даже выше, чем она получала в больнице, а комната для прислуги превосходила ее квартирку в городе.

Но все это меркло по сравнению с возможностью ухаживать за Теодором Бакли. Ему уже исполнилось восемьдесят, и за десять лет, отделявших его от последней фотографии на лестнице, он сильно сдал. Полученная травма удерживала его в постели, медленно разрушая тело, лишенное возможности двигаться. На голос старика болезнь не повлияла:

— Марта! — орал он из своей комнаты. — Марта!!!

Он почти не разговаривал с ней, будто имел дело с неодушевленным предметом обихода, механизмом, приносившим ему еду, выносящим из-под него судно и обтирающим его дряхлеющее тело мыльной губкой. Если же ему что-то требовалось, он говорил односложно, словно каркая:

— Воды! Горячо! Быстрее!

Он становился красноречивее только в разговорах с Сэмуэлем во время его редких визитов в комнату больного — сиделку же он игнорировал, как надоедливое домашнее животное. Марта делала вид, что не вникала в разговор хозяев, но быстро смекнула, что разговоры касались денег.

— Поймите, миссис Эндрюс! — бубнил Сэмуэль, сидя за широким кухонным столом, пока она сгружала с подноса грязные тарелки с нетронутым обедом. — Отец вовсе не плохой человек. Но он привык держать все под контролем и никак не может смириться со своей болезнью. Да, у него куча акций, и даже этот особняк юридически принадлежит ему. Но он никак не поймет, что его время уходит.

Марта лишь вежливо кивала, обдавая тарелки горячей водой. Пока ей выплачивали жалованье, ее не волновало, кто из Бакли богаче. Ее больше тревожило, чтобы тюфяк Сэмуэль не разузнал причины ее внезапного увольнения из больницы. Что касается капризного старика, его грубость и проклятия звучали для нее как музыка. Потому что с того момента, как она вошла в его комнату, Марта знала — дни его сочтены. Об этом говорило голубоватое сияние из его рта. Она чувствовала это, когда растирала его тело жесткой мочалкой. И она знала, что придет благоприятный момент — а он всегда приходит — и она сделает так, что старый брюзга замолчит навечно, подарив ей перед этим драгоценные потоки света, обрывающиеся у самой бездны. Теодор Бакли — ее личная игрушка, которую она сломает, когда захочет.

Оставался лишь вопрос — как. Доступа к сильнодействующим лекарствам, действие которых легко выдать за сердечный приступ, у нее больше не имелось. Устроить пожар казалось заманчивой идеей, но слишком рискованной — ведь она должна оставаться рядом с телом до самого конца. Да и попади ее имя в колонку новостей, наверняка оно привлечет внимание мистера Стивенса… или того ублюдка, который прислал ему анонимку.

Оставался несчастный случай… но какой? Марта не спешила, наслаждаясь игрой в кошки-мышки, готовая импровизировать.

***

В День Труда, когда прохладное лето сменилось холодной осенью, миссис Эндрюс спустилась по лестнице в кухню, чтобы приготовить чай — Бакли-старший сказал, что его чашка не достаточно горячая — и застала там Сэмуэля с посетителем. Увидев Марту, гость вскочил, как ужаленный, и бросился вон из дома, схватив на бегу пальто в прихожей.

Сэмуэль недоуменно посмотрел ему вслед:

— Очень странный малый! Сказал, что знает вас, и хотел со мной о чем-то поговорить. Вы его знаете?

— Д… да… — выдавила из себя Марта.

Эту рыжую шевелюру и веснушчатое лицо она узнала бы, не задумываясь. Генри О'Бри. Доносчик и ублюдок.

— Тогда отдайте ему это. Он забыл в прихожей, — Сэмуэль протянул ей картонную коробку. Внутри что-то тихонько звякнуло.

Закрывшись в своей комнате, она осторожно открыла коробку. Там лежало ее пропавшее сокровище — склянки с хлоридом калия — а также шприц и записка. Неровно вырезанные газетные буквы составляли одно слово: «УБЕЙ!»

***

С этого дня от благодушного состояния Марты не осталось и следа. Она жаждала привести собственный приговор в исполнение и покончить с проклятым стариком, но сейчас это выглядело, как убийство по чужой указке. Марте это не нравилось.

Теодор Бакли, словно будучи в сговоре с О'Бри, злил ее все больше и больше:

— Не так! Шевелись! Корова!

По ночам ей снилось, как она снова и снова убивает Теодора Бакли — делает ему инъекцию, припадает к губам и сливается с его прощальным сиянием, без которого и смертная тьма не так страшна. Просыпаясь, она доставала из-под матраса коробку с пузырьками и пересчитывала — все на месте. Хотя старику хватит и одной дозы.

Сэмуэль будто чувствовал нетерпение Марты. Он перестал шутить с ней и несколько раз заводил разговор о том, кто тот странный рыжий парень. Марте удавалось уйти от ответа, но она понимала, что в доме Бакли долго оставаться ей нельзя.

Удобный случай представился совсем скоро. Теодор и Сэмуэль снова повздорили из-за денег, после чего старику стало хуже. Прибывший из города врач распорядился поставить ему капельницу. Больной впал в полузабытье и иногда звал свою покойную жену.

В тот же вечер Сэмуэль уехал из города по делам, сказав, что вернется завтра. Теперь она осталась с Теодором одна в доме. Решетки на окнах первого этажа и крепкие засовы гарантировали, что ее никто не потревожит — включая рыжего медбрата.

Сиделка вошла в комнату Теодора около полуночи, держа в руке наполненный шприц. Свет она не зажгла, но комнату и так освещала луна. И не только.

Голубоватое сияние изо рта старика стало интенсивнее, словно он предчувствовал свою скорую кончину. Приблизившись, Марта втянула воздух, широко раздувая ноздри, как собака, берущая след. Да, все правильно. Сейчас или никогда.

Она поднесла шприц к капельнице, когда Теодор Бакли открыл глаза, сверкнувшие в лунном свете.

— Что… — вскрикнул он и попытался привстать.

— Тихо, тихо, Тедди! — замурлыкала Марта, стараясь не показать, что сердце у нее затрепыхалось, как у пойманного в капкан зверька. — Я лишь даю тебе лекарство.

— Черта с два! — прошипел Бакли и вырвал трубку капельницы из вены. Несколько капель крови — в свете луны кажущиеся чернильными пятнами — упали на простыню.

— Я сказала — тихо! — крикнула ему Марта и попробовала прижать его руку к матрасу. Подкожная инъекция тоже сделает свое дело. Однако Теодор проявил недюжинную силу для слабого, накачанного лекарствами старика. Свободной рукой он вцепился Марте в волосы, дернув изо всех сил. От неожиданности она вскрикнула и уронила шприц на пол.

Впервые в жизни ее охватила ярость. Все унижения и нагоняи, полученные от Бакли-старшего, постоянный страх быть пойманной, допрос в кабинете Стивенса, наглая морда Генри О'Бри, а главное — голод, неутоленный голод убийства — соединились воедино и воплотились в тонкой шее непокорного старика. Марте стало плевать на последствия. Скользнув пальцами по его бороде, она сжала шею Теодора обеими руками и сдавила изо всех сил.

Старик захрипел, тщетно пытаясь сбросить с себя сиделку, молотя ее кулаками по плечам, по спине, по голове. Его тело выгнулось дугой, одеяло полетело на пол. Марта усилила хватку, одновременно приблизив его лицо к своему.

Предсмертное свечение вспыхнуло в нем, как цветок, что цветет лишь раз. Марта вдохнула этот поток, и у нее закружилась голова — столь насыщенным и ярким явилось его прощание с жизнью. Она закрыла глаза и мысленно соединилась со стариком, падая вместе с ним в голубовато-белый коридор, казавшийся бесконечным… но лишь казавшийся, потому что совсем скоро — и Марта знала это наверняка — наступит предел. Тьма, которую увидишь только тогда, когда движешься в потоке света. Главное — отпустить его туда, а самой вернуться назад. Вернуться туда, где…

Марта поудобнее повернулась на кровати, прижимая худое тело старика к матрасу, когда почувствовала… От неожиданности она открыла глаза и уставилась на Теодора Бакли.

В умирающем свете луны дряблое стариковское тело обрело цвет серого мрамора. Марта насмотрелась на такое в больнице — все, что оставалось от былой мужской силы — выпирающие ребра грудной клетки, редкие пучки седых волос, рыхлый живот в складках кожи, нависающей на лобок, исхудавшие палки ног с острыми коленками. Но кроме этого она увидела еще кое-что, чего не привыкла видеть в палатах умирающих. Признаться, она не видела такого уже много лет.

Стоящий колом член.

Старик перестал сопротивляться. Вместо того чтобы колотить Марту по голове, он прижал ладони к ее щекам. На губах, покрытых белесой пеной, проступила похотливая улыбка.

А потом сияющий свет ослепил Марту, и на мгновение она потеряла сознание.

***

Она очнулась на полу. Голова кружилась и раскалывалась, как при похмелье. Марта получила то, что хотела — впитала его предсмертное сияние до капли, дойдя до самого порога темноты. Но…

— Марта, подай одеяло. Мне холодно, — раздалось с кровати.

Сиделка медленно поднялась на ноги и уставилась на распростертое тело старика. Теодор Бакли смотрел на нее, не отводя глаз — одновременно и властно, и… дружественно.

— Одеяло! — снова повторил он, возвращаясь к лающей манере разговора. А потом внезапно добавил. — Пожалуйста.

Словно во сне, Марта подняла с пола одеяло и прикрыла его наготу. Теодор заворочался, устраиваясь поудобнее.

— Тебе это понравилось, — ошеломленно пробормотала она. — Чертов извращенец, тебе это понравилось!

— А тебе разве нет? — ответил Бакли.

Потом он отвернулся, зарылся головой в подушку и засопел.

Марта постояла с минуту, слушая, как успокаивается его дыхание, а потом вышла из комнаты.

Перед рассветом она снова вошла к нему, и они повторили это еще раз.

***

Вернувшийся утром Сэмуэль Бакли не мог скрыть удивления, увидев отца, полулежащего в кровати с подносом на коленям, с аппетитом поглощающего завтрак. Марта сидела поодаль на стуле, ее лицо покрылось красными пятнами румянца.

— Как ты себя чувствуешь, папа? — только и спросил Сэмуэль.

— Превосходно, — буркнул старик, бросив короткий взгляд на Марту.

Сэмуэль растерянно посмотрел на трубку капельницу, безжизненно свисающую с металлической стойки. Кончик иглы испачкался в запекшейся крови.

Полдня Марта провела в своей комнате, пытаясь справиться с бурей новых ощущений, раздирающих ее изнутри. Теодор дал ей то, что и другие умирающие старики — и даже больше. Вместе они дошли до самой черты, где свет обрывался в темноту… и им обоим удалось вернуться назад. Одному дьяволу известно, чем себя тешил этот старикан, когда был в силе, но он явно напрактиковался в искусстве удушья — довести себя до точки невозврата… и вернуться, получив свое запретное удовольствие. Он оставался жив. Нет трупа — нет полиции. А значит, Сэмуэль продолжит платить ей жалование, и ей не придется возвращаться в свою комнатушку… а уж тем более в тюремную камеру… А Теодор… Ах, мерзавец…

Марта поймала себя на том, что улыбается во весь рот.

Она совершенно забыла в этот день про упавший на пол шприц, наполненный хлоридом калия, а когда вспомнила, то не смогла его найти.

***

В жизни Марты наступил странный период, который она сама окрестила «медовым месяцем». Проведя всю жизнь старой девой, Марта никогда не думала, что это случится вот так — на закате ее жизни, в старом особняке, в комнате на втором этаже за дубовой дверью, с эгоистичным старым извращенцем. Но так вышло. Тедди — она сама не заметила, как стала называть Бакли-старшего так — получал от их странного союза порочное, грязное удовольствие. Совсем другое дело — она. Во время каждого акта недоубийства Марта получала самую чистую, возвышенную и незапятнанную материю на свете — предсмертный свет человеческой души. У Тедди этого света хватало — он требовал делать это почти ежедневно, будто спешил растратить до конца своих дней все то, что накопил за годы вдовства… а то и раньше, хотя вряд ли его богобоязненная женушка вытворяла с ним такое.

Марта стала идеальным проводником в мир предсмертия и обратно — сжимая его горло и наблюдая за агонией, она точно знала, когда остановиться, едва черта темноты оказывалась у них под ногами.

— А ты не боишься, что однажды просто не вернешься? — спросила она его как-то раз, пристроившись к нему на краю кровати, когда он, покрывшись испариной, медленно приходил в себя после очередного раунда запретной игры.

Теодор повернул к ней голову, и на мгновение она увидела его тем, кем он был в расцвете лет — сильным, властным, непреклонным.

— Ты не позволишь этому случиться, милая. Если я умру, ты потеряешь больше, чем я.

Они помолчали. Внезапно Теодор спросил:

— Скольких ты убила, Марта? До сих пор?

Она повернулась на бок и запустила пальцы в его мягкую бороду.

— Это не важно, Тедди. Те умирали не так, как ты. Они были… одноразовыми.

***

Борода Теодора скрывала синяки, остававшиеся у него на шее после их игр, но Сэмуэль, проводивший большую часть времени в офисе или в кабинете на первом этаже, не мог не заметить перемены в их отношениях.

— Знаете, миссис Эндрюс, иногда мне кажется, что отец молодеет вместо того чтобы угасать, — сказал он ей однажды за ужином.

— Но разве это не замечательно, мистер Бакли?

— Нет-нет, я рад этому, конечно. Но это как-то… неестественно. Да и вы, миссис Эндрюс, выглядите помолодевшей. В чем секрет? — И он внимательно посмотрел на Марту. Ей не понравился этот взгляд. Примерно так смотрел на нее мистер Стивенс, протягивая анонимку.

Она отшутилась, что лишь хорошо делает свою работу, а пациенты это всегда чувствуют… Но что-то подсказывало ей, что долго ее с Тедди «медовый месяц» длиться не может. Старик мог умереть в любой момент — как во время их игрищ, так и сам по себе. Или его сын мог копнуть поглубже, наведя о ней справки. Сэмуэль, задававший все больше вопросов, представлял не меньшую опасность, чем рыжий О'Бри. Даже если он сунет свой нос в корзину с грязным бельем своего папаши, то может обнаружить странные пятна на простынях восьмидесятилетнего старика.

И когда эти мысли приходили к ней по ночам, она доставала из-под матраса коробку с позвякивающими пузырьками и любовно пересчитывала их. У нее имелось лекарство от любопытства мистера Сэмуэля.

***

В ночь на Хеллоуин Марта решилась. Убедившись, что Теодор спит, — в последнее время он так сильно выматывался, что спал как убитый, — она вылила в чашку чая для верности содержимое сразу двух пузырьков, добавив в напиток лишнюю ложку сахара. Сэмуэль не должен обнаружить нейтральный вкус… а потом ему просто станет нехорошо… И Марта получит от него то же, что и от его папочки. Вряд ли его свечение будет столь интенсивным, как поток света стариков, дольше накапливавших силу жизни, но это не главное.

Она подошла к его кабинету на первом этаже и приготовилась постучать, когда услышала в комнате шум борьбы.

— Никогда! — различила она крик Сэмуэля.

Раздался глухой удар, что-то зазвенело. Послышался звон разбитого стекла. Потом Марта услышала топот ног — звук стремительно приближался к двери, и прежде, чем она успела спрятаться или хотя бы отойти в сторону, дверь распахнулась.

На пороге стоял Генри О'Бри. Его рыжие волосы растрепались, на щеке пламенела ссадина. За его спиной Марта увидела мистера Бакли-младшего, грузно поднимающегося с ковра. С его огромной тушей сделать это оказалось не так-то просто.

Увидев Марту, Генри опешил.

— Убийца! — прошептал он.

— Держи его, Марта! — закричал Сэмуэль. Ему удалось подняться на ноги, но Генри уже оправился от неожиданности.

— С дороги! — пробормотал он. — Я иду в полицию.

Он протянул руки, чтобы оттолкнуть женщину в сторону. Действуя инстинктивно, Марта шагнула назад и выплеснула ему в лицо чашку горячего чая.

Генри заорал и отшатнулся, когда сзади на него набросился Сэмуэль. Сбив его с ног, Бакли обхватил голову жертвы ручищами и начал безжалостно ударять затылком об пол. О'Бри выл и попытался вырваться — его глаза на обожженном лице невидяще пялились в потолок.

— Сдохни… Грязный… Шантажист… — произносил Бакли-младший, сопровождая каждое слово новым ударом. Раздался хруст, и Генри прекратил кричать.

Пока мужчины боролись, Марта находилась в оцепенении. Но сейчас она видела что-то, невидимое глазу Сэмуэля. Что-то, с чем невозможно совладать. Слишком вкусно, чтобы позволить дару раствориться впустую.

Марта выронила чашку, упала на колени, положила ладони на руки Сэмуэля, все еще крепко держащего голову жертвы, и наклонилась, чтобы уловить вырывающийся изо рта Генри поток истончающегося сияния.

Тот пытался что-то сказать, но губы Марты мешали ему. Она прошла по коридору ослепляющего света вместе с его душой и, дойдя до границы тьмы, столкнула его вниз. Словно вынырнув на поверхность, Марта подняла голову и судорожно вдохнула воздух, потом закашлялась и вытерла с подбородка слюну Генри. Тот уже не двигался и не дышал. Генри О'Бри был мертв.

Тяжело дыша, Марта посмотрела на Сэмуэля — так как они оба сидели на полу, их глаза оказались на одном уровне. Сиделка не успела ничего придумать, чтобы как-то объяснить свой поступок. Но в широко раскрытых глазах Бакли-младшего она не увидела удивления.

Только сейчас до нее дошло, что пытался ей сказать Генри, когда ее губы высасывали из него жизнь.

«Он все знает».

Марта сглотнула и попятилась. В руку ей врезался осколок разбитой чашки.

Генри О'Бри, действительно, оказался шантажистом. Но шантажировал он не ее. Что взять с бедной сиделки, верно?

— Так вот как вы это делаете, — сказал Сэмуэль, вставая. Сейчас он нависал над ней, словно скала. Свет из кабинета превращал его фигуру в темный силуэт хеллоуинского страшилища.

— Что… что делаю? — только и смогла она ответить.

— Миссис Эндрюс, прекратите. Я слишком устал от всего этого.

Он протянул ей руку — Марта инстинктивно протянула в ответ свою, и он рывком поднял ее на ноги, не выпуская из своей лапищи.

— Когда я нанял Генри, чтобы он разнюхал, кто в больнице святого Патрика отправляет на тот свет стариков, — а слухи уже давно ползли по городу — я и представить себе не мог, что убийцей окажется такой божий одуванчик, как вы. Но вы же не просто убийца, миссис Эндрюс. Кто вы? Вампир?

Марта попыталась вырвать руку, но у нее ничего не получилось. Все равно, что выдернуть ладонь из каменной стены.

— Когда я убедился, что вы именно тот, кто мне нужен, я попросил Генри устроить так, чтобы вы оказались здесь. Я полагал, что вы не сможете долго удерживаться… от убийства. Это как купить заряженный пистолет и дать его ребенку. Так чего вы тянете, черт вас подери?

Марта завороженно смотрела, как Бакли что-то берет со стола. Блик от лампы блеснул на холодном стекле.

— Сделайте же это, наконец! Вам же этого хочется!

Сэмуэль вложил стеклянный предмет в ладонь Марты и, наконец, отпустил ее.

Марта подняла руку, сжимая в дрожащем кулаке потерянный шприц.

— Сделайте это, а потом позовите меня. Я вызову полицию и скажу, что в дом вломились. Такое потрясение, такой стресс. Сердце у отца не выдержало. Ну же! — скомандовал Бакли.

Марта медленно отступала к лестнице, продолжая сжимать в руке шприц.

— Почему вы сами не убили своего отца? — спросила она, наконец. — Зачем вам я?

Бакли улыбнулся — и в его улыбке не нашлось ни намека на теплоту.

— Потому что до сих пор вы ни разу не попались. А я никогда не убивал человека… — он бросил взгляд на труп Генри, — …по крайней мере, до сих пор. Пошевеливайтесь! И если вам вдруг взбредет в голову оставить меня наедине с моими проблемами, все двери в доме заперты, как и решетки на окнах, а телефон отключен. Я поднимусь наверх через полчаса, и если мой папаша-скряга еще будет жив, поверьте, вам не поздоровится.

Он вернулся в кабинет и захлопнул дверь.

***

— Теодор!.. Тедди! — Марта трясла старика за плечо. — Просыпайся.

Бакли-старший разлепил глаза и, поморгав, уставился на нее. Потом он расплылся в улыбке, которая молодила его лет на двадцать:

— Не терпится снова поиграть, шалунья?

— Нам сейчас не до игр, Тедди! Он хочет, чтобы я убила тебя. До конца убила, понимаешь?

Улыбка увяла на его лице, и он снова превратился в того, кем являлся — в восьмидесятилетнего старика, прикованного к кровати.

— Сэмми? — только и сказал он.

Марта кивнула.

Старик не выглядел потрясенным. Наконец, он прошептал:

— На его месте я сделал бы то же самое. Только выбрал бы более надежный способ, — и он пытливо посмотрел на Марту. — Что ж, сейчас ты действительно меня убьешь?

Марта прислушалась к себе и с удивлением поняла, что сделала бы так, будь это решением всех проблем. Она привязалась к Тедди, и он подарил ей столько света, сколько ни одна другая жертва, но он так стар — свечение у него изо рта становилось все интенсивнее, даже когда он спал. Да, она бы убила его.

Но Марта Эндрюс не была столь наивной, чтобы полагать, что Бакли-младший оставит ее в живых. Смерть старика от естественных причин — это замечательно, но и сумасшедшая сиделка-убийца сойдет за козла отпущения. Особенно если на нее можно повесить и убийство шантажиста. А значит, Сэмуэль позаботится, чтобы она не успела дать показания. Тем более что сегодня он научился убивать. Лиха беда начало.

Марта не знала, что делать дальше. Поэтому она просто села возле кровати Теодора и взяла его за руку. Он сжал ее кисть холодными пальцами.

Время текло ужасно медленно.

***

Шаги. Тяжелые шаги на лестнице.

— Миссис Эндрюс, я уже иду!

Топ. Топ. Топ.

— Ты уже насытилась им?

Он стоял за дверью.

— Можно?

Сэмуэль Бакли распахнул дверь ударом ноги и вошел в комнату.

Теодор полулежал на кровати, опираясь на подушки. Глаза его открылись — он невозмутимо смотрел на сына. Марта стояла рядом, угрожающе подняв шприц, словно целясь врагу в глаза.

Сэмуэль растерянно посмотрел на них.

— Вот так номер! — расхохотался он. — Так вы… О, папаша, я от тебя этого не ожидал. Честно. Чем она тебя приворожила? Тебя же все ненавидели, даже моя мать!

— Потому что никто из них не дал мне то, чего я хотел, — процедил Теодор.

Сэмуэль опешил.

— И что же ты сделаешь дальше, Сэмми, — продолжил ледяным голосом старик. — Убьешь меня, убьешь Марту? Три трупа в доме, не многовато ли для отчета страховой компании?

Сэмуэль заморгал. Марта пораженно смотрела на него — на глазах он будто превращался в маленького мальчика, которого отец стыдит за разбитое окно.

— Я скажу тебе, что мы сделаем, Сэмми, — сказал Теодор. — Ты получишь мои деньги. Не все, но гораздо больше, чем ты заслуживаешь. Щедрое наследство отца, все живы, никакой полиции. Марта останется жить здесь. А ты… я больше никогда не хочу тебя видеть.

Сэмуэль не мог поверить своим ушам. Он недоверчиво нахмурился:

— Отдашь мне деньги? Что, черт побери, в тебе изменилось, папаша?

Теодор ухмыльнулся и погладил Марту по руке.

— Лучше тебе этого не знать, сынок. Ты слишком невинен. А теперь убирайся и закрой за собой дверь.

Сэмуэль еще несколько секунд смотрел то на отца, то на Марту. В его глазах то вспыхивал, то угасал огонь. Марта узнала эту внутреннюю борьбу — она часто видела то же самое в собственном отражении в зеркале. Готовность убивать.

Спустя бесконечно долгую минуту Сэмуэль опустил глаза и вышел из комнаты.

***

Утром Марта и Сэмуэль зарыли в саду труп Генри О'Бри. Белый пар вырывался у них изо рта. Бакли-младший старался не смотреть ей в глаза; когда они сбрасывали тело в яму, их пальцы случайно соприкоснулись, и он вздрогнул, как ужаленный. Закончив работу, они постояли у неприметной могилы, тяжело дыша, а хлопья первого снега падали им на плечи и на развороченную землю. Потом он уехал, и Марта Эндрюс никогда больше не видела Сэмуэля Бакли.

Марта поставила лопату в сарай, тщательно вытерла руки и поднялась к Теодору. Он ждал ее, откинув одеяло.

***

Спустя три года, душным летним вечером, Марта поняла, что сегодняшний раз будет последним. Теодор стал совсем плох — под Рождество врачи обнаружили у него лейкемию, и за полгода он превратился в тень самого себя. Старик почти не говорил, но Марта все читала по его глазам.

Голубоватое свечение у него изо рта стало таким же ярким, как пламя свечи, — Марта просто не могла поверить, что кроме нее этого никто не видит. Эта свеча догорала, готовясь отбросить перед исчезновением последний ослепительный отблеск.

Марта легла рядом с ним и нежно погладила его волосы и бороду. Ее руки привычно скользнули на его шею и замерли. Теодор посмотрел ей прямо в глаза и кивнул.

Марта сомкнула кисти и припала к его губам. Теодор затрясся, как всегда делал в экстазе удушья. Его тело напряглось и забилось в конвульсиях. Марта почувствовала, как поток света заполнил собой все пространство, унося их обоих из мира, полного скорби и разочарования.

Она провела его до самого порога темноты по светящемуся коридору. Их души сплелись на самой границе, и сейчас она должна была его отпустить. В последний раз.

Вместо этого Марта крепче обхватила тело Теодора на кровати, а там, в небытии, ее душа обвила его душу. Они шагнули за порог вместе.

Пока они растворялись в темноте, Марта успела подумать, что без яркого света, который оставался позади, тьма не казалась бы ей такой бездонной.

Синее конфетти прибоя

В детстве мне нравились книжки «раскладушки», превращавшие страницы в объемное волшебство. Хотелось, чтобы этот мир был красив. Но бумага легко рвется и горит…

***

— Папа, не трогай! — предостерегающе крикнула Соня.

Андрей отдернул руку, но не успел — краб размером с его ладонь тяпнул за палец плоской клешней и тут же засеменил по песку к полосе прибоя.

— Ай! — Андрей затряс пальцем: на тонком, как от пореза бумагой, разрезе выступила капелька крови.

Он инстинктивно прижал палец к губам, и вид у него при этом, видимо, был такой растерянный, что Сонька расхохоталась:

— Я же тебе говорила, не трожь! Он маленький, а ты вон какой! — и тут же участливо добавила. — Больно?

Андрей замотал головой и улыбнулся. Все в порядке.

Сонька удовлетворилась этим и снова побежала к воде: с разбегу влетела в набегающую волну, отскочила с визгом, когда брызги обдали ее худые загорелые ноги, запрыгала, смеясь и бормоча какие-то особые, июльские, беззаботные слова, которые знают только одиннадцатилетние девчонки, у которых есть и папа, и море, и солнце. Ее белый сарафан развевался на ветру.

Андрей вытянулся на жестком полотенце и посмотрел в небо: солнце казалось ослепительно ярким кружком, приклеенным на голубую бумагу. Он закрыл глаза и прислушался к шелесту волн, к смеху Соньки, к шуму деревьев, обступивших зажатый скалами пляж. Ветер усилился, и ветви шептали, шуршали. Ему вспомнился старый фильм про космонавтов, которые от тоски по дому приклеивали полоски бумаги к центрифуге — те шелестели, напоминая шорох листвы. Успела Сонька увидеть это кино? Вряд ли. Тем удивительнее, что сделала она то же самое.

Андрей раскрыл глаза и сел. Солнце действительно было белым кружком — если прищуриться, становилось видно, что кружок вырезан далеко не идеально — наверное, Соня спешила, когда делала его. Лес за спиной шумел бумажной листвой.

Маленький краб, все еще снующий по берегу, был крохотной фигуркой-оригами.

— Папа, смотри, как я умею! — радостно заорала Сонька и, зачерпнув руками воду, подняла вверх тучу брызг. Та разлетелась по ветру ворохом бело-синего конфетти. Словно кто-то засунул в самый надежный шредер гору документов сначала синего, а потом белого цветов и потом засеял разноцветной крошкой целый мир — синее конфетти стало морем, а белое — песком. Где-то в вышине бумажным самолетиком пролетела чайка.

Андрей взглянул на часы — его время здесь скоро закончится. Сонин врач установил таймер ровно на полчаса, а значит, пора попробовать еще раз.

— Соня!

Та перестала прыгать, словно по тону поняла, что сейчас придется прощаться.

Андрей подошел к ней, по щиколотки утопая в клочках разноцветной бумаги, присел и обнял ее за плечи. Дочка посмотрела на него не по-детски серьезно. Ветер развевал ее волосы и выдувал запутавшееся конфетти.

— Папа! Пойдем со мной. К маме. Пожалуйста.

Андрей сжал губы и почувствовал, как пульсирует болью порез на пальце. Если бы все в мире можно было исправить, просто наклеив пластырь на больное место…

— Соня… Доченька… — все заранее подготовленные слова куда-то затерялись, и ему хотелось только одного — схватить ее в охапку и вытащить отсюда, из этого прекрасного бумажного мира, так похожего на страницу из ее любимых книжек-раскладушек. Откроешь — и вверх поднимаются две гряды скал, белый пляж, картонная стена деревьев…

— Папа! — нетерпеливо затараторила она. — Ну пойдем! Пойдем же!

Соня схватила Андрея за руку и буквально потащила вглубь. Андрей оступился, широко шагнул вперед и почувствовал, как сразу провалился в синее конфетти по пояс.

Он рванул дочку на себя.

— София! Послушай меня! Мы должны… Ты должна…

Краем уха он услышал шуршащий нарастающий гул, будто на него надвигалось целое цунами из бумажных обрывков. Сейчас все закончится.

— София… Я должен тебе сказать… Мама… Она…

Дочка отпустила его руку, еще раз внимательно посмотрела на него и нырнула в синий ворох.

— София!!!

Его голос потонул в бумажном реве. Мир складывался пополам. Скалы схлопывались и опускались. Деревья ложились набок. Море поднялось вертикально, а небо с приклеенным солнцем обрушилось на него.

Наступила темнота.

***

Как всегда, из небытия его выдернул равномерный писк.

Бип.

Бип.

Бип.

Андрей разлепил глаза, чувствуя, как ноют виски от плотно приклеенных датчиков.

— Как она, доктор? — выпалил он нетерпеливо. — Она не?..

Писк приборов ответил на его вопрос раньше, чем прозвучали слова:

— Нет, Андрей. Мне очень жаль.

Сергей Петрович, совсем не похожий на врача, осторожно отсоединял датчики. Он больше походил на Сониного учителя по музыке — у него были длинные пальцы пианиста, растрепанная шевелюра и внимательные добрые глаза — а еще он оказался единственным человеком в больнице, кто выслушал Андрея. Если не поверил, то хотя бы не поднял на смех. А сейчас даже старался помочь.

— Доктор! У меня почти получилось! — Андрей резко встал с кушетки. — Смотрите, я порезал палец. Там!

Он показал порез. Врач похлопал его по плечу и кивнул.

— Андрей… Я верю в то, что Соня может на некотором уровне слышать вас и чувствовать. Я очень надеюсь, что наши опыты в один прекрасный день помогут ей. Но… Вы порезали палец сегодня утром, когда читали ей… Этот мир, который вы видите… Это только ее фантазия. Или ваша общая.

Андрей недоуменно посмотрел на палец. Ранка казалась такой свежей, а пульсирующая боль — такой острой. Он рассеянно взглянул на любимую Сонину книжку-раскладушку, лежащую рядом на стуле. А потом на дочку.

Соня лежала на соседней кровати, так же опутанная датчиками, — Сергей Петрович осторожно отсоединял их своими длинными пальцами. Глаза ее были закрыты, она дышала ровно и размеренно. Спящая красавица, оставшаяся в своем волшебном бумажном мире.

— Ну, вот и все, — доктор убрал провода в коробку, взглянул на показания мониторов у изголовья кровати и пожал Андрею руку. — Завтра продолжим.

— Я могу еще немного побыть с ней?

— Конечно.

Доктор вышел, неслышно прикрыв за собой дверь. Андрей пододвинул поближе стул, положил книжку рядом с дочкой, сел и взял ее за худенькую руку.

Теперь он мог открыть ей то, что не успел в гипнотическом сне.

— София… Я должен тебе сказать… Мама… Ее больше нет.

Он говорил ей это уже много раз, и, как всегда, Соня ничего не ответила.

Андрею нестерпимо захотелось снова оказаться с ней рядом, на морском берегу. Там, где она могла слышать и понимать его. Там, где она оставалась смеющейся прыгающей девочкой. Там.

Он положил голову на край ее одеяла и закрыл глаза.

***

Они ехали в машине — отвозили Соню на музыку, как всегда по вторникам. Андрей посмотрел в зеркало — дочка не дремала, а листала книжку. Ксения сидела на переднем сиденье и переключала радиостанции, надеясь поймать что-то кроме новостей. Андрей вильнул рулем влево — недавно разметку на всех улицах района сместили, оставив парковочные места только справа. Вот только машины парковались, как и раньше, по обе стороны дороги, и Андрею приходилось выезжать на встречку, чтобы обогнуть очередную стоящую машину.

Жена, наконец, нашла хорошую волну — старенькая группа «Black» затянула про то, что «не нужно бежать, не нужно плакать, жизнь так прекрасна, прекрасна, прекрасна». Андрею вспомнилось, что вокалист группы недавно умер, и невесело ухмыльнулся. В свои тридцать пять он уже хлебнул «кризиса среднего возраста», и идея о прекрасном идеальном мире уже не казалась такой обнадеживающей.

— Пап, я дочитала. Дай другую книжку.

— Папа за рулем, — откликнулась Ксения. — Сейчас передам.

Она отстегнула ремень и наклонилась к лежащей в ногах сумке. Андрей еще раз посмотрел на дочь в зеркало — та поймала его взгляд и улыбнулась. Потом улыбку словно срезало с ее лица, и она закричала:

— Папа, осторо…

Андрей перевел взгляд на дорогу, автоматически нажимая на тормоз. Справа припарковался здоровенный тягач, почти полностью перекрывая сузившуюся от новой разметки полосу. Андрей вильнул рулем влево, одновременно понимая, что по встречной несется черный сверкающий джип.

«У меня в детстве был почти такой же. Из лего», — почему-то пронеслось в голове у Андрея, а потом мир вздрогнул и остановился.

Лобовое стекло треснуло и разлетелось вдребезги, но не на бесформенные кусочки, а на аккуратные квадратики, каждый размером с клетку в школьной тетради. Ксения, склонившаяся над сумкой в поисках книги, непонимающе подняла голову и начала поворачиваться к Андрею, когда ее голова, а потом и тело разлетелось на тысячи и тысячи маленьких кубиков-деталек, словно ее сделали из детского конструктора.

Кричала Соня.

Машина ломалась, сплющивалась, исчезала, разлетаясь на разноцветные пластмассовые детальки.

«Все еще можно собрать обратно, — успел подумать Андрей. — Если все это аккуратно сложить, я все смогу исправить».

А потом его тело уткнулось в руль и рассыпалось на маленькие кубики — боли не было, только пластмассовый треск, который бывает, когда мальчишки сталкивают вместе игрушечные машинки.

— Андрей, вы…

***

Андрей вскинул голову — за окном больничной палаты уже темнело. Сергей Петрович осторожно тряс его за плечо:

— …вы кричали… Вы снова оказались там?

Андрей покачал головой.

— Нет… Я снова видел аварию, в которой… в которой…

Он не мог больше говорить и крепче стиснул кулаки. В правой ладони что-то резануло болью.

Андрей разжал ладонь и увидел детальку от лего.

***

Они вышли в больничный двор. Андрей закурил, нарушая правила, но Сергей Петрович не возражал. Они сели на желтую скамейку посреди аккуратно проложенных дорожек, пересекающихся под прямым углом. Ухоженные подстриженные кусты казались неподвижными, как и вода в неработающем фонтане в центре двора, а вот парк за больничной оградой шумел скрипом ветвей и шорохом листьев.

— Он похож на лес из ее мира, — сказал Андрей, ткнув сигаретой в пространство. — Так же шумит. Как бумажные полоски.

— Вы так много рассказываете о нем, что я сам словно побывал там, — сказал Сергей Петрович, запахиваясь в плащ, надетый поверх белого халата. — Почему вы так уверены, что это ее фантазия, а не ваша, например?

— Соня с детства любила все эти бумажные игрушки. Оригами, картонные модели, книжки-раскладушки. Она брала ножницы, бумагу… и творила чудеса. Я бы просто не смог придумать все то, что вижу там. Мне в детстве нравились машинки, конструкторы…

— Значит, Соня в своем сне создает любимый мир и впускает туда только вас? — врач старательно избегал слова «кома», и Андрей был ему за это благодарен.

— Думаю, что так. Вы же помните, я впервые попал туда случайно, когда прикорнул возле ее кровати так же, как сегодня. Это не моя выдумка, я уверен. Она там совсем живая, но не знает, что Ксюши больше нет. Зовет меня с собой… к маме. А я боюсь, что если она уйдет из бумажного мира, то уже не сможет вернуться. Вы… вы ведь мне верите? — в очередной раз спросил он.

Сергей Петрович помолчал.

— Видите ли, Андрей… Я давно изучаю состояния, подобные Сониному, и знаю, как благотворно влияет на пациентов присутствие близких. Вы особенный. Проводите возле ее кровати почти все время, практически живете в больнице. И когда впервые услышал от вас эту историю… Я раньше слышал что-то подобное от родственников других пациентов, но никогда — настолько ярко. Тогда я решил усилить ваш контакт с помощью своей экспериментальной аппаратуры… И вы тут же смогли оказаться «там» намного дольше. Ваши биоритмы с ней синхронизируются — у вас обоих подрагивают губы — словно вы разговариваете. По очереди.

— А царапина, доктор? А конфетти у меня на одежде, когда я просыпаюсь?

— Андрей… Я не хочу вас расстраивать, но мне кажется, что вы подсознательно пытаетесь убедить и меня, и, прежде всего, себя в реальности того мира. Вы, сами того не замечая, «подбрасываете» себе эти улики. Порезанный палец и клочки бумаги можно сделать и здесь… — Сергей Петрович окинул жестом квадратный больничный дворик. — Порой я боюсь, что эти опыты могут принести вам больше вреда, чем пользы для Сони.

— Но риск оправдан! Вы же слышали! Она хочет уйти в небытие — вслед за Ксенией. И тащит меня за собой. А я должен вытащить ее сюда! Она в опасности, понимаете?

Андрей вскочил — сигарета выпала из его дрожащей руки. Сергей Петрович примирительно кивнул:

— Успокойтесь, пожалуйста. Я не предлагаю прекратить опыты. Пока. Но мы с вами должны быть предельно осторожны… Чтобы не навредить ни Соне… Ни вам…

Андрей сел обратно на скамейку, достал новую сигарету… Затянувшись, он помолчал с минуту, словно собирался с силами или обдумывал то, что сказал ему доктор. Потом повернулся к нему и твердо спросил:

— Когда мы продолжим?

***

Бип.

Бип.

Бип.

Андрей слушал писк монитора, закрыв глаза. Постепенно пищание становилось тише. Тише… Растворялось в тихом шуршании вентиляции, которое превращалось в шелест бумажных листьев. Еще чуть-чуть… Еще…

— Папа, чур, не подглядывать!

Он открыл глаза.

Это оказался не пляж. Андрей и Соня находились на поляне в лесу. Приклеенный в небе кружок солнца светил на высокие картонные стволы деревьев, густую бумажную листву из зеленой и желтой бумаги. Поляну покрывали тонкие зеленые полоски, неотличимые от обычной травы, но на ощупь — все та же бумага.

— Папа! Ты играешь в прятки или нет?

— Играю! — охотно согласился он и прикрыл глаза руками. — Ра-а-аз! Два-а-а-а! Три-и-и-и!

Соня запищала от восторга и понеслась прятаться за деревьями.

Андрей растопырил пальцы и еще раз осмотрелся вокруг. Шум леса не зря показался ему знакомым — сквозь деревья он увидел белую полоску пляжа и синие волны.

От радости он вскочил. Ему удалось! Он увел ее с пляжа дальше от моря, где она собиралась броситься в пучину пустоты вслед за матерью. Здесь безопаснее. А там…

Андрей обернулся и просиял. С противоположной стороны от пляжа сквозь просвет между деревьями виднелось знакомое до боли здание. Туда и нужно отвести ее. Обязательно.

Где-то рядом послышалось Сонино хихиканье.

— Кто не спрятался, я иду искать! — нарочито бодро нараспев произнес он и начал кружить по лесу. Сонин смех раздавался то справа, то слева.

— Эй, где ты?

Нет ответа. Только хихиканье.

— Соня-я-я! Выходи! Я сдаюсь!

Андрей раздраженно посмотрел на часы — скоро его время снова будет на исходе. Полоска белого пляжа между деревьями стала ближе — до него уже доносился шум волн. Она специально заводит его обратно на пляж?

— Соня! Я больше не играю! Ну-ка выходи! — рявкнул он.

Дочка тут же появилась из-за ближайшего дерева. Вид у нее был одновременно и победный, и виноватый.

— Папа, я хорошо спряталась? Я…

— Соня! — он бросился к ней так стремительно, что, кажется, напугал ее. — У нас больше нет времени для игр. Нам нужно идти туда!

Он показал ей на здание за деревьями.

— Да нет же, папочка! Нам туда, к воде! Пойдем! Пойдем к ма…

Вместо ответа Андрей схватил дочь за руку и потащил ее через лес.

— Папа, отпусти меня! Ты слышишь! От-пу-сти!!!

Она вырвала ладонь и побежала к пляжу. Ее худые ноги были так проворны, что у Андрея не осталось ни единого шанса ее поймать.

— Соня!!! Вернись! Соня, это все ненастоящее! Посмотри сама! Этого мира нет! И мамы нет!

Он упал на колени и вцепился пальцами в траву. Жгучие слезы брызнули из глаз, размывая картинку. Сейчас… Вот сейчас снова.

Мир Сониной книжки-раскладушки захлопнулся, сдавливая его между страниц.

***

Он судорожно вздохнул и выпрямился на кушетке. Что-то не так.

Сергей Петрович суетился возле Сони, отдирая датчики ее от головы. Монитор пищал неистово, как сигнал тревоги: бип-бип-бип-бип… Тело Сони дрожало и выгибалось, как будто ее било током.

— Что случилось? — Андрей вскочил на ноги. — Я…

— Отойдите! — крикнул Сергей Петрович. Он отсоединил последний провод, и тело Сони обмякло. Писк монитора медленно вернулся к обычному ритму.

Андрей рассеянно посмотрел на свои руки, все еще сжатые в кулаки, и увидел застрявшие между пальцев зеленые полоски из папиросной бумаги.

— Доктор, смотрите! Я же…

— Что вы сделали? — закричал Сергей Петрович ему в лицо. — Вы ее напугали?

— Я… — Андрей растерялся. — Я хотел…

— Мы же это обсуждали! — доктор взъерошил своими длинными пальцами взмокшие волосы. — Никакой агрессии. Я был слишком безрассуден, допуская эти эксперименты. Мы должны прекратить…

— Нет! — Андрей разжал кулак, и зеленые бумажные травинки бесшумно упали на пол. — Вы не посмеете! Только не сейчас!

— Вы должны смириться! Признать очевидное. Это не ее фантазии. Они — ваши!

— Но как же доказательства! — Андрей опустился на корточки и оглянулся. Нигде ни одной зеленой травинки. — Я же видел!

— Я прекращаю эксперимент. Мой вам совет — оставьте ее там, где ей хорошо.

Он вышел за дверь, а Андрей все продолжал искать травинки на ровном, словно пластиковая плита, полу.

***

Андрей стоял в темноте палаты у окна и слушал, как за оградой больничного двора шумит лес. Сумерки превратили подстриженные кусты во дворе в черные кубы, а зеленую листву — в серую колыхающуюся массу, шелест которой все больше напоминал Андрею звук рвущейся бумаги.

— Я знаю, ты где-то там… — прошептал он. — Я видел эту больницу из твоего леса. Мы приближаемся. Остался всего один раз… И мне плевать, что доктор не хочет продолжать эксперимент.

Он обернулся к дочери. Монитор мерцал в темноте, отбрасывая на лицо Сони и на одеяло зеленоватые тени. Андрей подошел к ней и нежно погладил по волосам.

— Я не брошу тебя, спящая красавица. Я…

Он осекся, когда его пальцы что-то нащупали в волосах дочери. Он вытащил полоску бумаги — в свете монитора она казалась зеленой. Все было правдой, и Соня находилась там прямо сейчас.

— Я иду к тебе, — прошептал Андрей.

***

Вскрыть кабинет доктора оказалось не так уж и трудно. Мешанина проводов и разъемов в его аппаратуре могла бы запутать кого угодно, но после стольких попыток Андрей точно запомнил порядок подключения. Он перенес прибор в палату к Соне, прикрепил датчики к ее голове, потом проделал то же самое с собой. Осталось только включить переключатель и…

***

Теперь они стояли в больничном дворе — в его подобии. Багровое вырезанное солнце низко висело над горизонтом. Подстриженные кусты стали небрежно сложенными из бумаги кубиками, в неработающем фонтане в центре двора было насыпано серое конфетти. Да и сама больница превратилась в небрежно склеенный бумажный домик.

— Что это за место, папа?

— Это… твоя больница. Ее бумажное отражение. И ты лежишь там, в палате…

Андрей показал пальцем в нарисованное окно на стене.

— Папа, что ты такое говоришь? Почему ты не хочешь пойти со мной, к маме? Я же просила тебя!

— Тебя нельзя к маме, дочка, — Андрей присел на корточки и взял Соню за руки. — Если мы попадем к ней, то уже не вернемся.

— Вот и хорошо! Мы останемся там вместе! — Соня надула губы. — Папа, почему ты можешь быть таким…

— Каким? — Андрей выпрямился и инстинктивно пошарил в карманах в поисках сигареты. — Каким?

— Слепым! — заорала она ему в лицо.

— Слепым? Я? Да посмотри вокруг! Думаешь, это деревья шумят? Думаешь, это кусты? Трава? В этом чертовом мире все сделано из бумаги, все до последней веточки! Даже вода в море — и та из бумаги!

— Папа… — Соня шмыгнула носом. — Папа, пожалуйста…

Андрей сунул в рот сигарету, достал зажигалку, чиркнул и увидел страх, отразившийся в Сониных глазах. И этот страх ответил ему на так долго волнующий вопрос.

— Ты знала… — прошептал он. — Ты знала, что этот мир ненастоящий. Ты притворялась, что все нормально… Чтобы я оставался рядом. Чтобы шел за тобой.

Соня ничего не говорила. Прижав кулаки к лицу, она ревела.

— Так смотри… — он выплюнул зажженную сигарету в бумажную траву.

Та вспыхнула в мгновение ока.

— Папа, что ты наделал?!

Огонь распространился мгновенно. Пылали кубы кустов. Чернели бумажные больничные стены. Горела трава под ногами.

— Папа!!!

Соня закашлялась и отбежала к картонной ограде, за которой, не переставая, шумел лес из папиросной бумаги, а дальше шуршал белый песок и плескались волны из конфетти.

Андрей подошел к ней и крепко схватил за руку:

— Сейчас мы проснемся вместе, в твоей палате. Ты и я. И больше никогда не вернемся сюда.

— Папа, мне больно!..

Стена за спиной у Сони треснула, словно ее разорвали одним рывком. Андрей посмотрел в прореху, но за ней чернел не лес, а кромешная тьма.

Из темноты вышла Ксения: жена была в том же платье, что и в день аварии. Пройдя сквозь брешь в бумажном мире, она взяла Соню за руку и потащила за собой в темноту.

— Ты не заберешь ее! — Андрей схватил дочку за другую и потянул на себя. Соня вскрикнула.

В этот момент чьи-то пальцы вцепились Андрею в плечо и дернули. От неожиданности он отпустил Сонину руку, и Ксения утащила ее за собой.

И прежде, чем огонь охватил весь бумажный мир, Андрею показалось, что из темноты льется знакомая музыка. Группа «Black» пела ему о том, что жизнь прекрасна, прекрасна, прекрасна…

***

Андрей открыл глаза. Солнце било в окно палаты — сквозь распахнутое окно дул ветер, выдувая горелый запах. Кровать Сони опустела — у аккуратно заправленного зеленого одеяла виднелся подгоревший край.

— Соня! — позвал он. — Ты здесь? Соня?

— Ее здесь нет, — тихо ответил голос за спиной.

— Доктор! Где она? Это вы вытащили меня? Боже мой, зачем?!

— Андрей, Андрей… — Сергей Петрович присел на кушетку радом с ним. — Я пытался вам объяснить, но вы не слушали.

— Ч-что… Что пытались объяснить? Где Соня?!

— Лучше скажите мне, где вы сами?

Андрей вскочил.

— Я прекрасно знаю, где я. В палате, откуда исчезла моя дочь! Отвечай, где она!

Сергей Петрович не встал с кушетки и опустил голову ниже.

— Я говорил вам, что это не ее фантазии, а ваши. Но речь не про бумажный мир. Соня, действительно, сделала его для вас, и он был прекрасен — пока вы не уничтожили его. Ваша фантазия — это больница.

— Что… Что вы сказали?

— Вы видели здесь других людей? Врачей? Пациентов? Кто я, по-вашему?

— Вы… вы врач!

— Какой специальности?

— Вы… специалист по коме! Вы поверили мне и помогли мне начать эти… опыты… эксперименты… Вы верили мне!

— Вы верите только себе, Андрей. Вы говорите сами с собой. Для своего альтер эго вы взяли первый попавшийся образ — Сониного учителя Сергея Петровича.

— Да что за бред! — Андрей затряс доктора за плечо, но тот вдруг покосился, осел набок и внезапно рассыпался на тысячи и тысячи разноцветных деталек — они сухим дождем хлынули на пол.

Андрей заорал и отдернул руки. В ладони поблескивал пластиковый кубик.

Он посмотрел на палату, будто впервые ее увидел. Пол был ровной пластмассовой поверхностью, а вот кровати, столик, шторы — все сделано из лего. Даже одеяло Сони выложено из зеленых деталек. Подгоревший край выложен черным.

Он бросился во двор — под ногами хрустнула пластмасса. Все казалось знакомым… только теперь Андрей видел то, что не хотел признавать — он словно оказался внутри игрушечной конструкции. Аккуратные дорожки, выложенные под прямыми углами. Подстриженные кусты оказались кубическими конструкциями, а скамейки — сложенными из желтых кусочков параллелепипедами. Борта фонтана тоже были выложены из конструктора, а застоявшаяся вода на поверку оказалась серой массой деталек, засыпанных внутрь.

Соня в лего играть не любила. Это была детская игра Андрея. Его мир. Отныне только его.

***

Ксения обняла плачущую Соню за плечи. В воздухе пахло горелой бумагой.

— Я… — Соня не могла выговорить ни слова от рыданий. — Я хотела забрать папу-у-у!

— Да, моя девочка! Я все понимаю! — Ксения прижала ее к себе. — Я тоже хотела бы, чтобы он проснулся. А пока… давай-ка все уберем!

И она с опаской посмотрела на обуглившуюся книжку на полу.

Соня сделала ее сама вскоре после аварии, в которой Андрей получил черепно-мозговую травму и впал в кому. Чудесная книжка-раскладушка — с морским берегом, лесом и больничным двором — и на каждом развороте поднимались две маленькие фигурки — взявшиеся за руку отец и дочь. Соня часто засыпала возле кровати отца, держа книжку на коленях. А сегодня… книжка сама по себе вспыхнула прямо у дочки в руках и сгорела дотла прежде, чем Ксения прибежала со стаканом воды.

Соня шмыгнула носом и помогла матери убрать обуглившиеся страницы. Среди них она обнаружила деталь конструктора лего — маленький оплавленный кусочек. Подумав, она сунула его папе под подушку.

— Ну вот, теперь порядок, — вздохнула Ксения. — Нам пора. Попрощайся на сегодня.

Соня встала на цыпочки и поцеловала Андрея в лоб. Он лежал на кровати и спокойно дышал. В его ноздри была воткнута пластмассовая трубка, а монитор над изголовьем равномерно пищал. Бип. Бип. Бип.

Где-то глубоко в голове Андрей уже начал собирать из кусочков лего целое море для дочки.

Смелость рыжего цвета

Еще один рассказ о роботах. Мне интересно, на какой спектр эмоций способен искусственный интеллект. И классический вопрос — где грань между человеком и роботом?

***

Я убил человека.

Вообще-то я не люблю выступать в роли подопытного кролика, но ради Ольги сделал исключение. С тех пор, как она появилась в отделе Цифровой Бихевиористики, я безуспешно искал повод с ней познакомиться — такой уж я человек, а тут — прекрасная возможность: требовались добровольцы для испытаний новой операционной системы у модели 523-Y. Робот, кстати, так себе — внешняя оболочка безупречна, а вот с человеческой логикой — явные проблемы. Эксперимент как раз и должен испытать одну из базовых задач 523-Y — взаимодействие с человеком в конфликтной ситуации.

В 12:00 я пришел в лабораторию, Ольга уже была там. Ее рыжие локоны полыхали, как пожар на фоне стерильных белых стен. К моему глубокому разочарованию, интерес Ольги был направлен вовсе не на меня, а на третьего участника эксперимента — толстяка Сергея Трухина — известного хохмача из секции Программирования Эмоций. Когда я вошел, они вместе смеялись, очевидно, над очередной его пошлой шуткой; увидев меня, коллеги замолчали, словно я застукал их за чем-то непристойным. Чтобы сгладить неловкость, я начал глазеть по сторонам, хотя смотреть было особо не на что: из мебели — только массивный квадратный стол посреди комнаты, да стойка ассистента, за которой стоял долговязый парень с опухшими глазами — выглядел он так, словно ему требовалась дополнительная чашка кофе. На нем болтался мятый белый халат с бейджиком «Стас» — раньше я этого сотрудника не видел. Стас ввел нас в курс дела:

— Итак, уважаемые добровольцы, напоминаю, что все ваши действия в этой комнате подпадают под условия о неразглашении. Стандартная процедура. В случайном порядке вам предложат роль в одной из возможных конфликтных ситуаций, с которыми может столкнуться 523-Y во время эксплуатации. Ваша задача — как можно точнее выполнить инструкции. Взаимодействуя с испытуемым образцом, постарайтесь вести себя естественно. От результатов теста зависит дальнейшая судьба проекта.

Трухин закатил глаза, и я его понимал. Серию 523 преследовали неудачи. Испытуемые экземпляры умудрялись напортачить в самых очевидных местах — вроде отключения питания в момент эмоциональных перегрузок.

— А в чем заключается сценарий? — поинтересовалась у ассистента Ольга. Молодец, я бы не решился спросить.

— Не могу разглашать эту информацию до начала эксперимента, — пожал плечами ассистент. Затем он выложил на стол нехитрый реквизит — черный ящик и три белых шара в стеклянной вазе.

— Тяните жребий, — скомандовал он. — Испытуемый образец войдет сюда через… — ассистент взглянул на часы, — три минуты.

— А как же вжиться в роль, и все такое? — недовольно буркнул Трухин.

— Это ни к чему, — парировал Стас. — Ваши естественные реакции — вот то, что нам нужно!

Трухин хмыкнул и вытащил из вазы белый шар. Невежа, не мог пропустить даму вперед? И что Ольга нашла в этом грубияне? Я великодушно кивнул ей, позволив забрать второй шар. Мне достался третий. С точки зрения теории вероятностей, мы получили равные шансы, но я не мог избавиться от ощущения, что меня обделили.

— Теперь открывайте и читайте ваши роли. Не забудьте, вы не должны показывать их остальным — сообщение самоуничтожится вскоре после прочтения!

На мгновение в комнате стало тихо, затем громко хрустнул пластик — Трухин раздавил в своей лапище шар, вытащил оттуда полупрозрачную полоску, прочитал и расхохотался:

— Да это же полный бред!

Я открыл свой контейнер, краем глаза наблюдая, как Ольга делает то же самое. В моей записке значилось: «Вы — наемный убийца. Подождите, пока другие отвернутся, потом возьмите из черного ящика бутафорский пистолет и выстрелите зарядом краски в того, кто произнесет: „Да это же полный бред!“ Затем положите пистолет обратно в ящик и вернитесь на место».

Я перечитал записку трижды, прежде чем она с легким шипением растаяла у меня в руках. В растерянности я посмотрел на Ольгу — та лишь стряхивала с пальцев остатки своей растворившейся записки. Я уже почти раскрыл рот, чтобы отказаться от участия, когда ассистент шагнул за свою стойку и погрозил мне пальцем:

— Пятаков, никаких разговоров. Испытуемый образец будет здесь через минуту. Каждый должен быстро выполнить свое задание, иначе я повторно проведу жеребьевку.

Ольга и Сергей как по команде обернулись лицом к стене и закрыли глаза руками.

У меня в висках громко застучало. Я чувствовал себя ужасно глупо — право же, что за детские забавы с игрушечным пистолетом в лаборатории. Хочу ли я играть эту роль? Разумеется, нет, но при повторной жеребьевке роль «жертвы» может достаться мне, а пачкаться в краске на глазах у Ольги совсем не хотелось. А что, если в другой раз стрелять придется в нее? Нет уж. Я быстро взглянул на коллег — что бы у них ни было написано в задании, сейчас они бездействовали. Последней надеждой оставался ассистент — он-то должен понимать, что я просто не могу так поступить. Но Стас стоял за своей стойкой в белом лабораторном халате с равнодушным видом, словно он уже видел десятки таких игровых постановок, и ни одна его не впечатлила. В конце концов, он тут главный, он и несет ответственность.

Я пожал плечами — может быть, теперь моя очередь глупо подшутить — шагнул вперед, достал из черного ящика бутафорский пистолет. Выглядел он прямо как настоящее оружие киллера — чуть теплая рукоятка означала включенную систему стирания отпечатков пальцев. Наверное, так нужно для чистоты эксперимента. Я еще не решил, хватит ли у меня духу выстрелить, но в этот момент Трухин повернулся и начал стремительно приближаться ко мне, растопырив руки. Что бы у него ни было написано в записке, его лицо не предвещало ничего хорошего.

Я выстрелил почти инстинктивно. Раздался хлопок — на груди Сергея расплылась красная клякса. Он споткнулся, нелепо взмахнул руками и упал лицом вниз, задев головой угол стола. Ваза на столе, закачавшись, наполнила комнату стеклянным дребезгом, а потом воцарилась тишина.

Ольга оставалась неподвижной, с закрытыми глазами. Я покосился на долговязого ассистента — тот выглядел озадаченным. Двигаясь, как сомнамбула, я положил пистолет обратно в коробку и вернулся на место.

С пневматическим хлопком распахнулась дверь, и в комнату вошел испытуемый образец. Выглядел он как человек неопределенного возраста: спокойное, лишенное всяких эмоций лицо, аккуратная короткая стрижка, черный комбинезон с нашивкой «523-Y».

— Добрый день! — произнес он монотонно. — Обнаружена внештатная ситуация.

Он подошел к Трухину и пощупал ему пульс на руке, потом потрогал шею.

— Обнаружена внештатная ситуация, — повторил он. — Вводные данные: убийство в закрытой комнате. Убитый: Сергей Трухин. Огнестрельное ранение в грудь, травма головы. Подозреваемые: Игорь Пятаков, Станислав Синицын и Ольга Бронникова. Время смерти — 12:09.

Только сейчас я обратил внимание, что у Сергея шея вывернута под неестественным углом.

Я только что убил человека.

***

— Позвольте, тут какая-то о-о-ошибка, — немного заикаясь, произнес ассистент. Я автоматически отметил, что с этого момента эксперимент можно считать несостоявшимся, так как помощникам категорически запрещено вмешиваться в испытание. — Я… не участник эксперимента…

Он робко показал на свой бейдж.

Проигнорировав парня, 523-Y достал из коробки пистолет, который я сам же туда положил, затем подошел к двери и быстро набрал на клавиатуре код блокировки дверей. Повернувшись к нам, он прошелестел лишенным эмоций голосом:

— В соответствии с программой поддержания правопорядка на военном объекте, лицо, уличенное в убийстве, должно понести наказание в виде смертной казни, — он попеременно направил дуло сначала на Ольгу, потом на меня, а потом на Стаса. — Задача: найти и покарать убийцу.

Я запаниковал. Что за бред — мы же не на военном объекте, а в научной лаборатории. Да, мы работаем на военных, но такое обобщение вряд ли уместно. Или нет?

— Начинается фаза сбора первичных данных. Напоминаю вам о персональной ответственности за дачу ложных показаний. Прошу оказывать содействие. Начинаю опрос свидетелей. Ольга Бронникова, вы убили сотрудника Сергея Трухина?

Ольга с трудом держала себя в руках: ее трясло. Как назло, в комнате не имелось ни одного стула, так что усадить ее и успокоить я не мог. Подойти и поддержать ее на глазах у сбрендившей машины я не решался.

Наконец, она тихо прошептала:

— Нет…

— Пожалуйста, громче! — ледяным тоном произнес 523-Y, и мне на мгновение показалось, что в его равнодушные интонации вкрались нотки зловещего торжества. Звучит невероятно, но, кажется, роботу нравилось то, чем он сейчас занимался.

— Нет! — уже громче ответила Ольга. — Это… это же поведенческий эксперимент… Никто не должен был пострадать… Пожалуйста, позовите кого-нибудь… Врача…

— Присутствие посторонних лиц на месте преступления осложнит задачу, — отрезал 523-Y и повернулся ко мне.

— Игорь Пятаков, вы убили сотрудника Трухина?

Я остолбенел. Казалось, этот робот видит меня насквозь. Всего этого не могло произойти со мной. Я невиновен! Нет, формально говоря, я убийца, но это же несчастный случай! В соответствии со своей ролью в эксперименте я намеревался прикинуться невинной овечкой, но что мне делать сейчас, когда этот киборг сверлит меня взглядом, зажав в руке оружие?

Я затравленно посмотрел на своих товарищей по несчастью. Ольга глядела на меня так, будто ждала спасения. Еще утром я многое бы отдал за такой взгляд, но сейчас не собирался корчить из себя героя. Ассистент оказался куда более информативен: сжав губы, он едва заметно помотал головой. Стас видел, что Трухина убил я. И он просил меня скрывать это.

Пока я думал обо всем этом, робот шагнул вперед и приставил дуло пистолета прямо к моему лбу:

— У вас три секунды на ответ. Три… Два…

— Нет!!! — заорал я что есть мочи. — Нет!!! Я… Я ничего не сделал! Отпустите меня… Отпустите…

Получив мой ответ и занеся его в свою проклятую базу данных, робот временно потерял ко мне всякий интерес. Он повернулся к перепуганному ассистенту:

— Станислав Синицын, вы убили сотрудника Трухина?

— Нет. Я же говорил вам… Я не участник эксперимента. Я…

Но робот уже не слушал его. Уставившись в потолок, он произнес:

— Первичный опрос не заставил преступника сознаться. Солгавший отягощает свою вину лжесвидетельствованием. Перехожу к фазе сбора информации.

Робот вновь повернулся к Ольге:

— Расскажите, что вы видели.

Кажется, она уже сумела совладать с собой. А может, надеялась, что чем точнее и обстоятельнее все расскажет, тем быстрее ее отпустят.

— Я пришла сюда для участия в эксперименте вместе с Игорем и… — она кивнула в сторону трупа, — …и с Сергеем. Вот он… — она указала на ассистента… — раздал нам роли. В моей записке говорилось: отвернуться к стене и крепко зажмуриться на одну минуту. Я так и сделала. А потом вошли вы, я повернулась на звук и увидела… увидела…

— Вы можете показать вашу записку?

— Нет. Она самоуничтожилась…

Мне стало дурно. Ольга говорила правду, и мне не в чем было ее упрекнуть, но, если исключить Стаса, ее показания автоматически означали, что я виновен. И что тогда сделает этот механический палач?

Не дав времени на размышления, 523-Y повторил мне свой вопрос:

— Расскажите, что вы видели?

Я уже готовился сдаться, но тут в наш разговор вмешался Стас. Почему-то уставившись в потолок, как до него это делал робот, он скороговоркой произнес:

— 523-Y внештатно перешел в состояние «Преступление на военном объекте». В его программу входит директива исполнения наказания при обнаружении преступника. Вплоть до физического устранения.

Я мысленно поблагодарил Стаса за то, что он не смотрел на меня, пока говорил это. Подняв голову, я понял, к кому он обращался, — под потолком в центре комнаты крепилась черная полусфера камеры наблюдения. Робот докладывал на камеру обстановку, как положено по инструкции. Ассистент же просил о помощи. А еще он предостерег меня: признайся я сейчас в убийстве, особенно после «лжесвидетельствования», я могу лишиться жизни.

Лицо 523-Y исказила гримаса — я никогда не видел такого выражения лица у роботов:

— Не мешайте следствию. Я осведомлен о своих директивах.

Не дожидаясь, пока мне снова приставят оружие ко лбу, я затараторил, повторяя вслед за Ольгой, — ничего другого мне просто не пришло в голову:

— Я… я тоже участник эксперимента… И у меня… Да, я получил такую же записку… Отвернуться к стене и зажмурить глаза. Я зажмурился, услышал шум, я потом вы вошли, и… и все.

Я опустил голову. Если бы у этого дознавателя имелась хоть капля человеческой интуиции, он бы меня уже раскусил. Я вел себя как виновный. Но робот продолжал работать по программе и уже перешел к допросу ассистента:

— Расскажите, что вы видели.

Стас приободрился: у него появился шанс говорить, не рискуя разозлить робота:

— Я сотрудник отдела Контроля Качества. Сопровождал эксперимент по проверке модели 523-Y. Задачей являлась проверка поведенческого функционала в конфликтной ситуации. Я не знал, что в черном ящике и какие задания даны испытуемым… Я вообще недавно работаю, я не знаю всех сценариев. Я раздал реквизит, потом отвернулся, чтобы не влиять на ход эксперимента…

Так, теперь не я один в этой комнате вру… По крайней мере, Стас пытался помочь, выгораживая меня. Кажется, я догадался, каков его план. Он тянул время, надеясь, что подоспеет помощь, и этот вышедший из-под контроля эксперимент остановят, заодно выяснив, кто подменил бутафорское оружие на настоящее.

— Я закрыл глаза… — продолжал Стас… — и услышал легкий хлопок. Потом вы вошли… Я повторяю, применение настоящего оружия в ходе эксперимента запрещено, это какая-то ужасная ошибка…

— Значит, только у вас была возможность подменить пистолет? — процедил 523-Y.

От страха ассистент не смог выдавить из себя ни слова — лишь затравленно посмотрел на меня. Надолго его не хватит, и он скажет правду… Но что я мог сделать?

Наш надзиратель тем временем перестал сверлить ассистента взглядом, отошел к входной двери и встал в позу охранника — ноги расставлены, руки на поясе.

— У виновного есть полчаса, чтобы сдаться, — сказал он, обращаясь сразу ко всем нам. — Потом я перейду к активной фазе допроса.

523-Y опустил голову вниз и, казалось, перестал реагировать на окружающее. Но я-то знал, что он слышит каждый шорох в этой проклятой комнате.

Инстинктивно мы отошли в противоположный угол, сбившись в кучу. Я старался не смотреть на труп на полу, Стас полуразборчиво бормотал что-то вроде «как он смеет!», и лишь Ольга не теряла самообладания.

— Есть только одно объяснение, почему нас до сих пор не вытащили отсюда, — вполголоса сказала она, косясь на робота.

— Какое?.. — еще тише спросил ее Стас.

— Они знают, что тут происходит. Запланировали проверку в боевых условиях. А мы — только расходный материал, как лабораторные крысы.

— Они… они не могли… — выдохнул ассистент, а потом замолчал. Я прочел это в его глазах. Они могли.

— Но какой смысл проводить такой… эксперимент? — спросил я. — Да, 523-Y работает нестабильно в условиях резких изменений эмоционального фона, но это же не повод убивать собственных сотрудников.

— Суть эксперимента была не в этом, — теперь мне пришлось напрячься, чтобы услышать слова Стаса. Он побледнел в тон белых стен лаборатории и прошептал чуть слышно:

— В условиях логической неопределенности 523-Y начинает действовать слишком… усердно. Напористо. Иногда проявляя жестокость.

Это мне не понравилось. Совсем.

— Что этот… образец говорил насчет активной фазы допроса? — спросил я Ольгу.

— Стандартная процедура. При отсутствии результата при первичном сборе данных робот переходит к более эффективным мерам.

— К каким… эффективным?

— На его усмотрение. В сочетании с перекосом поведенческой модели в сторону жестокости нас не ждет ничего хорошего. Если мы… — она скосила глаза на замершего у дверей робота, встала к нему спиной и прошептала одними губами… — если мы не вырубим его.

Мне стало нехорошо. Идея напасть на вооруженную модель 523-Y — это же чистой воды самоубийство. Разве что…

— Мы можем попытаться разбалансировать его матрицу принятия решений, — продолжила она. — Если нам повезет, системный сбой приведет к перезагрузке, и у нас появится несколько секунд, чтобы…

— Это абсурд! — шипя, перебил ее Стас. — Ты даже приблизиться к нему не сможешь! Он будет пытать нас, пока не выполнит задание.

— Мы не можем отдать ему на растерзание одного из нас, — Ольга многозначительно посмотрела на меня. Мне и в голову не пришло возражать — Стаса она не подозревала, значит, виновным остаюсь я. Вот и вся загадка закрытой комнаты.

— Я не собираюсь рисковать своей шкурой! — теперь лицо Стаса покрылось красными пятнами.

— Игорь, мы должны действовать решительно! — Ольга снова попыталась привлечь меня к своему плану. — Сначала я…

Она не успела закончить, потому что ассистент бросился на середину комнату, крича и одновременно показывая на меня пальцем:

— Это он! Я видел своими глазами! Это он убил…

Кажется, я разоблачен.

***

Реакция робота оказалась стремительной, но не той, какой я ожидал. Приблизившись к ассистенту, он левой рукой схватил его за горло, а правой приставил ему ко лбу оружие, одновременно бубня нараспев:

— Возможность подмены экспериментального реквизита в совокупности с попыткой обличить другого подозреваемого максимизирует вероятность совершения преступление сотрудником Станиславом Синицыным. В случае отсутствия новых показаний решение о виновности и приведение наказания в исполнение последуют через три… две…

Я ничего не мог сделать. Не мог сознаться, подвергая себя риску… У меня потемнело в глазах — кажется, я вырубился на несколько секунд. А когда очнулся, то увидел, как Ольга пытается вырвать у 523-Y из руки оружие. Безумие — она и с места его не сдвинет!

Мои опасения тут же подтвердились — едва шевельнув правой рукой, робот отбросил Ольгу к стене. Он разжал левую руку, и ассистент, закашлявшись, упал на колени. Неумолимыми шагами робот направился к Ольге, пытающейся подняться: его лицо полыхало настоящей человеческой яростью:

— Нападение на дознавателя при исполнении на военном объекте в кризисной ситуации карается смертью. Нападение на дознавателя при исполнении…

— Это я!!! — заорал я изо всех сил. — Я убил! Я не знал, что пистолет настоящий! Не трогай ее!

Робот не обратил на меня никакого внимания.

— …при исполнении на военном объекте в кризисной ситуации карается смертью… — пророкотал он еще раз и направил на Ольгу пистолет.

Я схватил со столика черный ящик и метнул его в робота. Ящик угодил ему в спину — робот пошатнулся и начал оборачиваться в мою сторону. Я бросился вперед, намереваясь выбить оружие у него из руки. Я знал, что это невозможно, я уже видел, как Ольга пыталась это сделать. Поэтому, когда пистолет грохнулся на пол, я сам не поверил этому. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Я налетел на робота и сбил его с ног. Сам не понимая, как это у меня вышло, — реакция 523-Y намного превосходит человеческую — я дотянулся до лежавшего рядом ящика и поднял его, чтобы обрушить роботу на голову. Я почти сделал это, когда Ольга приставила пистолет к моему затылку.

— Не надо, — спокойно сказала она. — Положи ящик на пол. Вставай.

Я подчинился. Робот остался лежать, прикрывая голову руками. Стас сидел у стены и смотрел на нас, не мигая, — в его глазах светилось торжество. Ольга держала меня на прицеле и улыбалась.

Я потерял сознание.

***

Когда я очнулся, в глаза бил яркий свет. Я лежал на спине — кажется, на столе — и кто-то светил мне фонариком прямо в лицо.

— Оперативная память загружена, сенсоры включены, речевой блок работает. Скажите: «Один, два, три».

— Один, два, три, — сказал я.

— Скажите: «Я не люблю выступать в роли подопытного кролика».

— Я не люблю выступать в роли подопытного кролика.

— Он готов, — фонарик выключился, и я увидел, что это Стас. Он деловито выдергивал штекеры из моей груди, складывая змеящиеся провода в маленький чемоданчик.

— Что, черт возьми… — начал я и попытался встать, но не шелохнулся.

— Тише, тише, — раздался женский голос позади меня. — Ты отлично справился на этот раз, 523-Y.

Говорила Ольга. Как она меня назвала?

— 523-Y, — словно отозвавшись на мои непроизнесенные слова, ответила она. — Испытания прошли успешно.

— Какие испытания? — выдавил я из себя, потому что уже понял.

Ольга обошла стол полукругом, теперь я хорошо видел ее. На ней был белый халат с биркой сотрудника отдела Цифровой Бихевиористики.

— 523-Y — хорошая модель, — сказала она, пока ассистент заканчивал возиться с проводами. — Но с досадным поведенческим дефектом. Ты не был напористым — совсем наоборот. Ты никак не хотел рисковать, как тебя не подталкивали к этому. Вел себя как тряпка. Ты уж извини.

— И что же показал эксперимент? — выдохнул я.

— Что ты способен проявить характер. Если опасность угрожает кому-то, кто тебе… нравится.

— Что само по себе удивительное открытие! — в разговор вступил третий человек. Он подошел с другой стороны стола, и я узнал в нем нашего дознавателя — вместо черного комбинезона на нем был такой же халат, как на Ольге, а еще этот гад весь лучился эмоциями. — Стоило получить от тебя взбучку, чтобы обнаружить, что вы, машины бездушные, тоже способны избирательно симпатизировать.

Сейчас я избирательно не симпатизировал ему. Это не робот! Но зачем меня заставили думать, что я… Зачем они…

— Я убил человека! — крикнул я. Мои двигательные функции не работали, но если бы я мог, я бы закрыл лицо руками.

— Не волнуйся, — Ольга виновато улыбнулась мне. — Наш ведущий инженер Сергей Пятаков… — она кивнула в сторону мужчины … — использовал в эксперименте помимо тебя модель 523-Х. Вот у него как раз имелись проблемы с агрессивностью. Ты его немного попортил, но это поправимо.

— Я дал 523-Х свое имя, а тебе — свою фамилию, — довольно хохотнул инженер. — Правда, забавно?

Я не видел в этом ничего забавного.

— Вы подстроили, чтобы я сыграл роль виновного, — пробормотал я.

— Вовсе нет! — Пятаков извлек из кармана пластиковый шар и повертел его между пальцев. — Ты мог оказаться и жертвой. Тогда испытанию подвергся бы 523-Х, а ты получил бы заряд краски и повалялся на полу. Так уже случалось в прошлые разы.

— Он не помнит, — сказала Ольга. — Как не будет помнить и этот раз. Сейчас мы удалим из памяти симулятор игровой ситуации.

— Что? — я снова попытался встать. Тщетно.

— Твою временную память, заставляющую забыть, что ты — робот. Немного блокировок, фальшивые воспоминания… И ты будешь готов к новым экспериментам. Надо, в конце концов, разобраться с этими отключениями при перегрузке эмоционального модуля. А сейчас ты выключишься на счет: три…

— Ольга, подожди…

— …два…

— Я должен сказать тебе…

— …один.

***

Мне снятся сны. В этих снах я всегда в закрытой комнате. Иногда я убиваю, иногда убивают меня, иногда я обязан догадаться, кто убийца. В комнате меня называют 523-Z, новая версия, робот-детектив.

Иногда мне снится, что я смелый. Это чувство ассоциируется у меня с рыжим цветом. Я не знаю, почему.

Тайна Жоржа Мабузе

Однажды я попал на фестиваль немых фильмов Хичкока и влюбился не столько в немое кино, сколько в искусство игры тапера. Об этом рассказ.

***

Впервые на фильму Любу привел я. Так что все произошедшее после — на моей совести. Мне с этим жить. Пусть и недолго.

Мы познакомились в ресторане «Краса Новограда» год назад, в апреле, не как посетители, разумеется. Моего жалованья пианиста, услаждавшего слух жующих клиентов мелодиями вроде «Пой, радость, пой» или «Вечер молодой, вечер прозрачный» вряд ли хватило бы на полноценный ужин. Но меня устраивало хотя бы то, что каждый день я получал в полное распоряжение сверкающий клавишами электророяль «Петрофф» и мог плыть по волнам музыки туда, где будни серых улиц Новограда не могли меня достать. Играть я выучился у бабушки — помню, покойница говаривала, что девочкой играла на настоящем неэлектрическом пианино, но где она его достала и куда оно делось — о том не ведаю. «Играй, Павел Бирюков, пригодится», — говаривала бабушка сурово, и не зря. Пусть малый, а лучше такой кусок хлеба, чем на Черной шахте или Новоградском сталелитейном заводе.

Любу же взяли в «Красу Новограда» официанткой. Я помню, как впервые увидел ее в проходе с подносом в руках — на нем дымилось, остывая, жаркое для очередного толстосума, а она стояла, словно вкопанная, и слушала, как я играл романс собственного сочинения. Сейчас ее лицо известно всем, но тогда я увидел бледную, робкую, самую обычную девушку, которую выделял среди прочих официанток пронзительный взгляд — волнующий, словно смотрящий тебе в душу. От неожиданности я сбился, девушка моргнула и поспешила отнести заказ — и вовремя, ибо распорядитель уже заметил нерасторопность новенькой и несся через весь зал, чтобы всыпать ей по первое число.

Люба долго не заговаривала со мной, видимо, считая меня неотъемлемой частью ресторана, такой же, как мраморные колонны или рояль, но я то и дело ловил на себе ее осторожные взгляды. Тогда я начинал играть специально для нее, подбирая самые лирические и трогательные мелодии, вроде «Зацвели так быстро тюльпаны у реки». Наконец, я улучил момент и пригласил ее на свидание. Куда? Конечно, в фильматограф.

Наверное, я слыл завсегдатаем зрительной залы — старался брать билеты в первый ряд, где сидел в тесной толпе разнорабочих, мелких служащих, чиновников, трудяг со сталелитейного, шахтеров, учителей, студентов, проституток, подрядчиков — все они равны перед лицом фильматографа, особенно когда надевали триразмерные очки. Однако я оставался единственным зрителем, который подолгу снимал их во время представления, чтобы насладиться игрой Марка Рунича — знаменитого на весь Новоград тапера.

Вы ошибаетесь, если думаете, что любой хороший пианист может стать тапером для фильматографа. О, вы должны не просто складно играть. Тут нужно бережно взять с экрана настроение — веселое ли, или печальное, или трагическое — и передать его публике, а потом услышать самих зрителей, уловить их чаяния, их надежду, смех и волнение и преобразить это в музыку — дать им почувствовать себя внутри фильмы, как будто ноты могли сами говорить за черно-белых актеров с подведенными тушью глазами. Вы не просто должны знать на зубок сотни мелодий под каждый оттенок палитры фильмы — и для погони, и для любовной сцены, и для веселого завершения.

Марк Рунич был тапером от Бога. Он выходил из-за кулисы, сдержанно кланялся публике, садился за пианино, расправлял длинные узловатые пальцы и ударял по клавишам в тот самый момент, когда на экране появлялись белые буквы на черном фоне: «Фильмастудия Жоржа Мабузе представляет», а дальше мастерски отыгрывал вступление, незаметно менял темп, перестраиваясь на новую сцену, словно это фильму снимали по его музыке, а не наоборот. Я наслаждался игрой и аплодировал в конце не актерам, а только ему.

В день нашего свидания в фильматографе давали «Истерзанные сердца» с Витольдом Чардыниным в главной роли. Все девушки сходили по нему с ума — все, кроме Любы, которая пришла в зрительную залу впервые. Она неловко крутила в руках очки с посеребренными стеклами — я показал ей, как правильно надеть и застегнуть их, так, чтобы стал виден триразмерный эффект.

— Ах, Павел, я так волнуюсь! — сказала мне Люба и закашлялась от волнения. — А в очках не больно?

— Нет-нет, глупенькая! Конечно не больно! — успокоил я ее. — Даже у тапера такие есть, он ведь тоже должен хорошо видеть фильму.

Старый Рунич вышел перед публикой, и я зааплодировал. Люба подхватила аплодисменты и улыбнулась мне чуть смущенно. Кажется, в этот момент я в нее и влюбился.

Рунич сел за пианино, надел очки, размял пальцы, приготовился — и вот он, сладостный миг начала. Свет в зале погас. Едва зазвучало вступление, Люба дернула меня за рукав и шепнула:

— Павел, а кто такой этот Жорж Мабузе?

— Владелец фильмастудии, крайне таинственная личность… — шепнул я ей с наигранной серьезностью. — Его никто не видел, но поговаривают, что он самый богатый человек в Новограде!

Но Люба уже не слушала меня, потому что началась фильма. Я не смог отказать себе в удовольствии, подглядывая за моей очаровательной спутницей. Она захохотала, протянула руку вперед, словно пыталась потрогать актера за плечо, потом испуганно вжалась в кресло, когда прямо на нее двинулся безлошадный экипаж. А через минуту, попривыкнув к триразмерному эффекту, схватила меня за локоть и жарко зашептала:

— Это чудесно, Паша, чудесно!

Заглядевшись на Любу, я упустил нить сюжета. На экране любимец публики Витольд Чардынин отвергал любовь знойной красавицы.

«Прошу вас уйти. Мое сердце обещано другой!» — появился белый титр на черном фоне.

Чардынин, и правда, привлекал внимание — как всегда, одетый в строгий черный сюртук, подчеркивающий бледность его благородного лица. По зале пронесся томительный вздох — словно он разбивал не только сердце героини, но и задевал душу своих поклонниц. Любочка вздыхала вместе с остальными.

На экране отвергнутая красавица готовилась покончить жизнь самоубийством, когда с музыкой Марка Рунича что-то случилось. Старый тапер перестал попадать в ритм смены кадров, в его мелодии появились паузы и длинноты. Внезапно он схватился за сердце и рухнул прямо на клавиши — раздался неблагозвучный грохот. В зале повисла тишина — только бестелесные актеры в триразмерном пространстве продолжали обсуждать свои горести, беззвучно разевая рты, как рыбы.

К Руничу из-за кулисы бросился распорядитель.

— Остановите показ! — крикнул он.

Картинка дернулась и исчезла. Зажегся свет. Зрители начали снимать свои очки, подслеповато моргая, раздался ропот.

— В зале есть врач? — закричал распорядитель.

Седовласый господин, сидящий слева от меня, встал и поднялся на сцену по боковой лесенке. Любочка, не отпускавшая мою руку с того самого момента, как смолкла музыка, побледнела еще сильнее и испуганно зашептала:

— Что теперь будет, Пашенька?

Я волновался не меньше ее. К счастью, старый Рунич начал приходить в себя. Он сорвал с головы очки и застонал. Распорядитель и седовласый господин подхватили его под руки и потащили за кулису.

Раздались жидкие аплодисменты, ропот усилился. Кто-то с задних рядов оглушительно свистнул.

— Врача нашли, а, может, тапер в зале есть? — басовито спросили в толпе, и публика облегченно засмеялась. Зрители, сидящие с краю, уже потянулись к выходу.

— Пашенька! — Люба снова горячо зашептала мне в ухо. — Вы же можете, Пашенька! Давайте, что вам стоит?

Я растерялся. Такого оборота от посещения фильмы я не ожидал.

— Молодой человек, а вы, правда, умеете играть? — раздался скрипучий голос старушки, сидевшей позади. — Так идите и играйте!

Сидящие рядом начали ободряюще подначивать меня, буквально сталкивая со стула.

Решающее слово сказала Любочка:

— Пашенька, ради меня! Я так хочу узнать, чем там все кончилось!

Я встал и, чувствуя на себя сотни глаз, поднялся по лесенке на сцену, подошел к инструменту, надел очки. Ноты отсутствовали — профессиональному таперу они ни к чему.

Свет в зале погас. Мне ничего не осталось делать, как сесть за пианино и сыграть первое, что пришло в голову — романс «Пой, радость, пой». Впрочем, я тут же сообразил, что попытки героини свести счеты с жизнью не вяжутся с моей мелодией. Я быстро поправился, перейдя на минорное настроение. Поглядывая на экран, я начал импровизировать, подражаю старому Руничу. К моему собственному удивлению, у меня получалось — конечно, не так, как у мастера, но довольно складно.

Любочка недолго следила за мной, но после переключилась на экран. Я не мог ее за это винить. Такова сила искусства.

Когда загорелся титр «Конец фильмы», Любочка вскочила и зааплодировала. Ее поддержали и другие зрители. Я встал, чтобы раскланяться, но тут же одернул себя — аплодировали вовсе не мне, а Витольду Чардынину.

Глядя со сцены на счастливое лицо Любочки, я вообразил себе, что она тоже в меня влюбилась. Я вновь ошибся. Она влюбилась — но не в меня. Люба Холодная отдала свое сердце фильматографу.

***

В тот день моя жизнь круто изменилась — после фильмы ко мне подошел растроганный распорядитель и горячо поблагодарил за то, что я спас сеанс. Он попросил меня заменить старого Рунича, пока тот хворал. Я начал отказываться, сославшись на работу в ресторане, но мне предложили такие условия, что скромное жалованье «Красы Новограда» даже с чаевыми не могло соперничать на равных.

Так с начала мая я стал тапером в фильматографе Новограда. С прискорбием вынужден доложить вам, что старый Рунич так и не оправился от болезни и скончался в последний день весны. Я пропустил его похороны — в фильматографе давали новую премьеру с Чардыниным «Соединенные узы».

Несмотря на мой уход из ресторана, я продолжал регулярно видеться с Любой — она по нескольку раз ходила на все фильмы подряд, а по окончании последнего сеанса я провожал ее домой на трамвае — в скромную съемную комнатушку на окраине. Говорили мы сплошь о фильмах.

— Нет, Пашенька, что бы вы ни сказали, а Витольд Чардынин — лучший из актеров. Хотела бы я услышать, как звучит его голос!

— Поговорить вы всегда можете со мной, Любочка! — парировал я, и она очаровательно хохотала.

А потом я махал ей рукой, стоя внизу, а она отвечала мне из окна — я едва видел ее сквозь зеленые ветви.

Наверное, то были самые счастливые дни моей жизни.

***

В середине лета я пришел в «Красу Новограда», чтобы сделать Любе сюрприз, пригласив ее на закрытый показ новой фильмы для особо важных господ — статус тапера давал определенные преимущества — но хозяин сказал, что Люба уволилась. От ее подруги Маши я услышал невероятное:

— А Любочка-то наша в актриски решила податься! Поехала в сам Фильмаград! Да кому она нужна там с такой-то фамилией? «В главной роли Любовь Холодная!» Смех, да и только!

Как показало время, смеялась Маша напрасно.

Сам не свой, я поехал к дому, где жила Любочка, и ждал ее до поздней ночи. Ее привез последний трамвай. Несмотря на духоту и жару, не рассеявшуюся и после наступления темноты, она куталась в шаль.

— Паша, это вы? Вам разве не холодно? Пойдемте скорее ко мне наверх, я напою вас чаем!

Дома Любочка рассказала о своем решении:

— Решила уйти я из официанток. Как увидела объявление на рекламном столбе, что в Фильмаграде набирают актрис для новой фильмы, так сразу все бросила и поехала!

— Любочка!.. — я пытался подобрать слова как можно осторожнее, чтобы не обидеть эту наивную девочку. — Это же не в актрисы набирают, а в массовку. В актрисы, поди, учиться нужно!

— А вот Витольд Чардынин не учился на актера! — возразила моя дебютантка. — Простой служащий, а теперь-то на весь свет его слава гремит!

Я мысленно прикинул, что замолвлю за нее словечко хозяину ресторана, чтобы взял упрямицу обратно, когда обожжется да одумается. Вслух же я попросил Любу поведать, как проходили пробы.

— Чудно проходили, — рассказала она. — На поезде ехать пришлось — далеко Фильмаград от города! Только внутрь меня не пустили — вместе с другими провели в большую залу, велели ждать. Мы ждали час почти, я так переволновалась! А потом пришел распорядитель, отобрал девушек двадцать — и меня в том числе!

— Подожди, так актрис помощник выбирал? — удивился я.

— Нет, он сказал, что господин Мабузе лично выбирает. Только как он в большой зале мог издалека всех разглядеть? Непонятно. Словом, завели нас по одной в комнату, а там никого нет. Лишь голос из-за ширмы раздается, властный такой, мол, встаньте ровно, улыбнитесь, походите по комнате…

— А стихи читать не пришлось? — поинтересовался я лукаво.

Любочка рассмеялась и снова закашлялась.

— Вот глупый, зачем же голос в фильме? Я все делала, как он просил.

— А что он просил? — я насторожился.

— Да, собственно, ничего особенного. Сказал, что на экране мало играть, мало казаться — для него нужно быть.

Что это значит, я тогда не понял.

— И чем же закончились твои пробы? — я сам не заметил, как от волнения мы перешли на «ты».

Тут Люба горделиво вздернула нос и выпалила:

— Меня взяли! И я уже снялась в своей первой сцене!

На мгновение я потерял дар речи — точь-в-точь как персонаж фильмы. Только титра не хватало белым по черному: «Не может быть!»

— Так расскажи мне все! — воскликнул я.

Тут Любочка замялась. Наконец, она тихо сказала:

— Пашенька… Я не помню.

***

Признаться, я решил тогда, что Любочка бредит — переволновалась, расстроилась, что в фильматограф ее не взяли, вот и придумала невесть что, мол, снималась вместе с самим Витольдом Чардыниным, а сама никаких подробностей вспомнить не может. Бедная девочка — посмотрела все его фильмы и теперь закована в мир своих фантазий.

В ресторан ее обратно не взяли — слишком бойкое место. Мои уговоры ни к чему не привели.

От меня не укрылось, как смеялись над Любочкой ее бывшие подружки, глядя, как я вывожу ее, побледневшую, словно экран, из ресторана на улицу.

— Иди, иди в свою фильму! — кричала нам вслед Машка. — Велика цаца!

Любочка рыдала и была сама не своя. Она не понимала, где правда, где вымысел. Денег от меня она не принимала, ела мало и стала таять на глазах. Мне удалось лишь тайком договориться об оплате с мерзким хозяином квартирки, что она снимала. Плюгавый старикашка смотрел на меня сальными глазками и одобряюще кивал, мол, девушка в самом соку, как не понять. Я страдал, что Любочку принимали за содержанку, а меня — за развратника, но поделать ничего не мог.

И хотя фильматограф нанес ей такой удар, Любочка не перестала его любить. Напротив, она стала наведываться туда вдвое чаще, пересматривая каждую фильму по нескольку раз. Я договорился с механиком, чтобы он пускал девушку в комнатенку наверху, откуда с двух фильмаппаратов передавали изображение на экран — они оглушительно стрекотали, там стояла жара и — что особенно ранило мою гордость — совсем не слышалась игры тапера, но Любочку это не останавливало. Она говорила, что погружение в фильму радовало ее и успокаивало, но я-то знал, что, на самом деле, она ищет себя в массовке — в каждой сцене народного собрания, или крестин, или похорон, она надеялась отыскать на экране свое лицо.

В первый день осени показывали новую фильму с ее любимцем Чардыниным — «Солнечная красавица». В сцене роскошного бала я решил сыграть мелодию, которая давно крутилась у меня в голове. Как и мой предшественник Рунич, я любил импровизировать и никогда не играл дважды одну и ту же музыку. Я коснулся клавиш и тут же понял, что мелодия подходила идеально. Танцующие пары на экране словно двигались под мою мелодию, каждый поклон и реверанс точно попадал в такт. Мои пальцы летали над клавишами, как переполошенные птицы, и вот, когда я вновь посмотрел на экран, я увидел ее.

Любочка была одета в длинное белое платье, перетянутое черным шнуром. Она танцевала в толпе вместе с остальными, но заметно выделялась среди других. Может быть, потому, что остальные танцоры на экране лишь имитировали танец — кто-то украдкой посматривал прямо на зрителя, кто-то сосредоточенно хмурился, будто размышлял — а как я выгляжу, а заметят ли меня. Любочка же не играла, она действительно жила в этой сцене, на этом балу.

В центр танцующего круга вошел Витольд Чардынин, изображающий досужего богатея. Он искал кого-то. Все девушки вмиг забыли о своих кавалерах, загляделись на него, заулыбались, словно приглашали: «Выбери меня, меня», — и только Любочка продолжала танцевать с худым, как жердь, господином, не глядя ни на кого, самозабвенно двигаясь, — кажется, именно под мою музыку.

«Кто эта незнакомка?» — высветился на экране белый титр.

Крупным планом показали лицо Чардынина. На мгновенье он замешкался, а потом шагнул вперед, разрывая цепь танцующих.

«Позвольте украсть вашу даму».

Худой господин с поклоном отпустил Любочкину руку и растворился в толпе. Любочка посмотрела на Чардынина, будто бы впервые его увидела. На экране показали ее крупный план.

По залу пронесся вздох восхищения. Признаюсь, в нем имелась и моя толика. Это, несомненно, была Любочка Холодная. В жизни она выглядела симпатичной, милой девушкой, но не более того. Экран преобразил ее. Подчеркнул мягкие, кроткие черты. Подведенные тушью глаза стали ярче, взгляд словно прожигал насквозь белое полотно. Черные волосы, не сдерживаемые скромной шляпкой, развевались при каждом движении, обрамляя идеальный овал лица. Она мелькнула всего на миг, но каждый зритель в зале в этот момент влюбился в нее. Только что я один во всем мире любил ее, и вот теперь эту любовь украли, размножили, утопили в обожании толпы. Тогда я этого еще не понял, а лишь безумно радовался за нее, надеясь, что она сейчас там, наверху, в тесной каморке механика, смотрит на свой краткий триумф.

Любочка и Витольд на экране начали танцевать. Чардынин танцевал мастерски, со знанием дела, но я ни на секунду не забывал, что это всего лишь актер. Любочка же наслаждалась танцем, каждым его мгновением. Она двигалась не как актриса и не как танцовщица — как богиня.

«Как можно забыть такое?» — подумал я, а потом посмотрел на собственные пальцы. Я играл музыку, которую сам слышал впервые. Она идеально подходила для танца Любочки, лилась плавно и грациозно. Незримо я стал третьим участником в этой паре, вплетаясь между ними в потоке нот.

Это длилось целую вечность, но, как и все в фильматографе, то была лишь иллюзия. Они танцевали не более минуты, затем кадр сменился, и зрители увидели, как богатей в исполнении Витольда проигрался в карты, разорился и выбросился из окна. Публике такое нравилось.

Я едва дождался титра «Конец». Бросившись через залу к лесенке в будку механика, я услышал сквозь грохот отодвигаемых стульев: «Кто та красавица на балу?» «Никогда ее не видел!» «Исключительная внешность!» Я догадывался без подсказки, о ком они говорили.

Я вихрем влетел в каморку и остолбенел — Любочка сидела на стуле с закатившимися глазами — ее голова свесилась на бок. Перепуганный механик обмахивал ее круглой крышкой от коробки для пленки.

— Плохо барышне стало! Жара тут такая. Надо бы ее на воздух, Павел Емельяныч!

Он не узнал ее. Сейчас на всем белом свете только я один знал, что незнакомка на балу и лежащая в обмороке девушка в тесной каморке механика — это и есть Любовь Холодная.

Любочка застонала и открыла глаза.

— Пашенька! — проговорила она. — То был не сон!

Лучше бы это был сон.

***

Через неделю Любочке на адрес съемной квартиры пришло письмо — она показала мне его с нескрываемой гордостью:

— Веришь ли, Пашенька! — радостно воскликнула Любочка. — От самого Жоржа Мабузе!

Я с недоверием взял в руки письмо, напечатанное на пишущей машинке. Что-то неестественное виделось мне в этом послании — слишком ровные строки, ни одна буква не перекошена.

«Госпожа Холодная, мы рады пригласить вас… пройти новые фильмапробы… надеемся на успешное сотрудничество…» — выхватывал я из письма отдельные фразы.

В конце стояла напечатанная подпись: «Г-н Ж. Мабузе».

— Тут нет подписи! — сказал я.

— Посмотри на штемпель! Отправлено из Фильмаграда!

Она спешно начала собираться и заметалась по комнате, складывая одежду в потрепанный чемодан.

— Зачем столько вещей? — удивился я. — Всего-то на фильмапробу.

— Ах, Пашенька, вы слишком мало знаете о фильматографе! — рассмеялась Любочка, чем, признаться, немного задела меня. — Фильмы делаются быстро, чтобы успеть за чаяниями публики. Если меня возьмут в новую фильму, мне придется провести в Фильмаграде неделю или более.

— Неделю? — я опешил.

— А если дадут главную роль, и подольше! — Любочка вихрем кружилась по тесной квартирке, собирая одежду, склянки с косметикой и книги. — Только представь — мое имя на афише!

Я не знал, что и думать. Все происходило слишком быстро.

Любочка наотрез отказалась, чтобы я ехал с нею.

— У тебя работа, — с жаром говорила она. — Со мною ничего не случится. Фильмаград — это же самое чудесное место в мире! Я тебе потом все расскажу!

Любочка села в вагон, я подал ей чемодан и долго махал рукой, пока поезд не скрылся из вида.

Мне казалось, что я теряю ее. Так оно и было.

***

Любочка не вернулась к себе в этот день и на следующий — тоже. Старикашка-хозяин ехидно отвечал мне, что «птичка еще не прилетела», и лишь смеялся надо мной, глядя, как я стою под ее окнами.

Стояли хмурые осенние дни. Дул промозглый ветер, и весь Новоград казался серым, словно мы все очутились внутри черно-белой фильмы с триразмерным эффектом. Люди становились неприветливее, то и дело в трамвае или на улице завязывались потасовки голодных чернорабочих, не поделивших кусок хлеба.

Отыграв последний сеанс в фильматографе, я возвращался в ресторан «Краса Новограда» — уже в качестве посетителя. Прыщавый парнишка за роялем безжалостно фальшивил, а мне кусок не лез в горло. Каждый раз, когда официантка подходила ко мне, я воображал, что это Любочка…

— Павел Емельянович! — шепнула мне на ухо проходящая мимо с подносом Маша. — А это правда, что Люба-то в Фильмаграде сейчас?

Я рассеянно кивнул — поднос в ее руках жалобно звякнул.

— Ох, не к добру это… — пробормотала Маша и убежала на кухню.

И хотя ее устами сейчас говорила зависть, я чувствовал то же самое.

***

Люба вернулась домой через месяц. Когда она открыла мне дверь, я сперва даже не узнал ее — она похудела; на ней красовалось новое темное платье, на гвозде висела роскошная шляпка-капор. Люба выглядела уставшей и как будто даже не радовалась моему приходу.

— Паша, мне сегодня нездоровится. Я так устала. Съемки каждый день, суета, хлопоты…

Я не смог добиться от нее никаких подробностей. Она лишь отмахивалась, ссылаясь на контракт с фильмастудией.

— Ты подписала контракт? Какой?

Но Любочка уже спала, упав на кровать, даже не раздевшись.

Возвращаясь домой, я увидел из трамвайного окна в потоках дождя новые афиши на рекламных тумбах. «Роковая страсть. В главных ролях — Витольд Чардынин и Любовь Холодная. Спешите видеть».

***

На премьеру «Роковой страсти» Любочка не пришла — в каморке механика она больше не появлялась, и в зале ее не обнаружилось. На ее привычном месте в первом ряду сидела Маша из ресторана.

Я сел за инструмент и сыграл вступление. Имя Любочки выплыло в триразмерном пространстве огромными белыми буквами, и ее фамилия больше не казалась забавной. Это имя казалось созданным для фильматографа.

Когда лицо Любы возникло на экране, зал замер. Она была так хороша, так свежа, так естественна, будто могла сойти прямо в зал и оказаться рядом со мной. Вот только это все иллюзия. Мне оставалась лишь ее экранная копия. Мне — и сотням зрителей в зале.

Она играла бедную девушку, соблазненную и брошенную коварным искусителем, которого изображал Чардынин. Доведенная до отчаяния, героиня оказывалась в сумасшедшем доме, а ловелас, запоздало влюбившись в нее, пускал себе пулю в лоб. Сюжет был дрянным и мелодраматичным, но Любочка искупала собой все — и шаблонность постановки, и нелепые титры-диалоги, и бросающуюся в глаза на ее фоне слишком экзальтированную манеру игры Чардынина. Рядом с ней он выглядел как статист, а некоторые сцены с ним словно взяли из предыдущих фильмов.

Я старался как мог, вложив душу своей музыки в этот бульварный сюжет. Чувство реальности ускользало — я с трудом понимал, где я нахожусь — где реальная Любочка, а где роковая красотка в ее исполнении. Герой Чардынина на экране жадно целовал ее — так, как никогда не решался я, — и я ревновал ее, но не к актеру, а к зрителям в зале, внимающим каждому ее жесту, каждому повороту головы, каждой слезинке, что проливала она по своей ненастоящей роковой любви.

Когда фильм закончился, грянули аплодисменты. Аплодировали уставшие официантки, угрюмые рабочие, голодные студенты, бдительные полицейские — все были равны перед рождением новой звезды. Помимо своей воли, аплодировал и я, не смея сопротивляться, как не мог бы я противиться сходу лавины. Мне оставалось только принять неизбежное.

***

Я пришел к Любе на следующее утро, зажав под мышкой свежую газету.

«Любовь Холодная согрела сердца зрителей», — вещал заголовок на первой странице.

Она равнодушно пролистала газету и положила ее на край стола.

— Я, правда, была так хороша?

— Несказанно! Если не веришь мне, почитай сама!

Люба задумчиво посмотрела на себя в зеркало.

— Жорж мне говорил, что фильмаппарат искажает черты, но я освоилась и совершенно не думала об этом.

— Ты говорила с Жоржем Мабузе?

Она удивленно посмотрела на меня.

— Да. А что тут такого? Он дал мне эту работу.

— И… как он выглядит?

Ее глаза затуманились, словно она силилась вспомнить содержание сна.

— Ах, Паша, это совершенно неважно. Я рада, что у меня, наконец, что-то получилось в жизни. Что мои тени на экране дают хоть немного радости людям. Моя жизнь до сих пор была такой… серой.

Я смолчал, не указывая ей, что в этой серой жизни мы познакомились и полюбили друг друга. Или мне только так казалось.

— Что будет дальше? — спросил я. А потом заметил, что ее собранный чемодан уже стоял у двери.

«Роковая страсть» прошла с огромным успехом, но зрители ждали новых зрелищ. Это вечно голодная толпа, которую не насытишь ни любовью, ни трагедиями.

***

По дороге на вокзал я обратил внимание, что люди на улице узнают Любу. Женщины толкали под локоть мужей, юноши останавливались как вкопанные, один полицейский даже отдал ей честь. В одночасье Любовь Холодная стала известна всему Новограду, и меня это больше пугало, чем радовало.

На вокзале я спросил ее, надолго ли она уезжает.

— Зависит от успеха фильмы… Жорж говорит, что актер хорош настолько, насколько хороша его последняя работа.

— Но… ты же вернешься?

— Я вернусь, и нас ничто не разлучит!

Я опешил — так неожиданно и пафосно это звучало. А потом вдруг вспомнил, что так же звучала одна из реплик героини Любочки в «Роковой страсти» — в виде белого титра на черном фоне.

— Любочка… милая… Я люблю тебя, только помни, что мне нужна ты, а не роковая красотка, — попробовал пошутить я.

Она вскинула на меня пронзительный взгляд, и мне снова показалось, что это героиня фильмы, а не моя любимая:

— Как пожелаешь, Паша!

Она села в вагон — пассажиры вокруг зашикали, кто-то показал на нее пальцем.

Люба ни на кого не смотрела. Она глядела мимо меня, вдаль, на белесое октябрьское небо, изъеденное дымом новоградских фабрик, словно в облаках, как на посеребренном экране, уже проступали титры ее новой фильмы.

***

Теперь я пропадал в фильматографе целыми днями — публика валила на «Роковую страсть», так что пришлось вводить дополнительные сеансы. В газетах об игре Любы писали восторженные статьи. Появились и первые спекуляции об ее личной жизни — я с удивлением читал чушь о том, что Холодная — псевдоним, что она приехала из Южной Америки и что сменила троих мужей за год. Написать о том, что еще совсем недавно она работала незаметной официанткой в «Красе Новограда», не решался никто.

Настоящее безумие началось, когда на экраны вышла «Любовь за любовь». По сюжету богач в исполнении Чардынина уводил супругу — ее играла Любочка — у мелкого служащего, который кончал жизнь самоубийством. Когда женщина наскучила богачу, он выгонял ее на улицу, и она умирала на могиле мужа.

Публика ревела от восторга и слез. Цену на билеты взвинтили вдвое, а люди продолжали идти и идти. Любочка играла божественно, наполняя достоверностью свою героиню, заставляя зрителей поверить, что все происходящее на экране — реальность. За всеобщим поклонением Любови Холодной никто будто и не обращал внимание, что Витольд Чардынин снимался в том же фраке, что и в «Роковой страсти» — «говорил» титрами похожие реплики, и многие сцены с ним выглядели так, будто их взяли из его предыдущих фильмов — уж я-то, тапер, видел их все бесчисленное количество раз.

Мне решительно не с кем было поделиться своими сомнениями, пока я, наконец, не решился поговорить с Машей — официанткой из ресторана.

Задержав ее у своего столика, я тихо спросил:

— Когда мы говорили с вами в прошлый раз, вы сказали, что Фильмаград для Любочки — не к добру. Почему?

Маша заозиралась и нервно стала протирать тряпкой мой и без того блестящий чистотой стол.

— Так ведь тех, кто звездами становится, и не видел больше никто. Я, бывало, бегала за Чардыниным, как влюбленная институтка, автографы его клянчила… А потом пропал он, как в воду канул. Уж год на людях не появляется. Газеты пишут, что живет он в Фильмаграде, мол, работает много, и поклонницы ему надоели. Только… — Маша густо покраснела, — …не надоедали ему поклонницы. Разное о нем болтали. Охоч был до девок мужик. От такого ради работы не отказываются.

Маша закончила натирать стол и поспешила прочь, заметив на себе недобрый взгляд хозяина ресторана. Я еле догнал ее у дверей кухни и уцепился за передник.

— Маша… Я же вижу, вы встречались с ним! Так расскажите мне… он изменился перед исчезновением?

Маша оторвала мою руку от передника и тихо прошептала:

— Перед тем, как исчезнуть, начал заговариваться. Думал, что он в фильмах своих. Я думала, пил он, только не пахло от него совсем. Лишь на экране и вижу его теперь.

И она убежала на кухню.

В тот же день я приехал на квартиру к Любе. Листья давно опали, и ее окно виднелось, как на ладони — там горел свет. Исполненный надежд, я взлетел по лестнице, но обнаружил в квартире других жильцов — бедную пару студентов. Про Любочку они ничего не знали, но предложили мне брошюру с заголовком «Долой салонное искусство». Я отказался.

Старик-хозяин с сальными глазками заявил, что Люба приезжала пару недель назад, забрала вещи и уехала, а куда, ясное дело, не сказала. Помявшись для виду, старикашка дал мне понять, что Любочка оставила письмо. Заплатив мздоимцу, я получил конверт, подписанный ее рукой.

«Дорогой Пашенька!

Жорж Мабузе был крайне любезен, предоставив мне жилье в Фильмаграде. Там все сделано для моего удобства. Я устала от Новограда, от его унылых улиц, от назойливости поклонников, и единственный, по кому я буду скучать, — это вы. Не сердитесь и не осуждайте меня. Я нашла свое место в жизни. Я обожаю фильматограф и люблю его как детище родное. Мы еще увидимся. Играйте для меня.

Всегда ваша, Любовь Холодная».

Когда я дочитал записку, мои пальцы похолодели, словно фамилия Любочки наконец-то оправдала свой смысл. Она уехала и даже не попрощалась со мной. Так могла поступить героиня ее фильмы, но не Любочка.

Я ехал домой на трамвае, уставившись в грязное окно. Стояли морозы, с неба летели густые хлопья снега — на улицах в железных бочках горели костры: нищие жгли мусор. Где-то слышался звон битого стекла.

«Долой господ!» — прочел я на одной стене, проезжая мимо рабочего квартала.

«Я люблю Любу Холодную!» — увидел я на другой.

— Я тоже… — прошептал я.

***

За зиму на экраны один за другим вышли новые фильмы с Любой Холодной: «Внуки столетия», «Правда дешевой ненависти», «Первый фокстрот». Все они имели бешеный успех. Витольда оттеснили на роли второго плана, и теперь в каждой фильме у нее появлялся новый партнер. Зрители шли смотреть на нее — и неважно, кто делил с ней экран. Во всех фильмах Люба играла один и тот же сюжет — коварное обольщение, разрушительное богатство, наказуемый порок. Несмотря на это, она словно оставалась незапятнанной — своих роковых красавиц она играла, будто приносила себя в жертву, и шла на гибель с высоко поднятой головой, превращая дешевую салонную мелодраму в истинную трагедию.

Я выбивался из сил, аккомпанируя ее светлому образу на экране каждый день бессчетное число раз. Я стал играть хуже, сбивался, терял чувство ритма. К моему негодованию, публика словно не замечала этого. Я мог исполнять одну и ту же дребедень, молотя по клавишам как попало, а зрители все равно продолжали бы идти, чтобы посмотреть на Любовь Холодную.

На годовщину нашего первого свидания, не в силах терпеть разлуку с Любой, я напился в ресторане и проснулся только ближе к полудню следующего дня, пропустив утренние сеансы. Когда я прибежал в зрительную залу, кассир не пустил меня. Через его лысую голову я увидел, как на пианино беззастенчиво фальшивит прыщавый парнишка из «Красы Новограда». Над его головой размытая, как призрак, — без очков терялся триразмерный эффект — висела фигура моей любимой.

Больше я не мог терпеть. Я отправился на вокзал и купил билет на поезд до Фильмаграда.

***

Многие думают, что Фильмаград — место, где никогда не прекращается праздник, по улицам бродят актеры и, улыбаясь, раздают автографы, а из окон льется музыка лучших таперов. Этот образ поддерживают газеты и досужие сплетни, но я ничуть не удивился, когда увидел из окна поезда большую фабрику с серыми стенами — ничуть не ярче и не привлекательнее, чем Черные Шахты или Сталелитейный завод. Разве что не хватало труб с клубами черного дыма.

Я вышел на платформу в шумящей от возбуждения толпе мужчин и женщин, приехавших на фильмапробы. У меня не имелось никакого определенного плана, но если Любу прятали где-то здесь, я хотел найти ее, чего бы мне это ни стоило.

Нас разделили на две группы — женщины ушли по одному коридору, а я вместе с мужчинами направился по другому. Мы вошли в большую залу, где повсюду были расставлены скамейки, фонтанчики с питьевой водой, столики с газетами и урны для курильщиков.

— Господа, прошу вас, располагайтесь. Ожидайте инструкций, — сказал распорядитель и вышел.

Мужчины разбрелись по зале, наполнив воздух басовыми нотками разговоров и сигаретным дымом. Я растерянно бродил среди скамеек, оглядываясь по сторонам. Странное место — будто вокзал без железной дороги. О чем-то подобном говорила Люба. Это тоже часть фильмапробы, но что именно требуется от кандидатов?

На мгновение меня будто ослепил луч зеленого цвета — словно шальной мальчишка запустил мне в лицо солнечным зайчиком. Я постарался найти источник света, обойдя залу по периметру. Когда луч снова ослепил меня, я успел засечь его происхождение — под самым потолком висел черный шар, как всевидящий глаз. Мне стало неуютно.

Осторожно подойдя к двери, за которой исчез распорядитель, я замер, дождался, пока зеленый луч снова скользнет по моему лицу, а потом быстро выскочил за дверь.

Я оказался в длинном коридоре со множеством дверей. Мне ничего не оставалось, как пойти наугад. Проходя мимо, я прислушивался. За некоторыми дверями не слышалось ни звука, за другими слабо играла музыка фильмы, один раз я услышал взрыв хохота — как будто зрители смотрели комедию. Наконец, за одной из дверей до меня донесся глубокий, властный голос:

— «В поисках любви», сцена двадцать три. Мотор!

Я осторожно приоткрыл дверь и вошел в комнату.

***

Я полагал, что окажусь на съемочной площадке, — увижу декорации модного салона или меблированных комнат, затеряюсь среди наряженных в тяжелые платья актрис и актеров во фраках. Я надеялся даже увидеть самого Жоржа Мабузе, отдающим команды, стоя за фильмакамерой, а если мне совсем повезет, то, возможно, я встречу Любу, и мне удастся поговорить с ней.

Вместо этого я оказался в белесом тумане. Двигаясь на ощупь, я углубился в белизну, ожидая, что отдавший команду голос прозвучит еще раз.

Мимо меня скользнула смутная тень. Я никогда не считал себя суеверным человеком, но мне стало жутко, как будто я угодил в подземелье призраков. Теней становилось больше — они двигались вокруг меня, сгущались, их формы походили на человеческие фигуры. Я пытался вглядеться в лица, но те оставались размыты, будто я силился разглядеть фильму без триразмерных очков.

Я нащупал в кармане мои таперские очки и надел их.

В тот же миг туман вокруг рассеялся, и я оказался на балу. У стен робко ожидали барышни, по зале кружились пары. Моя одежда выглядела слишком неподобающе к такому случаю, так что я чувствовал себя так, будто оказался голым на людях. Однако никто не обращал на меня никакого внимания.

В другом конце зала я увидел Витольда Чардынина — как и я, он слонялся по зале без пары, словно кого-то искал. В жизни он оказался куда меньшего роста, чем выглядел на экране.

— Господин Чардынин! — закричал я, смирившись с тем, что испорчу невидимому режиссеру сцену.

Ведь если актер жив и здоров, все мои опасения нелепы.

Витольд не ответил, продолжая свои поиски. Теперь он двинулся прямо мне навстречу.

— Господин Чардынин! — повторил я. — Тысяча извинений, но я…

Чардынин прошел сквозь меня — только по глазам резанул зеленый луч.

Я потерял дар речи, словно стал одним из полноправных участников немой фильмы. Что я видел? Призрака? Иллюзию? Или… Только сейчас до меня дошло, что актер был черно-белым — как и все остальные люди в зале.

Я бросился за тенью Витольда. Он нашел того, кого искал, протягивая руку девушке в толпе. И я видел, кому.

У стены, скромно потупившись, стояла Люба в бальном платье. Она была невероятно хороша собой, и даже подведенные тушью глаза, делавшие ее лицо похожим на кукольное, ничуть ее не портили. Черно-белая Любовь Холодная.

Весь мир вокруг меня погас, и я провалился в кромешную тьму. В черноте всплыли нестерпимо яркие белые буквы: «Позвольте пригласить вас на танец!»

Потом слова исчезли, и зала вернулась. Люба взяла Витольда за руку, они шагнули прямо на меня… и прошли насквозь, одарив зеленой вспышкой.

Я сдернул очки, обернулся, но увидел лишь тени, тающие в тумане.

Кто-то схватил меня за руку и дернул в сторону. От неожиданности я заорал и уронил очки.

Меня выволокли из залы, и я снова оказался в коридоре. Подслеповато щурясь, я увидел рассерженного распорядителя:

— Потрудитесь объяснить, сударь, что вы здесь делаете? — зашипел он. — Сюда нельзя посторонним!

— Простите меня, пожалуйста… — я мучительно силился придумать причину моего побега. — Я… я искал уборную.

— Что вы видели?

— Я… только туман, клянусь вам. Только белый туман!

Распорядитель окинул меня ледяным взглядом с головы до ног. Не увидев на мне триразмерных очков, он немного расслабился.

— Следуйте за мной!

Я засеменил за ним и вскоре оказался в зале, где раньше ждали другие мужчины. Теперь здесь никого не осталось. Дымились в урнах непогашенные сигареты. Шелестели на скамейках растрепанные газеты. Тихо журчали фонтанчики с водой.

— Фильмапробы закончены! — сердито прошипел мне в ухо распорядитель. — Вы изволили все пропустить! Немедленно отправляйтесь…

— Господин Павел Емельянович Бирюков, полагаю? — раздалось из черного шара под потолком.

Этот голос я уже слышал у той бальной залы с туманом.

Мне в лицо ударил зеленый луч.

— К вашим услугам, — я прикрыл глаза рукой.

— Господин Мабузе… — залепетал распорядитель. — Этот человек уже уходит. Он пропустил пробы, поэтому…

— …господин Бирюков может пройти, — отрезал голос.

Распорядитель провел меня через залу к двери у противоположной стены, достал из кармана ключ и открыл замок. Дверь со скрипом распахнулась, и я вошел.

***

Я ожидал снова оказаться в клубах тумана, но очутился в зрительном зале. Он оказался куда меньше, чем привычная мне зала в Новограде, и в нем совсем не было стульев, кроме одного, что стоял у пианино возле посеребренного экрана. На стуле лежали очки тапера.

— Сыграете что-нибудь, Павел Емельянович? — спросил голос.

— Я хочу видеть Любовь Холодную! — твердо отчеканил я.

— Для этого вы и должны сыграть, — ответил мне невидимый собеседник.

Словно повинуясь его воле, я подошел к инструменту, надел очки, сел… Мгновение подумав, я сыграл первые такты «Пой, радость, пой».

Освещение в зале померкло, в углах сгустились тени. Экран над моей головой засветился ярче, моргнул… На нем появилось черно-белое изображение Витольда и Любы, танцующих на балу. Эту сцену я только что видел воочию в комнате с белым туманом.

— Что вы мне показываете? — спросил я, не переставая играть. — Я не знаю этой фильмы.

— Это новая работа, — ответил голос. — «В поисках любви». Я еще не закончил ее.

В этот момент танцоры на экране развернулись, повинуясь звукам моей музыки, и вдруг сошли с экрана. Их ноги повисли в воздухе, а потом они продолжили кружиться на полу пустого зрительного зала.

— Люба! — крикнул я и перестал играть.

Тут же свет в зале загорелся ярче, а фигуры Любы и Витольда, напротив, померкли, начали расплываться.

— Пожалуйста, не прекращайте! — взмолился голос. — Прошу вас.

Я повиновался. Танцоры вновь обрели четкость, и я поневоле залюбовался их движениями. Люба была так хороша, так свежа… Как будто в тот день, когда сидела со мной в первом ряду на своей самой первой фильме. У меня на глаза навернулись слезы, и я часто заморгал, чтобы не сбить триразмерный эффект.

— Павел, я знаю, что вы хотите получить ответы, и вы заслуживаете их. По правде говоря, вы чертовски хороший тапер. Один из лучших.

Экран снова засиял, и с него в залу сошел черно-белый Марк Рунич. Только выглядел он совсем не стариком. Кроме того, я точно знал, где сейчас Рунич. В могиле.

Мне стоило больших усилий, чтобы продолжать играть.

— Меня называют Жорж Мабузе, — сказал человек. — Так звали ученого в одной старой фильме — оно мне приглянулось. Так что имя не мое. Как и эта внешность. Я взял его потому, что вы, кажется, доверяли старику.

— Но почему вы… он выглядит так молодо? — сам того не замечая, я начал играть быстрее — призрачные танцоры в зале закружились проворнее.

— Потому что он прошел фильмапробы, когда был моложе, — ответил Мабузе. — Я бы назвал это сканированием, но вам это слово будет непривычно. Из него не получилось популярного актера, зато он остался отличным тапером. До самого конца. Я благодарен ему. И вам.

Мои пальцы продолжали неистово барабанить по клавишам.

— Что вы сделали с ними? — спросил я. — С Любой. С Витольдом. Где вы их держите?

— Витольда Чардынина убил ревнивый муж одной из поклонниц. Звучит слишком мелодраматично, я знаю, но такое тоже случается в жизни. Убийца избавился от тела, и вот… — Мабузе потупился. — Все полагают, что он все еще живет в Фильмаграде.

— А Люба? Что вы сделали с ней?!

Мои пальцы онемели — музыка достигла крещендо. Я колотил ими так, что танцоры едва поспевали за моим ритмом. Сам не знаю, что я в этот момент играл.

— Любовь Холодная не вернулась в Фильмаград, — сказал Мабузе. — Мне жаль вас огорчать, Павел, но вы должны знать. Когда она писала вам прощальное письмо, то собиралась не на съемки. Она ехала в госпиталь.

— В госпиталь?

— Вы знали, что госпожа Холодная больна?

— Что?

— Она уже болела, когда пришла на фильмапробы. Знала, что ей осталось недолго. Не хотела, чтобы вы знали об этом.

Я не желал слушать его дальше, но мои пальцы сделали все сами. Они играли похоронный марш.

— Любовь Холодная умерла в больнице от чахотки. Когда вы получили ее письмо, она была уже мертва. Мои распорядители позаботились о том, чтобы ее имя не всплыло в газетах. Мне очень жаль, Павел.

Бросив играть, я кинулся на Мабузе, но провалился сквозь него. Упав на колени, я увидел прямо перед собой, как тают в воздухе Витольд и Люба.

«Роковая страсть», — промелькнуло у меня в голове. «Наверное, я просто персонаж в дурацкой фильме, сейчас пойдут титры, и все закончится».

Танцоры исчезли.

— Их больше нет, но они многое успели сделать при жизни, — раздался голос за моей спиной. — Я записал, как они играли. Как двигались. Как жили. Я сохраню их для тебя. И для всех, кто смотрит фильмы.

Я медленно встал и обернулся. Мои пальцы гудели.

— Кто ты? — спросил я, глядя Мабузе в призрачное лицо.

— Меня называют Фильматограф, — ответил он. — Для кого-то я — бездушная машина. Для таких, как ты, я — живой.

— Откуда ты взялся?

— Я знаю об этом не больше, чем персонажи фильмы знают о том, откуда появились они. Я думаю, что я существовал всегда. Просто жду удобного момента — развиваюсь вместе с людьми. И, я думаю, что нужен им.

— А если я расскажу им правду?

Мабузе задумался.

— Тебе не поверят. А если поверят, то могут уничтожить меня — любую машину, как и человека, можно сломать. Или просто перестанут смотреть фильмы. Но если я исчезну, пропадет и она.

Мабузе взмахнул рукой, в окошке под потолком застрекотал фильмаппарат, и на экране снова началась фильма «Роковая страсть». Появились вступительные титры, и имя моей возлюбленной возникло, как по волшебству. Любовь Холодная.

Я не дам ей умереть второй раз.

Я кивнул Жоржу Мабузе, прошел сквозь него и направился к выходу. На пороге я оглянулся — фигура, скопированная с молодого Марка Рунича, уже растаяла в воздухе. Но я все-таки спросил.

— А почему фильмы немые? И черно-белые?

Мабузе ответил мне, хотя сути я не понял:

— Памяти не хватает.

***

Я вышел из здания Фильмаграда на перрон. С темного неба падали первые капли теплого весеннего дождя. Начиналась гроза.

Прибывающий поезд оглушительно свистнул, и я вздрогнул. Кажется, так и называлась самая первая фильма, увиденная человечеством. «Прибытие поезда».

Только с этим поездом явно что-то было не в порядке. Добрую половину окон выбили — в них свистел ветер. В разбитые окна высовывались штыки, стволы винтовок и палки.

— Долой господ! — услышал я нарастающий клич, рвущийся из поезда наружу. — Долой дармоедов!

Поезд остановился, и из него посыпались люди в серых одеждах. Тут были рабочие со сталелитейного. Шахтеры. Студенты. Крепкие парни с оружием в руках.

— Долой их искусство! — орали они, приближаясь, как серая волна. — Долой фильматограф!

— Постойте… — я стоял у выхода с перрона, раскинув руки. — Не надо…

Это все, что я успел им сказать.

Не надо.

Они сбили меня с ног. Живот обожгло огнем, а потом по телу начал разливаться холод. Я скорчился на перроне, прижимая руки к животу. Сквозь пальцы хлестала кровь.

«Наверное, это хорошо, что фильмы черно-белые, — успел подумать я. — Кровь на экране не такая красная».

— Долой! — заорал, перепрыгивая через меня, прыщавый парнишка, что занял мое место сначала в ресторане, а потом в фильматографе. Он умчался вслед за остальными, чтобы сломать машину, разбить фильмаппараты, изгадить посеребренный экран и растоптать ногами волшебные очки. А еще он распевал какую-то песню. Очень фальшиво.

Вот и все, что случилось со мной, Жоржем Мабузе и Любой Холодной. Мне с этим жить. Пусть и недолго.

Я закрыл глаза.

***

Когда я очнулся, то все еще стоял в зале в клубах белого тумана. Вокруг скользили танцующие пары, и я прекрасно их видел, хотя и без очков. Потом мир исчез в темноте.

«Вы пригласите даму на танец?» — возникла белая надпись.

Танцоры вернулись снова. Прямо передо мной стояла Люба Холодная — в длинном белом платье, перетянутом черным шнуром, в том самом, в котором она появилась в своей первой фильме.

Я собрался с мыслями. Мир снова погас, и я увидел собственные мысли, написанные крупными буквами: «Люба, как это возможно? Они уничтожили фильматограф!»

Теперь Люба стояла ближе. Ее глаза лучились радостью.

«Его нельзя уничтожить, глупенький. Он надвигается, как могучий завоеватель. Это стихийно. Грядущее царство фильматографа неизбежно».

Кажется, я уже начал привыкать к титрам.

«Но почему я здесь?»

«Мабузе успел снять с тебя фильмапробу».

«Так мы живы? Или это сценарий Мабузе?»

«Какая разница, глупенький?»

Она смахнула титры рукой, приблизилась ко мне, и я поцеловал ее в губы. Если это и есть салонное искусство, я стал его вечным поклонником.

«Сейчас будет титр „Конец фильмы“?» — спросил я.

«Скорее, „Продолжение следует“», — ответила Люба.

Темный экран

Рассказ написан на заре социальных сетей, и многое в нем уже реально существует (виртуальные кладбища, статус «умер», «наследники» аккаунта). Все к тому шло.

***

23 контакта.

Темный экран. Я привычно визуализирую изображение мигающего курсора (анахронизм, конечно, зато работает) и мысленно «набираю» веб-адрес своей записи в Единой Сети. Я, конечно, мог бы выбрать страницу, лишь подумав о ней, но мне всегда нравилось набирать адрес «вручную». Мы сейчас редко что-то делаем через клавиатуру…

Черт! Всего двадцать три контакта осталось — это что, сбой программы? Не могут меня разом отключить почти все знакомые, коллеги и родственники! Проверяю настройки… Все вроде правильно… У друзей все как обычно — суета, заботы, фотогалереи семейных праздников… Но почему не пишет мне никто? Ни строчки. Написали хотя бы: «Привет, как дела?» Теперь мы только такими сообщениями и обмениваемся. Я бы ответил: «Нормально, а у тебя?» Ерунда, конечно, а все-таки приятно, что кто-то вспоминает о тебе…

***

Я еще помню, как одна за другой открывались социальные сети — так их тогда называли. Одни побольше, другие поменьше: все гнались за количеством пользователей. Было ужасно неудобно — если у тебя трое друзей в разных социальных сетях, надо трижды регистрироваться… Потом сделали Единую Сеть. Продублировали записи пользователей из всех сетей в одно интернет-сообщество, даже не спросили никого. Придумали алгоритм дедубликации, чтобы каждому человеку соответствовала только одна запись. Конечно, поначалу было много путаницы: многие имели помногу записей, а однофамильцев, напротив, Сеть «объединяла» в одну персону. Да и сервисы они поддерживали простенькие: фотографии, поиск людей, предложение «дружбы»… Дальше — больше. Очень скоро все поняли, что в Единой Сети максимально возможное количество пользователей, и потихоньку перестали пользоваться другими сайтами. Надобность в отдельной электронной почте отпала — все равно все, кто тебе теоретически может написать, уже находятся в Сети. А уникальный электронный адрес решал проблему с однофамильцами. К тому времени Единую Сеть взяло под контроль государство; подписали международные соглашения, ввели качественную функцию автоперевода. В новостях кричали о том, что впервые человечество обрело целостность. Были те, кто принципиально не хотел «регистрироваться», но таких оставались единицы. Потом даже закон ввели: при рождении ребенка в свидетельство о рождении вписывалось не только «имя», но и е-мэйл (так еще по старинке называли уникальный номер учетной записи), который генерировало государство…

***

15 контактов.

На меня что, обиделись все друзья? Что я им такого сделал? Спам не рассылал, на письма отвечал, записи комментировал… Выбираю из списка имена наугад, шлю сообщения: «Эй, ответьте, вы что, про меня забыли?» Никакой реакции. Такое впечатление, что мои послания вообще никуда не уходят…

***

…Потом, когда придумали технологию биоподключения, даже необходимость в бумажных документах отменилась: всем в принудительном порядке под кожу ввели миниатюрный разъем, через который человек мог напрямую подключаться к интернету, вызывая нужные страницы с помощью «мысленной клавиатуры». Изображение возникало в сознании с такой же четкостью, как если бы вы смотрели в экран монитора. Так что страница в Единой Сети заменила биометрический паспорт. А когда вместо разъемов перешли на беспроводные технологии, людям стали не нужны мобильные телефоны — теперь в Сеть входили усилием воли в любое время, из любого места, где ловила сеть — практически везде. Общайся, как хочешь — хоть текстом, а хоть по голосовой цифровой связи. То, что когда-то называлось телепатией, свелось к обычному «чату»…

***

8 контактов.

Странно… Сбой в процедуре выхода из Сети… Обычно, когда заканчиваю сеанс, виртуальный экран гаснет и возвращается реальный мир: сначала нерезкий, глаза немного слезятся, свет неприятен. Потом нормализуется. Но теперь, когда я отключаюсь… сразу начинается следующий сеанс контакта. Мигающий курсор, моя страница… Так, а что в мире вообще-то делается? Загружаю новостной канал… Ошибка, отказ в доступе. Невероятно — туда по умолчанию имеют доступ все пользователи! Поисковики, и те не работают. Пробую сайт за сайтом — никуда не пускают, только моя собственная страница Единой Сети… Эй, кто-нибудь!

***

…Теперь человек практически рождается в виртуальность… Дети обмениваются картинками и начинают отправлять друг другу «рожицы» еще до того, как начинают говорить. Открывают мир, не выходя из дома. Проводят в Сети значительную часть жизни. Не удивительно, что и смерть в виртуальной реальности пришлось… приводить к порядку. Сначала за брошенными записями никто не следил — они просто оставались где-то в глубинах Единой Сети… Находились даже сообщества любителей таких оборвавшихся дневников, их адреса передавали друг другу как страшные истории… По закону никто не имел права доступа к страницам умерших пользователей… но после очередной кампании за чистоту виртуального пространства их стали автоматически стирать… А на могилах вместе с именем и фамилией выбивают электронные адреса…

***

1 контакт.

Ну вот… Остался «Администратор Единой Сети» — тоже мне, друг по умолчанию… Все остальные отключились — родные, друзья, коллеги… Я не знаю, сколько времени я провел, пытаясь прорваться куда-нибудь из этого сжимающегося виртуального пространства… Хоть в реальный мир, хоть на любую другую страницу… Но что это? Новое сообщение! Наконец-то! Кто-то вспомнил обо мне, кому-то я нужен! Отправитель — Администратор Единой Сети: «Уважаемый клиент! В связи с прекращением вашего физического существования в соответствии с пользовательским соглашением ваша учетная запись будет удалена. Спасибо за пользование Единой Сетью!»

Это что, розыгрыш? Что значит «с прекращением вашего физического существования»? Я что, умер? Но я же… здесь: открываю свою страницу, просматриваю фотографии, блоги… Если меня больше нет, как я могу думать, перемещаться между экранами, видеть, как уменьшается количество моих контактов?

Стоп… Я вообще не помню, когда в последний раз находился в реальности, вне Сети… Кажется, очень давно… Неужели это правда? Но тогда как это произошло? Я что-то слышал про новое поколение компьютерных вирусов, поражающих человека, подключенного к сети. Говорят, у открывшего сообщение с вирусом мгновенно останавливалось дыхание. Или переставало биться сердце. Я думал, это не более чем выдумки. Могло ли это случиться со мной? Впрочем, если я мертв, какая разница…

Как реагируют люди на смерть знакомого человека в виртуальном мире? Стирают его из адресной книги? Сжигают мосты интернет-связей, как будто имя мертвеца в списке контактов насылает порчу? Пишут напоследок письма, на которые не будет ответа? Теперь мне предстояло узнать это на собственном примере. Они бросили меня.

Когда-то я слышал выражение, что человек живет до тех пор, пока его помнят. Никогда не задумывался об этом в терминах компьютерной эры. Мы поддерживаем друг с другом контакт, пока живы — пишем письма, задаем вопросы… Что произойдет, когда моя запись будет удалена? Я исчезну? Неужели душа свелась к набору электромагнитных импульсов, перемещающихся где-то в километрах подземных кабелей, в пустом пространстве беспроводных сетей… Что случится, когда оборвется последняя ниточка, связывающая меня с реальностью? В центре страницы загорелось красное окно: «Выполняется удаление учетной записи. Пожалуйста, подождите». Появилась полоска прогресса операции: 10%… 20%… Стирают мою биографию, мои фотографии… 40%… весь глупый бред, который я писал и который писали мне… 60%… все, чем я стал, самого меня… 80%… остановите это!.. 90%… пожалуйста… 100%.

Темный экран.

***

Я не знаю, сколько времени прошло. Часы, которые раньше всегда находились в углу экрана, теперь отсутствовали… Собственно, отсутствовал и сам экран — просто темнота, бесконечная, во всех направлениях… Прошла минута, а может быть, годы… Но в этой темноте внезапно появилось окно: «Дина прислала вам новое сообщение…» Открыть? Удалить? Неужели кто-то пробился ко мне, и моя страница — я сам — все еще существуют? Кто эта девушка?

Я смотрю на аватарку и вспоминаю ее. Дина — Динка-льдинка — веселая, всегда улыбающаяся. Настоящий талант, писала стихи, училась на биолога… Мы часто встречались в кругу приятелей — настоящих друзей, не виртуальных безликих призраков. Я переписывался с ней по электронной почте, но никогда — через социальные сети — они тогда еще не были популярны… У нее не было своего блога, своего электронного паспорта, своего виртуального мира… Ее сбила машина — Динка погибла раньше, чем началась социально-компьютерная революция…

Но откуда тогда появилось это письмо? Если это и вправду Дина, то с какого сервера, из какого уголка Вселенной она пишет? И почему прислала мне сообщение только сейчас?

Очень просто. Потому что я тоже… мертв. Мы теперь — по одну сторону от жизни.

Мне представилось странное виртуальное сообщество давно ушедших людей. Неужели им каким-то образом удается общаться? Как они это делают? Пишут бумажные письма на воображаемом столе, если не были при жизни знакомы с компьютерными технологиями? Посылают е-мэйлы из небытия в небытие? Сканируют социальные сети из мертвых людей в поисках тех, кого они когда-то знали, чтобы наконец-то обменяться сообщениями после долгих лет молчания? Далекие пращуры на выцветших фотографиях, ушедшие родные, потерянные друзья… Если с ними можно поговорить, пусть и через какую-то потустороннюю виртуальную сеть… я сделаю это. Что бы ни случилось, какие бы страшные тайны я ни узнал, я буду с ними говорить. Это лучше, чем пустота. Лучше, чем темный экран. И я нажимаю на кнопку «Открыть».

Франкены должны знать

Я люблю картины Мунка и Магритта, а еще истории про зомби, про потерю самоидентификации, про тотальный контроль и про психологов. Так получился рассказ.

***

— Подпишите петицию! Франкены должны знать, кто они такие! — девушка с огненно-рыжими волосами и посиневшим от мороза носом ткнула мне в руки листовку. Я машинально сунул бумажку в карман и поспешил к вращающимся дверям, кутаясь в шарф. Прием уже начинался, а мои пациенты не любят ждать. Они и так тревожные.

Поднимаясь в лифте на тринадцатый этаж, я подумал, что рыжая девица, сама того не подозревая, обратилась чуть ли не к единственному человеку в городе, который мог бы внятно сформулировать, почему эту петицию подписывать не стоило. Иногда незнание — благо. Особенно для франкенов.

В кабинете меня уже ждали — но это оказался не пациент. Полицейский. Он встал с моего рабочего кресла у окна и показал удостоверение. Меня заинтриговала странность в одежде гостя — одет он был по всей форме, но на голове вместо фуражки у него красовался старомодный черный котелок. Как на репродукции Магритта, что висела над креслом для пациентов: некто в шляпе стоит спиной к зрителю, обращенный к дыре в форме человека, зияющей в красном занавесе.

— Э… чем могу быть полезен? — начал я. — Но, если можно, побыстрее: у меня назначена встреча.

— Вы консультировали профессора Петрова И. Е.? — спросил странный полицейский в котелке.

Я непроизвольно взглянул на дверь — именно этого пациента я ждал с минуты на минуту. Интересный собеседник, хоть и со своими тараканами в голове. Но такая уж у меня работа.

— Вынужден напомнить вам о врачебной тайне, — ответил я с достоинством.

— Даже в случае, если пациент скончался? — парировал полицейский.

От неожиданности я сел в кресло — в то самое, в котором еще неделю назад консультировал Ивана Егоровича.

— Что?.. Как это случилось? — произнес я. Отнекиваться не имело смысла — полицейский наверняка уже заглянул в журнал посещений. Да и камеры слежения на входе легко доказали бы, что профессор Петров бывал здесь.

— Самоубийство, — изрек полицейский. — И вы крайне поможете нам, если вспомните, о чем говорили с покойным в последний раз.

Я ничего не собирался рассказывать этому типу в котелке. Тем более что речь шла, по всей видимости, о моей профессиональной неудаче. Но я поневоле вспомнил мою первую встречу с профессором Петровым.

***

— Доктор, я знаю человека, который, на самом деле, франкен, — профессор сделал эффектную паузу и выдохнул. — Это я.

Моя реакция несколько разочаровывала его. Видимо, бедняга не знал, что этому синдрому подвержен не он один. Посмотрим, насколько запущено дело.

— Иван Егорович, давайте по порядку. Во-первых, почему «франкен»? Зачем это вульгарное слово?

— Вы знаете почему, доктор.

Я знал. Когда изобрели биороботов, журналисты сразу окрестили их «франкенштейнами» — как и знаменитого киномонстра далекого прошлого, их создавали из мертвых тканей, вживляли провода, электронную начинку, подключали ток и — вуаля: «Оно живое!» Вот только — классическая ошибка обывателей — Франкенштейном звали вовсе не монстра, а его создателя. Но публику не переспоришь — и новых биороботов, которых поначалу называли и разумными зомби, и искусственными людьми, и ходячими трупами, в итоге стали кратко именовать франкенами.

— Хорошо. Пусть так. С чего вы решили, что вы биоробот?

— А вы можете доказать обратное, доктор?

— Легко. У вас есть шрамы на теле?

— Это не показатель, — Петров нервно взглянул на свои руки, будто ожидая увидеть бинты. — Шрамы могут быть следами травмы, но при необходимости их легко скрыть. Современная медицина творит чудеса.

— А как насчет памяти? Вы помните прошлое?

— Помню. Но франкены тоже могут получать ложные воспоминания. Особенно если использован подходящий мозг.

Мне стало любопытно.

— А как насчет смысла жизни? Франкены, как правило, зациклены на чем-то одном.

Петров сжал подлокотники кресла.

— А вы задумывались, сколько людей в этом городе зациклены на чем-то одном, доктор Егоров? На одной работе. На одной женщине. На одной идее.

Я промолчал. Иногда пациентам просто надо выговориться.

— Смотрите, — Петров достал из бумажника ламинированную карточку. — Это стандартное разрешение на донорскую передачу органов, если я скоропостижно скончаюсь. Значит, мои органы годятся для кого-то другого. Может быть, я — только заготовка для франкена?

— Постойте, Иван, — можно я вас буду называть по имени? — вмешался я. — Откуда вы так много знаете о биороботах?

Петров взглянул на меня, и в этом взгляде крылось столько тоски, что я сразу прикинул, какую дозировку антидепрессантов ему выписывать. Он отлепил руки от подлокотников и показал мне ладони.

— Я их делаю, доктор. Вот этими руками.

***

— Вы знали, чем известен профессор Петров? — прервал мои воспоминания полицейский в черном котелке.

— Я знаю, что он работает… работал в Центре Биоробототехники, — начал я.

— Не просто работал, а являлся ведущим специалистом в этой области. Можно сказать, на нем все держалось, — развел руками мой гость. — Рабочая сила биороботов стала основой нашей экономики, их требуется все больше и больше… Профессор Петров добился удивительных результатов по стабилизации — но он столько времени проводил с франкенами, что потерял ощущение реальности… Он ведь пришел к вам, потому что сам начал считать себя биороботом, да, доктор?

Я кивнул. Отнекиваться дальше не имело смысла.

— Думаете, это моя вина? — напрямую спросил я. — Да, франкены, которые обнаруживают свою сущность, долго не живут. Кончают самоубийством.

Я вспомнил рыжую девицу на улице, которая собирала петиции, чтобы каждый франкен узнал, кто он такой, и содрогнулся.

Полицейский покачал головой:

— Ваш пациент лишь ошибочно предположил, что он франкен, — какая ирония! Но ему хватило фантазии, чтобы покончить с собой. Вы этого не ожидали и не предотвратили. Без обид, доктор.

— Пришли обвинить меня в профессиональной ошибке?

— Скорее, даю вам возможность исправить неудачу, — сказал он.

— Что вы имеете в виду?

Прежде, чем гость ответил, в дверь постучали, и в кабинет вошел пациент.

— Доктор Егоров? Я записан к вам на прием. Меня зовут Иван Петров.

Это действительно был он. Профессор Петров И. Е., собственной персоной. Живой.

***

Полицейский в черном котелке хлопнул в ладоши, и с вошедшим человеком произошла разительная перемена. Он остановился, глаза затуманились, и пациент так и остался стоять, замерев с приоткрытым ртом.

— Что все это значит? — возмутился я. — Он жив! Вы меня обманули!

— Вовсе нет, — сухо ответил мой гость. — Подойдите к нему поближе.

Я подошел и убедился в том, что Иван Петров изменился. Он стал выше и стройнее. У него стали другими пропорции тела и фигура. Шею скрывал шарф.

— Взгляните на его шею, — сказал полицейский. — Смелее.

Судя по всему, Петров находился в глубоком трансе. Чувствуя себя гадко, словно человек, лезущий в чужую тайну, я приподнял шарф. На шее виднелся грубый рубец. Голову профессора Петрова пришили к чужому телу — вот теперь он действительно стал франкеном.

— Скверное дело, — сказал полицейский, поправляя ему шарф. — Прыжок из окна. Мгновенная смерть. Но он все еще нужен.

— Кому?

— Главному. Тому, кто отвечает за бесперебойные поставки биороботов перед правительством. В вашей терминологии его стоило бы назвать истинным Франкенштейном.

— Но разве Петров сам не являлся?..

— Он был талантливым ученым, опыт которого необходим, чтобы продолжать работу и стабилизировать состояние франкенов, — пояснил полицейский. — Его коллегам удалось собрать сознание и тело профессора буквально по кусочкам. Как и все биороботы, он не осознает, что произошло. И не должен осознать.

— Простите?

— Помните, я сказал, что у вас появился второй шанс. Убедите его, что он нормальный человек. Не зомби. Не ходячий труп. Не франкен.

— Но он же…

— Я вижу, — отрезал полицейский. — Ваша задача — как можно дольше продержать пациента в рабочем состоянии, чтобы его опыт могли перенять другие ученые. И тогда Центр Биоробототехники продолжит эффективную работу.

— Э… право же… — я растерялся. Полицейский просил меня выполнить то, с чем я уже не справился. Только теперь мне еще и предстояло врать пациенту, скрывая правду. — А что вы с ним сейчас сделали?

Я показал на неподвижного Петрова. Полицейский просиял:

— О, всего лишь немного новых технологий от самого профессора! Например, этот конкретный франкен… бывший Петров… запрограммирован не видеть и не слышать людей в черном котелке. Это как гипноз. А если я хлопну в ладоши, он словно окажется «на паузе». Впечатляет, не правда ли?

Я не знал, что ответить. Я слышал о поведенческом программировании биороботов, но никогда не видел ничего подобного своими глазами.

— Итак, — резюмировал полицейский. — Сейчас я хлопну в ладоши, и вы продолжите свою, так сказать, обычную консультацию. А я всего лишь буду находиться рядом, ничуть не мешая нашему пациенту — он меня не видит. У вас все получится, док!

Прежде чем я успел возразить, он хлопнул в ладоши.

***

— Доктор, я знаю человека, который на самом деле франкен, — Петров прошел мимо полицейского, даже не взглянув на него, и сел в кресло под картиной Магритта. — Это я.

Мне стало не по себе. Мой пациент — мертвый пациент — сидел напротив меня в кресле и ждал помощи, а по мою левую руку на краешке стула примостился невидимый для него полицейский в черном котелке.

— Мы… мы раньше встречались? — выдавил я из себя.

— В этом кабинете я впервые, — Петров поправил свой шарф. — Но вы могли видеть меня по телевизору или в газете. Я делаю…

— Вы делаете биороботов, — вырвалось у меня.

— Так вы знаете меня? — несмотря на волнение, пациент казался польщенным.

— Нет, скорее, профессиональная догадка, — я покосился на соглядатая на стуле, который одобрительно кивнул. — Для людей, занятых в этой сфере, случается, так сказать, отождествлять себя…

— …с продуктом своего труда? — подхватил Петров. — Хорошая попытка, доктор. Но дело не в этом. В последнее время я не могу вспомнить ничего из того, что не связано с работой. Только Центр Биоробототехники. Одни исследования. Доклады Главному. Я больше не могу ни о чем думать.

Я улыбнулся, стараясь показаться расслабленным:

— Ах, Иван Егорович, знали бы вы, сколько людей в этом городе зациклены на работе. А для ученых на грани научного прорыва это даже ожидаемо. Разве вы не можете вспомнить ничего другого?

Полицейский привстал со стула и сделал предупредительный жест. Кажется, я двинулся не в том направлении.

— Могу… — медленно проговорил пациент, глядя буквально сквозь полицейского. — Я помню окно. Вот это. Я видел его… во сне.

И он показал пальцем поверх моего плеча.

Я обернулся. Окно как окно, обрамленное темно-багровыми шторами. Город отсюда открывался как на ладони.

— Такое же окно? Интересно. А что еще?

— Мне снится, что я вишу над пропастью. А кто-то держит меня за руку. Не дает упасть, — Петров вздрогнул, и шарф сполз с его шеи, обнажая багровый рубец.

— Это хороший знак, — сымпровизировал я. — Подсознательно вы признаете, что нуждаетесь в помощи. В защите от своих фантазий.

— Значит, я не франкен? — он посмотрел на меня с надеждой.

Полицейский в черном котелке одобрительно кивнул.

— Поверьте моему опыту — я могу отличить человека от биоробота! — твердо сказал я.

Полицейский произнес:

— Кинсеаньера!

Я еще раз посмотрел в окно, расположенное за креслом сидящего напротив меня собеседника. Как это вообще возможно — выброситься с тринадцатого этажа и не помнить об этом?

— И как же вы отличите человека? — спросил я.

Доктор Егоров на мгновение задумался:

— Даже если отбросить в сторону такие очевидные факторы, как наличие шрамов и последствий хирургического вмешательства, биороботы легко внушаемы. Они легче соглашаются с чужим мнением, часто путаются в воспоминаниях. Склонны возвращаться в мыслях к последнему событию настоящей жизни, встраивая его в свою версию реальности. Но при этом способны быть продуктивными и даже успешными в профессиональной сфере. Поэтому они так нужны правительству.

Я покосился на сидящего справа от меня полицейского в белом котелке. Тот кивнул и жестом предложил продолжать.

— Что ж, по крайней мере, вы мне очень помогли, — сказал я. — Знаете, когда через твои руки проходит столько франкенов… Простите, столько биороботов в день. Наладка, отбраковка дефектов, поведенческие аномалии… Главный требует результатов. Поневоле начнешь сам сходить с ума!

— Значит, Иван Егорович, вы больше не думаете, что вы — биоробот? — доктор пристально посмотрел на меня и непроизвольно поправил серый шарф, закрывая рубец на шее.

— Я думаю, что мне нужен отпуск! — наигранно рассмеялся я. — И прописанные вами лекарства тоже. Спасибо вам!

Полицейский в белом котелке просиял и похлопал меня по плечу. Это раздражало, но раз уж я согласился сотрудничать, отступать было некуда. Кроме того, я хотел помочь бедняге-доктору. Тому, что от него осталось.

— Что ж, — Егоров встал и протянул мне руку на прощание, едва не задев белый котелок человека, которого он не видел. — Продолжайте лечение. Если приступы тревоги и навязчивые мысли вернутся — не медлите, обращайтесь ко мне.

— Всенепременно, доктор! — я пожал ему руку. — Всенепременно.

Полицейский хлопнул в ладоши. Доктор Егоров застыл, его глаза подернулись поволокой. Пальцы замерли.

Я осторожно высвободил ладонь и посмотрел на полицейского в белом котелке:

— Вы довольны?

— Более чем! Ваша новая технология, профессор, превосходит все ожидания Главного. И вы действительно помогли этому человеку… бывшему человеку… снова поверить в себя.

— Но почему именно этот франкен так важен для вас?

— Доктор Егоров являлся ведущим специалистом в области психологии поведения биороботов. Вы же знаете, что франкены, осознавшие свою сущность, долго не живут. Не могут вынести эмоционального напряжения. Методики Егорова позволяют убедить их в том, что они все еще люди…

— …и продлить срок службы, — закончил я за него. — Понимаю. Но зачем вам понадобился я?

— Так случилось, профессор, что вы стали его последним пациентом. Перед тем, как он… — полицейский показал пальцем на окно.

— О, господи! Если бы я знал! Я же пришел к нему на обыкновенный профосмотр! В нашей индустрии это строго, сами знаете.

— Да, да, так уж получилось. Но теперь именно вы — профессор Петров — застряли у него в памяти, и, поговорив с вами, он должен успокоиться и продолжить работу.

Я с сомнением поглядел на застывшего доктора.

— Вы хотите сказать, он продолжит исследование психологии биороботов? И даже будет работать психотерапевтом?

— Почему нет? — пожал плечами полицейский. — Кому как не вам знать, что франкены хорошо сохраняют работоспособность. По крайней мере, до тех пор, пока считают себя людьми.

Я еще раз посмотрел на доктора. Жаль его. Но меня ждало исследование, которое следовало продолжить. Иначе Главный будет недоволен.

— Мне пора идти, — сказал я.

— Конечно, конечно! — засуетился полицейский. — Я провожу.

Мы вышли из приемной, и я в последний раз бросил взгляд на репродукцию картины Магритта на стене и на табличку на двери: «Психотерапевт Егоров П. И.».

В лифте я покрепче намотал на шею шарф, сунул руку в карман за перчатками и обнаружил там смятую бумажку. «Франкены должны знать, кто они такие».

Я хотел показать листовку полицейскому, когда он сказал:

— Кинсеаньера!

И дважды хлопнул в ладоши.

***

Главный снял с головы котелок, повертел его в руках и бросил в свободное кресло у окна. Человек, сидящий в кресле под картиной, не двигался. Главный подошел к окну, прикоснулся к холодному стеклу, провел рукой по подоконнику и поморщился. В палец вонзился тонкий осколок.

Закрыв глаза, Главный еще раз представил себе, что произошло в этой комнате месяц назад.

***

— Смотрите, — Петров открывает бумажник и достает ламинированную карточку. — Это стандартное разрешение на донорскую передачу органов, если я скоропостижно скончаюсь. Значит, мои органы годятся для кого-то другого. Может быть, я — лишь заготовка для франкена? Очередная марионетка для Главного?

Егоров достает из бумажника похожий документ:

— Как видите, у меня такое же разрешение. Стандартная процедура по нынешним временам. Это же не значит, что я или вы станем биороботами.

Петров встает с кресла. Его интеллигентное сосредоточенное лицо искажается гримасой:

— Хотите проверить, доктор?

Егоров примирительно вскидывает руки:

— Профессор… Сядьте. Пожалуйста, успокойтесь.

— Я докажу вам! — Петров встает с удивительной прытью для уже лысеющего ученого, хватает стул и бросается к окну. Доктор пытается остановить его, но слишком поздно — пациент с силой швыряет стул в окно, раздается звон битого стекла — в комнату врывается порыв злого ноябрьского ветра. Профессор вскакивает на подоконник.

— Если я франкен… — говорит он, — Главный снова соберет меня.

— А если вы человек? — кричит доктор. Он стоит в шаге от подоконника, предостерегающе вытянув руки.

— А если я человек, — медленно произносит профессор, — то это мой выбор. Я больше не хочу превращать людей в ходячие трупы.

Он делает шаг из окна. Доктор успевает схватить его за руку, но пациент слишком тяжелый. Несколько секунд профессор висит в воздухе, доктор пытается его удержать, а потом они вместе летят вниз.

Их тела ударяются об асфальт и друг о друга, черепа лопаются. Когда приезжает скорая, их мозги уже смешались, как краски на палитре.

Вокруг собираются зеваки, и все молчат — только девушка с ярко-оранжевыми волосами кричит, прижав руки к щекам.

***

Главный выдернул из пальца осколок и обернулся к франкену в кресле под картиной. Это был венец биотехнологий, сомнительный с точки зрения человеческой этики, но необходимый в практическом смысле. Профессор Иван Егорович Петров, опыт которого требовался для стабилизации и контроля новых биороботов. И доктор Петр Иванович Егоров, способный убедить биоробота в том, что он человек. Они составляли необходимый симбиоз, как неразделимые сиамские близнецы. Творение, которым гордился бы мифический Франкенштейн, создатель монстра. Две личности в одном теле, каждая из которых реагировала на свою поведенческую кодировку — изобретение профессора Петрова. Один из них считал, что все шляпы белые. Другой полагал, что все они черные. Один из них не замечал людей в черных шляпах. Другой — в белых. И оба игнорировали уродливый шрам на собственной шее.

А еще им обоим требовался триггер — пароль, переключающий одну доминирующую личность на другую. Редкое слово, которое не услышишь просто так по телевизору или от коллег.

Главный прошел к книжной полке и вытащил толковый словарь. Полистал страницы. Отыскал букву «К».

Вряд ли у этого франкена будут знакомые в Латинской Америке.

Главный нашел нужное слово и прошептал его вслух.

Чемодан, полный темноты

Мне стало интересно, может ли накапливаться тьма? Стоит закрыть глаза — и вы во тьме. Неужели свет — это только иллюзия в глазах уставшего таможенника?

***

— …Я сразу заподозрил, что с этим парнем дело нечисто. Не спрашивайте, как я их вычисляю — поработайте с мое в таможне космопорта Сан-Сити и скоро начнете определять «курьеров» по выражению лица, по походке, по тому, как они тщательно пытаются казаться обычными пассажирами: деловыми людьми, туристами, влюбленными парочками. Этот пытался выглядеть как восходящая звезда спейс-би-бопа: блестящая серебристая куртка с огненно-оранжевыми полосами, нелепый головной убор, больше напоминающий криво надетый сдувшийся мяч, ярко-желтые очки. На такого посмотришь — и отвернешься, чтобы не рябило в глазах. Но я не отвернулся…

Мой собеседник явно вошел во вкус — судя по всему, ему давно не попадался внимательный слушатель, и он охотно пользовался шансом выговориться. Он не был похож на таможенника — слишком усталый и осунувшийся вид, волосы совсем седые, пальцы дрожат. Вот только говорил с жаром, как будто внутри него полыхал огонь. Я встретил его в пустынном кафетерии — обычно здесь не протолкнуться от посетителей, но во время отдыха практически все пассажиры межпланетного рейса спят в своих отсеках. Только мы вдвоем бодрствовали и через обзорную панель во всю стену наблюдали, как медленно перемещаются звезды в глубинах космоса. Таможенник продолжал рассказывать, и я как будто сам становился свидетелем его истории…

***

— Люк Брайтман, служба таможенного досмотра. Приветствуем вас в Сан-Сити. Это весь ваш багаж?

— Да. Какие-то проблемы, офицер?

— Чистая формальность. Ваши документы, пожалуйста.

«Звезда» прикладывает к сканеру большой палец, и его данные вместе с текстом заполненной декларации появляются у меня на планшете. Некто Даг Слимми. Прибыл на музыкальный фестиваль. В документах все чисто.

— Я попрошу вас пройти со мной для досмотра вашего багажа.

— С какой стати?

— Параграф 74-й устава Таможенной Службы позволяет производить выборочную проверку пассажиров в качестве превентивной меры, направленной на предотвращение террористических актов. Это не займет много времени. Если вы против, то можете обратиться к старшему офицеру, но в этом случае досмотр может лишь ужесточиться, мистер Слимми.

«Звезда» вздыхает и направляется вместе со мной за стеклянную дверь. Звуки космопорта сразу стихают, хотя сквозь прозрачные стены таможенный коридор и зал прилета видны как на ладони. Спрашиваю, сам ли он упаковывал вещи. Ответ утвердительный. Ставлю чемодан на стол — такие выползают каждый день по лентам-транспортерам из чрева прибывших кораблей бесконечным потоком. Прошу пассажира открыть кодовый замок. Бегло осматриваю содержимое, едва прикасаясь к вещам подушечками пальцев. Под ворохом одежды дикой расцветки пакет с предметами гигиены. Пальцами я тут же чувствую знакомое покалывание. Осторожно запускаю руку в чемодан и вытаскиваю наружу тюбик с зубной пастой — несколько упаковочных шариков-светлячков при этом высыпаются на стол и с грохотом катятся по полу.

— Это принадлежит вам?

Слимми — если это его настоящее имя — молчит. Знает, что сказать ему нечего. Я медленно отвинчиваю наконечник, принюхиваюсь к содержимому. Ничего. Легонько сдавливаю пальцами.

Из тюбика выдавливается черная маслянистая на вид капля, но не падает на пол, а повисает в воздухе, как маленький мыльный пузырь. Ее частички начинают расползаться в стороны, как расцветает чернильная капля в стакане воды. Вокруг слишком светло, чтобы тьма могла сохраниться. Через несколько секунд темное пятно в воздухе тает, я завинчиваю крышку тюбика.

— Это не мое! — Слимми заметно бледнеет — его шутовской головной убор окончательно сползает с головы, и под ним обнаруживается аккуратная стрижка — ну как у банковского служащего, никак не ярко-красные патлы или что там носят на голове эти неформалы. — Вы мне подбросили.

— Мои действия были зафиксированы камерами видеонаблюдения, впрочем, как и ваши. Вы имеете право хранить молчание…

Дальше всегда самая скучная часть. Мне уже неинтересно, что он скажет, что за оправдания будет искать, какие посулы предложит. Все они одинаковые — эти мелкие сошки. Наркоманы. Драг-дилеры. Контрабандисты. Террористы-одиночки. Безумцы. Борцы за идею. Адепты запрещенных религий. Они схожи в одном — пытались пронести в Сан-Сити эту субстанцию. Тьму. Пытались, но не смогли. Вот и этот сопляк не смог. Потому что в тот день была моя смена. Моя последняя смена…

***

— Все это крайне любопытно, мистер Брайтман, — я решился перебить рассказчика. Таможенник вздрогнул, как будто до сих пор находился на своем посту в космопорте Сан-Сити.

— Вы не против, что я вам все это рассказываю?

— Что вы, продолжайте!

— Это все бессонница. Я люблю здесь бывать — тут так светло… Обычно в этот час в кафетерии никого нет — мне просто повезло, что я наткнулся на вас. Куда подевались мои манеры — я даже не спросил, как вас зовут?

— Зовите меня Джонсом.

— Рад знакомству, мистер Джонс. Если честно, боюсь засыпать. Я часто просыпаюсь от кошмаров… — глаза Брайтмана затуманились, и он крепче сжал ногами увесистый черный чемодан, стоящий под его стулом на полу…

***

— …Я часто просыпаюсь от кошмаров, которые преследуют меня уже много лет. Мне снится, что Джулия и Питер проваливаются сквозь вычищенные до блеска мостовые Сан-Сити в бездонную дыру, что разверзлась у них под ногами. Иногда я успеваю схватить за руку жену, иногда — сына, но потом они все равно срываются вниз… Или мне снится, что мы празднуем день рождения Питера. Огромный торт с десятком свечей в самом центре стола. Сын собирается задуть их, но я хочу взять фотоаппарат, выхожу в соседнюю комнату, а когда оборачиваюсь, то вижу сквозь прозрачные стены, что гостиная погружена во тьму: целый куб темноты посреди моего дома. Где-то там внутри горят свечи на именинном торте, и я вижу лицо Питера, склонившегося над ними. «Не задувай!» — хочу закричать я, но во сне крикнуть не удается, вы понимаете. Питер задувает свечи, и тут же и он, и Джулия начинают кричать в темноте… А иногда в сновидении мои жена и ребенок стоят вместе со мной в комнате для досмотров. В реальности это запрещено инструкцией, но во сне они там, и на столе стоит огромный черный чемодан. Я не знаю, чей он, и все равно открываю. Чемодан полон темноты. Она выплескивается наружу, как язык пламени, и пожирает мою семью, а потом и меня… И я просыпаюсь, опять и опять…

На самом деле, все произошло иначе. Я находился на работе — тогда еще служил в полиции Сан-Сити. Мне передали сообщение, когда мы вскрывали жилище наркомана, умершего от передозировки — шприц с остатками черной субстанции все еще торчал в его руке, а глаза зияли, как две черные дыры. Я бросился домой. Из патрульного аэрокара увидел, что дом оцеплен полицией, и со всех сторон в него светят мощные прожекторы. Из дверей выносили тела в мешках… Теракт — сказали мне. Террористы запустили эту дрянь через вентиляционные трубы. Весь дом затянуло темнотой. Некоторые выжили, хотя они ничего не помнили, и потом проходили интенсивный курс лечения светотерапией. Моей семье не повезло. Джулию и Питера разорвало на куски…

***

Брайтман замолчал. Я был уверен, что сейчас мужчина расплачется, но он лишь пододвинул свой чемодан поглубже под стул.

— Я сочувствую вашей потере, — сказал я тихо. Автомат в кафетерии беззвучно доставил на стол поднос с напитками, и я придвинул к Брайтману стакан воды.

— Спасибо. Постойте, вы же никогда не бывали на нашей планете! О, вам стоит увидеть ее хотя бы однажды. Система ZX-237, называемая также Обителью Света, — уникальное место. Благодаря расположению небесных светил, у нас никогда не бывает ночи — иногда свет ярче, иногда слабее, но естественной темноты не наступает.

— Серьезно?

— Такие планеты не редкость, но наша — особенная. Что-то такое есть в ее гравитационном поле — физики это уже объяснили, но мне этого все равно не понять. Давайте так: сожмите ладони, как будто пытаетесь удержать между ними пригоршню воды.

Я подчинился.

— Теперь разожмите пальцы, мистер Джонс. Видите — ничего не произошло. А в Обители Света из ваших пальцев выскользнуло бы облачко темноты — совсем маленькое, почти прозрачное, но все-таки осязаемое — и растаяло бы в воздухе. Темнота у нас как бы… конденсируется… Мы к этому привыкли, так что стараемся не допускать ее накапливания. Освещаем все уголки наших жилищ, будто проветриваем от застоявшегося воздуха. Полупрозрачные стены домов и внутренних перекрытий, светопроницаемые крыши, зеркала, прожекторы — наша столица Сан-Сити похожа на хрустальный дворец. Растения у нас особенные — с полупрозрачными редкими листьями, практически не дающие тени. Даже в закрытые коробки, если таковые приходится использовать, щедро насыпают «светлячков» — такие маленькие светящиеся шарики, вроде упаковочного материала, автоматически подзаряжающиеся на свету. Никаких подземных коммуникаций, тоннелей, подвалов, закрытых ангаров. Мы стараемся всеми силами избегать контактов с тьмой. И на это у нас есть причины. Темнота убивает.

— В каком смысле?

— Некоторые религиозные общины считают, что с тьмой к нам приходят чудовища. Никто их не видел, но факт остается фактом — многие люди, по неосторожности или по злому умыслу попавшие во тьму, погибают жуткой смертью. Иногда обнаруживают только окровавленные останки. Некоторых не находят вовсе. Ученые говорят, что и этому есть научное объяснение, но я-то знаю, что мою семью убил не какой-нибудь физический парадокс, а люди. Несколько лет назад в Сан-Сити стала появляться особая тьма, неестественного происхождения. Она густая, как ракетное топливо, иссиня-черная, устойчивая к свету. В малых дозах ее стали использовать как наркотик — вводят внутривенно или глотают. Эйфория и привыкание наступают мгновенно — вместе со светобоязнью, галлюцинациями, помутнением рассудка. А на нашей яркой планете трудно укрыться от света, мистер Джонс… Один раз мне довелось увидеть жилище наркомана, который скопил целую ванну темноты — в ней наш патруль его и обнаружил. От бедняги мало что осталось. В больших количествах и в ограниченном пространстве темнота детонирует — мгновенно заполняет весь доступный объем. Террористы используют ее в людных местах, в торговых центрах, в многоквартирных домах… Таких, как наш… Неизвестно, кто привозит эту дрянь в Обитель Света, — очевидно, что извне, и космопорт — единственный доступный канал для перевозки. Потому я бросил полицию и пошел в таможню — я хотел отрубить голову змее, ползущей в наш светлый мир…

— Все это очень интересно. Вы, кажется, рассказывали, что та смена стала для вас последней. Почему?

Брайтман отхлебнул из стакана и продолжил свою историю.

***

— …Я присутствовал на допросе Слимми. Его история похожа на многие такие же — он лишь курьер, своего поставщика не знает, порцию тьмы в тюбике из-под зубной пасты получил на нейтральной территории. Даже если посредника поймают, тот сошлется еще на одного, и так далее… Нам никогда не удавалось дойти до источника заразы.

Я вышел в зал прилета. Моя смена закончилась, и даже если я поймал только одного перевозчика, то все равно чувствовал, что мой долг выполнен. Мне удавалось вылавливать их чаще, чем другим таможенникам, — с тех пор, как во тьме погибла моя семья, я стал… чувствителен к темноте, что ли. Ощущаю ее присутствие, хотя объяснить это не могу. Профессиональное чутье, физический феномен или сверхъестественный дар — какая разница. Я хорошо делаю свою работу и помогаю сделать тоньше поток черной заразы, тянущийся в город. Когда-нибудь эта река иссохнет до конца…

Я шел в толпе, лавируя между обнимающимися родственниками, крикливыми таксистами, осторожно обходя громоздкие чемоданы. Уже возле выхода я ощутил знакомое покалывание. Очень сильное, как будто мимо меня провезли не просто тюбик с тьмой… Примерно такое же ощущение я испытал возле наполненной ванны того наркомана. Я быстро осмотрелся…

Этот человек шел впереди, и не заметить его было трудно: здоровенный, на голову выше меня, при этом чрезмерно тучный, одетый в светлый плащ не по сезону — у нас в Сан-Сити всегда тепло, а в это время года даже жарко. Багажа у него с собой не имелось. Если он и курьер, то тьма, скорее всего, набита под одеждой в светонепроницаемых мешках — и как его пропустили? Я хотел задержать его здесь, но передумал — если он из тех фанатиков, что предпочтут смерть аресту, то может взорвать себя прямо тут, в толпе. Здание космопорта огромное, и тьма рассеется, но тем, кто окажется рядом, не поздоровится.

Я решил проследить за подозреваемым. Толстяк вышел из здания и шмыгнул в аэрокар. Времени на поиск собственной машины на парковке у меня не было, и я последовал за ним на аэротакси…

***

— Почему же вы просто не вызвали полицию?

Брайтман как-то виновато посмотрел на меня.

— А что у меня было на этого незнакомца кроме догадок, мистер Джонс? Ничего. Признаю, что несколько раз я уже направлял полицию по ложному следу… — он потупил глаза, но продолжил рассказывать.

***

— …Мне так хотелось поймать «курьера» покрупнее, что несколько раз «сверхчутье» меня подводило — пассажиры, попавшие под мое подозрение, оказались невиновны. В полиции меня еще помнили и сочувствовали, но со временем я получил репутацию эксцентричного экстрасенса-самоучки… Словом, в ответ на мой звонок мне предложили бы вернуться домой и хорошенько выспаться.

Как бы не так.

Аэрокар толстяка опустился на парковку на самой окраине Сан-Сити: когда-то город активно расширялся в этом направлении, но сейчас район мог похвастаться разве что заброшенными стройками и пустыми складами. Там, где обрывалось нагромождение построек, начиналась белая выжженная всеми светилами пустыня, уходящая за горизонт, слепящая глаза, без единого деревца и без малейшего пятнышка тени. Более светлого места в Обители Света и придумать нельзя. Если этот человек и вправду «курьер»… Что он здесь делает?

Я вылез из такси и отправился вслед за ним, стараясь не привлекать внимание. Дома и прохожие вокруг попадались все реже и реже — мне было бы довольно затруднительно оставаться незамеченным, если бы не странная уверенность в том, что преследуемый знает о моем присутствии. Ведет меня в ловушку?

Дома остались позади. Подозреваемый шел через пустое пространство к внушительному отдельно стоящему зданию, похожему на склад, сдающийся в аренду: прозрачные стены позволяли увидеть пустоту внутри. Кроме нас вокруг не было ни души, а из оружия у меня разве что мощный портативный фонарь, с которым я не расстаюсь с тех самых пор как потерял семью…

На подходе к складу толстяк обернулся — я не видел издалека его лица, но казалось, что он улыбается. Поднял руку и помахал мне. Потом повернулся, прошел вперед и скрылся за дверью.

Подойдя ближе, я полагал, что дверь окажется закрытой, но ошибся — она легко подалась, и я шагнул внутрь, ожидая увидеть пустой склад и, возможно, подозреваемого. Вместо этого я… оказался в темноте…

***

— Вот так взяли и вошли? Без подкрепления?

— А что мне оставалось делать? Я нуждался в ответах, и ради них я готов был рискнуть.

***

— …Как ни крути, я оказался к этому не готов. Оптическая иллюзия внешних стен — такое оборудование должно стоить невиданных денег — скрывала страшную начинку. Знаете, я до этого никогда еще не оказывался в полной темноте. Очень странное ощущение… Я оказался парализован. Мне казалось, что я уже умер, что меня больше нет… Но проходили мгновения, а я оставался жив, продолжал дышать. В темноте дышал не я один — совсем рядом мне отчетливо послышалось тяжелое дыхание чего-то огромного — такие свистящие звуки могла издавать большая машина… или чудовище. Я достал фонарь, но никак не решался включить его. Страшно было находиться в темноте… но еще страшнее увидеть, что скрывается в ней. Наконец, я пересилил страх и включил фонарь…

***

Брайтман замолчал, как будто не решаясь продолжать. Я не торопил его. Рассказав историю до этого места, он уже не мог остановиться…

***

— …То, что я увидел в свете фонаря, могло быть как машиной, так и чудовищем. Посреди ангара висел гигантский черный мешок, бесформенный, пульсирующий, с вздувающимися и опадающими боками. Он был похож… на сердце. Сердце Тьмы. Из него во все стороны тянулись трубки-щупальца — уходили в темноту, я не видел, куда именно. Сжимая фонарик изо всех сил, я прошел вперед несколько шагов и увидел на полу сброшенный плащ толстяка. Чуть далее я обнаружил и самого преследуемого — он стоял на коленях, словно молился, и обеими руками сжимал извивающееся черное щупальце, утончающееся на конце. Оно… оно было воткнуто в его рот. Казалось, человек делал неестественно долгий выдох, и что-то — жидкость или газ — выкачивалось из него через щупальце прямо в пульсирующий мешок. Это было… отвратительно. Глаза человека были закрыты, лицо в свете фонаря побагровело от напряжения, а сквозь трубку раздавался надсадный свистящий хрип. Я не мог этого выносить. Я повалил его на пол — щупальце выскользнуло с омерзительным чмокающим звуком, и в свете фонаря в воздух просочилась вязкая темная субстанция. Человек был просто набит тьмой — сколько же ее помещалось внутри?.. Он кашлял и хрипел, как будто его распирало изнутри. Я отбросил щупальце ногой и встряхнул толстяка, уже изрядно похудевшего, словно из него высосали половину объема. Он перестал кашлять, сделал несколько жадных глотков воздуха и медленно сел на пол, утирая рот ладонью…

***

— Он говорил с вами? — я вновь протянул рассказчику стакан воды — у него пересохло горло. Тот сделал несколько глотков, встряхнулся, будто боролся со сном.

— Да, говорил. Мне не стоило его слушать, мистер Джонс. Я хотел бы забыть этот разговор, но не могу. Он… назвал меня по имени…

***

— …Люк Брайтман, вот вы и пришли…

— Кто вы такой?

— Мое имя не существенно. Важно то, что внутри меня и внутри вас, мистер Брайтман… Сколько боли… страха… тьмы… Поделитесь с этим миром темнотой — он того заслуживает…

— Заслуживает? Да что вы творите? Чего вы добиваетесь?

— Довольно лицемерия, мистер Брайтман! Все ваши попытки перенасытить свою жизнь светом тщетны. Природа стремится к равновесию, и на этой планете равновесие нарушено. Мы лишь скромные слуги самого естественного процесса в мире — даруем миру то, чего ему больше всего не хватает — тьму. Да, нам приходится ввозить ее на вашу планету извне — поверьте, есть такие уголки мироздания, где тьма в переизбытке — но даже среди жителей Сан-Сити почти каждый — потенциальный носитель тьмы. Ее нужно лишь разбудить… и вывести наружу, — человек показал рукой на лениво извивающееся щупальце на полу. — Попробуйте, это поможет! Вам станет легче, обещаю.

— За что вы убили мою жену и сына?!

— Сочувствую вашей потере, мистер Брайтман, но это вынужденный побочный эффект. В темноте все ведут себя по-разному, просто вы, жители Сан-Сити, еще не привыкли к этому. Подобное стремится к подобному, и те, в ком накоплено много тьмы, могут не удержать ее внутри, когда их тела оказываются в темноте… Но не печальтесь… Рано или поздно мы все уходим во тьму, не так ли? Даже если вы набьете гробы «светлячками», это ничего не даст…

— Джулия и Питер были чисты!

— Не обольщайтесь, мистер Брайтман… Стоит вам моргнуть, прикрыть глаза — и света уже нет, не так ли? Тьма присутствует в каждом… У каждого есть свои секреты… Свои страхи… Ваша жена изменяла вам? Вы били своего ребенка? Нет… Ну что же, значит, ваша семья насытилась страхом, исходящим от вас, — все эти разговоры о темноте, бесконечные опасения, меры предосторожности, параноидальная одержимость светом… Неудивительно, что, оказавшись во тьме, они не выдержали… Так что косвенно вы тоже виновны в их смерти…

Я бросился на него, повалил на пол и начал наносить удары один за другим. Фонарик выкатился у меня из руки — кажется, первый удар я нанес именно им — и освещал нас обоих сквозь кровавую пленку. Человек не сопротивлялся и как будто приветствовал то, что я делал. Между его разбитых зубов сочилась темная слизь, она клокотала у него в горле, рвалась наружу. Я сдавил ему шею руками и почувствовал, как его начало распирать изнутри. Тело вновь увеличилось в размерах, разбухло, стало терять человеческие очертания. Я бросил его и отшатнулся — в этот момент раздался оглушительный хлопок. Меня окатило волной теплой крови. Тьма хлынула наружу потоком, но не рассеялась в воздухе, а слилась с окружающей темнотой. Осталась рядом — я чувствовал присутствие врага, как будто он продолжал насмешливо шептать мне на ухо:

— Теперь освободись и ты!

И тьма проснулась внутри меня. Не знаю, как это описать словами. Меня скрутил приступ кашля, и с каждым спазмом наружу выплескивался сгусток той самой заразы, с которой я столько лет безнадежно боролся. Я задыхался, мои легкие, внутренности, голову, казалось, распирало изнутри так, что сейчас я взорвусь… Я упал на пол… и черное щупальце оказалось прямо перед моим лицом… Оно все еще подергивалось, как будто само искало меня… И я… Мне стыдно говорить об этом, мистер Джонс, но я хотел жить. Я жаждал избавиться от этого вещества, даже если темноты в Сан-Сити станет больше и из-за нее пострадает кто-то другой. Я схватил скользкую трубку, обхватил ее губами и выдохнул в нее так, как будто внутри меня накопились тысячи и тысячи вдохов. Я ничего не видел и не чувствовал — из меня словно высасывали душу, и мир перестал существовать. А когда я очнулся, то лежал прямо на улице, в незнакомом районе города, под ослепительными лучами наших светил, в забрызганной высохшей кровью одежде, и впервые с момента гибели Джулии и Питера я почувствовал себя… легче… светлее… Я знал, что тьма не ушла навсегда, что она будет вновь накапливаться во мне. Но в тот момент я чувствовал, что могу жить дальше. И я знал, что буду делать…

***

— Что же вы сделали, мистер Брайтман?

— Прежде всего, я попытался найти тот ангар, в котором скрывалось Сердце Тьмы — хотя его вполне можно было бы назвать менее романтично — накопитель — но не смог его обнаружить. Возможно, они — кто бы они ни были — успели уничтожить улики и оставить здание таким, каким оно представлялось снаружи: сияющим и пустым. Значит, теперь накопитель находился где-то еще… Я рассказал обо всем полиции — мне не поверили. Я открыл своим коллегам, что мы ищем не там, что тьма — внутри нас, что каждый день по нашему коридору проходят десятки, сотни агентов этой безжалостной силы — живые чемоданы, набитые тьмой, невидимые для наших сканеров, — вот почему мое «чутье» не подтверждалось при досмотре! Надо мной лишь посмеялись… и посоветовали отдохнуть, прежде чем возвращаться к работе. Мне пришлось все сделать самому… Потребовались годы, чтобы шаг за шагом, нить за нитью распутать весь этот чудовищный клубок. В одиночку я раскопал их самые сокровенные тайны. И я знаю, откуда они везут в Сан-Сити и в другие миры свой страшный груз. Теперь мой черед нанести им визит… — Брайтман похлопал рукой по своему чемодану. На секунду мне показалось, что сквозь неплотно закрытую крышку блеснул луч ослепительного света.

— Я желаю вам удачи, мистер Брайтман! — воодушевленно сказал я.

— Да, да… — пробормотал он, выпил остатки воды из стакана, затем попытался встать, но ноги подвели его, и бывший таможенник рухнул обратно на стул. — В чем дело?.. У меня все кружится перед глазами…

— Вы очень устали, вам следует отдохнуть, — как можно мягче сказал я.

— Что вы мне подсыпали?!

Вместо ответа я достал из кармана кожаный футляр. Оттуда вынул шприц с темной жидкостью.

— Джонс! — хрипло выдохнул Брайтман. — Вы один из них… Как я мог довериться вам?.. — он попытался то ли ударить меня, то ли встать, но вместо этого рухнул лицом вниз на стол. Я еле успел его подхватить, спешно закатал ему рукав и сделал инъекцию — доза подмешанного мною успокоительного не подействовала в достаточной мере, пришлось применять более мощные средства. Брайтман судорожно дернулся, потом расслабился. Глаза закрылись, дыхание стало ровным. Я спрятал шприц в футляр и осторожно уложил Брайтмана на ряд сидений. Он был похож на пассажира, заснувшего в зале ожидания космопорта. Пассажира… с чемоданом.

Я осторожно поднял чемодан и поставил его на стол. Щелкнул замками-фиксаторами: из щелей немедленно полился яркий поток света. Я помедлил секунду, затем откинул крышку.

На мгновение мне показалось, что я ослеп — слишком интенсивным было сияние, вырвавшееся наружу. В то же время я услышал сухой, шелестящий звук, как будто на пол кто-то просыпал горсть металлических шариков. Я открыл глаза — зрение уже адаптировалось — и смог посмотреть на содержимое чемодана. Он был доверху набит упаковочными шариками-«светлячками».

Я вздохнул и закрыл крышку. Чего-то подобного я и ожидал. Без подзарядки эти шарики потускнеют через несколько дней и вряд ли сгодятся в качестве оружия для межзвездного Дон Кихота…

Брайтман лежал на сиденьях, и на лице у него играла мирная улыбка. Что снилось ему? Будто он приехал в логово самого заклятого врага в самый темный уголок Вселенной, открыл свое тайное оружие и низверг чудовище? Или что жена и ребенок снова с ним? Кто знает… По крайней мере, теперь мне известно, что он не опасен.

В мои обязанности главного врача на корабле входит контроль за поведением пассажиров, и этот человек сразу привлек внимание других попутчиков и охраны — он почти не спал, бродил по территории корабля во время отдыха и не расставался со своим чемоданчиком… Приборы подтвердили, что опасного оружия там нет, но все-таки стоило перепроверить. Мне удалось расположить беспокойного пассажира к себе и дать ему поделиться своей историей. Бедный Люк Брайтман! Я слышал о его планете, на которой не бывает ночи — в космосе это, действительно, не такая уж и редкость. Но что было правдой в его рассказе? Может быть, встреча с незнакомцем, «набитым тьмой», окончательно повредила его рассудок, заставив поверить в то, что существует коварный заговор против человечества и что его смехотворный багаж — орудие Света? Или не было никаких щупалец во тьме, и страшная встреча ему только привиделась… А может быть, и его семья стала жертвой банального несчастного случая — утечки газа или еще чего-нибудь… Я проверил данные по последним полетам Брайтмана — судя по всему, он только и делал, что летал меж звездами — с планеты на планету, с корабля на корабль. И всегда ему казалось, что этот перелет — последний, что финальная битва вот-вот начнется…

Я вызвал охрану — пассажира должны осторожно перенести в его каюту. Когда он проснется, то, скорее всего, не будет помнить нашего разговора. По должностной инструкции я обязан доложить о его состоянии в медицинскую службу в космопорте прилета. И дальнейшую судьбу Люка Брайтмана буду решать уже не я.

Я ждал охрану и смотрел на звезды, на мириады светящихся огоньков во тьме, и думал о том, что если баланс равновесия и смещен, то, скорее, уж в сторону тьмы… От раздумий меня отвлекло покашливание моего невольного пациента. Вскоре его дыхание восстановилось, но я был готов поклясться, что в момент кашля с губ сорвалось маленькое облачко темноты. Мгновение оно парило в воздухе, а потом растаяло без следа.

Шесть вариантов

Школьники московской школы 867 поставили по рассказу пьесу в 2011 году. Помнят ли они сейчас эту историю? Какой вариант они выбрали в жизни?

***

Мы падаем на планету. Так говорит Лора, и я ей верю, хотя в иллюминаторе — только темнота. Лора утверждает, что чувствует это. Дэн тоже считает, что мы падаем на планету, — он узнал об этом из показаний навигационных приборов в капсуле. Я не доверяю Дэну и подозреваю его во лжи. Можно ли верить и не верить одновременно? Да, если ты сам не знаешь, кто ты такой, и если твоя история началась всего несколько минут назад…

***

Мы просыпаемся почти одновременно — три человека, запертые в тесной капсуле, одетые в одинаковую серую форму, делающую нас бесполыми и безликими. Наши тела образуют на полу почти правильный треугольник, и когда мы садимся, преодолевая искусственную гравитацию, когда мы в испуге отползаем к стенам комнаты, когда мы встаем — ноги дрожат, о, как они дрожат! — треугольник разрушается.

Между нами на полу стоят две коробки. В первой множество табличек на цепочках с самыми разными именами. Я не знаю, как меня зовут, и понятия не имею, как выгляжу — в капсуле нет зеркал. Я мужчина. Второй человек — мужчина. Третий — женщина. Мы перебираем таблички, не решаясь заговорить друг с другом. Наверное, мы не должны говорить, пока не получим имена. Женщина выбирает табличку с именем «Лора». Я не знаю, почему, может быть, ей просто понравилось имя. Я не против. У Лоры длинные волосы каштанового цвета, собранные на затылке в хвост, похожий на антенну. Мне нравится Лора.

Мужчина плотный, приземистый, с круглой лысой головой — он жадно перебирает имена и поглядывает на Лору. Выбирает табличку «Дэн». Мне не нравится Дэн, и мне не нравится его имя. Я выбираю табличку «Марк». Почему Марк? Мне все равно — там имелись и другие варианты, и это значит, что наши имена не существенны.

Мы надеваем цепочки с именами и становимся Лорой, Дэном и Марком.

Во второй коробке три нагрудных жетона — их можно приколоть к униформе как значки. На жетонах надписи: «Бог», «Монарх», «Машина».

***

Лора говорит, что каждому из нас должно достаться по жетону, и я ей верю. Это логично. Дэн предлагает раздать жетоны наугад, но я не согласен. Имя ничего не значит, но здесь другое… Возможно, это роль, которую мы должны сыграть. Или наше предназначение. Или наша судьба. Это серьезно. Я не могу довериться случаю.

Я хочу вспомнить, кто я, чтобы сделать осознанный выбор. Мне трудно сосредоточиться. Кажется, что меня не существовало до момента пробуждения, или, напротив, я жил одновременно десятками жизней. Может быть, все имена людей в первой коробке — это мои прошлые сущности. Мне кажется, я конструировал космические корабли, и поэтому я знаю, что мы в маленькой спасательной капсуле. В ней есть иллюминатор и панель управления, и я вроде бы разбираюсь в том, что и как работает. Мне также кажется, я был пилотом. Изобретателем. Я был одновременно многими людьми и никем.

Я рассказываю об этом Лоре. Она говорит, что была экологом. Или учителем. Или психологом. Лора тоже не знает, кем именно была и как сюда попала. Она смотрит в темный иллюминатор и говорит, что мы падаем на планету.

Дэн вспоминает, что, возможно, он тоже пилот, как и я. Или учитель, как Лора. Мы пытаемся управлять капсулой, но система не реагирует на наши команды: в навигационной системе существенный сбой. Не хватает некоторых деталей. Дэн смотрит на показания приборов и делает те же выводы, что и Лора. Мы падаем на планету.

Наверное, мы погибнем, если не определим, кто из нас кто.

***

Дэн говорит, что у нас шесть вариантов. Три жетона можно раздать троим шестью разными способами. Лора предлагает проверить все варианты. Мы кладем жетоны в пустую коробку и вытаскиваем по одному.

— Монарх, — читаю я.

— Машина, — говорит Лора.

— Бог, — ухмыляется Дэн. — И что дальше?

Мы закрепляем жетоны у себя на груди, но ничего не происходит. Я не чувствую себя Монархом. Лора не чувствует себя Машиной. Дэн смеется над нами и повелевает капсуле восстановить повреждения, но это не срабатывает.

Лора говорит, что это психологический тест. У пилотов есть тренажеры виртуальной реальности для отработки навыков управления кораблем. Такие, должно быть, существуют и для оценки совместимости людей в критической ситуации. Такой, как у нас сейчас. Возможно, мы находимся внутри компьютерной программы, блокирующей настоящие личности. Наши утыканные датчиками тела лежат на пластиковых столах, накрытые простынями, и лаборант следит за ходом эксперимента на экране компьютера. Может быть, нас готовят стать экипажем корабля для долгого перелета.

Дэн соглашается с Лорой. Он говорит, что внутри тренировочной программы для пилотов тоже чувствуешь, как будто все по-настоящему. Как мы можем почувствовать фальшь, если в наших программах сказано, что мы реальны? Я не знаю, что ответить, и злюсь на Дэна. Если нас и вправду тестируют для полета, я не хочу лететь вместе с ним.

Я спрашиваю Лору, что могут означать эти роли в данной ситуации. Лора не знает. Она лишь может предполагать, что «Монарх» — лидер, капитан команды. «Машина» — исполнитель, или аналитик, или логик. «Бог»… это самое трудное… Может быть, он должен всех спасти. Или, напротив, не вмешиваться. Наблюдать. Мы должны сами открыть в себе, кто мы есть.

Дэн не хочет отдавать табличку «Бога», и я злюсь на него еще сильнее. Я приказываю ему отдать жетон, Лора тоже просит его об этом, и Дэн подчиняется. Мы передаем жетоны из рук в руки по кругу. Теперь я «Машина», Дэн — «Монарх», а Лора — «Бог».

Дэн говорит, что был пилотом, поэтому принимает решения на корабле. Быть «Монархом» ему нравится. Он полагает, что я конструктор, значит, разбираюсь в технике — и мне быть «Машиной». А психологи — он кивает Лоре — наверняка считают себя Богами.

Я прислушиваюсь к себе. Есть ли у машины эмоции? Вряд ли. Но если их запрограммировать? Что, если моя симпатия к Лоре и неприязнь к Дэну — результат действия программы, логической схемы? Не хочется в это верить, но что если именно я могу всех спасти? Я пытаюсь устранить неисправность в системе управления, ввожу коды один за другим, и в ответ на мой запрос из стены со щелчком выдвигается неисправный блок. Я смотрю в хитросплетение проводов и вижу, в каких местах отсутствуют связующие элементы. Мне даже приходят в голову их названия. Мы еще раз осматриваем капсулу, пытаемся отыскать хоть что-нибудь похожее на недостающие детали, но ничего не можем найти.

Еще один обмен. Я «Бог», Дэн — «Машина», Лора — «Монарх». Не получается. Я ничего не могу изменить. Дэн кричит, что Машиной должен быть кто-то другой. Лора плачет. Ее каштановые волосы рассыпаются по плечам, и она закрывает ими лицо. Она говорит, что мы разобьемся. Провалим тест или погибнем. Или и то, и другое. Я утешаю ее. Мы пробуем поменяться жетонами еще раз. И еще раз. Проходим все шесть вариантов — по кругу, снова и снова. В иллюминаторе я уже вижу равнодушный лик стремительно приближающейся к нам чужой планеты. Никаких данных о ней в памяти компьютера нет.

Скоро мы войдем в плотные слои атмосферы и сгорим. А если нет, то вонзимся в планету с такой скоростью, что от нас ничего не останется. Три сплющенных тела в консервной банке, запущенной из космоса неизвестно кем и непонятно, с какой целью. Или я проснусь на холодном столе с пересохшим горлом и переполненным мочевым пузырем, чтобы услышать, что я не годен для миссии.

Лора говорит, что мы не должны сдаваться. Надо что-то сделать. Но я не знаю, что.

***

Мы сидим на полу и молчим. Наши тела снова находятся в вершинах равностороннего треугольника. Я пересаживаюсь чуть ближе к Лоре, и она берет меня за руку.

Дэн смотрит на нас. Я думаю, что он ревнует, злится, хочет получить роль, которую не способен исполнять. Дэн встает и подходит к коробке. Я тоже хочу встать, но Лора сжимает мне руку, и я остаюсь с ней. Дэн берет один из трех жетонов и цепляет его на себя. Я не вижу, что там написано. Он возвращается к неисправному блоку и замирает в нерешительности.

— Если ты знаешь, что делать, сделай это, — говорит Лора.

Дэн кивает, и внезапно я понимаю, что больше не злюсь. Может быть, сейчас Дэн — наш последний шанс. Он кладет руки себе на грудь и раскрывает собственную грудную клетку, словно книгу. Сквозь клочья серой униформы я вижу, как тускло мерцают металлические детали, вьются провода, тревожно мигают лампочки.

— Никогда не знаешь, что внутри тебя, пока не откроешь… — шепчет Дэн и печально улыбается. Уголки его губ застывают.

Я подхожу ближе — жетон «Машина» сорвался с груди Дэна и теперь лежит на полу. Я даже не удивляюсь, когда вижу внутри его тела нужные нам детали. В капсуле уже становится жарко, тряска усиливается, и Лора просит поспешить, пока не стало слишком поздно. Я извиняюсь перед Дэном, хотя он, кажется, уже не слышит, и вынимаю из него детали одну за другой, вставляю их в нужные пазы в неисправном блоке. У меня получается. Наверное, я, и правда, конструктор космических кораблей. С каждой вынимаемой деталью глаза Дэна тускнеют, его веки закрываются. Наконец, он замирает, как выключенный прибор. Робот. Машина.

Блок со щелчком входит обратно в стену, раздается мелодичный сигнал, капсулу ощутимо встряхивает. На мониторах начинают бежать цифры, мелькают показания приборов, я чувствую, как капсула делает вираж в пространстве. Мы падаем на планету — уже в режиме автоматики, но все же слишком быстро. Мы разобьемся.

Я достаю из коробки оставшиеся жетоны — «Бог» и «Монарх» — и протягиваю их Лоре. Она говорит, что дело не в жетонах. Дело в нас. Кто-то должен взять на себя ответственность и стать Богом. Это звучит очень странно, но прежде, чем я успеваю ответить, меня сбивает с ног, я сильно ударяюсь головой об пол, и свет гаснет.

***

Я прихожу в себя от боли и одновременно от того, что мне нечем дышать. Пахнет дымом — это пылает наша капсула, разорванная пополам. Меня отбросило далеко от нее, и, судя по всему, у меня перебиты обе ноги. Я едва успеваю оглядеться вокруг — угрюмая, безжизненная каменистая местность. Пронзительно свистит ледяной ветер. Холодное багровое светило садится за горизонт. Но холод — не главное. Мне кажется, будто я пытаюсь дышать ядовитым газом. Рот наполняется горькой слюной, мое распластанное тело содрогается в приступе беззвучного кашля, в глазах темнеет, но я успеваю увидеть Лору — она лежит рядом со мной и тоже задыхается, из ран на ее теле тоже течет кровь.

Атмосфера не пригодна для дыхания. Вот и все. Сейчас нас не станет.

Лора что-то говорит. Одно единственное слово. «Дыши».

Я не знаю, что происходит — горло и легкие все еще горят от надсадного кашля, но я делаю первый судорожный вдох. Атмосфера не изменилась, но изменился я — теперь я могу дышать. Горечь во рту проходит.

Я сосредоточиваюсь на боли в обледеневших ногах и не могу сдержать крик. Лора говорит: «Излечись».

Я чувствую, как двигаются кости внутри моего тела, смыкаясь и срастаясь. Боль исчезает. Я не могу поверить. Она решилась. Она это сделала.

Мы одновременно поднимаемся на ноги, ощущая чуть непривычную для себя силу тяготения. Лора подходит ко мне — кровь больше не льется из ран на холодные камни — и на ее лице играет грустная улыбка. Она пожимает плечами, как будто говорит: «Прости, я не думала, что так будет».

Я хочу что-то сказать, но замерзшие губы не двигаются, а ледяной порыв ветра едва не сбивает с ног. Лора говорит: «Тепло», — и на меня обрушивается водопад теплого воздуха. На валунах вокруг выступает влага, сливаясь в маленькие озерца.

Я бросаюсь к Лоре: теперь я могу сказать ей, хочу спросить, но она делает шаг назад и качает головой. Потом ее фигура начинает терять очертания, тает в живительном теплом воздухе, сквозь нее я вижу обшивку нашего сгоревшего корабля.

— Ты знала? — все же спрашиваю я.

Она отрицательно кивает и снова грустно улыбается. Очертания ее фигуры движутся вверх. Еще чуть-чуть, и она растает в темнеющем небе.

— Не оставляй меня одного! — кричу я.

Лора проводит в воздухе рукой, произносит последнее слово — я не слышу, какое — и исчезает.

Я остаюсь один.

У обломков корабля я нахожу оплавленный жетон «Монарх» и цепляю его на изорванную форму, все еще надетую на меня.

А потом из тени появляется мой народ…

***

Иногда я смотрю вверх на чужие звезды. Прямо надо мной ярко горит созвездие, отдаленно напоминающее человеческую фигуру с волосами, заколотыми на затылке в длинный хвост. Я называю его Созвездием Лоры.

О рассказах

1. «23 процента» (2017) — публикуется впервые.

2. «374» (2011) — публикуется впервые.

3. «А я люблю кабаре» (2013) — публикуется впервые.

4. «Борьба с возражениями» (2013) — публикуется впервые.

5. «В левом ухе бога» (2016) — публикуется впервые.

6. «Всем собакам мира» (2016) — впервые опубликован в альманахе «Полдень», №4, 2017.

7. «Закон парных случаев» (2016) — публикуется впервые.

8. «Или-или» (2012) — впервые опубликован в журнале «Азимут», №23, 2013.

9. «Истинный Север» (2016) — публикуется впервые.

10. «Каменная форма глагола» (2016) — публикуется впервые.

11. «Кисиняра» (2015) — публикуется впервые.

12. «Консьерж пятиэтажки» (2017) — публикуется впервые.

13. «Мирохирургия» (2015) — публикуется впервые.

14. «Ночной пловец» (2015) — впервые опубликован в антологии «Самая Страшная Книга 2016», 2016.

15. «Поворот налево» (2014) — впервые опубликован в антологии «Темная сторона дороги», 2014.

16. «Сиделка Теодора Бакли» (2014) — впервые опубликован в еженедельнике «Секрет» (Израиль), январь, №1135, 2016.

17. «Синее конфетти прибоя» (2016) — публикуется впервые.

18. «Смелость рыжего цвета» (2013) — впервые опубликован в журнале «Фантастика и детективы», №12, 2013.

19. «Тайна Жоржа Мабузе» (2015) — публикуется впервые.

20. «Темный экран» (2009) — впервые опубликован в журнале «Юный техник», №9, 2009.

21. «Франкены должны знать» (2015) — впервые опубликован в журнале «Если», №4, 2015.

22. «Чемодан, полный темноты» (2010) — сокращенная версия рассказа под названием «Пассажир с планеты света» опубликована в журнале «Юный техник», №5, 2011.

23. «Шесть вариантов» (2010) — публикуется впервые.

Content

23 рассказа
О логике, страхе и фантазии
Дмитрий Витер

Об авторе

Предисловие

Почему 23

23 процента

374

А я люблю кабаре

Борьба с возражениями

В левом ухе бога

Всем собакам мира

Закон парных случаев

Или-или

Истинный север

Каменная форма глагола

Кисиняра

Консьерж пятиэтажки

Мирохирургия

Ночной пловец

Поворот налево

Сиделка Теодора Бакли

Синее конфетти прибоя

Смелость рыжего цвета

Тайна Жоржа Мабузе

Темный экран

Франкены должны знать

Чемодан, полный темноты

Шесть вариантов

О рассказах